13 черных кошек и другие истории

нашим ребятам

сборник рассказов,

очерков,

сказок

и

стихов

для детей

среднего возраста

Редактор-составитель

Г. Н. Солодников

Художник

Е. А. Шуваев

Л. Давыдычев

Вратаренок

Рассказ

Мальчуган был таким смешным, что при его появлении на футбольной площадке раздался дружный хохот. Новенький словно не заметил веселого настроения ребят и с серьезным лицом смотрел на них.

Он был маленького роста, веснушчатый; одет в заплатанные на коленях штанишки и выцветшую зеленую майку.

Явился мальчуган в тот момент, когда вратарю футбольной команды Парковой улицы разбили нос и он с ревом убежал домой.

— Давайте я в гол встану, — предложил новенький.

Ребята еще немного посмеялись, но согласились.

Новенький деловито прошелся между двумя стопками кирпичей, заменявшими штанги, и стал смотреть на поле.

Там в облаке пыли игроки яростно гоняли мяч. Парковцы играли, как всегда, неважно, да тут еще вратарь ростом меньше любой девчонки из соседнего переулка.

И вскоре облако пыли переместилось к воротам парковцев, в которых застыла маленькая фигурка. И когда длинноногий Яшка из переулочной команды ударил прямо на него, тот, казалось, небрежно, но цепко схватил мяч, прижав его к груди.

Парковцы восторженно закричали.

Но Яшка опять вырвался к воротам и ударил с разбегу.

Мальчуган высоко подпрыгнул и с мячом упал на землю.

Ребята от удивления не двигались — это был замечательный бросок!

— Вот вратарь!

— Хорош! Вратаренок!

Авторитет Паши Голубева был признан всеми.

Скоро началась война.

Паша жил один с глухой бабушкой. Перед эвакуацией поселка ребята последний раз собрались вместе. Часть их уезжала вечером, часть — завтра утром.

Проводив первую партию, ребята разошлись по домам. Но больше никто не успел уехать из поселка: на рассвете в него ворвались фашисты.

Очень долго улицы оставались пустынными. Жители боялись выходить из домов.

Паша не выдержал и в первый же день осторожно прошелся до конца квартала, хотя и побоялся выглянуть за угол.

На другой день он набрался храбрости сбегать в переулок, посмотрел, как немецкие солдаты вырубают сад.

А через несколько дней он, захватив с собой мяч, пришел на футбольное поле. Напрасно Паша ждал, что придет кто-нибудь из ребят.

Он лениво пинал мяч и не заметил, как на поле появился офицер. Случайно мяч подкатился к его ногам, и офицер ударом опытного игрока послал его Вратаренку. Тот не испугался свистящего мяча и упал с ним на землю.

— О-о! — удивился офицер и попросил мяч.

Теперь чуть не каждый день Паша ловил мяч от офицера. Тот, увлекшись, не замечал, как зло смотрит на него мальчуган.

Немец угощал его шоколадом, катал на машине.

Придя домой, Паша каждый раз о чем-то думал до ночи. Но на другой день опять приходил к офицерскому домику. Врагам, конечно, и в голову не приходило, что маленький смешной футболист задумал опасное дело.

Несколько раз он собирался стащить пистолет, но каждый раз останавливался, вспомнив, что не умеет стрелять. «Вот достать бы бомбу, — мечтал он, — здорово бы получилось!»

Оставшись после очередной игры у офицера, Паша увидел в соседней комнате на столе несколько гранат. Он быстро спрятал одну из них в карман и убежал.

Подбегая к своему дому, Паша почувствовал недоброе и задержался у дверей, боясь входить.

Вошел… Бабушка лежала на полу. Она была мертва.

Наплакавшись, Вратаренок медленно направился к офицерскому домику, придерживая карман с гранатой.

Часовой возле калитки улыбнулся и пропустил его.

Паша бросился к крыльцу и распахнул двери. Захмелевшие офицеры орали песню. Увидев мальчика, они замолчали: он стоял с гранатой в руке.

Испуганно вскрикнув, Паша швырнул гранату.

Она разбила бутылку с вином и скатилась на пол. Паша похолодел. Он не мог пошевелиться. Не двигались и офицеры.

Первым опомнился Паша. Он бросился назад, выскочил за калитку, перебежал улицу, перемахнул через забор и лишь тогда услышал за спиной выстрелы и крики.

Спасла его случайность. Уже на следующей улице Вратаренку удалось забраться в кузов грузовика, который при повороте замедлил ход. Шофер и не заметил мальчугана, притаившегося в углу кузова.

Паша был еле живой от страха. Слишком много пришлось испытать ему за каких-то полчаса.

Машина мчалась по дороге в лес. Вратаренок цепко держался за борт, на каждой выбоине больно стукаясь о него коленками.

Вдруг машина резко остановилась, немецкий шофер громко выругался, и Паша удивленно вскочил: шофер выругался по-русски!

Он вылез из кабины и, увидев мальчугана, зло спросил:

— А ты откуда взялся?

Паша быстро рассказал ему о том, что с ним случилось сегодня.

— Да-а, — протянул шофер, — в поселок тебе возвращаться нельзя. Поедем со мной.

— Куда?

— Много знать будешь — скоро состаришься.

Переодетый в немецкую военную форму шофер оказался партизаном.

В отряде Вратаренок научился правильно бросать гранаты.

И. Фукалова

Баллада о летчике Сизове

Прочитав слово «баллада», некоторые из вас, ребята, наверное, решат заглянуть в словарь. И, узнав, что такое баллада, может быть, недоуменно пожмут плечами: ведь баллады писали давно, в старину. Теперь другое время.

И все-таки я называю этот очерк балладой.

Старый холст

Шестиклассники осматривали картинную галерею. У одних полотен останавливались надолго, мимо других молчаливо проходили. Когда все направились к выходу, вожатая заметила, что нет Валерки Утникова.

Вскоре он появился на крыльце со счастливым и таинственным видом.

— Я был в зале, где… реставрируют. Ребята, вернемся обратно. Ну, пожалуйста!

В реставрационном зале Валерка провел всех в дальний угол и, раздвинув потемневшие подрамники, показал на старый холст. К нему была прикреплена картонная карточка с надписью: «Подлежит реставрации». Ниже ребята прочитали: «Эта картина появилась в галерее в 1933 году. Она прислана художником А. Любимовым на выставку «Урало-Кузбасс в живописи». Называется: «Пионер Сизов предупреждает крушение поезда на станции Верх-Нейвинск».

— Да это же наша станция! — вскричал кто-то.

Ребята стояли ошеломленные. Они восторженно смотрели на потрескавшийся холст, перечитывали надпись.

— Я знаю одних Сизовых, — вдруг сказала Галя Иванникова. — Путейцы.

И сразу все загалдели.

Решили: они будут искать пионера Сизова, своего земляка, героя, много лет назад прославившего маленькую географическую точку на большой земле — скромный полустанок Верх-Нейвинск.

Поиски

В семье старых путейцев Сизовых, о которых говорила Галя, было три сына. Старик Сизов гордился ими, но честно признался, что поездов они не останавливали. Да и приехали-то Сизовы в Верх-Нейвинск после войны. Но он сказал, что когда работал обходчиком на Северной ветке, ему доводилось слышать о герое мальчике и в газетах он читал об этом.

Вскоре в школе узнали, что шестиклассники ищут героя картины. Посыпались предложения. Их было так много, что совет отряда разделил класс на три поисковых партии. Звену Валерки Утникова поручили просмотреть подшивки газет за тридцатые годы.

Валерка похудел, осунулся, плохо ел, и дома его дразнили книжным червем. Одна мама не подтрунивала над ним. А Валерка был горд. Его теперешний труд был подтверждением давних мыслей, правда вычитанных, что исследовательская работа требует всего человеческого сердца.

И вот однажды Валерке повезло. В маленькой заметочке, набранной мелким шрифтом и заключенной в волнистую рамку, говорилось, что сын железнодорожника С. Сизов остановил поезд, обнаружив лопнувший рельс.

В другой газете Валерка прочитал, что пионер Сизов, раненный, предотвратил крушение поезда.

Однажды вечером мама перемывала посуду на кухне и вдруг обратилась к Валерке:

— Вот послушай-ка, сынок, песню. Тихим голосом она запела:

Дальняя дорожка.

Поезд лети, лети…

Тихая сторожка

На краю пути.

Мама сидела у окна задумавшись. Она вспоминала песню своего детства.

— Понимаешь, в песне этой говорится, как вредители разобрали путь, а со станции шел пассажирский поезд. И вот я помню, кажется, такие слова:

На стыках стальных

Он видит двоих,

Один он к ним бежит…

Пусть жизнь он отдаст,

Но только не даст

Врагу разрушить путь.

— Может, и этот мальчик был готов отдать жизнь, — сказала мама.

Для Валерки было несомненным одно: пионер Сизов существовал. Поиски героя картины захватили всех.

Однажды ребята заспорили, сколько ему сейчас лет. Соображали, подсчитывали и пришли ц выводу, что Сизову сейчас сорок три — сорок пять. В отряде его считали уже своим, давно знакомым человеком и поэтому говорили о герое картины очень убежденно, веря в то, что он жив.

— Значит, в сорок первом он ушел на фронт. Добровольцем, — начал Толя Башкиров.

С этим никто не спорил. Но потом Толя сказал, что он непременно поступил в Уральский танковый корпус. С этим некоторые не согласились. Сизов мог быть и летчиком, и моряком, и военным инженером.

Кого-то осенила счастливая мысль: обратиться к самому главному генералу.

После того как было отправлено письмо самому главному генералу, дни для ребят превратились в одно огромное, тревожное ожидание.

И вот оно, наконец, пришло. В голубом, продолговатом конверте со штампом «Архив Советской Армии».

Это было коротенькое письмо. Из архива сообщали, что наверняка поручиться не могут: Сизовых в армии много. Но, по их мнению, герой пионер, которого разыскивают школьники, — Ростислав Сергеевич Сизов, летчик, служащий в одной из воинских частей. А дальше, позабыв про деловой официальный тон, кто-то из служащих от руки приписал: «Какие вы молодцы!»

Тридцать три года назад

За маленьким рабочим поселком был большой пустырь, поросший густым колючим кустарником. Это было любимое место детворы. Сюда собирались и те, кому уже минуло семь, и те, кому еще не перевалило за пятнадцать. Удобнее места для игры в «сыщики-разбойники» не найти во всем поселке.

Сегодня играли в «красных чекистов».

Слава Сизов, разведчик из отряда красных чекистов, разгадал боевой маневр «противника» и мчался доложить об этом командиру. Впереди — железнодорожная насыпь, которую нужно перебежать, а кустарник уже сослужит службу, укроет.

Мальчик с разбегу прыгнул на рельсы и почувствовал под ступней не металл, а мягкую землю. От неожиданности отпрянул.

Темнота не позволяла увидеть, что с рельсом. Стал шарить руками… и вскрикнул. В рельсе был разрыв длиною с руку. «Как же так, ведь в одиннадцать часов здесь проходит пассажирский поезд на Свердловск?»

Слава не заметил косой тени, которая появилась над насыпью и тут же исчезла. Обрубок рельса глухо ударился о шпалы, острая боль пронзила ногу и заставила присесть. Кто-то сбежал с насыпи и исчез в кустах. Слава с трудом поднялся. Он теперь думал только об одном: «Через двадцать минут будет поезд».

Колючий кустарник изодрал рубаху, острые ветки били по плечам и рукам. Вот он уже на крыльце своего дома. Но оцна его темны — никого нет.

Слава бросился к отцовскому фонарю.

Слезы брызнули из глаз, когда он по привычке тряхнул фонарь: керосину было на донышке. Заливать новый нет времени. Он швырнул фонарь и, влетев в комнату, схватил спички и ворох газет.

Обратный путь оказался длиннее и мучительнее. Нестерпимо ныла нога.

Когда Слава взобрался на насыпь, поезд был уже совсем близко. Его нарастающий грохот ломал ночную тишину, такую мирную и спокойную.

Слава зажег сразу несколько газет и поднял над головой. Потом еще раз и еще. Пламя лизало пальцы, перескакивало на рубаху. Кончились спички. Тогда он перестал тушить рубаху и каждый новый факел зажигал от нее.

Он уже терял сознание, когда яркий луч от паровозных фар осветил его. Он сорвал горящую рубаху и последний раз взмахнул ею. Падая, он слышал, как скрежетали тормоза, гремели буфера.

Очнулся Слава на руках человека, от спецовки которого пахло мазутом и гарью. Человек этот, не стесняясь, всхлипывал. Как сквозь туман Слава слышал голоса:

— Паровоз остановился лишь в пятнадцати метрах…

— Да ведь уклон тут. Вон крутизна какая…

Вокруг собрались пассажиры. Женщины судорожно прижимали к себе детей и с ужасом думали о том, что ожидало их всех, если б не этот обгоревший мальчик, которого держит на руках машинист.

Об отважном пионере вскоре узнала вся страна. Нарком путей сообщения объявил сыну путевого обходчика Славе Сизову благодарность, подарил именные часы и фотоаппарат. О подвиге Славы Сизова говорили на собраниях железнодорожников, писали газеты.

Одна из заметок попала на глаза ленинградскому художнику Любимову и послужила темой для его картины.

Как же сложилась судьба мальчика дальше?

В архиве школы, где учился Сизов, сохранилось его личное дело. Там удалось найти пометки учительницы:

«В семье Сизовых горе — умерла мать. Все заботы теперь на старшем из детей — Славе».

«У Сизовых снова огромное горе — умер отец. Маленький брат и сестра — все теперь на Славе…»

«Славка держится бодро. Похудел, осунулся, но держится молодцом».

«Сизова приняли в комсомол, хоть и годами еще не вышел. Ребята из комсомольской ячейки сказали: ничего, что годы не подошли, зато характер подходящий».

«После окончания средней школы Слава Сизов пошел учиться в летное училище…»

Письмо капитана Зюбина

В части, где служил летчик-испытатель Ростислав Сергеевич Сизов, заметили многочисленную почту, приходящую на его имя. Однажды капитан Зюбин спросил:

— Что это за адресаты с детскими почерками?

— Да так… земляки, — ответил Сизов. — Я ведь с Урала.

— А я из Курска, — засмеялся Зюбин. — Однако школьники меня что-то не забрасывают письмами.

Сизов нехотя снял с ноги меховой унт и показал Зюбину старый шрам.

— В некотором роде эта история связана со шрамом.

Обычно малоразговорчивый Сизов стал рассказывать капитану. Зюбин слушал молча. Только один раз перебил он рассказчика: — Послушай-ка, я в детстве читал стихотворение про пионера, предотвратившего крушение. Но убей, ни строчки не помню. Это не про тебя?

— Ну, не думаю.

Зюбин стал читать письма ребят, потом спросил:

— Что же ты собираешься им написать?

— Да я уже все написал, — ответил Сизов.

— Эх ты, скромняга! — Зюбин крепко обнял Сизова. — Давай-ка мне эти письма, я сам ребятам напишу…

Вот что написал Зюбин пионерам о первом бое младшего лейтенанта Ростислава Сизова:

«Экипаж самолета «ПЕ-2», в составе которого Сизов был штурманом, вступил в бой с семью вражескими «мессершмиттами». Один и семь — арифметика не в пользу наших. И командир экипажа, и штурман, и стрелок-радист не могли не знать, чем это грозит, и все-таки они не дрогнули, приняли бой. Неравный воздушный поединок длился долго. Убит стрелок-радист, ранены штурман и командир, но бой продолжался. Сбит уже второй «мессершмитт», но и их самолет, изрешеченный пулями, загорелся…

Через несколько дней раненых летчиков подобрали наши бойцы на одной из безымянных военных дорог».

Маленькое послесловие

Через несколько минут в нашей редакционной комнате зазвонит телефон. Я буду говорить с героем картины Ростиславом Сергеевичем Сизовым.

Звонок. Телефонистка Анечка, которой я рассказала о Сизове, обещает дать наилучшую слышимость.

За сотни километров невидимые провода доносят голос:

— У телефона Сизов. Слушаю вас.

Помню, я от волнения сначала ничего не могла произнести и некоторое время молчала. Потом невпопад сказала:

— Как хорошо, что вы живы…

Там, за сотни километров, мой собеседниц рассмеялся. Смеялся он хорошо и добро, и мое волнение прошло…

Наш разговор по просьбе ребят был записан на магнитофонную пленку. И поэтому я сейчас просто нажму кнопку магнитофона, и вы тоже будете слушателями. От вас потребуется только немного воображения.

Итак, включаю.

Я: Ростислав Сергеевич, знают ли в вашей семье о существовании картины, героем которой вы являетесь?

СИЗОВ: Ну, уж если говорить откровенно, до последнего времени не знали. Когда же стали меня разыскивать, пришлось рассказать.

Я: Как работается, Ростислав Сергеевич? Служба у вас очень нелегкая…

СИЗОВ: Да. Все послевоенные годы испытываю самолеты. Служба нелегкая, но привык. Коллектив у нас дружный, облетанный, товарищи верные. Однажды испытывали новый самолет — отказали оба мотора. Если б растерялись, тогда всё, конец. И я бы сейчас с вами не разговаривал… Но мы не растерялись…

Я: Расскажите, пожалуйста, о своей семье.

СИЗОВ: У нас с женой двое детей. Старший — Сергей, младший — Владимир. Сыновьями доволен. Учатся хорошо, много читают, любят спорт.

Я: Помните ли вы друзей детства, с которыми жили на Урале? СИЗОВ: Я, конечно, всех помню. Мы очень крепко дружили. Когда умерли мои родители, друзья мне сильно помогли. Володя Владимиров, Миша Порошин, Коля Сарафанов. Они погибли в Отечественную войну. Память о них сохраню навсегда.

Я: Ростислав Сергеевич, что вы хотите передать своим землякам-уральцам?

СИЗОВ: На Урале я родился, тут прошло мое детство. Считаю себя человеком уральской закалки. Землякам желаю счастья, крепкого здоровья, а всем ребятам большущий привет.

Я: Собираетесь ли вы приехать на Урал?

СИЗОВ: Это моя мечта. Думаю, что смогу ее осуществить. Хочется побродить по родным местам.

*

Вот и вся история.

Человек, о котором вы узнали, живет, летает. А картина, как ей и подобает, находится в картинной галерее. Иногда я прихожу туда.

Ясноглазый паренек, сверстник Павлика Морозова, смотрит на меня со старого холста. Время затуманило краски на полотне.

Но время бессильно против таких людей. Иначе не стал бы мальчишка, герой тех далеких лет, гордостью и знаменем других мальчишек, живущих в шестьдесят седьмом году.

Г. Кайгородов

Кузовок

Деревенский парнишка

Как-то спрашивал мать:

«Есть ли где-нибудь книжка,

Чтоб прочесть — и все знать?»

Мать сказала сыночку:

«Не ленись, мой дружок,

Собирай по грибочку —

Наберешь кузовок».

С. Шмерлинг

Рассказы о маленьком Мусе

Жизнь поэта-героя Мусы Джалиля — пример беззаветного служения Родине. Во время Великой Отечественной войны он был тяжело ранен и попал в плен. Мужественный поэт стойко перенес все пытки. В фашистском застенке он написал много произведений. Их горячо любят советские люди.

У Мусы Джалиля было нелегкое детство. До революции ему пришлось испытать немало лишений и горя.

В 1919 году тринадцатилетний Муса вместе с товарищами создал в родном селе Мустафино организацию «Красная звезда» — что-то наподобие будущей пионерской организации.

Рассказы написаны по воспоминаниям брата и сестер поэта — Ибрагима Мустафовича, Зейнаб Мустафовны и Хафичи Мустафовны Залиловых.

Библиотека

Из дверей медресе (религиозной мусульманской школы) Муса вышел чинно. Он медленно прошел по улице, но как только свернул за угол, сразу закинул за плечо холщовую сумку с тетрадками, сдвинул тюбетейку на затылок и побежал.

Через два квартала Муса остановился и задумался. Чем же заняться? Идти домой, в тесный и душный подвал, не хотелось.

И мальчик зашагал, поминутно оглядываясь по сторонам. Ничего интересного вокруг на улице не было. Вывески давным-давно прочитаны.

Муса остановился перед большой стеклянной витриной, где была выставлена сверкающая на солнце горка сахара. На нее Муса смотрел сколько раз и даже спорил с сестрой Зейнаб, можно ли съесть столько сахара в один день. Муса считал, что вполне возможно.

Но стоять у витрины жарко и бесполезно: сколько на сахар ни смотри — во рту сладко не станет.

Куда бы пойти? В мясной лавке, в будке сапожника, у квасного киоска он бывал не раз.

А вот что это за серый дом с вывеской над входом? На ней крупными буквами написано «Библиотека». Здесь Муса никогда не бывал.

Мальчик потопал ногами, сбивая с ботинок пыль, и шагнул в прохладный подъезд. Темный коридор привел Мусу к высокой белой двери. Она была приоткрыта, и мальчик заглянул.

Какая большая комната! И какая чудная: совсем без стен. Вместо стен — книги. С черными, коричневыми, синими корешками, они стоят плотным строем, лежат на полу, теснятся на столе. Сколько их? Пожалуй, и за неделю не сосчитаешь.

Муса навалился на дверь, и она, скрипнув, широко открылась. Мальчик влетел в комнату и остановился перед столом, заваленным книгами.

За столом сидел человек в синей тужурке, в очках, с густой бородой. Он поднял голову и кольнул Мусу острым взглядом.

— Чем обязан за удовольствие видеть вас, молодой человек?

— Я… я просто зашел… посмотреть.

— Сюда не заходят просто. — Бородатый человек скривил рот в улыбке. — Вы, верно, интересуетесь литературой? Может быть, вы даже библиофил?

— Что? — не понял Муса.

— Библиофил — значит любитель книг. Итак, что вас больше всего интересует? Классическая литература или современная? Проза или поэзия?

— Дяденька, — пробормотал Муса, ошеломленный потоком непонятных слов, — можно мне посмотреть хоть одну книжечку?

— Покажи руки!

Мальчик послушно положил руки на стол ладошками вверх. Бородатый ударил по ним тяжелой книгой. Муса вскрикнул и бросился к двери.

— Прочь отсюда! Ишь, тоже, выискался книголюб! Лезут всякие грязнолапые.

…Муса бежал до самого дома. Запыхавшийся, спустился он в подвал.

Мать укоризненно спросила:

— Где ты пропадал? Зейнаб давно уже вернулась.

Муса не ответил, забился в угол и молчал до тех пор, пока не лег в постель спать.

— Мама, купи мне книг.

— Не до них нам, сынок. Спи.

— Вот еще выдумал! — проворчал отец. — Книг накупить, библиотеку устроить, а на обед вместо супа книги подавать…

Муса увидел сон. Будто он снова пришел в библиотеку. Книги толстые и тонкие, в разноцветных переплетах соскочили с полок и окружили его. Они раскрывали страницы, шелестели ими, а потом стали плясать под веселые звуки гармоники-тальянки с колокольчиками.

На другой день Муса вернулся из школы раньше обычного, выгрузил из сумки и карманов на стол целую кучу бумажек. Здесь были цветные обертки от чайных плиток, серые бумажные обрезки, тетрадные листочки. Вооружившись иголкой и ниткой, мальчик принялся сшивать листки.

— Что ты делаешь? — спросила Зейнаб.

— Дрова рублю.

— Не шути! Я серьезно спрашиваю.

— А ты разве не видишь, что я делаю?

— Вижу. Сшиваешь. А зачем?

— Узнаешь потом.

Когда была готова первая тетрадка, Муса развернул ее и начал что-то писать. Он трудился старательно, высунув язык. Поздно вечером мальчик поставил тетрадку на полку.

Утром, когда брат еще спал, любопытная Зейнаб открыла тетрадку и стала читать. В тетрадке неровным и крупным почерком Мусы была написана сказка о веселом бедняке, который перехитрил двух богачей. Ее когда-то давно рассказывала мать.

— Зачем ты переписал сказку, Муса? — спросила Зейнаб.

— Как зачем? Это книга. Я напишу ее, и у меня будет целая библиотека.

— Но ведь сказку ты не сам придумал. Разве так делают книги?

— Конечно, не так, — подумав, ответил Муса. — Но это первая книга. Потом я буду придумывать сам.

— Только правду пиши.

Шли дни. Вечерами Мусу нельзя было выманить на улицу. Он, как прикованный, сидел за столом над своими самодельными тетрадками и писал.

Через неделю Зейнаб увидела на полке еще две маленькие книжечки и прочитала их. В первой рассказывалось о школе, о товарищах по классу, во второй — о том, что Муса видел на улице. Все это было известно Зейнаб — и мясная лавка, и сапожник, и сахарная горка в витрине, но, написанное на бумаге, все это казалось необычным.

— Ну как? — спросил Муса. — Все тут правда?

— Да, — ответила Зейнаб. — Пиши еще.

— Нет, больше не буду. Знаешь, напиши лучше сама.

— Я? — изумилась сестра. — Ты умеешь, ты и сочиняй.

— Так не годится, Зейнаб, все я да я. Скажут, какой Муса хвастун, вся библиотека из его книг. Напиши что-нибудь и ты.

— Сказала, не буду! Отстань.

Однако Муса не отставал. Несколько дней он просил сестру написать книгу. Зейнаб не поддавалась ни на какие уговоры. Не помогло даже обещание отдать ей воскресную порцию сахара.

Как-то Муса поймал сестру во дворе и сказал:

— Ладно, не можешь, не пиши. Сделаем по-другому. Ты мне расскажешь о чем-нибудь. Хорошо?

— Ну и что?

— Я это запишу в книжку, а имя на ней твое поставлю. Идет?

— И сахар отдашь?

— Возьми, не жалко.

— Ладно. Только что же тебе рассказать? Вот как я куклу на улице нашла?

— Давай.

Вскоре на полке появилась еще одна тоненькая тетрадка в цветной обложке, на которой крупными буквами было написано: «Зейнаб».

— Теперь у меня своя библиотека, — гордо сказал Муса. — Пусть все приходят читать. Пусть берут книги, мне не жалко.

…Так вышли в свет первые книжки Мусы Джалиля, будущего замечательного советского поэта.

За отрядом

1

Качался седой ковыль. В окно стучал кривыми лапами старый карагач.

В этот глухой предрассветный час по грязной улице села зачмокали копыта. У домика Залиловых остановился конь, и с него тяжело спрыгнул всадник. Он провел кнутом по бычьему пузырю, которым было затянуто окно, и приглушенно сказал:

— Эй, партийный секретарь, выходи!

Коренастый, широкий в кости Ибрагим легко вскочил и вышел. В комнату ворвался ветер. Муса спустил с нар босые ноги, пробрался к дверям и заглянул в щель. В лунном свете блестел мокрый круп коня. Лицо всадника закрывали ветци карагача. Муса уловил обрывок фразы:

— Идут… у балки…

Ага, догадаться нетрудно. Снова кулацкая банда рыщет по степи поджигает и грабит села, убивает коммунистов.

Всхрапнул конь. Послышался удаляющийся топот. Мальчик юркнул на нары, закрыл глаза.

2

Ранним утром на площади собрались вооруженные жители села — бойцы самообороны. Они ждали отряд из Шарлыка, о котором сообщил Ибрагиму вчерашний всадник.

Люди поеживались на пронзительном ветру, дымили пахучим самосадом. Муса волчком крутился вокруг бойцов. Одному принес уголек из печки — дал прикурить, другому поправил ремень, третьему просто улыбнулся.

Мальчик незаметно пробрался к стенке дома, где стояли винтовки, и схватил одну из них. Поправив на вихрастой голове старый картуз, он скомандовал себе:

— Раз! — винтовка взлетела вверх. — Два, три! — и винтовка оказалась у плеча. Ствол холодил щеку. — Раз, два, три! — винтовка замерла у ноги, звякнув затыльником о землю.

— Ишь ты, ловко! — заговорили вокруг. — Сразу видно — старый служака.

У мальчика разгорелись щеки, он все быстрее и быстрее проделывал ружейные приемы. Он так увлекся, что не заметил, как сзади подошел Ибрагим и взял у него винтовку.

— Раз, два… — прокричал Муса, нелепо взмахнув пустыми руками.

— Три, — заключил Ибрагим под общий хохот бойцов.

— Послушай, Ибрагим, — сказал Муса, когда утих смех, — я тебе серьезно говорю: возьми меня в отряд! На собрании «Красной звезды» мы решили: если нападут, идти с отрядом.

— И я тебе серьезно отвечаю, — строго произнес Ибрагим, — взять не могу.

— Но почему? Разве я не умею обращаться с оружием?

— Умеешь. Но маловат ты.

— Ну-у, Ибрагим-абый, ведь я всего на четыре года моложе тебя!

— Всё! — отрезал брат.

Муса ушел домой, даже не оставшись посмотреть, как встречают односельчане отряд.

Эх, коротка память у Ибрагима! Как быстро забывает он некоторые важные вещи! Разве «Красная звезда» не помогала партийной ячейке? Стоило Ибрагиму сказать — ребята всё делали. А разве сам Муса плохой помощниц? Пусть Ибрагим вспомнит тот летний день, когда на село налетела кулацкая банда!

Тогда Ибрагим лежал на нарах, желтый от лихорадки. Бандиты уже приближались к Мустафино. К Залиловым прибежали два члена партийной ячейки. Они подняли Ибрагима на руки и понесли.

— Постойте, — сказал он у порога. — Муса, спрячь вот это так, чтобы никто не видел. — Ибрагим вынул из-за пазухи узелок.

— Наган? — радостно спросил Муса.

Брат что-то невнятно прошептал. Товарищи унесли его и укрыли в лозняке.

Прижимая узелок к груди, Муса умчался в дальний угол двора. За ним прибежала и сестра Зейнаб. Они спрятали таинственный узелок.

— А что в нем? — спросила Зейнаб.

— Ясно, наган, — ответил Муса.

— Я пощупала: и вовсе там не наган, а бумаги.

— Пусть бумаги, но зато очень важные!

Когда красные конники прогнали бандитов, Ибрагим вернулся домой и тотчас спросил:

— Муса, что я тебе давал, цело?

Мальчик убежал и вернулся с узелком. Тогда старший брат обнял — младшего и сказал:

— Молодец!

Так и сказал, а теперь все позабыл. Вспоминая об этом, Муса задумчиво глянул в окно. Отряд уходил из села.

3

Мустафино осталось позади. Отряд шел навстречу ветру. Надо было спешить, чтобы вовремя попасть в назначенное место. Верстах в двадцати пяти от села, там, где равнину пересекают глубокие балки, к утру предстояло занять боевой рубеж. Туда же должны прийти и другие отряды самообороны. Бандитам готовилась засада.

Дорога расползлась бурой жижей. Вязли ноги. Бойцы тяжело дышали. В середине пути отряд настигли сизо-черные тучи. Распластавшись на полнеба, они грянули холодным дождем. К исходу дня командир разрешил сделать привал. Разводить костры он запретил. Бойцы жевали липкий хлеб. На холме выставили часового.

Тучи промчались. Небо сделалось пепельно-серым. Короткий отдых подходил к концу.

Послышался простуженный голос часового:

— Эй, командир, по дороге кто-то бежит!

— Кто?

— Вроде малец какой-то.

Ибрагим вместе с командиром и несколькими бойцами вышел на дорогу. Действительно, к ним катилась маленькая фигурка, путаясь в длинном пиджаке.

Человек был все ближе, и бойцы увидели круглое смугловато-красное лицо. Старый картуз сползал с вихрастой головы. На ногах — лепешки грязи.

— Муса! — ахнул Ибрагим. — Что стряслось дома?

— Ничего.

— Так зачем ты сюда? Я же сказал: сиди дома!

Муса, прищурив глаз, улыбнулся:

— Я и сидел дома… А потом пошел…

— Что ж ты раньше-то не догнал? — засмеялись бойцы. — Ноги коротки?

— Давно бы мог догнать, да не хотел. От деревни было близко, назад отослали бы, — деловито объяснил мальчик.

— Ну, погоди, — без злости сказал Ибрагим, — вернемся домой, будет тебе.

Отряд снова двинулся навстречу ветру. В хвосте колонны в ногу с бойцами шагал Муса.

4

На рассвете чуткую степную тишину разбудили выстрелы. После первого залпа несколько бандитов упало с коней, остальные рассыпались по степи и открыли беспорядочный огонь.

Бойцы залегли на крутом берегу балки, откуда было видно далеко окрест. Вскоре кулацкая банда стала отвечать дружными залпами. Бой затянулся.

О Мусе забыли. Первые выстрелы заставили его плотно прижаться к мокрой глине. Сразу перехватило дыхание. Но никто не смотрел в сторону мальчика, никто не заметил его страха. Оправившись от испуга, Муса уже спокойнее стал наблюдать за боем.

— Эй, — прокричал ему в самое ухо рослый рыжеволосый боец. — Уползай отсюда!

Мальчик подался немного назад, спустился по пологому откосу, но и отсюда была хорошо видна вся цепь отряда, растянувшегося вдоль балки. Над головой тонко пели пули: вжи… вжи… Их пчелиный рой становился все гуще, но Муса не обращал на это внимания. Его захватила картина боя.

Вдруг рыжеволосый боец громко и натужно крякнул и приник; к земле. Винтовка уткнулась в грязь.

— Дядя! — крикнул Муса. — Дяденька!

Боец не отвечал. Работая локтями, Муса подполз к нему. На плече рыжеволосого расплывалось темно-бурое пятно. Лежавший слева пожилой боец крикнул:

— Чего смотришь? Оттащи и перевязывай.

Муса что есть силы вцепился в облепленный грязью сапог, но раненый не сдвинулся с места. Мальчик обхватил его вокруг пояса — руки не сходились, и Муса уцепился за шинель. Напружинив мускулы до боли, он потянул грузное тело бойца под откос.

Рыжеволосый застонал, с трудом пошевелил губами:

— Ранили меня, браток…

Мальчик выпростал его руку из рукава и перевязал обрывками рубахи.

— Вот и спасибо, малец, — сказал раненый. — Пошукай у меня в кармане, там кисет с табаком.

Муса свернул толстую самокрутку и вставил ее в губы бойца.

— Ловкий ты, татарчонок, — ласково произнес боец, — справный… А винтовка моя где?

— Тут она, рядом.

— Вот незадача! Стрелять не могу, патроны даром пропадают… Собери-ка их да отнеси брату.

Чувствуя на груди холодок металла, Муса пополз вдоль цепи. Ему уже не казалось, что пули летят сплошным роем. И когда одна цокнула рядом о камень, мальчик только вздрогнул и пополз быстрее.

Взглянув на брата через плечо, Ибрагим спросил:

— Зачем сюда?

— Патроны принес.

— Давай, давай, — обрадовался Ибрагим, — а остальные на левый фланг неси. Быстро!

На левом фланге Мусе обрадовались, да еще попросили воды.

Мальчик схватил поданную ему фляжку и спустился к глубокой рытвине, наполненной дождевой водой.

До самого конца боя Муса не сидел на месте: носил патроны, помогал раненым.

В полдень, когда багряное солнце прорвалось сквозь облака, бой затих. Остатки банды убрались прочь.

На обратном пути бойцы смеялись и шутили. Ветер дул в спину, подгоняя отряд. Муса не отставал от Ибрагима, а тот иногда оборачивался, улыбался, но у самого села пригрозил:

— Дома поговорим…

Но Муса не обиделся, поправил на плече винтовку, переданную ему раненым, и ответил:

— Конечно, поговорим, Ибрагим-абый.

Он немного жалел об одном: в Мустафино отряд придет затемно и никто из «Красной звезды» не увидит, как Муса шагает в строю с настоящей винтовкой за плечами.

О. Селянкин

Наблюдатели

Рассказ

Митя начал волноваться еще с обеда, а сейчас просто не мог усидеть на месте. Наконец он не вытерпел, снял с вешалки старое пальто и пошел к дверям.

— Куда, на ночь глядя? — строго прикрикнул отец.

Что за человек отец! Сидит в другой комнате, занят своим делом, а знает, что Митя уходит.

— Я, папа, рыбачить. На озеро, — ответил Митя, делая еще один шаг к порогу.

— И что тебе приспичило? Каждую ночь ходишь, — ворчит отец, но не запрещает. Митя, схватив кривое удилище и баночку с червями, выскальзывает за дверь.

Летняя ночь подкралась незаметно. Еще недавно светило солнышко, а теперь так темно, что даже перевального столба не видно.

Митя идет быстро. Ему здесь все знакомо. Здесь он родился: правда, не так давно, но десять лет тоже не малый срок. Тропинка вьется по краю яра. Внизу темнеет Волга. Как хорошо здесь было раньше!.. Отец Мити работает бакенщиком. Должность, кажется, небольшая, а обойдись без него! Многие видят ночью на реке красные и белые огоньки, любуются ими, а не знают, что это дело рук папы. И вовсе не для красоты он зажигает их. Бакены горят над опасными для плавания местами. Не будет их — не узнает капитан, где мель, камни, и налетит на них пароход.

Но вот уже неделя, как папа не зажигает огней. Волга сразу стала скучной, суровой. И все из-за немцев: начали мины ставить. Лежит такая мина на дне, а как подойдет к ней пароход — она и взорвется. Сам Митя еще не видел их, но папа все знает, и он говорил, что это очень поганая штука. Так и сказал:

— Поганую штуку фашисты затеяли.

И еще папа сказал, что с минами можно бороться, что они не опасны, если их заметить и взорвать. Конечно, не самому взорвать, а сказать матросам, и уж они взорвут.

— Тут дружнее надо, всем смотреть: не ставит ли враг мины. Самое первое дело — заметить ее. Потом — на матросский пост доложи.

Так говорил папа, а вечером они с мамой уходили из избушки. Дома оставались бабушка и Митя, но спать дома папа не разрешает. На ночь приходится уходить в щель. Ее папа вырыл в стороне от дома и такую глубокую, что если даже встать на цыпочки, то и тогда ничего, кроме неба, не видно. А вылезать надо по ступенькам, которые сделаны тоже из земли.

Бабушка хитрая. Она уложит Митю на полушубок на дне щели, закроет одеялом, скажет: «Спи, внучек», — а сама сядет на табуретку — около верхней ступеньки и всю ночь наблюдает за рекой. Ее папа называет домашним наблюдателем. Выходит, и бабушка следит за минами. Один Митя в стороне.

Но вот уже несколько ночей и он на посту. Правда, родители об этом не знают ничего. Самое главное — помогать, а спасибо потом скажут. Митя пробовал проситься у папы пойти с ним, но тот сказал:

— Мал. Толку от тебя не будет, а голову зря подставишь. Фашист, перед тем как мины ставить, берега обстреливает.

Вот и пришлось выдумывать рыбалку. На озеро папа отпускает: немцы там не стреляют, а вода Мите не может быть страшна. Около нее вырос. На озеро ходит Митя вдвоем с другом. Коля живет в деревне. Это близко. Всего три километра от берега. Встречаются они в условленном месте и оттуда идут на свой пост.

Обидно, что самолеты еще ни разу у них мин не ставили, да и папа смеется, что мало рыбы.

— Эх ты, рыбак! — говорит он, осматривая улов. — Глянь, я не рыбачил, да и то рыбкой не обижен.

Хорошо ему хвастать: в Волге рыбы всякой много. Он наловит судаков и язей и несет их домой, а ты тут вертись! Вчера во какого леща вытащил, а разве можно его домой нести. Сразу догадаются, что в Волге рыбачил. Ведь в озере лещ не водится. В озере — карась, окунь, сорога. Вот и приходится часть рыбы выкидывать.

Занятый своими думами, Митя незаметно подошел к условленному месту. Коля уже здесь.

— Пошли.

Теперь идти совсем недалеко. Еще один поворот и всё.

Остановились под большим деревом у самой воды. За спиной — крутой, высокий яр. Его разрезает глубокая балка, заросшая низенькими дубками и кустарником. Около дерева — две небольшие ямки. Их вырыли на тот случай, если самолеты будут обстреливать берег. Ямки заменяют щель. В одну из ямок положили пальто, легли на него и закрылись Колиным пиджаком. Около воды прохладно. Хорошо лежать вот так, когда рядом товарищ. Сквозь рубашку чувствуешь его тепло. И все-таки немного страшновато…

Поднялась луна. Волга заблестела, как зеркало. Сразу стало веселее. Где-то далеко летает самолет. Его не слышно, но на небе вспыхивают и гаснут лампочки.

— Зенитки бьют, — прошептал Митя.

И вдруг большая красная вспышка на земле.

— Бомбит, — догадался Митя.

Ночь тянется долго. В кустах мелькают светлые точки. Они то удаляются, то приближаются. Ребята их не боятся: это лисицы бегают. У них там, в балке, между корнями глубокие норы.

— Коля, а Коля, — спрашивает Митя, — ты спать хочешь?

— Немного… А ты?

— Чуть-чуть, — ответил Митя и подавил зевок.

Спать хочется очень, но папа сказал, что сон на посту — самое последнее дело. Митя не спит, он видит, что и Коля борется со сном. Он то трет глаза, то тяжело вздыхает и внимательно рассматривает свои пальцы, поднося их к глазам.

В реке недалеко от берега раздался сильный всплеск. Ребята вздрогнули от неожиданности. Всплески следуют один за другим.

— Ишь, разыгрался сомина, — ворчит Коля, стараясь подражать взрослым, настоящим рыбакам, видавшим всякую рыбу.

— А знаешь, отец один раз вот такого сома домой принес! — неожиданно для себя соврал Митя и широко развел руками. — Голова — во! Глазищи тоже, а усы — длинные, предлинные!

— Они и не такие еще бывают, — ответил Коля. — У меня брат поймал в два раза больше… Мы его потом еле на стол положили, когда мамка чистить стала.

Митя не спорил. От папы он слышал, что в Волге встречается рыба весом в несколько пудов. Может, одну из таких и поймал Колин брат. Он лучший рыбак в деревне… А может, и не ловил он такого…

— А гуся он в воду утащит? — спросил Митя после небольшой паузы.

— Запросто. У нас…

— А человека? Вот такого, как мы с тобой?

Коля задумался. Об этом он ничего не слышал от взрослых.

