Александр Александрович Бушков

Сыщик, ищи вора! Самые знаменитые разбойники России

© Бушков А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава первая

Из тьмы времен

Конечно, без машины времени нам никогда не определить точно, когда среди людей завелись воры, разбойники, пираты и прочие криминальные элементы, предпочитавшие не зарабатывать на жизнь честным трудом, а украдкой присваивать либо открыто отбирать чужое. Однако кое-какие догадки (учитывая человеческую природу и кое-что другое) строить можно. Разумеется, не претендуя на истину в последней инстанции, но тем не менее…

Начнем с того, что аналоги преступной деятельности испокон веков существуют в животном мире. Когда стая гиен крутится вокруг завалившего антилопу льва, пытаясь улучить момент и оторвать себе кусок, по сути это мало чем отличается от грабежа. Сороки, и особенно вороны, известны как завзятые воровки, сплошь и рядом волокущие к себе в гнездо не вульгарную еду, а какие-нибудь красивые блестящие предметы (похоже, у них есть своеобразные эстетические потребности, а?).

В свое время ученые провели интересный эксперимент с обезьянами. Определенное количество раз качнув рычаг, обезьяна получала жетон, который могла обменять на фрукты. Наши, как утверждают некоторые, дальние родственники быстро поняли суть дела. И начались интересные коллизии…

Одни тут же проматывали заработанное на яблоки и бананы. Другие, наоборот, старательно копили жетоны. Но самое интересное, почти сразу же завелись экземпляры, сами вкалывать ни за что не желавшие… Одни украдкой таскали у «бережливых» жетоны, другие нападали на работящих и отнимали заработанное теми в открытую. Вот вам и воровство с грабежом прямо-таки в классическом виде.

Нюанс в том, что все эти представители фауны попросту не осознают, что совершают преступление. Нет в животном мире ни понятия преступления, ни препятствовавших бы ему законов. Инстинкты-с… Совсем другое дело – человек. Обладая разумом, он прекрасно осведомлен о существовании законов, но преспокойно нарушает и нарушает таковые, поскольку, увы, издавна привык применять разум не для одних лишь добрых дел…

Точно так же, как кто-то открыл разжигание костра, колесо или лук со стрелами, кто-то непременно должен был открыть воровство, грабеж и разбой. И эти открытия наверняка распространялись в человеческом обществе так же быстро, как колесо или седло… Такова уж человеческая натура, увы.

А потому я рискну предположить, что преступность зародилась еще в доисторические времена, не исключено, в каменном веке. Вряд ли начали с воровства – в тогдашних условиях гуманоида, вздумавшего бы воровать что-то у соплеменников, вычислили бы быстро и, к бабке ходить не надо, покритиковали бы дубиной по башке. А вот грабеж и разбой… Они, скорее всего, появились гораздо раньше воровства. Потому что было кого грабить и было что грабить.

Археологи давным-давно установили: уже в каменном веке, примерно за 12 000 лет до нашей эры, в Европе существовали торговые пути (иногда пролегавшие по рекам, иногда по суше). И этими путями двигались древние странствующие торговцы, «коробейники» доисторических времен. Их склады-«захоронки» в немалом количестве найдены в той же Европе – всегда вдали от человеческих поселений, поблизости от помянутых торговых путей. «Купцы» каменного века оставляли часть своего товара в укромном местечке, чтобы потом, вернувшись, забрать их и отправиться куда-то в другое место. А коли уж «захоронка» осталась на прежнем месте, досталась археологам в целости и сохранности, это может означать одно: ее владелец погиб.

Разумеется, денег еще не существовало, и потому купцы (пожалуй, это слово следует писать без кавычек) занимались натуральным обменом: каменные топоры, наконечники стрел и копий, другие изделия из камня, соль, зерно, янтарь, знаменитые раковины каури, служившие и украшением, и подобием денег. Торговый путь мог тянуться на тысячу-две километров: например, с юга нынешней Италии до нынешней Голландии, от нынешнего Триеста на Адриатическом море до нынешнего польского Эльблонга на Балтике (крупного центра добычи янтаря). Предполагают, что купцы плавали и шли небольшими группами, а то и в одиночку.

И сам собой напрашивается вопрос: почему этих «захоронок», товаров, за которыми владелец не вернулся исключительно по причине смерти, как пишут археологи, «огромное количество»? Как и почему погибли купцы? Конечно, смерть многих можно списать на нападение диких зверей, укус ядовитой змеи и прочие, чисто природные опасности. Да что там, купцу-одиночке достаточно подвернуть ногу на тропе – и конец (даже в наше время в тайге случается, что подвернувший или сломавший ногу человек погибает едва ли не в двух шагах от оживленной автотрассы или деревни, до которых не в состоянии доползти).

Дикого зверья в то время было предостаточно. Однако, как я уже говорил, часть торговых путей пролегала по рекам, а река в этом плане гораздо более безопасна, чем суша: и штормов на большинстве европейских рек не бывает, и нет водяных опасных хищников наподобие крокодилов. И тем не менее пропадали без вести, никогда уже не вернувшись за своим припрятанным товаром, и странствовавшие водными путями купцы…

Так почему бы не предположить, что иные из них стали жертвами дорожных разбойников, уже в те времена сообразивших, что можно напасть и отнять, не оставляя свидетелей? Уж если обезьяны, обнаружив, что у их соплеменников завелось некоторое количество материальных ценностей, едва ли не моментально сообразили, что их можно красть и отнимать, человек мог прийти к тем же выводам не менее быстро. Так что первые разбойники завелись на торговых путях наверняка в те самые доисторические времена.

Один из популяризаторов науки писал, на мой взгляд, чересчур оптимистично: «Многочисленные данные (какие?! – А. Б.) говорят о том, что на торговых путях, пересекавших в доисторические времена Европу и Азию, царил всеобщий мир. Люди, проложившие все эти пути, были очень заинтересованы в мире, и не потому, что слишком уж ценили человеческую жизнь, – потому что злоумышленники могли прервать жизненно необходимые поставки товаров».

Считайте меня циником, но автор этих строк чересчур уж верит в благонравие и законопослушность доисторического человечества… А впрочем, дело даже не в цинизме, а в насквозь практических соображениях. Ну каким образом можно было обезопасить от тогдашних разбойников торговый путь, сотнями километров пролегавший по совершенно безлюдным местам? При том что не было ни государств, ни полиции и дорожной стражи, ни средств связи? И каким образом можно было добиться «всеобщего мира»? Для этого пришлось бы созвать этакий всеевропейский съезд племен и выработать некие правила – но о подобных съездах не заикался ни один историк…

Если воспользоваться опытом не так уж и далеко отстоящих от нас столетий, можно сделать два вывода. Во-первых, когда уже столетиями действовали писаные законы и за их соблюдением следили сильные и развитые «силовые структуры», воры-разбойнички продолжали вовсю шалить на дорогах, частенько не в глуши, а где-нибудь под Парижем, Лондоном или Москвой. Вдоль этих дорог сплошь и рядом торчали виселицы, на которых болтались те, кому не повезло, но это мало кого останавливало – каждый думал, что уж он-то самый ловкий и лично его ни за что не поймают…

Во-вторых, полностью прервать «жизненно необходимые поставки товаров» не способны никакие злоумышленники. В свое время пираты прямо-таки кишмя кишели и в Карибском море, и в Атлантике, и в Тихом и Индийском океанах, и в Средиземном море, и даже в Ла-Манше, не говоря уж о Балтике, – но, как они ни усердствовали, удавалось «отщипнуть» лишь часть грузопотока, включая американское золото. Так что я остаюсь при твердом убеждении: дорожные разбойники должны были появиться уже в каменном веке.

А вот воры, согласно тем же логическим выводам, должны были появиться гораздо позже – когда возникли города (особенно большие, где каждый уже не знал каждого), появились склады с товарами, богатые дома, где имелось немало дорогих вещичек, наконец, царские сокровищницы и казначейства (вряд ли фольклор, повествующий о хитрых ворах, рискнувших покуситься на царские сокровища, – плод чистой фантазии).

Есть общая закономерность: как только появляется письменность, почти сразу же возникают разнообразные «уголовные кодексы», сплошь и рядом хорошо проработанные и четко прописанные, – кое в чем не уступающие современным. За этим безусловно стоит большой и печальный опыт дописьменной эпохи…

И еще один прелюбопытный нюанс: практически одновременно с появлением писаных законов начинается то, что можно назвать «романтизацией преступного мира». Писаный фольклор множества стран (опирающийся явно на вековые традиции устных рассказов) полон баек о ловких ворах, о коих, в общем, повествуется без всякого осуждения, скорее, с некоторым восхищением их проворством и находчивостью. Чего уж говорить о потоке баллад, народных песенок и повестей о «благородных» разбойниках, берущих начало в давние, очень давние времена…

Почему так получилось (и получается до сих пор, судя по иным современным романам и фильмам), никто еще, по-моему, не смог объяснить предельно ясно. Ну вот так получилось, и все тут… Дело, конечно, не в том, что сочинители, слушатели, читатели и зрители сами втихомолку мечтали и мечтают о криминальной карьере. Это вряд ли. Тут что-то другое. Быть может, в давней, повсеместной и серьезной нелюбви народов к власти. И налоги она дерет, и рекрутов требует, вообще притесняет по-всякому. А всякий вор-разбойник в первую очередь еще и активный враг власти, сплошь и рядом открыто ей противостоящий. Как знать, возможно, в этом что-то есть…

Люди постарше помнят, как во времена разгара (угара) перестройки, не к ночи будь помянута, могучим мутным потоком и со страниц газет-журналов, и с телеэкранов, в радиопередачах лилась всевозможная дрянь на русский народ. Его обвиняли во всех мыслимых и немыслимых грехах, приписывали черт знает что. С неизменным припевом: русские – варварская нация, безнадежно отставшая на столетия от «цивилизованных и демократических» европейских народов. А потому русским следует каяться абсолютно перед всеми ближними и дальними соседями абсолютно за все, вплоть до падения Тунгусского метеорита. Ну да, и сейчас иные тварюшки поют те же песни – но времена настали другие, поток давно превратился в узенький грязный ручеек, который легко перешагнуть, не запачкав подошв.

К чему это я? К тому, что однажды, давненько, пришлось прочитать статейку того же направления. На сей раз автор на полном серьезе уверял, будто русские – самый криминализированный народ в мире. Поскольку-де «только в русском фольклоре» воры и разбойники выступают положительными героями… Писака этот даже носил звание кандидата которых-то гуманитарных наук (советской, ессно, выпечки).

Лично у меня подобные писания всегда вызывали не раздражение или обиду, а здоровый смех. Поскольку лишний раз демонстрировали невежество нашей интеллигенции, в том числе и обремененной учеными степенями. В самом деле, как тут не ржать? Если автор статьи понятия не имеет, что положительными героями воров-разбойничков порой изображают во всем мировом фольклоре? Что в западноевропейской литературе довольно долго существовало целое направление под названием «плутовской роман», где с явной симпатией описывались похождения ловких плутов, пусть и не грешивших прямой уголовщиной, но средства к жизни добывавших всевозможными аферами в хорошем стиле Остапа Бендера…

(Отголоски этого то ли направления, то ли жанра докатились и до России. Анонимная «Повесть о Фроле Скобееве» XVII века – классический плутовской роман. Как и написанные в пушкинские времена Фаддеем Булгариным «Похождения Ивана Выжигина» [между прочим, бестселлер того времени].)

И наконец… Именно в русском фольклоре довольно мало песен и сказок, где романтизируются воры-разбойнички. Зато хватает былин, где показанный без всякой симпатии разбойник либо раскаивается и уходит в монастырь замаливать грехи, либо кончает с собой, осознав, что жил глубоко неправильно и крайне грешно.

Зато англичане… У них как раз существует с давних времен мощный пласт фольклора (как поэтического, так и прозаического) о благородном разбойнике из Шервудского леса Робин Гуде, который беспощадно грабил богатых, а награбленное неустанно раздавал бедным, народный печальник. За ним, правда, все время гонялись сущие исчадия ада, шериф Ноттингемский и королевский рыцарь Гай Гисборн, но благородный разбойник, как ему и полагается по роли, все время оставлял их в дураках.

Вот это и есть классическая, стопроцентная романтизация чисто уголовного элемента. Английские историки давненько уж писали: прототипы Робин Гуда (которые определенно существовали) были вульгарными разбойниками и браконьерами. А если и подбрасывали денежку кому-то из местных жителей, то только тем, кто с ними сотрудничал: прятал при необходимости, снабжал едой, предупреждал об облавах и тому подобное (в любой стране главарь разбойничьей шайки всегда стремился создать сеть подобных добровольных помощников).

Но исторические труды сами по себе, а народное творчество – само по себе. И не только фольклор: Робин Гуд в качестве этакого благородного рыцаря без страха и упрека попал и на страницы английской классики, конкретнее – в роман Вальтера Скотта «Айвенго». Ну а уж когда к романтизации сей персоны подключился Голливуд, дело приняло вовсе уж широкий размах. Можно добавить, что и советские киношники внесли свои пять копеек: многие должны помнить фильм о чертовски благородных Робине и его сподвижниках, «Стрелы Робин Гуда» (отличный, между прочим, фильм, с великолепными песнями Высоцкого). А впрочем, говорил герой одного романа: «Это особенно вредно, потому что талантливо…»

Памятник Робин Гуду давным-давно поставлен в Англии (кажется, в том самом Ноттингеме близ Шервудского леса). Однако порой процесс романтизации дает сбой. Некто, оставшийся неизвестным, пустил в народ пошлый, но смешной анекдот: «Жила-была девушка по имени Робин Гуд. У богатых брала, бедным давала». А Юрий Никитин недавно выпустил великолепный роман «О доблестном рыцаре Гае Гисборне», где в полном соответствии с исторической правдой изобразил Гая Гисборна борцом за закон и порядок, а «веселых молодцев» из Шервудского леса – уголовной гопотой без тени романтики, благородства и печали о народном благе. Как оно и было в реальности…

Чтобы еще немного поговорить о романтизации уголовщины, снова обратимся к английской классике. Чарльз Диккенс, роман «Посмертные записки Пиквикского клуба». Декорации следующие: слуга главного героя романа, разбитной парень Сэм Уэллер, решил душевно посидеть в кабачке с отцом-кучером и несколькими отцовскими друзьями (коллегами Уэллера-старшего по профессии).

Англичане (особенно «из простых») всегда любили выпить как следует, не воробьиными глотками, а совершенно как русские люди. И, в точности как русские, любили, оросив душу изрядным количеством дешевого и крепкого джина (излюбленный напиток у английского простонародья, как у нашего – водка), горланить песни, потому что без этого и застолье – не застолье.

Вот и наши герои, дойдя до нужной кондиции, начинают петь. Что же они поют? Лирические песенки о свидании влюбленных? Песенки юмористические? Баллады о славных деяниях старинных королей? (Всеми этими разновидностями английский песенный фольклор крайне богат.)

Так вот, ничего подобного, господа мои! Слово – Чарльзу Диккенсу:

«После такой прелюдии м-р Сэмюэл Уэллер сразу запел следующую бурную и прекрасную легенду, которую мы позволяем себе привести, предполагая, что она не всем известна…

РОМАНС

Наш Терпин вскачь по Хаунсло-Хит

погнал кобылу Бесс – эх!

Вдруг видит он – епископ мчит

ему наперерез – эх!

Он догоняет лошадей,

в карету он глядит.

«Ведь это Терпин, ей-же-ей!» —

епископ говорит.

Хор:

«Ведь это Терпин, ей-же-ей!» —

епископ говорит.

А Терпин: «Свой лихой привет

ты с соусом глотай – ай!»

И прямо в глотку – пистолет,

и отправляет в рай – ай!

А кучер был не очень рад,

погнал что было сил.

Но Дик, влепив в башку заряд,

его остановил.

Хор (саркастически):

Но Дик, влепив в башку заряд,

Его остановил.

Конец цитаты. Несколько необходимых пояснений. Дик Терпин – один из самых знаменитых английских разбойников XVII века (и его кобылу в самом деле звали Бесс, точнее, Черная Бесс). В отличие от Робин Гуда, существовал в самой что ни на есть доподлинной реальности. Опять-таки в отличие от Робин Гуда, как достоверно известно, работал исключительно на свой карман. Хаунсло-Хит – обширная вересковая пустошь у городка Хаунсло, где Терпин чаще всего грабил проезжающих.

Я проверял – баллада сия не сочинена Диккенсом специально для романа. Это и в самом деле старинная народная баллада. Более того, как пишут литературоведы, Терпин стал героем «многочисленных баллад и народных повестей».

Вот такие дела. Я не выяснял, случалось ли и в самом деле Терпину убивать какого-то епископа. Суть в другом. В том, что собравшаяся в кабачке веселая компания – как на подбор, законопослушные и добропорядочные граждане, не имеющие ни малейшего отношения к криминалу. Разве что за ними, как за кучерами, числятся мелкие грешки, именуемые сегодня «административными правонарушениями», – исключительно того же плана, что и за нынешними водителями-лихачами нарушения всевозможных тогдашних ПДД. Одним словом, вполне приличные люди. И тем не менее они с большим воодушевлением горланят песню о том, как вульгарный разбойник с большой дороги ни за что ни про что застрелил епископа (даже не попытавшись предварительно ограбить), а заодно и его кучера – явно чтобы не осталось свидетеля…

Такой вот национальный менталитет. Как я ни копался в нашем фольклоре, не нашел песни или сказки, где об убийстве священника разбойником упоминалось бы с ноткой одобрения. Есть множество сказок о том, как какой-нибудь ловкий крестьянин обманывает глупого и жадного попа, выманив у него, скажем, денежки или пару гусей, но об убийстве речь не идет ни разу. А вот добропорядочные англичане без зазрения совести распевают этакие вот «бурные и прекрасные» баллады. Так чье же сознание больше криминализировано, русское или английское?

Судить читателю. А мы пока что перенесемся в раннее Средневековье, на Русь, потому что книга в первую очередь о русских ворах-разбойниках и прочих антиобщественных элементах (хотя порой для сравнения и будем обращаться к европейской истории).

Глава вторая

На суше и на море

Итак, средневековая Русь (слово «Древняя» я терпеть не могу и не употребляю принципиально, разве мы называем Англию века одиннадцатого Древней Англией? Или Францию тех же времен – Древней Францией? Ничего подобного).

XI век выбран не случайно. Именно тогда появляется знаменитая «Русская правда» князя Ярослава Мудрого, представляющая собой первый писаный уголовный кодекс, где подробно перечислены разные виды преступлений и наказаний за них. Еще раньше, примерно на двести лет, появился Церковный устав Владимира Крестителя, где тоже немало места отведено наказаниям за разные преступления. В том числе, прошу не удивляться, за лесбиянство и скотоложество: «если жена с женою», «если муж со скотиною».

Увы, читатель, увы… Как это ни прискорбно для наших патриотических чувств, приходится признать, что уже тысячу лет назад наши далекие предки грешили и лесбиянством, и скотоложеством, имевшим, как бы поделикатнее выразиться, некоторое распространение – иначе зачем понадобилось вводить специальные «уголовные статьи»? Я не выяснял, как поступали с лесбиянками, а вот уличенных в скотоложестве тут же продавали в рабство степным кочевникам, половцам и прочим печенегам. Между прочим, со стороны наших предков это было еще довольно гуманно: европейская инквизиция (а не светские суды), кроме колдунов и ведьм, занималась еще гомосексуалистами и скотоложцами, отправляя изобличенных на костер или уж в виде особого снисхождения гребцами на галеры. Пожизненно, знаете ли. Такие уж времена стояли – о политкорректности и толерантности слышать не слышали, а и услышали бы – не поверили…

Вернемся в средневековую Русь. Упоминания о ворах и разбойниках в русских источниках встречаются довольно рано. Что заставляет подозревать: эти неблаговидные промыслы существовали давненько, в дописьменные времена. Есть версия, что былина об Илье Муромце и Соловье-разбойнике, как сейчас пишут во вступлениях к иным книгам и в титрах иных фильмов, основана на реальных событиях. И Соловей-разбойник был не мифологическим чудищем, а просто-напросто очередным «работничком ножа и топора, романтиком с большой дороги». (И на Руси, и в Европе разбойники сплошь и рядом нападали на проезжающих с оглушительным свистом – чтобы страшнее было.) Ввиду полного отсутствия чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего полицию (как на Руси, так и в Европе), именно княжеские дружинники обычно чистили дороги от уголовного элемента.

Подробно рассказать о «трудовой деятельности» воров и разбойников раннесредневековой Руси не представляется возможным – из-за скудости информации. Зато известно, что уже в те времена было подробно разработано то, что сегодня именуется оперативно-разыскными мероприятиями. Вот интересный пример касательно обысков. Полноценной уликой, позволяющей тащить хозяина в суд, могла служить только та вещь, что была найдена в запертом сундуке, ключ от которого имелся только у хозяина. То, что открыто лежало, скажем, на столе или подоконнике, будь оно хоть трижды краденое, пусть даже имелся потерпевший, с первого взгляда признавший свое добро, уликой не считалось вовсе и основанием для привлечения к суду служить не могло. Должно быть, и в те времена судьи прекрасно понимали, что производящие обыск могут сами что-нибудь подбросить. И, надо полагать, подбрасывали – иначе почему появилось это правило касаемо улик?

О более поздних временах, о коих гораздо больше информации, мы поговорим в следующих главах. А пока что речь пойдет о вполне реальном, невыдуманном отставании Руси от Европы.

В чисто криминальной сфере. Русь практически не знала такой разновидности уголовников, как знаменитые «бароны-разбойники», которыми тогда кишмя кишела вся Европа. Означенные элементы (сплошь из благородного сословия) возводили хорошо укрепленные замки в подходящих местах и делали оттуда разбойничьи вылазки, грабя все, что движется по дорогам и плывет по рекам. Очень многие из них ни баронских, ни иных титулов не имели вовсе, но в европейской истории вся эта многочисленная криминальная публика осталась под собирательным названием «бароны-разбойники».