— Кто его знает… У нас…

— Тихо! — прошептал Митя и схватил приятеля за руку. Послышалось прерывистое гудение моторов. Вот оно все ближе, ближе.

— Идет! Смотри! — указал Митя.

Во рту сразу стало сухо. Со страшным ревом, почти над самой водой мелькнула большая черная тень. Митя увидел даже красные точки там, где обычно бывают пропеллеры.

— Как накалились… — начал Коля, но Митя зашикал на него:

— Молчи! Услышит!

— Не услышит.

— А если ракетчиц рядом спрятался?

— Это другое дело.

Ребята прижались к земле и осмотрелись. Нет, никого не видно. Поблескивают от лунного света отдельные гальки. Самолета не слышно. Снова плещется рыба, тявкают в балке лисицы. Спать уже не хочется.

— Скоро светать будет.

— Ага…

Потянул прохладный ветерок, а вместе с ним донесся и шум летящего самолета. Теперь он идет высоко, и его не видно.

— Ой! Что это? — вскрикнул Коля.

Над Волгой летит что-то большое, темное, покачиваясь на стропах парашюта. Очень похоже на человека, но почему он не кричит? Ведь падает в реку, а тут очень глубоко. И вдруг Митя понял, что не человек, а мина опускается в воду. Вот она уже у самой поверхности реки… Еще немного — и ударится о нее. Вдруг взорвется?

Митя зажмурил глаза и прижался лицом к земле. Тихий всплеск, а потом бульканье. Митя приподнял голову.

…Вторая мина легла около самого яра. Сначала даже казалось, что она падает на берег. Напрасно ребята ждали еще час. Самолетов больше не было и мин тоже…

Из темноты выплыл противоположный берег. Ночных страхов как не бывало. Что делать дальше? Бежать к папе? А вдруг он еще не пришел со своего поста… Может, здесь посидеть и подождать, не придет ли кто…

А в ушах звучат слова отца:

— Первое дело — заметить мину. Потом немедля доложить на матросский пост.

— Бежим к матросам! — крикнул Митя и вскочил на ноги.

По галькам бежать босиком не совсем удобно, и ребята вскарабкались на яр. Вот и тропинка. Ноги сразу вымокли в холодной росе.

— А удочки? — спросил Коля, глядя с обрыва на лежащие на гальках удилища.

Митя остановился в нерешительности. И удочки оставлять жалко, и спускаться за ними не хочется.

— Никто не возьмет. Побежали!

…У входа в землянку сидит матрос и подкладывает ветки в небольшой костер, над которым висит закопченный котелок.

Заметив бегущих ребят, матрос встал и крикнул в землянку:

— Старшина! Никак еще гонцы!

Из низкой двери, согнувшись чуть не вдвое, вышел старшина. На его груди несколько медалей. Ленточки их потемнели, полосок не видно, и нельзя узнать, какие это медали. Но это и не так важно: главное — награжденный.

Перебивая друг друга, ребята рассказали старшине, что видели, как самолет поставил две мины. Они думали, что старшина выслушает их, похвалит и отпустит, но вышло иначе.

— Пойдемте, — сказал старшина и пропустил ребят в землянку.

Ребята робко переступили порог. Как ни говори, ведь не в простую землянку зашли: фронтовая землянка. Митя осмотрелся по сторонам. Ничего особенного — в углу нары, закрытые серыми одеялами, потолок из бревен, только вот разве то, что на гвоздиках висят автоматы да под столиком стоят железные коробки.

Старшина сразу подошел к телефону и стал вызывать какого-то агронома. Агроном, видимо, ответил, так как старшина перестал вызывать и начал говорить. Ребята ничего не поняли из их разговора: слова знакомые, русские, но зачем они? Вместо того, чтобы рассказать, что Коля и Митя видели, как у Марьина яра поставили две мины, и нужно их взорвать, старшина говорит, что на бахче у Никифора сегодня ночью градом разбило два арбуза! Зачем обманывать? Града вовсе не было, а бахчи и близко не найдешь! Уж кто-кто, а Митя об этом знал бы!

Потом старшина начал спрашивать всякие мелочи: сколько летало самолетов, в каком направлении, на какой высоте, стреляли или нет, была луна или нет, как падали мины и многое другое. Уж очень это — было неинтересно, и ребята приуныли. А Митя даже подумал:

«Старался, старался, а что из этого вышло? Старшина занялся пустыми разговорами, а мины лежат. Знать бы, что так получится — сидел бы дома! И рыбы не поймал, и домой идти надо…»

Старшина записал все сказанное ребятами в толстый журнал, отодвинул его в сторону и спросил:

— Что носы повесили, хлопчики? Такое большое дело сделали, радоваться надо! Если бы не вы — не знали бы мы об этих минах и мог бы пароход взорваться… Ну, улыбнитесь! — Старшина подошел к Коле, взял его за плечи и потряс.

— Да-а-а, — сказал тот, — говорите, что дело большое, а сами по телефону с агрономом о каких-то арбузах говорили… А о минах ничего не доложили.

— Как не доложили? — У старшины в глазах появилась усмешка. — Агроном-то ведь это условно! Это командир тральщиков! Он сейчас здесь будет. А про арбузы я говорил для маскировки. Вдруг фашистский разведчик подключился к линии и подслушивает. И пусть слушает! Ничего он не поймет из моего доклада! Ясно?

Конечно, ясно! Теперь всякий поймет. И ребята заулыбались.

— Товарищ старшина, — спросил Митя после небольшой паузы. — А вам здесь очень скучно?

— Почему так думаешь? Кино, театров нет, но скучать не приходится.

— А зачем вы тогда у нас про луну спрашивали? — Митя хитро прищурился. «Вот и поймал я вас!» — подумал он.

Старшина покраснел да как захохочет! Смеялся он так хорошо, медали так приятно звенели, что ребята не выдержали и тоже засмеялись.

— Это длинная история, — сказал старшина, вытирая платком влажные глаза. — Так нужно. Эти сведения я подам в штаб. Туда все сообщают. Сравнят их с другими, изучат, смотришь, и разгадали фашистскую тактику!.. Пусть потом попробует что-нибудь сделать! Он так, а мы ему в ответ свое! Вот, к примеру, первое время он ставил мины по бакенам. А мы взяли и потушили их! Он теперь и бросает куда попало. Поняли?

— Поняли!

— Ну, то-то… Теперь пошли. Пока мы с вами тут разговаривали, тральщики подошли.

Митя и раньше видел тральщики, но так близко — никогда. Теперь юн жадно смотрел на катер. На машинной надстройке задрали в небо свои стволы пулеметы. На корме стоят глубинные бомбы, похожие на ведра, а еще дальше, на длинном, длинном буксире — тралы. Тралами и взрывают мины.

С одного из тральщиков сошел командир. У него на рукаве кителя золотые нашивки до самого локтя. Старшина ему теперь уже прямо сказал: «Вот они, Коля и Митя, которые видели мины».

Командир подошел к ребятам.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он, козырнув, и каждому подал руку.

А потом он начал спрашивать у каждого отдельно то же, что и старшина. Ребята рассказывали охотно и даже не забыли сказать про то, что мина булькала…

— Показать сможете, где поставлены мины? — спросил командир.

— Можем, — ответил Митя.

— Иванов! Карту!

Да-а-а… Вот тут-то и загвоздка… На Волге все знакомо, а здесь на карте нет ничего похожего. И река узкая, вся в черточках, и на берегах нет ни яров, ни балок…

Митя посмотрел на друга, но тот сделал вид, что его интересует катер, и отвернулся от карты.

— Не можешь? А ты смотри: мы сейчас здесь… Это — вон тот поворот, а дальше…

— А где тропинка?

— Какая тропинка?

— Что по яру идет.

— Ее нет. Очень мала, и на карту ее не нанесешь… Ты говоришь, что мины поставили у большого дерева. Смотри: вот оно.

И правда дерево! Только не похоже: у того нижние вещи высохли, а это вон какое кудрявое. Но вслух Митя ничего не сказал. Может, опять нарочно сделано, чтобы врага обмануть…

А командир продолжает разъяснять. Даже балку с лисицами нашел. На карте она как черточка с зубчиками по сторонам.

— Так где же мины?

И все-таки Митя не может показать, где мины: очень река узкая. Он только вздохнул.

— Тогда пойдем на место… Стоп, ребята! Вы — берегом.

Чего угодно, но только не этого ожидал Митя. Неужели они не заслужили того, чтобы прокатиться на катере?

От обиды дрожат губы.

— Пойдем, Коля, — говорит Митя, старательно застегивая пуговицу пиджака.

— Пошли, — отвечает Коля и стоит, рассматривая босые ноги.

— Возьмите их, товарищ капитан третьего ранга, — говорит один матрос. — Вон как обиделись.

— Не имеем права рисковать их жизнью…

Что еще сказал командир, ребята не слышали: он стал говорить тише, а тральщики завели моторы.

— Хлопцы! — кричит старшина. — Заходите в гости! Автомат пощажу…

Вот этот знает — кому можно, а кому нельзя…

…Тральщики ходят лесенкой. Один впереди, а другой — сзади и немного сбоку. Они ходят уж давно, а мину подорвать не могут.

Сначала было интересно, а теперь нисколечко. Тогда, как только пришли, один тральщик поставил к берегу трал, отошел от него да как даст самый полный ход! Только пена из-под винта фонтаном бьет!

Тральщик шел как будто точно туда, где лежит мина. На корме его стоял матрос и бросал глубинные бомбы. Они взрывались сзади катера. Слышно было: «тук», — а потом вода забурлит, приподнимется, словно кто-то большой по дну гуляет, и снова река гладкая, без бугров… А мины целы.

Сколько глушеной рыбы плывет!.. Ее ребята набрали много. Брали и лещей, и язей, и стерлядь: теперь все равно дома сознаться придется.

Потом катера начали тралить. Ходят друг за другом, и всё.

— Не умеют взрывать, — вздохнул Коля.

— Не уме-е-ют! — передразнил его Митя. — Думаешь, что мину взорвать: прошел — и готово. Папа говорит, что другой раз целый день ходят, а вытралят только одну.

Дует ровный низовой ветер. Волны бьют о яр. Вода у берега мутная, желтая. Рыбачить нельзя. Друзья улеглись в тени и следят за тральщиками.

— Митя, а они сами, как пароход, взорваться могут?

— Могут…

— А матросам там, наверно, страшно, — сказал Митя после продолжительной паузы.

— Привыкли, — ответил Коля. — Самые смелые люди на тральщиках служат. Они все время могут умереть…

Незаметно ребята уснули. Проснулись от сильного удара. И первое, что они увидели, — большой тонкий столб воды около одного трала.

— Мина!

— Ага! Взорвали!

Под вечер взорвали вторую мину. Она лежала на мелком месте, и столб воды был совсем другой, широкий, пушистый, словно дерево из воды встало.

Тральщики подошли к берегу.

— Спасибо, ребята, — сказал командир и снова подал руку. — Вам куда?

Коле нужно было сворачивать в сторону от реки, но он промолчал и решил подождать, что будет дальше.

— Мне к папке бежать надо, — сказал Митя. — Он у меня бакенщик.

— На каком посту?

— Да вот тут — за поворотом. Я мигом добегу…

— Ладно, ладно! Теперь мин нет, и вам можно на катер. Иванов! Принимай гостей!

Горячая палуба жжет ноги. Но это ничего. Все можно вытерпеть, если к дому подходишь на военном катере, да еще с пулеметами, да с флагом… Может, и папа не так сердиться будет…

Плывут назад берега. Катер идет быстро: еще один поворот — и дом. Как жаль, что он так близко!

На берегу на скамеечке сидит отец. Он смотрит на катер. Вот что-то крикнул. К нему подошла мама и бабушка. Они прикрыли глаза от солнца ладошками и тоже смотрят на катер. Что-то будет…

Заскрипел песок под днищем катера. Остановились.

— Петрович! Принимай своего! Славный помощник растет. Помог две мины вытралить.

Митя смотрит только на жилистые, загрубелые руки отца… А вот они тянутся к нему… Как хорошо на руках у папы! Сердце бьется часто-часто.

— Мать! Накорми их, — басит отец и, легонько шлепнув Митю, подталкивает к дому. — Тоже мне, внештатные наблюдатели…

Голос у папы ласковый и чуть-чуть вздрагивает.

— А ведь придется, мать, оборудовать им наблюдательный пункт.

Вл. Черненко

Страх

Рассказ

Трус ли я? Не знаю. Но сердце мое колотилось отчаянно. И вот я стоял в темноте и, затаив дыхание, прислушивался. Я слушал до боли в ушах. Зенитки перестали бить, наступило затишье. Только по железным крышам соседних домов время от времени брякали осколки. После беспрестанного грохота эта тишина давила на уши.

Тик-так… тик-так… тик-так…

Когда я услышал это тиканье? И почему оно здесь? Вчера его не было. Оно остановило меня. Только что я пробирался на свой пост, к слуховому окну. Согнувшись, чтобы не задеть жестяную крышу, я шел по чердаку в темноте. Внезапно, словно по команде, зенитки смолкли. Исчезли вспышки и всполохи, они погасли, словно прожекторные лучи окунулись в воду. Наступила тишина. Звенящая тишина. Грохотанье замерло, утихло, отзвенело, и на земле стало совсем тихо, так тихо, будто на свете и не было войны. И только:

Тик-так… тик-так…

Все громче и громче. По мере того как отмирал и отлетал грохот, тиканье становилось явственней.

Левой рукой я ухватился за мохнатую от пыли балку. В темноте она была такая теплая и родная. Она еще хранила тепло августовского солнца и света. Она была твердая и прочная. Как на земле. За нее хорошо было держаться. Под рукой что-то действительно основательное, твердое и прочное.

Тик-так… тик-так…

Я наверняка знал, что на чердаке, кроме меня, никого не могло — быть. Это — мой пост. Я напрягал зрение, стараясь что-либо разглядеть в темноте. В глазах роились зеленые и оранжевые разводы. Ничего. Никого. Только: тик-так…

— Кто там? — крикнул я.

Быть может, я крикнул. Нет, я не смог крикнуть. Своего хриплого голоса я не узнал.

Никто не отозвался. Только по-прежнему неуклонно и бесперебойно раздавалось равномерное металлическое тиканье. Оно не усиливалось и не утихало. Оно раздавалось монотонно и бесстрастно.

Вы знаете, что такое — смотреть в темноту? В то место, где ничего не видно? Туда, откуда каждый миг прямо в лицо может брякнуть удар… или крик… или ослепительная вспышка… или не знаю что…

Мне казалось, что я слышу дыхание там, впереди, в кромешной тьме. Кто-то дышал там. И, наверно, прислушивался к моему дыханию.

Или у меня шумело в ушах?

Я судорожно сглотнул слюну — и это получилось так громко, что — было слышно на всем чердаке.

Я спросил — на этот раз шепотом:

— Кто там?

И вдруг заметил, что правая моя нога так и застыла, приподнятая. Сейчас она сама, непроизвольно, опустилась на мягкий настил из песка и кирпичной пыли.

В руке у меня были только клещи для зажигалок. И больше ничего. Да перочинный ножик в кармане.

И опять никто не отозвался мне.

Тик-так…

Тот, у кого стучали часы, слышал мое дыхание и то, как гулко, на весь чердак, колотилось у меня сердце. Он слышал, но стоял и выжидал. И от этого было еще страшнее.

Мерзкое, липкое, мохнатое чувство страха! Страх прошелся по моей спине. Страх был холодный. Он прошелся по спине, щекотнул лопатки, взобрался до воротника, а потом неведомым путем обвеял лоб, скользнул вниз по груди и спрятался неспокойным колючим шаром в животе. И затем оттуда еще раз прошелся по всему моему скрюченному телу.

И еще раз — не я, а кто-то другой во мне, — нашел силу прохрипеть в темноту:

— Кто там?

Заработали зенитки. Дом задрожал. Где-то звякнуло стекло. Замерцало впереди слуховое окно — это воткнулись в фиолетовое небо голубые стрелы прожекторов. Глухо раскололся вдали залп дальнобойных зениток, и в вышине с прерывистым шорохом и таинственным переливом промчались новые снаряды.

Это было обычное. Я облизнул пересохшие губы. В трепетном отсвете заколыхались темный нависший скат крыши и мрачные переплетения балок. Конечно же, впереди никого, совсем никого не было.

Но тиканье осталось. Тик-так. Грохотали зенитки. Тик-так. Проносились снаряды и летели осколки. Тик-так. Я слышал это тиканье. Теперь я слышал. Даже, наверное, не слышал, а чувствовал. Оно, тиканье, было, черт его побери!

И — внезапная мысль: это тикала адская машина. Это она тикала. Или — бомба замедленного действия. Все еще держась за бархатистую балку, я наклонился — тиканье стало слышнее. Я знал их, эти адские машины: в свои четырнадцать лет я немало прочел завлекательных книжек. Адские машины подсовывают диверсанты и шпионы. Сейчас, в военное время, они, говорят, кишмя кишат на улицах. Один из них пробрался сюда. Кончится воздушная тревога, настанет утро, все вернутся из бомбоубежища домой, и в это время часовой механизм надавит взрыватель, сработает детонатор — взрыв! — и весь наш дом полетит вверх тормашками. А может, механизм сработает не утром, а через час? А может, через пять минут?

Тик-так…

А если через секунду?

И опять под рубашкой завозилось пузыристое и лохматое. Бежать. С чердака. Подальше. Нельзя здесь оставаться. Может, она и в самом деле взорвется через секунду.

А пост?

Тик-так…

Уйди. С тебя спросу мало. И никто не узнает. Да и дом только трехэтажный. И в нем сейчас никого нет. Он пуст. Все в бомбоубежище. Все там спрятались. Спасаются. Уйди. Убеги. Подальше. Дальше, как можно дальше. Вообще.

Я оторвал руку от балки. Я не сразу оторвал руку от балки. Рука была тяжелая. Она не хотела отпускать прочное и теплое дерево. Я оторвал руку от балки и опустился на четвереньки. Вместо того, чтобы броситься. к лестнице, я пополз по направлению к тик-так. Надо сначала найти это. Я полз, всхлипывая, и обшаривал земляной настил. Найти это, выбросить, а потом бежать, бежать без оглядки. Я не знал, не задумывался над тем, как выбросить и куда выбросить. Надо было найти. Я полз и шарил руками. Под руки попадались обломки кирпичей, комья земли, шершавые, ржавые отрезки железных труб. Тиканье становилось все явственней.

И вдруг — удар. Огненные круги. Это я ударился головой о балку. Я пощупал ее, а потом лоб. Взбухла шишка. Наплевать. Зарастет. Секунда — когда она грянет?

Тик-так…

Бомба здесь, под руками. Тиканье тоже под руками. Оно здесь. Оно под руками.

Руки мои шарят по луже. Они обшаривают большую лужу, они поднимаются кверху и нащупывают ребристый пожарный шланг и холодный медный наконечник. И с наконечника капает вода. Кап-кап… тик-так…

Руки мои и ноги сразу ослабли и задрожали. И весь я обмяк. Подбородок, грудь, живот прикоснулись к мягкому настилу. От настила пахло жженым кирпичом и пылью.

Это пожарные провели сюда шланг. Кип-кап. А почему они не могли закрутить его плотнее? Кип-кап…

Руки раскинулись. Теперь им незачем было ощупывать обломки. Они распрямились. В них не было сил. Но пальцы все еще непроизвольно шевелились.

Я плакал. Я лежал в кромешной тьме и плакал. Я лежал на мягкой кирпичной пыли, сжимал пальцами мокрый песок — и плакал. И улыбался. Потом началась икота.

Я икал, улыбался и плакал. Улыбка раздвигала мой рот. Я ничего не мог с нею поделать. Это была глупая улыбка. Я глупо икал. И ничего не мог поделать с собой.

Где-то там, наверху, высоко над крышей летели самолеты, они бросали зажигательные бомбы и фугаски и осветительные ракеты, они выли воинственно и нудно и каждую минуту могли сбросить бомбу на меня, но мне было все это уже не страшно. Самое страшное уже прошло.

От настила пахло пылью, жженым кирпичом и еще чем-то… не знаю чем… Как хорошо чувствовать себя сильным!

А. Решетов

Осень

Осень кроткой была, что зорюшка,

Работящей была, что Золушка.

На покое она не сидела:

Окна мыла, пряжу пряла.

Как-то платье поярче надела,

Да смутилась и сразу сняла.

И исчезла студеною ночью.

Где она? Зимний день — молчок…

Лишь лежит на снегу листочек,

Как потерянный башмачок…

Стужа

Настали дни суровые,

И спрятаться спешат

Под шали под пуховые

Сережки на ушах.

В лесу озябла клюквинка,

Меж кочек лед блестит,

И пар идет из клювика,

Когда снегирь свистит.

В. Астафьев

Конь с розовой гривой

Рассказ

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела сходить с ними.

— Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды на продажу, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

— Конем, баба?

— Конем, конем.

Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые.

Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник — совсем другое дело. Пряник можно засунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял! — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться, что тут он, конь-огонь!

С таким конем сразу почету столько, внимания! Ребята левонтьевские вокруг тебя и так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня или лизнуть его.

Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцем то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Санька или Танька так цапнет, что останутся от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах. Бадогами у нас зовут длинные дрова для известковых печей. Левонтий заготавливал лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив деревни по другую сторону Енисея.

Один раз в десять дней, а может и в пятнадцать, — я точно не помню — Левонтий получал деньги, и тогда в доме его, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой.

Какая-то неспокойность, лихорадка охватывала тогда не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Еще рано утром к бабушке забегала Левонтьиха, тетка Василиса, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

— Кума! — испуганно-радостным голосом восклицала она. — Долг-о-от я принесла! — И тут же кидалась прочь из избы, взметнув юбкою вихрь.

— Да стой ты, чумовая! — окликала ее бабушка. — Сосчитать ведь надо!

Тетка Василиса покорно возвращалась, и пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из запасу на черный день бабушка Левонтьихе не давала, потому как весь этот запас, кажется, состоял из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная Левонтьиха умудрялась обсчитаться на рубль, а то и на тройку. Бабушка напускалась на Левонтьиху со всей суровостью:

— Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! Мне рупь! Другому рупь! Это что ж получается?!

Но Левонтьиха опять делала юбкой вихрь и укатывалась:

— Передала ведь!

Бабушка долго еще поносила Левонтьиху, самого Левонтия, била себя руками по бедрам, плевалась. Я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами — ни забор, ни ворота, ни сенцы, ни наличники, ни ставни.

Весною, поковыряв маленько землю на огороде вокруг дома, левонтьевские возводили изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи, раскорячившейся посреди избы Левонтия.

Танька левонтьевская так говаривала по этому поводу, шумя беззубым ртом:

— Зато как тятька шурунет нас — бегишь и не запнешша.

Сам Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной старинной медной пуговице с двумя орлами, и в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка корила его в окошко за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, Левонтий только благодушно почесывался.

— Я, Петровна, слободу люблю! — И обводил рукою вокруг себя: — Хорошо! Ништо глаз не угнетает!

Левонтий любил меня, жалел. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки. Сделать это не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперед.

— Нечего куски выглядывать! — гремит она. — Нечего этих пролетарьев объедать, у них у самих…

Но если мне удастся ушмыгнуть из дому и попасть к Левонтьевым, тут уж всё, тут уж я окружен бываю радостным вниманием, тут мне уже праздник.

— Выдь отсюда! — строго приказывал пьяненький Левонтий кому-нибудь из своих парнишек. И, пока кто-либо из них неохотно вылезал из-за стола, пояснял детям это действие уже обмякшим голосом: — Он сирота, а вы все ж таки при родителях! — И, жалостно глянув на меня, тут же взревывал: — Мать-то ты хоть помнишь? — Я утвердительно кивал головой, и тут Левонтий горестно облокачивался на руку, кулачищем растирая по лицу слезы, вспоминал: — Бадоги с ней по один год кололи-и-и! — и, совсем уже разрыдавшись: — Когда ни придешь… ночь, в полночь… Пропа…пропащая ты голова, Левонтий, скажет и… опохмели-и-ит…

Тут тетка Василиса, ребятишки Левонтия и я вместе с ними ударялись в голос, и до того становилось полюбовно и жалостно в избе, что все-все высыпалось и выливалось на стол, и все дружно угощали меня, и сами ели уже через силу.

Поздним вечером, либо совсем уж ночью Левонтий задавал один и тот же вопрос: «Что такое жисть?!» После чего я хватал пряники, конфеты, ребятишки левонтьевские тоже хватали что попало под руки и разбегались кто куда. Последней ходу задавала тетка Василиса. И бабушка моя «привечала» ее до утра. Левонтий бил остатки стекол в окнах, ругался, гремел, плакал.

На следующий день он осколками стеклил окна, ремонтировал скамейки, стол и, полный мрака и раскаяния, отправлялся на работу. Тетка Василиса через три-четыре дня ходила по соседям и уже не делала вихрь юбкой. Она снова занимала денег, муки, картошек — чего придется.

Вот с ребятишками-то дяди Левонтия и отправился я по землянику, чтобы трудом своим заработать пряник. Ребятишки несли бокалы с отбитыми краями, старые, наполовину изодранные на растопку берестяные туески, а у одного был даже ковшик без ручки. Посудой этой они бросали друг в друга, барахтались, раза два принимались драться, плавали, дразнились. По пути они заскочили в чей-то огород и, поскольку там ничего еще не поспело, напластали беремя луку бутуна, наелись до зеленой слюны и остальной лук побросали. Взяли всего несколько перышек на дудки. В обкусанные перья лука они пищали всю дорогу, и под музыку мы скоро пришли в лес, на каменистый увал. Тут все перестали пищать, рассыпались по увалу и начали собирать землянику, только-только еще поспевающую, редкую, белобокую и особенно желанную и дорогую.

Я брал старательно и скоро покрыл дно аккуратненького туеска стакана на два-три. Бабушка говаривала: главное, мол, в ягодах — закрыть дно посудины. Вздохнул я с облегчением и стал брать ягоды скорее.

Левонтьевские ребятишки сначала ходили тоже тихо. Лишь позвякивала крышка, привязанная к медному чайнику. Чайник этот был у старшего парнишки, и побрякивал он для того, чтобы мы слышали, что он — старший — тут, поблизости, и бояться нам некого и незачем.

Вдруг крышка чайника забренчала нервно, часто, послышалась возня.

— Ешь, да? Ешь, да? А домой чё? А домой чё? — спрашивал старший и давал кому-то пинка после каждого вопроса.

— А-га-а-а! — запела Танька. — Санька тоже съел, так ниче-го-о-о…

Попало и Саньке. Он рассердился, бросил посудину и свалился в траву. Старший брал, брал ягоды, и, видать, обидно ему стало, что вот он берет для дома, старается, а те вот жрут ягоды либо вовсе в траве валяются. Он пнул Саньку еще раз. Санька взвыл, кинулся на старшего. Зазвенел чайник, брызнули из него ягоды. Бьются братья Левонтьевы, катаются по земле, всю землянику раздавили.

После драки и у старшего опустились руки. Принялся он собирать просыпанные, давленные ягоды — ив рот их.

— Значит, вам можно, а мне нельзя? Вам можно, а мне, значит, нельзя? — зловеще спрашивал он, пока не съел все, что удалось собрать.

Вскоре братья Левонтьевы незаметно помирились, перестали обзываться и решили сходить к малой речке побрызгаться.

Мне тоже хотелось побрызгаться, но я не решался уйти с увала из-за того, что еще не набрал полную посудину.

— Бабушки Петровны испугался! Эх ты! — закривлялся Санька и назвал меня нехорошим, обидным словом. Он много знал таких слов. Я тоже знал, научился у левонтьевских ребят, но боялся, а может, и стеснялся их употреблять и сказал только:

— Зато мне бабушка пряник конем купит!

— Может, кобылу? — усмехнулся Санька. Он плюнул себе под ноги и что-то быстро смекнул: — Скажи уж лучше — боишься ее и еще жадный!

— Я?

— Ты!

— Жадный?!

— Жадный!

— А хочешь, все ягоды съем?! — сказал я это и сразу покаялся, понял, что попал на уду.

Исцарапанный, с шишками на голове от драк и разных других причин, с цыпками на руках и ногах, Санька был вреднее и злее всех левонтьевских ребят.

— Слабо! — сказал он.

— Мне слабо? — хорохорился я, искоса глядя на туесок. Там было ягод уже выше середины. — Мне слабо? — повторял я гаснущим голосом и, чтобы не спасовать, не струсить, не опозориться, решительно вытряхнул ягоды в траву: —Вот! Ешьте вместе со мной!

Навалилась левонтьевская орда, и ягоды вмиг исчезли.

Мне досталось всего несколько ягодок. Грустно. Но я напустил на себя отчаянность, махнул на все рукой. Все равно уж теперь. Я мчался вместе с ребятишками к речке и хвастался:

— Я еще у бабушки калач украду!

Ребята поощряли меня, давай, дескать, действуй, и не один калач неси. Может, еще шанег прихватишь либо пирог.

— Ладно!

Мы брызгались на речке студеной водой, бродили по ней и руками ловили пищуженка-подкаменщика. Санька ухватил эту мерзкую на вид рыбину, сравнил ее со срамом, и мы растерзали пищуженка на берегу за некрасивый вид. Потом пуляли камнями в пролетающих птичек и подшибли стрижа. Мы отпаивали стрижа водой из речки, но он пускал в речку кровь, а воды проглотить не мог, и умер, уронив голову. Мы похоронили стрижа и скоро забыли о нем, потому что занялись захватывающим, жутким делом: забегали в устье холодной пещеры, где жила (это в деревне доподлинно знали) нечистая сила. Дальше всех в пещеру забежал Санька.

Его и нечистая сила не брала!

Так интересно и весело мы провели весь день, и я совсем уже забыл про ягоды. Но настала пора возвращаться домой. Мы разобрали посуду, спрятанную под деревом.

— Задаст тебе Катерина Петровна! Задаст! — пообещал Санька с хохотом. — Ягоды-то мы съели! Ха-ха! Нарочно съели! Ха-ха! Нам-то ништяк! Ха-ха! А тебе хо-хо!..

Я и сам знал, что им-то, левонтьевским, «ха-ха!», а мне «хо-хо!» Бабушка моя, Катерина Петровна, — не тетка Василиса.

Жалко плелся я за левонтьевскими по лесу. Они бежали впереди меня и гурьбой гнали по дороге ковшик без ручки. Ковшик звякал, подпрыгивал на камнях, и от него отскакивали остатки эмалировки.

— Знаш чё? — поговорив с братанами, обернулся ко мне Санька. — Ты в туес травы натолкай, а сверху ягод — и готово дело! Ой, дитятко мое! — принялся с точностью передразнивать мою бабушку Санька. — Пособил тебе воспо-одь, сиротинке, пособи-ил. — И подмигнул мне бес Санька и помчался дальше, вниз с увала.

А я остался один.

Утихли голоса левонтьевских ребятишек внизу, за огородами. Я стоял с туеском, один на обрывистом увале, один в лесу, и мне было страшно. Правда, деревню здесь слышно. А все же тайга, пещера недалеко, и в ней нечистая сила.

Повздыхал, повздыхал я, даже чуть было не всплакнул, и принялся рвать траву. Нарвал, натолкал в туесок, потом насобирал ягод, заложил ими верх туеса, получилось даже с копной.

— Дитятко ты мое! — запричитала бабушка, когда я, замирая от страха, передал ей свою посудину. — Господь тебе, сиротинке, пособи-ил. Уж куплю я тебе пряник, да самый большущий. И пересыпать ягоды твои не стану к своим, а прямо в этом туеске увезу…

Отлегло маленько. Я думал, сейчас бабушка обнаружит мое мошенничество, даст мне за это что полагается, и уже отрешенно приготовился к царе за содеянное злодейство.

Но обошлось. Все обошлось. Бабушка отнесла туесок в подвал, еще раз похвалила меня, дала есть, и я подумал, что бояться мне пока нечего и жизнь не так уж худа.

Я хорошо поел и отправился на улицу играть, а там дернуло меня сообщить обо всем Саньке.

— А я расскажу Петровне! А я расскажу!..

— Не надо, Санька!

— Принеси калач, тогда не расскажу.

Я пробрался тайком в кладовку, вынул из ларя калач и принес его Саньке под рубахой. Потом еще принес, потом еще, пока Санька не нажрался.

«Бабушку надул. Калачи украл! Что только будет?» — терзался я ночью, ворочаясь на полатях. Сон не брал меня, как окончательно запутавшегося преступника.

— Ты чего там елозишь? — хрипло спросила из темноты бабушка. — В речке, небось, опять бродил? Ноги, небось, опять болят?

— Не-е, — жалко откликнулся я, — сон приснился…

— Ну, спи с богом! Спи, не бойся. Жизнь страшнее снов, батюшко…

«А что, если разбудить ее и все-все рассказать?»

Я прислушался, снизу доносилось трудное дыхание бабушки. Жалко ее будить, устала она. Ей рано вставать. Нет, уж лучше я не буду спать до утра, скараулю бабушку, расскажу ей обо всем: и про туесок, и про калачи, и про все, про все…

От этого решения мне стало легче, и я не заметил, как закрылись глаза. Возникла Санькина немытая рожа, а потом замелькала земляника, завалила она и Саньку и все на этом свете.

На полатях запахло сосняком, холодной, таинственной пещерой, ягодами, и я уснул.

Дедушка был на заимке, километрах в пяти от села, в устье реки Маны. Там у нас посеяна полоска ржи, полоска овса и полоска картошек. О колхозах только еще начинались разговоры, и селяне наши пока жили единолично. У дедушки на заимке я любил бывать. Спокойно у него там, обстоятельно как-то. Может, оттого, что дедушка никогда не шумел и даже работал тихо, неторопливо, но очень уемисто и податливо.

Ах, если бы заимка была ближе! Я бы ушел, скрылся. Но пять километров для меня тогда были огромным, непреодолимым расстоянием. И Алешки, моего двоюродного глухонемого братишки, тоже нет. Недавно приезжала Августа, его мать, и забрала Алешку с собой на сплавной участок, где она работала.

Слонялся я, слонялся по пустой избе и ничего другого не мог придумать, как податься к левонтьевским.

— Уплыла Петровна! — весело ухмыльнулся Саньца и циркнул слюной на пол в дырку меж передних зубов. У него в этой дырке мог поместиться еще один зуб, и мы страшно завидовали этой Санькиной дырке. Как он в нее плевал!

Санька собирался на рыбалку и распутывал леску. Малые левонтьевские ходили возле скамеек, ползали, ковыляли на кривых ногах. Санька раздавал затрещины направо и налево за то, что малые лезли под руку и путали леску.

— Крючка нету, — сердито сказал он, — проглотил, должно, который-то.

— Помрет?

— Ништяк, — успокоил меня Санька. — Дал бы ты крючок, я бы тебя на рыбалку взял.

— Идет!

Я обрадовался и помчался домой, схватил удочку, хлеба, и мы подались к каменным бычкам, за поскотину, спускавшуюся прямо в Енисей ниже села.

Старшего левонтьевского сегодня не было. Его взял с собой «на бадоги» отец, и Санька командовал напропалую. Поскольку был он сегодня старшим и чувствовал большую ответственность, то уж не задирался почти и даже усмирял «народ», если тот принимался драться.

У бычков Санька поставил удочки, наживил червяков, поплевал на них и закинул лески.

— Ша! — сказал Санька, и мы замерли.

Долго не клевало. Мы устали ждать, и Санька прогнал нас искать щавель, чеснок береговой и редьку дикую.

Левонтьевские ребятишки умели пропитаться «от земли», ели все, что бог пошлет, ничем не брезговали и оттого были все краснорожие, сильные, ловкие, особенно за столом.

Пока мы собирали пригодную для жратвы зелень, Санька вытащил двух ершей, одного пескаря и белоглазого ельца.

Развели огонь на берегу. Санька вздел на палочки рыб, начал их жарить.

Рыбки были съедены без соли и почти сырые. Хлеб мой ребятишки еще раньше смолотили и занялись кто чем: вытаскивали из норок стрижей, «блинали» каменными плиточками по воде, пробовали купаться, но вода была еще холодная, и мы быстро выскочили из реки отогреваться у костра. Отогрелись и повалились в еще низкую траву.

День был ясный, летний. Сверху пекло. Возле поскотины полыхали цветы — жарки, а в ложке, под березами и боярками, клонились к реке рябенькие кукушкины слезки. На длинных хрупких стеблях болтались из стороны в сторону синие колокольчики, и, наверное, только пчелы слышали, как они звенели. Возле муравейника, на обогретой земле, лежали полосатые цветки — граммофончики, и в голубые их рупоры совали головы шмели. Они надолго замирали, выставив мохнатые зады, должно быть, заслушивались музыкой. Березовые листья блестели, осинник обомлел от жары, не трепыхался. Боярка доцветала и сорила в воду, сосняк окурен прозрачной дымкой. Над Енисеем чуть мерцало. Сквозь это мерцание едва проглядывали красные жерла известковых печей, полыхавших по ту сторону реки. Леса на скалах стояли неподвижно, и железнодорожный мост в городе, видимый из нашей деревни в ясную погоду, колыхался тонким кружевом и, если долго смотреть на него, вовсе разрушался, падал.

Оттуда, из-за моста, должна приплыть бабушка. Что только будет? И зачем я так сделал?! Зачем послушал левонтьевских?

Вон как хорошо было жить! Ходи, бегай и ни о чем не думай. А теперь? Может, лодка опрокинется и бабушка утонет? Нет, уж лучше пусть не опрокидывается. Моя мать утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому. Левонтий только пьяный жалеет и все, а бабушка только кричит да нет-нет и поддаст — у нее не задержится. И дедушки нет. На заимке он, дедушка. Он бы не дал меня в обиду. Бабушка и на него кричит: «Потатчик! Своим всю жизнь потакал, теперь этому!..»

«Дедушка ты, дедушка, хоть бы ты в баню мыться приехал, хоть бы просто так приехал и взял бы меня с собой!»

— Ты чего нюнишь? — наклонился ко мне Санька.

— Ничего-о! — Голосом я давал понять, что это он, Санька, довел меня до такой жизни.

— Ништяк! — утешил меня Санька. — Не ходи домой и всё! Заройся в сено и притаись. Петровна видела у твоей матери глаз приоткрытый, когда ее хоронили. Боится теперь, что и ты утонешь. Вот она закричит, запричитает: «Утону-у-ул мой дитятко, спокинул меня, сиротиночка», — а ты тут и вылезешь!..

— Не буду так делать, — запротестовал я. — И слушаться тебя не буду!..

— Ну и лешак с тобой! Об тебе же стараются… Во! Клюнуло! У тебя клюнуло!

Я сиганул с яра, переполошив стрижей в дырках, и рванул удочку. Попался окунь. Потом еще окунь. Потом ерш. Подошла рыба, начался клев. Мы наживляли червяцов, закидывали.

— Не перешагивай через удилище! — суеверно орал Санька на совсем ошалевших от восторга малышей и таскал, таскал рыбешек. Малыши надевали их на ивовый прут и опускали в воду.

Вдруг за ближним каменным бычком защелкали о дно кованые шесты и из-за мыса показалась лодка. Трое мужиков разом выбрасывали из воды шесты. Сверкнув отшлифованными наконечниками, шесты разом падали в воду, и лодка, зарывшись по самые обводы в реку, рвалась вперед, откидывая на стороны волны.

Еще взмах шестов, перекидка рук, толчок — и лодка ближе, ближе. Вот уже кормовой давнул шестом, и лодка кивнула в сторону от наших удочек. И тут я увидел сидящего на беседке еще одного человека. Полушалок на голове, концы его пропущены под мышки, крест-накрест завязаны на спине. Под полушалком крашенная в бордовый цвет кофта, которая вынималась из сундука по случаю поездки в город или по большим праздникам…

Да это ж бабушка!

Рванул я от удочек прямо к яру, подпрыгнул, ухватился за траву, засунув большой палец ноги в стрижиную норку. Тут подлетел стриж, тюкнул меня по голове, и я пал на комья глины. Соскочил и ударился бежать по берегу, прочь от лодки.

— Ты куда? Стой! Стой, говорю! — крикнула бабушка.

Я мчался во весь дух.

— Я-а-авишься, я-а-а-авишься домой, мошенник! — несся вслед мне голос бабушки. А тут еще мужики поддали жару.

— Держи его! — крикнули, и я не заметил, как оказался на верхнем конце деревни.

Теперь только я обнаружил, что наступил вечер и волей-неволей надо возвращаться домой. Но я не хотел домой и на всякий случай подался к двоюродному братишке Ваньке, жившему здесь, на верхнем краю.

Мне повезло. Возле дома Кольчи-старшего, Ванькиного отца, играли в лапту. Я ввязался в игру и пробегал до темноты.

Появилась тетя Феня — Ванькина мать — и спросила меня:

— Ты почему домой не идешь? Бабушка ведь потеряет тебя!

— Не-е, — беспечно ответил я. — Она в город уплыла. Может, ночует там.

Тетя Феня предложила мне поесть, и я с радостью смолотил все, что она мне дала. А тонкошеий молчун Ванька попил вареного молока, — и мать сказала ему:

— Все на молочке да на молочке. Гляди, вон как ест парнишка и оттого крепок.

Я уже надеялся, что тетя Феня и ночевать меня оставит. Но она еще порасспрашивала, порасспрашивала обо всем меня, затем взяла за руку и отвела домой.

В доме уже не было свету. Тетя Феня постучала в окно. Бабушка крикнула: «Не заперто!» Мы вошли в темный и тихий дом, где только и слышалось многокрылое жужжание бьющихся о стекло мух, паутов и ос.

Тетя Феня оттеснила меня в сени и толкнула в пристроенную к сеням кладовку. Там была налажена постель из половиков и старого — седла в головах — на случай, если днем кого-то сморит жара и ему захочется отдохнуть в холодке.

Я зарылся в половики, притих.

Тетя Феня и бабушка о чем-то разговаривали в избе. В кладовке пахло отрубями, пылью и сухой травой, натыканной во все щели и под потолком. Трава эта все чего-то пощелкивала да потрескивала, и оттого, видно, в кладовке всегда было немного таинственно и жутковато.

Под полом робко и одиноко скреблась мышь, голодающая из-за кота. На селе утверждалась тишина, прохлада и ночная жизнь. Убитые дневной жарой собаки приходили в себя, вылазили из-под сеней, крылец, из конур и пробовали голоса. У моста, что проложен через — малую реку, пиликала гармошка. На мосту у нас собирается молодежь, пляшет там, поет. У дяди Левонтия спешно рубили дрова, должно быть, он принес чего-то на варево. У кого-то левонтьевские «сбодали» жердь? Скорее всего у нас. Есть им время идти сейчас далеко!..

Ушла тетя Феня, плотно прикрыв дверь в сенках. Воровато прошмыгнул по крыльцу кот, и под полом стихла мышь. Стало совсем темно и одиноко. В избе не скрипели половицы, не ходила бабушка. Устала, должно быть. Мне сделалось холодно. Я свернулся калачиком.

Проснулся я от солнечного луча, пробившегося в мутное окошко кладовой. В луче мошкой мельтешила пыль. Откуда-то наносило заимкой, пашнею. Я огляделся, и сердце мое радостно встрепенулось: на меня был накинут дедушкин старенький полушубок. Дедушка приехал ночью! Красота!

На кухне бабушка громко, возмущенно рассказывала:

— …Культурная дамочка, в шляпке. Говорит: «Я у вас эти вот ягодки все куплю». Пожалуйста, милости прошу. Ягодки-то, говорю, сиротинка горемышный собирал…

Тут я, кажется, провалился сквозь землю вместе с бабушкой и не — мог разобрать, что говорила она дальше, потому что закрылся полушубком, забился в него, чтобы помереть скорее.

Но сделалось жарко, глухо, стало невмоготу дышать, и я открылся.

— Своих вечно потачил! — шумела бабушка. — Теперь этого! А он уж мошенничает! Что потом из него будет? Каторжанец будет! Вечный арестант будет! Я вот еще левонтьевских в оборот возьму! Это ихняя грамота!..

Убрался дед во двор, от греха подальше. Бабушка вышла в сенки, заглянула в кладовку. Я крепко сомкнул веки.

— Не спишь ведь, не спишь! Все-о вижу!

Но я не сдавался. Забежала в дом бабушкина племянница, спросила, как бабушка сплавала в город. Бабушка сказала, что слава тебе господи, и тут же принялась рассказывать:

— Мой-то, малой-то! Чего утворил!..

В это утро к нам много приходило людей, и всем бабушка говорила: «А мой-то, малой-то!»

Бабушка ходила взад-вперед, поила корову, выгоняла ее к пастуху, делала разные свои дела и всякий раз, пробегая мимо дверей кладовки, кричала:

— Не спишь ведь, не спишь! Я все-о вижу!

Я знал, что она управится по дому и уйдет. Все равно уйдет поделиться новостями, почерпнутыми в городе, и узнать те новости, какие свершились без нее на селе. И каждому встречному бабушка будет говорить: «А мой-то, малой-то!..»

В кладовую завернул дедушка, вытянул из-под меня кожаные вожжи и подмигнул: «Ничего, не робей!» Я заширкал носом. Дед погладил меня по голове, и так долго копившиеся слезы хлынули безудержно из моих глаз.

— Ну что ты, что ты? — успокаивал меня дед, утирая большой жесткой рукой слезы с моего лица. — Чего ж голодный-то лежишь? Попроси прощения… Ступай, ступай, — легонько подтолкнул меня Дед.

Придерживая одной рукой штаны, а другую прижав локтем ц глазам, я ступил в избу и завел:

— Я больше… я больше… — И ничего дальше сказать не мог.

— Ладно уж, умывайся да садись трескать! — все еще непримиримо, но уже без грозы, без громов сказала бабушка.

Я покорно умылся. Долго и очень тщательно утирался рушником, то и дело содрогаясь от все еще не прошедших всхлипов, и присел к столу. Дед возился на кухне, сматывая на руку вожжи, еще чего-то делал. Чувствуя его незримую и надежную поддержку, я взял со стола краюху и стал есть всухомятку. Бабушка одним махом плеснула в бокал молока и со стуком поставила посудину передо мной.

— Ишь ведь кацой смиренненькай! Ишь ведь какой тихонькай! И молочка не попросит!..

Дед мне подморгнул — терпи. Я и без него знал: боже упаси сейчас перечить бабушке или даже голос подать. Она должна для успокоения разрядиться, даже высказать все, что у нее накопилось.

Долго бабушка обличала меня и срамила. Я еще раз раскаянно заревел. Она еще раз прикрикнула на меня.

Но вот выговорилась бабушка. Ушел куда-то дед. Я сидел, разглаживал заплатину на штанах, вытягивал из нее нитки. А когда поднял голову, увидел перед собой…

Я зажмурился и снова открыл глаза. Еще раз зажмурился, еще раз открыл. По замытому, скобленому кухонному столу, как по огромной земле с пашнями, лугами и дорогами, на розовых копытцах скакал белый конь с розовою гривой. А от печки слышался сердитый голос:

— Бери, бери, чего смотришь? Глядишь, за это еще когда обманешь бабушку…

Сколько лет с тех пор прошло! Уж давно нет на свете бабушки, нет и дедушки. А я все не могу забыть того коня с розовой гривой, того бабушкиного пряника.

И. Губайдулин

Орлята

Из рассказов летчика

По обочине шоссе шли, оживленно разговаривая, три мальчика.

Когда ребята подходили к околице, откуда-то издалека донесся басистый дрожащий звук.

Он то усиливался, то совсем пропадал.

— Ребята, самолет! — радостно вскрикнул Валерик.

Вдали, чуть повыше извилистой линии горизонта, виднелась черная точка. Быстро приближаясь, она становилась все больше, больше и скоро выросла в белокрылый почтовый самолет. С гулким рокотом он пронесся над головами мальчиков.

Ребята подбежали к посадочной площадке, которая зеленым квадратом лежала недалеко от дороги. Они остановились под полосатым конусом ветроуказателя и следили за самолетом. Он делал круг над селом. Вдруг Валерик, тревожно вздрогнул, крикнул:

— У него колеса нет!

— Отпало, наверно, — растерянно отозвался Ваня.

А самолет тем временем делал последний разворот и, медленно снижаясь, шел на посадку. Стало ясно, что пилот не знал о неисправности.

— Как же он без колеса-то? — проговорил Витя, глядя на друзей испуганно мигающими глазами. — Разобьется! Крикнуть бы, да не услышит!

Первым вышел из оцепенения Валерик. Сорвав с шеи пионерский галстук, он привязал его к палке и начал размахивать им над головой.

— Маши! Маши! Не давай ему садиться! А я сбегаю за знаком, — сказал Валерик, сунул флажок Вите и помчался к селу.

Валерик бежит так быстро, что на его спине пузырем вздувается белая рубаха. «Успеть бы!» — твердит он.

На полпути Валерик беспокойно оглядывается назад, и в его глазах загорается радость: самолет, ревя во всю мощь, уходит на повторный круг. Это значит, что пилот заметил и понял сигнал.

Дома никого нет. Все ушли на работу. Валерик срывает с кровати две простыни и бросается на улицу.

Самолет кружит над площадкой. На ней, точно белая заплата на зеленом ковре, появляется буква «Г». Сигнал этот говорит пилоту, что неисправна левая часть шасси. Судьба самолета теперь зависит только от искусства летчика. Ребята отбегают в сторону, ждут, что будет дальше.

Самолет опускается все ниже и ниже. Мотора почти не слышно. Машина низко проносится мимо ребят с многозвучным свистом и громким шуршанием. Наступает самый острый момент. У ребят на миг останавливается дыхание.

А самолет летит на полметра от земли и, кажется, приноравливается сесть как обычно — на три точки.

«Неужели не понял сигнала?» — со страхом думает Валерик.

Но перед самым приземлением самолет вдруг клонится вправо и, мягко коснувшись земли, катится на одном колесе. Метров пятьдесят он пробегает прямо, как по струнке, а потом начинает валиться на левую плоскость. Мотор глохнет, и машина устало ложится на крыло. Затем она круто заворачивает влево и резко останавливается — носом туда, откуда шла на посадку.

Пилот как ни в чем не бывало вылезает из кабины, спокойно осматривает машину и с довольной улыбкой на обветренном лице встречает подбежавших ребят.

— Здорово вы меня выручили! — говорит он. — Орлята!

Сбросив на крыло кожаные перчатки и меховой шлем, пилот здоровается с ними за руку, легонько сгребает их в одну кучу и ласково прижимает к груди.

— Как это вы сообразили? Кто вас надоумил?

Ваня и Витя растерянно глядят на Валерика, и он рассказывает:

— У меня брат летчик. Только он — военный, на реактивных летает. Я к нему в гости ездил. И у него книжки про авиацию читал. И там все знаки в тетрадку вычертил.

…В этот солнечный день в жизни Валерика, Вани и Вити произошло еще одно событие. Они впервые поднялись на самолете в воздух.

В. Воробьев

Сима

Рассказ

— Как тебя зовут? — спросили они.

— Сима…

— Говорю, девчонка, — неспешно произнес плотный паренек.

— А почему тогда в штанах? — спросил и лукаво сощурил хитроватые черные глаза другой.

Долговязый, в больших отцовских сапогах, заявил:

— Да это она нарочно.

— Вообще-то меня Серафимом зовут, — промолвил Сима и шагнул с крыльца.

Сейчас он увидел себя глазами этих ребят: пышные льняные волосы колечками, как у девчонки. Белая, будто кофточка, рубашка и сандалии с узором из дырочек…

— Айда с нами, — неожиданно улыбнувшись, сказал плотный паренек, отодвинув плечом долговязого.

Так встретили Симу новые товарищи.

Сима приехал только вчера. Здесь, на маленькой железнодорожной станции, его отец будет работать связистом. Это были родные места его отца, по его словам, самые расчудесные на свете. О здешней речке Черемшане он говорил: «Войдешь в воду по грудь — ногти видать на ногах».

Новые товарищи привели Симу на самый край поселка. Здесь, над обрывистым берегом Черемшана, окруженный фруктовым садом, стоял домик поселкового милиционера Митрича.

В поселке все жители были мичуринцами. А специальностью милиционера в этом деле были ягоды.

Сейчас там, за высокой, плотной, без просветов изгородью, нежилась на грядках знаменитая Митричева виктория — клубника чуть ли не с куриное яйцо.

— Вот сейчас видно будет — Сима ты или Серафим, — тихо сказал длинный. Он вытер рукавом пот со лба, привалился к забору. Черноглазый Венька влез к нему на плечи и заглянул в сад. Там гулко гавкнула собака. Венька шепотом объявил:

— Чанкайши на цепи.

Долговязый — Андрей, — покачав головой, заметил как бы про себя:

— Разорвет! — и взглянул на Симу.

Венька поддакнул:

— Он, знаешь, какой, Чанкайши1 — и ладонью показал высоко от земли. — Запросто цепь обрывает.

— Хватит пугать, а то еще сами сдрейфите, — остановил их коренастый Пашка.

Тут же ребята наметили план «операции». Один из них пойдет к калитке и забарабанит в нее палкой. Чанкайши начнет, конечно, бесноваться и греметь цепью. На его лай выйдет старая полуслепая мать Митрича. И в то время, пока старуха будет унимать собаку, спрашивать через калитку, кто да зачем, ребята перелезут через забор и похватают ягод. А что Митрича дома нет — мальчишки знали.

Но Сима тряхнул головой и заявил:

— Нет, я воровать не буду!

— Что ты сказал?! — Андрей прищурился и сжал костлявый кулак.

— Так мы, по-твоему выходит, воры? — Венька вплотную надвинулся на Симу, жарко дыша.

Андрей толкнул в плечо Симу и зашипел:

— Трус, Симочка несчастная! Катись отсюдова!

Пашца молчал. И было в его молчании такое, от чего Сима покраснел. Казалось, сейчас он от стыда не только в сад, а и на трубу Митричева дома залезет. Но он повернулся и пошел прочь.

Тогда Венька схватил комок сухой глины и запустил ему в спину.

А немного позже, когда Сима одиноко сидел на своем крыльце, он увидел ребят, они возвращались с «операции». Пашка шел впереди и, казалось, не замечал Симу. Венька только зыркнул уголками глаз. Зато бредущий сзади всех Андрей остановился прямо перед ним и выругался.

Сима вскочил и тычком ударил Андрея в подбородок.

Ойкнув, Андрей успел размахнуться, и Сима от оглушительной оплеухи полетел с ног. Едва он поднялся, как снова очутился на земле. Но, вскочив в третий раз, он поднырнул под руку Андрея и снова ударил его в подбородок.

Теперь лежал на земле Андрей. И не злоба, не боль, а недоверчивое удивление проступило на его лице.

Сима попятился от Веньки с Пашкой, но те и не думали нападать. А когда Андрей поднялся и, рассерженный, бочком-бочком пошел на Симу, Пашка встал между ними улыбаясь.

— Не тронь, — сказал он спокойно.

Андрей еще было хотел достать кулаком Симу, но Пашка пригрозил:

— Кому говорят? Моего боксу захотел? — Симу он больно хлопнул по плечу и добродушно сказал: — Правильный мужик;! Я же говорил — не девчонка!

А Венька кружил вокруг Симы, похохатывал, приветливо и лукаво разглядывал его.

В это время из окна позвали:

— Си-мо-чка! Кушать!

Ребята так и прыснули. Венька тоненьким голоском выкрикнул:

— Он уже скушал кой-чего!

В тот же день вечером ребята позвали Симу на рыбалку с ночевой. Вчетвером они отчалили в Панщиной большой трухлявой лодке, без приключений добрались до места, закинули удочки.

— Сейчас начнется, — горячим шепотом пообещал Пашка.

Долго и невесело догорала заря. Пашка, потряхивая удилищем, сматывал леску.

— Спортили реку, — мрачно заявил он. — Мертвая вода. Взрывчаткой глушат, острогами бьют.

— Кто глушит? — спросил Сима.

— Да ваши же, городские. Как понаедут… И наши тоже… — Он безнадежно махнул рукой.

Свернул удочку и Сима.

Развели костер. Андрей кинул в котелок листья черной смородины. Достали хлеб.

Осторожно, дуя в кружки, долго тянули ароматный кипяток, громко хрумая сахаром. А потом, кто где сидел, так и повалились.

Костер попритух, в темном небе пошевеливались яркие звезды. Пашка, покусывая травинку, говорил сквозь зубы:

— А еще ставнями, ловушками таскают рыбу проклятые контрабаньеры.

— Браконьеры, — сердито поправил его Сима.

— Я видел, как наш Митрич одного к себе в милицию волок. Как был тот в трусах, так его и взял. Даже штаны не дал надеть.

Вдруг Андрей приподнялся на локте, крикнул:

— Гляди, ребята!

Все вскочили.

По черной глади Черемшана плыл огонек.

— А что это? — спросил Сима.

— Не видишь, рыбу острогой бьют!

Симе еще никогда не приходилось видеть, как рыбачат с острогой. Он только знал, сколько при этом уничтожается рыбы. Ведь далеко не всякий раз попадает острога в цель, а куда чаще раненая рыба погибает в воде.

Зловещий огонек все приближался. Берестяной костер, разведенный браконьером на носу лодки, позволял ему видеть дно неглубокой речки.

Вот красноватые отблески упали на берег.

— Ребята, — горячо шептал то одному, то другому Венька, — давайте его поймаем? А чего? К Митричу приведем. Получай, мол!

— Так он тебе и пойдет в милицию, — мрачно проговорил Андрей. — Утопить его и всё!

— Айда! — вдруг весело скомандовал Пашка. — Заарестуем, а не пойдет, лодку перевернем.

Веселый азарт охватил всех.

В лодку опять успела набраться вода. Пока ее вычерпывали, рассаживались по местам и отвязывали лодку, браконьер уже скрылся за поворотом реки.

За весла взялся Андрей. Он, натужно изгибая спину, греб изо всех сил, и вскоре ребята вновь увидели огонек. Теперь можно было различить, как в лодке, не торопясь, едва пошевеливая веслами, сидел человек в фуражке и брезентовом плаще.

Браконьер обернулся на отчаянный скрип весел, когда обе лодки уже сошлись борт о борт.

— Дронов! — вырвался у Веньки испуганный крик.

Мгновенное, не понятное Симе замешательство наступило среди ребят. Пашка крикнул:

— Эй, Дронов! Закона не знаешь?

— Опять за свое взялся? — неожиданным басом гаркнул Андрей и, бросив весла, ухватился за борт лодки браконьера. Это был путевой обходчик, нелюдимый человек, живший в своей сторожке недалеко от станции. Про его браконьерство давно всем было известно. Знали также, что сбывает он рыбу в вагоны-рестораны. Говорили, что будто даже сам Митрич побаивается его.

— А ну геть! Поганцы! — рявкнул браконьер. Он сильно дернул за корму Пашкину лодку на себя. Ребята попадали с мест. Потом он резко накренил лодку и оттолкнул. Она, всем бортом черпнув воду, будто облегченно крякнула и пошла ко дну. Четыре ребячьих головы поднялись среди пляшущих на воде бликов пламени.

Ребята плыли к близкому берегу, а Дронов хохотал и гукал им вслед.

Сима, умевший плавать только «по-собачьи», молотил по воде руками, таращил глаза, отфыркивался, не понимая, что лишь кружит на месте. Брызги попадали в нос и в рот. Сима закашлялся, задергался, судорожно хлебнул и скрылся под водой. В тот же миг он почувствовал острую боль в голове и вновь очутился на поверхности. Дронов крепко держал его за волосы и тянул в лодку. Еще мгновение — и Сима уже барахтался в лодке. С берега, на который уже выплыли ребята, раздались их голоса.

— Эй, Дронов! — цричал Пашка. — Отдай Симку!

— Я из него уху сварю! — пообещал Дронов громовым голосом.

— Только тронь! За Митричем пойдем! — прокричали ребята.

— Все равно мы вас поймали, — икая, проговорил Сима. — В милицию, к Митричу, идемте.

— Че-го? — изумился браконьер, хлопнув себя по коленям и весело загоготал. — А если тебя туда? — Он кивнул на речку.

Сима с тоской огляделся… Черная стена ночи вокруг. Где-то злорадно квакали лягушки.

А где ребята? Не слышно…

— Я и сам могу… а вы не спасайте, — неожиданно для себя проговорил Сима. — Только за то уговор…

Острый взгляд Дронова сверкнул любопытством:

— Какой же уговор, будет, лягушонок!

— А такой, — сорвавшимся голосом пискнул он. — К Митричу пойдемте!

— Понятно. Айда, коли так!

Сима сидел на корточках и в самом деле казался себе глупым и жалким лягушонком. Черная вода маслянисто поблескивала в свете показавшегося в небе рогатого месяца.

— Ты, жабий сын, скажи хоть напоследок перед смертью, как тебя зовут. Вроде бы наших мальчишек я всех знаю. Приезжий, что ль?

— Сима Говорков я. Отец на станции будет работать. Мы вчера приехали. А мой папа здесь и родился…

Сима вдруг стал надеяться, что этот разговор все изменит, что браконьер повернет лодку к берегу. Больше всего на свете жаждал Сима сейчас, чтобы Дронов повернул лодку. Но тот лишь переспросил:

— Говорков?

— Ага! Говорков я, Серафим, — все еще на что-то надеясь, пробормотал Сима.

— С таким имечком долго не живут, парень. Это верно. Ну дак что ж? Мыряй!

Сима взглянул на воду и почувствовал, как натянулась и стала тугой кожа на теле. Он медленно полез через борт лодки. Вода оказалась неожиданно теплой, но только вблизи своей чернотой пугала еще больше. Сима насилу заставил себя выпустить шершавый борт из рук и поплыл, вернее, задергался в воде, неистово шлепая по ней ладошками. За брызгами исчезло все, даже лодка. И вот снова в широко открытый рот Симы предательски плеснула вода и уже была готова сомкнуться над ним. Сима увидел над собой щетинистое ухмыляющееся лицо. Стиснув зубы и громко отфыркиваясь, Сима с неизвестно откуда взявшимся спокойствием и силой подгребал под себя руками, не поднимая брызг.

Минута, другая, а он все плывет. Ни злости, ни страха больше не чувствовал, весь уйдя в сосредоточенную работу рук и ног. И все плыл, плыл.

Но вот силы как-то сразу вдруг оставили его, будто кто-то за ноги потянул ко дну.

Рука Дронова схватила его за волосы, слегка придерживая голову над водой.

Еще немного — и Сима задел ногой мягкое дно, встал на ноги, глубоко и тяжко вздохнул…

— Эй, Серафим! Мы ту-та!

— Дронов! Плохо тебе будет! — где-то близко кричали ребята, видимо, напропалую, через ивняк, продираясь к берегу.

Сима взглянул на месяц, легкой лодочкой плывущий над головой, и, не оглядываясь, грудью раздвигая уже теперь не страшную, ласковую воду, пошел к берегу, радостно и сипловато выкрикивая:

— Он здесь! Здесь он, ребята! Арестованны-ый!!

Г. Кайгородов

Перед экзаменом

Вова хвастал важно дома:

«Мне электрика знакома.

Изучил законы так,

Что экзамены — пустяк».

А сестренка отвечала:

«Ты исправь утюг сначала

Да у плитки провода —

И поверим мы тогда».

Мастер дела не боится,

Пот с электрика струится.

В доме лязг, и шум, и стук,

Но не греется утюг.

Неудачною попыткой

Завершилось дело с плиткой,

Лишь ее включили — вдруг

В пробках треск, и свет потух.

Ночь. Спокойно спит сестрица.

Вове снится единица.

Н. Чикуров

Веревка

Рассказ

Нынче летом нас с Аркашей Самариным колхозный пастух дядя Егор взял к себе подпасками.

Дядя Егор знаменит на всю округу. Он пасет колхозный скот и за то, что хорошо его откармливает, не раз ездил на совещания в область, а два раза — в Москву.

Аркаша так и заявил:

— Теперь мы с тобой, Митька, тоже знатные люди, потому что с самим дядей Егором скот пасем.

Он даже по этому случаю свою шевелюру подстриг под бобрик, надел солдатскую гимнастерку старшего брата и ремнем широким подпоясался. И мне сказал, чтобы я космы на голове подстриг, слюни не распускал, да и выправку солдатскую приобрел.

Но где уж мне было до Аркаши! У него отец, братья, а у меня — одна мать. У него одних штанов штук пять, а у меня — все на мне. Да и ростом Аркаша чуть не на голову меня выше, а силищи в нем!.. Куда мне со своим видом!

Больше всего на свете Аркаша любил командовать.

Прикажет дядя Егор завернуть стадо, а Аркаша уж во всю свою здоровую глотку орет:

— Митька! Чего ты расселся? Не видишь, что телят надо завернуть? А ну, марш бегом!

Побегу я, обгоню телят, весь упарюсь, пока бегаю! И он же потом меня ругает:

— Ну и тюфтя же ты, Митька! И стадо-то завернуть как следует не можешь, провозился чуть не целый час. Смотри, нагорит тебе от дяди Егора, разжалует из подпасков. Стыдобище-то будет.

Не успею я отдохнуть, а Аркаша опять уже горланит:

— Ми-итька-а-а!!! Не видишь, вон телята в овсы подались!

И опять я бегу сломя голову.

А тут как-то взяли да и вызвали дядю Егора на совещание в район. Что только было! Аркаша словно ума лишился. Весь день мне покоя не давал.

Измучился я под вечер. Подхожу, а он дрыхнет. Такая тут меня злость взяла! Разбудил я его и кричу:

— Долго ты еще филонить будешь?

Он от удивления даже с места привстал.

— Ты что это, Митька, на меня глазищи-то выставил?

— Ах ты, — говорю, — такой-сякой! Я весь упарился, а ты дрыхнешь.

— Сплю, а что? Нельзя? Кто здесь старший?

А я ему:

— Плевать мне, что ты старший. Вот узнает дядя Егор, что мы телят как следует не пасем, нагорит нам обоим.

— А что я… мы же пасем.

— Пасем! — крикнул я и силу в голосе вдруг такую почувствовал, что даже дух захватило. — А где Чернушка? — А сам все на Аркашу наступаю. В руках у меня кнутовище дяди Егора, чуть не в мой рост.

Или Аркаша моего вида испугался, или кнутовище ему слишком большим показалось, только он вдруг бросился бежать. Я ему вслед кричу:

— Чтоб Чернушка тотчас же тут была!

Чернушка — телка. Уж очень она бодливая, так и норовит кого-нибудь рогами поддеть. Сколько ни бились с ней, а толку никакого. Вот и привязали ей веревкой рога к ноге, чтобы она не бодалась. И любила еще эта Чернушка плутать. Только спусти с нее глаз — телки и след простыл. Так случилось и сегодня. Пока я отгонял от посева телят, Чернушка исчезла.

Вечерело, пора было стадо гнать домой, но Аркаша все еще не появлялся.

Телят надо было прогнать через узенький мостик у плотины, а в потемках это боязно: еще столкнут в воду друг друга. Ждать я больше не мог и погнал стадо.

Аркаша с Чернушкой нам встретились по пути. Вид у него был жалкий и измученный. Я пошел впереди стада, Аркаша остался подгонять телят. Он спешил: мы запаздывали на целый час.

Я ему несколько раз кричал, чтобы он не торопил телят, а то на мосту тесно будет. Аркаша меня не слушал. Орет на телят что есть моченьки, витнем своим хлещет — спасу нет.

— Аркашка! — кричу. — Остановись! Плотина впереди!

А он свое — нахлестывает. И тут случилось то, чего я больше всего боялся. На самой середине моста телята сгрудились, замычали, друг на друга полезли. Вдруг перила треснули, и одна телка упала в воду. Она неуклюже барахталась в воде, силилась повыше поднять морду.

Я весь похолодел. Утопить телку! Что скажут дядя Егор, колхозники?! Не помню, как добежал до плотины. Вгляделся — Чернушка! Так вот почему она не могла вылезти на берег: ей мешала привязанная за рога к ноге веревка! Надо немедленно перерезать ее — на как?!

Чернушка все приближалась к омуту. Еще несколько минут — и телка утонет. Как подплыть к ней, когда она так яростно бьет ногами в воде?

Аркаша первым подбежал к плотине, быстро снял рубашку, потом в нерешительности остановился, потоптался на месте и бросился наутек.

— Куда ты? — крикнул я.

— В деревню, за мужиками!

— Чернушка-то утонет!

— Не утонет, успею!

— Не успеешь! Давай вместе попробуем.

— А ну ее, еще утопит!

Аркаша убежал.

Я вытащил перочинный ножик и бросился в воду. Телка теперь была уже недалеко от берега. Ее ноги еле-еле доставали до дна. Она из последних сил приподнимала голову, чтобы глотнуть воздуха.

Наконец передо мной метнулась морда Чернушки. Я невольно остановился, но ухватился за веревку и решил приподнять над водой Чернушкину морду. Но тут телка так на меня навалилась, что я оказался под водой. Ухватился обеими руками за веревку и решил не выпускать ее, пока не перережу. А веревка, как назло, плохо поддавалась ножу. Она мочалилась, раскручивалась. Чернушка мотнула головой, и у меня ножик из рук вылетел. Схватил я веревку и давай ее зубами кусать и рвать.

Наконец веревка разорвана. Телка метнулась к берегу. Я поплыл за ней и только тут почувствовал во рту неприятную липкую слизь. На берегу я вытер рукавом лицо и увидел на рубашке пятна крови. Во рту все горело, из десен сочилась кровь.

Я растянулся на траве. В это время подбежал Аркаша с колхозниками.

После этого мне районный доктор еще с неделю изо рта мочалки вытаскивал.

— Ты, — говорит, — Митя, столько мочала себе в десны всадил, что из него целую веревку свить можно.

В. Астафьев

Бабушка с малиной

Рассказ

На сто первом километре толпа ягодников штурмует поезд «Комарихинская — Теплая гора». Поезд стоит здесь одну минуту, а ягодников — тьма, и у всех посуда: корзинки, ведра, кастрюли, бидоны. И вся посуда полна. Малины на Урале — бери не переберешь. Леса повырубили — простор малиннику и раздолье ягодникам.

Шумит, волнуется народ, гремит и трещит посуда — поезд стоит всего минуту. Но если бы поезд стоял полчаса, все равно была бы давка и паника. Так уж устроены наши пассажиры: всем хочется попасть в вагон сию же секунду и там уж ворчать:

— И что стоит? Чего ждет? Рабо-о-отнички!

У одного вагона гвалту и суеты особенно много. В узкую дверь тамбура пытается влезть разом штук тридцать ребятишек, и среди них копошится старушонка. Она проталкивается остреньким плечом, достигает подножки, цепляется за нее. Кто-то из ребятишек хватает старушку под мышки, пытаясь втащить наверх. Бабка подпрыгивает, как петушок, становится на подножку, и ведерный туес, привязанный на груди платком, опрокидывается. Из него высыпается малина, вся, до единой ягодки. Туес висит на груди, но уже вверх дном. Ягоды раскатились по щебенке, по рельсам. Бабка оцепенела, схватилась за сердце.

Машинист, уже просрочивший стоянку минуты на три, просигналил, и поезд тронулся. Последние ягодники прыгали на подножку, задевая бабку посудой, а она, совершенно ошалелая, смотрела на уплывающее красное пятно малины, расплеснувшееся по белой щебенке, и, встрепенувшись, крикнула:

— Стойте! Родимые, подождите! Соберу!

Но поезд уже набирал скорость. Проводница сочувственно сказала:

— Чего уж там собирать! Что с возу упало… Шла бы ты, бабушка, в вагон и не висела на подножке.

Так, с болтающимся на груди туесом и появилась бабка в вагоне. Потрясение все еще не сошло с ее лица. Сухие сморщенные губы дрожали; руки, много и проворно работавшие в этот день, руци старой крестьянки, тоже дрожали.

Ей поспешно освобождают место, да и не место, а всю скамейку, притихшие школьники, видимо всем классом выезжавшие по ягоды.

Бабка молча садится, внезапно замечает пустой туес, срывает его вместе со стареньким платком через голову и запинывает пяткой под скамейку.

Она сидит с сердитым, отчужденным лицом, одна на всей скамье, и неподвижно смотрит на пустой фонарь, подпрыгивающий на стене. Дверца у фонаря то открывается, то закрывается. Свечи в фонаре нет. И фонарь ни к чему. Поезд этот с вагонами еще дореволюционного образца давно уже освещается электричеством, а фонарь просто запамятовали снять.

Пусто в фонаре. Пусто в туесе. Пусто у бабки на душе. А ведь еще какой-то час назад она была совершенно счастлива. В кои-то веки собралась по ягоды, переламывая свои многочисленные немочи, лазала по колоднику и лесным завалам, быстро, со сноровкой обдаивала малинник и хвастала встретившимся ребятишкам:

— Я прежде таровата была! Ох, таровата! По два ведра малины в день насобирывала, а черники либо брусники, да с совком — и по пять ведер черпывала. Свету белого не видать мне, если вру, — уверяла она пораженных ребят. И раз, раз, незаметно так, под говорок, обирала всю малину с кустов под носом у ребят да еще усмехалась — простофили, дескать.

Ловка бабца и на диво говорлива. Успела рассказать и о том, что «человек она ноне одинокий, пережила, слава тебе, господи, всю родову», прослезилась, помянув внучка Юрочку, который погиб на войне, потому что был «дикой парень» и не иначе как «на танку бросился»… И тут же, смахнув платком слезы с реденьких ресниц, затянула:

В саду ягодка-малина

Под у-у-укрытием росла-а-а…

И даже рукой плавно взмахнула. Должно быть, компанейская бабка когда-то была, а теперь вот молчит, замкнулась. Горе у бабци. Ведь предлагали же ей ребята помощь, хотели взять туес и занести в вагон. Не дала. Не доверила. «Я уж сама, милёнки, уж как-нибудь, благословись. Сама я еще таровата, ух, таровата!»

Вот тебе и таровата! Вот тебе и сама! Была малина — и нет малины!

На следующем разъезде в вагон вваливаются три рыбака. Они пристраивают в углу связки удочек с подсачниками, вешают на древние чугунные крючки вещмешки и усаживаются подле бабки, поскольку только возле нее и есть свободные места.

Устроившись, они тут же грянули песню на мотив «Соловей, соловей, пташечка»:

Калино, Лямино, Левшино,

Комариха и Теплая гора!

Песня им, как видно, пришлась по душе. Они ее повторяли раз за разом. Бабка косилась на рыбаков: «И чего горланят, непутевые!»

Молодой рыбак в соломенной драной шляпе крикнул:

— Подтягивай, бабусь!

Бабка с сердцем плюнула, отвернулась и стала смотреть в окно. Один из школьников подвинулся к рыбаку и что-то шепнул ему.

— Ну-у! — удивился рыбак и повернулся к бабке, все так же отчужденно и без интереса смотревшей в окно. — Как же это тебя, бабусь, угораздило? Экая ты неловкая.

И тут бабка не выдержала, подскочила.

— Неловкая?! Ты больно ловкий! Я ране, знаешь, какая была! По пять ведер! Я раньше… — Она потрясла перед рыбаком сухим кулачишком и так же внезапно сникла, как и взъерошилась.

Рыбак неловко прокашлялся. Его попутчики тоже покашляли и больше уже не запевали. Тот, что был в шляпе, хлопнул себя по лбу, будто комара пришиб, вскочил, двинулся по вагону, заглядывая ребятам в посуду.

— А ну, показывай трофеи! Ого, молодец! — похвалил он конопатую девчонку в лыжных штанах. — С копной малины набрала! И у тебя с копной! И у тебя! Молодцы, молодцы. Знаете что, ребятки? — хитро, со значением прищурился рыбак. — Подвиньтесь-ка поближе.

Школьники потянулись к рыбаку. Он что-то пошептал им, подмигивая в сторону бабки, и лица у ребят просияли.

В вагоне все разом оживилось, школьники засуетились, заговорили. Из-под лавки был извлечен бабкин туес. Рыбак поставил его возле ног и дал команду:

— Налетай! Сыпь каждый по горсти. Не обедняете.

И малина потекла в туес по горсти, по две. Девочка в лыжных штанах сняла копну со своего ведра.

Бабка запротестовала:

— Чужого не возьму! Сроду чужим не пользовалась!

— Молчи, бабусь, — урезонивал ее рыбак, — какое же это чужое? Ребята ж эти внуки твои. Хорошие ребята. Догадка только у них еще слаба. Сыпь, хлопцы, сыпь, не робей!

И когда туес наполнился доверху, рыбак торжественно поставил его бабке на колени.

Она обняла посудину руками и, шмыгая носом, на котором поплясывала слеза, все повторяла:

— Да милыя! Да родимыя! Да зачем же это! Да куда мне эстолько? Да дай вам бог здоровья!

Туес был полон, с копной даже. Но еще не все ребята высыпали свою долю. Они толпились вокруг бабки и требовали:

— Куда отделять?

Бабка отодвинула туес, сорвала платок с головы и с готовностью раскинула его на коленях.

— Сюда, милыя, сюда, родимыя. Не сомну, не сомну ягоду. Я бережливая. Да касатики вы мои, да внучатики вы мои!

Рыбаки снова грянули песню. Школьники подхватили ее:

Эх, Калино! Лямино! Левшино!

Комариха и Теплая гора!

Поезд летел ц городу. Электровоз рявкал озорно, словно бы выкрикивал: «Раздайся, народ! Бабку с малиной везу!» Колеса вагонов поддакивали: «Бабку, бабку, с малиной, с малиной, везу, везу!»

А бабка сидела, прижав к груди туес с ягодами, слушала дурашливую песню и с улыбкой покачивала головой.

— И придумают же, придумают же, лешие! И что за востроязыкий народ пошел?

А. Толстиков

Повестка

Рассказ

Лодку поставили на якорь на самом глубоком месте плеса.

— Теперь тихо, — шепотом говорит Митька, разматывая удочку.

— Все равно клевать не будет, — так же шепотом возражает Сенька, — рано еще. Разве елец какой сдуру подскочит. А язи после гудка брать начинают.

— Ну да, они только в ночную смену клюют!

— Выходит так, — не замечает насмешки Сенька, — до одиннадцати сидят где-то, а как прогудит на заводе — жди клева. Уж это я знаю, не первый раз.

Мальчишки забросили по три удочки и притихли. Солнце опускалось все ниже и ниже, становилось тусклей, красней, как вынутая из горна остывающая железка.

Все кругом затихло. Лишь вода журчит на перекате да на левом берегу звонко плещется ручей, с радостным урчанием вливается в реку.

Из-за горы, где раскинулся завод, донесся могучий басовитый рев гудка.

— Одиннадцать… Теперь клевать будет, — прошептал Сенька. Вот он протянул к удилищу руку и замер, как застыл. Конец удилища легонько вздрогнул и вдруг резко наклонился к воде. Быстро подсек Сенька клюнувшую рыбу. Хоть и тихоня, а рыбак ловкий. Рыбина упорно не хотела выходить из глубины, сгибала в дугу упругое удилище. Но Сенька знает, что надо делать. Не торопясь, умело он выводит язя на поверхность, заставляет глотнуть воздуха и, присмиревшего после этого, притягивает к лодке, подхватывает сачком.

— Во, какой дядя попался! Сразу уха на всю семью, — шепчет Сенька, укладывая в корзинку широкобокую золотистую рыбину.

Митьке хочется подержать язя в руках, рассмотреть его, но он не двигается с места, старается казаться равнодушным.

— Сейчас и я поймаю…

— Конечно, поймаешь. Теперь будет клевать.

До часу ночи поклевки были часты, Сенька поймал пять язей да Митька трех. А после часу клев прекратился. Сидят рыбаки молча, на кончики удилищ посматривают: лески уже не видно. Тишина кругом, на небе тусклые звездочки чуть теплятся. Изредка коростель на правом берегу заскрипит. Противная у него песня, ничего птичьего в ней нет, а ведь про себя-то, наверное, думает, что он тоже певец.

На берегу за ручьем, где огороды стоят над самым обрывом, скрипнула калитка. Кто-то спустился по вырубленным в обрыве ступенькам и подошел к воде. Захрустела галька под ногами человека, который. повозился у воды и поднялся на берег. Прошло немного времени, человек снова спустился с обрыва и опять поднялся.

— Что он там ковыряется? — спросил Митька.

— Душин тут живет. Это рядом с нами.

— А чего твой Душин делает?

— Он коновозчиком в торге работает.

— Это днем. Сейчас-то чего делает?

— Наверное, дрова носит.

— Какие?

— Куренные. Их отпускают с гавани на Вильве. Тут некоторые к берегу пристают, обсыхают.

— Так ведь это не его дрова.

— Ну да, не его, сплавной конторы.

— Ворует, значит, твой Душин!

— Никакой он не мой. Сосед просто. Он тут давно живет, а мы недавно.

— А вы воруете дрова?

— Нет, покупаем. Душин говорит, что мы дураки.

— Проучить надо этого Душина, чтобы забыл, как воровать, — уже громко говорит Митька.

А Сенька все шепчет:

— Он хитрый, он сразу же ночью пилит, колет и в сарай складывает, а сарай на замке. Не увидишь и не придерешься. Такой хитрюга…

— Хватит, поехали домой! — решительно заявил Митька и поднял якорь.

Лодка поплыла вниз, подгоняемая течением.

Мальчики пристали к берегу и молча привязали лодку к вбитому в землю колу.

— Ишь, пилит, паразит! — сквозь зубы проговорил Митька, прислушиваясь к доносившемуся глухому звону пилы, грызущей сырое дерево. — Ты знаешь, как его зовут?

— Душина-то? Семен Федотович.

— Вечерами он дома бывает?

— Всегда. Он все около дому, все делает что-нибудь. Он мужик хозяйственный.

— Хозяйственный! — презрительно протянул Митька. — А дом номер какой у него?

— Тридцать три. Зачем это тебе?

— Ладно. Знай помалкивай. Надо.

Утром Митька вспомнил про Душина.

«Ишь ты, хозяйственный… Чего бы ему такое сделать? Пойти в сплавную контору и сказать? А чем докажешь? Душин скажет: я купил дрова, и вовсе они были не куренные. Он хитрый».

Размышления прервала бабушка. Она подала сумку и сказала, что за деньгами надо зайти к маме на работу. Мама у Митьки работает машинисткой в горфинотделе.

Возле горисполкома Митька встретил одного из своих дружков — Бориса Шибанова. Его мать работает уборщицей в суде, а он на лето принят туда рассыльным.

— Борька, ты что перестал на футбол ходить? Мы почти каждый вечер мяч гоняем.

— А я вот тут за день по городу с разноской намотаюсь — вечером месту рад, — с солидностью ответил Борька. — Вот опять, видишь, пошел. Кого вызываем в качестве ответчика, кого — в свидетели. Получите повестку. Распишитесь в разносной книге. Приходите в указанное время. За неявку — сами понимаете… Ну, пока! Спешу.

Этот разговор натолкнул Митьку на одну мысль…

— Так и надо сделать. Так и сделаю, — шептал он, и глаза его озорно блестели.

Вернувшись домой с хлебом, Митька разыскал свой старый школьный дневник и начал переделывать его. Он вшивал в него листы чистой бумаги, что-то клеил, писал, чертил по линейке. Часа через три на столе перед ним лежала пухлая книга, и на корочке ее, на приклеенном листочке глянцевой бумаги, было старательно выведено печатными буквами: «Разносная книга».

— Осталось повестку сочинить — и будет всё, — сказал он сам себе и принялся писать. Морщил лоб, чесал затылок, писал, рвал написанные листочки и снова писал.

Много времени потратил Митька на сочинение повестки, иной раз к урокам меньше готовился, а все-таки получилось-то не так.

Уже в пять часов Митька ходил по берегу реки с разносной книгой под мышкой. Он был в школьной форме, хотя прежде все лето бегал в трусах и майке. Держаться старался солидно. Его заметил Сенька и, подбежав, начал было разговор о рыбалке.

— Мы с тобой друг друга не знаем, — пробурчал Митька и отвернулся.