Развлекались они подобным образом несколько столетий. По весьма существенной причине, крайне облегчавшей им жизнь: крайней и повсеместной слабости королевской власти и, соответственно, отсутствия сильной полиции и регулярных войск. Германия, пышно именовавшаяся тогда Священной Римской империей германской нации, состояла из трехсот пятидесяти больших и маленьких королевств, герцогств, графств, баронств, вольных городов, владений церковных иерархов и просто «вольных» рыцарей, никому не приносивших вассальной присяги. Императора выбирали знатнейшие магнаты, и власти у него, как бы поделикатнее выразиться… в общем, практически и не было. В своих владениях каждый был сам себе император – что, как легко догадаться, наведению порядка способствовало мало, точнее, вовсе не способствовало.

В Польше уже во времена не выборных, а наследственных королей разгульная шляхта успела придумать поговорку: «Шляхтич в своем огороде всегда равен воеводе». И развлекалась как могла. Учитывая, что «полноценными» людьми шляхтичи полагали только себя, а всех остальных считали «быдлом» (не только крестьян, но и прочих недочеловеков вроде купцов), благородные паны не видели ничего зазорного в том, чтобы ограбить на большой дороге проезжего торговца, не важно, жида клятого, немца поганого или своего соотечественника, не обремененного гербом. Да вдобавок сплошь и рядом иные, располагая немалой силой в виде вооруженных гайдуков и прихлебателей из мелкой, практически нищей шляхты, нападали на более слабых соседей, отхватывали земли, угоняли скот, хапали все, что не прибито и не приколочено (да и то, что прибито, могли отодрать). Этот увлекательный народный обычай сохранялся практически до краха Речи Посполитой в конце XVIII века, чему в немалой степени как раз и поспособствовал разгул шляхетских вольностей…

В Испании дело обстояло не лучшим образом. Собственно говоря, не было еще никакой такой Испании. Значительную часть будущего Испанского королевства еще занимали басурмане-мавры, а на оставшейся существовало сразу несколько невеликих монархий. Сплошь и рядом королей там опять-таки выбирали знатнейшие магнаты и тут же, на церемонии, чтобы новоиспеченный владыка слишком много о себе не возомнил, напоминали, что он – первый среди равных, и не более того. Для чего была даже разработана специальная формула, которую королю зачитывали вслух – чтобы не отпирался потом, будто не знал. Так что и те места кишели разбойниками, представлявшими серьезную проблему даже после того, как мавров вытеснили с Пиренейского полуострова и Испания стала единым королевством. Те, кто читал «Дон Кихота» Сервантеса (конечно, сокращенное, детское издание, я не встречал читавших о разбойнике Роке Гинарта, к которому попадает в плен главный герой (между прочим, Роке Гинарт, как и Терпин, личность историческая). А потому нет ничего удивительного в том, что пышнее всего «плутовской роман» расцвел как раз в Испании. Только веку к XVII испанские короли крайне жестокими мерами чуть ли не полностью извели разбой на дорогах – но я об этом уже писал в другой книге и повторяться не стану.

Италия… Опять-таки была раздроблена на немалое количество мелких королевств, герцогств, олигархических республик и просто городов-государств. Благодаря чему разбой на дорогах процветал практически до второй половины XIX века, но и после объединения Италии в единое государство путникам приходилось невесело…

Средневековая Франция являла собой некое подобие лоскутного одеяла: кусочки королевских владений-доменов причудливым образом перемежались со множеством полунезависимых (а фактически подчинявшихся французской короне чисто номинально) феодальных владений. Некий барон-разбойник цинично построил замок едва ли не у самых городских ворот Парижа – и увлеченно занимался «проверкой на дорогах»: что везем, добрые люди?

Англия, несмотря на то что была единым государством (без Шотландии, правда), тоже не являла собою образец законности и порядка. Еще в 1215 году самые знатные и влиятельные бароны, собрав войско, незадачливого короля Иоанна Безземельного буквально вынудили подписать так называемую Великую хартию вольностей (она же – Магна Карта). Тот, кто решит, что речь там шла о вольности для всех англичан, глубоко ошибется. Все содержание хартии в основном сводилось к тому, что баронам предоставляются вовсе уж запредельные привилегии и льготы – и письменно провозглашалось их законное право начать войну против короля, вздумай он эти привилегии в чем-то ущемить. В результате появились целые области, жившие не по закону, а по беспределу (но об этом интересном явлении я подробно расскажу чуть позже).

Одним словом, «баронами-разбойниками» Европа кишела. Беспредел порой происходил вовсе уж законченный: в августе 1248 года двое немецких рыцарей заявились в гости к своему старому доброму знакомому, такому же рыцарю, но, вместо того чтобы, как старым друзьям пристало, посидеть за бутылочкой, преспокойно ссыпали себе в карманы все драгоценности хозяйки дома, а самого приятеля уволокли с собой и больше года держали в подвале, пока он не собрал немаленький выкуп…

Так вот, на Руси не было ничего, отдаленно похожего на разгул «баронов-разбойников», – вот в этом, как уже говорилось, наши предки безнадежно отстали от «цивилизованной» Европы. (Междоусобные войны между русскими княжествами не в счет, это все же совсем другое.) Русские летописи зафиксировали один-единственный пример, который можно сравнить с деятельностью «баронов-разбойников»: жители Червонной Руси (как в раннем Средневековье именовалась Галиция) «согнали со «стола», то есть трона, своего князя Владимира (за вовсе уж фантастические пьянство и разврат, далеко выхлестывавшие за любые тогдашние рамки) и назад пускать ни за что не собирались. Оставшись «безстольным» и решив, что жить как-то надо, князь Владимир (титул-то за ним оставался, не было процедуры, способной «разжаловать» князя, что бы он ни наворотил) собрал самую натуральную банду из любителей легкой жизни и принялся гулять по Галиции, грабя все, до чего мог дотянуться. По свидетельствам русских летописей, эта шайка «тащила на блуд» женщин, не делая разницы меж девицами и замужними, убивала священников прямо во время богослужения, ставила коней в церквах. Как именно закончил свои дни этот субъект, мне неизвестно, но вряд ли покойно и мирно, в собственной постели…

Да, напоследок – еще один любопытный факт из жизни «баронов-разбойников». Кого-то за все художества (особенно с усилением королевской власти, появлением регулярных армии и полиции) удавалось изловить и повесить. Кто-то, отойдя на склоне лет от своей веселой профессии, закончил дни мирным обывателем. А вот одному из них прямо-таки фантастически свезло. Звался он Рудольф Габсбург. Начав карьеру в XIII веке рядовым бароном-разбойником, он ухитрился стать основателем династии Габсбургов, правивших Австрийской, позже Австро-Венгерской империей до 1918 года. Да вдобавок и он, и несколько его потомков побывали императорами Священной Римской империи – надо полагать, исключительно престижа ради, поскольку реальной власти, как уже поминалось, эта почетная должность практические не давала. Вот такие вот феерические карьеры случались. Куда там английскому пирату Генри Моргану, ставшему всего-навсего губернатором Ямайки…

Но вот если перейти к пиратству морскому… Вот в этом рискованном промысле наши предки в раннем Средневековье ничуть не уступали многим и многим соседям, а также жителям отдаленных земель. Что было – то было. Если называть вещи своими именами, походы киевских князей на Константинополь-Царьград были классическими пиратскими набегами. Грабили все, что могли, выбивали огромный выкуп… Как хотите, а это именно что пиратский набег. Классический.

Мало того, были времена, когда предки-славяне пиратствовали на Черном море с таким размахом и в таком количестве, что какое-то время Черное море соседи именовали Русским морем. По свидетельствам и византийских, и арабских источников, речь идет именно о русах, а не о варягах – и ромеи, и арабы к тому времени неплохо научились отличать одних от других. Русские, что уж там… Если кому-то, в ком особенно сильны патриотические чувства, станет неловко и обидно за наших предков, весьма даже прославившихся на ниве морского разбоя, есть вполне, на мой взгляд, убедительное оправдание: наши предки не были какими-то особенными извращенцами, варварами, исключением из правил. Так все делали. Пиратствовал любой, кто только имел к тому возможность, и это считалось делом вполне житейским. И вообще, наши высокодуховные предки не сами придумали заниматься пиратством, это их разгульные варяги научили…

На Балтике в раннее Средневековье тоже творилось черт знает что. Пиратствовать было столь же привычным, даже будничным занятием, как сажать капусту или печь хлебы.

Первенство, конечно, прочно держали скандинавы-норманны, они же викинги и варяги (под этим названием стоит понимать не только шведов, но и норвежцев – Норвегия тогда входила в состав Швеции, и всякий раз, говоря «шведы», следует подразумевать еще и норвежцев). По размаху их никто так и не смог превзойти – норманны ходили в разбойничьи набеги вокруг всей Европы, на своих проворных судах-драккарах далеко заплывая в реки самых разных стран. Как-то ненароком основали во Франции свое государство, самое настоящее – Нормандию. Захватили власть на Сицилии, и там долго сидела на троне королевская норманнская династия. На Константинополь, правда, нападать не решались, предпочитая наниматься к тамошнему императору на службу – очень уж не по зубам был орешек, – но порой крепенько бандитствовали на окраинных землях Византийской империи (вообще-то исторической точности ради ее следует называть Ромейской, как она сама себя и называла).

И в Северном, и в Балтийском морях перехватом чужих кораблей и налетами на чужие побережья занимались решительно все: шотландцы, шведы, датчане, англичане, саксы, фризы (германская народность, обитавшая на берегах Балтики), германцы из прибрежных городов Священной Римской империи. Немалый вклад вносили славянские племена бодричей, лютичей и поморян-вендов, порой добиравшиеся до восточного побережья Англии. Не отставали новгородцы. Самое интересное, довольно активно пиратствовали эсты, предки нынешних эстонцев – а вот ливы, предки нынешних латышей, и литовцы в пиратстве как-то не замечены. Вряд ли дело в их высоких моральных качествах – у кого они тогда были? Скорее всего, просто-напросто не получалось (отчего все ближние и дальние соседи по балтийскому побережью, есть сильное подозрение, смотрели на них сверху вниз, как на неполноценных, – что это за народ, если он не занимается пиратством, как всем приличным людям положено?).

Такая уж шла игра. Никто ни на кого не обижался, не таил злобы, не давал торжественных клятв отмщения. Дело, повторяю, было совершенно житейское. Сегодня шведы грабят датчан и саксов, через недельку фризы наведываются в гости к славянам, а там и славяне наносят ответный визит вежливости, после которого впереди все разбегается, а позади все полыхает. Нормальное коловращение жизни для того веселого (как для кого) времени, можно сказать, рабочие будни…

Главный интерес всех участвующих сторон заключался отнюдь не в захвате каких-то материальных ценностей, как кто-нибудь может подумать. Большинство народов, то и дело плававших в гости друг к другу, жили довольно бедновато. Разжиться можно было разве что медом, воском, рыбой да небольшим количеством мехов – что никак не окупало расходов и усилий. Определенный интерес в этом плане представляли разве что шведы с норвежцами – тамошние викинги, давно научившиеся отличать золото от меди, за несколько веков экскурсий по всей Европе сволокли к себе немало добра. Правда, отобрать его было трудновато – викинги были парнями крутыми, к тому же имели привычку перед боем зажевать горсть-другую мухоморов, после чего становились вовсе уж недружелюбными. К ним, в общем, плавали тоже не хлюпики, но все равно раз на раз не приходился.

Так что главной целью любого набега было наловить побольше пленников, главным образом красивых девушек и крепких мужчин. Не для употребления в собственном народном хозяйстве, а главным образом для продажи западноевропейским и арабским перекупщикам. Точнее, обмена – сплошь и рядом наловленных пленных сбывали не за деньги, а меняли на мечи, наконечники для стрел, изделия из серебра и стекла, женские украшения, полудрагоценные камни, сукно, шелк и парчу. Для чего далеко плавать не приходилось – здесь же, на Балтике, на острове Готланд с давних пор существовало большое «торжище», куда и везли добычу. Торговля и обмен шли с превеликим размахом – при раскопках на Готланде археологи отыскали ни много ни мало – 40 000 дирхемов. Тогдашний дирхем, арабская тяжелая монета из высокопробного серебра, долго играл по всей Европе (и на Руси тоже) ту же роль, что сегодня доллар.

Одним словом, веселого мало. И все же однажды произошла, по моему глубокому убеждению, откровенно комическая история.

Однажды лихие новгородские ребята решили сплавать в шведскую столицу Сигтуну – давно там не бывали, Сигтуна наверняка успела отстроиться, прирасти всевозможным добром и жителями, которых можно было с большой для себя выгодой свезти на Готланд. Ага, вот именно. Как бы это ни задевало нашу национальную гордость, факт есть факт: тогдашние славяне, и новгородцы в том числе, вовсю торговали пленниками, порой и братьями-славянами других народов. Некоторым оправданием, повторяю, может считаться то, что все так делали…

Где-то на полпути новгородцы увидели плывущую навстречу флотилию эстов, чьи корабли едва ли не по борта проседали в воду под тяжестью всевозможного добра. Остановились поболтать вполне мирно: как-никак все свои, чисто конкретные пацаны. Откуда дровишки?

И тут новгородцы словно пыльным мешком по башке из-за угла получили. Выяснилось, что эсты плывут как раз из Сигтуны, от которой остались одни головешки, избежавшие приглашения на Готланд жители разбежались по окрестным лесам, и ничего мало-мальски ценного, как легко догадаться, в городе – точнее, на том пепелище, что от него осталось, – понятно, не имеется. Одним словом, «все уже украдено до нас»…

Шок для новгородцев был нешуточный: готовились, старались, собирались-снаряжались, предвкушали хорошую выручку – и нате вам, опередили. Причем кто? Какая-то чудь белоглазая, бьющая поклоны деревянным идолам или священным дубам…

Недолго думая, новгородцы решительно предложили поделиться награбленным. Эсты возмутились (как и я бы, наверное, на их месте): с какой стати? Они приложили немало трудов, в поте лица грабили, жгли и ловили пленных, и вдруг нахальные «рюсси» хотят на халяву получить часть законной эстовской добычи? Палец о палец не ударив? Вечно эти русские норовят на халяву.

В общем, эсты новгородцев послали в пешее эротическое путешествие. Новгородцы оскорбились, схватились за мечи и заявили, что в таком случае все отнимут… Начался морской бой, в котором эсты потерпели сокрушительное поражение. Все новгородцам отнять не удалось, иные корабли эстов сумели удрать – но все же добра новгородцам досталось немало. В том числе церковные врата – высоченные двустворчатые двери, литые из металла, искусной работы, очень красивые. Эсты их сорвали с одной из сигтунских церквей. Неизвестно, зачем им эти врата понадобились, приспособить их на родине было решительно некуда по причине полного отсутствия не только церквей, но и языческих капищ и мало-мальски солидных домов. Должно быть, помаленьку просыпалось чувство прекрасного, появились и некие эстетические потребности…

Все награбленное новгородцы, понятно, оставили себе, но поскольку как добрые христиане должны были подумать и о духовном, подарили означенные врата собору Святой Софии – где их можно увидеть и сегодня.

В чем тут юмор, спросите вы? Да в том, что врата эти шведы не сами сделали (у них еще не было ни таких мастеров, ни технологий), а отломали от какой-то из германских церквей, когда подожгли и ограбили то ли Аахен, то ли Бремен. А поскольку к тому времени шведы успели принять христианство, то они, как позже новгородцы, подумали и о духовном, торжественно преподнеся врата в дар одной из сигтунских церквей. Получилось в полном соответствии с пословицей: вор у вора дубинку украл…

Для сравнения рассмотрим в чем-то схожий случай, произошедший в Западной Европе – в те времена не особенно и цивилизованной, откровенно-то говоря.

Жил-поживал, горя не зная, в конце XV века капитан большого и хорошо вооруженного корабля «Петер Данцигский» Пауль Беннеке – пожалуй, самый известный пират того столетия. Прославившийся в том числе еще и тем, что стал единственным в истории мирового пиратства капитаном, которому удалось взять в плен коронованную особу. Однажды он перехватил в открытом море кораблик, на котором плыл в Европу в вынужденную эмиграцию не кто иной, как король Англии Эдуард IV в компании лорд-мэра Лондона. Короля самым вульгарным образом сверг с престола влиятельный сановник граф Уорвик, оставшийся в истории с прозвищем Делатель королей. На каковое, в общем, имел все права: в свое время в первую очередь благодаря его усилиям Эдуард и стал королем, победив сидевшего тогда на троне Генриха IV (которого посадил в Тауэр, но крайне неосмотрительно оставил в живых, что, в общем, противоречило незатейливым традициям той эпохи). Гуманизм вышел Эдуарду боком: через несколько лет он решил отставить Уорвика от дел, тот разобиделся не на шутку, собрал войско, сверг Эдуарда (я тебя породил, я тебя и убью!), выпустил из Тауэра Генриха и, так сказать, восстановил его на троне. Эдуард едва успел унести ноги.

Самое интересное, что из пиратского плена Эдуард освободился быстро и легко. Мужик был обаятельный, обходительный, с хорошо подвешенным языком – и как-то так уболтал Беннеке, что крайне расположил его к себе, и пират отпустил Эдуарда без всякого выкупа, а заодно и лорд-мэра. Эдуард тут же набрал войско, высадился в Англии и в первом же сражении наголову разбил Генриха. Уорвик в том бою был убит, а взятого в плен Генриха Эдуард, чтобы не повторять прежних ошибок, распорядился потихоньку прикончить. После чего еще долго просидел на троне и умер своей смертью.

Но это уже другая история… Итак, Беннеке. Собственно говоря, он был не пират, а капер. Разница меж этими двумя понятиями большая. Пират – изгой-одиночка, на свой страх и риск работающий на свой карман. Капер же во время войны двух государств поступает на службу к одному из них, получает оформленное по всем правилам каперское свидетельство, после чего прямо-таки на законном основании захватывает и топит корабли противника (только, упаси боже, не «нейтралов»). В отличие от пирата, взятого в плен капера не полагалось вешать без всяких церемоний или лишать головы – человек как-никак на службе, и относиться к нему нужно как к военнопленному…

В то время как раз шла очередная вялотекущая войнушка меж Англией и Ганзой – довольно могучим союзом приморских торговых городов, в основном немецких, располагавшим серьезным военным флотом и игравшим немалую роль в европейских делах. Беннеке получил каперское свидетельство от ганзейского немецкого Данцига (ныне польский Гданьск). И стоял на якоре в голландском порту Брюгге, прикидывая, куда податься и кого ему Бог пошлет.

Так уж вышло, что англичане ему не попались. Зато Беннеке получил точные сведения, что стоящая в том же порту флорентийская галера «Св. Фома» набита ценностями по самую палубу: золото, серебро, немало прочих дорогих вещичек, предназначенных для папы римского.

Не вынесла душа поэта… Беннеке ушел в открытое море и, едва показалась галера, кинулся на абордаж. Капитан галеры, решив, что это какое-то недоразумение, стал показывать на свой флаг и кричать:

– Флоренция! Флоренция!

Флоренция мало того что держала нейтралитет в англо-ганзейской заварушке – у нее с Ганзой был подписан особый мирный договор. Так что Беннеке совершал прямое преступление, нарушая неплохо прописанные к тому времени законы. Однако это его явно нисколечко не заботило. В ответ на вопли капитана галеры он с обаятельной улыбкой ответил что-то вроде:

– А мне начхать! Форвертс, ребята!

«Ребята» после короткого жестокого боя захватили галеру, и Беннеке увел ее в Данциг, где преспокойно продал тамошним купцам и корабль, и сокровища. Те все это приобрели без всяких моральных терзаний – хотя прекрасно должны были понимать, что стали соучастниками преступления, то бишь скупщиками краденого (чует моя душа, что по этой причине они дали Беннеке гораздо меньше рыночной цены, как у скупщиков краденого обычно и водится).

Так вот, в чем сходство двух историй… Как парой столетий раньше новгородцы, Беннеке тоже не забыл о духовном. Кроме прочих ценностей в трюме галеры обнаружился предназначенный опять-таки для Ватикана алтарь с изображением Страшного суда, расписанный знаменитым художником Хансом Мемлингом, который и сегодня числится среди великих. Алтарь посланцы папы честно купили за приличную сумму – в отличие от иных великих художников, умерших в нищете, Мемлинг и при жизни зарабатывал весьма неплохо.

Именно этот алтарь Беннеке благородно пожертвовал Данцигской церкви Святой Девы Марии – где дар приняли с благодарностью, хотя прекрасно знали о его происхождении…

Папа Сикст VI, как любой на его месте, рассвирепел не на шутку. Он отправил в Данциг личного посланника с письмом, в котором требовал вернуть все награбленное, угрожая в случае отказа всеми мыслимыми земными и небесными карами. Однако папский гонец вернулся несолоно хлебавши – прижимистые обитатели Данцига не вернули и гроша ломаного, не говоря уж об алтаре. Судя по всему, их не особенно пугала кара небесная – а уж земной они не боялись нисколечко. Прекрасно понимали, что у папы нет физической возможности привести угрозы в исполнение. Вообще прибалтийские немцы-католики (и не одна только Ганза) никогда не считали римских пап такими уж авторитетами – по той простой причине, что обитали в безопасном отдалении от Святого престола. Ни тогда, ни потом. О том, какие художества выкидывали во время Ливонской войны магистры духовно-рыцарских орденов, я уже подробно писал в книге об Иване Грозном (желающие могут ознакомиться, и, я уверен, не пожалеют – там творилась масса интересного…).

В общем, папа ничего назад не получил. Беннеке жил еще долго, многое успел наворотить – и умер в собственной постели. Алтарь работы великого Мемлинга уцелел и в XVII веке, когда русские штурмовали Данциг с засевшим там французским гарнизоном, и во Второй мировой. Его и сегодня можно увидеть в Гданьске в той же церкви.