— Как так не знаем? — удивился Сенька.

— Ладно, ладно! Отходи. Так надо. Потом расскажу.

Сенька обиделся и ушел. Митька остался один. Он еще с час ходил по берегу, нетерпеливо заглядывая в переулок, где стоял дом Душина. Наконец заметил, как в калитку дома, тяжело ступая, вошел кряжистый бородатый мужик.

— Наверное, он, — решил Митька и, одернув рубаху, двинулся к калитке. Во дворе его встретила огромная лохматая собака, которая с яростным лаем металась на цепи, грозя порвать ржавую толстую проволоку, протянутую поперек двора от сарая к стайке. Минут пять гремела цепь, визжала проволока под кольцом, пес рвался к вошедшему, вставая на дыбы. То ли от ярости, то ли оттого, что при рывках ее душил ошейник, собака начала хрипеть и брызгать слюной.

«Ух, зверюга! — думал Митька, прижавшись к калитке. — Такой доберется, разорвет в клочья».

На крыльцо вышла девчонка лет двенадцати и пронзительно крикнула:

— Разбой, перестань!

Собака сразу затихла и бросилась к девчонке, помахивая хвостом и подхалимски извиваясь всем телом.

— Тебе кого надо?

— Семена Федотыча. Вот… по серьезному делу. — Митька показал разносную книгу.

— Папаня, к тебе пришли! — крикнула девчонка.

На крыльцо вышел сам Семен Федотыч. Разбой заюлил около era ног.

— Тебе чего, углан? — угрюмо бросил хозяин. — Ну, поди сюда. Ага, боишься!.. То-то!

«Сейчас я тебя самого напугаю», — подумал Митька и звонко сказал:

— Вам повестка!

— Повестка?! Какая?

Семен Федотыч отпихнул сапогом Разбоя, тяжело спустился с крылечка и не спеша направился к калитке. Митька развернул книгу, уверенно отчеканил:

— Получите повестку, распишитесь в разносной книге. Приходите в указанное время. За неявку… сами понимаете… — Митька сунул в руку Душина карандаш: — Вот в этой строке расписывайтесь.

— Сперва надо узнать, за что расписываться. Роспись — дело непростое. — Душин взял повестку и, отнеся от глаз на вытянутую руку, принялся разглядывать. — Мелко написано, не вижу. Нюрка! Принеси очки!

— Давайте, дяденька, я вам прочту.

— Прочти, милок, прочти, — ласковым голосом заговорил хозяин и тут же закричал: — Нюрка! Не надо очков! Копаешься там!

— Душину Семену Федотычу. Улица Береговая, дом номер тридцать три, — скороговоркой читал Митька. — Повестка! Предлагаю явиться в сплавную контору шестнадцатого июля к одиннадцати часам утра по делу о беззаконном присваивании государственных дров. Явка аккуратна и обязательна. Начальник сплавной конторы.

— Шестнадцатого — это завтра? — глухим голосом спросил Душин.

— Завтра, — сказал Митька, опустив глаза, боясь выдать свою радость. Он видел: Душин здорово перепугался.

— Это все соседи наболтали. Уж такой народ пошел, будь он неладен!

— Не знаю, — тихо ответил Митька и добавил решительно: — Вы распишитесь, товарищ Душин, а то с меня спросят.

Душин, кряхтя, нацарапал свою фамилию крупными буквами не в той строке, где указал ему Митька.

Уже вечером Митька думал: «Ну, придет Душин в сплавную контору, а там скажут, что его не вызывали. Так и отделается он одним испугом и будет, как раньше, дрова воровать. Нет. Так оставить это нельзя».

Утром, еще не зная, что делать дальше, он пошел в сплавную контору и вертелся около крылечка. Увидев приближающегося Душина, юркнул в коридор. Семен Федотыч долго топтался перед дверями начальника конторы. Наконец решился, снял кепку, пригладил волосы и с робостью открыл двери. Митька, поколебавшись с минуту, решительно взялся за никелированную скобу дверей.

— Ты куда, мальчик? — вскинулась сидевшая за пишущей машинкой секретарша.

— Я по важному делу, — ответил Митька и вошел в кабинет.

За массивным столом сидел грузный человек. Настольный вентилятор обдувал его распаренное лицо. Вздернув роговые очки на лоб, он разговаривал с Душиным. Митька услышал его последние слова:

— Никакой повестки мы не посылали. Это какое-то недоразумение.

— Повестку я написал, — глядя прямо в глаза начальнику, сказал Митька.

— Ты! Зачем?

— Он дрова ворует. Куренные, которые по реке плывут. Наши дрова, государственные.

— Ой, врешь ты, парень! — с кривой усмешкой проскрипел Душин.

— Я вру?! — крикнул Митька. — Вот сейчас пойдем да в твой сарай заглянем. Тогда увидим, кто врет. Они еще сырые, позавчера с воды взяты.

Душин мял в руках фуражку, стоял понурившись.

Начальник нажал кнопку звонка. В кабинет заглянула секретарша.

— Позовите десятника Петрухина.

Через минуту вошел Петрухин.

— Вот, — недобро сказал начальник, глядя на Душина, — пойдешь с этим гражданином и обмеряешь, сколько у него дров наших в сарае лежит. Составишь акт. Иск предъявлять будем. Пусть узнает, что покупать дрова дешевле, чем воровать.

Душин жалобным голосом начал оправдываться, но начальник махнул рукой:

— Идите. А ты, хлопчик, останься. Садись, потолкуем.

Митьца сел в большое мягкое кресло, поставленное вплотную к столу.

— Ну, как тебя зовут, пионер?

— Дмитрием. Дмитрий Кузнецов. А как вы узнали, что я пионер? На мне ведь галстука нет.

— И без галстука видно, что пионер. По делам видно. Только вот с повесткой ты, пожалуй, перемудрил. Этот Душин мог одним. испугом отделаться. Надо прямо говорить, не бояться. Заметил непорядок — пришел и сказал. Прямо! Не надо мудрить, друг Митя. Понял?

И. Фукалова

Возьмемся за руки

Из зарубежного блокнота

С чего начать рассказ о нитях, крепко связывающих нашу страну, наших советских людей со всеми уголками земного шара?

Передо мной на рабочем столе большая стопка писем. Из многих стран. Так вот с чего начать рассказ?

Может быть, мне начать рассказ с этого пожелтевшего листка, ставшего похожим на пергамент?

Письмо датировано 1905 годом и адресовано не мне, а моему деду — участнику русско-японской войны. Дед отдал мне это письмо вместе со своими старинными книгами. И по тому, как торжественно он передал мне этот листок, я поняла, что дед хранил письмо всю жизнь и оно ему очень дорого.

Вот несколько строк: «Когда зацветет дикая яблоня — пробьет и твой час. Я приду за тобой. Тако».

Помню, я спросила деда:

— Почему он тебе писал, ведь вы же воевали?

Дед сурово посмотрел на меня и сказал:

— Тако помог мне бежать из плена.

Черноглазый японец Тако, такой же солдат, как и мой дед, понимал чудовищность и гнусность той войны и помог бежать из неволи моему деду.

Внуки Тако, японские ребятишки из Хиросимы, — это их письмо лежит у меня на столе — тоже не хотят войны. Вот что они пишут:

«Мы — из Хиросимы, города печали. Много лет прошло с тех пор, как американская атомная бомба взорвалась над нашим городом. Но и по сей день лучевая болезнь уносит людей. И с каждой новой жертвой миллионы японцев все решительнее заявляют: «Не хотим новой трагедии Хиросимы!»

Мы создали общество «Оридзуру», что значит «Бумажный журавль». Мы ходим по улицам и говорим прохожим: «Мы — из «Оридзуру». Собираем деньги на памятник детям, погибшим от атомной бомбы. И люди никогда не отказывают нам.

С давних времен в Японии существует поверье: человек, который сделает из бумаги тысячу журавликов, будет счастлив. Как жаль, что это только легенда! Те, кто и сейчас умирает от лучевой болезни, сделали уже не одну тысячу бумажных журавлей… Мы горячо любим вас, люди советской страны».

А. вот письмо из далекой Гвинеи. Гвинейская пионерка Бинту Макало пишет: «В Гвинее живут тысячи мальчиков и девочек, которые, как и советские ребята, с гордостью называют себя пионерами. Самые маленькие, кому от семи до десяти, носят алые галстуки, постарше носят желтые галстуки. А самые старшие пионеры носят зеленые галстуки. Вы спросите, что означают эти цвета? Они означают цвета национального флага Гвинейской республики. У нас есть свои законы. Их десять».

Я не буду перечислять все законы гвинейских пионеров. Назову некоторые из них, которые мне особенно понравились: «Пионер — друг и брат детей всего мира. Пионер помнит о тех, кто погиб за свободу. Пионер заботится о национальном благе. Пионер отважен. Пионер всегда в хорошем настроении».

Письмо Бинту Макало заканчивается словами: «Всегда готов! Всегда вперед и никогда назад!»

…Живет в нашем Советском Союзе милая девочка Оксана Костюченко. Долгое время девочка была больна и прикована к постели. Потом она смогла передвигаться. Но только на костылях. И вот эта девочка узнает о греческом патриоте, борце за свободу Манолисе Глезосе, которому грозит смерть. Ей очень захотелось его спасти. И она стала собирать подписи людей, которые требовали освобождения Глезоса. На костылях больная девочка обошла сотни квартир и собрала тысячи подписей. Она отправила их в Афины — греческому правительству. Об Оксане Костюченко, ее прекрасном отзывчивом сердце узнали ребята всей земли. Они пишут Оксане письма.

Их адрес краток: «Город Братск, защитнице Манолиса Глезоса — Оксане Костюченко». Одна алжирская патриотка написала Оксане: «Думать о других — ваш характер. Заботиться о других — ваш характер. Жить для других — ваш характер».

…Однажды среди пассажиров парижского метро и на улицах города появились необыкновенные пришельцы. Были среди них и украинцы в расшитых рубахах, и кубинцы в широких шляпах, и вьетнамцы в шелковых куртках. Это были не настоящие украинцы, вьетнамцы, кубинцы, а французские ребятишки, которые устроили праздник — карнавал дружбы народов. Пионеров во Франции называют «отважные».

У отважных есть песня. Там есть такие слова:

Если бы мальчики всей земли захотели стать моряками,

Какой бы чудесный караван они построили из своих

кораблей

Вокруг земного шара.

Если бы девочки всей земли взялись за руки,

Какой бы чудесный хоровод получился вокруг земного

шара…

Так возьмемся же за руки!

Вильгельм Телль и Тимур

В немецком городе Веймаре, где все дышит стариной и поэзией, я и натолкнулась на этих веселых, беспокойных мальчишек.

Я приметила их, когда, отчаявшись найти нужную улицу, уставшая, присела на крыльце какого-то дома.

Они подошли. Все очень разные и в то же время похожие. Сказали свои имена: Герт, Карл, Йохем.

— Не подумайте, что мы любопытны и следим за вами. Но в нашем городе любой приезжий на виду. И когда вы стали поспешно переходить с одной улицы на другую, мы решили, что вы не просто гуляете, а заблудились…

На другое утро я снова увидела их. Они стояли у подъезда гостиницы и приветствовали меня как старую знакомую.

Герт сказал, показывая на маленький ромбик у отворота куртки:

— Мы из отряда Вильгельма Телля. Скажите своим друзьям, если они увидят мальчика или девочку с таким значком, пусть смело обращаются к ним за любой помощью.

Мальчиков и девочек с ромбиками встречали мы все три дня, пока жили в Веймаре. Они ходили за нами поодиночке и группками. Их бесхитростное милое внимание, их наивное опасение, что мы можем заблудиться, трогали до слез.

Перед отъездом мы позвали ребят из отряда Вильгельма Телля к себе. Герт рассказывал об отряде и о том, почему они его так назвали.

— Вильгельм Телль был очень добрый и справедливый. Он всегда был с теми, кто в нем нуждался.

От слов Герта веяло горячей верой в то, что Вильгельм Телль жил, боролся, дышал. Поэтому никто из нас и слова не проронил, что Вильгельм Телль никогда не жил, это — литературный герой знаменитой драмы Шиллера.

Более того, нам захотелось рассказать о нашем гайдаровском Тимуре. О том, что тысячи советских девчонок и мальчишек с гордостью носят имя тимуровец. Нам захотелось подарить этим ребятам книгу «Тимур и его команда». Мы запросили наше посольство. Книга пришла в Веймар, когда мы уже были в Дрездене. Об этом известил нас письмом сам Герт. На листке бумаги он нарисовал мужественного воина с луком и мальчишку в современном костюмчике.

Так, видимо, Герт побратал Вильгельма Телля и Тимура.

Пепа

Ее зовут Патриция. Но ребятам непонятно это имя, и они зовут ее Пепа. Она появилась в нашем доме недавно. Отец ее русский, мать — итальянка. Во время войны отца Пепы фашисты вывезли в Германию, затем он попал в Италию. Недавно эта семья приехала в Советский Союз.

Пепа еще очень плохо говорит по-русски. Может, поэтому она мало разговаривает с ребятами и держится в стороне.

Она появляется во дворе с маленькой коляской, в которой чинно сидят разноцветные, глазастые куклы. Она позволяет их трогать и пеленать, но девочки замечают, как взгляд ее в это время становится беспокойным и тревожным. Дедушка Петров, сосед Пепы по квартире, так; объясняет ребятам:

— У нее было капиталистическое детство. Подождите, пообвыкнет и будет так же голосить, как вы, неугомонные.

Однажды я очень удивилась. Я увидела в руках одной девочки, Тани Федосеевой, куклу с голубым капроновым бантом в рыжих волосах. Раньше эта кукла всегда сидела в центре Пепиной коляски.

Позднее мне рассказали вот какой случай.

Была страшная гроза. Она налетела внезапно. В этот час Таня Федосеева была очень далеко от дома. Впрочем, ливень ее не пугал: на ней были надеты теплая фуфайка и плащ. И она шла, весело напевая. И то, что не ходили трамваи, на которых за двадцать минут можно примчаться домой, даже радовало ее.

И вдруг под тополем Таня увидела маленькую девочку в легком платье.

— Пепа? — удивилась Таня. — Почему ты здесь? Заблудилась?

У Пепы дрожали губы, и уж не разобрать было: то ли дождь, то ли слезы текли по ее лицу. Таня накрыла ее плащом. Пепа дрожала всем телом. Таня сняла с себя фуфайку и укутала Пепу.

А трамвай все не шел, и улица была пустынной. Наконец на дороге показался какой-то грузовик. Таня остановила его и усадила Пепу. Самой ей сесть было некуда: в кабине, кроме Пепы, теснилось еще трое малышей. И шофер, как бы извиняясь перед Таней, сказал:

— Уже час ребят развожу. Ливень-то какой… Транспорт не ходит.

Домой Таня добралась перед самым маминым приходом. Сырое насквозь платье, туфли она спрятала на вешалке. К вечеру у нее поднялся сильный жар. Мама уложила ее в постель, поставила к ногам горчичники, напоила чаем с малиной. Таня бредила. Сквозь жар и что-то похожее на сон Таня услышала стук в дверь, потом увидела огромный букет цветов у своей кровати и смуглое лицо Пепиной мамы.

А Танина мама, бледная и встревоженная, повторяла:

— Иначе Таня поступить не могла…

И Пепина мама, хоть и плохо знала по-русски, все поняла, потому что она крепко поцеловала Таню в горячий, влажный лоб.

А затем наступил день, солнечный и светлый, когда Таня после болезни вышла на улицу. Первой, кого она увидела, была Пепа. Девочка радостно лепетала, мешая русские и итальянские слова.

Она протянула Тане куклу, самую любимую, самую красивую, с голубым бантом в рыжих волосах.

Друзья Анны-Марии

Это был обыкновенный пятый класс. Он ничем не выделялся в школе. Он не был пятым «а» и даже пятым «б», а был пятым «д».

О пятом «д» говорили:

— Так, середнячки.

Но однажды… На большой перемене Сережа Трифонов достал из портфеля завернутый в газету завтрак. Кусая булку, просматривал газету. Он часто таким образом знакомился с тем, что делается в мире. И вот ему попалась на глаза одна маленькая заметочка, набранная мелким шрифтом. Она потрясла его. Он прочитал раз, другой. Потом перочинным ножичком вырезал заметку и послал по партам.

К концу уроков весь класс прочитал ее. В заметке говорилось, что один американский священник покупает детей у родителей, которым трудно живется. Недавно он купил девочку по имени Анна-Мария из одного западногерманского города. Мать Анны-Марии в отчаянии, но возвратить дочь не может, потому что семья бедствует.

Обычно на последнем уроке пятиклассники начинали скрипеть партами, шушукаться, складывать книжки минут за десять до конца урока.

Сегодня они сидели безмолвные и притихшие. Удивленная учительница, когда прозвенел звонок, недоумевая, вышла из класса.

Еще некоторое время ребята сидели молча.

Потом Сережа стал за учительский стол.

— Мы ее выкупим.

— А где возьмем деньги? — загалдели все.

— Будем собирать металлический лом, — сказал Сережа. — Бумагу.

— Пузырьки, — подсказал кто-то.

— Медицинскую ромашку…

— Целебные ягоды…

Ребята разложили тетрадки и стали считать, сколько можно выручить денег, если они обойдут все дворы, закоулки и пустят в дело все ржавые кровати и кастрюли, склянки и пузырьки, выщиплют все загородные луга и поляны с целебной травой. Навыка в таком подсчете ни у кого не было, ребята волновались, ссорились, но упорно считали.

Потом кто-то грустно произнес:

— Но мы ведь не знаем, сколько он запросит за Анну-Марию…

Сережа сообразил:

— Нужно создать денежный резерв.

— Как?

— Нам дают деньги на завтраки… Так вот — мы откажемся от завтраков.

И класс прогудел:

— Откажемся!

— Откажемся от театра и цирка, — продолжал Сережа.

Немного помолчали, но потом класс опять прогудел:

— Откажемся!

— Откажемся от мороженого…

На этот раз молчали долго. А сластена Наташка часто-часто моргала глазами.

Но когда все потом закричали «Откажемся!», она тоже закивала головой.

…Темно на улице. Погасли огни в школе, и только на втором этаже, в пятом «д» светились окна.

Л. Кузьмин

Сверчок

Стоял на горке старый дом,

А в доме жил Сверчок —

Простой и скромный музыкант,

Малютка-мужичок.

Однажды хлынул сильный дождь,

Ударил страшный гром,

И развалился у Сверчка

На горке старый дом.

Сверчок сказал:

«Ну что ж! Раз так —

Не стану унывать!

С веселой скрипкой в каждый дом

Нас пустят ночевать!»

И вот к Ежу стучится он:

«Открой мне, друг! Беда?

Совсем разрушила мой дом

Проклятая вода!

Пусти, дружище, ночевать,

Согреться я хочу,

А за ночлег тебе сейчас

Игрою заплачу!»

Еж улыбнулся: «Я и так

Тебе готов помочь…

Играть не надо! На печи

Спокойно спи всю ночь!»

«Ах, что ты! Я ведь обещал!» —

Одно твердил Сверчок,

На лавку сел и в лапку взял

Малюсенький смычок…

Но слишком грустно инструмент

У музыканта пел —

Веселых песенок Сверчок

Играть ведь не умел.

Но был он честен!

И пока

Хозяин не уснул,

Он в самом тесном уголке

Свое «скрип-скрип» тянул…

Когда-нибудь, друзья мои,

Ненастною порой

Он убаюкает и вас

Чуть слышною игрой…

Но на него сердиться вам

Не надо… Ведь Сверчок

Из паутинок сделал сам

Незвонкий свой смычок.

Он сам былинки собирал

Для скрипки по лесам

И эту песенку играть

Учился тоже сам!

А. Спешилов

Приключения Белки в Саянской тайге

Повесть

Белка

Это была не настоящая белка, что живет в тайге и питается орехами, а собачка — белая, с черными крапинками, которую мы назвали Белкой. Наш шофер Валентин купил ее в деревне за пятьдесят копеек и принес в лагерь. Она тогда была трехмесячным щенком и бойко гонялась за воробьями, что слетались к нашему кострищу, чтобы подбирать разные крошки и крупинки.

Шофер Валентин из консервной банки сделал для нее кормушку, а Светлана сходила в деревню за молоком. В углу палатки мы сделали для Белки из старого ватника уютное гнездо, чтобы ей было тепло и мягко, чтобы ветром не продувало.

После ужина мы забрались на ночлег в спальные мешки и погасили свечку.

Настала тишина. Вдруг слышу: кто-то ползает около меня и мешок теребит. Пошарил в темноте — под руку попала Белка. Не понравилось ей, должно быть, одиночество, и она пошла бродить по палатке.

Я притянул собачку к изголовью. Она ловко забралась в мешок и оказалась у меня в ногах. Пусть, думаю, спит в мешке. Маленькая — не помешает. От нее даже теплее ногам стало.

Ночь прошла спокойно. Утром, позабыв, что у меня в ногах «квартирантка», я нечаянно ее побеспокоил, а может быть, и ногой придавил. А она как цапнет меня за ногу! Зубы-то у нее материнские, острые, как иголки. Не помню, как я из мешка вылез. Обиделся даже на Белку, вытащил ее и хотел в наказание на улицу выкинуть, а она, недолго думая, схватила меня за палец. До крови прокусила. Я и выпустил ее из рук. Она шмыгнула за ящик с продуктами и затаилась.

Мы успели позавтракать, а Белка все еще сидела за ящиком.

— С голоду умрет, — забеспокоилась о ней Светлана.

— А пусть не кусается, — сказал я.

— Вы ее не обижайте, — ответила Светлана и подошла к ящику. — Помогите лучше ящик отодвинуть.

Общими силами мы отодвинули от стенки палатки тяжелый ящик. — И что же? Белка, свернувшись клубочком, крепко спала и не проснулась даже, когда мы ящик отодвинули. Светлана взяла ее на руки и вынесла из палатки к кормушке.

Белка понюхала молоко, есть не стала, а на кормушку залаяла.

— Ты вымыла кормушку? — спросил шофер Валентин.

— Нет, — ответила Светлана. — А зачем ее мыть?

— Из немытой посуды никакая хорошая собака есть не будет, — объяснил Валентин. — Да и молоко ей надо свежее. Вчерашнее-то прокисло.

Первый маршрут

Весна затянулась, но мы не стали ждать, когда просохнет земля, и решили пробираться на юг.

Целый день у нас заняла погрузка продуктов, горючего, инструментов, палатки и всего необходимого для далекого путешествия в Саянскую тайгу.

Верх кузова грузовой машины мы обтянули брезентом, чтобы не попадала пыль и чтобы нас не мочило дождем.

Вот шофер завел мотор, и мы уселись по местам. С песнями выехали из деревни и стали пробираться по трудной весенней дороге. Все ямы грязью затянуло. Шофер правил наугад. Машина тряслась и подпрыгивала.

Всем было весело. Невесело было только Белке. Она сидела на коленях у Светланы и тревожно вертелась.

В одном месте так сильно тряхнуло, что Светлана привскочила и ударилась головой о крышу. Белка выпала у нее из рук и мигом вскарабкалась на мешки, которые лежали у самого борта.

— Белку держите! — испуганно крикнула Светлана и застучала в кабину шофера, чтобы он машину остановил. Собака оказалась на самом краю. Еще толчок и… Я на лету поймал ее за задние лапы.

Освободив плетеную корзинку от разной мелочи, мы водворили туда неспокойную собачонку.

Часов пять тряслись мы по отвратительной дороге. У иного шишка на голове, иной язык прикусил. Я до крови разбил себе плечо о стойку. У всех головы разболелись. Пытались песни петь, но не пелось. А о маленькой пассажирке мы и совсем забыли. Светлана вспомнила о ней наконец и спросила:

— Что с Белочкой? Поглядите, товарищи.

Володя Борзунов, самый длинноногий из нас, встал, согнувшись дугой, заглянул в корзинку и отвернулся.

— Что молчишь? Подай сюда корзину, — тревожно сказала Светлана.

Володя молча исполнил ее просьбу. Светлана погладила неподвижно лежащую в корзинке собачку и обеими руками стала стучать в кабину.

— Опять остановка, — проворчал шофер Валентин. — Посредине подъема остановили. Что случилось?

— Белочка умерла! — со слезами на глазах ответила ему Светлана.

Шофер вылез из кабины, натянул на лоб фуражку и проговорил:

— Ну и выбрось ее из корзины на дорогу.

— Как выбрось? — запротестовала Светлана. — Закопать надо.

— Давайте лопату, — согласился шофер, зная, что от Светланы не отвяжешься, если она что задумала.

Кто-то подал Валентину лопату.

Светлана осторожно спустилась с корзиной на грязную дорогу. Вынула из корзинки собачку и бережно уложила ее на траву на обочине дороги.

Всем жаль было, что так мало попутешествовала с нами наша Белка. Шофер Валентин начал рыть ямку. Вдруг Белка пошевелила лапками.

— Да она живая! — крикнула Светлана.

Белка встала, фыркнула, да как бросится в придорожные кусты!

— Ну вот! — проговорил недовольный шофер. — Навела Светлана панику. Ничего не сделается с твоей Белкой.

— Почему с моей? — возразила Светлана. — Почему не с нашей? Ведь сам ее принес из деревни, а сейчас отказываешься…

Я полез в кустарник. Белка стояла у куста колючего боярышника и передними лапами теребила землю.

Белка показывает зубы

Мы продвигались к тайге медленно. Частенько приходилось чинить разрушенные весенним паводком мосты, исправлять дорогу.

Постепенно Белка освоилась с положением путешественницы и уже не пыталась выскакивать из машины, как это было в первый день. Росла она у нас прямо на глазах, вытянулась, но похудела сильно, хотя наедалась досыта. Худела она от жадного любопытства и бесконечной беготни на привалах. Все ей хотелось узнать, все было очень интересно.

Выпрыгнет из травы кузнечик и полетит, мелькая красными подкрыльями, — Белка за ним. Кузнечик опустится в траву, Белка — раз лапой! Кузнечик поднимается и дальше летит. Собака до тех пор за ним гоняется, пока не поймает.

Заметив эту Белкину склонность, я стал дрессировать ее на ловле кузнечиков. Прижмет она лапкой кузнечика к земле, я дам ей сахару кусочек. У меня были свои соображения на этот счет. Я знал, что в тайге на кузнечиков хариусы клюют хорошо. Я и решил готовить себе помощницу по ловле живой насадки. У собаки глаза острее, чем у меня.

Когда отряд останавливался около поселков, Белка затевала игры с кошками и собаками, с гусями и ягнятами, пыталась даже с коровами играть, но у нее обычно ничего путного не выходило. Кошки ее царапали, собаки кусали, гуси клевали, ягнят защищала матка, а коровы просто с недоумением поглядывали на нее, махали хвостами и отходили в сторону. Отвяжись, дескать, глупая.

Светлана страшно боялась, чтобы не обидели ее любимицу. Когда уходила из лагеря, наказывала, чтобы без призора никуда не отпускать собаку. Валентин же поступал как раз наоборот. Старался стравливать Белку с домашней скотиной.

— Злее будет, — объяснял он. — Нам сторож нужен, а не комнатная игрушка.

В отсутствие Светланы Валентин занимался дрессировкой.

— Белочка! Иди ко мне, позанимаемся, — ласково подзывал он к себе собаку, а та, не чувствуя подвоха, доверчиво подходила к рукам. Валентин дергал ее за хвост, перевертывал через голову. Белка сначала визжала от боли, а потом начинала бросаться на своего «учителя», лаяла, рычала. Валентин, делая вид, что боится ее, убегал, а Белка за ним. Иногда он доводил ее до того, что самому приходилось спасаться в кабине машины.

В одной деревне, где нам пришлось пробыть с неделю, — шофер машину чинил, — ребятишки, да и взрослые, в свободное время развлекались с козлом. У козла один рог был сломан в драке. Вся шерсть залеплена репьями и разными колючками.

Ребята махали у него перед мордой палками и дразнили:

— Васька! Васька! Табаку надо?

Козел, пригнув голову к земле, гонялся за обидчиками. Они горохом рассыпались от него во все стороны, залезали на плетни, заскакивали во дворы.

Белка спокойно лежала у палатки и наблюдала за игрой. Один мальчишка, не успевший улизнуть от козла, побежал в нашу сторону. Рассерженный козел так саданул его своим единственным рогом, что мальчик кубарем подкатился к Белке и заревел. Белка молнией бросилась на козла. Только репьи полетели.

С той поры козел Васька стал далеко обходить нашу палатку.

Белкина хитрость

Отряд ехал дальше. Березовые колки уже оделись в яркие зеленые покровы. Прилетные птицы сидели на гнездах. Дорогу перебегали суслики. Хотя по утрам было еще холодновато, но ожили тучи комарья и мошкары.

С утра до вечера мы тряслись в машине, а вечерами останавливались на околицах редких поселков или прямо в степи у речек и ставили палатку.

Наш лагерь осаждали собаки, свиньи, козы. Их привлекали корочки хлеба, кости и прочее, что оставалось от ужина, и, конечно, Белка, которая готова была играть со всеми, кто ее не обижал. По ночам она забиралась спать в палатку. И палкой ее на улицу не вытуришь. Никак мы не могли приучить ее сторожить наш сон. Может быть, потому, что хозяев у Белки было много и каждый учил ее по-своему.

Если вечером Валентин выпроваживал Белку из палатки, она ласкалась к Светлане, а та жалела ее. На улице, дескать, холодно — простынет, заболеет, комары заедят.

Хотя с трудом, но мы уговорили Светлану, чтобы она меньше жалела непокорную собачонку. Но и из этого ничего не получилось. Выставишь ее на ночь на полянку, застегнешь палатку на все крючки, так что комар не проберется, а утром, глядишь, Белка преспокойно спит у кого — нибудь в изголовье. Долго не могли понять мы, как собака по ночам в палатку забирается. И только случай раскрыл нам Белкин секрет.

Стояли мы однажды на окраине большой деревни. Целый день у палатки толпились любопытные. Им было очень интересно, как это мы, обыкновенные люди и на цыган не похожие, спим в палатке, в каких-то мешках, на костре еду варим, даже пельмени стряпаем, блины жарим!

Белка любила ребят, и она им нравилась. Целыми днями она носилась с ребятами по полянке. Поймает, бывало, какого-нибудь карапуза за рубашонку, тот заревет с перепугу, а Белка довольна, и ребятам весело.

Но не всегда эти игры были безобидными. Иногда, не желая того, ребята обижали Белку. Однажды рогаток наделали — резинки им дал наш же шофер Валентин — и давай в Белку гальками стрелять. Вначале она все это принимала за шутку и с веселым лаем бегала от своих преследователей, но когда получила первый удар галькой по спине, обиделась, юркнула в палатку и забилась под брезент к задней стенке, где находится окно.

Самый маленький, но отчаянный стрелок подобрался сначала к окошку и открыл стрельбу крупными гальками прямо в помещение палатки, наугад, чтобы выгнать собаку из-под укрытия. Зазвенели кастрюли и кружки.

— Ой! Посуду перебьет! — крикнула Светлана и побежала за палатку, чтобы отогнать озорника. В этот момент Белка просунула морду из-под брезентовой стенки, схватила мальчика за штанишки, а шофер Валентин приподнял полу палатки и втащил его в палатку.

Дали ему в наказание два-три шлепка, и он как стрела помчался по улице деревни и рогатку потерял.

— Хитрая! — проговорил шофер Валентин. — В дверь не пускают, так она под стенкой себе лазейку сделала, как кролик. И нас перехитрила и того стрелка.

Собака в банке

Белка никогда не лезла к столу, когда мы обедали. Она знала по горькому опыту, как опасно раньше времени подходить к обедающим. Ей за такие дела доставалось от шофера Валентина.

Мы ели, а нос собаки щекотали приятные-приятные запахи. Но близок локоть, да не укусишь. Белка издали глядела на нас и облизывалась.

Закончив обед, мы прибирали и мыли посуду. И только после этого Светлана наливала в Белкину кормушку еду и подзывала собаку.

Однажды, не дождавшись очереди, Белка нашла жестяную банку из-под свиной тушенки и принялась вылизывать жирные остатки. Банка высокая, а самое вкусное на дне, и Белка засунула туда всю голову до ушей. Все вылизала и стала освобождаться от банки. Но не тут-то было! Крепко-накрепко вцепились жестяные заусеницы в голову собаки и держали ее как в тисках. Она пятилась, каталась по траве, ползала. Банка позванивала, Белка жалобно пищала, но писк ее слышался глухо, как из опрокинутого ведра.

Нам вначале было смешно, а затем стало жаль собаку. Видим, что без посторонней помощи ей не освободиться. Тогда шофер Валентин отогнул плоскогубцами колючие края банки, и Белка очутилась на свободе.

С той поры пустые консервные банки стали для Белки страшным пугалом.

Кузнечики

Все реже и реже встречались населенные места, и, наконец, мы въехали в тайгу. На западной стороне в знойной дымке вырисовывалась горная гряда — Солгонский кряж.

Дорога, если можно назвать дорогой заброшенную тропу, по которой мы ехали, потянулась среди холмов, заросших лиственным лесом. С этого времени в течение трех месяцев мы не видели ни одного хвойного дерева, ни единой нашей северной уральской елочки, ни единой сосенки.

Тайга на отрогах Саянских гор не похожа на дремучие леса севера. Кто бывал в уральской тайге, тот знает, что там «ель, сосна да мох седой», да пихтарники покрывают древние горные увалы. Малейшее дуновение ветра — и хвойная тайга живет. Шумят раскидистые кроны деревьев, поет темно-зеленая тайга. В сосновых борах всегда красноватый полумрак. Под ногами трещит валежник. На низких местах заросли подлеска — чахлых кустарников, кривоствольных черемух, свилеватых березок. Лохматые кочки покрыты клюквой. На высоких местах брусника, в ельниках черника и голубика.

В Саянской тайге далеко не так. Горы похожи на Уральские, но покрыты исключительно лиственным лесом. Стоят столетние березы, прямые и стройные, с белоснежными стволами. Над головой сплошной светло-зеленый шалаш — солнышка не видно. Изредка встречаются лиственницы — великаны в четыре обхвата. Стоят они как сказочные богатыри, леса охраняют.

Даже сильный ветер не в силах оживить безмолвие лиственного леса. Если в сосняке он шумит в мириадах мелких хвоинок-иголок, то в листьях берез только мягко шелестит.

В лиственных лесах нет подлеска. Деревья старые, высокие и мелкие, молодые переплетаются листвой снизу доверху, сливаются в труднопроходимые заросли. Трава здесь высокая, дикие медвежьи дудки толщиной в запястье, папоротники выше человеческого роста с большими ажурными листьями. И везде цветы: крупные, яркие, но без запаха.

По берегам речек, на горелых местах, густые малинники, смородинники. Встречаются холмы, обросшие багульником. Если ночевать среди багульника, можно отравиться его ядовитым испарением.

Лиственные деревья, такие, как береза, в воде почти не гниют, а на воздухе быстро превращаются в труху. Лежит, например, толстый ствол упавшей через речку березы, кажется, что он совсем цел. Попробуйте наступить на него — сразу провалитесь. У него цела только берестяная оболочка — кора, а нутро трухлявое.

Саянские горы хранят в своих недрах неисчислимые богатства. Здесь есть все: и нефть, и уголь, и драгоценные камни, и металлы. На разведку полезных ископаемых и был направлен наш отряд.

У геологов началась полевая практика, а для нас с Белкой — охрана лагеря и рыболовный сезон. В горных холодных речках водится много хариусов. Эта вкусная жирная рыба была большим подспорьем в нашем питании.

В первый же день по приезде в тайгу мы с Белкой наловили кузнечиков и отправились на поиски рыбы. Набрели в тайге на светлый ручеек и пошли вниз по течению, в надежде дойти до его впадения в какую-либо реку или в озеро. По пути попался небольшой омуток шириной метра в два, глубиной по колено. Омут кишел рыбой, крупные хариусы при нашем появлении бросались из стороны в сторону, но ручей был слишком мал и выхода для рыбы не было.

Я торопливо размотал леску, насадил на крючок кузнечика. Насадка не успела и воды коснуться, как ее жадно схватил крупный хариус. Следующий был еще крупнее — не меньше килограмма весом. Леска оборвалась, рыба шлепнулась в воду, а Белка прыгнула за ней. Затем выскочила из холодного как лед омута и стала носиться по берегу, чтобы согреться.

Я обудил весь омуток. Попало семнадцать хариусов и все большие. В лагерь их нес — руку оттянуло.

Вечером ели замечательную уху и Белку не забыли.

Пополнив запас кузнечиков, я решил лечь спать пораньше, чтобы не проспать утренний клев. К изголовью спального мешка я на ночь ставил корзину с необходимыми вещами. Таким образом, у меня под рукой всегда были стеариновые свечи, спички, бинты, нож, табак, обрезки резины и береста для растопки, нитки, шнур, одним словом, все, что может понадобиться.

Развернув спальный мешок, я подвинул поближе корзинку и начал уже раздеваться, как меня зачем-то вызвали из палатки. Когда я возвратился, то корзинка оказалась опрокинутой, вещи валялись на раскрытом мешке и около него, а из своего угла лукаво выглядывала проказница Белка.

Я быстренько все привел в порядок и влез в мешок. Усталость за день взяла свое — я быстро уснул и увидел сон: сижу будто в крапиве, а она меня больно жалит. Пытался кричать, а голоса нет. С большим усилием проснулся, весь в поту. В первую минуту не понял даже, что уже не сплю, так как наяву по мне бегали какие-то букашки.

Зажег свечку и вылез из мешка. Огляделся. Само собой, что в палатке никакой крапивы не было и не могло быть. Задул свечу и снова улегся. Только стал забываться, как по всему телу поползли мурашки, а в плечо как будто иголка вонзилась. Оборвав три застежки, я пулей вылетел из мешка. Проснулся Валентин.

— Чего вам не спится? — проворчал он. — Что потеряли?

— Бегает кто-то, — отвечаю я.

— Где бегает?

— В мешке у меня.

— Померещилось. В палатке тараканов нет.

— Хуже, — говорю. — Кто-то до крови укусил.

— У вас плохие нервы. Гасите свет.

Устроился я поверх мешка, но такая же история: задумаешься, вот-вот уснешь, вдруг кто-то защекочет, и сна как не бывало.

Пытался спать на спине, вниз лицом, вертелся с боку на бок — и все зря. По телу продолжали ползать какие-то надоедливые козявки.

Вышел из палатки и забрался в кузов машины, где под старым брезентом и доспал ночь.

Проснулся от утреннего холодка и вошел в палатку. У моего мешка сидела Белка и ловила… кузнечиков.

Припомнил, что накануне мы с Белкой наловили их полную коробочку. Кузнечики шуршали в коробочке и привлекли к себе любопытную собачонку. Разыгравшись, она уронила корзинку, где лежала коробочка, распустив кузнечиков по спальному мешку. А они не только прыгают и бегают, но и кусаются, крепкими стригущими челюстями травинки перекусывают, — что им стоит человеческую кожу прокусить.

Белка научилась плавать

У Белки завелись блохи.

— Надо мыть! — предложил шофер Валентин.

— У нас таза нет, — заявила Светлана. — В чем ее мыть-то?

— А ты бы с собой мраморную ванну захватила, — пошутил Валентин и посоветовал: — Выкупай в реке.

Светлана приготовила мыло, мочалку, кликнула Белку и подтащила ее к реке. Собака, почувствовав под лапами воду, заартачилась, стала биться, визжать, кусаться. Она вспомнила, как «обожглась» ледяной водой в речке в первый день выхода на рыбную ловлю. Вырвалась от Светланы и побежала. Но ее перехватил Валентин, а от него не вырвешься.

Валентин забрел в реку по колено и отпустил Белку. Та быстро-быстро зашевелила лапами и поплыла к берегу. Светлана встретила ее, намылила, смыла мыльную пену и отпустила.

Вместо того, чтобы обсушиться на солнышке, Белка давай валяться в грязи. Досыта навалявшись, влетела в палатку на спальные мешки. С трудом ее поймали, и снова пришлось мыть.

— Что с ней делать? — недоумевала Светлана. — Отпустишь, а она опять выпачкается.

— Держи на руках, пока не высохнет, — пошутил Валентин.

Наконец нашли выход из положения — засадили собаку в пустой кузов машины и закрыли сверху брезентом…

И началась ежедневная возня. Купались мы каждое утро. Белка не отставала. Она обычно первой с разбегу плюхалась в воду, а затем без разбору — трава ли под ногами или земля — каталась на берегу. Мы уже не рады были, что научили ее плавать.

Однажды, когда мы купались, Белка чуть не утопила меня. Во время переезда на новое место мы так запылились, что решили остановиться у реки и выкупаться. Разделись — ив воду. Белка тоже с нами.

Переплыв реку, мы отдохнули немного на песочке и поплыли обратно.

Белка бегала где-то в кустах и, увидев нас на середине реки, кинулась вдогонку. Течение было быстрое. Я старательно выгребал к своему берегу. Белка догнала и забралась мне на спину. Я нырнул, она отстала. Но как только мои плечи снова оказались над водой, она снова залезла на меня, причем не на плечи, а на голову.

Нырять было рискованно. Я мог бы утопить собаку. Хорошо, что скоро добрались до мелкого места, и я пошел бродом.

Товарищи шутили и смеялись, а мне было не до смеха. Собачонка острыми когтями у меня всю шею исцарапала.

Молодые бородачи

У молодых геологов есть дурная привычка — отращивать во время летних экспедиций длинные бороды. Смешно бывает глядеть на таких «лесных братьев», когда они съезжаются в город после полевого сезона. Иному и двадцати пяти лет нет, а у него торчит клочьями борода.

Один оправдывается тем, что борода — это признак «мужской красы», другой считает ее признаком солидности, третий утверждает, что так принято, что это традиция.

Очень плохая традиция! Просто лень бриться в тайге. Надо воду кипятить, мыло разводить, бритву править, зеркало иметь и прочее. Да и в тайге, дескать, кто видит небритого?

Некоторые в нашем отряде тоже было решили не стричься и не бриться до осени и вскоре обросли, как древние таежные пни.