Так вот, если сравнить эти две истории, кто выглядит пригляднее – новгородцы или Беннеке? По моему глубокому убеждению, новгородцы, и я в этом уверен отнюдь не из патриотических чувств. Просто-напросто новгородцы действовали в полном соответствии с понятиями своей эпохи, не обремененной писаными законами, – а вот Беннеке как раз и нарушил самым бесцеремонным образом четко прописанные законы своего времени…

Вернемся на Балтику и на Северное море. Описанная мною вольготная пиратская жизнь, когда все грабили всех, еще какое-то время продолжалась с прежним пылом, но потом помаленьку пошла на убыль. Дело тут, конечно, не в моральных соображениях и не в возросшем законопослушании – подобной лирикой в те времена не заморачивались вовсе. Причины, как и во многих других случаях, были чисто экономические. Поскольку оравы разноплеменных пиратов кроме налетов на прибрежные города друг друга прямо-таки в массовом порядке перехватывали торговые корабли, морская торговля на Балтике и в прилегающих районах в конце концов пришла почти в совершеннейший упадок. Что чувствительно било по карману не только купцов, но и королей нескольких стран, терявших свою долю дохода в виде торговых пошлин и прочих отчислений. Особенно туго приходилось Англии – у нее для связи с окружающим миром попросту не было других путей, кроме морских…

Так что пиратов понемногу начали прижимать, и всерьез. Начали отлавливать повсюду, организованно и целеустремленно. Ганза, Тевтонский орден и датская королева создали объединенный флот, чьей задачей стала исключительно охота за пиратами. Готланд в конце концов после нескольких военных операций против него перестал существовать как пиратское торжище. Точно так же прибрежные города Висмар и Росток, до того долго следовавшие примеру Готланда, закрыли для пиратов свои порты и рынки. Впервые в истории торговые морские флотилии стали передвигаться под охраной военных кораблей. В Англии пиратство объявили «государственной изменой». Там же в 1536 году вышел закон о борьбе с морским разбоем. По подсчетам историков, в первые два года его действия пиратов было повешено больше, чем за предшествующие триста лет. Одним пиратам стали выдавать каперские свидетельства против других – чтобы сами уничтожали друг друга.

Одним словом, борьба против пиратов развернулась нешуточная и ожесточенная. Однако, как ни старались, полностью истребить эту заразу или хотя бы свести ее к минимуму никак не удавалось. Еще и оттого, что писаные законы иногда бывает очень трудно выполнять. Вот, скажем, английский король Генрих IV заключил с Францией и Испанией договор, по которому все три страны обязывались больше не принимать пиратов на службу в каперы, а, наоборот, беспощадно отлавливать и вешать. Незадача в том, что реально выполнять этот договор могли только Франция с Испанией, а у Англии просто-напросто не было достаточно сильного военного флота. И кончилось все тем, что английские пираты перестали нападать на французские и испанские корабли (появились большие шансы угодить на виселицу), зато переместились в английские воды, где вовсю грабили соотечественников, прекрасно зная, что ловить их просто некому…

И все же в конце концов пираты в Северном море и на Балтике почти полностью перевелись – остались лишь отдельные одиночки, этакие динозавры. Причины заключались не в писаных законах, морской охоте на корсаров и виселицах – они были опять-таки экономическими. Окончательно пиратство добило открытие Америки и испанские там завоевания. Главные морские торговые пути переместились в Атлантику. Морской разбой на Балтике и в Северном море перестал быть таким уж выгодным предприятием – а вот риск для пиратов возрос многократно.

Кстати, те же причины фактически прикончили и Ганзу. Во время своего расцвета в нее входили 85 городов, но потом осталось только три, а там Ганза тихонечко скончалась, что прошло почти незамеченным…

Оставшиеся пираты стали выживать кто как мог. Самые отчаянные попросту переместились в Атлантику. Самые осторожные плюнули на прежнее ремесло и тихонько доживали век на берегу. Самые упертые консерваторы продолжали орудовать на Балтике – все же торговое судоходство там не прекратилось полностью, и кое-чем поживиться было можно. Однако крепли государства и их военные флоты, «консерваторов» все чаще ловили и вешали, пока в XVII веке не истребили окончательно.

Один немаловажный нюанс: еще задолго до полного искоренения пиратства на Балтике там покончили с той самой давней традицией налетов на прибрежные города. А потому масса народу в самых разных странах, занятая исключительно этим ремеслом, осталась не у дел.

В том числе, как легко догадаться, и новгородцы. Однако смекалистый русский человек сплошь и рядом найдет выход там, где представитель другой нации окажется в тупике. А впрочем, если подумать, дело даже не в смекалке. Просто-напросто перед новгородцами открылись возможности, которых их былые иноплеменные собратья по пиратскому ремеслу были лишены по чисто техническим причинам. Точнее, по географическим.

Новгородские пираты просто-напросто открыли для себя другие пути, на которых можно было практически безнаказанно охотиться за добычей, недоступные для других наций.

И стали ими пользоваться со всем размахом…

Глава третья

Волга, Волга, мать родная…

Песня эта сочинена в XIX веке, когда и была особенно популярна:

Волга, Волга, мать родная,

Волга – русская река…

Вот только во времена, которые я буду описывать – первые двести лет после татарского нашествия на Русь, – Волгу никак нельзя было назвать «русской» рекой. Скорее уж «татарской». Русским принадлежал лишь небольшой ее кусочек, а большую часть контролировали Казанское и Астраханское ханства, осколки Золотой Орды. Но сначала – о Новгороде. Не знаю уж, почему так вышло, но с уверенностью можно сказать: Новгород – единственный русский город, чья история до предела мифологизирована, мало того, романтизирована. Очень много писалось о Новгороде как оазисе средневековой демократии посреди окружающего моря разливанного тиранства. Якобы на знаменитое новгородское вече собирались все до единого жители (причем право голоса имел и самый последний замурзанный ремесленник) и демократическим голосованием выбирали городское «руководство», а также решали важнейшие дела «государственного строительства».

Вот только другие, достаточно серьезные исторические работы рисуют далеко не столь благостную картину: «Вече собиралось редко и только в исключительных случаях», «Богатые и сильные бояре были фактически хозяевами в Новгороде и правили им по своему усмотрению».

Это гораздо больше похоже на правду. Описанная ситуация как нельзя лучше соответствует нравам Средневековья. Именно так обстояло дело в тех итальянских городах-государствах, что не имели титулованного правителя и пышно звались «республиками» – на самом деле всем заправлял узкий круг тогдашних «олигархов», порой принадлежавших к одному-единственному богатому и влиятельному роду, как это было во Флоренции с семейством Медичи.

Да, конечно, вече и в самом деле выбирало и посадника (высшее должностное лицо, ведавшее всеми делами Новгородской земли), и тысяцкого (начальника новгородского войска). Однако вече было далеко не столь многочисленным, как его порой изображают, и наверняка состояло из «групп поддержки» того или иного кандидата. Знаем мы, как это делается, – и страшно демократических выборов насмотрелись в своем Отечестве, и об американских делах наслышаны… Одним словом, как говорится в одном пошловатом анекдоте: «Так вот, сынок, у кошечек с собачками то же самое…»

Вот именно, не зря еще до присоединения Новгорода к Московскому государству летописцы зафиксировали не один бунт «черного народа» против собственных бояр, чьи богатые хозяйства «чернь» сплошь и рядом разносила по бревнышку. Не зря во время знаменитой битвы меж москвичами и новгородцами на реке Шелони в 1478 году пятитысячное московское войско чуть ли не моментально разгромило сорокатысячное новгородское. Это никак нельзя объяснить каким-то особым полководческим искусством московских воевод и бездарностью новгородских – вероятнее всего, большая часть новгородской рати попросту разбежалась с поля боя, не видя смысла класть свои головы за боярские интересы (кстати, митрополит Новгородский вообще отказался выводить свою немалую личную дружину на бой с москвичами). Да и в 1650 году, во время знаменитого новгородско-псковского народного восстания бунтовщики, ни словечком не упоминая о восстановлении прежней независимости, первым делом кинулись громить боярские усадьбы – крепенько накипело, должно быть…

Но разговор у нас пойдет не об отношениях меж простонародьем и всемогущим боярством, а об ушкуйниках. Так именовались дружины новгородских удальцов, с определенного времени (точнее, с тех времен, когда на Балтике новгородцам резко поплохело) отправлявшихся за добычей уже речными путями. Название это происходит от слова «ушкуй» – именно так звались корабли новгородцев. Точного их описания в истории не осталось, но, судя по косвенным данным, это были беспалубные ладьи наподобие драккаров викингов, способные двигаться как под парусом, так и на веслах, вмещавшие до тридцати воинов (и наверняка было оставлено немало свободного места под будущую добычу).

В первую очередь ушкуйников интересовали протянувшиеся за рекой Камой необозримые лесные чащобы, населенные языческими угро-финскими племенами, находившимися чуть ли не в первобытнообщинном строе. Строй строем, а мехов эти язычники добывали изрядное количество – и если учесть, что меха в ту пору ценились лишь самую малость пониже золота… В общем, было за чем плавать. О торговле речь, конечно, не шла – меха попросту отбирали силой: ну к чему они дикарям, которые, как говорится, живут в лесу, молятся колесу?

Не меньший интерес представляло «закамское серебро». Дело в том, что у «диких лесовиков» за несколько столетий накопились большие запасы серебра – не в монетах, а в виде изделий. Серебро туда возили персидские и арабские купцы, выменивая его на меха. Дикари дикарями, но в серебре они разбирались хорошо. И особенно ценили большущие, массивные блюда с разнообразными красивыми рисунками (так называемое «сасанидское серебро», поименованное так оттого, что было изготовлено во времена правившей некогда в Персии династии Сасанидов). Особенно ценились у лесных язычников эти блюда оттого, что их чаще всего, украсив разнообразными висюльками, вешали на «священные» деревья и поклонялись, как идолам (как полагают некоторые историки, видя в блюдах символ Солнца). До сих пор в тех местах иногда обнаруживаются серебряные клады.

Была когда-то забытая сейчас (по моему мнению, несправедливо) детская писательница В. Прилежаева-Барская, написавшая немало интересных книг о наших далеких предках. В том числе и небольшую повесть «Ушкуйники». В младшем школьном возрасте я ею зачитывался – а совсем недавно, отыскав на чердаке в ворохе старых книг, не поленился перечитать. Конечно, теперь повесть вызывала совсем другие чувства, но, черт побери, как изящно сделано! В хорошем романтическом стиле романов Сабатини о благородном пирате капитане Бладе…

Сюжет довольно прост. «Наши», то есть новгородские добры молодцы, цитируя Пушкина, «все красавцы удалые», все в красивых кольчугах и сверкающих шлемах, плывут в те самые закамские дебри – чтобы взять серебра у тамошних жителей, по описанию больше всего похожих на «снежных людей», разве что умеющих говорить. Вот так вот с детской непосредственностью прийти и взять: а зачем серебро этим дикарям?

Поначалу дело не клеится – лесные дикари, по дремучести своей никак не способные уяснить, с какой стати они обязаны за просто так отдавать нагрянувшим неведомым людям гору серебра, где-то старательно прячут свои сокровища. Однако дочь вождя (единственная среди местных более-менее похожая на человека) влюбляется в главного героя и показывает ему тайник. Навьюченные серебром, как верблюды, новгородцы радостно спешат к своим ушкуям и уплывают. На чувства дочки вождя главный герой никак не отвечает – он не потаскун какой, у него в Новгороде есть любимая девушка, на которой он раньше по бедности не мог жениться (из весьма богатой семьи красавица) – зато теперь, получив немалую долю добычи в серебре, можно и сватов засылать…

В общем, вульгарный разбойничий набег мастерски, что уж там, описан в романтических тонах, убойно действовавших на младших школьников…

В реальности, конечно, этакую девицу за предательство зарезали бы моментально. А как иначе прикажете поступить с паршивкой, выдавшей заезжим пиратам место, где хранятся сокровища племени? В первую очередь родной папа полоснул бы ножичком этакое чадо…

Вообще, в реальности такие вот предприятия были делом гораздо более кровавым. Новгородцы воевать умели – но и лесные язычники не были белыми и пушистыми, луком владели прекрасно (охотники как-никак) и вовсе не собирались безропотно отдавать свое кровное серебро заезжим бандюганам. В невыгодном положении сплошь и рядом оказывались как раз ушкуйники – им приходилось не на мечах биться с врагом в чистом поле (вот там-то у них получалось неплохо), а пробираться по незнакомым чащобам, где из-за каждого дерева могла прилететь стрела, а на любой тропинке могла оказаться хорошо замаскированная яма с острыми кольями на дне. Так что кому-то везло, и он возвращался с хорошей добычей, мехами и серебром, а вот другим шайкам (как их еще прикажете называть?) везло гораздо меньше…

Вполне возможно, из-за ожесточенного отпора «лесных дикарей» ушкуйники переключились на более цивилизованные места, где и чащоб было гораздо меньше, и можно было привычно помахать мечом. Конкретно – на пограничные московские земли. В 1342 году некий новгородский боярин Лука Варфоломеевич отправился пограбить примыкавшие к реке Двине московские владения, собрав немалую дружину из своих боевых холопов. (Боевые холопы были народом специфическим. В отличие от «простых» холопов, пахавших, сеявших и ремесленничествовавших, они имели одну-единственную задачу: ходить с хозяином в военные походы или разбойничьи набеги. Так что ребятки были не промах, оружием владели отлично.)

Поначалу дела у Луки шли неплохо, и взял он немало, но потом, когда он окончательно достал местных жителей, они объединились, разгромили его отряд, а самого Луку забили до смерти. А ведь предупреждали его добром и новгородский посадник, и митрополит: не ходи, Лука, это тебе не дикий лесной люд…

Да, кстати, параллельно с набегами на некрещеных и крещеных соседей новгородцы не раз ходили войной на Псков. Псковичи тоже не ангелочки, не раз совершали ответные визиты, иногда в союзе с ливонскими крестоносцами, наплевав на их «латынство». Скуки не было…

Полсотни лет спустя последователям незадачливого Варфоломеича повезло гораздо больше: ушкуйники захватили Великий Устюг, принадлежавший тогда Москве, город сожгли дотла, городскую казну выгребли дочиста, а заодно ободрали все драгоценные оклады с икон в соборной церкви. Потом заодно разорили и разграбили расположенный неподалеку город Белоозеро, опять-таки пребывавший «под рукой» московских князей.

Но самую большую поживу ушкуйники получили, вырвавшись на волжские просторы… В истории полно парадоксов. Один из них заключается в том, что именно контролировавшие большую часть Волги татары и восстановили знаменитый некогда Великий Волжский торговый путь. До Батыева нашествия по Волге вплоть до Астрахани в обоих направлениях плавало превеликое множество купеческих судов из самых разных стран – иноземные везли разные товары в русские поволжские города, а русские купцы через Астрахань торговали с Востоком. Потом этот путь захирел на несколько столетий с лишком – и из-за того, что Русь распалась на множество княжеств, то и дело воевавших меж собой (тут уж не до нормальной торговли), и из-за истощения арабских серебряных рудников, отчего дирхем чеканить перестали, и «доллар Средневековья» понемногу вышел из употребления.

И вот теперь прочно обосновавшиеся на берегах Волги татарские ханы решили возродить этот торговый путь в прежнем блеске. И довольно быстро возродили. Татарин татарину рознь. Это крымские татары видели смысл в жизни исключительно в том, чтобы устраивать налеты на русские, польские и молдавские земли, а захваченных там пленников либо продавать на огромном невольничьем рынке, который устроили обосновавшиеся в Кафе генуэзцы, либо использовать в собственном хозяйстве (ну, разве что делали еще седла и ножи, очень неплохие, кстати, так что турецкие оружейники частенько ставили на свою продукцию фальшивые крымские клейма).

Зато казанские и астраханские татары торговать и любили, и умели. Очень быстро на Волге после долгого перерыва вновь стало очень оживленно, вновь поплыли в обе стороны купеческие корабли из многих стран с разнообразнейшими товарами. Теперь в торговле активно участвовала и Москва (во времена первого расцвета Волжского пути бывшая крохотным городишком, которому прежде не с чем было выйти на рынок). И в русских, и в татарских приволжских городах появились крупные ярмарки, торговые склады, завелось немало добра.

Видя такое дело, на Волге объявились ушкуйники. И принялись грабить напропалую, не делая абсолютно никаких различий меж православными и «басурманами»…

В 1360 году они захватили и разграбили богатый татарский город Жукотин (Жюкомень) на Каме, подвластный хану Золотой Орды Хидырбеку. А на обратном пути остановились в русской Костроме, чтобы как следует обмыть богатую добычу и вообще развеяться после трудов неправедных. Что их и погубило. Узнавший об этом хан Хидырбек не мешкая послал гонцов к костромским князьям. Те, не питавшие ни малейшей любви к речным пиратам, ушкуйников быстренько повязали и выдали татарам. Дальнейшая судьба незадачливых новгородских удальцов неизвестна, но вряд ли хан кормил их пряниками и поил кумысом…

Ушкуйников оставалось еще немало, и они затаили злобу: чуть позже выжгли и разграбили Кострому, а заодно и Нижний Новгород – и впоследствии всякий раз, плывя в низовья Волги, грабили эти города и развлекались там, как могли.

В 1374 году ушкуйники разграбили Ярославль. В 1374-м на 90 ушкуях приплыли в русскую Вятку, пограбили как следует, потом отправились в казанский Булгар. Там, правда, не грабили, а сделали великодушное предложение: если им заплатят триста рублей, они ни жечь, ни грабить не будут. Жители Булгара плюнули и откупились. В тот раз им повезло – но впоследствии ушкуйники Булгар жгли-грабили трижды…

На следующий год ушкуйники объявились под Костромой – примерно две тысячи человек на 70 ушкуях. Не ожидая для себя ничего хорошего, жители решили защищаться, и костромской воевода Плещеев вывел в поле пятитысячное войско… Ушкуйники его победили благодаря военной хитрости: разделили свой отряд надвое, половина укрылась в лесу, а когда завязался бой – ударила костромичам в спину. Костромичи бежали. Оставшийся беззащитным город новгородские удальцы грабили неделю, пытками выведывая у обывателей, куда те заховали ценности. Взяв немало пленных, отправились в Нижний Новгород и устроили там то же самое. Потом поплыли в Булгар (к тому времени уже звавшийся Казанью), где преспокойно продали тамошним «басурманам» своих православных пленников (у мусульман, кстати, существовал строжайший запрет продавать в рабство единоверцев).

Между прочим, командовали этой вольницей не какие-то выборные атаманы, а официально носившие звание воевод некие Прокофий и Смолянин. Ничего удивительного – чуть раньше, в 1365 году, когда ушкуйники отправились в очередной поход на Волгу, двумя сотнями кораблей командовали сразу трое воевод… Городов в том походе ушкуйники не грабили, ни русских, ни татарских, зато захватили немало татарских и армянских торговых кораблей, плывших с товарами, по злой иронии судьбы, как раз в Новгород. Но зачем платить за то, что можно взять даром? Товары забрали себе, купцов перебили вместе с женами и детьми, а корабли сожгли.

Кстати, уточню не без злорадства: воинство Прокофия и Смолянина кончило плохо. Очень уж разгорелся у них аппетит. Захватив в Казанском ханстве немало татарских пленников, они решили отправиться в ханство Астраханское и бросили якорь в порту его столицы, города Хаджи-Тархан (нынешняя Астрахань). И для начала потребовали у хана Салгея (Салчея) немаленькую дань. У хана не нашлось под рукой достаточно войск, чтобы схватиться со столь сильным отрядом, он и не пробовал задираться. Беспрекословно заплатил, сколько потребовали, потом за хорошие деньги купил захваченных в казанских землях пленников (чем безбожно нарушил упоминавшееся мной правило – пленники были его единоверцами). После чего с самым невинным видом предложил господам ушкуйникам за хорошее жалованье перейти к нему на службу – мол, ему такие удальцы ох как нужны. Ушкуйники, не ломаясь, согласились. Хан закатил им роскошный пир. Потерявшие бдительность новгородцы перепились вдрызг – халява же! Коварный хан позвал своих нукеров, и они перерезали ушкуйников всех до одного. Что называется, дешево и сердито…

Но ушкуйников оставалось еще немало. В конце концов они обнаглели до того, что с налету захватили, разграбили и сожгли столицу Золотой Орды, город Сарай…

Собственно говоря, на фоне царивших тогда нравов ушкуйники вовсе не выглядели какими-то извращенцами. Как и в случае с Балтикой, все так делали. Русские княжества, то и дело воевавшие друг с другом, поступали точно так же: безбожно грабили церкви в захваченных городах (порой рубя священников и монахов и насилуя монахинь помоложе), а захваченных пленников, таких же православных, продавали в рабство. Разбойничьи набеги за «закамским серебром» и на новгородские земли устраивали и москвичи. Нормальный уровень средневекового зверства, как выражался дон Руммата…

Однако была одна серьезная проблема: своими разбоями на Волге ушкуйники откровенно подставляли другие русские княжества, к этим разбоям не имевшие никакого отношения. До Новгорода татарским ханам было не добраться, да они особенно не разбирались, кто именно на них нападает – «урусы», и точка. И потому сплошь и рядом отыгрывались на совершенно безвинных – то в отместку за очередной налет ушкуйников перебьют русских купцов, не имевших к Новгороду никакого отношения, то устроят набег на Рязань, опять-таки непричастную к новгородским делам.

И русские князья (не только московские), и татарские ханы не раз отправляли в Новгород «ноты протеста», требуя пресечь разбои. Однако из Новгорода всякий раз отписывались стандартно: дескать, это все «робяты молодые балуют» и власти не в состоянии справиться с этим юным хулиганьем. Другими словами, и русским князьям, и татарам предлагалось поверить, что новгородское крутое боярство, располагавшее немалой военной силой (в том числе личной дружиной митрополита), не в состоянии было справиться с ватагой дерзких юнцов…

Никто и не верил, в общем. Разведка существовала уже в те времена. Было доподлинно известно, что разбойничают не просто «молодые робяты», а воины, прекрасно вышколенные опытными новгородскими воеводами (которые, как мы видели, сами порой руководили набегами), а хорошим оружием, доспехами, деньгами, провизией (да и самими ушкуями) пиратскую вольницу втихомолку снабжали новгородские купцы – за долю в прибыли.

К слову, лет через двести точно так же будет разводить руками официальный Лондон в ответ на многочисленные жалобы испанцев на английских пиратов, которые не только перехватывают испанские корабли, но и грабят в Южной Америке прибрежные испанские города. Ответ опять-таки был стандартный: это хулиганят отморозки и беспредельщики, не имеющие никакого отношения к английской короне, которая не в состоянии с ними справиться. Вот только как-то так получалось, что изрядная часть награбленных пиратами в Испанской Америке ценностей неведомо откуда оказывалась в казне английских монархов, иные из пиратов получали дворянское достоинство, а самый знаменитый из них, Генри Морган, как уже упоминалось, остепенившись, стал даже губернатором английской Ямайки – должно быть, как большой специалист по тамошним делам…

В конце концов часть ушкуйников решила, так сказать, пуститься в самостоятельное плавание. Они устроили этакое подобие знаменитой Тортуги, пиратской столицы Карибского моря. Захватили крепость Хлынов на реке Вятке – очень удобное было место, чтобы совершать набеги как за Обь в поисках «закамского серебра», так и плавать на Волгу в русские и татарские города да вдобавок перехватывать купеческие корабли. Новгороду эта крепость уже не подчинялась, в Хлынове всем заправляли выборные «ватаманы».

Знаменитый наш историк Карамзин по этому поводу ухитрился отмочить, иначе не скажешь, уморительную фразу: «Малочисленный народ Вятки, управляемый ЗАКОНАМИ ДЕМОКРАТИИ, сделался ужасен своими дерзкими разбоями…»

Демократия, ага. При такой демократии никакой тирании не нужно, пожалуй. А в общем, Карамзин в чем-то и прав – стоит устроить где бы то ни было разгул демократии, начнется такое воровство и разбой, что только успевай прятаться…

Хлыновская «демократия» (хотя в народе тамошних обитателей именовали гораздо непригляднее – «хлыновские воры»), эта русская Тортуга благоденствовала более ста лет. Чтобы покончить с этим пиратским гнездом, на Хлынов не раз ходили войной и московские воеводы, и татарские ханы, но крепость всякий раз успешно отбивалась, продолжая рассылать во все стороны пиратские флотилии.

Покончить с Хлыновым удалось только в 1489 году – чуточку забавно, но с помощью русско-татарского братства по оружию. Отец Ивана Грозного, великий князь Московский Василий III (сам нрава отнюдь не голубиного), договорился с казанскими татарами, для которых Хлынов, как и для русских, давненько был костью в горле. И к Хлынову подошло немаленькое, числом в 64 000 человек, объединенное войско – москвичи во главе с воеводой и казанские татары под командой хана Урака. Обе армии имели категорический приказ: без победы не возвращаться. На сей раз после долгой осады и нескольких кровопролитных штурмов «русскую Тортугу» все-таки взяли. «Ватаманов» перевешали тут же, на месте, остальных расселили по городам Московского княжества. Правда, часть «хлыновских воров» (надо полагать, самые предусмотрительные) сумела бежать еще до того, как окончательно сомкнулось кольцо осады, и основалась на Дону, где, по некоторым сведениям, занялась прежним ремеслом, хотя уже без прежнего размаха (некоторые исследователи считают, что именно хлыновцы были предками донских казаков).

Примерно в те же времена прекратились и лихие походы на Волгу ушкуйников новгородских. По чисто техническим причинам: в 1478 году Новгород после поминавшегося сокрушительного разгрома на реке Шелони попал под протекторат Москвы, а там и стал частью Московского государства. В таких условиях уже не попиратствуешь…

Так вот что любопытно: по каким-то неведомым причинам о художествах новгородских пиратов вплоть до последнего времени старались помалкивать, в крайнем случае романтизируя их походы, как это сделала в поминавшейся повести Полежаева-Барская. Причины лично мне решительно непонятны. Хотели умолчать, что наши далекие предки, отнюдь не ангелы, частенько воевали друг с другом и друг друга грабили? Такое объяснение категорически не подходит: о других русских княжествах часто и откровенно писали довольно неприглядную правдочку. Поименно были известны русские князья, не раз выжигавшие и грабившие Киев. Без особого стеснения описывалось, как воевали москвичи с суздальцами и рязанцы с тверичами, преспокойно продавая единоверных пленников в рабство «басурманам». Не менее подробно излагалось, как русские князья убивали и ослепляли друг друга (порой – ближайших родственников). Одним словом, все шло в соответствии с другим высказыванием дона Руматы: «Не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше».

И только на историю Новгорода, что четко прослеживается, было наброшено этакое покрывало мифологии и романтики. Здесь и сказочки о новгородском вече как островке невероятно развитой демократии, и замалчивание «подвигов» ушкуйников, и многое другое.

Порой точно так же «облагораживали» историю и других городов – к примеру, Пскова. Сплошь и рядом выставляя его безвинной жертвой крестоносных «псов-рыцарей». Так вот, знаменитая сцена из кинофильма «Александр Невский», где садисты-крестоносцы хладнокровно швыряют в огонь псковских младенчиков, – откровенная ложь. В то время, что показано в фильме, псковичи сами открыли крестоносцам ворота – и какое-то время жили под их управлением, не испытывая никаких таких зверств и притеснений. Вообще Псков достаточно долго поддерживал с ливонскими крестоносными орденами если не дружеские, то вполне ровные отношения – а порой псковичи и крестоносцы, как поминалось, ходили в совместные военные походы на Новгород.

И все равно Новгород стоит на первом месте по числу сплетенных вокруг него романтических мифов – и замалчиванию иных неприглядных сторон тамошнего житья-бытья. Причины, повторяюсь, лично мне решительно непонятны.

А меж тем, если откровенно, Новгород довольно долго представлял собой натуральную занозу в теле государства Московского – сущий очаг сепаратизма. Вздыхавшие о былых вольностях (надо полагать, в том числе и пиратских) новгородские бояре не раз вступали в тайные сношения с польскими королями, всерьез собираясь им «передаться», как выражались в те времена. Знаменитый разгром, учиненный Иваном Грозным в Новгороде, объясняется как раз тем, что тайные агенты Грозного отыскали в тайнике за иконой одной из новгородских церквей подписанное немалым числом бояр письмо польскому королю, в котором те сообщали, что готовы устроить переход Новгорода под польскую корону.

Вообще-то письмо это до нашего времени не дошло. Иные утверждают, что его вовсе не было. Другие говорят, что было. Однако, если качать на косвенных, как выражались смершевцы из романа Богомолова, то есть если учесть все сепаратистские поползновения и заговоры, которые новгородское боярство плело против Москвы, теоретически рассуждая, такое письмо могло быть. Очень уж в новгородском духе…

Одним из косвенных доказательств может служить и то, что, в отличие от Новгорода, соседний Псков, куда тоже наведывалось опричное войско Грозного, никакому такому разгрому и особым притеснениям не подвергся – видимо, не за что было…

Можно еще добавить, что по какому-то загадочному стечению обстоятельств именно из Новгорода частенько расползались по Руси всевозможные ереси вроде «стригольников» или «жидовствующих» – духовная отрава для умов, переполненная еретических нападок на сами основы церковной жизни, богослужебные правила и православные каноны. Вот так уж сложилось…

И кстати, пресловутый «погром Грозным Новгорода» в реальности был далеко не столь зверским и уж безусловно не сопровождался столь уж фантастическим количеством жертв, о каком до сих пор порой пописывают недоброжелатели Грозного. В конце концов, иные европейские короли со своими сепаратистами порой расправлялись и покруче…

И напоследок – история, иллюстрирующая злопамятство новгородцев…

В начале сентября 1862 года, когда в Новгороде с превеликим размахом, с участием императора Александра II и всех членов императорской фамилии праздновалось тысячелетие России, был торжественно открыт памятник, так и именовавшийся: «Тысячелетию России». На нем изображено множество старинных князей, царей, государственных деятелей…

Так вот, среди них нет Ивана Грозного! Первого русского царя, завоевавшего Казанское и Астраханское ханства, в несколько раз увеличившего территорию России. Царя, заложившего основы государственного устройства, проведшего серьезнейшие реформы во многих областях жизни. Создателя первого в истории России регулярного войска. Судебная реформа, церковная, создание постоянных государственных учреждений… Введение по всей стране выборных из самого что ни на есть «черного народа», ограничивавших власть всесильных прежде воевод… Чтобы рассказать обо всем подробно, понадобилась бы целая книга (и она есть).

На памятнике изображены во множестве деятели, чьи труды не стоят и сотой доли того, что совершил Грозный для блага державы. А вот великого царя – нет…

И ведь проскочило! Уверен, при Николае I такое ни за что не прошло бы. А вот его сынок (о котором подробный разговор впереди), заигравшийся в глупый либерализм до того, что разбудил «демонов революции», в конце концов метнувших ему бомбу под ноги, отнесся к отсутствию Ивана Грозного совершенно спокойно. Выразил свое монаршее расположение, наградил автора памятника орденом Владимира 4-й степени и ежегодной пенсией в 1200 рублей. И глазом не моргнув выслушал патетическую речь губернского предводителя дворянства, вещавшего, что новгородское дворянство-де всегда испытывало к царям московским «горячую любовь и преданность» (хотя в реальной истории сплошь и рядом обстояло с точностью до наоборот)…

Автор памятника Микешин – скульптор весьма небесталанный, прославившийся не одним этим памятником. Вот только по происхождению он – новгородец. Что многое объясняет. Прямых свидетельств нет, но известно, что и в те времена иные новгородские уроженцы питали к Грозному потаенную лютую ненависть, как раз за тот пресловутый «погром».

Хорошенькое историческое злопамятство, не потускневшее и за триста лет…

Глава четвертая

Сыщик, ищи вора!

Впервые столетия Русского государства система борьбы со всевозможной уголовщиной не блистала ни отлаженностью, ни организованностью. Судил-рядил обычно сам князь и его близкие люди, «посадники» и «тиуны» (сплошь и рядом происходившие из холопов). (В общем, в Европе обстояло примерно точно так же, регулярная полиция была делом будущего, а знаменитые английские шерифы одно время выполняли чисто административные функции.)

Что характерно, обязанность доказывать совершенное против тогдашнего жителя то или иное преступление сплошь и рядом лежала на нем самом. И истец, и ответчик должны были непременно привести с собой «послухов», свидетелей, которые должны были подробно (причем без разночтения в показаниях) рассказать, кто именно был зачинщиком драки, закончившейся ранами или увечьями.

Гораздо проще обстояло с вором-«татем», пойманным с поличным на месте преступления, – тут уж хватало свидетелей, показывавших одно и то же. А вот если вор успевал скрыться с добычей, разыскивать его приходилось опять-таки самому «истцу». Потерпевший ходил по базару, выискивая, не продает ли кто его вещи, – и, усмотрев свое кровное, хватал продавца за шиворот и предъявлял властям. Если продавец не мог доказать, что он сам эти вещички у кого-то купил, не подозревая, что они краденые, и предоставить свидетелей, автоматически признавался вором.

Существовал еще обычай под названием «вервь», охватывающий территорию какой-то конкретной общины. Этакая круговая порука. Если на территории общины находили убитого, община должна была сама разыскать убийцу, а если этого не удавалось (ищи ветра в поле!), должна была заплатить денежный штраф князю («виру») и родственникам убитого («головничество»). Если на дороге случался разбой (чаще всего страдали купцы) и след вел к какому-то селу, его жители опять-таки должны были самолично изловить разбойников – или доказать, что к «следу» этому не имеют никакого отношения.

Система эта, когда потерпевший сам себе сыщик, охватывала не только «простой народ», но и людей побогаче. Владелец беглого холопа должен был сам его разыскивать, и только в том случае, когда беглеца удавалось обнаружить и опознать, можно было обращаться за вооруженной подмогой к посаднику. Правда, со временем появились люди, которых можно назвать первыми на Руси частными сыщиками: они за деньги искали и ловили беглых холопов (чем-то напоминая появившихся несколько сотен лет спустя в США профессиональных охотников за объявленными в розыск бандитами, что отлично показано в классическим вестерне «На несколько долларов больше»).

Позже прогресс в сыскном деле, если можно так выразиться, шагнул вперед. Появились особые судейские чиновники, именовавшиеся в официальных бумагах «ябедниками». К доносам это не имеет никакого отношения: ябедник был родоначальником уже государственных сыщиков – искал воров и грабителей по горячим следам. Вот только, даже если виновный оказывался под судом и получал свой приговор, о возмещении убытков приходилось заботиться опять-таки самому потерпевшему: получить награбленные вещи или деньги, увести к себе домой неисправного должника, которого мог преспокойно запродать в холопы.

В XV веке в русских источниках в дополнение к «ябедникам» появляются и люди под названием «погонные мужи» (явно от слова «погоня»). Они только тем и занимались, что преследовали воров, разбойников и прочих преступников. Судя по всему, состояли они на жалованье у государства – так что понемногу зарождалась и профессиональная полиция, точнее, тогдашние «разыскники».

Понемногу развивались и писаные своды законов – так называемые Судебники. В Судебнике 1497 года 12 статей из 68 как раз и посвящены наказаниям за всевозможные уголовные преступления. Судебник перечисляет такие виды преступлений, как «татьба» (грабеж), «душегубство» (убийство), «разбой» (грабеж с опасностью для жизни потерпевшего), «ябедничество» (ложный донос). Впервые появляется термин «ведомый лихой человек» (субъект, о чьей преступной деятельности окружающим известно немало, и они готовы показать это под присягой). Есть в этом Судебнике и «церковный тать» (грабитель церковного имущества), «головной тать» (грабитель-убийца), «подымщик» (преступник, скрывающийся под чужим именем) и «зажигальщик» (поджигатель).

За все эти преступления полагалась смертная казнь: виновному оттяпывали голову на площади без лишней волокиты. Исключение делали только для тех, кто попался на грабеже впервые: им устраивали так называемую торговую казнь – драли кнутом на площади и конфисковывали все имущество, из которого следовало возместить убытки потерпевшему.

Судебник 1550 года в основном пополнил список «политических статей: теперь кроме «коромольника» (мятежника) строгой каре подлежали и «градский здавец» (изменник, сдавший город неприятелю), и «подметчик» – составитель и распространитель «подметных писем», «мутящих народ». (Как видим, с самиздатом боролись уже в те времена…)

Английский капитан Ченслер, побывавший в России во времена Ивана Грозного, писал: «По их законам никто не может быть повешен за первый проступок; но виновного долго держат в тюрьме и часто бьют плетьми и иначе наказывают, и он должен оставаться в тюрьме, пока друзья не поручатся за него. Если вор или мошенник, которых здесь очень много, попадется вторично, ему отрезывают кусок носа и выжигают клеймо на лбу и держат в темнице, пока он не найдет поручителей в своем добром поведении, если же он попадется в третий раз, его вешают».

Между прочим, записки Ченслера полны неподдельным удивлением по адресу такой гуманности «московитов». У себя дома англичанин привык к другим порядкам: там, за редкими исключениями, преступников вешали и рубили головы уже после первого правонарушения…

Что интересно, в XVI веке на ночных улицах Москвы вовсю проказили не только двуногие хулиганы-воры, но и… четвероногие. В те времена прямо-таки модным поветрием среди более-менее зажиточного народа было держать у себя на подворье ручных медведей (иногда на цепи, иногда свободно). Есть подозрения, что это снижало процент краж: забравшийся в чужой богатый двор ворюга рисковал угодить в дружеские объятия косолапого сторожа…

Так вот, с наступлением ночи всю эту мохнатую ораву хозяева в массовом порядке выпускали на улицу погулять – и мишки целыми толпами бродили до рассвета. Что удивительно, ночных сторожей и припозднившихся прохожих они не трогали – иначе власти довольно быстро покончили бы с этим обычаем, а он продержался достаточно долго. Зато меж собой медведи не раз выясняли отношения (правда, до смертоубийств вроде бы не доходило) – а с рассветом возвращались каждый на свой двор.

Серьезный вклад в борьбу со всевозможной преступностью внес Иван Грозный. До него страной управляли воеводы, назначавшиеся на пост, как тогда простодушно выражались, «на кормление». Вот они и «кормились», как могли… На них же лежала обязанность бороться с преступностью. Какое-то время они справлялись, но позже, с образованием Московского государства, стали относиться к этому спустя рукава – да и старая система уже выглядела пережитком.

Грозный принял довольно эффективные меры. Создал «приказы» – аналог нынешних министерств и выстроил, как сказали бы мы теперь, «властную вертикаль», чувствительно прищемив бояр, которым отныне жилось не так вольготно. Теперь уголовщиной занимались приказы, названия которых говорят сами за себя – Разбойный, Сыскной, Разрядный и Холопий. Кроме того, по приказу Грозного на местах были созданы особые учреждения для борьбы с преступниками, причем большинство должностей в них были выборными. В каждом уезде землевладельцы – не только князья и дворяне, но и крестьяне – выбирали из дворян «губного старосту» и «губного дьяка», а крестьяне еще губных целовальников, сотских и десятских. Все эти выборные составляли так называемую «губную избу», должны были отлавливать преступников, судить их и казнить. Губные избы подчинялись Разбойному приказу. Это уже, по сути, был первый тогдашний аналог МВД и управлений внутренних дел на местах – разве что с сильными элементами выборности.

И наконец, самый полный перечень уголовных преступлений содержит Соборное уложение 1649 года. Оно тщательно отсортировало злодеяния по их опасности: на первом месте стояли преступления против Бога, Церкви и Государя, далее шли уголовные и другие преступления. Система наказаний была прописана четко: богохульника (мешавшего отправлению церковной службы или совершившего убийство в церкви) сжигали на костре. Грабителям церквей рубили головы. За совершенные в церкви преступления «рангом» поменьше (нанесение ранений в драке, «непристойные речи и оскорбления») полагалась «торговая казнь» либо тюрьма. Жестоко наказывались «драка и брань» на царском дворе.

Особо жестокая смертная казнь в XVII веке грозила фальшивомонетчикам – им заливали в глотку расплавленный металл. Возможно, кто-то и удивится, но казнь эта была даже гуманнее европейских: в Германии задолго до того фальшивомонетчиков варили в громадном котле с кипящим маслом, но не бросали туда сразу, а, подвесив на веревке под мышки, опускали медленно: по щиколотки… по голени… по колени… Что было гораздо дольше и мучительнее, чем заведенная в Московском государстве казнь.

Уголовные преступления против «простых» граждан тоже карались без особого гуманизма. За убийство полагалась смертная казнь, за увечье – аналогичное калеченье и денежный штраф. Теперь за первую кражу отрубали левое ухо, сажали в тюрьму на два года, а потом ссылали в «украинные города», то есть на границы государства. За вторую отсекали оставшееся ухо, отправляли в тюрьму уже на четыре года, потом опять-таки ссылали. За третью – казнили.

Однако давно известно: никогда и нигде жестокость наказаний не приводила к значительному ослаблению преступности. Причины тут чисто психологические: всякий вор-разбойничек считает себя самым хитрым и ловким, полагая, что уж его-то ни за что не поймают. Давненько уж англичане отметили: самое большое количество карманных краж случалось в толпе, собравшейся поглазеть, как вешают карманника или иного уголовника…

Соборное уложение вынуждено констатировать: «А которые воры на Москве и в городах воруют, в карты и зернью (игральными костями. – А. Б.) играют, и проигрався воруют, ходя по улицам, людей режут, и грабят, и шапки срывают… будет где такие воры объявятся, и их всяких чинов людем имая, приводите в приказ…»

Бывали и чисто анекдотические истории. У некоего Михаила Тихонова украли со двора черную курицу (которую он на другой день опознал в торговых рядах, где ее как ни в чем не бывало продавал некто Андрей Аникеев). Михаил, не растерявшись, тут же ухватил Аникеева за шиворот и поволок на «съезжую избу» (некий аналог ГОВД), но по дороге на него напали какие-то субъекты, скорее всего, дружки Аникеева, побили, сорвали шапку и разбежались. А курицу Аникеев тут же задушил и бросил. До съезжей избы Тихонов Аникеева все же доволок и даже предъявил в качестве улики задушенную курицу, но вот свидетелей-то у него как раз и не имелось. А Аникеев с честнейшими глазами твердил, что курицу купил честно, а придушил ее Мишка, напавший ни с того ни с сего. В конце концов, выражаясь современной терминологией, дело прекратили за невозможностью установить виновного и обоих отправили со двора…

Но так благостно обстояло далеко не всегда. Власти принимали все возможные меры: по примеру Ивана Грозного отправляли в ночные дозоры стрельцов и сторожей, на ночь перегораживали улицы решетками и «рогатками» (нечто вроде шлагбаума), – но грабежи и убийства оставались ночным кошмаром для горожан. Голландский дипломат Николас Витсен писал в 1665 году: «Теперь мы, идя по улицам, заметили озорство русских: в сумерках у некоторых из наших отняли ружья (а вы так и отдали, орлы боевые? – А. Б.) и нам сказали, что за одну ночь были убиты 12 человек, им перерезали горло, и что это здесь часто случается».

Ему вторит австриец Корб, писавший в 1698 году: «На многолюднейших улицах столицы найдены два московита, которым неизвестные люди отсекли головы. По ночам в особенности невероятное множество всякого рода разбойников рыщет по городу».