Я и сам поддался этой «моде». Сперва брился ежедневно, потом через день, через неделю, в конце концов даже бритвенные принадлежности растерял.

Один лишь шофер Валентин не забывал о своем туалете. Каждый день по утрам он уютно устраивался в своей кабине у походного зеркала и брился. Валентин проходил военную службу во флоте и привык; к чистоте, подтянутости. Носил флотский бушлат, фуражку с белыми кантами, чистил ботинки и даже в походных. условиях ухитрялся гладить брюки.

Зло ворчала на бородачей Светлана, а Валентина в пример ставила.

— Эх, вы! А еще геологи! — говорила она. — Посмотрите на Валентина. Он не студент, не геолог, а культурней вас в тысячу раз.

— Что понимает шофер в геологии? — отшучивались бородачи. — В тайге без бороды и геолог не геолог.

— Вы дикари! — возмущалась Светлана. — Валентин лучше вас всех.

— Брось, Света! Он бреется, чтобы тебе понравиться…

Эти шутливые намеки или что другое, но что-то повлияло на Валентина, и он изменил своей хорошей привычке — стал бриться раз в неделю. У него на подбородке, как и у всех, защетинилась колючая борода.

Раз вечером, лежа в спальном мешке, Валентин разыгрался с Белкой. Он закрылся с головой в мешке и кричал по-петушиному, Белка прыгала над ним, лаяла. Он протягивал руку, чтобы поймать ее и втащить в мешок. Белка отскакивала и не давалась. Изловчившись, он все-таки сцапал собаку за переднюю лапу и притянул к себе. Она лизнула его в щеку, наткнулась на колючую бороду и как ошпаренная вылетела из палатки.

С того вечера Белка не подходила ни к одному из бородачей, ничего не брала из их рук, злобно на них рычала. А мы почти все были с бородами!

Светлана радовалась, что в борьбе за культуру в отряде она неожиданно нашла себе настойчивого товарища.

Валентин первым не выдержал их натиска и снова стал аккуратно бриться. Его примеру последовали и остальные. Отряд помолодел. Белка по-прежнему стала ласковой со всеми.

Случай на рыбной ловле

В тайге мы диких зверей не боялись. Даже медведя. При встречах, в малинниках с мишкой — такие встречи не были редкостью — он всегда первым улепетывал от нас. В вершинах деревьев хоронилась рысь. Это очень опасная, злобная лесная кошка, но мы ее редко видели, а если не видишь, не замечаешь врага, то и страха нет. Только осторожность не забывай.

Мы любовались красавицей Саянских гор — дикой козочкой. Удивительно, как она бегает почти по отвесным скалам! Резвится на таких кручах, которые доступны разве только ей да горному орлу.

Встречались нам и олени маралы. При встрече с человеком этот благородный олень как молния пересекает дорогу и без шума скрывается в лесу. Непонятно, как он не путается в лиственных зарослях своими ветвистыми рогами.

В тайге много гадюк. Идешь, бывало, по болоту, устанешь и вот заметишь высокое сухое местечко, решишь отдохнуть, но сразу нельзя садиться ни на сушину, ни на камень — гадюки тоже любят такие сухие места, чтобы на солнышке греться. Несмотря на жаркие летние дни, мы носили грубые кожаные ботинки. Даже на привале у костра. остерегались ходить босиком. Вдруг потревожишь гадюку, а она и укусит. В условиях тайги, за тысячу километров от больницы, это могло кончиться смертью.

В одной из горных речек мы с Белкой по обыкновению удили рыбу.

По каменистому дну катилась бойкая лесная речка, в прозрачной воде заманчиво играли хариусы.

Когда я вытаскивал крупную рыбину, Белка на нее никакого внимания не обращала, зная, что такая добыча не для нее. Когда же попадал маленький, она на лету пыталась его схватить. Я снимал рыбешку и отдавал ей. Белка иногда так умильно смотрела мне в глаза… что я невольно закидывал леску ближе к берегу, чтобы выудить мелочь.

Стал накрапывать дождик. Я забросил удочку в последний раз. На Белкино счастье, попал маленький харюсок. Белка рванулась было к нему, но вдруг зарычала. По камню, почти рядом со мной, ползла большая гадюка. Белка бросилась на нее и стала бить по голове передними лапами. Гадюка вытянулась. Я пинком ноги сбросил ее в воду.

По дороге домой я половину рыбы скормил своей спасительнице.

Змея в мешке

По утрам, после подъема, каждый из нас свертывал в трубку свой спальный мешок и складывал его в чехол. А шофер Валентин иногда ленился это делать.

— Я в маршруты не хожу, — оправдывался он. — Вечером опять надо мешок развертывать.

Мешки в чехлах мы складывали поленницей в угол. Дежурный выметал березовым веником мусор, в палатке становилось просторно и чисто. Только неубранная постель Валентина портила вид нашего жилья.

— Даже маленькие ребята заправляют свои постели, — возмущалась Светлана, — а ты не хочешь, такой большой дядя. Свою машину чистишь, моешь, костюм чистишь, а живешь в палатке как плохой квартирант.

Валентин не слушал Светлану. Может быть, насмешек боялся. Будут говорить, что он делает это, чтобы Светлане понравиться.

Однажды мы оставили его с Белкой охранять лагерь, а сами ушли в горы рыть шурфы. Вечером при возвращении еще издали услышали неистовый лай собаки.

— Она, товарищи, нам сигналы подает, — сказала Светлана, — чтобы не заплутались.

Действительно, здесь возможно заблудиться даже рядом с палаткой. Со всех сторон обнимала нас тенистая, почти непроходимая тайга. Березняк был настолько густ, что мы с большим трудом продирались между белоснежными стволами, ноги обвивали кацие-то ползучие растения.

Шли гуськом. Передовой мял траву при помощи кайла, задние сверялись с компасом. Через каждые пятьдесят шагов передовые менялись, так как долго идти впереди одному никаких сил не хватало.

Мы вышли к речке и спустились к ее руслу.

В походах по тайге мы часто использовали для пути речные русла*. Хотя и ноги мокрые, и вода холодная, но шагать по воде все-таки легче, чем тащиться по буйным зарослям. Да и очень интересно брести водой. Идешь передовым, а у тебя из-под ног выскакивают серебристые хариусы.

Белка обычно чуть не за километр нас встречала, когда мы возвращались из тайги, а на этот раз и палатку увидели, а собаки нет.

«Что-то случилось, — подумал я. — Не медведица ли в гости пожаловала?»

Подошли вплотную. Собака лает в палатке, а шофер Валентин в кабине сидит.

— От кого в кабине прячешься? — спросили Валентина.

Он осторожно приоткрыл дверцу и предупредил:

— А вы не храбритесь. Белка взбесилась.

— Не может быть!

— На спальный мешок накинулась. Хорошо, что не на меня… Успел спрятаться. Укусит, знаешь ли… А в тайге докторов нету…

Светлана подбежала к палатке.

— Белочка! Ты взаправду с ума сошла, собачка?

Рассмешила нас Светлана. Такая большая, а говорит как маленькая. Забыв осторожность, я тоже подошел к палатке^ — Белка стояла над спальным мешком Валентина и злобно лаяла.

У меня мелькнула догадка. Схватил я за углы спальный мешок и выволок из палатки.

Из мешка выползла гадюка.

Подружки

Маршрут был тяжелым. Лазая по камням, мы сбили коленки. Как огнем жгли кровавые мозоли на ногах. Лица наши были исхлестаны колючим боярышником.

Поднявшись на последнюю гору перед лагерем, мы далеко на берегу петляющей речки увидели нашу палатку. Около нее вился дымок, он манил нас на отдых. Но все так устали, что перед последним переходом решили сделать привал. Сбросили с плеч рюкзаки с образцами, раскупорили последнюю банку консервов, открыли термос.

Подкрепившись едой, я прилег на край обрыва и взглянул вниз, в узкую речную долинку, где виднелись каменные обнажения. Я увидел стадо диких коз. Белка заметила их раньше меня и уже мчалась прямо к стаду. Я с интересом стал наблюдать, что же будет дальше.

Козы, почуяв неизвестного им зверя, ринулись наутек и скрылись, затерялись среди скал. Но одна козочка не успела убежать. Она встала в оборонительную позу, пригнувши голову к земле, совсем как домашняя коза, когда та защищается от собаки.

Белка, вместо нападения, упала перед козой на спину и стала махать лапами. Коза легонько боднула Белку и побежала. Белка за ней. И началась веселая безобидная игра двух зверьков — дикой козочки и сибирской дворняги.

Вот козочка вскочила на камень. Белка, не умея лазать по скалам, подбежала к подножию и залаяла. Коза мотнула красивой головой и спрыгнула к своей подружке. Они вбежали в березник, и их не стало видно.

Мы пришли в лагерь без Белки — так она к нам и не возвратилась. Появилась в палатке ночью, усталая, мокрая, по-видимому, издалека бежала по росистой траве.

В полночь меня разбудил подозрительный шорох за палаткой. Слышалось какое-то странное бормотанье. К тому же в тайге плакала, как ребенок, какая-то неизвестная мне птица. Я зажег свечку. В углу проснулась Белка. Она повела ушами и выбежала из палатки. Послышалась беготня, возня. Затем все стихло.

Уснуть я больше не мог. Когда сквозь полотно палатки стало пробиваться солнце, я заметил две тени, которые носились за палаткой. Я пригляделся к силуэтам и увидел, что впереди бегала Белка, а за ней — дикая коза. Что было всего интереснее, так это то, что коза держала в зубах деревянную поварешку, случайно оставленную нами после ужина за палаткой.

Проснулась Светлана.

— Ой! Кто-то с поварешкой бегает. Утащит в тайгу.

Я вышел из палатки. Коза с поварешкой юркнула в кусты, и Белка за ней убежала, но вскоре на мой зов вернулась и поварешку принесла.

— Молодец, Белка! — похвалил я ее. — Давай сюда поварешку!

Белка вильнула игриво хвостом и снова убежала в тайгу.

Домой вернулась она к обеду и без поварешки.

— Подружке подарила, — сказал шофер Валентин.

В дебрях тайги

Добравшись по звериной тропе до одной из порожистых речек, мы на пригорке поставили палатку.

За рекой высилась крутая, в березовых зарослях, гора, за ней, еще выше, — другая, а дальше — горные гряды, одна величественнее другой. Горные вершины, покрытые вечными снегами, поднимались выше облаков.

Нам предстояло, оставив лагерь под охраной двух-трех человек, отправиться дальше километров за сто на один из далеких горных кряжей.

Одни предлагали взять с собой собаку, другие были против.

— Она в маршруте только мешать будет, — протестовала Светлана. — Для нее продукты придется нести. Она в первый же день так измучается, что на руках потащите… А на медведицу напоретесь?

Белка обязательно с медвежатами затеет игру, как в прошлый раз с диким козленком.

— Ну и что?

— Белка будет играть, а медведица медвежат защищать. Лагерь тоже надо охранять. Представьте, что к палатке подкрадется зверь. Без собаки его и не услышишь. А Белка обязательно голос подаст.

После короткого спора Белку оставили при лагере. Остались мы со Светланой и Володей, который накануне сбил ноги и в дальний поход идти не мог.

Проводив товарищей, мы занялись хозяйством. На случай дождя вокруг палатки выкопали канавки, натаскали сухих дров, перемыли посуду, выхлопали пыль из спальных мешков. Володя Борзунов затосковал.

— Зря они не взяли меня с собой, — сказал он. — У меня ноги совсем не болят.

— У тебя не ноги, а настоящие ходули, — смеясь, заявила Светлана. — Длинные, и с чего им болеть?

— Я и говорю, что не болят. Смозолил маленько.

— Меньше бы бегал по тайге, — сказала Светлана. — А то за тобой не угонишься. Теперь дома посидишь.

— Ладно. Посижу дома, а завтра не удержите. Хоть на ближнюю высотку, да схожу обязательно…

Володя — длинный, русоволосый, самый молодой в отряде. На его мальчишеском лице едва пробивался пушок. Светлана была ему по плечо и когда разговаривала, то глядела на него снизу вверх.

Ночью было душно. Где-то совсем рядом выл зверь. Мы всю ночь не гасили свечку и по очереди дежурили.

Утро выдалось хмурым. Парило. Чувствовалось приближение грозы.

После завтрака Володя возобновил свой вчерашний разговор.

— Не могу я без дела сидеть. Недалеко бы куда-нибудь сходить, а то, ей-богу, стыдно.

— Правильно, пожалуй, — неожиданно поддержала его Светлана. — Сходим вон на ту гору. Там, наверное, есть интересные отложения. К обеду дома будем.

Володя со Светланой налегке отправились в маршрут.

С непонятной настойчивостью с ними рвалась бежать Белка. Пришлось мне держать ее, пока геологи не скрылись в тайге.

К обеду я нажарил консервов с рисом, вскипятил кофе. Но нам с Белкой пришлось обедать вдвоем. Наши товарищи не пришли к обеду.

Вечером разразилась гроза. Молния сверкала беспрестанно. Раскаты грома сливались в один сплошной грохот. Дождь лил такими потоками, что казалось — вода вытеснит воздух и дышать будет нечем.

Ураганный ветер трепал палатку, она ходила ходуном, крыша ее трещала и прогибалась. Белка лежала у меня в ногах и дрожала. В палатку вбежал бурундук и полез в ящик с продуктами, а она даже не взглянула на зверька. Вдруг угол палатки резко опустился мне на голову. Свечка потухла. По спине захлестала вода.

С пучком веревки и с топором я выбрался из-под мокрого тяжелого брезента и заметил вырванный из земли кол с угловой веревкой-растяжкой.

Исправив повреждения, я зажег в палатке свечку. Пришлось подмоченные продукты перетаскивать на сухое место. Я устал, прилег на чей-то мешок; и уснул как убитый… Известно всем, как хорошо спится во время грозы. Не знаю, сколько времени я спал. Меня растормошила собака.

— Чего тебе, Белка?

Собака схватила меня зубами за штаны и потянула из палатки.

По крыше все еще барабанил дождь, но ветра не было. Гремело где-то далеко. Гроза была на исходе. Я выглянул в ночную темень. Белка бросилась в кусты и призывно залаяла.

«Наконец-то, — обрадовался я, — идут мои геологи домой», — и шагнул вслед за собакой. Она забегала вперед, возвращалась, снова тянула дальше в мокрую тайгу. И дотянула до большой лиственницы. Под укрытием густых ветвей лежал человек. Это был наш шофер Валентин, который напросился сходить с геологами в маршрут вместо Володи.

— Что с тобой?

— Разбился… Домой шел… гроза застала. Не мог дойти до лагеря.

В палатке при свете свечи я увидел, что все лицо у Валентина залито кровью. Левый глаз заплыл.

Уснуть он по-настоящему не мог. Засыпал, кричал во сне и просыпался. А я до рассвета и глаз не сомкнул.

Солнце взошло на ясном безоблачном небе. Я развел костер и приготовил завтрак. Выполз на свет и Валентин. Первый его вопрос насмешил меня.

— Как по-твоему, — спросил он, — неужели у меня на лице останутся шрамы?

— Чудак! — ответил я. — Берегись, чтобы у тебя столбняка не было, а шрамы — ерунда. Да Белку поблагодари. Если бы не она, мог бы погибнуть.

У Валентина оказалась разбитой щека, выбит зуб, повреждена коленная чашечка, на спине ссадина.

— Они, как козы, карабкаются по горам, — рассказывал о геологах Валентин. — Поднялись один за другим на скалу, а я тоже за ними полез. И свалился. Сперва не больно было, а потом… сам знаешь. Хотели провожатого дать — отказался. Не мог же я сорвать поход. Как добрался до лиственницы, уже не помню.

— А где Светлана с Вовкой? — спросил он немного погодя.

Что я мог ему ответить?

— Не знаю, — сказал я. — Ушли на ближнюю гору. Гроза, вероятно, застала. Скоро должны прийти.

— Плохо, — проговорил Валентин.

— Не маленькие, — сказал я. — Найдут днем домой дорогу. Они все-таки геологи.

— Это камешек в мой огород, — обиделся шофер. — Согласен, что я плохой скалолаз. А через речку как они перейдут? Слышишь, как шумит?

Я вышел на берег. Небольшая светлая речушка превратилась в грозный поток. По ней, как щепки, неслись вырванные с корнем деревья. Мутные валы бились о прибрежные камни, вздымая целые фонтаны брызг.

После тревожной ночи потянулся тревожный день. Мы сидели на берегу, кричали, заставляли лаять Белку. В нескольких местах развели дымные костры, но Володя со Светланой как сквозь землю провалились.

Вечером вода в речке несколько спала. Я попытался перебраться на ту сторону вплавь, но не мог доплыть и до середины потока. Меня снесло за километр от места. Из воды выбрался в синяках и ссадинах.

Настала вторая бессонная ночь. Мы с Валентином до утра жгли костры и прислушивались.

На свету Белке удалось переплыть поток. Я махнул ей рукой и крикнул:

— Белка! Ищи! Там! Светлана!..

Собака скрылась в зарослях.

И второй день прошел в тревоге. Ведь геологи отправились в маршрут без продуктов, а ягодами не много напитаешься.

На закате солнца я набил рюкзак продуктами, взял медикаменты, термос с горячим кофе, компас, длинную веревку и вышел на берег.

— Ты что задумал? — тревожно спросил Валентин.

— Искать товарищей. Ждать их сил больше нет.

К концу веревки я привязал камень и бросил через речку. Камень несколько раз обернулся вокруг прибрежной березки. Я потянул — крепко держится. Тот конец, что был у меня в руках, я закрепил на своем берегу. При помощи такого малонадежного приспособления мне удалось перебраться на ту сторону.

Я шел по тайге. Было тихо и тепло. Березовые леса купались, как в золоте, в свете вечерней зари. Кругом посвистывали рябчики.

Пока светло, я решил дойти до той высотки, куда направились Володя со Светланой, и уже оттуда начать поиски. Чтобы самому не заблудиться, через каждые десять шагов пришлось делать на деревьях затесы, примечать выходы пород, деревья с разбитыми молнией вершинами.

Вскоре я отыскал свежий шурф, остатки размытого дождем кострища. Развел свой костер. Вскипятил чай. Поужинав, прилег у тлеющих углей и стал прислушиваться к таежным шумам.

Вот где-то треснула ветка — значит, проходит сторожкий зверь. Что-то сорвалось в вершине кедра и с шуршанием летит вниз. Поднимаю голову, и меня по лбу больно ударяет кедровая шишка. Значит, какой-то грызун лакомится кедровыми орехами. А может быть, вверху гуляет рысь? Я с опаской поглядел в вышину и подбросил в костер сухие ветки.

Клонило ко сну. Задремал немного. Вдруг послышался лай собаки. Померещилось, может быть? Нет! Лай повторился резче и ближе. Мокрая и грязная — только глаза сверкают, кубарем подкатилась ко мне Белка.

Мигом я собрал свои пожитки, раскидал костер, погасил головешки и пошел за своим четвероногим проводником. Вначале Белка повела меня обратно по той же дороге, по которой я уже шел, и только недалеко от речки свернула в сторону.

Днем трудно ходить по тайге, а в ночное время и подавно. Хотя светила луна, но тусклые лучи ее не пробивали плотную листву деревьев. Я натыкался на бурелом, падал в ямы, но спешил за собакой.

Деревья несколько поредели, под лунным светом блеснула вода. Белка привела меня на берег знакомой речки километрах в пяти выше нашего лагеря.

Почти у самой воды, прислонившись к упавшему дереву, сидели Светлана и Володя.

Первой к ним подбежала Белка и лизнула в лицо Светлану. Я с радостью заметил, что они живы, но крепко спят. Стал тормошить. Первой очнулась Светлана и обняла собаку. Проснулся Володя. Хотел встать на ноги, но не смог. Снова свалился на траву и захрапел.

Я быстренько развел костер, распотрошил рюкзак, подогрел кофе. Светлана выпила несколько глотков и снова уснула в обнимку с Белкой.

Утром хотя с большим трудом, но мы благополучно дотянулись до лагеря.

После крепкого отдыха геологи рассказали, что с ними произошло в тайге.

На высотке, куда намечен был их маршрут, они задержались до вечера, и тут их застала гроза… Идти в лагерь было невозможно. Схоронялись под навесом скалы и переночевали. Утром, нагрузив тяжелыми образцами рюкзак, направились домой. Впереди шагал Володя. Он изредка вынимал из футляра компас, клал его на блокнот и сверялся с азимутом. Шли по прямой линии целый день, но ни речки, ни лагеря найти не могли. Пришлось вторую ночь проводить в тайге. Питались смородиной. Сварили грибной суп без соли. Утром пошли дальше. И тогда Володя случайно обнаружил в блокноте бритвенные лезвия, которые отводили стрелку компаса. Из-за этого геологи сделали крюк не менее чем в пятьдесят километров. Ориентиры были потеряны, и теперь даже с верными показаниями компаса было трудно найти дорогу к лагерю.

В тот день в тайге их нашла Белка и вывела на берег речки, но переправиться через нее у геологов уже не было сил. Так, без костра, уставшие и голодные, они забылись в тяжелом сне.

Белка в капкане

В конце лета мы спустились с гор и вышли из тайги в Хакасские степи. Здесь встретилось нам много неожиданностей.

Тайга избаловала нас сухим березовым топливом, где можно было, не вставая с места, разжечь костер, а в степи нет леса, нет и дров. В первый же вечер мы оказались в затруднительном положении — надо ужин варить, а кругом ни единого кустика, одна трава. Недалеко от лагеря я увидел какие-то заросли и отправился туда с Белкой в надежде что-нибудь набрать для костра.

Подошли ближе. Растет незнакомая мне не то трава, не то особый сорт конопли выше человеческого роста. Белка забежала в заросль, с визгом выскочила обратно и завертелась на одном месте. На вершинах растений, как у конопли, были крупные семена. Я решил попробовать на вкус, что это такое. Осторожно сорвал до десятка зернышец и положил в рот. Как вцепятся эти зерна мне в язык! Оказалось, что это не конопля, а дикая сибирская крапива, жгучая как огонь. У меня три дня болел распухший язык.

Набрав сухих, прошлогодних стеблей крапивы, развели мы костерок и все-таки ужин сварили.

В Саянах мы всегда разбивали лагерь на берегах речек. Там их множество. А здесь пришлось примоститься рядом с лужей, покрытой зеленью.

В тайге горизонты были сжаты березником, а здесь неоглядные степные просторы. Я обратил внимание на то, что склоны редких и небольших холмов окрашены в малиновый цвет.

— Это ягоды, — объяснила Светлана.

— Не может быть! — усомнился я.

— Говорю вам, что ягоды! Я ведь сибирячка. Хорошо знаю. Белка, побежим за ягодами! — позвала она собаку, и они вперегонки побежали к ближнему красному холмику.

Было любопытно, что это за ягодная россыпь, и мы все пошли за Светланой.

Я глазам своим не верил! Весь холм был сплошь покрыт крупными кистями костяники.

На обратном пути к палатке мы неожиданно наткнулись на небольшое озеро, скрытое от глаз в траве. Было слышно, как в воде играет рыба.

Вечером мы с Белкой отправились на рыбную ловлю.

Берега озера оказались болотистыми. Я все озеро обошел, но никак не мог подобраться к воде, чтобы закинуть леску, пытался пройти через болотину бродом, но через два-три шага так засосало ноги, что я с трудом освободился от тины. Дальше пробираться было рискованно.

Я сел недалеко от озера на травку, а Белка пустилась шнырять в камышах.

«Близок локоть, да не укусишь! — с огорчением думал я. — Надо делать «выхода», а из чего сделаешь, когда деревьев нет?» Вдруг послышался жалобный вой Белки. Подал голос:

— Белка! Назад!

Собака еще жалобней завыла. Затем в камышах послышались возня, ворчанье, приглушенный лай.

«Со зверем борется», — подумал я и поспешил собаке на выручку.

Через просвет в камыше увидел я у самой воды сырую кочку, на ней деревянный обрубок, а рядом Белку. Она билась и визжала. Задняя лапа ее была захвачена стальным капканом.

До кочки метра полтора, а добраться невозможно — мешала зыбучая трясина. Я смерил глубину удилищем и дна не достал.

Что же делать? Если немедленно не освободить собаку, она лапы лишится, а то и совсем погибнет у меня на глазах. Но чтобы забраться на кочку, надо иметь жердь, кол, а где это взять?

«Палатка! — вспомнил я. — Она ведь на кольях стоит, большая, колья длинные». Я побежал к лагерю. Бросил удилище, корзинку, снял ватник.

Скорей, скорей! Вот и палатка. Когда отвязывал от заднего кола веревку, у меня дрожали руки, перед глазами стояла несчастная Белка. Я перерезал веревку ножом и выдернул кол. Палатка опустилась.

Не обращая внимания на угрожающие крики шофера Валентина, отдыхавшего в палатке, я освободил и передний кол. Побежал к озеру.

Обессиленная собака глядела на меня тусклым взглядом и уже не скулила. Я быстро перебросил колья на кочку, перебрался к Белке, освободил ее из капкана и бережно понес на сухое место. Прибежал Валентин.

— Что за шутки! Зачем палатку уронил?

— Белка в капкан попала! — объяснил я Валентину.

Всяк кулик на своем болоте велик

На границе Хакасской автономной области есть большое озеро Белое. По нему плавают камышовые острова. На них гнездятся и выводят птенцов тысячи разных птиц. Нежно крякая, плавают утки, низко над водой со свистом носятся сизые селезни, с характерным курлыканьем перелетают через озеро журавли, кричат кулики, гуси, чайки, гагары и другие водоплавающие, которым нет числа.

Крупная рыба прячется от птичьего гама на двадцатиметровую глубину. На удочку с берега ловится мелочь: чебак, окуньки. Последние берут только на земляного червя, а доставать его около озера очень трудно, так как прожорливые птицы уничтожают всех жучков и червячков.

Железной лопатой я «перепахал» десятки кочек на болоте и нашел только до пятка красных червей.

Нас с Белкой утро застало на озере. Я удил рыбу, а она бегала по берегу, отгоняя от него плавающих чирков. Увидит стайку у прибрежной травы, со всех ног туда несется. Утки отплывают, Белка бросается в воду — и за ними, а они — в камыши. Сконфуженная охотница вылезает на берег, отряхивается — во все стороны брызги летят. Замечает другую стайку — и сломя голову за ними!

Я поймал окунька и переменил насадку. Поднялось горячее солнце и стало бить прямо в лицо. Чтобы не испортились червяки, я жестяную банку с ними спрятал за себя, в тень, и продолжал наблюдать за поплавком. Вот он дрогнул и медленно пошел в сторону. Левой рукой я взял удилище, а правой, не оборачиваясь, стал доставать из банки червяка. Вдруг кто-то как стукнет по руке! Да так больно, что я с криком отдернул ее от банки, а из левой удилище отпустил. Клюнувшая рыба — должно быть, была крупная — оттащила удилище от берега и потянула в камыши.

Я быстро повернулся, чтобы узнать, кто же так больно дерется. Над банкой стояла и шипела длинноносая птица. Я поднял банку, а в ней ни одного червяка. Вместо того, чтобы улететь, разбойный кулик повел на меня атаку. К месту боя прибежала собака.

Кулик грозно встретил нового врага. Он устрашающе распушил перья и цапнул собаку между глаз. Та с перепугу сунулась мне под ноги, а кулик убежал в болото.

Вдали от берега, как поплавок, маячил кончик удилища. Я хотел сплавать за ним, да не успел — рыба утащила его в камыши. Я с горечью проговорил:

— Эх, Белка, Белка! Окунь у нас удилище спер, кулик червей сожрал, перепугал нас с тобой до полусмерти, побил. Плохими мы с тобой стали рыбаками.

Воры

Мы никогда не прятали ни молотки, ни топоры, ни посуду. Спокойно оставляли на ночь котлы. На веревках сушились белье, ватники. Когда же выбрались к населенным местам, беспечно относиться к имуществу стало уже нельзя. В одной из деревень потерялся топор, у шофера стащили никелированную мыльницу, которой он очень дорожил, у меня пропала с веревки выстиранная майка.

Приехали мы в поселок, на станцию Кемчуг. Молодежь разошлась кто куда. У палатки остался я с Белкой.

Вечером ко мне заглянул один из местных старичков. Поздоровался и говорит:

— Надо бы от входа-то подальше переложить шурум-бурум.

— Почему?

— Кто его знает. У нас пришлый народ.

— Со мной собака.

— Вижу. Хорошая собачка. Да долго ли ее стукнуть…

Старик таких ужасов наговорил, что мне даже жутко стало.

Перед тем как ложиться спать, я все более ценное перенес в глубь палатки.

Не спалось. Казалось, что кто-то бродит около палатки. Вставать и выходить не хотелось — моросил мелкий дождь.

Забеспокоилась Белка. Вдруг слышу:

— Не вытащить. Давай ножик. Перережем. — И угол палатки опустился мне на голову.

Я поднял стенку, собака нырнула в отверстие, и раздался крик. Я выбежал из палатки. Белка вцепилась в ногу молодого парня, а он орал от боли.

На шум прибежал народ из ближних домов. Парня связали.

— Отпустите! — умолял связанный. — Это не я, а Гришка придумал.

— Какой Гришка?

— Ас железной дороги убежал который. Мы только попугать хотели, побаловаться. Как собака выскочила, сам-то Гришка скрылся, а меня оставил.

— Побаловаться, значит, захотели?

— Ага! С вечерки шли. Выпили маленечко. Гришка и говорит: «Уроним палатку? Поглядим, как мужик перепугается». Развяжите… пошутили.

Хороши бы мы были с Белкой, если бы проспали такую шутцу!

На следующий день мы сняли палатку и погрузились на машину, чтобы оставить негостеприимный поселок.

Проводить нас вышел знакомый старичок.

— Если бы не я, — сказал он, — не видать бы вам кое-какого добра… Вчера я слышал мельком, что ребята что-то придумывают, и пришел предупредить, чтобы вы были начеку… А собачка у вас хорошая! Молодая, видать, а верткая. Такую собачку обухом не пришибешь.

Последний маршрут

Настала осень. Листья деревьев и желтая трава по ночам стали покрываться колючим инеем.

Мы спешно выбирались на тракт, чтобы по нему доехать до города. Машина с трудом поползла по избитым проселочным дорогам. Постоянно мы застревали в непролазной грязи. Продвигались вперед не больше двадцати километров в сутки и донельзя измучились.

Проехав по тракту с сотню километров на восток, мы остановились отдохнуть у околицы небольшого поселка. Поставили палатку и легли спать.

Проснулись в полдень. Вылезать из теплых спальных мешков не хотелось — на улице было холодно. Иней в тот день уже не растаял, а лежал на земле сплошным белым налетом.

Вставать все-таки пришлось. Запалили большой артельный костер. Согрелись и пообедали.

— А Белка где? — спохватилась Светлана. — Сбежала, что ли?

— Лежит в палатке, — ответил шофер Валентин. — Звал, не выходит. Должно быть, крепко укачало за дорогу.

Светлана накрошила в кормушку хлеба, залила супом, позвала:

— Белка! Обедать!

Из палатки, потягиваясь, вышла собака, понюхала еду и ушла обратно на свое место.

— Попробуй дать ей сахар или колбасу, — посоветовал Валентин. — Увидишь, не откажется. Забаловали мы собачонку.

Белка отказалась и от колбасы и от сахара. Стало ясно, что собака наша заболела.

Через день собрались ехать дальше. Для больной на дне кузова устроили мягкую постель, уложили собаку и закрыли ватником.

Шофер нажал на стартер. Мотор не заводился.

— Володя, слезай! Ручку крутить.

Вначале Володя, а потом и все по очереди крутили ручку, но машина не подавала признаков жизни.

— Дело дрянь, — сказал Валентин. Он открыл капот, потом полез под машину. Что-то там покрутил, затем вылез. Надвинул на лоб фуражку и пробурчал:

— Конец. Наша старушка угробилась окончательно.

Пришлось разгружаться и снова ставить палатку.

Шофер ушел на тракт, чтобы на попутной машине доехать до города и пригнать за нами другую машину. Начался наш многодневный вынужденный отдых.

В полдень показалось солнце и немного потеплело. Белка выползла из палатки, отыскала высокое местечко и улеглась. К лагерю подошел какой-то черноволосый человек в замасленном пиджаке. Белка даже не повернулась в его сторону.

— Я здешний кузнец, — сказал незнакомец. — Увидел дымок за поселком и решил заглянуть ради интереса.

Через несколько минут мы уже сидели с ним около Белки и мирно беседовали. Он обратил внимание на собаку. Спросил:

— Почему такая тоскливая? Болеет, что ли?

Я подтвердил его предположение.

— Как лечите? — спросил кузнец.

— Никак не лечим, — ответил я. — Не знаем, как лечить. Она никогда в тайге не хворала. Выехали из тайги поближе к деревням — и раскисла собака.

Кузнец без опаски присел перед Белкой на корточки, пощупал нос, открыл пасть, провел ладонью по спине. Белка, ц удивлению моему, совершенно спокойно отнеслась к бесцеремонному осмотру, как будто понимала, что делается это для ее же пользы.

— Что у ней? нетерпеливо спросил я.

— Чума.

— Это опасно?

— Нет. Только собаке нужен покой, уход, тепло чтобы было. А у вас… какой же может быть уход? К ветеринару надо везти собачку. У вас своя машина. Поезжайте в район к ветеринару.

— Да машина у нас испортилась. Ждем другую.

— Куда отсюда поедете?

— Сперва все вместе в город, а затем в разные стороны. Кто в Томск, кто на Урал…

— Не выдержит собака дороги… Ладно, что-нибудь придумаем. Кузнец простился и ушел.

Мы больше недели ждали Валентина с новой машиной. Белка не поправлялась.

Кузнец за это время приходил несколько раз. Приносил для Белки какие-то порошки. Раза два приводил с собой своих ребятишек: мальчика восьми лет и пятилетнюю девочку. Девочка угощала Белку сахаром, та отказывалась.

Когда приехал шофер, Белка, к нашей радости, первой встретила его и в этот день поела немного.

Мы снимали палатку, сослужившую нам последнюю службу, а Белка вдруг исчезла из лагеря. Пришлось искать. Я нашел ее на берегу колхозного пруда. Она лежала, поджав лапы, и глядела в воду. Я вернулся к свернутому лагерю, подобрал уже брошенное мною удилище, нашел банку с червями и прибежал на пруд. Белка в прежнем положении лежала на берегу.

Я выудил несколько ельчиков и скормил Белке. На руках унес ее от пруда. Это была наша с ней последняя рыбная ловля.

У машины с заведенным мотором ожидали нас товарищи по путешествию. Среди них стоял кузнец и что-то горячо доказывал.

— Вы послушайте только, что он предлагает! — набросилась на меня Светлана.

— Что предлагает?

— Чтобы Белку мы у него оставили.

— Я не в первый раз об этом говорю, — спокойно промолвил кузнец. — Вы будете трястись на машине несколько суток, в распутицу. Дороги у нас не ахти какие. Собака ослаблена болезнью. Не выдержит. Погибнет. Я старый охотник. Всю жизнь держал собак и знаю, что говорю. Если не желаете, чтобы ваша собака погибла, оставьте у меня. Я ее выхожу. Если на будущее лето кто из вас заедет в наши края, пусть снова берет Белку в тайгу.

Мы вынуждены были согласиться с предложением кузнеца.

Сели в машину, кузнец устроился в кабине с шофером, и мы въехали в поселок. Остановились у дома кузнеца. Из ограды выбежали ребята.

— Папа! Где же Белочка? — спросил мальчик.

— Где собачка Белочка? — повторила сестренка.

— Здесь, — ответил отец, вылезая из кабины.

Мы прощались с Белкой, с нашей самоотверженной спутницей, с нашим четвероногим другом. Жаль было расставаться с нею…

Светлана из рук в руки передала Белку кузнецу.

Заморосил мелкий дождик с крупой. Машина медленно пошла по тракту.

Не хотелось говорить. Мы долго глядели, как на обочине дороги. стоят мальчик и девочка. Перед ними — наша Белка.

Б. Ширшов

Вруны

Два рыболова, два вруна,

Сидели над рекой.

Один из них поймал вьюна,

Пескарика — другой.

Куст рыболовов разделял

Развесистый, густой,

И первый врун не увидал,

Кого поймал другой.

Второй не разглядел никак,

Кого сосед тащил,

И крикнул: — У меня — судак!

Почти что крокодил!

Тут первый, друга похваля,

Ответил: — Ты силен!

А я заудил голавля!

С бревно, пожалуй, он!

— Дай погляжу! — сказал один.

Другой сказал: — Не смей!

Ко мне сейчас не подходи,

Спугнешь всех голавлей!

Давай-ка лучше погощу

Я у тебя, сосед…

Ответил первый: — Не пущу!

Где шум, там клева нет…

Закат бледнел и затухал

Над лесом за рекой.

— Пора идти! — один сказал.

— Пойдем, — сказал другой.

Своих уловов не тая,

Пошли вруны домой…

Шел по тропинке первым — я,

За мной — братишка мой.

А. Граевский

Разжалованный комендант

Рассказ

1

Поселок, где жил Миша Буторин, назывался по-старому Косая Слободка или Балашиха.

Хорошо здесь летом. На тихих, заросших травой улицах можно целый день играть в городки, лапту или «гонять чижа». Приятно сбежать по крутому склону и нырнуть в Балашиху, которую, сказать по правде, местами и курица вброд перейдет.

А то, стащив у матери бельевую корзину, ловить в прибрежной траве вьюнов — рыбешек величиной с мизинец.

Но все-таки для ребятишек Косой Слободки любимое время года— зима. Мишка Буторин так и говорил: «Если бы еще в школу не ходить, вовсе было бы хорошо».

Летом он часто забирался на самую высокую гору за Балашихой и подолгу смотрел на город. Там по прямым шумным улицам бежали трамваи и автомобили. И стоило только взглянуть на эту картину, прищурив глаза, как казалось, что пошел снег. Он укрывал улицы и горы, Балашиху и все падал, падал… Тогда Мишка переводил взгляд вправо, на синеватые стальные фермы нового трамплина. С этого гиганта можно прыгнуть чуть ли не на семьдесят метров. Мальчик ощутимо представлял себе, как запоет в ушах ветер, если скатиться с крутой эстакады.

Мишка отправлялся к трамплину, ощупывал бетонный фундамент, нагретые солнцем фермы. После каждой такой прогулки приходил домой задумчивым…

Уже в середине ноября, когда склоны гор покрывались первым снегом, долина Балашихи оживала. Это место издавна считалось одним из лучших в стране для тренировок горнолыжников. На склонах возникали трассы слалома. У большого металлического трамплина карабкались по горе люди в ярких свитерах с широкими лыжами на плечах. Среди них было немало известных мастеров спорта, чьи фотографии всю зиму не сходили со страниц газет и журналов.

Вслед за мастерами ребята бесстрашно скатывались с гор, прыгали с самодельных снежных трамплинов. И давно среди лихого мальчишеского племени шел спор, кто прыгнет с большого трамплина.

Многие, не задумываясь, сделали бы это, но всех поднимающихся по лестницам наверх осматривал на редкость бдительный сторож, которого почему-то прозвали дедом Мазаем. Мальчишек, пытавшихся забраться на трамплин хотя бы без лыж, Мазай бесцеремонно ловил за ногу загнутым концом своей палки.

И все же Мишке удалось однажды перехитрить деда Мазая. Улучив момент, когда старик, закрывшись от ветра полой тулупа, прикуривал, он незаметно юркнул на вторую площадку. Но Мазай поднял крик, и мальчик, оставив лыжи на площадке, без возражений спустился обратно. Удивленный таким послушанием дед только слегка пожурил его.

— Ну куда, сорвиголова, лезешь? Ведь шею свернешь.

— Я только посмотреть оттуда хочу, дедушка. Разрешите, пожалуйста.

— А ты летом залезь и посмотри, — насмешливо посоветовал Мазай.

— Да я на прыжок хочу сверху посмотреть. Уж вы будьте добры.

Вежливость Мишки произвела впечатление, и Мазай сдался:

— Вот будет народу поменьше, пущу.

Не помня себя от радости, Мишка нагнул голову, чтобы скрыть лукавые искорки, замелькавшие в глазах, и терпеливо ждал почти час. Наконец Мазай крикнул:

— Ну, лезь скорей, а то всю душу вымотал. Стоишь и стоишь. Только помни: первый и последний…

Но Мишка уже не слышал этих слов. Он, подхватив лыжи, взлетел до третьей площадки, прокрался на самый верх и притаился у барьера.

Кто-то замешкался перед прыжком, стал поправлять крепления. В одно мгновение Мишка вскочил на свои лыжонки и ринулся вниз. Сзади испуганно крикнули: «Куда?!» А Мишка, низко присев, уже приближался к столу отрыва; взмахнул руками, вытянул их вперед, точь-в-точь как прыгнувший за минуту до него мастер спорта. И хотя приземлился не так уж далеко, но точно и упал только внизу.

Через пять минут, окруженный приятелями, с завистью поглядывавшими на него, он слушал издали, как бушевал дед Мазай.

— Я комендант трамплина! — выкрикивал он.

— Ну, это трудно сказать, кто из вас комендант, — под общий смех возразил ему один из спортсменов.

С этого дня и укрепилось за Мишкой Буториным прозвище «Комендант — трамплина».

Теперь Мишка боялся даже близко подходить к трамплину. Дед Мазай, завидя мальчишку, угрожающе махал палкой. Оставалось одно: как и прежде, прыгать с самодельного.

Однажды, когда Мишка наблюдал за прыжками спортсменов, на его плечо легла чья-то рука в кожаной перчатке.

— Ну, как дела, Комендант?

От неожиданности Мишка рванулся было в сторону, но услышал добродушный смех и обернулся.

Рядом стоял чемпион города по прыжкам с трамплина Анатолий Чудинов, высокий молодой человек. Он улыбался широко и спокойно.

— Что же ты испугался? Давай-ка лучше познакомимся, — сказал чемпион. — Я знаю, ты Миша Буторин, а я…

— Анатоль Сергеич! — не дал договорить Чудинову Мишка.

— Вот видишь, мы, оказывается, уже немножко знаем друг друга. Понравилось тебе с большого трамплина прыгать?

— Еще как! — У Мишки захватило дыхание, а зеленоватые глаза стали круглыми.

— Прыгнул ты, между прочим, неважно, а главное — проявил не-дисциплинированность. Так настоящие спортсмены не делают. Страшно, небось, было?

— Ни чуточки!

— Ну вот и неправда. — У глаз Чудинова собрались насмешливые морщинки. — Впрочем, я не об этом хотел с тобой поговорить. Хочешь научиться по-настоящему прыгать?

— С большого?!

Они пошли рядом, оживленно разговаривая, — высокий худощавый тренер и казавшийся совсем маленьким Комендант.

2

У Мишки началась новая жизнь. Чудинов взял его в группу детской спортивной школы. Мишке выдали настоящие прыжковые лыжи с тремя желобками на покрытом зеленым лаком полозе. Тренер заботливо помог ему подобрать ботинки с длинной шнуровкой, на толстой подошве, проверил крепления. Мишка заявился домой в распахнутой шубенце, из-под которой выглядывал яркий красный свитер. Видавшая виды ушанка была засунута в портфель с книгами, а на голове красовалась шапочка с помпоном.

Придя на первое занятие, Мишка поднимался по ступенькам, опасливо косясь на деда Мазая, с которым он делил славу коменданта. По старой памяти ему казалось, что всесильный Мазай может не только его, но и Чудинова не пустить наверх. Однако дед Мазай сделал вид, что не замечает паренька.

Вот и верхняя площадка. Хорошо виден отсюда родной город. Но Мишке некогда было любоваться. Примостившись в углу, поминутно шмыгая носом, он торопливо застегивал тугой замок крепления.

Тренер, слегка прищурив один глаз, внимательно наблюдал за ним.

— Ну, надел?

— Надел!

— А теперь снимай. Тебе кто сказал, что мы сегодня прыгать будем?

Действительно, этого Мишке никто не говорил. Ну что же еще можно делать на трамплине, как не прыгать?

Чудинов повернулся к ребятам и жестом пригласил их подойти к краю площадки. Вниз круто убегала эстакада, покрытая твердым, смерзшимся за ночь снегом. Посередине резко выделялся глубокий двойной след лыж. Внизу, на столе отрыва, он почти сливался в один.

Чудинов, выбивая массивными каблуками ямки в снегу, неторопливо спустился пониже. Сняв перчатку, он наклонился, взял комок снега, положив его на ладонь, и после небольшой паузы заговорил ровным, чуть хрипловатым голосом:

— Некоторые думают, что для прыжка, кроме смелости, ничего не надо. Верно, без смелости прыгуном не станешь. Но, кроме этого, еще многое знать нужно. Вот видите, снег такой твердый стал, комками лежит. По такому снегу разгон делать нельзя. Да и след еще со вчерашнего дня проложен. Затвердел. Не лыжня стала, а корыто. С такой горы прыгать, хоть какой смелый будь, — все равно ничего хорошего не выйдет. На разгоне лыжи будут разъезжаться, на каждом бугорке тряхнет. А на твердом приземлении совсем худо. Непременно упадешь. Выходит, что, прежде чем прыгать, нужно трамплин подготовить: снег разрыхлить, потом слегка утрамбовать, разровнять, затем новый след проложить. Настоящий горнолыжник — не белоручка и место для прыжков готовит сам. Вот этому мы и начнем учиться.

Вмиг появились лопаты и грабли. Ребята цепочкой растянулись по склону эстакады и принялись за работу. Мишку такой оборот дела не очень обрадовал. Он вяло разбивал граблями обледенелую снежную корку, присматривался к своим новым товарищам. Все, конечно, старше его. Вот тот, краснощекий, что лопатой орудует, уже в десятом классе, фамилия его Бортиков. Мишка запомнил ее, когда, опоздав на урок, рассматривал в школьном коридоре доску отличников учебы. «Ладно, — решил Мишка, — граблями махать каждый может. Посмотрим, как вы, отличники, прыгать будете!»

— Вот что, Комендант, так не снег рыхлить, а собаку причесывать, — раздался вдруг над его ухом голос Чудинова.

Мишка покраснел, с ненавистью глянул на повизгивающего внизу Шарика и с ожесточением начал шуровать граблями, стараясь не обращать внимания на смех и ехидные замечания. Недаром он и в школе на самые отчаянные выходки пускался, чтобы только заслужить уважение. Нет! Здесь он последним не будет. С такой мыслью и шел Мишка на следующую тренировку. Однако и на ней отличиться ему не пришлось. Прыжки с большого трамплина, о которых он мечтал и которых ждал с нетерпением, казалось, отодвигались все дальше и дальше.

Чудинов на этот раз два часа «таскал» их по склонам гор, учил выбирать место для постройки учебного трамплина. И хотя рядом имелось сколько угодно этих, на первый взгляд, нехитрых сооружений из снега, он забраковал все.

Пришлось строить новый.

А потом началось такое, что Мишка даже стал подумывать, не бросить ли ему занятия в группе. Во-первых, оказалось, что он, Мишка, прыгать по-настоящему не умеет. Чудинов об этом объявил во всеуслышание перед строем. Во-вторых, очень уж не нравилось Мишке, что тренер ни разу его не похвалил. В-третьих, стало заметно, что Чудинов требует с него больше, чем с других. Вот этого-то Мишка никак не мог понять.

Прыгнет кто-нибудь другой, Мишка сразу же заметит: на разгоне паренек покачивался, толчок сделал поздно, одна лыжа в полете провисла, а Чудинов похвалил. За что, спрашивается? Положение корпуса, видите ли, понравилось. Пластика, говорит, у него есть.

Прыгнет Мишка (не может быть, что хуже!), Чудинов помолчит и скажет: «Так себе, серединка золотая». А потом добавит: «Прыжок с трамплина — это воздушная гимнастика, большой красоты движений требует».

Эти разговоры Мишке не очень нравились. Прыгает ведь он дальше всех. Чего еще надо?

Очередное занятие провели в спортивном зале. И здесь Мишке пришлось краснеть. Чудинов вывел его перед строем и попросил достать руками пол, не сгибая колен. Как ни старался Мишка, ничего не получилось.

Подождав, когда стихнет смех, Чудинов сказал:

— Пока не будет гибкости, Михаил, до тех пор ты с трамплина топором лететь будешь. А нужно, чтобы ты ласточкой оттуда летел. Понял?

Мишка кивнул головой. На самом же деле он ничего не понял и понимать не хотел. «Брошу, — думал он. — Больно нужно чучелом быть. Прыгать я и сам умею».

После тренировки одевался медленно: не хотелось идти вместе с ребятами и выслушивать насмешки. Вдруг в коридоре раздались шаги. Дверь раздевалки распахнулась, и на пороге появился Чудинов.

— Ты здесь, Миша? Вот и хорошо. Мне с тобой побеседовать надо…

Домой Мишка не шел, а бежал. И не только потому, что нужно было торопиться в школу. Нет. О школе он почти забыл. В душе все так и пело.

«Способный, способный, способный…» — повторял Мишка на разные лады слова тренера.

«Раз способный — значит, больше спроса». Это Мишка тоже запомнил.

Что ж, он согласен. И, проверяя, лежат ли в кармане шубенки листки с распорядком дня и с описанием гимнастических упражнений, Мишка твердо верил, что он справится.

Каждый день зарядка, каждый день гимнастика. Ну что ж, будет и гимнастика.

3

Прошел еще месяц. Однажды после тренировки высокий, е темным румянцем во всю щеку, белозубый весельчак Бортиков, за которым так внимательно наблюдал Мишка на первом занятии, сказал:

— Быть тебе, Комендант, чемпионом! Ты по окраске на снегиря смахиваешь, должно быть, потому летаешь так здорово.

На сей раз дружный смех ребят не смутил Мишку. Недоброжелательства в смехе не было. В нем он уловил лишь нотки зависти. Да, он действительно стал прыгать здорово.

Бортиков между тем засовывал ботинки в вещевой мешок и продолжал:

— Ты, говорят, в математике не силен, но расчет у тебя правильный. Слушай, Мишка, тут новость сообщили сегодня. Правда, что у тебя вчера две пятерки было?

— Было, — подхватил чей-то голос из угла. — По четырем предметам.

— Это как же?

— По физкультуре пятерка и еще по двум предметам двойки да по одному кол. В сумме пятерка получилась…

Дальше Мишка слушать не стал. Не прощаясь, он выскочил из теплушки и направился домой. Оттолкнув Шарика, порывавшегося лизнуть его в нос, долго и сосредоточенно обметал в сенях валенки. Молча, стараясь не глядеть в глаза матери, поел и зашагал в школу.

Был серый ветреный день начала марта. На южных склонах гор снег заметно начал темнеть и оседать. Тропка, по которой Мишка спускался в овраг, размякла.

Но сегодня он не обращал внимания на то, что делается вокруг. Ребята своими шутками задели больное место: школьные дела у Мишки шли из рук вон плохо. Заканчивалась третья четверть, и было ясно — двоек в табель попадет не меньше, чем три-четыре. Вчера на уроке физики Иван Васильевич, укоризненно посмотрев поверх очков, поставил «кол». А в большую перемену вышла стенгазета, где на самом видном месте уже успели нарисовать: летит Мишка с трамплина, а вокруг него двойки порхают, как птички.

Ольга Сергеевна, классный руководитель, просила вчера остаться после уроков, но он не остался. Начнет опять доказывать, что Мишка способный мальчик, но мешают ему учиться лень и чрезмерное увлечение спортом.

Нет, хоть и плохи были дела в школе, но больше беспокоило другое. Чудинов готовил группу к выступлению на крупных соревнованиях, которые всегда проводились в конце марта, в дни школьных каникул. Еще три недели назад, когда после очередной тренировки Чудинов прочитал «Положение о соревнованиях», тревожно забилось Мишкино сердце. Там прямо говорилось, что учащиеся школ допускаются к соревнованиям в тех случаях, если успевают по всем предметам.

Тогда же Анатолий Сергеевич спросил у ребят, кто как учится, и сделал пометки в блокноте. Когда дошла очередь до Мишки, он промямлил что-то довольно туманное:

— Да, учусь, Анатолий Сергеевич, так, не очень…

Тогда обошлось. Чудинов, правда, потребовал на следующую тренировку прийти с дневником. Но Мишка предусмотрительно опоздал. Больше к этому вопросу Анатолий Сергеевич не возвращался: видимо, забыл. А вот как с отцом быть? Чудинова он уговорит, отца никогда. Покажешь ему табель — не то что прыгать, из дому выходить запретит.

Думал он над этим на всех пяти уроках. И закончился день опять плачевно. На последнем уроке, который вела Ольга Сергеевна, не мог ответить на. самый пустяковый вопрос.

В канун соревнований отец Мишки, Дмитрий Лукьянович, случайно встретился на Балашихе с Чудиновым. Он подумал, что Анатолий Сергеевич станет ругать Мишку, как это обычно делали педагоги и соседи. И вдруг услышал неожиданно:

— Ну, спасибо, Дмитрий Лукьянович, что такого орла вырастили! Между нами говоря, Мишку считают сильным соперником лучшие горнолыжники города, а уж о юношеском первенстве и говорить. нечего. Определенно выиграет.

— Так-то оно так, Анатолий Сергеевич, прыгает он сломя голову, но вот учится неважно. Вечно учителя жалуются.

— Да? Это, конечно, хуже… Ну, ничего, постараемся на него повлиять. Пригрожу, что до прыжков не допущу. Небось быстро исправится.

— Спасибо, коли так. Хорошо, что вы его заняли как следует… Раньше носился по улицам от зари до зари, а теперь режим выдерживает, спать вовремя ложится.

Когда они расстались, Чудинов вспомнил, что следовало бы подробнее расспросить о Мишкиной учебе. «Ладно, займусь этим после соревнований», — подумал тренер.

4

Наконец наступил долгожданный день. Лишь только рассвело, Комендант выскочил из дому и недовольно шмыгнул носом: дул сильный ветер. Он мог помешать соревнованиям. Но, взглянув на трамплин, где развевались яркие флаги, успокоился: «Если бы прыжки отменили, то и трамплин бы не готовили».

Вчера, на последней тренировке, он внимательно присматривался к соперникам и решил, что выиграть у них все-таки можно. Так и Анатолий Сергеевич сказал. А вот сегодня закралось сомнение.

«Если волнуешься, то сосчитай в уме до двадцати или повтори таблицу умножения», — вспомнил Мишка слова тренера и сейчас же принялся считать: «Семью один — семь, семью два — четырнадцать».

Таблица помогла, хотя и немного. Окончательно отвлек от мрачных мыслей Шарик;, который выбежал во двор, играя приготовленной с вечера красной шапочкой. Пока Мишка бегал за ним по двору, сомнения забылись. Он наскоро закусил и, вскинув на плечо лыжи, отправился к трамплину.

Самая высокая гора Балашихи была усыпана черными фигурками. Они карабкались вверх, собирались группами, вновь расходились.

Дойдя до оврага, Мишка встал на лыжи, свистнул и, чуть присев, помчался вниз.

Через несколько минут он был у горы приземления, где Анатолий Сергеевич уже объяснял что-то команде.

Комендант снял в сторонке лыжи, подошел к ребятам, терпеливо дождался, пока Чудинов кончит говорить, и поздоровался. Тревожно забилось сердце, когда, повернувшись к Мишке, Чудинов спросил:

— Табель принес?

— Забыл…

Чудинов с досадой махнул рукой. Лицо его потемнело. Еще ни разу не видел Мишка своего тренера таким.

— Забыл?! А что теперь делать? Я за тебя прыгать буду?

Подумав секунду, он вдруг резко повернулся и отправился упрашивать главного судью допустить Коменданта к прыжкам без предъявления табеля. Мишкин расчет оправдался. Но под проницательным взглядом судьи по его спине забегали мурашки. Ему казалось, что этот дядя в кожаном пальто скажет: «А ну-ка, молодой человек, принесите ваш портфель и приподнимите серую подкладку…» Но судья сказал строго, отрывисто:

— Допускаю в порядке исключения.

Мишка не знал, что Чудинов с увлечением рассказывал главному судье о талантливом мальчугане, которого он нашел на Балашихе. И судье, в прошлом неплохому горнолыжнику, самому захотелось посмотреть на самородка, прыгающего дальше взрослых.

Мишка оправдал надежды. Оба раза он прыгнул на пятьдесят четыре метра. Прыгнул уверенно, в хорошем стиле. Ревниво и придирчиво следил за ним Чудинов. Он прислушивался к приглушенным перчатками, но дружным аплодисментам, видел счастливое лицо Мишки и понял, как дорог ему мальчуган, с которым он так много повозился. Это была гордость за своего воспитанника, выходящего на большую дорогу. Мишке он сказал только два слова:

— Молодец, Комендант!

5

Каникулы есть каникулы. Если даже в табель попала двойка, каждый шестиклассник стремится все неприятные разговоры с родителями отложить хотя бы на несколько дней.

Придя с соревнований, Мишка с радостью сообщил отцу о своих отличных результатах. Но вместо похвалы отец попросил:

— Табель!

Только дважды запнулся Мишка, рассказывая о том, что Ольга Сергеевна заболела и просила прийти за табелем послезавтра. А на следующий день с ребятами он отправился в кино. Остановились у газетной витрины, и Мишка увидел на последней странице свой портрет.

В заметке под заголовком «Юный прыгун» рассказывалось, что тринадцатилетний Миша Буторин — талантливый спортсмен, что живет он на Балашихе, тщательно тренируется и обещает быть чемпионом.

Неожиданно для всех Мишка вдруг отказался идти в кино. Оставшись один, вернулся к киоску, на целый двугривенный купил газет и отправился домой. Всю дорогу не шел, а бежал. Запыхавшись, вскочил в сени, торопливо шарил ручку и, как только распахнул двери, с порога крикнул одно слово:

— Вот!

Отец взял газету и долго, стоя у окна, читал. Потом посмотрел на Мишку, хмыкнул и передал газету матери. А Мишка между тем раздевался и, захлебываясь, рассказывал, как увидел газету.

Мать была довольна. Она присела к столу и, вынув зачем-то носовой платок, улыбаясь, глядела на Мишку. А вот отец не улыбался. Он только внимательно посмотрел на сына еще раз, хотел что-то сказать, но промолчал.

Еще по дороге домой у Мишки родился план. Поэтому сейчас, выйдя на кухню, где на гвоздике висел портфель, мальчик извлек из-под подкладки злополучный табель.

Мать накрывала на стол. Проворно мелькали в ее руках тарелки, вилки, ложки. Завязывая на ходу фартук, она направилась на кухню. Тут и поджидал ее Мишка. Он протянул матери табель.

— Мама, вот я тебе табель. принес.

— Положи на буфет, я потом распишусь.

— Табель? Интересно. Дай-ка сюда, — появился в дверях отец. — Ого! Вот так успехи. Допрыгался, значит.

Мать внесла в комнату дымящуюся кастрюлю с супом.

— Садись, Дима, — обратилась она к отцу. — А ты, Миша, иди сначала руки вымой.

Плескаясь у большого медного рукомойника и смотрясь в него, Мишка не строил рож, как делал это всегда, с интересом наблюдая за своим искаженным отражением, а прислушивался к разговору за столом.

— И зря ты… Не выйдет, видно, из него инженера. Но прыгает здорово, хвалят вон. Может, и вправду чемпионом каким будет…

Мишка вернулся к столу успокоенным. Он с аппетитом съел суп, а когда мать принесла жаркое, не удержался и еще раз с азартом начал рассказывать о соревнованиях, поминутно заглядывая в глаза отцу.

В это время в дверь постучали. Мишка побежал открывать. На пороге стоял Чудинов, а рядом с ним поправляла выбившуюся из-под пухового платка непослушную прядь Ольга Сергеевна.

— Отец дома?

Мишка молча кивнул.

6

Завтра в школу, а как хочется прыгнуть еще хоть раз, последний раз в сезоне. Прыгнуть — и уже тогда сесть за книги. Ну, ладно, к соревнованиям, сказали, не допустят, но ведь сегодня их нет. Пусть грамоту — красивую грамоту с золотыми буквами и красными знаменами — отобрали, но он, Комендант трамплина, подойдет и прыгнет. А с учебой он справится.

Мишка вышел на улицу и принял окончательное решение: прыгать. Утром подморозило, и скольжение сегодня обещало быть отличным.

Торопиться не хотелось. Он медленно — спустился к Балашихе, долго поднимался к подножию стальной громады. Предстояло еще забраться наверх.

Мишка внимательно осмотрел гору приземления и эстакаду, взял лыжи и подошел к лестнице.

— Здравствуйте, Семен Федорович, — грустно поздоровался он с дедом Мазаем, — решил вот закрыть сезон.

— Сезон-то для тебя давно уже закрыт. Двоечников не пускаем.

Мишка молча повернул от трамплина и услышал за спиной последнюю фразу Мазая:

— Комендант… разжалованный…

Мишка старался сдержать слезы. Но только сошел по тропинке вниз — не выдержал. Прислонился к стволу сосны и заплакал. Здесь, на узкой, по-мартовски обледенелой тропинке, и разыскал его запыхавшийся Николай Бортиков.

— Здорово, Комендант! Я с ног сбился, тебя ищу.

— Какой я тебе Комендант? — сердито перебил его Мишка, размазывая слезы. — Меня вон уже Мазай разжаловал. Да и ты, наверно, рад-радешенек.

— Эх ты, Мишка, — беззлобно произнес Николай. — Все ершишься. А я, между прочим, действительно тебя ищу. Давай лыжи да пойдем.

Мишка поколебался, но потом безропотно позволил Николаю взвалить на плечо свои лыжи и молча стал подниматься за ним.

— Вчера, понимаешь, нас Анатолий Сергеевич собирал, — рассказывал Николай. — А сегодня в комитете комсомола разговор состоялся. И решили мы, Комендант, тебе помочь. Собственно, помогать тебе буду я.

Мишка в ответ недоверчиво хмыкнул.

— Чего мычишь? Все равно я в пединститут собираюсь поступать. Так; что ты для меня будешь вроде тренировочного трамплина… Анатолий Сергеевич сказал: «Коменданта вытянуть надо». Вот и будем тебя в науку тянуть. Учти, занятия начнем сегодня. У меня, брат, слона гонять не придется.

Пусто было на Балашихе. Кончился сезон, давно уехали мастера, да и местные лыжники уже не тренировались на склонах гор, только ветер трепал забытый кем-то синий флажок на слаломной трассе.

Ребята стояли рядом и смотрели на этот флажок. Вдруг Мишка направился к нему, глубоко проваливаясь в снег. Через несколько минут он вернулся, пыхтя и отдуваясь. В руках у него был тонкий бамбуковый прут с флажком.

— Пригодится… Еще ведь тренироваться будем… — негромко сказал Мишка.

— Правильно. Надо Мазаю отдать.

— Мазаю?

— Ну да. Давай-ка сбегай, ты помоложе.

— Я как-нибудь потом… Разжалованный ты, говорит, комендант. На трамплин не пустил. Двоечник, говорит…

Николай звонко расхохотался.

— Вот здорово! Поругался, значит, со своим заместителем? Тогда давай, я снесу…

— Нет. — Мишка долго смотрел на Николая исподлобья. И вдруг, улыбнувшись, добавил: — Я ему, знаешь, когда этот флажок отдам? Когда на соревнованиях прыгну. Понимаешь?

Мишка, повернувшись лицом к трамплину, приветственно помахал флажком.

— До скорого свидания, дедушка Мазай! — задорно крикнул он и уже тише добавил: — Я хоть и разжалованный, а все-таки Комендант.

Р. Белов

Спор не по существу

Очерк

— А потом обжорой он оказался, твой этот… Как его?.. И еще жмот. Сухари у матросов воровал…

— Галеты.

— Ну, галеты. Г-герой!..

— Много ты понимаешь! Сам бы поголодал столько. Законный парень! И книжка тоже законная…

Я не сразу и понял, о чем это спорят мальчишки? Потом улыбнулся — понял. Мальчишки всегда спорят азартно, но не по существу. Фильм же был совсем не о том! Он назывался «Рассказы о Ленине». Фильм умный, честный, взволнованный. О том, каким душевным человеком был Владимир Ильич, как; он мечтал, как любил людей и хотел их увидеть в будущем еще лучшими. При чем тут галеты и чей-то голод?

И тогда перед глазами выплыл один из заключительных кадров фильма: надрывный крик Надежды Константиновны: «Володя!», и из рук Владимира Ильича падает книга. На обложке крупно: «Джек Лондон. Любовь к жизни».

Я вспомнил этот рассказ. В нем говорится о мужественном человеке, который, измученный страшным голодом, со сломанной ногою, преданный товарищем, одной только невероятной волей к жизни победил все и спас себя. Но потом, когда все трудности миновали, он до ужаса боялся голода, делал тайные запасы провизии, вызывая смех и неприязнь у обыкновенных людей.

О нем-то и заспорили незнакомые мне мальчишки. А я тогда вспомнил историю, знакомую мне из самых первых уст, которую и хочу предложить сейчас. Это было на самом деле, я не изменил ни места, ни фамилии и пересказываю все безо всяких прикрас.

* * *

Утром 16 января 1958 года телефонный разговор директора Веслянского леспромхоза Красильникова прервал громкий, на всю комнату, голос телефонистки в трубке:

— Александр Алексеевич! Звонят — гараж горит!

Уши резанул тревожный, требовательный звонок; в передней.

— Пробеги по отделам, передай — гараж горит! — крикнул Красильников вбежавшей секретарше, на ходу надевая пальто.

Пожар в гараже леспромхоза — очень серьезное происшествие. Он может на долгое время вывести все предприятие из строя. Тем более это было неприятно веслянцам. Как раз в те дни леспромхоз гремел по всей стране: в очень важном деле — в том, сколько вырабатывает каждый рабочий, — он одним из первых обогнал тогда лучшие предприятия Канады и США. И вот — на тебе!

Все, кто был в кабинете, бросились следом за Красильниковым.

Во дворе гаража толпился народ. Пламени нигде не было видно, только из дверей ремонтно-механической мастерской валил дым да на чердаке слышалось характерное шипение огнетушителей.

Вот что здесь, оказывается, произошло. Паренек;, неопытный рабочий, промывал детали в ванночке с соляркой. Одна попалась очень ржавая, и он решил ее подогреть. А «для верности» еще и подлил в солярку бензина.

Как только он поднес к ванночке нагретую деталь, смесь вспыхнула. Пламя столбом ударило в потолок, лизнуло стены. Оторопевший парнишка отскочил от стола.

Аркадий Кондратьев работал тут же, поблизости. Занятый своим делом, он, как всегда, мало обращал внимания на то, что происходит вокруг, и оглянулся только когда в углу зашипело пламя. Первой мыслью было пустить в ход огнетушитель. Но пока он на своем протезе добирался к нему, тот парнишка его опередил. Схватив огнетушитель и разбив капсюль, он неосмотрительно направил струю прямо на ванночку. Шипучая пена с силой ударила в горячую смесь, и капли ее разбрызгались по стенам и потолку.

Положение стало еще опаснее. Политое горящей жидкостью сухое дерево вспыхнуло, потрескивая, как береста в печи.

Аркадий кинулся к другому огнетушителю, что висел прямо за столбом пламени. Металлический кожух его раскалился — пальцы прилипали к железу, но Аркадий, пересиливая боль, зло напружинив скулы, все водил и водил струей по стенам и потолку.

А пламя не унималось. Помещение заволокло дымом.

Все же Аркадию удалось немного сбить огонь с потолка и стен. Но опасность по-прежнему была велика, так как солярка в ванночке все еще горела. Тогда Аркадий, кое-как прикрыв телогрейкой лицо, схватил раскаленную ванночку и понес ее к выходу.

Около самых дверей, споткнувшись на протезе, Аркадий упал, но ванночку уже подхватили и выбросили на улицу.

После этого остатки пожара ликвидировали уже сравнительно легко. Сам Аркадий стоял в стороне, прикладывая комочки снега к обожженным местам, и, жадно и часто затягиваясь, курил.

— Сильно обжегся, Аркадий?

— Терпимо. Бывало хуже. Лучше бы не было…

Я, признаться, подумал тогда: «Рисуется он, что ли? Или, может быть, пожарником служил?»

Ни то и ни другое.

Оказалось — случившееся в тот день это еще не вся история.

* * *

Болванка лязгнула по башенной броне, и корпус танка содрогнулся. Аркадий съежился, потом вздохнул облегченно. «Скользом прошла, гадюка. Легче уж в поле под пулями…»

Танк раз за разом вздрогнул на ходу. Это башенный посылал немцу ответные снаряды.

Брать «тигра» в лоб — трудное дело. Слишком тяжела у него броня. Вот бы сбоку к нему зайти… Чего молчит командир, не отдает приказа? Хотя, начни только заходить во фланг, сам же свой бок как раз ему и подставишь… Выходит, теперь — нервы на нервы?!

Тут в свою смотровую щель Аркадий увидал, как у немца голубовато заискрило под башней. И вроде как скособочило ее маленько. «Мы это или кто-нибудь из соседей? Добить бы этого, добить, иначе тут и нам крышка…»

«Тигр» вильнул в сторону, и Аркадий тотчас же увидел, на какую-то долю секунды, как на его боковине обозначилась точка-дырка. Потом оттуда стрельнуло пламя, и весь верх танка заволокло густым дымом.

— Нажрался?! Амба!

«Тридцатьчетверка» проскочила подбитый «тигр». Дальше до самого пригорка не было никого. А что-то там, за взлобком?

Когда танк вынесся на вершину пригорка, Аркадий увидел все поле. Куда ни глянь, всюду танки, танки, танки — со звездами и с крестами на броне. Тут, там, в десятках мест тянулись в небо дымные столбы — это горели машины, свои и чужие, и за густым маслянистым дымом трудно было разобрать, чьи они. Аркадий воевал не первый день, но такого побоища, как здесь, под Курском, еще не видел.

На правом краю поля, где обозначалась пологая лощина, один за другим загорелись сразу четыре машины. Видимо, наши все же сумели зайти к ним во фланг. Тот, что полз прямо на «тридцатьчетверку» Аркадия, вдруг резко крутанулся на месте и, выплюнув чад из выхлопа, газанул вспять.

— На всю железку, Арканя-я! — услышал Кондратьев в шлемофоне голос командира и тоже дал газ.

Фрицы разворачивались и начинали драпать. Но с того же правого края поля по линии лощины сразу по нескольку кряду начали дыбиться снарядные разрывы: немецкие батареи выставляли огневой заслон.

В мутном стекле-триплексе Аркадия вдруг нестерпимо полыхнуло, и сознание придавило чадной темнотой.

Очнулся Аркадий от удушья. Сорвал с головы шлем, сквозь грохот стало слышно, как потрескивает под самым ухом — горела краска. Аркадий попробовал выбраться из своего сиденья, но резкая боль в ноге бросила снова на место. Единственное, что он сумел сделать — откинуть передний люк перед собой. Потянуло воздухом, ветерок на момент отогнал дым, и Аркадий увидел перед танком своих — командира и башенного стрелка. Они сидели на зеленой траве, шлемами и крагами тушили друг на друге дымящиеся комбинезоны.

«А меня-то что же, ребятки, родные?!» — хотел им крикнуть Аркадий, но не смог: с притоком воздуха пламя в танке загудело сильнее. Аркадий на мгновение почувствовал, как от подступившего жара у него на голове зашевелились, скорчились волосы, и вновь потерял сознание.

Он очнулся от боли. Его перекатывали по земле. Стрелок и командир давили пламя шлемами, крагами, пучками травы. От боли Аркадий не по-человечески закричал, но закричал уже с облегчением.

Окончательно сознание вернулось к нему в медсанбате. Изувеченную ногу ему ампутировали.

Но и это еще не вся история об Аркадии Кондратьеве.

После войны он работал механиком где-то в Татарии, кажется, в Шеморданском леспромхозе. Как-то у одного из рабочих вспыхнула в руках паяльная лампа. Пламя сразу же перекинулось на промасленную спецовку. Тот упал на пол и, растерявшись от страха, не смог ни скинуть горящий ватник, ни хотя бы кататься по полу, чтобы затушить огонь, — только кричал.

Поблизости опять оказался Аркадий Кондратьев. Он вышвырнул лампу прочь и, не в силах из-за протеза перекатывать горящего, просто руками потушил одежду на растерявшемся от боли и ужаса человеке.

Тогда Аркадий сам получил серьезные ожоги второй степени и двадцать дней пролежал в больнице.

* * *

Аркадий Кондратьев самый простой человек. За свою удивительную решительность и волю он не получал никаких наград, и о том, что ему трижды пришлось подвергать себя одному и тому же страшному риску и претерпеть жуткую, мучительную боль, он вспоминает скорей с сожалением. Истинный героизм рождается только необходимостью и трудностями.

А что тот спор? Я, признаться, и сам не знаю, который из двух мальчишек более прав. Прочтете ту книжку — рассудите сами. Ясно одно — ребятам очень хочется видеть своих героев красивыми всегда. Они плохо верят, что те могут быть и простыми, даже обыкновенными людьми.

Что же — и самые великие умы всегда мечтали о человеке, который был бы лучше и жил лучше, чем они сами. И пусть всегда об этом спорят мальчишки!

Л. Давыдычев

Тринадцать черных кошек

Рассказ

Вы не знаете Маринки Беляевой? Ну ладно, я расскажу вам о ней. Начну с того, кто она такая. Она учится в сорок восьмой школе, в четвертом «а». Но не это, конечно, самое главное. В четвертом «а» девятнадцать девочек — не о всех же рассказывать?

Маринка хорошо учится. Это очень важно, но и не это самое главное.

А как она бегает на коньках, если бы вы знали! Ох, сколько мальчишек провожает ее домой после соревнований! Двое идут рядом с ней, авторитетно рассуждают на спортивные темы, а остальные бредут сзади и от зависти ставят друг другу подножки.

Но и это не самое главное.

«Что же самое главное?» — спросите вы.

Отвечаю: секрет.

Я говорю шепотом потому, что мне стыдно. Но я расскажу все от начала до конца.

Слушайте.

Петя Иванов пригласил Маринку Беляеву на футбол. Неделю деньги на билеты копил! Можно сказать, голодом человек жил, но в буфет даже не заглядывал.

Вот идут они с Маринкой по улице. Вдруг из подворотни ка-а-ак выскочит… Да вы не бойтесь, это был не лев, не тигр и даже не собака. Из подворотни выскочил самый обыкновенный кот или кошка с черной облезлой шерстью.

— Ко… ко… ко… — стала заикаться Маринка.

— Что-то-то-то? — испугался Петя Иванов.

— Ко-о-ошка, черная ко-о-ошка, — с трудом выговорила Маринка. — Несчастье со мной будет! Примета!

— Сама ты примета! — рассердился Петя. — Пошли!

— Не пойду, не пойду, не пойду! — твердила Маринка.

И не пошла.

Еще был случай. Купили мы ей на день рождения двести граммов конфет под названием «Ласточка».

Маринка высыпала конфеты на стол, сосчитала и ойкнула.

— Тринадцать штук, — прошептала она, — чертова дюжина. Если я возьму их, мне не повезет. Примета.

Тогда Федор Чайников сказал:

— Я бы тебя дурой обозвал, да нельзя. Особенно на дне рождения. Ребята, глотай конфеты! Тринадцатую я сам лично проглочу!

Короче говоря, наша Маринка верила в черных кошек и в цифру 13.

Вам смешно, а нам грустно.

То ли ее бабушка научила, то ли еще кто, узнать не удалось.

Мы призадумались: что делать?

Петя Иванов сказал:

— Надо ее перевоспитать.

— Правильно, — одобрил Федор Чайников. — Надо проявить… эту… как ее?.. И-ни-ци-а-ти-ву.

Мы примерно знали, что такое инициатива, но вот как проявлять ее, понятия не имели.

А тут начались соревнования на первенство школы.

— Только бы черная кошка мне завтра дорогу не перебежала! — воскликнула Маринка. — И тринадцатый номер не попался бы!

Петя Иванов собрал нас под лестницей около раздевалки и сказал:

— Мы не позволим ей быть чемпионкой, раз она кошек боится!

— А честь класса? — спросил я. — А честь…

— Какая может быть честь, если пионерка в кошек верит?! — возмущенно оборвал Федор Чайников.

— Есть план, — сказал Петя Иванов. — Или мы ее перевоспитаем, или пусть над ней все смеются. На каток она ходит по Ирбитской улице. Я беру нашего черного кота Пижона и выпускаю его прямо перед носом Маринки Беляевой! Ура!

— Ура! — закричали мы с Федором Чайниковым, еще не понимая, в чем дело.

— Тише, — строго проговорил Петя Иванов. — А если она пойдет по Речной улице?

Мы молчали.

— Я выпущу соседскую кошку, — радостно ответил Федор Чайников, — она почти черная.

Мы подсчитали улицы, по которым Маринка могла пойти на каток, и тяжело вздохнули.

Оказалось, что на всякий случай требуется ни много ни мало, а ровно тринадцать черных кошек.

Где их взять?

— Если хотите проявить инициативу и перевоспитать человека, вы достанете хоть сто тринадцать черных кошек, — сказал Петя Иванов.

В тот вечер спать мы легли поздно. И даже во сне я ловил котов, кошек и котят.

Утром я засунул под пальто Мурку и спрятался в подъезде. Мурка царапалась, хрипло шипела, но я терпел. Ради инициативы и перевоспитания я готов был на любые муки.

Вначале все шло замечательно.

Вот идет Маринка по улице. В одном из домов сидит в подъезде Федор Чайников.

Только Маринка поравнялась с подъездом — кот у нее под носом, хвост трубой!

Маринка назад, на Парниковую улицу.

А там тоже все рассчитано, там ее ждет Петя Иванов.

Снова дорогу перебегает черная кошка. Маринка — назад!

А за углом со здоровенным котищем в руках стоит Витя Перышкин. Котище Маринку чуть с ног не сбил! Она — назад!

Двенадцать черных котов и кошек перебежали ей дорогу. Тринадцатую кошку, вернее, котенка, должен был выпустить Слава Романюк.

Но его закрыли в квартире. План срывался!

Мы озирались по сторонам, не зная, что делать.

Вдруг видим: по другой стороне мчится Маринка.

А в одном из оцон первого этажа распахивается форточка.

Из форточки на землю плюхается котенок.

Маринка остановилась.

Мы подскочили и спросили:

— Что случилось?

— У… У… У… — ответила Маринка.

— Что у… у… у…? — опросили мы.

— У… ужасно, — ; пролепетала она, заикаясь от страха. — Черные кошки… много-много…

— Три-над-цать черных кошек! — воскликнул Петя Иванов и выпучил глаза. — Ты сломаешь руку или вывихнешь обе ноги!

— Провалишься сквозь лед! — крикнул Витя Перышкин.

— Налетишь на столб! — крикнул я.

— Кто для тебя важнее — кошки или класс? — спросил Федор Чайников. — Хочешь, чтобы из-за каких-то облезлых кошек наш класс занял самое распоследнее место?

— Нет, нет, — пролепетала Маринка, — пусть руку сломаю, пусть обе ноги вывихну, пусть на столб налечу, пусть под лед провалюсь, но… — Она всхлипнула. — Я знаю, несчастье будет… но… но…

Маринка медленно пошла вперед.

Конечно, с ней ничего не случилось.

Конечно, она заняла первое место.

Конечно, много мальчишек провожало ее после соревнований домой. Двое шли рядом с ней и авторитетно рассуждали на спортивные темы.

А мы — Федор Чайников, Петя Иванов и я — шли сзади и от зависти ставили друг другу подножки.

А на память об этой истории мы подарили Маринке Беляевой маленького черненького котеночка.

С. Коган

Улыбка

Человек по городу гулял,

Человек улыбку потерял.

Он домой пришел не в настроеньи,

Бросил в угол старенький портфель,

Отказался даже от печенья

И одетым плюхнулся в постель.

И не потому, что вдруг устал он

Или больше некуда спешить —

Просто человеку грустно стало,

Очень грустно без улыбки жить.

К человеку на дом приводили

Самых умных детских докторов.

Доктора руками разводили:

— А ведь парень, кажется, здоров!

В их ответе не было ошибки,

Только, понимаете, друзья,

Жить без смеха, даже без улыбки

В наше время ну никак нельзя…

Люди, человеку помогите —

Вы его улыбку разыщите!

А. Домнин

Полкило смеха

Рассказ

Синяк под глазом вздулся и стал совсем фиолетовым. Венька пробовал растирать его пятаком. Тер, тер и счеснул кожу у переносья.

— Был бы старинный полтинник! — сказал Пеца. — Он, знаешь, как синяки впитывает! Прикоснулся — и нету.

— Я тебе прикоснусь! Я тебе впитаюсь! — завизжал Венька, схватил Пекину боксерскую перчатку и швырнул ее через забор.

Пека сначала выпятил грудь, потом втянул голову в плечи и стал задом отступать, опасаясь пинка. Так; и пятился до самого забора, вскарабкался на него и снова выпятил грудь. Венька запустил в него палкой, и Пека нырнул в крапиву.

Дома Венька взглянул в зеркало. Правый глаз заплыл, только щелочка осталась. А ему через час в школе быть, короля играть в спектакле. С таким-то фонарем?!

Завтра он наставит Пеке тридцать восемь таких фонарей, под всеми глазами сразу. Узнает, как хвастаться боксерской перчаткой.

Вышел он с этой перчаткой на улицу и попросил:

— Дай стукну. В грудь.

— На, — сказал Венька.

Тот размахнулся, а Венька присел. И тут из глаза брызнули цветные горошины и расплылись кругами. Пека перепугался:

— Больно, да?

— Ни цапли, — ответил Венька, и собственный голос показался ему криком, эхом раскатился по голове, как в пустой бочке.

— На, меня нокаутируй, — упрашивал Пека. — Изо всех сил.

Зря ему Венька тоже не стукнул. Хлоп — и пятки кверху.

А за полчаса фонарь не растает. Венька попробовал его запудрить — весь измазался, будто по муке полз. А синяк только чуть-чуть посветлел, стал румяным, как молодая редиска.

Венька решил не ходить в школу. Пусть спектакль сорвется! Пусть земля расколется на три части! На восемь частей! Прямо под школой! И спектакль отменят! А Пеке он устроит перчатку в лоб!

На улице Пеки не было. Толстая тетя в переднике несла под мышками гусей. Они кивали головами. Один вдруг подмигнул Веньке, а другой загоготал. Венька вложил два пальца в рот и засвистел. Тетя подпрыгнула и чуть не выронила гусей.

А Венька побрел по улице в противоположную от школы сторону, вертел головой и не знал, что бы такое придумать.

На перекрестке милиционер полосатой палочкой дирижировал трамваями и машинами. Венька показал ему язык, милиционер погрозил ему пальцем.

Нет, не ему — рядом с Венькой стоял еще мальчишка и тоже дразнился.

Проходивший мимо дяденька в берете взял его за ухо, дернул вниз и вверх. Мальчишка сморщился, схватился за щеку, но не заревел. Венька догнал дяденьку, сунул ему за ворот гальку. Тот остановился, выпятил живот и растопырил руки, будто ему змею за воротник спустили.

Венька нырнул за угол, мальчишка — следом. Он все еще держался за щеку. У него был такой свирепый флюс, что один глаз тоже заплыл.

— У тебя какой глаз не видит? — сочувственно спросил Венька. — Вредный или веселый?

— Правый, — удивленно ответил мальчишка. — А тебе зачем?

— А затем, — ответил Венька. — У всех людей глаза устроены так: один — такой, другой — этакий. Одним посмотришь — весело станет, а другим посмотришь — противно.

— А если двумя?

— Тогда и то и другое сразу.

Тут Венька вспомнил о школе и сильно тряхнул головой, чтобы всякие мысли о ней вытряхнуть. И мысли вытряхнулись.

Мальчишка не то хихикнул, не то простонал. И снова сморщился. Противно, когда зубы болят. Да еще с флюсом. Веньке стало совсем жалко его. Щупленький он, как сверчонок. И зовут смешно — Абдулка. Потому что он татарин.