В утешение нашему оскорбленному чувству национальной гордости можно сказать лишь, что в те же самые времена криминогенная обстановка где-нибудь в Париже и в Лондоне (где регулярные полицейские силы появились только в начале XIX века) наверняка обстояла не лучше – не от хорошей жизни, как уже упоминалось, в Англии отрубали голову уже за первую кражу…

Пытаясь хоть как-то сбить эту поганую волну ночных разбоев и убийств, еще Борис Годунов, разбив Москву примерно на 12 участков, назначил в каждый так называемых объезжих голов – этаких начальников мобильных патрулей. Им предписывалось с отрядами стрельцов и ночных сторожей (так называемых решеточных приказчиков) объезжать все улицы и переулки «день и ночь беспрестани», пресекать не только преступления и драки, но и тайную торговлю спиртным, курение и продажу табака, бороться с уличной проституцией, а особенно с поджогами, и следить за соблюдением тогдашних правил противопожарной безопасности (то есть ночью держать у себя дома открытый огонь, что, главным образом летом, часто вызывало пожары).

О том, какое важное значение придавалось этим патрулям, лучше всего говорит то, что командовать ими назначались люди ох как не последние – князья, бояре, дьяки (довольно высокопоставленные чиновники).

Этот обычай продержался больше пятидесяти лет, но пользу приносил далеко не всегда. Дело тут было не только в наглости уголовного элемента – с ним-то порой как раз было проще всего. Самые что ни на есть законопослушные граждане как могли пытались увернуться от «мобилизации» в эти караулы, а к противопожарной безопасности относились наплевательски. Уже в 1695 году один из объезжих голов, Никита Головин, не раз жаловался царю на жителей Ордынки, Пятницкой и Екатерининской улиц: «Чинятся непослушны… дневных и ночных караулов нет, и надолбов на ночь не закладывают, и избы и мыльни (бани. – А. Б.) топят безвременно, и чинятся бои и драки, и ножевое резанье, уличные караульщики не стоят николи, и ночью в объезд ездить опасно…»

И подобных жалобных донесений – великое множество. Доходило до сущего беспредела. Однажды двое «голов» неосмотрительно решили устроить съезжую избу на подворье некоего Патрикея Мартьянова, простого холопа. И не учли одного: что холоп не такой уж и простой, поскольку принадлежал царскому карлику Мишукову, бывшему в большой милости у молодого государя Петра I. Мишуков нагрянул «со многолюдством», велел разложить обоих официальных лиц на дворе и как следует выпороть. Что и было тут же проделано. Через несколько дней осмелевший сын Мартьянова с кучей вооруженного палками народа погнался за некстати попавшимися ему на пути теми же головами, Львовым и Друковцевым, громогласно обещая, что он сейчас с ними проделает массу неприятного.

Еле ускакали. А правды так и не нашли. Впрочем, и «объезжие караулы» были не без греха: они часто ложно обвиняли горожан в непослушании, нарушении правил, оскорблениях, а то и в прямом насилии. В свою очередь, горожане столь же часто жаловались, что вместо борьбы с реальными «татями» караулы оскорбляют и бьют неповинных обывателей, беззаконно арестовывают и вымогают деньги. Поскольку такова уж человеческая природа, а наверняка обе стороны были не без греха… Однажды одному из объезжих голов, да не простому дьяку, а князю Анастасу Алексеевичу Македонскому, пришлось даже, пусть и недолго, отсидеть за решеткой за «превышение полномочий» (хотя, думается, он был не так уж и неправ). Люди князя забрали на «съезжую» нескольких особенно разбуянившихся стрельцов (видимо, перебравших зелена вина) – и там выдрали их батогами. Началась вневедомственная склока. Глава Стрелецкого приказа боярин Илья Милославский направил жалобу в Разрядный, упирая на то, что подвергать своих подчиненных телесным наказаниям имеет право только он, и никто другой. Поскольку Милославский был при дворе царя Алексея Михайловича в большом почете и уважении, а князь, несмотря на титул, был персоной незначительной, царь принял сторону своего любимца и в грозном письме сообщил князю, что тот, выпоров стрельцов, тем самым «бесчестил боярина Илью Даниловича», за что повинен отсидеть день в тюрьме…

К вопросу о проституции. Это ремесло наши бабоньки освоили тоже в довольно ранние времена. Причем собирались не где-нибудь – на Красной площади, где в середине XVII века существовала самая большая в Москве ярмарка. Были целые ряды, где женщины торговали белилами, румянами, холстами. Патриарх Филарет в свое время особым указом запретил такую торговлю по каким-то своим причинам, но она преспокойно продолжалась. Это была чистой воды торговля, и не более того, но среди торговок попадалось немало женщин, предлагавших гораздо более интересный, с точки зрения иных индивидуумов мужского пола, товар… Проститутки, ага. Опознать их понимающему толк человеку было проще простого: «блудная жонка» держала во рту колечко с бирюзой, так что никакой ошибки случиться не могло. Подходи и договаривайся…

С проституцией тогдашние власти боролись как-то откровенно вяло. Порой, когда «ночные бабочки» попадались представителям власти, с них брали штраф в две деньги, что было не такой уж и большой суммой. Порой, во время своеобразных «кампаний» (которые являются приметой не только нашего времени), наловленных жриц продажной любви охаживали кнутом на площади, после чего отпускали восвояси – особых наказаний против проституток в Судебнике XVII века прописано не было.

Некоторую активность проявляла разве что церковь – судя по сохранившимся документам, не разграничивавшая четко блуд за деньги и просто блуд. Виновных в том и в другом карали одинаково – церковным покаянием.

Церковное покаяние – вещь серьезная. Когда я задавал вопрос иным интеллигентам – что, по их мнению, оно собой представляло, – мне всякий раз, сначала старательно наморщив лоб в размышлениях, отвечали:

– Ну… Должно быть, человек должен был сходить в церковь, помолиться и в грехах покаяться…

Разными словами говорилось, но смысл всегда был именно этот. Меж тем церковное покаяние – наказание не в пример строже, чем обязанность «сходить в церковь». И заключалось оно в том, что наказанного на долгие месяцы, а то и годы отправляли в какой-нибудь монастырь фактически на положение заключенного – не под «замок» (хотя иногда и такое случалось), но со строжайшим запретом выходить за монастырские ворота. И обязанностью посещать все церковные службы и моления. Именно к такому покаянию – трехлетнему – был приговорен второй участник роковой для Лермонтова дуэли майор Мартынов. Не за убийство, а за само участие в дуэли (с дуэлями, официально разрешенными для военных, а заодно и штатских в 1894 году) всегда боролись жестко, от лишения чинов и дворянства и ссылки в Сибирь или заключения в крепость до смертной казни (при Петре I). Русских дуэлянтов эти суровые меры «останавливали» не более чем французских благородных дворян во времена кардинала Ришелье, установившего за простое участие в дуэли, пусть даже закончившейся царапинами, смертную казнь…

Как мера наказания церковное покаяние сохранилось в виде одной из статей Российского Уголовного уложения вплоть до краха империи – и до этого же времени статья не «спала», а применялась не так уж редко.

А теперь поговорим о подделке денег. Точнее, об одной весьма нашумевшей в свое время истории, где сплелись интересы как недобросовестных мастеров государственного казначейства, так и крайне высокопоставленных тогдашних сановников. Афера даже сегодня кажется впечатляющей.

В отличие от Европы, на Руси, как и в случае с «баронами-разбойниками», довольно долго отставали в «порче монеты», то есть подделке денег. Вот как-то так исторически сложилось (хотя тогдашние деньги были столь несовершенными по исполнению, что подделать их было нетрудно).

Лично у меня есть сильное подозрение, что деньги на Руси стали подделывать очень рано. Правда, тут приходится «качать» на косвенных – общемировой опыт свидетельствует: деньги начинали подделывать после того, как они появлялись. Уже знаменитые «Законы царя Хаммурапи» (жившего почти за 2000 лет до Рождества Христова) грозят фальшивомонетчикам смертной казнью. А на Руси деньги стали чеканить уже в X веке. Так что не исключено: ранние летописи просто не дошли до нашего времени.

Как бы там ни было, самое раннее упоминание о фальшивомонетчике на Руси относится к 1447 году (Новгородская летопись). Упомянуты и имя проказника, и его профессия. Некий Федор Жеребец, литейщик и серебряных дел мастер, был уличен в подделке новгородской гривны (имевшей вид не монеты, а серебряного слитка строго определенной формы, размера и веса). Что с ним случилось, мне неизвестно (честно говоря, попросту лень было искать в своих книжных развалах современное издание Новгородской летописи, это в конце концов вопрос не принципиальный). Но вряд ли Жеребца за его побочные трудовые достижения (наверняка он вульгарно подмешивал в свои гривны немало меди или олова) накормили пряниками. Та же летопись сообщает: там же, в Новгороде, в 1462 году при большом стечении народа утопили в Волхове уже шестерых фальшивомонетчиков – Жеребец умер, но дело его жило…

Прошло всего несколько десятилетий, и «порча» денег приняла самый широкий размах. Летописец времен великого князя Московского Василия Ивановича, отца Иоанна Грозного, сообщает: «При державе великого князя Василия Ивановича начата безумии человецы научением вражьим… деньги резати и злой примес и серед класти, того много лет творяху».

«Научение вражье», согласно лексикону того времени, означает вовсе не происки каких-то иностранных агентов, а исходящий от дьявола соблазн. Дьявол так и именовался: «Враг рода человеческого».

Кстати, летописец точно описал основные технологии, все последующие столетия использовавшиеся фальшивомонетчиками. «Примес» – это, конечно же, добавление неблагородных металлов. А «серед класти» – это наверняка другой, не менее популярный метод: фальшивая монета изготавливалась из меди, олова, какого-нибудь дешевого сплава, а потом покрывалась тонким слоем серебра или золота. В указе царя Алексея Михайловича 1654 года упоминаются и «денги портучены» (медь натирали ртутью, и на какое-то время она принимала цвет серебра), и «денги полуженные» (покрытые оловом горячим способом, что опять-таки давало крайне схожий с серебром цвет), и деньги посеребренные.

(В свое время я крайне дешево купил у антикваров фальшивый рубль Анны Иоанновны, отлитый из какого-то дешевого сплава, по весу соответствовавшего серебру, и покрытый тонким слоем серебра. В нескольких местах серебрение стерлось – но очень опытные нумизматы, которым я эту монету показывал, уверяли, что серебрение держалось довольно долго, годами. Есть у меня и «воровские щипцы», описанные в романе «Дикое золото». Этакие щипцы с длинными прямоугольными концами, на внутренней стороне которых весьма мастерски выгравированы обе стороны серебряной двадцатипятикопеечной монеты времен Александра II. Тут же – дырочка, в которую вливался расплавленный металл. Когда он остывал, монету вынимали, «шпенек» аккуратно спиливали и пускали деньгу в оборот. Ее рисунок, повторяю, был выполнен весьма качественно – были умельцы во глубине сибирских руд…)

Как и по всему миру, подделка денег на Руси каралась крайне строго. Снова слово летописцу: «Казнили многих людей, москвич, и смолян, и костромич, и волжан, и ярославец, и иных многих городов московских, а казнь была: олово (расплавленное. – А. Б.) лили в рот и руки секли».

Во времена того же Алексея Михайловича уже была четко разработана система наказаний в зависимости от рецидива, а также от того, была ли вина легкой или тяжелой. По возрастающей:

1. Отрубить два пальца на одной руке или по одному на обеих.

2. Отрубить левую руку.

3. Отрубить одну ногу и левую руку.

4. Отрубить обе ноги и левую руку.

Последние три пункта практически означали смертную казнь – учитывая уровень тогдашней медицины. Впрочем, есть сведения, что иные выживали – человек все же чертовски живучее существо…

Во всем этом нет никакого «специфически русского варварства». Как я уже упоминал, в германских государствах фальшивомонетчиков варили в кипящем масле, привязав веревкой под мышки и опуская в котел очень медленно. В Англии отрубали уши и вырывали ноздри – что по сравнению с германскими нравами (оба вида наказаний в двух странах относятся примерно к одному времени) было, пожалуй, сущим гуманизмом: человек с отрубленными ушами и вырванными ноздрями может прожить еще долго, пользуясь многими благами и радостями жизни, а вот когда его заживо варят в кипящем масле, пока не сварится, тут уж никаких шансов не остается. Бр-р! Даже странно, что подобный гуманизм имел место именно в Англии (тамошняя система пыток и казней, смело можно сказать, была в старые времена самой зверской в Европе [включая Европу и наше Богоспасаемое Отечество…]).

А гораздо раньше, в канун Рождества 1125 года, английский король Генрих I вызвал к себе всех должностных лиц, ответственных за выпуск денег, и потребовал доказать лично каждому, что он не портил монету в своих корыстных целях. «Докажите вашу невиновность». (Кстати, если чуточку отклониться от главной темы, этот же метод и сегодня используется против заподозренных в каких-то неблаговидных делишках полицейских. Презумпция невиновности в данном случае не действует: суровые ребята из Отдела внутренних расследований так и требуют: «Докажите вашу невиновность!»)

Тут же, неподалеку, стояли хмурые палачи с орудиями производства и лекари с тогдашними бинтами. Потому что тому из сановников, кто свою невиновность доказать не смог, тут же отрубали руку. Мне не удалось установить точно, сколько всего было этих сановников, но достоверно известно, что от короля вышли однорукими все… В истории Англии этот случай именуется Кровавым Рождеством.

Ну а если читатель пригорюнился, глядя на описания всех этих зверств, вновь ненадолго отклонюсь от главной темы и расскажу пару уже откровенно юморных, на мой взгляд, историй, несколько связанных с подделкой денег, – правда, имевших место не на Руси.

В 60-х годах XIX века в США дела у американской банкирской фирмы пошли очень уж плохо. И, чтобы их поправить, финансисты (фирма «Кларк Грубер и компания» из Денвера, штат Колорадо) прибегли к довольно оригинальному методу. Организовали оснащенную по последнему слову тогдашней техники мастерскую, скупали золото, и из него умельцы чеканили двадцатидолларовые монеты. Они были без всякой примеси неблагородных металлов, наоборот – содержание золота в монетах было даже чуточку выше, чем в государственных (понятия не имею, зачем банкиры выбрали именно этот способ, тут какие-то сугубо американские хитрушки, но именно так все и было).

Именно повышенная в сравнении с государственной проба и спасла банкиров от суда, когда это дело все же выплыло наружу и им занялась специальная комиссия конгресса США. Согласно тогдашнему законодательству, под суд попадали те, кто уменьшал содержание золота или серебра в фальшивых деньгах, – а вот банкиры, поступавшие совсем наоборот, согласно каким-то юридическим хитросплетениям, фальшивомонетчиками уже не считались… Дело закрыли, кончилось все тем, что правительство купило у банкиров за 25 000 долларов их мастерскую (не знаю подробностей, но оборудование с нее наверняка попросту перекочевало на государственные монетные дворы – американцы люди практичные, а банкиры шлепали монеты, абсолютно неотличимые от государственных…).

Закон, конечно, быстренько изменили, чтобы не появились шустрые последователи. Как оказалось впоследствии, продумав далеко не все. Есть у законов такая особенность, они частенько изрядно отстают от технического прогресса, и ничего порочащего Фемиду либо странного в этом нет – поди угадай заранее, какие технические новинки появятся через энное количество лет и будут использованы в криминальных целях (человек – существо сообразительное, сплошь и рядом именно к криминальным целям приспосабливает довольно быстро многие новинки науки и техники).

В тех же США в 30-е годы XX века накрыли шайку фальшивомонетчиков, чеканивших не так давно вошедшую в оборот никелевую разменную монету. Но, едва они предстали перед грозным судьей, адвокат завопил:

– Ваша честь, требую немедленно освободить моих клиентов! За что их судить?

Судья был изрядно ошарашен, но признал правоту адвоката. Действительно, получалось, что судить шустриков не за что. Тогдашние законы касаемо подделки денег были сформулированы примерно следующим образом: судебному преследованию подлежит каждый, кто подделывает банкноты, золотую, серебряную и медную монету. О никелевой монете там не было ни словечка, потому что закон принимался в то время, когда никто еще и не думал о чеканке никелевых монет. Ну вот не за что судить! Деяние, не запрещенное законом, преступлением не является, все, что не запрещено, то разрешено…

Можно примерно представить, какие именно слова произносили про себя и судья, и прокурор, и отловившие народных умельцев детективы. Но ничего не поделаешь – пришлось со скрежетом зубовным этих субчиков отпустить на все четыре стороны. Закон, разумеется, в срочном порядке изменили, и, чтобы застраховаться от всех возможных казусов, он теперь звучал примерно так: преступлением считается подделка любых денежных знаков США, из какого бы материала они ни были изготовлены…

Третий казус связан опять-таки с двадцатидолларовыми золотыми монетами США. Некоторые из них, выпущенные в определенные годы малыми партиями, именно из-за своей редкости очень высоко ценились на европейском антикварном рынке. Внезапно (дело было не так уж и давно, в последней трети XX века) эти редкие монеты стали появляться все чаще и чаще, и прошло некоторое время, прежде чем антиквары поняли: этого просто не может быть, это неправильно, таких монет никак не могло остаться столько… Следовательно…

Делом занялся Интерпол, «свежепоступившие» монеты были подвергнуты тщательным анализам. Очень быстро выяснилось: по весу и содержанию золота они полностью соответствуют раритетам-подлинникам. Вот только отчеканены не сто лет назад, а буквально вчера…

Оказалось, это подсуетились ушлые итальянские мафиозо. В чем была их выгода, догадаться нетрудно: «антикварная» монета стоила гораздо дороже, чем потраченное на ее изготовление золото. Настолько дороже, что прибыль получалась нешуточная и стоила потраченных трудов…

И напоследок – история из моего личного опыта. Лет двадцать назад мой знакомый (ныне, к сожалению, покойный), высококлассный ювелир, исключительно, как говорится, ради прикола изготовил несколько золотых денежек, десятирублевок времен царствования Николая II. С оборотной стороны (реверса) они абсолютно ничем не отличались от подлинных. Но вот на лицевой стороне, аверсе, вместо профиля императора красовался профиль самого ювелира, а вместо надписи «Божьей милостью Николай II, император и самодержец всероссийский» стояло: «Такой-то (имя, отчество, фамилия), ювелирных дел мастер». Знакомые, которым он эти монеты показывал, похохотали вдоволь. Несколько раз мастер разыграл нумизматов – сначала демонстрировал оборотную сторону (причем все делали вывод, что монета подлинная), а потом показывал лицевую.

Разумеется, ни один закон ни в малейшей степени не был нарушен – изготовление подобных фантазийных вещичек законом не запрещено, да и никакой материальной выгоды ювелир из своего деяния не извлекал, так что все тут было чисто…

«Посмеялись? А теперь давай похмуримся…» («Баллада о крыльях». Р. И. Рождественский). Вернемся в XVII век…

Сущий всплеск предосудительного ремесла приходится на вторую половину XVII века. Причем инициатива исходила как раз сверху…

Денежное обращение Московского государства особой сложностью не отличалось. Медных денег наши предки еще не знали, ходили всего два вида серебряных – «деньга» и «копейка» (вдвое больше величиной и номиналом «деньги»). Были они совсем небольшими, некруглыми, а скорее напоминавшими по форме арбузное семечко (но пользовались довольно высокой покупательной способностью). Параллельно с ними в обращении были и немецкие серебряные талеры различных государств (а то и епископств), скопом именовавшиеся «ефимки». Их тоже брали охотно, но уже народ побогаче, потому что курс ефимков был от 42 до 50 копеек, что для небогатого горожанина было суммой очень даже приличной.

Чеканка монет в России во времена Алексея Михайловича находилась под особо бдительным и строгим присмотром властей. Всякий, поступавший на какую бы то ни было работу на Монетный двор (называвшийся тогда Денежным двором), должен был дать особую присягу и вдобавок привести солидных поручителей, засвидетельствовавших бы его честность и добропорядочность. Мало того, и сам кандидат в монетных дел мастера, и его поручители должны были дать обязательство, что поступающий на работу не станет красть серебра, подмешивать в серебро медь и олово, подделывать чеканы и изготовлять фальшивую монету.

Ведавшие Денежным двором чиновники были не настолько наивны и доверчивы, чтобы полагаться на одни только устные обязательства и клятвы… За мастерами был самый строгий присмотр. Один из книжников тех времен писал: когда мастера приходят на работу или уходят домой, «их осматривают донага, чтобы они не приносили меди и олова и свинцу, или з Двора чего не снесли».

(Между прочим, знающие люди мне рассказывали, что и на современном Гознаке, где печатаются бумажные деньги, эта процедура – обыск с раздеванием догола – сохраняется до сих пор, правда, только при уходе с работы, дабы «з Двора чего не снесли».

Более надежного способа, чем этот, старинный, просто не существует. Если кто-то захочет вынести пачку купюр, их не засечет на теле ни один детектор наподобие тех «рамок», что стоят в аэропортах, в судах, других серьезных государственных учреждениях. А ежедневно подвергать человека рентгеновскому просвечиванию означает быстро его угробить. Вот и приходится пользоваться методикой времен царя Алексея Михайловича как самой эффективной…)

Двух главных начальников Денежного двора назначал лично царь (как правило, дьяка и боярина или дворянина). Причем главы менялись ежегодно – во избежание всяческих соблазнов… «Технической частью», то есть непосредственно производственным процессом, управляли назначавшийся из числа купцов «голова» и выбранные из надежных людей «целовальники» (так они назывались оттого, что при назначении на должность целовали крест и клялись работать честно). Голова и целовальники получали от казны серебро, по строгому учету выдавали его мастерам и принимали «готовую продукцию», опять-таки по строгому учету.