— А я знаю, где смех продают, — снова придумал Венька. — На пятак полкило. Хочешь, куплю?

Абдулка вытаращил один глаз, и рот у него вытянулся в улыбке в одну сторону.

— Честное слово! — Венька был в восторге от собственной выдумки. — Пошли!

Он затащил Абдулку в ближайший магазин. Там была очередь. Венька протолкался к прилавку и почти басом, вспотев от собственного нахальства, попросил:

— Полкило смеху. На пятак.

Продавщица не удивилась, взвесила и завернула в кулек что-то похожее на леденцы. Венька до того растерялся, что чуть не прихватил чужую сдачу.

Абдулка забыл про флюс. Он смотрел на Веньку как на директора школы, Падеж Петровича, — с ужасом и почтением.

А Венька представил, как директор будет сидеть на спектакле в заднем ряду и сверлить глазами его синяк… Ну и наплевать!

— Как проглотишь смешинку, — важно сказал он, — так внутри и защекотит. Смотри.

Он проглотил два леденца и захохотал. Поддельно.

— Наверное, не дошло, — виновато сказал Абдулка.

— Ну да, не сразу. Ты бери прямо горстью.

Тот положил на язык сразу четыре смешинки, проглотил. И вдруг хихикнул и показал на окно. В витрине были их отражения. В неровном стекле Венькина голова вытянулась наискось, а у Абдулки сплющилась.

Мальчишки стояли и хохотали. И все, кто были в магазине, смеялись.

Действовали смешинки!

У ног вертелась рыжая собачонка. Накормили ее смешинками, прямо из горсти. Она глотала их и крутила хвостом.

Собаки улыбаются хвостами. Если бы у Веньки был хвост, он бы тоже им замахал. И вообще хорошо, если бы у всех людей были хвосты: сразу видно, сердится человек или радуется. Вышел бы на сцену Падеж Петрович и помахал хвостом: понравился, мол, мне ваш спектакль…

— Давай милиционера угостим, — придумал Венька, — которого мы дразнили.

— Давай.

Они пошли через улицу. И собачонка за ними.

Милиционер от удивления палочку забыл опустить.

— Очень извиняемся и очень просим вас попробовать смеху, — храбро сказал Венька, протягивая кулек.

Милиционер нахмурился, подумал и сказал:

— Разве потому, что извиняетесь.

Он отсыпал смешинок и попробовал. И заулыбался.

— Вполне, я бы сказал, съедобно.

— Знаете что, — предложил Венька, — пойдемте к нам в школу на спектакль. Посмотрите, как я короля буду играть.

— Короля? С таким-то фонарем? — Абдулка подпрыгнул.

— А что, — сказал милиционер. — Еще ни в одном театре не было королей с фонарями.

— А у нас будет!

На углах сигналили машины. Шоферы высунулись из дверок. Милиционер спохватился, засмеялся и лихо откозырял им:

— Извините. Вынужден удалиться.

И все трое побежали в школу. И рыжая собачонка бежала сзади.

Прибежали как раз к началу спектакля.

Спектакль прошел весело. Венька так изображал побитого короля, что ребята покатывались со смеху.

А Падеж Петрович потом спросил у него, показывая на синяк;:

— Почему ты до сих пор не разгримировался?

А Венька еле удержался, чтобы не расхохотаться…

Л. Молчанова

Мотька с Тихой улицы

Рассказ

Улица Тихая на окраине города. Дома здесь низкие, старые; дорога извилистая, немощеная. После дождей канавки по обеим сторонам дороги наполнялись водой. В них плавали утки. В пригожие дни грелись на солнце собаки, купались в придорожной пыли куры. Бородатый с седым загривком козел Васька с раннего утра начинал свою неторопливую прогулку. Нагнув голову, он задумчиво бродил возле изгородей, выискивая лазейку в чей-нибудь огород.

Маленькая незаметная улица жила спокойно до той поры, пока в один из домиков, самый крайний у оврага, не поселилась высокая неразговорчивая бабушка Федоровна с внуком Мотькой. Это был рыжеватый мальчик, задиристый и драчливый. Ходил он в разбитых ботинках, в мятой-перемятой фуражке и голубой футболке, выгоревшей на плечах добела.

Учился Мотька в пятом классе, но, как говорила сама бабушка, с грехом пополам.

Уже в день своего приезда Мотька успел подраться с Гришей Ивановым и Геней Рябчиковым. Он дрался с ними по очереди и обоих уложил на лопатки.

— Кто еще хочет? — спросил Мотька, оглядывая собравшихся ребят. Все молчали.

— Чего уж там, видим! — сказал Гриша, вытирая припухший нос.

Так, с общего молчаливого согласия, Мотька был признан вожаком. С этих пор в домик у оврага зачастили соседки. Одна жаловалась, что Мотька со своими друзьями разбил стекло из рогатки, другая — это он залез в огород и повыдергал всю морковь. Много разных жалоб выслушивала бабушка Федоровна. Не стало житья и девчонкам. Они старались не попасть на глаза грозному Мотьке. Несладко приходилось и козлу Ваське. Он прекратил прогулки возле изгородей и прятался за бревнами, наваленными у одного из домов.

Стоял сентябрь, золотились листья кустов, рдели кисти рябины.

К Люсе Шапошниковой, ученице четвертого класса, собрались подруги на день рождения. Пришла в гости и Наташа Крохалева, худенькая, смуглая. Она принесла Люсе в подарок пять румяных яблок.

— А кто же тебя провожал? — спросила Люся.

— Никто, я сама дошла. А что? — удивилась Наташа. Огромный белый — бант на ее голове дрогнул и замер.

— Никто? — в один голос вскрикнули пораженные девочки.

Самая пугливая из подруг — Оля Дударева — даже зажмурилась.

— Разве ты не знаешь, разве ты не слышала про Мотьку? Ведь. он мог тебя встретить и тогда…

Нахмурив брови, Люся покраснела и виновато поглядела на подругу. Она совсем забыла предупредить Наташу, чтобы та была поосторожнее, идя по их улице.

Не замечая смущения девочек, Наташа продолжала допытываться:

— А кто, кто этот Мотька? Я никого не встретила. Просто шла. и шла, смотрела дом номер: пятнадцать, а потом у бревен…

Что-то вспомнив, она замолчала, прищурила зеленоватые глаза.

— Ой, девочки! Я видела Мотьку! Он такой серый-пресерый? Рогатый?

Девочки так и покатились со смеху. У Люси вздрагивал круглый подбородок, подпрыгивали заплетенные светлые косички.

— Тише, тише, девочки, — пробовала остановить подруг Оля Дударева. — Ведь он может услышать.

— Да вы хоть скажите, кто он? А то смеются и смеются, — обиженно сказала Наташа.

— Это ведь козел Васька наш, — объяснила Люся, — а Мотька мальчишка. Понимаешь? Ох, и злющий этот Мотька.

Когда надо было расходиться по домам, Люся заволновалась.

— Подождите немножко, — попросила она девочек. — Сейчас придут папа с мамой, и пойдем вместе.

— Правильно, правильно, а то Мотька… — Оля испуганно примолкла.

Наташа немного подумала, потом решительно отказалась:

— Нет. Мама велела вернуться к обеду, а сейчас уже вечер скоро.

— Тогда, тогда… — Люся скосила глаза на окно, прислушалась. — Я с Олей провожу тебя. Только бант сними на всякий случай. А то, если встретится Мотька, сразу выдернет.

Наташа улыбнулась и отказалась развязать бант.

Выйдя за калитку, девочки посмотрели вокруг — нет ли где поблизости Мотьки.

— Нет, — прошептала Оля.

— Да что ты съежилась? — рассмеялась Наташа. — Пусть попробует. Мы как налетим на него…

Раздался резкий свист, из-за угла дома выскочил Мотька и, ловко перепрыгнув канаву, остановился перед девочками.

— Ага, попались! — закричал он и широко расставил руки.

Подруги с визгом бросились врассыпную. На дороге осталась одна Наташа. Она, не мигая, смотрела на высокого рыжеватого мальчика.

— Это ты свистел? — восхищенно спросила Наташа.

— Ну я, а дальше что?

— Здорово! Ты меня научишь так свистеть?

Мотька оторопело уставился на девочку. В кудрявых волосах ее тихо покачивался бант. Он походил на огромную бабочку-капустницу, готовую при малейшем движении головы взлететь и скрыться в ближайшем палисаднике.

Рука Мотьки невольно потянулась вверх, но вместо того, чтобы сорвать бант, он поправил ремень.

Наташа, вытянувшись на цыпочках, что-то внимательно рассматривала на оцолыше Мотькиной фуражки.

— Ты чего? — спросил Мотька.

— Паутина.

— Сама ты паутина, — рассердился Мотька и, сдернув с головы фуражку, растрепал и без того спутанные вихры. Он хотел еще что-то добавить обидное, но в это время в конце улицы показались ребята во главе с Гришей Ивановым.

— Где ты запропастился? — кричал Гриша, размахивая длинной хворостиной. Мальчишки ринулись к Мотьке.

— Беги, Наташа! — не своим голосом выкрикнула Оля.

Взглянув на приближающегося Гришу, Наташа схватила Мотьку за руку.

— Бежим скорее! Он сейчас, сейчас…

Уши Мотьки налились чем-то тяжелым, горячим. Он хотел оттолкнуть девочку, но пошел за ней.

Девочки замерли от удивления. Гриша и вся ватага приостановились, провожая своего вожака недоуменными взглядами.

— Не беги, — сказал Наташе Мотька. — Никто тебя не тронет.

— Какой он страшенный, — произнесла она.

— Ты про кого? — не понял Мотька.

— А вот ваш… Ну как его звать… Ты его не боишься? Ты научишь меня свистеть?

— Это зачем еще? — удивился Мотька. — Девчонкам не полагается.

— Почему?

Они миновали улицу Тихую, свернули в переулок. У дома, увитого хмелем, Наташа остановилась.

— А мы вот тут живем.

«Ну и живи, а мне-то что», — хотел оборвать Мотька, но промолчал.

В одном из окон шевельнулась штора, чья-то рука прикрыла створки окна.

— Мама, — шепнула Наташа.

Мотька продолжал стоять и хмурился: как теперь покажешься на глаза ребятам — засмеют.

— Хочешь, пойдем к нам, — предложила Наташа. — Я тебе сад покажу. Яблоки у нас есть. Скоро снимать будем.

Мотька встрепенулся. Ну что ж, он теперь отплатит за свой позор. Берегись, сад! Он даже улыбнулся, представив себе восхищенные возгласы друзей, когда заявится к ним с яблоками.

Наташа повернула вертушку и открыла калитку* Опытный взгляд Мотьки скользнул вдоль низкого, но плотного забора. Залезать совсем не трудно. Он торжествующе свистнул, приметив изогнутую дугой старую березу. По ее шершавому, покрытому голубоватым мхом стволу, как по мостику, можно спуститься на землю. Затем пробраться сквозь густой малинник…

Мотька прищурился. Красные, желтовато-прозрачные, точно налитые воском, и совсем зеленые, но крупные яблоки висели так низко, что можно было дотянуться до них рукой.

— Правда, красиво? — спросила Наташа.

— Собака есть? — отрывисто поинтересовался Мотька.

— А зачем?

Вдруг девочка бросилась к ближайшей яблоне.

— Опять, опять упал! — крикнула она, поднимая с земли длинный шест с рогулькой на конце. Подложив шест под толстую нижнюю ветку, Наташа пыталась его поднять.

— Пусти, я сам, — сказал Мотька и отобрал шест.

— Ух, какой ты сильный! — с уважением произнесла Наташа. — Рви яблоки.

Мотька помедлил и осторожно сорвал одно яблоко, надкусил его и поперхнулся: прямо к ним по дорожке шла его учительница Мария Степановна.

Мотька метнулся к забору. Наташа крикнула:

— Ты куда? Это же моя мама!

Мария Степановна спросила удивленно:

— Ты цак попал сюда?

— Мама, это… — Наташа запнулась, вспомнив, что не знает имени мальчика. — Он меня проводил домой. У них на улице живет хулиган Мотька. Он бежал за нами.

Мотька похолодел. Еще минута, другая — и все откроется.

Наклонив голову, он боялся шевельнуться. Учительница молчала.

— Мама, ты почему так странно смотришь? — услышал он тихий голос Наташи. — Ты сердишься?

— Совсем нет, — ответила Мария Степановна. — Я довольна, что Матвей зашел к нам в гости. Что же вы стоите, пойдемте в дом.

— Матвей? — переспросила Наташа и наморщила лоб, что-то соображая. — Ты его знаешь?

— Еще бы, — ответила Мария Степановна, — он ведь у меня учится. Я его хорошо знаю.

Спустя несколько минут Мотька был уже в прихожей. Случайно взглянув на свои перемазанные руки, он поспешно засунул их в карманы брюк.

Мария Степановна сказала:

— Ты бы умылась, Наташа, а то на трубочиста похожа.

— На трубочиста?

— Пойдем, чего уж там, — буркнул Мотька. На его лице было несчастное выражение.

Они долго и старательно плескались под умывальником. Затем Наташа провела его в комнату, где у окна на тумбочке стоял небольшой аквариум.

— Я покажу тебе рыб, — сказала Наташа.

— Мальки, — уверенно сказал Мотька.

— Вовсе нет. — Наташа упрямо тряхнула головой. — Это совсем взрослые рыбы. Они больше не растут.

— Много ты знаешь, — возмутился Мотька.

— А вот и знаю. Побольше, чем ты. Эти рыбы живородками называются, потому что выводятся не из икры, а сразу рыбками.

— Сама ты… — начал Мотька, но сдержался. Он больше всего боялся, что в комнату войдет Мария Степановна.

— Ладно уж, — сказал он примирительно.

Наташа кивнула и постучала по стеклу аквариума пальцем. Рыбки точно по команде ринулись на звук и выстроились в одну шеренгу, выпуча глаза.

— Здорово! — воскликнул изумленный Мотька.

Долго сидел он у аквариума. Рыбы точно приворожили его, и Мотька не слышал, как несколько раз из комнаты выходила Наташа и о чем-то шепталась с матерью. Подперев ладонью щеку, Мотька не отрываясь следил за игрою рыб.

Он вздрогнул, когда Наташа громко стукнула, прикрывая окно.

— Эх, хоть бы одну! — невольно вырвалось у Мотьки.

— Одну нельзя, будет скучать, — сказала Наташа и выбежала из комнаты. Вернувшись, она поставила на стол стеклянную банку с водой и розовым марлевым сачком пересадила из аквариума несколько рыб.

— Вот, — сказала она, — только чаще меняй воду и корми каждый день.

Когда Мотька вышел из дома учительницы, солнце успело спрятаться за лесом, а вместо него появился месяц, похожий на тонкий ломтик яблока.

— Подожди, — позвала мальчишку Наташа, вышедшая вслед на крыльцо. — Как же ты пойдешь? Лучше подожди, скоро придет папа и проводит тебя.

— Это зачем еще? — удивился он.

— А если встретится Мотька? Он же отберет у тебя рыб?

— Пусть попробует, — буркнул Мотька и, нахлобучив поглубже фуражку, зашагал по тротуару.

В. Воробьев

Самый умный попугай

Сказка

Много птиц и зверей в Африке.

Там живут слоны и бегемоты, жирафы и зебры, обезьяны и страусы. Всех не запомнить. Но самые умные в Африке — попугаи.

Только поумнели они не сразу. И вот как это получилось.

Сидел однажды на дереве попугай. Звали его Карро. У него были желтый клюв, красный живот и зеленые крылья. А глаза круглые-круглые. Самые круглые в Африке.

— Карро пил ли кеку! — то и дело повторял попугай. — Карро пи л ли кеку! — На языке попугая это означало: — Я самый красивый попугай.

Под деревом, на котором сидел попугай, отдыхал удав. Его звали Жавво. Он только что плотно пообедал. А когда удав сыт, ему вздремнуть надо. Все удавы такие.

Но попугай своей болтовней не давал ему покоя.

— Карро пилли кеку! Карро пилли кеку! — хвастался попугай. И тогда удав сказал:

— Это правда. Ты самый красивый попугай.

— Вот слышите? Вот слышите? — закричал попугай. — Сам мудрый Жавво говорит, что я Карро пилли кеку!

— Подожди, не болтай, — продолжал удав. — Ты действительно Карро пилли кецу. Самый красивый попугай. Но не хочешь ли стать самым умным среди попугаев?

— А как? А как это сделать? Научи меня, мудрый Жавво, — обрадовался Карро.

— Лети скорее к людям. Научись у них говорить по-человечьи.

— Ур-ра! — вскричал Карро. — Тогда все скажут, что я Карро эско пилли! Самый умный попугай!

— Да, да… лети скорее, — промолвил, засыпая, удав.

Попугай Карро так и сделал. Он полетел далеко-далеко. На самый край Африки. В город, где жили люди.

И всем, кто только ни встречался ему на пути — слонам и бегемотам, обезьянам и страусам, жирафам и зебрам, — Карро кричал:

— Ждите, ждите меня! Скоро я буду Карро эско пилли — самый умный попугай. на свете!

Удивились люди, когда к ним прилетел попугай и сам попросился в клетку.

Они сказали ему лишь два слова. И Карро тут же их повторил. Он думал, что эти слова означают похвалу.

Клетка из блестящих медных прутьев очень понравилась попугаю. И он прожил в ней тридцать лет и три года. Но за все время люди повторяли ему лишь то, что сказали вначале. Все те же два слова. И Карро их запомнил.

А через тридцать лет и три года попугай попросился на волю. И люди выпустили его.

Но Карро совсем разучился летать. И забыл дорогу домой. Ведь тридцать лет и три года — не малый срок. Даже для попугаев.

И Карро заплакал. Круглые слезы покатились из его круглых-круглых глаз.

Слонам и бегемотам, страусам и обезьянам, жирафам и зебрам стало жаль бедного попугая. И они на себе отвезли его домой.

— Пр-ривет! — воскликнул Карро, сев на дерево, с которого улетел когда-то. — Я Карро эско пилли! Я Карро эско пилли! Самый умный попугай!

Но его никто не слушал. В лесу все привыкли к болтовне попугаев. Только удав Жавво, который, как прежде, дремал под деревом, недовольно сказал:

— Ты опять тут, глупая птица?

— Нет, я умный! Или ты меня не узнал, мудрый Жавво? Ведь это я, Карро эско пилли! Самый умный попугай среди попугаев!

— Не верю, — промолвил удав. — Вот если бы ты пожил среди людей…

— Да, да! — залопотал попугай. — Я очень долго жил среди людей.

— Тогда ступай сюда, поболтаем, — сказал Жавво.

— Ближе, ближе подойди, — звал его удав. — Я, брат, стал глуховат, старею.

Карро слишком долго не был в лесу и забыл про осторожности. Он подбежал к самой пасти Жавво.

— Скажи, чему научили тебя люди? — спросил Жавво попугая.

И Карро выкрикнул те единственные два слова, которые ему всегда говорили люди:

— Попка дурак!

— Правильно, — сказал удав… и проглотил попугая.

Много птиц и зверей в Африке. Там живут слоны и бегемоты, жирафы и зебры, обезьяны и страусы. Всех не счесть, всех и не запомнить. Но самые умные — это попугаи. Они никогда не болтают с удавами.

С. Коган

Кап-кап

Шел по городу

Кап-Кап.

Шел чуть слышно:

Кап да кап!

Заглянул Кап-Кап

В окошко.

— Ты за мной? —

Спросил Сережка.

— Хорошо,

Сейчас бегу.

Только маме

Ни гу-гу!

Вот они

Уже вдвоем

Пляшут в лужах

Босиком.

На Сережку

И Кап-Капа

Из окошка

Смотрит папа.

Смотрит папа

Из окошка

И завидует

Немножко.

А. Граевский

Лучший на поле

Рассказ

Да, третий — решающий — гол забил Игорь Балахонов. Он, пожалуй, не мог бы точно рассказать, как это получилось. В памяти воскресали только какие-то обрывки игры. Под конец Игорь выдохся, но вдруг защитник команды семиклассников споткнулся и упал. Мяч откатился к Игорю. Валька Бирюков, центральный нападающий, втянув голову в плечи, отпрянул в сторону, освобождая дорогу. Игорь сначала растерялся, а потом ударил и…

Сейчас это было все позади. Пофыркивая над умывальником, Игорь чувствовал себя прямо-таки на седьмом небе. Шутка сказать — решающий гол! Теперь все по-другому пойдет. Теперь не будет он в команде шестого «б» вечным запасным.

Одевшись, все ребята вернулись на спортивную площадку. Там шла очередная игра — первенство школы было в самом разгаре.

Ребята уселись дружной стайкой, стали смотреть. Игорю очень хотелось поговорить о том, как они здорово выиграли у семиклассников и как он здорово забил гол. Но ребята немного поболтали об этом, похвалили Игоря и молча смотрели на поле. Пришлось ему ограничиться ехидными замечаниями по адресу игравших в это время команд. Особенно досталось от Игоря нападающим.

— Мазилы! — презрительно покрикивал он по любому поводу и просто без повода.

Наконец и это надоело. Игорь решил отправиться домой.

Первым, кого он увидел, зайдя во двор, был второклассник Петька Тарелкин.

— Мы сегодня у седьмого «а» выиграли, — . сообщил ему Игорь. — Три — два. Я, понимаешь, гол забил. Третий. Да-а, здорово получилось!

Дальше Игорю было уже трудно остановиться. Но где-то в середине рассказа о том, как лихо обводил он противников, ему вдруг стало не по себе. Петька смотрел в сторону, и на его лице было написано такое отсутствие интереса, что Игорь невольно смолк.

А Петька перевел на него светлые зеленоватые глаза, и они невольно засветились.

— Папка щенка купил! Во! — Петька показал рукой примерно на метр от земли. — Его витаминами надо кормить. Чтобы чумой не заболел.

В другое время такое сообщение показалось бы Игорю интересным, но сейчас он только презрительно сплюнул.

Дома поделиться впечатлением о своем подвиге было решительно не с кем. Старшая сестра Люда, которая звала Игоря не иначе как «барон-фон-дер-я-сам», при попытке заговорить с ней о футболе скривила губы.

— Понес, — перебила она. — Теперь до утра не остановишься! Садись лучше за уроки.

Садиться за уроки, конечно, не было «лучше». Но ничего не поделаешь…

И вот, когда была решена задача, Игорю пришла в голову идея…

Утром он прилетел в школу чуть ли не раньше всех. Быстро вбежал в пустой класс и опустил вчетверо сложенный листок в ящичек с надписью «Для писем», который висел около стенной газеты.

Стенная газета в шестом «б» была особенная. Ее главным и единственным редактором и сотрудником был Мишка Гриль. Остальная редколлегия не работала. Зато он все делал так, как ему нравилось. Поэтому стенная газета, хотя и выходила иногда по два раза в неделю, вся посвящалась только спорту. Заметок на другие темы Мишка не признавал.

Из самого Мишки физкультурник не получился. Он бегал хуже девчонок, не умел играть в футбол, а на гимнастике выглядел так, что класс со смеху покатывался.

Зато Мишка назубок знал правила любой игры — от настольного тенниса до водного поло. Зато он помнил всех чемпионов школы, города, Советского Союза и всего мира. Зато никто, даже взрослые, не мог так точно ответить на вопрос: «Как сыграли московские «Динамо» и «Спартак» в 1939 году?» Зато… Одним словом, талантов у Мишки хватало.

Он писал длинные-предлинные отчеты о футбольных матчах на первенство школы. Тут было все. И тактический замысел, который был реализован (или не реализован). И самоотверженная (или небрежная) игра защиты. И техническое превосходство (или отставание). И уж, конечно, «пушечные удары», «прострельные передачи», «финты». И даже «боевые ничьи».

Не было случая, чтобы отчет не начинался перечислением состава команды (состав команды противника Мишка игнорировал) и указанием количества зрителей. Мишка мог превознести до небес и мог затоптать в грязь любого игрока. Он все мог. Футболисты его даже побаивались.

Вот этому Мишке Грилю и подсунул Игорь свой отчет о вчерашней игре. Несколько раз переписывал он заметку. И с каждым разом становилось ясней, что «лучшим на поле был И. Балахонов», — так любил писать сам Мишка.

Редактор стенной газеты время от времени приставал к ребятам с просьбой писать заметки. Даже ящичек специальный повесил. Но это мало помогало, приходилось выкручиваться самому. А в тот день, когда была одержана победа над семиклассниками, Мишка, как на грех, болел. Поэтому, заметив в ящичке листок, он даже обрадовался, когда прочел заголовок: «Победа наших футболистов».

Весь первый урок Мишка читал и перечитывал этот листок. В перемену он зачем-то отвел в сторону Вальку Бирюкова и долго с ним шептался.

Игорь, который и на уроке и в перемену не сводил с Мишки глаз, забеспокоился. Следующий урок Мишка сидел как ни в чем не бывало, казалось, не собирался переписывать заметку на длинный и узкий лист бумаги, который удобно размещался на доске стенгазеты. А ведь обычно он готовил выпуск очередного номера именно на уроках.

Как только прозвенел звонок, Мишка вскочил и куда-то убежал. Игорю почему-то стало не по себе. Хотелось уйти домой. Возможность покрасоваться в стенгазете уже не казалась такой привлекательной…

Коварный удар Мишка нанес на третьей перемене. Он снова куда-то убежал, но скоро вернулся. В руках у него Игорь заметил большой лист твердой бумаги. Мишка подбежал к стенгазете и стал пришпиливать этот лист кнопками. Около него сразу собрались ребята.

Игорь не выдержал, подошел вслед за другими. На листе был нарисован мальчишка, летевший на футбольном мяче куда-то ввысь. Нос у мальчишки был задран, и вообще он имел ужасно самодовольный вид.

Игорь не успел сообразить, к чему эта карикатура, как вокруг начали прыгать, хохотать, свистеть, что-то выкрикивать. Он еще ничего не понимал, но уже покраснел и робко начал пятиться…

На следующей игре Игорь Балахонов снова был в запасе. Рядом с ним сидел Мишка и время от времени строчил в своем блокноте фразы для завтрашнего отчета.

Е. Баранов

Проездной в кармане

Рассказ

Красные двери раздвинулись, словно пригласили: пожалуйста, Сергей Сергеевич! Вот и кондуктор подходит, спрашивает:

— Билетик покупать будем?

— Нет, — отвечаю, — не будем.

— Почему?

— А вот почему… — И показываю проездной.

Проехал одну остановку, другую. Хоть бы контролер пришел, что ли! Когда у тебя ни копейки, ни билета, он тут как тут. А если билет в кармане — никому до тебя и дела нет.

Пересел на другой трамвай. Кондуктор подходит, спрашивает вежливенько так:

— Билетик покупать будем или на следующей остановочке сами выйдем?

— Билетик покупать не будем и на следующей остановочке сами не выйдем.

— Это как так?

— А вот так, — отвечаю, — у меня проездной. Вот. Пожалуйста. И предъявляю. В развернутом виде. И отворачиваюсь к окну. И все от нас отворачиваются. Потому что дальше ничего интересного не предвидится.

В общем, пересел я на другой трамвай. С передней площадки зашел и к окну отвернулся, будто зайцем еду. Слышу — за спиной мелочь брякает. Кто-то руку на плечо положил и спрашивает меня:

— Мальчик! Билетик возьмем?

— Не нужен мне ваш билетик, — говорю. — Не успеет человек сесть, как к нему с билетиками лезут. Может, он мне вовсе не нужен!

— Как это не нужен? Все билеты покупают. Один ты, как барин, без билета катаешься. Будешь покупать билет или не будешь?

— Не буду! Он мне не нужен…

— Ах, не нужен!

— Не нужен!

— Посмотрим, — зловещим голосом говорит кондуктор.

— Посмотрим, — отвечаю я и тащу застрявший в кармане проездной.

Но тут вагон остановился. Перед самым моим носом открылись двери, и… и я оказался на улице. Вагон тронулся.

Я побежал следом и закричал:

— Тетенька! У меня же проездной!

— Вот и поезжай. Только в другом трамвае!

Смеется. И пассажиры смеются. Им хорошо! Они едут, а тут человек с проездным билетом, может быть, в школу опаздывает.

Еле дождался обратного трамвая. Только вошел в вагон, как слышу знакомый голос:

— А-а! Это опять ты?! Посмотрите-ка на него! Все давно в школах, только он один, как барин, раскатывается. У него, видите ли, проездной! Не потерял еще? Ну-ка, покажи. Видите! Он! Транспорт только засоряют всякие тут… с мамиными проездными в кармане! Марш отсюда!

Нарвался! Как теперь сядешь, когда чуть ли не все кондукторы тебя знают?..

В общем, в школу я приехал к началу последнего урока.

На троллейбусе.

В. Бирюков

Как Щуку выселяли

Басня

После долгих споров вынесли решенье. Все проголосовали «за».

— С сего дня за разбой и уничтожение рыбы снять Щуку с поста хранительницы водоема. В двадцать четыре часа Щуке покинуть наши заповедные места. Подписи. Всего тридцать…

Когда Сом закончил чтение, заговорили все сразу:

— Правильно!

— Давно пора!

— Она думала, управы на нее нет!

— А мы вот решили, и всё!

Много бы еще говорили, но Сом попросил:

— Тише, братцы. А кого пошлем к Щуке? Решенье отнести. Все сразу притихли. Кое-кто отплыл в тень, под кувшинки.

— Окуня пошлем! — крикнули оттуда.

— Не могу, — отозвался Окунь. — Сынок на крючок напоролся. Спешу к врачу. — И уплыл. Только хвостик мелькнул.

— Ну кого же?

— Карася, — предложил Вьюн.

— Да что вы, братцы, — взмолился Карась. — Когда ж я доплыву. Пловец-то я никудышный. И светлую воду не люблю.

— Не подойдет, — согласился Сом. — Ну, кто поплывет?

— Налим.

— А он уже уплыл. Нет его.

— Ну, тогда тебе, Пескарь, плыть, — решил Сом. — Ты самый мудрый из рыб. Об этом и в книжках писали. Плыви.

Пескарь не смог придумать отговорки. Хоть и дрожал, а согласился.

— Ладно. Что ж, поплыву…

Плыл, плыл — повстречал Ерша. Не выдержал и похвалился поручением:

— Понимаешь, к Щуке плыву. Сам Сом послал.

— Это зачем же несет тебя к ней?

— Выселяем Щуку из водоема. В двадцать четыре часа…

— Это кто же ее выселяет?

— Мы. Рыбы.

Ерш усмехнулся и сказал:

— А не думаете, что попадет вам от Щуки?

— А ты испугался?

— Я-то… Меня она легко не возьмет. Я колючий. А вам несдобровать.

— Подумаешь — Щука! Да мы ее… Да знаешь, что мы эту Щуку…

Между стеблями тростника, прямо перед Пескарем вдруг появилась длинная, хищная морда.

— Да знаешь ты, что мы… все рыбы… Щуку как мать родную любим. Она защитница наша от таких колючих, как ты. Вот кто для нас Щука…

Родственник Слона

Басня

Комара с дальнего болота ветром занесло в большой город. Долго плутал он и никак не мог выбраться домой. И вдруг попал в зоопарк прямо к клетке Слона.

— О! — воскликнул Комар. — Да у него тоже хобот!

Облетел вокруг Слона, внимательно рассмотрел хобот.

— Ну точно такой же. Лишь побольше размером. Да чуть помягче, чем у меня. В этом и вся разница.

И вдруг его осенила догадка.

— Так он же мой родственник!

Еще раз осмотрел хобот и решил: точно родственник. И причем в зоопарке самый главный. Это по всему видно: живет на всем готовеньком. А сколько носят ему всего! Вон какая у меня родня! А я и не знал. Ну ничего. Еще не поздно. Я себя покажу!

И показал.

Выбрался из городских улиц и вернулся на свое болото.

На этом болоте Комар занимал какую-то маленькую должность. И вот по лесу подчиненные ему комары стали разносить приказы с пометкой «срочно»:

— Десяти зайцам прибыть на болото!

— Семи бобрам быть к двенадцати ноль-ноль!

А под приказом подпись, выведенная хоботом: «Слон».

Как не подчиниться такому авторитету? Никто не осмеливался ослушаться. Шли зайцы, шли бобры. Много крови из них высосали Комар и его дружки. Стон стоял в лесу.

Но однажды на болоте появился Человек. Решил Комар и на нем испытать свою власть.

— Эт-то что за безобразие! — запищал он над ухом Человека. — Кто разрешил сюда заходить? Я хозяин тут! Вон отсюда!

— Отстань, — сказал Человек и отмахнулся рукой.

— Ах так! Вот тебе!

И Комар всадил свой хоботок ему в щеку.

— Фу ты… Дрянь! — сказал Человек и спокойно прихлопнул Комара. Только мокрое место осталось.

Человек ведь не знал, что имеет дело с родственником Слона.

Л. Кузьмин

Звездёнок

Спросонок

Звездёнок,

Сынишка звезды,

В густую крапиву

Упал с высоты.

Он в чаще кусачей

Застрял на лету

И плачет:

«Ой, мама!

Я здесь пропаду!»

Звездёнку в крапиве

Темно и опасно. а

Звездёнку земля

Показалась ужасной!

Его

Озорные букашки щекочут,

Над ним

Хохотушки-лягушки хохочут

И свищут сверчки…

А под крышей сарая

Кто-то рогатый

Мычит и вздыхает!

И начал звездёнок

Тускнеть понемножку…

Но я

Подхватил малыша на ладошку,

Подул и погладил,

Дал крошечку хлеба

И к звёздочке-маме закинул на небо

И крикнул ему:

«Эй, глупышка звездёнок!

Больше не падай на землю спросонок.

Сиди себе дома,

Отращивай хвостик…

А вырастешь —

Сам прилечу к тебе в гости».

Л. Давыдычев

Девочка с тремя косичками

Рассказ

Мишка, маленький, худенький мальчик, рассуждал так:

«Ну какая от девчонок польза? В футбол играть они не умеют? Не умеют. Драться они не могут? Не могут. Только ревут да жалуются. А самое противное у них, так это косички. Косички малюсенькие, а девчонки плетут их, плетут, делать им больше нечего».

Девочкам Мишка проходу не давал — то подножку подставит, то за косичку дернет, то обзовет, то еще что-нибудь.

И вот вместе с мамой и папой Мишка приехал в новый город.

Приснился ему страшный сон: будто в этом городе живут одни девчонки.

Родители ушли по своим делам, а Мишка сидел один в пустой кухне на подоконнике. Было грустно, так грустно, словно любимая футбольная команда проиграла со счетом шестьдесят — ноль.

Во дворе ни души. Только рыжая дворняжка от скуки ловила сама себя за хвост. Посмеялся мальчик над глупой собакой и показал ей язык.

Из подъезда вышла девочка в красном сарафане. Ступала она так осторожно, будто шла по битому стеклу. Девочка была толстая, и косички у нее были толстые.

Мишка крикнул:

— Эй ты, булка с изюмом!

Девочка лениво подняла голову, внимательно посмотрела на него и — ничего не сказала. А вы знаете, как это обидно? Мишка однажды дразнил одну девочку часа два, охрип, а она — ни слова. Он от обиды сам чуть не заревел.

Вскоре из подъезда вышла вторая девочка — длинноногая, загорелая. Косички у нее были тоненькие, длинные.

Миша крикнул:

— Цапля номер один!

Девочка посмотрела на него и — ничего не сказала.

Настроение у Мишки совсем испортилось.

Из подъезда вышла третья девочка — в голубой майке и черных трусиках. Шла она как на параде, твердо ставя ноги и размахивая руками.

Мишка крикнул:

— Мартышка бесхвостая!

Девочка посмотрела на него и — ничего не сказала: будто вместо Мишки было пустое место.

Он выбежал во двор, остановился перед девчонками и процедил сквозь зубы:

— Я вот вам наподдаю, так…

Девочки дружно высунули языки.

— Косички несчастные! Тарарара-Тарарара, а у каждой два хвоста!

Девочка в черных трусиках сказала:

— Ненормальный.

Мишка внимательно разглядывал ее и, чем больше разглядывал, тем больше злился. Девочка ростом была поменьше его, но смотрела смело. Волосы ее были заплетены в три косички. Целых три косички! Мало ей двух, так еще на затылке одну вырастила!

— Три хвоста! — крикнул Мишка.

— А у тебя и этого нет, — сказала девочка.

— Реветь будешь!

Длинноногая девочка протараторила:

— Как бы ты не заревел, давай лучше дружить.

— Др… др… дружить?! — еле-еле выговорил Мишка. — С вами дружить?! С девчонками?! С косичками?! Ха!

— Он абсолютно ненормальный, — лениво произнесла толстая девочка. — Надо его отправить в поликлинику. Попросить, чтобы приняли без очереди.

Мишка ушел злой. Он решил проучить девочек, особенно эту — Симу, с тремя косичками.

На пустыре за домом стояли дровяники. На одном из них, упираясь шестами в крышу, высилась голубятня. Кто, когда ее построил — неизвестно. Голуби в ней давно не жили, только иногда туда залезали кошки и распугивали шумливых воробьев.

Никто не осмеливался забираться на голубятню. Поговаривали, что закреплена она слабо и вот-вот упадет. Действительно, при ветре вверху раздавался скрип.

Узнав об этом, Мишка сказал:

— Ерундистика. Я слазаю.

— Хвастун, — сказала Сима.

— Я хвастун? Я? Вот полюбуйся! — И Мишка взобрался на крышу, схватился за шест, полез вверх.

«Скри-и-ип… скри-и-ип… скри-и-ип…», — раздалось над его головой.

— Слезай обратно! — испуганно крикнула Сима.

У Мишки от страха ноги будто судорогой свело. Но он лез и лез.

— Разобьешься! — кричала внизу Сима. — Упадешь!

Мишка лез, закрыв глаза. Ему казалось, что еще несколько движений — и он уже в голубятне. Но, открыв глаза, он увидел, что до нее — ой как далеко! И до крыши дровяника далеко.

«Сейчас упаду!» — пронеслось в голове. Мишка вцепился в шест и все-таки заскользил вниз. Ладони ожгло.

Когда он стукнулся пятками о крышу, ноги подкосились и Мишка сел.

Сима спросила:

— Ну как?

— Никак, — пробурчал Мишка и подул на ладони, — это тебе не косички переплетать. Время жалко, а то бы я…

— Только не хвастайся, пожалуйста.

— А я и не хвастаюсь, — важно проговорил Мишка, — чего мне хвастаться? Я-то… а вот ты? — И он дернул Симу сразу за две косички.

Она с презрением взглянула на него, схватилась за шест и быстро полезла вверх.

От неожиданности Мишка растерялся. А Сима добралась до голубятни и влезла в нее.

Скри-и-ип… скри-и-ип… скри-и-ип…

— Она падает! — закричала Сима. — Миша… Мишечка… Ой!

— Не бойся! — ответил Мишка, вскочив. — Не трусь!

Он полез. Ладоням было больно. Уставшие ноги соскальзывали. Мишка ни о чем не думал. Лез и лез. Шест казался бесконечным. Мишка еле-еле влез в голубятню и растянулся на полу.

— Ты зачем лез? — тихо спросила Сима.

— Не знаю… Тебя спасать…

— А как ты меня спасать будешь?

— Не знаю.

— Только не шевелись, она шатается.

В ответ на каждое движение раздавался скрип. А когда Мишка сел, то явственно почувствовал, что шесты качаются из стороны в сторону.

— Упадем, — прошептала Сима, — ой! Честное слово, упадем… Давай кричать?

— Нет, нет, — сказал Мишка, сам дрожа от страха. А Сима всхлипнула.

«Если закричим, — подумал Мишка, — соберется народ и скажет: «Эх ты, не мог женщину спасти!»

Мысль эта придала Мишке немного храбрости.

— Не бойся, — громко сказал он, — я спущусь и спасу.

— Я тебя не отпущу! Мне страшно!

Голубятня скрипнула и пошатнулась. Мишке казалось, что сердце его то поднимается, то опускается.

— Жди меня, — сказал он твердо, — я принесу лестницу.

Сима всхлипнула, но промолчала.

Мишка начал спускаться. Скрип резал уши, временами казалось, что шест словно клонится к земле, и голова чуть кружилась.

Спрыгнув с крыши на землю, Мишка едва удержался на ногах.

— Эй! — крикнул он. — Я сейчас! Быстро! Не бойся!

А Сима смотрела из голубятни и даже боялась кивнуть.

Во дворе ее подружки — толстая и длинноногая — учили дворняжку стоять на задних лапах.

— Эй вы, коси… — Мишка помолчал, — помогите мне лестницу до голубятни дотащить, человека одного спасти надо.

А. Каменский

Петя Фунтиков и толстая лень

Сказка

Подружилась с Петей Фунтиковым — третьеклассником — толстая Лень. Куда он, туда и она. Он в школу, и она за ним тащится, не отпускает ни на шаг, тянет его за руку, шепчет:

— Не спеши, Петя, успеешь, жизнь-то у тебя длинная, не спеши! Еле-еле стал двигаться Петя, растолстел, как Лень.

Мама только руками разводит:

— Хорошо учился, а сейчас словно подменили. Сынок, почему ты Лень от себя не прогонишь? Ведь она тебе всю жизнь испортит!

Петя только вздыхал. А Лень шепчет ему на ухо:

— Петенька, не слушай мать, тебе без меня не прожить.

А дела Петины в школе стали плохи: замельтешили в дневнике тройки и двойки, а потом и колы пошли.

Билась, билась с Петей учительница — ничего не получается! Отстал Петя от самых отсталых учеников, даже таблицу умножения. позабыл, писать и читать стал хуже всех.

Исключили Петю Фунтикова из школы. Идет он домой, толстая… Лень рядом бредет, посмеивается:

— Не горюй, Петя, не пропадешь со мной! Хе-хе-хе…

Пришел он домой, а мать говорит:

— Уходи от меня на все четыре стороны вместе со своей Ленью. Не надо мне сына лентяя!