В общем, все было продумано и организовано весьма тщательно и строго. Однако беда, как это порой случается, пришла с самой неожиданной стороны и не имела никакого отношения к строгим порядкам, заведенным на Денежном дворе. Подкралась, так сказать, в обход…

Кто-то в царском казначействе (безусловно, светлая голова была, хоть и на дурную цель направлена) придумал крайне выгодную финансовую операцию. Казна принимала от населения ефимки по тому самому курсу в 42–50 копеек, а потом переливала их в русскую монету, причем стараясь, чтобы из каждого талера получилось не 42 или 50 копеек, а все 60, а то и 64 (талеры были разных размеров, побольше и поменьше). На каждом талере путем этой несложной манипуляции казна зарабатывала от 15 до 20 копеек.

Чуть позже (то ли тот же светлый ум, то ли кто-то другой) придумали еще более выгодную операцию. Теперь ефимки не перечеканивали в копейки, а ставили на них особый штемпель (чаще всего «год выпуска», причем, что интересно, обозначенный от Рождества Христова, а не согласно принятой тогда повсеместно системе «от сотворения мира» (год от Рождества Христова + 5508). И пускали в обращение, но по официально утвержденному курсу в 100 копеек. Как легко рассчитать, теперь каждый талер приносил казне уже 50 копеек дохода…

Вот только очень быстро нашлись мастера, ставшие подделывать эти штемпеля (на самых натуральных серебряных ефимках) и сбывать их большими партиями, зарабатывая на каждом тот же самый полтинник. Первыми это заметили даже не власти, а купцы – и клейменые ефимки (именовавшиеся еще «ефимок с признаком») вообще перестали принимать в торговых расчетах.

Тогда боярин Ф. М. Ртищев предложил тогдашнему правительству, Боярской думе, весьма оригинальный ход: впервые в истории России выпустить медные деньги. Чтобы были одной величины с серебряными и одной цены с ними.

Бояре за это предложение ухватились с восторгом. Никто как-то не задумался, что одинаковые по весу медная и серебряная монеты не могут стоить одинаково, серебро всегда было дороже меди… Но идея понравилась, и работа закипела. В самое короткое время в обращение было вброшено ни много ни мало – 20 миллионов медных денег (хотя обычно годовой оборот финансов в стране составлял 5 миллионов). Мало того, казна придумала замечательную, с ее точки зрения, штуку: все подборы и прочие платежи в казну принимались исключительно серебром, а государственное жалованье, кто бы его ни получал, выплачивалось исключительно медью… Года три как-то обходилось. Но потом, как и следовало ожидать, раскрутилась инфляция: в 1662 году за сто серебряных рублей давали 300 медных, в конце того же года за 100 серебряных – 900 медных, а в 1663 году за сто серебряных уже не брали и 1500 медных. Медные деньги приблизились по своей рыночной цене к весу меди, стоившей примерно в 15 раз дешевле серебра. Естественно, страшно возросли цены в пересчете на серебро, так что, по воспоминаниям современников, многие тогда умирали с голоду. Хуже всех пришлось стрелецким частям, расквартированным в недавно присоединенной Малороссии-Украине, – тамошнее население вообще не брало меди, ни по какому курсу. Потому что привыкло за столетия к польским деньгам – а Польша, как и Россия, медных денег долгое время не знала, самая мелкая монета чеканилась из биллона – пусть низкопробного, но серебра…

И, как будто всего этого было мало, начались забавы высокопоставленных лиц, имевших прямое отношение к чеканке денег. Не кто иной, как глава Монетного двора боярин И. Милославский усмотрел великолепную возможность нажиться. Принялся в огромных количествах скупать медь (в основном посуду) и руками подчиненных ему «монетных дел мастеров» переливать в деньги (по подсчетам, историк вбросил в обращение не менее ста тысяч рублей). Глядя на начальника, не захотели упускать столь легкий способ обогащения и его подчиненные. Они тоже развернулись на полную. Источники того времени пишут, что в одночасье разбогатевшие чеканщики ставили себе большие усадьбы, наряжали жен не хуже боярынь, вообще транжирили дурные деньги, как могли. А там подключились уже не «монетных», а просто «медных дел мастера».

Власти в конце концов встрепенулись, узнав о происходящем в том числе и из «подметных писем». Изобличенным в «самопальной» подделке денег мастерам заливали в глотку расплавленный металл, но искушение разбогатеть в одночасье было слишком велико… В ход шли старые медные котлы, чаши, всевозможная посуда, избежавшие наказания не унимались: как-никак выгода составляла один к пятнадцати…

Иностранный путешественник Мейерберг, путешествовавший по России в 1661 году, писал, что во время его пребывания в Москве в тюрьмах за подделку монеты сидели около 4000 человек. А печальной памяти подьячий Григорий Котошихин, сбежавший в Швецию и выдавший там немало русских секретов, писал, что всего за подобные шалости были «казнены в те годы смертною казнью более семи тысяч человек».

В конце концов эта безрадостная ситуация взорвалась летом 1662 года бунтом москвичей, так и оставшимся в русской истории под названием Медного бунта. Большая толпа москвичей нагрянула в подмосковную резиденцию царя, село Коломенское, требуя суда и управы на Милославского, Ртищева и других причастных к этой афере бояр.

Царь, оправдывая свое прозвище Тишайший, вышел на крыльцо и стал ласково увещевать собравшихся, обещая, что разберется и накажет виновных суровее некуда. На самом деле он просто тянул время, ожидая, когда подоспеют срочно вызванные из Москвы стрельцы…

Стрельцы прискакали, разогнали толпу почище нынешнего ОМОНа, а какое-то количество «зачинщиков» поймали и повесили тут же (есть сильные подозрения, что это были никакие не зачинщики, а попросту подвернувшиеся под горячую руку – в таких случаях особенно не разбираются…).

В общем, мятеж быстро подавили, но власти поняли, что перегнули палку с медными деньгами. К тому же еще свежа была память о гораздо более серьезном бунте москвичей в 1648 году (его в истории принято называть Соляным).

Цену на соль тогда увеличили более чем вдвое, что резко ударило по карману самых бедных, – соль в те времена была единственным средством для сохранения продуктов. К тому же тогдашняя «верхушка» развела дикую коррупцию. Царь Алексей Михайлович был тогда совсем молод, и всеми делами заправляли И. Милославский (на чьей младшей дочери царь был женат) и Б. Морозов (свояк царя, женившийся на сестре, Марии Милославской). Оба вовсю раздавали «хлебные» должности своим родственникам – а те, как легко догадаться, наживались за счет казны. Вовсе уж лютым взяточничеством печально прославились Л. Плещеев (родственник того Плещеева, что позже оказался замешан в «медных аферах»), главный судья Земского приказа (что примерно соответствовало чину обер-полицмейстера Москвы), и П. Траханиотов, управлявший Пушкарским приказом. По отзывам современников, драли и с правого, и с виноватого.

В конце концов все это взорвалось бунтом почище, чем Медный. В нем участвовал не только «черный народ», но и служивые люди, и достаточно зажиточные купцы, по доходам которых весьма чувствительно били привилегии, выданные иностранным торговцам…

Толпа ворвалась в Кремль. Лично против царя никто ничего не имел – как и пару столетий спустя, в народном сознании сложилась формула: «Царь хороший, вот только бояре скверные ему попались». А потому мятежники требовали выдачи на расправу и Милославского с Плещеевым, и Морозова с Траханиотовым, и дьяка Назария Чистого (который как раз и был инициатором повышения цен на соль – он ею в приличных размерах и торговал).

Царь уговаривал толпу успокоиться, но люди не унимались. Сначала разгромили дом Морозова в Кремле (самого хозяина, на его счастье, не нашли), потом усадьбу Назария Чистого – вот этого нашли на чердаке и убили «за соль». Потом разорили дома Плещеева с Траханиотовым и немало других подворий богатых купцов и чиновных дьяков, так или иначе причастных ко всем «перегибам». Москва загорелась, пожаром была охвачена большая часть города.

Положение властей осложнялось еще и тем, что в их распоряжении был один-единственный стрелецкий полк и небольшой отряд немецких наемников. Многие стрельцы примкнули к восставшим – они тоже немало натерпелись от задержки жалованья, да и повышение цен на соль по ним било точно так же…

В этих условиях приходилось кем-то пожертвовать. Царь под сильной охраной выслал своих родственников, Милославского и Морозова, из Москвы, клятвенно пообещав, что никогда больше их не допустит к государственным делам (обманул, конечно). А вот Плещеевым с Траханиотовым хочешь не хочешь пришлось пожертвовать. Траханиотову по приказу царя отрубили голову на Красной площади, а Плещеева попросту вывели на ту же площадь и отдали народу, после чего его «убили всем народом каменьем и палками до смерти».

Одним словом, был наглядный пример того, как опасно доводить народ до белого каления, не такой уж давний. Власти вынуждены были вернуться к прежней финансовой системе: жалованье вновь стали выдавать только серебром, производить какие бы то ни было расчеты на медные деньги запретили, а сами деньги обменивали в казне из расчета один медный рубль на десять серебряных «денег» (как пишут историки, эта операция опять-таки принесла казне прибыль). «Крайними», как водится не только у нас и не только в те времена, сделали «стрелочников», то есть простых монетных и медных дел мастеров. Их-то и казнили, во множестве рассаживали по тюрьмам. На тех, кто и стоял во главе всей аферы, Ртищева и своего тестя Милославского, царь, как пишут источники того времени, лишь «посердился»…

Прежде чем перейти к следующей теме, стоит уточнить: в отличие от тесноватой Европы, где все давным-давно было поделено и расчерчено границами, жителям Московского государства, которым оно встало поперек горла, ох как было куда бежать… На юг, где раскинулось огромное Дикое поле, никому не принадлежавшие земли, и обитали казачьи войска, если кому и подчинявшиеся, то чисто номинально. Донское и Запорожское. Касательно Донского давно гуляла поговорка «С Дона выдачи нет» – да и запорожцы жили по тем же принципам…

Глава пятая

Степные «лыцари»

Точное время появления казаков в Диком поле покрыто мраком неизвестности. Есть скудные сведения, что еще до первого прихода из-за Волги татар по тем местам хаживали некие «бродники», которые во главе со своим воеводой Плоскиней вместе с татарами воевали на реке Калке против русских князей.

Путаница в версиях до сих пор царит неописуемая. Одни считают, что слово «казак» происходит от тюркского «кас-ак», «белый гусь», что вроде бы означало вольного удальца, никому не подчинявшегося. Другие – что казаки произошли от племени касогов. Есть еще несколько не менее экзотических гипотез – но, увы, ни одну из них сегодня уже нельзя проверить…

Как бы там ни было, в жизни казаков (особенно запорожских) тюркское влияние прослеживается явственно. Сами слова «атаман», «есаул», «кош» (казачья стоянка), «курень» и многие другие, бытовавшие у казаков, – как раз тюркского происхождения. К тому же к казакам (особенно запорожским) прибивался самый разный народец, которому стало припекать пятки у себя на родине или попросту хотелось вольной жизни безо всякого начальства: татары, тюрки, поляки, ногайцы, греки, «лица кавказской национальности»… да кого там только не было! Сущий интернационал.

Сначала немногочисленные беглецы, вероятнее всего, скрывались от сложностей жизни в укромных местечках, промышляя охотой и рыбной ловлей. Впоследствии, обрастая народом (в том числе и чисто криминальным элементом, числившимся на родине в розыске), они стали строить целые городки и уже представляли собой внушительную военную силу, подчинявшуюся только выборным атаманам.

Уже в 1496 году рязанский князь Федор Васильевич в грамоте к великому князю Московскому сообщает, что низовья Дона во множестве заселены казаками, промышляющими охотой, рыбной ловлей, сбором меда и воска. То есть живет народ пока что мирно.

Однако довольно быстро донские казаки, благо сабля на поясе висела у каждого, нашли более интересные занятия. Одни нанимались охранять купеческие суда на Волге, другие (из песни слова не выкинешь) грабили пограничные русские селения, третьи угоняли ногайские и турецкие табуны. Не так уж и много времени спустя донцы открыли для себя еще гораздо более выгодный промысел – стали нападать на турецкие и крымские земли (а впоследствии ходили и в Персию). Благо имелось мощное идеологическое основание: бей басурман! Иногда для походов они объединялись с запорожцами, иногда ходили самостоятельно.

Со времен Ивана Грозного отношения Москвы с донскими, волжскими и яицкими казаками были довольно сложными и противоречивыми. Московские цари, быстро увидев в казаках надежный заслон от набегов крымцев, стали посылать на Дон «царево жалованье» – деньги, хлеб, оружие, свинец, порох, зерно и сукно. С другой стороны, Москве крайне не нравилось, что казаки в большом количестве принимают у себя беглых крестьян (но никаких средств воздействия на казачью вольницу не было). Порой набеги казаков на турок и татар приводили к нешуточным трениям Москвы с Бахчисараем и Стамбулом. Русские, конечно, простодушно кругля глаза, отвечали, что-де «воры донские московскому государю не подчиняются ничуть и все творят по собственному их, казаков, воровству». Однако турки с татарами верили плохо, прекрасно зная о «царевом жалованье».

Да и у самих донцов отношения с московитами далеко не всегда были дружественными. Еще при Грозном, в мае 1558 года, «воровские казаки» перебили на Волге отряд царского атамана Филимонова, для того туда и отправленный, чтобы стеречь ногайские табуны от казацких набегов.

В то же время при Грозном донские казаки стали участвовать в войнах Московского царства за пределами своих земель. Принимали участие в осаде и взятии Казани в 1552 году, воевали против поляков и шведов в Ливонскую войну (1553–1583).

Однако главным занятием донских казаков долго оставались морские походы и на татар, и на турок. Основной ударной силой были челны, именовавшиеся «струги» и «дощаники» (причем значительную часть этих корабликов поставляла украдкой опять-таки Москва). Обычно такой челн, по описаниям французского инженера Боплана, был длиной метров 18, шириной – три с небольшим, осадкой – примерно два с половиной. Парус на единственной мачте поднимали только в хорошую погоду, а при волнении на море передвигались на веслах (по 10–15 гребцов с каждого борта). По бокам обычно привязывали большие связки сухого тростника – челны были беспалубными, их часто захлестывало волной, а тростник как раз держал на плаву.

Именно флотилии этих легких суденышек, переплывая Черное море, разоряли и грабили турецкие города, а то и крепости (многие из них были очень плохо укреплены, а гарнизоны состояли из постаревших ветеранов, этаких военных пенсионеров). Главное было – налететь как можно быстрее, пограбить как можно больше, в хорошем темпе, и убраться как можно скорее. Небольшие проворные челны как нельзя лучше подходили для таких набегов. Тяжелые турецкие галеры (в XVI веке составлявшие основные силы турецкого флота на Черном море) были гораздо более неповоротливыми. Да и тактика борьбы с ними была давно разработана. С низко сидящих в воде челнов обычно первыми замечали высокие галеры – и, если дело происходило вечером, на челнах убирали мачты и старались держаться так, чтобы закатное солнце светило им в спину (этот самый прием будут лет через четыреста применять подводники и летчики-истребители). С наступлением темноты тихонько подгребали и шли на абордаж – и обычно, используя преимущество в людях и судах, быстро захватывали одинокую галеру.

В ясный день теперь уже казакам приходилось туго – приходилось рассыпаться в разные стороны и скрываться поодиночке, пушек на галерах имелось немало, а пушкари у турок были хорошие. Так что порой струги гибли в немалом количестве, а бравые донцы попадали в плен – чаще всего оказываясь гребцами на тех самых галерах.

Одним словом, раз на раз не приходился – но когда это останавливало «джентльменов удачи»? Зато при удаче трофеи доставались богатые: золото и серебро, ценные ткани, вино, другие недешевые товары.

Те же самые казаки, что перебили отряд атамана Филимонова, в том же году напали на речной караван дьяка Елизара Ржевского, который вез в недавно взятую русскими Астрахань деньги и припасы. По дороге его перехватили донцы и ограбили дочиста – правда, дьяк и его люди уцелели. Иван Грозный не на шутку разгневался и организовал широкомасштабную облаву на «речных пиратов» – но, судя по тому, что грабежи речных судов продолжались и после этого, полностью извести «воровских казаков» так и не удалось.

Кстати, в то же самое время на Волге усердно грабил проплывающих купцов (а плавали там и русские, и «басурмане», и даже англичане) будущий покоритель Сибири атаман Ермак Тимофеевич с немаленьким отрядом в несколько тысяч казаков…

О дальнейшей судьбе Донского войска – чуть позже. А пока поговорим о Запорожской Сечи. Точное время ее рождения опять-таки неизвестно, но уже в XVI веке европейские путешественники описывают ее как вполне сложившуюся структуру.

Очень трудно, чертовски трудно противостоять не кому иному, как классику земли русской Николаю Васильевичу Гоголю, в «Тарасе Бульбе» изобразившему запорожцев как светлых рыцарей без страха и упрека, истово сражавшихся за веру православную…

Увы, увы… В действительности запорожцы были далеко не так романтичны и защитой православной веры заморачивались редко – порой все обстояло как раз наоборот. В отличие от донцов и других казачьих войск, с некоторых пор обзаводившихся хозяйством (порой крупным) и женами-детьми, Запорожская Сечь всегда представляла собой один большой военный лагерь, куда женщины не допускались. Если называть вещи своими именами, это была просто-напросто разросшаяся до невероятных размеров одна большая разбойничья шайка, принимавшая к себе любого, независимо от рода-племени. Имелись у них несколько православных священников, но запорожцы категорически отказывались, чтобы они подчинялись какой бы то ни было ближайшей епархии, что было серьезным нарушением церковных канонов. Да к тому же запорожцы, охотившиеся в степи на диких лошадей, вовсю ели конину, что русскому православному человеку было накрепко запрещено. Дело опять-таки, несомненно, в тюркском влиянии, даже более сильном, чем на донцов. История зафиксировала сечевых атаманов со стопроцентно тюркскими именами. Да и одежда запорожцев порой как две капли воды похожа на тюркскую – а знаменитые чубы-оселедцы турки любили не меньше запорожцев. Никакого хозяйства в Сечи заводить не полагалось, как и заниматься какими-то ни было ремеслами. Добычу полагалось пропивать и прогуливать в сжатые сроки (правда, самые хозяйственные все же украдкой прятали клады). Были, правда, так сказать, и те, для кого участие в запорожских походах было чем-то вроде хобби: жили они в более цивилизованных местах, в так называемой Гетманской Украине, держали там хозяйство и семейство, а на Сечь, когда хотелось повеселиться, приезжали «показаковать» (в точности как Тарас Бульба).

Устройство там было самое что ни на есть демократическое, демократичнее некуда. В походе атаману полагалось подчиняться беспрекословно, и любая попытка неповиновения каралась смертью, а вот у себя дома, на Сечи… Практически каждый более-менее влиятельный у запорожцев казак мог в любой момент объявить «предвыборную кампанию» – то есть собрать своих сторонников (предварительно угостив их горилкой от пуза) и провозгласить атаманом более подходящую ему кандидатуру (а то и самого себя). Сплошь и рядом его усилия заканчивались полным успехом – а свергнутого атамана обычно «сажали в воду», то есть топили, благо Днепр протекал недалеко. (И не только своих. Когда в 1585 году польский король под давлением крымского хана отправил на Сечу своего посланника шляхтича Глубоцкого, потребовавшего прекратить набеги на крымцев, запорожцы и его преспокойно утопили.)

Должно быть, Гоголь так и не понял, что чуточку разрушает романтический образ «борцов за православную веру», когда описывал, как Тарас Бульба в лучших традициях Сечи провел «перевыборы» атамана. Явившись к нему, он без особой дипломатии заявил: подросло молодое поколение казаков, еще не нюхавших пороха (вот его сыновей хотя бы взять), так что, чтобы зеленая молодежь приобрела необходимый опыт, нужно ее немедленно сводить в набег на турок, пусть учатся. Атаман привел смехотворный, с точки зрения Тараса, аргумент: напомнил, что меж запорожцами и турками заключен «пакт о ненападении» и срок действия далеко не истек. Тарас возмутился до глубины души: да какие могут быть мирные переговоры у православных христиан с басурманской нечистью? И уж если случился такой позор, то к чему этакие договоры соблюдать? Чего стоит слово, данное басурману?

Кошевой атаман (оказавшийся, видимо, большим законником) твердил одно: и с турками, и с крымскими татарами заключен мир, в подтверждение которого, что важно, казаки поклялись своей христианской верой, так что ничего тут не поделаешь.

Видя такое чистоплюйство, Бульба плюнул и ушел. И прямиком отправился в те курени, где его особенно уважали, – он был еще и в полковничьем чине, что немало значило на Сечи. Выкатил несколько бочек горилки, провел кое-какую предвыборную агитацию – и вскоре пьяная толпа его сторонников потребовала созыва «общего собрания», на котором объявила кошевого низложенным. «Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и трезвые, и пьяные, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими». Видя такое дело, кошевой, не дожидаясь, когда ему предложат хлебнуть днепровской водички, быстренько положил булаву, знак своего атаманского достоинства, и проворно затерялся в толпе. Новоизбранный кошевой, запершись с Бульбой, тут же принялся готовить очередной набег…

Бывало и веселее. Известный шотландский вояка Патрик Гордон, служивший и в русской армии, оставил описание выборов, случившихся уже после присоединения Малороссии к России, – причем не в разгульной Запорожской Сечи, а в чуточку более благополучной Гетманской Украине. Меж сторонниками двух кандидатов началась нешуточная драка, во время которой как-то ненароком убили знаменосца, и некий полковник Страсбург (судя по имени, из немецких наемников) приказал спокойствия ради бросить в толпу несколько ручных гранат – несовершенных по тому времени, но все же достаточно убойных. Чем и прекратил майдан. (Между прочим, победившего на этаких выборах кандидата убили всего пять лет спустя в ходе очередных демократических выборов…)

Была у запорожцев одна интересная традиция: подняв очередной бунт против польской короны и попав в окружение королевских войск, соглашаться на почетную капитуляцию при условии, что они сдадут ляхам своего гетмана. И старательно сдавали. В 1596 году выдали полякам гетмана Наливайко. В 1535 году, проиграв очередную битву, – гетмана Сулиму. В 1537 году – гетмана Павлюка. Однажды сам Богдан Хмельницкий, потерпев очередное поражение и видя, что его лагерь вот-вот окружат, быстренько ускакал, прекрасно зная: ведь выдадут, черти, спасая свою шкуру! Правда, потом оправдался – его-де насильно увезли с собой покинувшие поле боя союзники-татары…

Весной 1517 года польский королевич Владислав (которого во времена Смуты часть бояр избрала русским царем) решил усесться-таки на московский престол. За вознаграждение в 20 000 злотых и 7000 штук сукна к нему примкнул с украинскими и запорожскими казаками гетман Сагайдачный. Его воинство разграбило Путивль (принадлежавший тогда России), захватило еще несколько русских городов, где вырезало местное население вплоть до младенцев; потом выжгло Рязанщину, где мимоходом перебило и православных священников, рискнувших заявить, что нехорошо резать и грабить единоверцев (такие вот «защитники православной веры» с Сагайдачным шли); захватил мимоходом 30 000 рублей, которые московское посольство везло в Крым для взятки хану. Правда, в конце концов польско-казачье войско, хотя и дошло до Москвы, получило решительный отпор у стен Кремля и убралось восвояси.