Целый день бродил мальчик по улицам, а потом сел на скамеечку в парке, ремень туже подтянул и заплакал: есть страшно хочется. Думал, думал Петя и решил домой идти.

Идет Петя мимо Дворца пионеров. «Дай зайду, — думает, — с ребятами повидаюсь!»

А толстая Лень не отстает, пыхтит, отдувается тяжело.

Зашел Петя во Дворец пионеров. Видит: ребята планер мастерят, из глины птиц и зверей лепят. На разных инструментах играть. учатся.

— Можно мне с вами планер мастерить? — спросил Петя.

А бывший друг его Федя сердито ответил:

— Сначала ты, Фунтиков, Лень от себя прогони.

— Надоела она мне, да как ее прогонишь? — с грустью спросил Петя.

— А хочешь я тебе помогу?

— Еще как! — вздохнул Петя.

Федя подошел к Пете и что-то зашептал на ухо.

— Понял?

— Понял! Понял! — Петя рассмеялся и спросил: — Ну, а после? Мне можно сюда приходить?

— Конечно! — воскликнул Федя и с таинственным видом подмигнул.

Помчался Петя домой.

— Зачем пришел? — спрашивает мать.

— Есть хочу! — отвечает Петя.

— А не будешь с Ленью дружить? — спрашивает мать.

— Не буду!

А Лень рядом стоит, ухмыляется, рожи корчит:

— А вот и будешь, а вот и будешь, никуда от меня не убежишь! Хе-хе-хе…

«Посмотрим!» — подумал Петя и улыбнулся. А потом взял в руки книгу. Как только читать начал — Лень точно ветром сдуло, не стало Лени.

— Вот теперь-то я могу отдохнуть спокойно! — воскликнул Петя и закрыл учебник. А Лень тут как тут!

— Пошла вон! — крикнул мальчик и снова схватил книжку. Исчезла Лень, точно ее и не было!

И заметил Петя: как только он возьмется за учебник, Лень бежит без оглядки. Начнет бездельничать — Лень тут как тут!

«Правду сказал Федя: боится Лень книги», — подумал Петя.

Целыми днями сидел Петя за учебниками, похудел даже. А на сердце радость: все реже и реже стала появляться в доме толстая Лень.

Однажды притопала она и сердито сказала:

— Уйду я от тебя, Фунтиков, к другому мальчику!

— Ну и убирайся! — обрадовался Петя. — Ищи дураков.

— А вот и найду! Есть еще глупые мальчишки и девчонки на белом свете: будут со мной дружить! — злобно крикнула Лень и со злостью хлопнула дверью — ушла.

Пришел Петя снова в школу и сказал учительнице:

— Прогнал я Лень, посадите меня опять за парту, хочу учиться.

— Очень хорошо! — улыбнулась учительница.

Толстая Лень скрылась неизвестно куда. Она, говорят, бродит сейчас по школам, ищет, с кем бы дружбу завести.

Ю. Серебренников

Славкин друг

Очерк

— А у меня завтра брат приезжает! Он пограничник, — прокричал Славка, выбегая во двор.

Сразу же стало тихо. Только Витька, самый старший из ребят, сплюнув сквозь зубы так, как никто из мальчишек не умел, пробасил:

— Свистит…

Славка хотел было возразить, но, посмотрев на Витьку, не решился — чего доброго, получишь еще по шее. И помчался в магазин — мать велела купить хлеба.

Славка бежал по лужам, не замечая их. В город пришла весна. Это была уже третья весна с тех пор, как старший брат ушел в армию. Оттуда он писал, что живется ему хорошо и что у него появился новый друг — собака по кличке Рэйна. А совсем недавно он сообщил, что скоро вернется домой и чтоб его обязательно пришел встречать Славка.

Завтра Юрий будет дома, и тогда уж Витька перестанет задираться — побоится.

Славка не мог найти себе места от нетерпения. Ему ужасно хотелось, чтобы поскорее пришло завтра.

И вот — день приезда Юрия.

С раннего утра из кухни неслись запахи — мама стряпала мясной пирог и еще что-то сладкое. Славка прошлепал босыми ногами на кухню.

— Мама, мы не опоздаем?

— Нет, нет. Иди-ка собирайся…

Славка волновался не зря — к поезду они чуть не опоздали. Только подошли к перрону, как над самым ухом раздался оглушительный голос: «Граждане встречающие! На первый путь главной линии прибывает поезд «Москва — Пермь»…

Славка чуть не оглох. А вокруг все почему-то сразу забегали, засуетились, и мама тоже потащила Славку вперед по перрону.

Поезд подходил ужасно медленно. Мама очень волновалась и от этого, видимо, сильно сжимала Славкину руку.

Вдруг чей-то очень знакомый мужской голос, перекрывая шум толпы, крикнул:

— Ма-а-ма!

И мимо, стоя на подножке вагона, проехал здоровенный парень в солдатской шинели. Славка почувствовал, как вздрогнула рука матери, и она прошептала: «Юрочка…» И они помчались, наталкиваясь на людей, догонять уплывающий вагон с Юрой.

Сильные руки оторвали Славку от матери и подняли высоко-высоко над толпой. Он увидел много людей, лицо брата… Из-за отворота Юркиной шинели на него смотрела мордочка. Эта мордочка потянула носиком воздух, с шумом выдохнула и тихонько тявкнула, а потом, как будто застеснявшись, спряталась в широкую шинель. У Славки загорелись глаза.

— Это мне? — спросил он с надеждой.

— Тебе, Славик!

Дома всех ждал вкусный обед. Чего только не было на столе, но Славку интересовало другое… Славку интересовал щенок. Он опустил его на пол и стал неотступно следовать за ним. Малыш сначала растерялся и стал тихонько попискивать, но потом, принюхиваясь, он со всех ног бросился в комнату, где за столом сидел Юрий. Славку это очень удивило. Щенку два месяца, а он уже по запаху знает, где его хозяин.

— Юра, а он что — уже дрессированный?

— Ну нет, конечно. Просто щенок от очень хороших родителей, которые были дрессированы. А те, в свою очередь, тоже от хороших родителей и тоже дрессированных. И так дальше… Вот посмотри…

Юрий достал из гимнастерки сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Этот лист называется «Родословная карточка служебной собаки». Здесь указаны родители нашего малыша, деды, прадеды и прапрадеды, их оценки за экстерьер, то есть за красоту, сложение, и за рабочие качества. Все предки этого щенка из поколения в поколение занимались «следовой работой», и вот, как видишь, это качество передалось по наследству и ему.

Пока Юрий рассказывал Славке, щенок почти совсем освоился. Он разгуливал по квартире и все время что-то вынюхивал. Наконец, дальняя дорога, масса новых запахов и знакомств утомили щенка. Он свернулся калачиком и уснул. Все, как по команде, сначала умолкли, а потом заговорили шепотом. Юра нарушил тишину первым.

— Щенок с первого же дня должен знать свое место, а не валяться где попало. Нужно сшить ватный матрасик и два чехла, чтобы менять…

Тут мать не выдержала:

— Ну вот что, собаководы… На меня не рассчитывайте. Никаких матрасиков делать я не буду.

Славка отлично знал, что мама говорит это только сейчас, а потом будут и матрасики, и чехлы. Не обращая особого внимания на сердитые слова матери, он спросил у Юрия:

— А как мы его назовем?

— У нас на заставе щенку дают кличку так: берут один слог от клички отца и один — от матери. Отца этого щенка звали Гулька, а мать…

Юрий замолчал, посмотрел на развалившегося у его ног щенка и продолжал:

— Рэйна… Она погибла. Она погибла, а я вот… живой.

Славке показалось, что брату как-то неловко, что он остался жив.

— Вот я и решил взять первые две буквы от клички матери и три — от отца. Получилось — Рэгул.

— Здорово! — прошептал Славка и уже громче повторил: — Рэгул!

Щенок потянулся, покряхтел, как старичок, вышел на середину комнаты и, неожиданно заскулив, стал кружиться.

— Что с ним? — забеспокоилась мать.

Юрий улыбнулся.

— А вот посмотрите.

Под Рэгулом была уже лужица.

— Вот тебе, Славка, еще один урок: как только увидишь, что щенок забеспокоился, стал скулить и ходить по кругу — бери его под мышку — и бегом на улицу. Так он у нас быстро привыкнет. Сейчас его все-таки тоже нужно сводить.

Славка был счастлив: сейчас он выйдет во двор со служебной собакой! И пусть только Витька сунется. Подхватив щенка, он выбежал во двор, но никого из ребят там не оказалось. Только один малыш, который ходил еще в детский садик, подошел и погладил Рэгула. К великому удивлению Славки, «служебная собака» вместо того, чтоб броситься на «нарушителя» повиляла хвостиком и лизнула мальчика. Этого Славка вынести не мог. Он схватил щенка — и бегом домой.

— Что это за служебная собака? — запыхавшись, прокричал он еще с порога. — А еще дрессированные предки…

— Так ты хочешь, чтобы собака с первых дней беспрекословно выполняла все твои команды? Щенка нужно обязательно дрессировать. А если хорошо дрессированы предки твоей собаки, то и она легче будет поддаваться дрессировке. Понял?

— А когда надо начинать?

— Начинать работать с собакой надо уже сейчас. Приучать к кличке, к ошейнику, к поводку. Вот на первых порах пока всё.

На следующий день у малыша появились ошейник и поводок. Правда, когда первый раз надели ошейник, щенок взбунтовался. Он пробовал стащить его лапами, катался по полу, терся о Славкину ногу, но вскоре утихомирился и уже через несколько дней вел себя спокойно.

Стоило Славке появиться во дворе с Рэгулом, как тут же выбегали ребята и наперебой просили дать им поводить щенка. Но Славка неизменно повторял слова брата: «Собака должна слушаться только хозяина!» И ребята с завистью смотрели им вслед.

Однажды вечером Юрий сказал:

— Завтра повезем Рэгула в клуб служебного собаководства.

— Это еще зачем? — встревожился Славка.

— Все собаки должны состоять на учете. А ты вступишь в члены клуба.

— Час от часу не легче! Ему бы своей учебой заниматься, а то вон сколько троек успел получить, — проговорила мать.

— Мама, я подтянусь.

Назавтра братья отправились в клуб. Еще издали они услышали неугомонный лай. Рэгул насторожился, и тут Славка увидел, что у щенка привстали ушки, и от этого малыш показался ему взрослым псом. Постояв так несколько секунд, Рэгул с удвоенной силой потянул своего хозяина в сторону разноголосого лая.

Появление на площадке нового щенка вызвало большой интерес среди бегающих без поводков собак. Рэгула обступили сначала большие собаки, они долго его обнюхивали, а какой-то рыжий боксер бесцеремонно поддел малыша своей короткой мордой под живот так, что тот чуть не перевернулся на спину. Рэгул все это снес. Попробуй огрызнись, ведь собаки-то в три-четыре раза крупней его. Он тихо проскользнул между чьими-то лапами и оказался в окружении своих сверстников. Те решили тоже его обнюхать, но не тут-то было. Первый же щенок, который очень уж бойко подскочил к Рэгулу, вынужден был так же бойко отбежать на почтительное расстояние.

Маленький Славкин друг весь ощетинился и обнажил свои еще молочные клыки, а чтобы казаться больше и крупнее, поднял шерсть по всему хребту. Славка поначалу очень растерялся и испугался за Рэгула, но, увидев, что все обошлось мирно и щенки стали уже играть, успокоился.

Когда они вошли в помещение клуба, там оказалось довольно много мальчишек и девчонок. Одни держали у своих ног щенков, но у некоторых были собаки постарше.

Из-за стола поднялся крепкий мужчина. Это был начальник клуба.

— Растет наша секция юных собаководов, — весело сказал он.

Пока Юрий разговаривал с начальником, к Славке подошли две девчонки.

— Нужно сделать промеры щенка.

— Какие такие промеры? — недовольно пробурчал Славка.

— А вот какие. Для того, чтобы щенок рос правильно и потом стал большой, красивой собакой, надо следить за его развитием. Его обязательно нужно взвешивать, измерять рост, обхват груди и обхват лап.

Когда братья добрались до дому, Славка стал рассказывать матери о клубе.

— Я принят в секцию юных собаководов и сейчас каждое воскресенье буду ездить на занятия.

— Ну вот что, юный собаковод, — наставительным голосом предупредила мама, — если ты получишь хоть одну тройку, ни в какой клуб не поедешь.

— Нет, мамочка, не получу. В клубе мне это же сказали. Там проверяют дневники и отстающих отправляют домой.

— Ну вот и договорились.

…Щенок подрос, окреп. Славка каждое воскресенье ездил в клуб на занятия. Там он узнал, что в кармане хозяина должно быть всегда какое-нибудь лакомство, которое нужно давать собаке, если «на выполнит команду. Так Славкин щенок в четыре месяца научился командам: «Ко мне!», «Сидеть!», «Стоять!» и «Апорт!».

Пришло лето. Славка на «четыре» и «пять» закончил пятый класс. Наступили каникулы.

У Рэгула появились настоящие зубы. Уши красиво торчали на голове. Изменился и характер: из добродушного, ласкающегося ко всем щенка вырастал злобный и недоверчивый к окружающим пес. Сейчас уже никто из соседских мальчишек не смел близко подойти к Славке — раздавался басовитый рык, и Рэгул обнажал белые зубы.

Погожие дни Славка со своим питомцем проводил на берегу Камы. Рэгул очень любил воду, но далеко не заходил. Как только вода достигала живота, он улепетывал обратно на берег. Славка никак не мог добиться, чтоб его четвероногий друг поплыл: и палки бросал в воду, и сам заплывал далеко, но Рэгул не шел за ним.

Однажды они пришли на свое обычное место, и Славка увидел, что тут расположились ребята постарше. Среди них был и Витька из их двора. Славка взял Рэгула на поводок и отошел от этой шумной компании. Быстро разделся, прыгнул в воду.

Вдоволь наплававшись, Славка хотел было повернуть к берегу, но лицом к лицу столкнулся с Витькой. Тот схватил его за руку и потянул. Славка даже не успел сообразить, в чем дело, как оказался под водой. Завязалась борьба. Витька был значительно сильней, и Славка все чаще и чаще оказывался под водой. Его уже начинало тошнить, перед глазами появились круги. Но вдруг Витька неожиданно отпустил руку. Славка с трудом поплыл к берегу. А вслед ему несся писклявый крик Витьки:

— Убери собаку! Убери собаку! — Витька тоже плыл к берегу, а за ним торчала из воды голова Рэгула.

— Ко мне! — крикнул Славка.

Выбравшись из воды, Витька бросился бежать. Больше он никогда не задирал Славку. А Рэгул с этого дня научился плавать.

На лето секция юных собаководов прекращала свою работу, потому что все ребята разъезжались кто куда. Но на последнем занятии Алексей Алексеевич (так звали начальника клуба) дал всем домашнее задание: отработать со своими питомцами преодоление преград — барьер, бум, лестница.

Славка растерялся: во-первых, где их взять, эти преграды, а во-вторых, — не у кого спросить, как заставить собаку прыгать. Юрий работал в геологоразведке и на все лето уехал в партию. К сожалению, единственное, что запомнил Славка из напутственных слов Алексея Алексеевича — это никогда не бить собаку, добиваться послушания от нее кропотливым трудом, терпением и лаской.

С лестницей было проще — Рэгул по шесть-семь раз в день поднимался на третий этаж домой и спускался гулять. А вот как быть с барьером и бумом? Высота барьера должна быть не меньше семидесяти сантиметров, а ширина бума не больше двадцати сантиметров.

И все же Славка придумал. В дверь между кухней и комнатой он поставил пустой чемодан сантиметров пятьдесят высотой. Рэгула оставил в комнате, а сам взял маленький кусочек сахара и позвал:

— Рэгул, ко мне!

Пес добежал до чемодана, но прыгать не собирался. Он склонил голову набок, посмотрел на чемодан, потом на хозяина, как бы спрашивая: зачем здесь эта штука стоит — только мешает? Тогда Славка пошел на хитрость. Он протянул кусочек сахару к самому носу собаки и быстро отдернул руку. Рэгул заскулил, потоптался на месте и безо всякого разбега прыгнул на чемодан. Тот, не выдержав толчка, с шумом упал.

Так они занимались до тех пор, пока не опустела сахарница. Зато под конец Рэгул по команде «Барьер!» прыгал через чемодан, не задевая его лапами. Теперь хозяин и собака были довольны друг другом.

Недовольна была одна мама. Она сказала Славке о том, что сахар не сыплется с неба и что его покупают на деньги, которые нужно еще заработать.

На другой день Славка перенес занятия с барьером в сквер, где стояло множество лавочек. Правда, лакомство было сокращено до минимума, каждый кусочек был меньше горошины, но Рэгул старался и за такое вознаграждение.

Как-то, возвращаясь после купания, Славка увидел мальчишку, который бежал по заграждению — парапету на дамбе. Это же — бум! Да еще какой, с препятствиями — через каждые три метра стоят широкие тумбы чуть повыше самого заграждения. Только вот как Рэгул туда заберется? Придется пока подымать его на руках.

Славка с трудом поднял собаку на заграждение, но Рэгул тут же спрыгнул обратно. Славка снова поставил его на «бум», взял за ошейник, не давая спрыгивать, и подал команду «Вперед!». Но Рэгулу не хотелось идти по узкому «буму». Тогда Славка взял все тот же сахар и, держа его на некотором расстоянии от морды собаки, другой рукой тихонько потянул за ошейник.

— Вперед, Рэгул, вперед.

То ли за сахаром, то ли от того, что его тянули за ошейник, пес пошел. Дойдя до первой тумбы, он хотел опять спрыгнуть. Славка с трудом удержал его и, приговаривая: «Вперед, Рэгул, вперед», провел через всю дамбу. Оба сильно устали и намучались. У Славки так затекла рука, что он почти не чувствовал ее.

Два дня они не ходили на дамбу, а на третий все началось с начала и продолжалось еще много дней…

Так в занятиях с собакой и пролетело все Славкино лето. А когда в первое же воскресенье сентября юные собаководы собрались в клубе, и их самих и их питомцев трудно было узнать: вытянулись и как-то даже повзрослели. Алексей Алексеевич выстроил ребята на дрессировочной площадке и попросил показать, как они справились с домашним заданием. И вот тут-то многим пришлось краснеть. Тогда начальник клуба спросил:

— Кто полностью покажет весь курс дрессировки?

Таких было только четверо. Славка тоже поднял руку.

Все четыре собаки почти без запинок полностью выполнили команды своих дрессировщиков. Только Танина Лори никак не захотела идти на бум.

— Молодцы! — похвалил Алексей Алексеевич. — А ты, Танюша, не огорчайся. Я думаю, что через недельку твоя воспитанница будет бегать по буму нисколько не хуже других. Всем остальным начать регулярно заниматься ОКД — общим курсом дрессировки.

Потом Алексей Алексеевич подошел к трем стоявшим в стороне ребятам с собаками, среди которых был и Славка с Рэгулом.

— А вам за добросовестную работу и отличную дрессировку собак ставлю по пятерке.

Славка от такой похвалы был на седьмом небе. Он решил заниматься с Рэгулом уже по усложненной программе.

…Зима наступила как-то незаметно. Проснулся Славка однажды ноябрьским утром, а. за окном летают белые мухи.

Рэгул никогда еще не видел снега. Он понюхал его, поскреб лапой, лизнул и помчался по двору большими прыжками, высоко подбрасывая тело — ну прямо как козлик.

А через месяц этот «козлик» с ветерком катал Славку на лыжах. Какие только забавы не придумывали они. Славка уведет Рэгула подальше, чтобы не было видно, что делает хозяин, а сам лепит снежную бабу, приделывает руки-палки, надевает на них бумагу. Потом выводит собаку из укрытия.

— Рэгул, фас!

Бумага на ветру шуршит, а это ужасно раздражает. Пес с разбегу прыгает на снеговика, и начинается борьба. Уже отлетел снежный шар — голова, перекушены «руки», а пес продолжает рычать, хватать снег зубами и разгребать лапами.

Но больше всего Рэгул любил возить. Бывало, выйдут они со Славкой во двор, а там уже малыши:

— Славка, пусть меня Рэгул покатает!

— Нет, меня!

— Меня!

А Рэгул только увидит санки, сразу начинает нервно зевать и жалобно поскуливать. Тогда Славка составляет поезд из трех-четырех санок, ребята садятся, и Рэгул с места развивает скорость. От сильного ветра из глаз катятся слезы, ребята кричат, хохочут, кто-то уже не удержался, вывалился и бегом пробует догнать. Очень здорово!

За зиму Рэгул нагулял такие мышцы, что ему мог бы позавидовать любой спортсмен. Да и вообще он очень изменился: из щенка выросла большая красивая собака…

В первый же месяц лета была назначена выставка служебных собак. По всему городу были расклеены красочные афиши. В клубе царило необычное оживление: здесь писали большие транспаранты, сколачивали щиты для фотовитрин, заготовляли флажки для рингов.

И вот наступил день выставки — большой праздник для собаководов. Со всех концов города съезжались они к стадиону «Динамо». Здесь у ворот сидел ветеринарный врач. Он очень придирчиво осматривал каждую собаку и тогда только пропускал на стадион.

Десять часов утра. Комментатор объявил о начале работы выставки.

Первыми на ринг всегда вызывают молодых собак, чтоб их долго не мучить. Это младшая возрастная группа — от десяти месяцев до полутора лет. За ними идут собаки средней возрастной группы — от полутора с половиной лет до двух с половиной, а в конце — старшей возрастной группы — от двух с половиной до восьми лет.

У младшей возрастной группы высшей является оценка «очень хорошо» и малая золотая медаль. Это объясняется тем, что собаки этой группы еще не совсем сформировались. В средней группе высшая оценка — «отлично» и большая золотая медаль. Собаки средней группы уже должны сдать общий курс дрессировки и иметь при себе диплом по этому курсу. От собак же старшей группы требуется не только ОКД, но и какой-нибудь из спецкурсов: либо караульная служба, либо розыскная…

Из динамика на весь стадион раздался голос:

— На ринг вызывается младшая возрастная группа собак породы восточноевропейских овчарок.

У Славки сердце ушло в пятки: ведь Рэгул — чистокровная овчарка. От волнения Славка долго не мог развязать поводок, и поэтому они с Рэгулом появились на ринге самыми последними.

— Ринг начал работу! — объявил комментатор.

И тридцать два человека со своими воспитанниками пошли по кругу. Ходили долго. Собак меняли местами. Более крупных и красивых — вперед.

На Славкиного четвероногого друга сначала не обращали внимания, переставляли впереди идущих собак. Но вот взгляд придирчивого судьи остановился на последней собаке — Рэгуле.

— Товарищ, на пять собачек вперед!

Славка даже не поверил, что это говорят ему, и переспросил.

— Да, да, — подтвердил судья.

Славка перебежал с Рэгулом на новое место. Так продолжалось до тех пор, пока они не оказались вторыми. Впереди шел уже немолодой мужчина с черным холеным псом. Славка критически осмотрел собаку и решил, что его Рэгул лучше. Ведь для каждого хозяина нет лучше собаки, чем его собственная.

Судья остановил ринг, осмотрел у всех собак зубы, ведь зубы — основное оружие собаки, и попросил еще раз провести, но только первых двух — Рэгула и черного. Он долго их разглядывал, прищуривал один глаз, причмокивал, чтоб собаки поглядели на него, и поставил Рэгула первым. От счастья Славка весь раскраснелся и не знал, куда девать руки. Он то теребил поводок, то оглаживал Рэгула, а над стадионом уже гремел голос комментатора:

— Победитель младшей возрастной группы породы восточноевропейских овчарок — собака по кличке Рэгул, владелец…

Но Славка уже не слышал продолжения. Ему вручали приз за первое место и золотую медаль.

А. Спешилов

Документы исторических событий

— Марка какая интересная!

Витя, мой сосед по квартире, учится в седьмом классе, увлекается, как и многие ребята, коллекционированием почтовых марок. Я помогаю ему. Вот он и пришел ко мне с новой маркой.

— Ходила наравне с деньгами? Не может быть!

Это была обыкновенная старая почтовая марка с портретом Петра I. Но на обороте — царский двуглавый орел и надпечатка: «Имеет хождение наравне с медной монетой».

В июле 1914 года правители России втянули ее в мировую империалистическую бойню. Уже через год войны страна стала испытывать тяжелые экономические трудности. Государственную казну грабили как заграничные, так и свои капиталисты. Скажем, фабрикант — безразлично русский или американский — поставит для русских солдат обмундирование — плати ему за это не бумажками, а золотом, серебром.

Война требовала много металла, в том числе и цветного, а где его взять, если на рудниках работать-то некому — люди на фронте.

Чтобы регулярно снабжать всю Россию металлической монетой, необходимы вагоны, паровозы, а железнодорожный транспорт в царской России, занимавший последнее место в Европе, даже военные перевозки полностью не обеспечивал.

В результате мелкая разменная монета (медная и серебряная) совершенно исчезла из обращения. Это было на руку торговцам, спекулянтам. Скажем, хочешь ты купить книжку за двадцать копеек, у тебя бумажный рубль, а торговец сдачи не сдает. Вот и бери на весь рубль то, что тебе всучит торговец. А ведь рубли-то на земле не валяются, заработать рубль — не простое дело. В начале войны, например, матросы на Каме зарабатывали меньше десяти рублей в месяц. Много было и других неудобств из-за отсутствия разменной монеты.

В 1915 году, а затем и в 1916 правительство в качестве разменной монеты приспособило так называемые юбилейные марки 1913 года с портретами царей. Шесть образцов их было напечатано: в одну, две, три, десять, пятнадцать и двадцать копеек.

Марки в одну и пятнадцать копеек были красноватого цвета, а достоинством в две и двадцать копеек — зеленого. Хотя на марках портреты разных царей, но простой народ не разбирался в «Николаях» да «александрах». Ловкачам это было на руку. Вместо одной копейки они брали пятнадцать, сдавали вместо двадцати — две копейки. Марки быстро изнашивались, загрязнялись так, что даже знающему человеку трудно было различить их. В конце концов Государственному банку пришлось на лицевой стороне знаков печатать крупные черные цифры: «1» и «2».

«Марочные» деньги принимались неохотно. Были случаи насмешливых подделок. Например, в Екатеринбурге (Свердловске) попадали марки с типографской надпечаткой на обороте: «Наши не хуже ваших».

Когда я рассказал Виктору об этом, он спросил:

— Значит, такие марки к моей коллекции не подходят?

Да. Не подходят. Их надо включить в коллекцию денежных знаков. Они интересны для нас как убедительные документы развала Российской империи.

В том же 1916 году царское правительство напечатало так называемые билеты, небольшого размера, без номеров и подписей, достоинством от одной копейки до пятидесяти копеек. Билеты в десять, пятнадцать и двадцать копеек не успели поступить в обращение — свершилась революция. Почти весь их тираж (количество экземпляров) в 1918 году был сожжен в топках электрических станций в Москве и Нижнем Новгороде (Горький). Сейчас они представляют довольно большую редкость.

В феврале 1917 года произошла Февральская буржуазно-демократическая революция. В первое время были в ходу прежние царские бумажные деньги, затем опять появились юбилейные марки с царскими портретами, но только без орла на обороте. Разница была не велика, как и в политике Временного правительства по сравнению с царской. По-прежнему продолжалась кровопролитная война, заводы принадлежали старым хозяевам, земля — помещикам.

В апреле 1917 года Временное правительство, возглавляемое Керенским, выпустило «собственные» кредитные билеты в 250 и 1000 рублей, со своим гербом — с двуглавым орлом только без короны, скипетра и державы. На билетах в 1000 рублей изображено здание Государственной думы.

Правительство Керенского быстро шло к упадку, доказательством этого могут служить так называемые «керенки» — двадцатки и сороковки, без номеров и подписей.

Судьба двадцаток и сороковок так же была плачевна, как и предыдущих денежных суррогатов. У коллекционеров имеются двадцатки с типографской надпечаткой по диагонали: «Деньги для дураков». Эту надпечатку надо было понимать согласно народной поговорке: «Нет дураков фальшивые деньги принимать». Значит, в дураках-то не народ, а сами создатели подобных денежных знаков оказались.

Буржуазия, захватившая власть после свержения царя, мечтала вечно царствовать над народом. Керенский заказал в Америке кредитные билеты в 25 и 100 рублей с датой «1918 год». С той же датой были изготовлены в России кредитные билеты достоинством от одного рубля до десяти тысяч рублей.

В октябре 1917 года Великая Октябрьская социалистическая революция свергла правительство Керенского. Кредитные билеты, изготовленные в Америке, впоследствии были переданы американцами адмиралу Колчаку. Билеты, напечатанные в России, в начале 1919 года но декрету Советского Правительства получили хождение на территории РСФСР.

Империалисты многих стран мира, русские контрреволюционеры развернули против молодого Советского государства войну. Враги со всех сторон окружили нашу Родину. Героически боролась Красная Армия с превосходящими силами противника, боролся весь советский народ. Демьян Бедный писал в это тяжелое время:

Еще не все сломили мы преграды,

Еще гадать нам рано о конце.

Со всех сторон теснят нас злые гады.

Товарищи! Мы в огненном кольце.

В условиях военного времени и разрухи, унаследованной от царя Николая кровавого и правления Керенского, быстро наладить денежное хозяйство было невозможно.

Отдельные советские районы были фронтом отрезаны от центра. Местные власти выпускали свои деньги. Из-за отсутствия полиграфической техники и бумаги приходилось заниматься своеобразным изобретательством. Например, в Якутии в одно время вместо денег обращались цветные этикетки для вина с печатями Народного комиссариата финансов Якутской республики. Почти всюду взамен денег ходили почтовые и гербовые марки, наклеенные на листы бумаги, облигации и купоны всевозможных займов, вексельные бланки с надписями и надпечатками.

Бумажные деньги должны обеспечиваться золотом, серебром и другими ценностями Государственного банка. Но казна, как уже говорилось выше, была разграблена. Обеспечивать выпуск денег было нечем, поэтому они быстро теряли свою ценность. И появились кредитные билеты миллионного достоинства. В Закавказской федеративной Советской республике даже в 1924 году ходили денежные знаки умопомрачительной стоимости — в десять миллиардов рублей. Что же можно было купить на такие миллиарды? Полпуда зерна — не более.

На окраинах встречались и твердые, обеспеченные денежные знаки. Но чем обеспеченные? На Северном Кавказе были выпущены боны на старых вексельных бланках, обеспеченные «под поступления табачного акциза», то есть налога на табак. А кредитные билеты Семиречья обеспечивались «опием, хранящимся в Государственном банке, и всем достоянием области Семиречья». Билеты подписывались Комиссаром финансов и Военным комиссаром.

В годы гражданской войны советские денежные знаки выпускались и у нас на Урале.

В 1918 году прославленный герой гражданской войны Василий Константинович Блюхер провел через тылы противника в район Кунгура крупную воинскую часть Красной Армии. Для выдачи бойцам нужны были деньги. Областной Комитет Советов Урала постановил напечатать «областные кредитные билеты Урала чрезвычайного выпуска» достоинством в один, пять и с*го рублей.

На обратной стороне пятерки голубого цвета — рисунок солдата и матроса. На лицевой стороне сторублевого билета справа — фигура рабочего, слева — крестьянина.

Кредитные билеты чрезвычайного выпуска печатались в Екатеринбурге и Перми. На некоторых билетах пятирублевого достоинства имеется надпечатка: «В память Либкнехта». На многих рублевых и пятирублевых билетах поставлены. штампы Екатеринбургского, Пермского, Тюменского и Челябинского отделений Государственного банка. Следовательно, эти деньги имели распространение на территории всего Урала и захватили край Западной Сибири.

В Оренбурге «с разрешения Оренбургского Военно-Революционного Комитета и с согласия Правительства Совета Народных Комиссаров» были выпущены денежные знаки Оренбургского отделения Государственного банка достоинством в 1, 5, 25 и 100 рублей.

Из-за отсутствия государственных кредитных билетов и разменной монеты почти во всех районах страны выпускались тысячи так называемых знаков необязательного обращения — бон, квитанций, чеков, марок. Выпускали их заводы, кооперативы, транспортные ведомства, партийные, профсоюзные и прочие организации. В Перми и бывшей Пермской губернии знаков необязательного обращения выпущено было великое множество. Укажу на некоторые: «Марки Пермско- Верхне-Камского Райсоюза Кооперативов», «Товарные ордера Мото-вилихинского ЕПО «Самопомощь», «Марки управления Пермского трамвая», «Чеки Потребительского О-ва Пермской, Омской и Северной железных дорог».

По маркам Пермского трамвая, когда такового еще не было в Перми, можно судить о времени начала подготовки к его строительству. Вообще знаки необязательного обращения могут очень многое рассказать любознательному коллекционеру.

В годы гражданской войны бесчисленные правительства белогвардейцев, их армии и даже отдельные банды обсыпали страну множеством своих денежных бумажек. Например, печально известный батько Махно и тот имел свои бумажные деньги.

«Обязательства» Колчака, другие фальшивки и суррогаты распространялись по всей Сибири и Уралу. Палач народа атаман Семенов через Читинский банк тоже делал свои деньги.

Во многих районах власть часто переходила из рук в руки. Новая власть — новые деньги. На Украине, например, раз шесть менялись правительства, менялись и деньги…

Мой рассказ очень заинтересовал Витю. Когда же я показал ему свою небольшую коллекцию, у него глаза разбежались.

— Обязательно буду бумажные деньги собирать! Я и не думал, что это так интересно.

Через неделю он снова пришел ко мне и выложил на стол несколько царских кредитных билетов.

— Три рубля, вот пять рублей, но почему-то с дырками как на железнодорожных билетах. Кто это сделал?

— Ты погляди на свет.

Витя поднес бумажку к лампочке.

— Что видишь?

— Какие-то буквы, кажется, Гэ-Бэ-Сэ-О.

Снова я начал объяснять Вите…

В 1918 году английские интервенты высадились в Архангельске и помогли местным контрреволюционерам состряпать «Временное правительство Северной области». Выпущенные новоявленным правительством разные обязательства и чеки народ не принимал. Тогда интервенты придумали хитрую штуку. Взяли из запасов старые царские билеты да и наделали в них дырки. Называется это перфорацией. Кроме царских, они перфорировали и керенки, и облигации некоторых займов. «ГБСО» означает «Государственный Банк Северной Области».

В том же 1918, а потом и в 1919 году состоялись выпуски новых кредитных билетов по образцу старых, царских. На лицевой стороне их напечатано: «Государственная Эмиссионная Касса разменивает кредитные билеты на фунты стерлингов без ограничения суммы по курсу 40 рублей = 1 фунт стерлингов». Сверху надпечатка: «Северная Россия». Но интервенты просчитались. Вскоре Красная Армия вышвырнула их из Архангельска вместе с хитроумными фальшивками.

Англичане, заинтересованные в хлопке и нефти, в 1918 году послали на Кавказ в помощь белогвардейщине военную миссию во главе с генералом Моллесоном. В 1919 году миссия выпустила обязательства, которые сейчас являются редкостью.

Если кому-либо из вас приведется увидеть бумажки с подписью Моллесона, знайте, что этот Моллесон был инициатором и руководителем зверского убийства 26 бакинских комиссаров.

Белогвардейские главари повсеместно беззастенчиво продавали и предавали Россию. Так, командующий. Западной добровольческой армией полковник Авалов-Бермонт вынашивал планы передачи Прибалтики немцам. В октябре в г. Митаве он выпустил «Временные разменные знаки» в марках. На лицевой стороне красуется старый царский герб, а ниже — германский железный крест. Текст на лицевой стороне русский, на оборотной — немецкий.

Враги Советской республики были убеждены в своей победе, ярким документом чего являются, например, знаки полевого казначейства Северо-Западного фронта, подписанные главнокомандующим генералом от инфантерии Юденичем. На обратной стороне их напечатано: «Подлежит обмену на государственные кредитные билеты порядком и в сроки, указываемые Петроградской конторой Государственного банка».

Юденичу взять красный Петроград не удалось. Большая часть его денежных знаков была продана на вес в Ревеле какой-то крупной фабрике на обертку конфет.

Руководители контрреволюции обманывали народ, говорили, что они против старого режима, что борются за народную свободу, а всеми своими действиями доказывали как раз обратное. На лицевой стороне крупных купюр денежных знаков того же Юденича под двуглавым орлом напечатаны портреты царицы Александры и царя Николая кровавого. Над головами венчики. Так Юденич самолично причислил их к лику святых. За чью же свободу боролся генерал Юденич? Конечно, не за народную, а за царя, за монархию, как и все его единомышленники.

В районах, занятых белогвардейцами и иностранными интервентами, в условиях подполья сражались с врагами советские люди, применяя всевозможные методы и формы. Не забывались и денежные отношения. Так, в 1918 году на Украине во время царствования гетмана Скоропадского революционерами были выпущены бумажные деньги с острой сатирой на Скоропадского. Сами посудите. На лицевой стороне нарисована свинья, на свинье — Скоропадский с рюмкой вина. Рядом солдат в немецкой каске. Над головой гетмана — кукиш. Тут же текст: «За сто карбованцев у Державной Скарбницы (по-русски казначейство) выдается одна або две дули». На обороте: «Сто карбованцев ходят по свету наравне с мягоньким папиром».

Прошли боевые годы. Враги нашей Советской Социалистической Республики вместе со своими денежными фальшивками, как «мягонький папир», оказались в выгребной яме истории.

Народы Советского Союза под руководством Коммунистической партии занялись мирным трудом, развитием своего народного хозяйства.

В 1922 году у нас появилась твердая валюта. Были выпущены банковские билеты в червонном исчислении. «Один червонец содержит 1 золотник 78,24 доли чистого золота». В последующие годы бумажные денежные знаки прежних выпусков подверглись переоценке.

В настоящее время советский рубль стал самой устойчивой денежной единицей как внутри страны, так и за рубежом…

* * *

Дорогие ребята, это очень короткий рассказ лишь о некоторых денежных знаках, выпускавшихся на территории нашего государства на протяжении пяти-шести лет. Как видите, каждый знак является историческим документом, и поэтому собирать бумажные деньги просто так — нет смысла. Вместо настоящей коллекции у вас образуется лишь скопище красивых бумажек.

Любой кредитный билет, прежде чем вложить его в коллекцию, необходимо кратко описать в особой тетрадке: когда он выпущен, почему имеет такой рисунок, о чем рассказывает, почему велик или мал его номинал, почему напечатан на такой бумаге, почему такая форма и прочее. Например, передо мной лежат два знака Польской республики. На одном, 1931 года, нарисован дуб, а на другом, 1945 года, — море и корабли. Почему такая разница? Выясняю: в 1931 году Польша не имела выхода к морю, а в 1945 году стала морской державой. Или русская ассигнация 1812 года. Читаю текст: «Объявителю сей государственной ассигнации платить ассигнационный банкъ лвалцать пять рублей холячею монетою». В тексте опечатки: вместо буквы «д» напечатано «л». В чем дело? Вспоминаю историю, навожу справки. Оказывается, это не настоящая ассигнация, а фальшивка, изготовленная Наполеоном во время войны с Россией.

Для того, чтобы правильно описать денежный знак, следует пользоваться специальной и исторической литературой, обращаться за советом к опытным коллекционерам. Работа над коллекционным материалом очень интересна и увлекательна, дает знания и первые навыки в научной деятельности. Молодой коллекционер становится изыскателем, следопытом.

Коллекцию надо разбить на отделы. В первое время достаточно следующих: 1) Дореволюционная Россия. 2) Временное Правительство. 3) РСФСР. 4) СССР. 5) Северная Россия. 6) Северо-Западный край и Западный край. 7) Украина. 8) Крым и Юго-Восточная Россия. 9) Кавказ. 10) Средняя Азия. 11) Урал. 12) Сибирь.

Скромные бумажки в вашем собрании, если вы к коллекционированию будете относиться серьезно, расскажут о нашей стране, о революции, о вооруженной защите Советской Родины, о социалистическом строительстве, о современности.

Бумажные деньги — документы исторических событий.

Content

13 черных кошек и другие истории

Л. Давыдычев Вратаренок Рассказ

И. Фукалова Баллада о летчике Сизове

Старый холст

Поиски

Тридцать три года назад

Письмо капитана Зюбина

Маленькое послесловие

*

Г. Кайгородов Кузовок

С. Шмерлинг Рассказы о маленьком Мусе

Библиотека

За отрядом

О. Селянкин Наблюдатели Рассказ

Вл. Черненко Страх Рассказ

А. Решетов Осень

Стужа

В. Астафьев Конь с розовой гривой Рассказ

И. Губайдулин Орлята Из рассказов летчика

В. Воробьев Сима Рассказ

Г. Кайгородов Перед экзаменом

Н. Чикуров Веревка Рассказ

В. Астафьев Бабушка с малиной Рассказ

А. Толстиков Повестка Рассказ

И. Фукалова Возьмемся за руки Из зарубежного блокнота

Л. Кузьмин Сверчок

А. Спешилов Приключения Белки в Саянской тайге Повесть

Белка

Первый маршрут

Белка показывает зубы

Белкина хитрость

Собака в банке

Кузнечики

Белка научилась плавать

Молодые бородачи

Случай на рыбной ловле

Змея в мешке

Подружки

В дебрях тайги

Белка в капкане

Всяк кулик на своем болоте велик

Воры

Последний маршрут

Б. Ширшов Вруны

А. Граевский Разжалованный комендант Рассказ

Р. Белов Спор не по существу Очерк

Л. Давыдычев Тринадцать черных кошек Рассказ

С. Коган Улыбка

А. Домнин Полкило смеха Рассказ

Л. Молчанова Мотька с Тихой улицы Рассказ

В. Воробьев Самый умный попугай Сказка

С. Коган Кап-кап

А. Граевский Лучший на поле Рассказ

Е. Баранов Проездной в кармане Рассказ

В. Бирюков Как Щуку выселяли Басня

Родственник Слона Басня

Л. Кузьмин Звездёнок

Л. Давыдычев Девочка с тремя косичками Рассказ

А. Каменский Петя Фунтиков и толстая лень Сказка

Ю. Серебренников Славкин друг Очерк

А. Спешилов Документы исторических событий