Вполне в традициях и запорожцев, и «гетманских» казаков. В свое время запорожцы не раз пытались завоевать православную же Молдавию – богатая была страна, сесть там «на кормление» казалось крайне соблазнительным. Дважды им даже удавалось посадить на молдавский трон (или как он там назывался) своих атаманов, но оба раза молдаване (народ только с виду тихий) их довольно быстро убивали, так что в конце концов пришлось отступиться…

Еще к вопросу о моральных принципах запорожских «ревнителей православия». Нисколько не смущаясь разницей в вере, они в свое время служили полякам и австрийцам, туркам, молдаванам и крымским татарам, русским и даже французам. Французы в свое время наняли запорожцев для войны с Фландрией (во времена кардинала Мазарини), но очень быстро постарались от них отделаться – боевые качества у новоявленных «союзничков» оказались хуже некуда, зато окрестности они грабили так, что даже французы, сами не новички в этом деле, себя не помнили от удивления…

В общем, настало время, когда пути донцов и запорожцев разошлись решительно. Донцы ко временам Петра I окончательно перешли в российское подданство и, если не считать мятежа тосковавшего по прежним вольностям Кондратия Булавина (в основном подавленного самими же казаками), активно участвовали в походах русской армии в Крым. Запорожцы, наоборот, примкнули к вторгшемуся на Украину шведскому королю Карлу XII. За что Петр распорядился разорить Запорожскую Сечь до основания. Некоторые «лыцари» обустроились на новом месте неподалеку, но наиболее упертые сторонники «запорожских вольностей» ушли к крымскому хану-«басурману» и несколько раз вместе с татарами ходили в набеги на украинские земли.

Потом, правда, поплохело. Заключив очередной мир с польским королем, хан запретил запорожцам ходить в набеги на польские земли, чем уязвил их в самое сердце – как же без набегов?! Преемник хана вообще пообещал истребить всех без исключения запорожцев, если станут совершать набеги на соседей.

Так что запорожцы еще при жизни Петра стали проситься назад. Петр их челобитные брезгливо игнорировал, как и его преемники. Только в 1734 году Анна Иоанновна разрешила запорожцам вернуться домой. Где по-прежнему доживала свой век Запорожская Сечь, но никакого прежнего значения уже не имела: после присоединения к Российской империи Крыма и Новороссии она оказалась внутри империи. Где ее подчинили киевскому генерал-губернатору и малороссийскому гетману и велели сидеть тихо.

Как же, дождешься… По извечной живости характера запорожцы всем гамузом участвовали в восстании Емельяна Пугачева (донцы, кстати, примкнуть к Пугачеву отказались, как он ни зазывал). Вот тут уже не на шутку рассердилась Екатерина II. В Указе об уничтожении Запорожской Сечи она писала: если казаков «малороссийских» вполне можно назвать «полезными гражданами», то запорожцы «в нравах и в образе правления ощетинились», «одичали в своих ущельях и порогах» и стали «принимать без разбора в свое худое общество людей всякого сброда, всякого языка и всякой веры».

Генерал-поручик Текели окружил Сечь войсками и объявил, что с сегодняшнего дня она полностью аннулирована. Ни малейшего сопротивления не последовало. Часть «лыцарей» попросту разбежалась по Украине кто куда. Из самых вменяемых создали действовавшее на Кавказе Черноморское казачье войско, в 1860 году, с добавлением части чисто «московских» казаков, переименованное в Кубанское.

С тысячу самых непримиримых ушли к турецкому султану и провозгласили там Запорожскую Сечь. Вот только ни особых вольностей, ни богатых земель от султана не дождались. В качестве Сечи султан им выделил всего-навсего расположенное в устье Дуная селение Будшак (с довольно бедными землями), внутреннее самоуправление сохранил (но во всем остальном подчинил местному паше). Дал право на рыбную ловлю, но за это обязал выставлять отряд в турецкую армию.

Там эта уже чисто опереточная Сечь и прозябала лет пятьдесят. Время от времени турки запорожцев привлекали для подавления мятежей восставших греков и вообще держали в черном теле. Так что в 1828 году было решено вернуться на родину. Вернулись и упали в ноги императору Николаю I, как раз в это время воевавшему с турками и стоявшего с армией на Дунае. Император, подумав, согласился их принять – если во искупление всех прежних грехов покажут удобные места для переправы через Дунай русской армии. Атаман Осип Гладкий с небольшим отрядом разведку провел, и воспрянувшие запорожцы вместе с русской армией переправились под огнем турецкой артиллерии.

Раздав отличившимся несколько Георгиевских крестов, император произвел Гладкого в генералы и назначил его атаманом. Нет, не Запорожского войска. Оно окончательно и бесповоротно было переименовано в Азовское. Вскоре это воинство переселили на Кавказ и включили в состав Кубанского казачьего войска. Гладкий, последний атаман уже чисто опереточной Запорожской Сечи, тихо и незаметно помер в 1867 году от холеры… Так что настоящих запорожцев на Украине практически и не осталось. Ряженые не в счет…

Самое интересное, что некий аналог регулярных казачьих войск, крайне их напоминающий, существовал и в Европе. При последних венгерских королях в обмен на земельные пожалования и другие льготы пограничную службу на мадьярско-турецкой границе стали нести секеи (они же секлеры) – венгерская племенная группа, обитавшая в Трансильванских Альпах (их наречие несколько отличается от венгерского). Делились они на три сословия: «знатные», «всадники» и «простолюдины». После неудачной для Венгрии битвы с турками под Мохачем в 1526 году часть страны оказалась под властью Турции, часть – под властью Австрии. Секеи стали пограничной стражей уже австрийского императора. Первоначально дворянские привилегии Вена сохранила за всеми тремя сословиями, но после того, как секеи ввязались в венгерский мятеж 1848 года, сохранила их только за «знатными».

Кое в чем напоминают казаков и так называемые граничары – опять-таки пограничная страна австрийских императоров, но состоящая на сей раз из хорватов. Службу свою они несли долго, места были настолько опасными, что именовались не просто «граница», а «Военная Граница», с большой буквы…

Не особенно и углубляясь в дебри мировой истории, там можно найти и аналоги Запорожской Сечи. Нет, речь пойдет не о пиратской столице Тортуге (хотя и крайне похожей в чем-то на Сечь). Речь пойдет о двух противоположных точках Евразии, двух государствах-островах – Японии и Англии.

Это сегодня Хоккайдо, самый большой из японских островов, освоен и заселен японцами. Между тем до конца XVIII века Японии он не принадлежал вовсе – и никому не принадлежал, оставаясь классической «ничейной землей». Чисто формально Японией тогда правили императоры-микадо, а на деле – магнаты-сегуны, при которых император был даже более декоративной фигурой на троне, чем польский.

Сегуны несколько столетий стремились максимально изолировать страну от влияния «заморских дьяволов». Существовал только один порт, куда допускались иностранцы – исключительно голландцы. Все японцы, кто рискнул бы плавать за пределы владений микадо (сегунов), подлежали смертной казни – даже те, чьи корабли унесло штормом далеко в открытое море.

Так вот, Хоккайдо находился за пределами этих владений. Населен он был айнами, народом, не имевшим никакого родства с японцами (об их происхождении ученые спорят до сих пор).

Народ был не особенно и воинственный, жил в первобытно-общинном строе, поклонялся главным образом медведю…

Так вот, к XVII веку на Хоккайдо стали в не столь уж малом количестве плавать отчаянные японские головушки – несмотря на то что за такие плавания автоматически подлежали смертной казни. Надо полагать, народ был отпетый, либо изрядно нагрешивший на родине, либо решивший поискать удачи за ее пределами – постоянное пребывание под смертной казнью вырабатывает в людях определенный менталитет и свойства характера…

Чем они занимались на Хоккайдо, толком неизвестно – многие архивы погибли во времена японских гражданских войн. В 1636 году очередной сегун отправлял на Хоккайдо морскую экспедицию – чтобы выяснить, что там в конце концов происходит. Упоминания об этой экспедиции в японской истории сохранились, но ее отчеты (которые наверняка были) опять-таки погибли.

Однако кое-какие предположения строить можно. Во всех уголках земного шара народ, подобный японским искателям удачи, обычно не ограничивался мирным рыболовством или охотой, а увлеченно предавался более криминальным промыслам. Так что и японские «гулящие люди», которых прямо-таки тянет сравнить с русскими «воровскими казаками», наверняка грабили айнов (у тех все же было что взять), а то и пиратствовали в прилегающих водах… И продолжалось это довольно долго – только на рубеже XVIII–XIX веков сегуны официально объявили Хоккайдо своим владением – обеспокоившись тем, что возле острова стали появляться русские и английские корабли – и русские, и англичане свободно могли прибрать к рукам абсолютно бесхозные земли…

Нечто, во многом крайне напоминающее Запорожскую Сечь, мы при тщательном рассмотрении обнаруживаем… в Англии. Сходства и в самом деле немало…

Так называемое Северное Пограничье, довольно обширный район, примыкавший к шотландской границе, представлял собой абсолютно вольную от каких бы то ни было властей территорию. А английские законы там не действовали вообще. Королевской администрации не имелось вовсе – чиновники всех рангов в те места и носа не совали, прекрасно понимая, что в случае чего никто их косточек не найдет, да и искать не станет. Жили в Пограничье не по законам, а по собственным, тщательно разработанным понятиям – чтобы не скатываться в полную анархию. Во всех подобных местах, от Северного Пограничья до Войска Донского, очень быстро вырабатывают некую систему понятий и стараются ее придерживаться…

Одно весьма существенное отличие Пограничья от Сечи в том, что на Сечь стекался в основном самый что ни на есть простой народ (ну, разве что попадались мелкие польские шляхтичи, имевшие веские основания не показываться на родине). А в Пограничье всем издавна заправляли несколько старинных и сильных баронских родов. Самыми крупными и влиятельными были Перси и Невиллы, графы (!) Нортумберлендские и Уэстморлендские.

Как они там жили-поживали? Да в лучших традициях Сечи и других казацких войск – то воевали друг с другом, то с соседней Шотландией – точнее, главным образом устраивали разбойные набеги (а грабеж в тех довольно скудных местах сводился в основном к угону скота). Причем шотландцы, отнюдь не ангелы, то и дело сами вторгались в Пограничье, живо интересуясь тамошним скотом и лошадьми…

Мало того! Там, в Пограничье, обитали еще свои собственные беспредельщики, так сказать, отморозки из отморозков. В болотистой и холмистой области Чевиот процветали две «разбойничьи долины», где обосновался вовсе уж безбашенный народ. Можно себе представить, что это была за публика, если даже Перси с Нортумберлендами и другие бароны именовали их разбойниками.

Действительно, тот еще народец, не признававший не то что законов (о которых они, не исключено, имели самое смутное впечатление), но и введенных баронами «понятий». Понятия у них были свои, незамысловатые: во-первых, хранить верность своему клану, во-вторых, делать исключительно то, что идет на пользу клану. Это были именно что не шайки, а кланы – в самых труднодоступных местах Чевиота, среди болот, стояли самые настоящие крепости, где обитали примерно тысячи полторы вооруженных до зубов головорезов – с семействами и престарелыми родственниками, не способными уже держать оружие и потому жившими на положении пенсионеров, о которых чевиотцы при всей своей отмороженности заботились, прекрасно понимая, что и сами когда-нибудь состарятся…

Жители «разбойничьих долин», как и всякие приличные люди в тех местах, промышляли главным образом угоном скота – и у шотландцев, и у английских баронов. Кроме того, занимались натуральным рэкетом, вежливо предлагая зажиточным хозяевам либо платить денежку, либо однажды оказаться перед фактом, что их стада угнаны, а поместья сожжены. Да вдобавок похищали людей, за которых родня могла дать хороший выкуп. При малейшей опасности многие быстренько перебирались по ту сторону шотландской границы – где, в общем, обитали примерно такие же отморозки. Одним словом, места были веселые.

Довольно долго английские короли просто-напросто не могли ничего поделать с этим британским подобием Запорожской Сечи – победить их можно было только серьезной военной силой. А собирать сильную армию и вести ее через всю Англию, до шотландской границы, чтобы осаждать там хорошо укрепленные замки и крепости, было бы чересчур затратным предприятием. К тому же подвластным королям землям «беспредельщики» не особенно и докучали, так что на них очень долго смотрели сквозь пальцы. Эту разгульную вольницу – и баронов Пограничья, и жителей «разбойничьих долин» – скрутила в бараний рог лишь королева Елизавета году примерно к 1570-му. Крутая была дама, кое в чем ничуть не уступавшая Ивану Грозному, с которым, кстати, состояла в довольно дружеских отношениях, основанных на взаимной выгоде.

Глава шестая

Корсары Ивана Грозного

Вот, кстати, об Иване Грозном. Есть одна полузабытая, но безусловно интересная страничка истории тех времен…

В 1558 году русская армия вторглась в Ливонию, чтобы добиться выхода к Балтийскому морю. Чисто русской ее никак нельзя назвать – как и во многих других случаях, она в значительной степени состояла из казанских и касимовских татар и казаков, и даже командовал ею казанский царевич Шигалей (к тому времени ставший главой Касимовского ханства – вассального татарского государства, преспокойно существовавшего посреди России).

Это, конечно, была чистейшей воды агрессия. Но никак не стоит ее списывать на пресловутое «извечно русское варварство». Во-первых, в те времена так поступали все: едва обнаружив, что ближайший сосед ослабел, быстренько шли на него войной, чтобы урвать, сколько удастся. Во-вторых, тогдашняя Ливония была настроена к России «без всяких серьезных причин» откровенно враждебно. Они сами однажды вторгались на Русь и даже захватили Псков, откуда вскоре были выбиты. Кроме того, ливонцы, опасаясь усиления соседней Московии, перехватывали и сажали в тюрьмы многочисленных иностранных мастеров, которых Иван Грозный нанимал в Европе, на что выхлопотали у германского императора (тоже опасавшегося усиления «варваров») специальное разрешение. О некоторых специфических привычках ливонцев писал историк Михалон Литвин: «У ливонцев московитов убивают, хотя московиты и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и дружбы. Сверх того, убивший московита, кроме добычи с убитого получает от правительства известную сумму денег».

(Автор, как говорится, был в теме. Михалон Литвин – не простой книжник. Это псевдоним польско-литовского высокопоставленного чиновника, порой занимавшего в Речи Посполитой немаленькие должности.)

И наконец, Грозный в каком-то смысле восстанавливал историческую справедливость: часть балтийского побережья когда-то принадлежала славянам. А чисто немецкий в данный момент город Дерпт был построен еще во времена Ярослава Мудрого как сугубо русский Юрьев…

Поговорим немного о тогдашней Ливонии, потому что это весьма интересно (и кое в чем не лишено юмора). Собственно говоря, это была не страна, а территория, где творился столь развеселый бардак, что черт ногу сломит…

Главной силой, располагавшей немалым количеством земель с крестьянами (предками эстонцев и латышей), крепостями и замками, был Ливонский орден, именовавшийся еще орденом меченосцев, – форменный пережиток седой средневековой старины, когда-то созданный для борьбы с прибалтами-язычниками, но теперь их практически не осталось, всех успели окрестить (правда, многие втихомолку продолжали справлять языческие обряды). Скорее уж не главной силой, а попросту самым крупным подобием государства в Ливонии. Былую военную доблесть господа рыцари давно утратили, занимаясь мелкими набегами на соседей да пирами и увеселениями.

Имелось еще пять чисто духовных владык: архиепископ Рижский, епископы Курляндский, Дерптский, Ревельский и Эзельский, – все они, хотя и располагали некоторым количеством земель, городов и замков, по величине Ливонскому ордену значительно уступали. Первые двое имели кое-какие вассальные обязанности по отношению к ордену, а остальные трое подчинялись римскому папе, но исключительно на бумаге: папа жил далеко, на другом конце Европы, и надлежащего контроля наладить не мог.

Было еще и рыцарское сословие, человек сто пятьдесят. Все они владели замками и землями, все они числились вассалами кто ордена, кто кого-то из пятерки духовных владык, но ввиду отсутствия какой бы то ни было сильной центральной власти вели себя как вольные соколы.

Как будто мало было всей этой неразберихи… Несколько крупных городов, в частности Рига, Ревель и Дерпт, где были резиденции епископов, еще со старых времен пользовались значительной автономией и самоуправлением, о чем кстати и некстати любили напоминать епископам, что спокойствия тамошней политической жизни (если только ее можно так назвать) не прибавляло.

Единственной скрепой всего этого развеселого зоопарка был так называемый Вольмерский ландтаг – бедное подобие парламента. В городе Вольмере собирались делегаты от ордена, пяти духовных владык, городов и все сто пятьдесят рыцарей. Теоретически решения ландтага были обязательны к выполнению для всех, а на деле, если кто-то начинал своевольничать, управу на него найти было трудно.

Да вдобавок шла грызня меж католиками и протестантами – на фоне часто вспыхивавших крестьянских бунтов. Одним словом, милый уголок, где врагу жить не пожелаешь…

В момент вторжения Грозного в Ливонии весело погромыхивала очередная заварушка: Ливонский орден из-за какой-то сущей ерунды воевал с архиепископом в союзе с епископом Дерптским. В конце концов архиепископа объединенными усилиями изловили и посадили за решетку. Тут кто-то (до сих пор остающийся неизвестным) по каким-то своим причинам ухлопал польского посла. Польский король Сигизмунд-Август, мужик решительный, очень рассердился, как любой на его месте, пришел в Ливонию с войском и из-за невозможности установить виновного принялся колошматить всех подряд, кто под руку подвернется.

Тут-то и нагрянул царевич Шигалей и довольно быстро взял Нарву, крупный и серьезный морской порт. После чего в Ливонии начался вовсе уж запредельный цирк…

Первым сообразил, что нужно побыстрее соскакивать с тонущего корабля, епископ Эзельский – и просто-напросто продал за приличные деньги свое епископство (остров Эзель) и земли на материке датскому королю. Не имея на то никакого юридического права без согласия Ватикана и ордена – но в тогдашней Ливонии и не такое сходило с рук. После чего немедля рванул подальше, в родную Вестфалию, где цинично перешел в протестанство, женился, прикупил земель и зажил помещиком.

Ревельский епископ, прослышав о столь удачном гешефте, не без своеобразной логики рассудил: а он чем хуже? И загнал свое епископство тем же датчанам, пока есть рыночный спрос. Он-то благополучно покинул Ливонию с вырученными денежками, а вот датчанам с купленным не повезло: так уж сложилось, что жители Ревеля и прилегающих земель всегда питали больше расположения к шведам – и перешли в подданство шведского короля. Шведы тут же высадили там своих солдат. Датчане страшно вознегодовали (понять их можно: деньги, и немалые, были заплачены честно), но шведы заявили, что знать не знают ни о каких финансовых сделках, а всерьез воевать с ними датчане не могли, будучи гораздо слабее в военном отношении.

Дерптский епископ, не исключено, тоже продал бы свои владения кому-нибудь из денежных покупателей, но опоздал по чисто техническим причинам: Дерпт осадила немалая русская армия. Не ощущая в себе никаких военных талантов, епископ попросту пошел на «почетную сдачу», выговорив для себя разные льготы. Капиталов не нажил, но остался жив-здоров и не ограблен…

Видя вокруг этакие скоропалительные перемены, магистр Ливонского ордена Кетлер понял, что и ему надо устраивать жизнь по-новому, иначе обязательно сожрут – не тот, так другой. Особенно ломать голову ему не пришлось, перед глазами был наглядный пример тридцатилетней давности: тогда магистр Тевтонского ордена, формально подчинявшийся папе и германскому императору, «прихватизировал» орден, как впоследствии наши олигархи – нефтяные компании. Заявил вдруг официально, что политическая обстановка давно изменилась самым решительным образом: язычников, ради крещения которых был некогда создан орден, не осталось, а те, что остались, маскируются так, что и с собаками не сыщешь. Так что орден в данных условиях потерял всякое значение как духовная организация. А потому и он, магистр, создает на его месте вполне светское государство, Прусское герцогство, а герцогом, уж простите, господа, назначает себя – кто еще знает обстановку лучше?

Шум, конечно, был страшный. Германский император самым официальным образом низложил новоявленного герцога, на что тот плевал с высокой колокольни: в Германии как раз вовсю разгулялась Реформация, тамошние мелкие государства (штук триста), примерно поровну разделившись на католиков и протестантов, принялись воевать друг с другом, и у императора хватало забот поважнее, чем унимать прусского сепаратиста. Папа римский, обозленный не менее, вообще отлучил герцога от церкви, но тот и на это наплевал. Принес вассальную присягу польскому королю и зажил припеваючи. Когда Речь Посполитая ослабла, а герцогство, наоборот, укрепилось, тогдашний его правитель от вассальной присяги отказался и принял уже королевский титул. Используя цитату из Пикуля, «в те времена люди не стеснялись называть себя, как им больше нравится».

Так что наглядный пример был. А потому Кетлер, мимоходом присоединив к ордену епископство Курляндское, объявил эти земли опять-таки светским герцогством Курляндским – как легко догадаться, с собой, любимым, во главе. И быстренько по примеру предшественника принес вассальную присягу польскому королю, за широкой спиной которого мог не бояться ни германского императора, ни папы. Для надежности он подарил королю Ригу – без всякого вознаграждения. Рижскому епископу (как и епископу Курляндскому) такие новшества наверняка пришлись не по нутру (оба моментально лишались прав светских феодалов), но ни свежеиспеченного герцога, ни польского короля их чувства по причине полного военного превосходства ничуть не заботили.

Война понемногу разгоралась. Тут все прилегающие к театру военных действий державы принялись во всю глотку вопить о несправедливости, которую нагло учиняют московские варвары. Заключавшуюся исключительно в том, что «варвары» посмели встать на равных с «просвещенными» европейскими державами, вмешавшись в европейскую войну. По «просвещенному» мнению ливонские земли исторически тяготели как раз к европейским державам. Так что русского медведя следует поскорее загнать назад в свою берлогу. Вот тогда в полный голос и зазвучали впервые эти песенки, которые и сегодня по Европе поют там и сям, – о русском варварстве и цивилизованной Европе. В завершение Московское царство объявили «врагом всего христианского мира» (до термина «империя зла» тогда еще не додумались).

И получилось так, что Иван Грозный, рассчитывавший быстро покорить Ливонию (вполне неглупые расчеты, учитывая царивший там бардак), оказался вынужден воевать с целой коалицией не самых слабых окружающих государств. Начавшаяся блицкригом война стала затяжной…

Правда, у Грозного имелись если и не союзники, то надежные торговые партнеры. Англия послала ему на своих кораблях несколько сотен пушек, порох, боеприпасы. Так же поступила и Голландия. Обе страны, разумеется, старались не из расположения к Москве, а зарабатывая на этом приличные деньги. Участники антимосковской коалиции обратились в Лондон и Амстердам, протестуя против торговли с «врагами христианского мира», но в обеих столицах простодушно разводили руками: ничего личного, просто бизнес… К тому же у Англии были свои, особые интересы. Английские купцы были единственными иностранцами, которым Грозный разрешал плавать по Волге для торговли с Востоком – и это приносило такие прибыли, что Лондон старался поддерживать с Москвой самые теплые отношения. С горя «антимосковцы» попытались даже вовлечь в войну с Грозным далекую Испанию, но крупно просчитались: во-первых, у Испании хватало своих забот, во-вторых, балтийские дела ее нисколечко не касались (как по большому счету и Голландии с Англией). И наконец, испанцы были добрыми католиками, а о московском варварстве орали и просили военной помощи большей частью протестанты, которых в Испании люто ненавидели…

Опасность подстерегала русских с другой стороны… Ее противники начали против Грозного морскую войну. У Грозного не было военного флота, а у Швеции и Дании имелся, и сильный. У польского короля флота тоже не было, но он, используя опыт того времени, нанял немало каперов. Идущие из Голландии и Англии суда с грузами для России стали перехватывать – увы, на совершенно законном основании (как мы помним, тогдашние законы позволяли использовать каперов против страны, с которой воюешь).

Однако противники Грозного не учли, что он, человек начитанный, об этих законах тоже прекрасно знал…

В Нарве войско Грозного захватило немало немецких кораблей – и хозяйственно их сохранило. Пушки тоже имелись в избытке – только в Дерпте московиты захватили пятьсот орудий, да и поставки из Англии продолжались… Так что ответить было чем. По приказу Грозного на русскую службу наняли немалую группу опытных испанских, английских и немецких капитанов, за которыми водились разные интересные дела, и не только на Балтике. В каперы к московскому царю они пошли охотно, не заморачиваясь разницей в вере и тому подобной лирикой, – дело было знакомое, вполне житейское, а русское золото позванивало не хуже любого другого. Среди них отмечено и несколько русских капитанов – вероятнее всего, из Архангельска, потому что новгородцы еще до присоединения к Москве прежние мореходные навыки и пиратский опыт как-то незаметно подрастеряли (может быть, от того, что переключились на разбои на Волге).

Командовать этой хорошо вооруженной эскадрой Грозный поставил датчанина Карстена (Кирстена) Роде. Некоторые историки изображают его вполне мирным мореплавателем, до того занимавшимся исключительно честной перевозкой грузов, но в этом есть сильные сомнения: во-первых, в последующих событиях Роде действовал очень уж умело и хватко, а во-вторых, кто поставил бы командовать опытными каперами человека совершенно мирного?

Явно вспомнив иные казачьи традиции (у казаков были наказные атаманы), Грозный присвоил Роде звание наказного капитана – единственный случай в истории России. Над кораблями эскадры взвились зеленые флаги с черным орлом – приличный капер не может плавать без флага. Он не шаромыжник какой-нибудь и не пират…

И флотилия Роде рванулась на просторы Балтики. В кармане у наказного капитана лежала царская грамота, разрешавшая нападать на всех, кто мешает русской торговле и помогает королю Сигизмунду, а вот в эту категорию много кого можно было подверстать. Опять-таки на совершенно законном основании.

С каким размахом действовали лихие ребята Роде, читатель может только догадываться. Для начала они взяли на абордаж три грузовых корабля ганзейского Данцига, вполне подходивших под «письменные указания», потому что везли грузы как раз королю Сигизмунду. Один из них, большой трехмачтовик «Золотая овца», Роде вооружил пушками и сделал своим флагманским кораблем – его прежний, «Веселая невеста», был и поменьше, и похуже.

Потом Роде встретил каперскую эскадру польского короля, как раз напавшую на английские корабли, везущие товары Грозному. Он тут же бросился в бой и после двухчасовой схватки захватил семь кораблей противника, не потеряв ни одного своего, – да уж, мирный мореход, что и говорить…

Успешные действия кораблей под зеленым флагом с черным орлом вызвали в «просвещенной» Европе новый, еще более сильный приступ истерики. Срочно собрали княжеский съезд Священной Римской империи германской нации, то бишь Германии, и там долго стоял несусветный гвалт. Главной страшилкой дня было появление русских военных кораблей на Балтике. Сильнее всех надрывал глотку мекленбургский курфюрст Альберт – его владения примыкали к Ливонии, а потому он больше всех боялся, что русские и его ненароком завоюют. Август Саксонский, хотя его владения к морю не примыкали и вообще находились достаточно далеко от Ливонии, поддавал жару: «Русские быстро заводят флот, набирают отовсюду шкиперов, когда московиты усовершенствуются в морском деле, с ними уже не будет возможности справиться».

Одним словом, уже в те времена и драли глотку касательно «русской угрозы», и пускали в ход «двойные стандарты»: просвещенным европейцам иметь морской флот можно, а вот «московитским варварам» этого не полагается… Иначе, чего доброго, начнут играть чересчур большую роль в европейских делах, чего им категорически не положено…

Роде тем временем напал на очередную каперскую эскадру короля Сигизмунда. После четырехчасового боя только два корабля из семнадцати Сигизмундовых сумели уйти – один Роде захватил, остальные четырнадцать либо потопил, либо сжег. Сам он при этом потерял только два корабля.

К сожалению, русский зеленый флаг с черным орлом реял над балтийскими волнами недолго. Удача от Роде отвернулась. Шведский адмирал Горн захватил бî́льшую часть его эскадры, а сам Роде попал в плен к датчанам и оказался в тюрьме. На этом и кончилась недолгая, но славная история корсаров Ивана Грозного. Вообще-то дело тут было не в отсутствии удачи, а в совершенно других причинах. Одних кораблей и отважных мореходов на них попросту мало. Для успешных действий военного флота на Балтике нужна была в первую очередь база – хорошая гавань с глубокой, защищенной от ветра бухтой, прикрываемая пушками. У Сигизмунда такой гаванью служил Данциг – а вот у Грозного на Балтике ничего подобного просто не было. Нарва всем этим требованиям не отвечала. Идеально подходил Ревель – но его никак не удавалось отбить у шведов. Так что кораблям Роде приходилось базироваться где попало, в чужих портах, а то и стоять на якоре в открытом море. Именно из-за отсутствия у русских надежной базы столь удачно начавшееся предприятие закончилось крахом…

Глава седьмая

Я пришел дать вам волю?

Переместимся и во времени – из конца XVI в начало XVII века, и в пространстве – из Балтийского моря в Черное. И вновь вернемся к донским и запорожским казакам.

То вместе, то по отдельности они продолжали совершать лихие налеты не только на Крым, но и на турецкие берега. В 1514 году две тысячи запорожцев внезапно напали на крупный порт и город Синоп – и погуляли там на совесть: разрушили местную крепость, перебили гарнизон, сожгли несколько мечетей, разграбили арсенал, освободили некоторое количество христианских пленников, но и о добыче не забыли, разумеется, а она получилась весьма богатой. Турецкие финансисты быстренько подсчитали общие убытки от налета – и оценили их ни много ни мало в 40 миллионов своих тогдашних золотых. Султан пришел в такое бешенство, что приказал казнить своего «первого министра», великого визиря Насафа-пашу, в общем, не особенно и виноватого. Приближенные султана едва уговорили его этого не делать – но султан, чтобы отвести душу, хорошенько отвозил великого визиря железной булавой. И послал за казаками погоню. Взяв четыре тысячи янычар, военачальник Ахмед-паша расположился лагерем в устье Днепра, прекрасно зная, что другого пути на Сечь запорожцам нет. Казаки стали прорываться с боем. Часть их погибла, двадцать человек попали в плен (и были с превеликим торжеством посажены на кол в Константинополе), но большая часть все же прорвалась домой.

Весной следующего года казаки на семидесяти «чайках» не просто напали на какой-нибудь турецкий город, а разорили окрестности Константинополя. На обратном пути их встретили вышедшие на перехват турецкие галеры, но морской бой казаки выиграли с разгромным счетом: часть галер захватили, часть потопили, а остальные сбежали. В плен к казакам попал сам капудан-паша (адмирал по-турецки) – и ему пришлось выкупиться за 30 000 золотых. Захваченные галеры казаки демонстративно сожгли на рейде турецкой крепости Очаков.

Все подобные налеты на черноморские турецкие города, потопленные и захваченные турецкие корабли перечислить просто невозможно. Упомяну лишь, что в июле 1523 года запорожцы вновь разорили окрестности Константинополя и сожгли Босфорский маяк. В следующем году, прямо-таки день в день (снова 21 июля), у Константинополя вновь появились казачьи струги – ровно 150, донцы совместно с запорожцами. Укрепления и предместья султанской столицы снова спалили дочиста и основательно разграбили. Турки послали в погоню ни много ни мало пятьсот больших и малых боевых кораблей, но казаки от погони ушли.

Русские цари, которых изрядно достали и турецкие «ноты протеста», и проводившиеся в отместку набеги крымских татар на русские земли, не раз посылали донским казакам грозные указы, требуя прекратить набеги на турок. Но как они ни угрожали лишить донцов и своего расположения, и «царева жалованья», донцы указы игнорировали и продолжали регулярно ходить в набеги. Причины тут были не в стремлении «постоять за веру христианскую», а сплошь и рядом чисто экономические. Среди донцов к середине XVI века уже вовсю шло, как выражались когда-то ученые-марксисты, «классовое расслоение». Выделились «старшины» – зажиточные казаки из «старожилов», успевшие обзавестись богатыми хозяйствами и, в общем, сплошь и рядом не склонные подставлять головы под басурманские сабли. Однако большой процент составляли «новоприбывшие», которых называли «голутвенными людьми», «голью», «голяками», – буквально только что бежавшие из-под тяжелой царской руки, часто вместе с женами-детьми. Сам царь Алексей Михайлович в отправленной в 1667 году грамоте астраханским воеводам трезво оценивал ситуацию: «В донские городки пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне с женами и детьми, и оттого теперь на Дону голод большой».

Действительно, на Дону скапливалась большая масса людей, не имевших никаких средств к существованию – и прокормлению семей. Выплачивать какие бы то ни было «пособия» было совершенно не в характере того времени (и не в традициях казачьих войск). Богатые рыбные ловли были давным-давно «распределены». Прожить прежним крестьянским трудом было невозможно – казаки попросту не пахали тогда землю, откровенно презирая «мужицкий» труд (настолько, что слово «мужик» считалось крайне ругательным). Одним словом, жизнь сама толкала к тому, чтобы взять саблю и пойти за очередным атаманом, обещавшим неплохую добычу. Именно «голутвенные» и составляли большинство участников набегов, ослушников царской воли. А поскольку память о перенесенных в Московском царстве лишениях и притеснениях была слишком свежа, казаки из «голутвенных» не только на «басурман» ходили, но и частенько разбойничали на Волге, грабя русских, а не только иноземных купцов, и нападая на русские приволжские городки. Иногда им это удавалось исключительно из-за страсти к наживе местных царских чиновников. В 1550 году в город Гурьев прибыл новый воевода Иов Суровцев – и первым делом стал оглядываться: где бы тут прихомячить монету? И придумал – за хорошую взятку отпустил практически всех гарнизонных стрельцов на заработки в Астрахань. Остались всего человек десять, кто больные, кто пожилые. Так что, когда к Гурьеву подплыли на двенадцати стругах донцы атаманов Парфенки и Радилова, оказать сопротивление было просто некому. Казаки преспокойно разграбили крепость, забрали все ценное и преспокойно уплыли. В городе они не душегубствовали – разве что три дня пытали огнем приказчика Алаторца, выведывая, где городская казна. Отсидевшийся где-то Суровцев, опасаясь наказания за подобные фокусы, не написал об этом нападении ни строчки астраханскому воеводе, которому был подчинен по службе. Однако приказчик Белозеров, как говорится, просигнализировал – то ли по склонности к тому натуры, то ли были у него и другие обязанности, кроме приказчичьих…

В общем, казаки на Волге стали серьезной проблемой – захватывали купеческие корабли-бусы, без различия веры и нации грабили порой не только русские городки, но и свои же, казацкие, где обитали «зажиточные». Разгулялись на Волге они, в общем, не из одного стремления к грабежам. Турки к тому времени прочно перекрыли своими крепостями выход казакам в Азовское море, и казачья «голутва» потеряла серьезный источник доходов. Кроме того, из-за обилия беглых на Дону началось перенаселение, возник голод…

Однако это, как легко догадаться, не могло служить оправданием ни для Москвы, ни для донской «старшины», заинтересованной в хороших отношениях с царем. Разорять «воровские городки», устроенные разбойниками там и сям по берегам Волги, начали и московские стрельцы, и подчинявшиеся «старшине» казачьи отряды. Пленных обычно вешали без церемоний. Конечно, окончательно искоренить разбой на Волге такими мерами не удавалось…

Казаки тем временем, видя, что Турция для них закрыта, довольно быстро догадались обратить взор в другом направлении – на Каспийское море, то есть на Персию. Во-первых, персы – тоже басурмане, так что подворачивается случай лишний раз «порадеть за веру христианскую», во-вторых, что важнее, страна богатая и добра там найдется много. И наконец, в отличие от турок, персы никогда не были хорошими моряками, и на Каспии у них имелась лишь слабая пародия на настоящий военный флот, с которым казаки могли тягаться практически на равных…

Ну как тут удержишься? Донцы и до того перехватывали на Волге персидские торговые корабли, но в сложившихся условиях самое время было замахиваться на большее… В 1635 году на Каспийское море двинулся отряд из пятисот человек есаула Поленова. Для разминки, надо полагать, они остановили на Волге караван царских судов и экспроприировали все ценное, а потом вышли на Каспий, где захватили и полностью разграбили персидский город Фарабас. Ушли совершенно безнаказанными. Уже дома устроили на реке Яик нечто вроде базы.

Летом 1646 года казаки вновь вышли на Каспий, захватили несколько персидских торговых кораблей, потом двинулись к Баку, разграбили стоящие в порту суда купца Бакея, а самого захватили в плен и отпустили лишь за выкуп в 130 золотых. Весной донцы (на сей раз в компании с яицкими казаками) снова чувствительно пограбили персидские берега. Всякий раз это им сходило с рук из-за поминавшейся слабости персидского флота…

Весной 1654 года яицкие и донские казаки снова неслабо разграбили несколько приморских персидских городов. Тогда это называлось «ходить за зипунами». (Зипун – мужская одежда наподобие кафтана, те, кто победнее, его шили из дешевой ткани, кто побогаче – из дорогой, так что зипун сам по себе представлял неплохую добычу…)

Естественно, из Исфагана (тогда столицей Персии был именно Исфаган) посыпались «ноты протеста». Что характерно, к ним в Москве относились гораздо внимательнее и серьезнее, чем к турецким, и не отделывались теми отписками, что посылали туркам.

Военная сторона вопроса тут ни при чем. Никакой угрозы военного столкновения с Персией не имелось: у двух стран не было общей границы, а слабенький персидский флот, не имевший никакого боевого опыта, угрозы не представлял совершенно.

Здесь опять-таки бал правила экономика. С Турцией русские тогда почти не торговали, а вот товарооборот с Персией приобрел нешуточный размах. Тогдашняя Волга была самым оживленным торговым путем: по ней в обе стороны во множестве плавали корабли русских, армянских, персидских и даже индийских купцов (попадались и немецкие). Персы кроме торговли с Московией везли по Волге в Европу свои шелка и другие недешевые товары – и торговая пошлина за этот «транзит» приносила московской казне немалый доход.

Так что царские ответы персидскому шаху резко отличались по стилю от тех отписок, которые обычно шли в Константинополь. Царь Алексей Михайлович писал шаху, что отправил своих «ратных людей» «тех воровских людей побивать и разорить», «тех воров искоренить и нигде б их не было». И наставлял, чтобы сами персы «побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады». В 1564 году шах обратился к царю с просьбой обеспечить безопасность одного из караванов армянских купцов, возивших шелк из Персии в Европу, – причем обещал очень хорошо за это заплатить.

К тому времени отряды стрельцов уже во многих местах действовали против разбойников – и на Волге, и на суше, осаждая «воровские городки». Правда, далеко не всегда эти рейды кончались удачно для правительственных войск. Порой в помощь привлекали «лояльных» донских казаков – именно они разгромили один такой «воровской городок» Рига на реке Иловле, неподалеку от Царицына, перевешав главарей.

В конце концов царь велел завести на Волге военный флот, причем речь шла уже не о челнах-стругах, а о кораблях европейского образца. Верфь устроили в селе Дединово Коломенского уезда, а за помощью обратились к голландцам, лучшим кораблестроителям того времени.

Голландцам хватило полугода. На воду был спущен трехмачтовик «Орел» – длиной 24,5 метра, шириной 5,5 метра, вооруженный 22 пушками. И одновременно – шестипушечная яхта. Оба корабля приплыли в Астрахань. Но произошло это только в августе 1669 года, а еще раньше на историческую сцену, не вытерев толком сапоги, решительно вышел крайне известный впоследствии персонаж по имени Степан Тимофеевич Разин…

Происхождения эта персона самого туманного, потому что какие бы то ни было сведения о его юности не сохранились (в сохранившемся до последнего листочка следственном деле Разина их тоже нет). Даже год рождения точно неизвестен – предполагается 1629-й или 1630 год. Некоторые историки считают, что он был не «новоселом» на Дону, а «старожилом», причем из «домовитых», то есть зажиточных. Что интересно, в 1651 и 1652 годах ездил на богомолье в Соловецкий монастырь. После христианское благочестие (если только оно у Разина когда-нибудь было) как-то выветрилось – он собрал более двух тысяч «воровских казаков» (к которым примкнуло немало беглых крестьян) и принялся гулять по матушке по Волге. «Домовитые» казаки во главе с атаманом Корнилом Яковлевым пытались его отговорить – но Разин их не послушал. И двинулся вверх по Дону, грабя не только проплывавших купцов, но и казачьи городки. Потом переправился на Волгу через так называемую Камышинскую переволоку и захватил богатый московский караван, который казаки ограбили дочиста – в том числе и судно, принадлежавшее патриарху Московскому и всея Руси Иосифу. Зверствовали немало – кого из пленников рубили на куски, кого просто вешали, кого пытали огнем, выясняя, где на судах спрятана казна. Находившемуся на патриаршем струге «старцу» (то есть монаху) сломали руку и крепко избили (что опять-таки мало вяжется с христианским благочестием былого паломника ко святым местам Разина).

Царских войск на Волге было мало, и Разин довольно легко разбил высланные против него стрелецкие отряды. Ограбив напоследок местных рыбаков, Разин взял штурмом занятый к тому времени Яицкий городок и разбил тамошний стрелецкий гарнизон (человек триста стрельцов все же прорвались в Астрахань). После этого атаман учинил в городке настоящий террор. Более тысячи человек, отказавшихся вступить в разинскую ватагу, были обезглавлены и сброшены в одну огромную яму.

Царские власти какое-то время полагали, что проблему удастся решить переговорами – пообещав прощение за все прошлые грехи в случае, если казаки Разина прекратят разбойничать (такие обещания правительство исполняло). Однако присланный для переговоров московский стрелецкий сотник Сивцов был ночью убит, а тело выбросили в воду.

Там, в Яицком городке, Разин и перезимовал. Весной 1668 года к городку подошел стрелецкий отряд. Поначалу его командир Безобразов тоже попытался договориться с Разиным добром – но его парламентеров Янова и Нелюбова Разин приказал повесить, а отряд Безобразова разбил наголову. И решил идти в Каспийское море, к персам…

Противостоять ему не было возможности. Войск в тех местах катастрофически не хватало, а те, что имелись… Воеводы доносили в Москву: «…служилые люди городовой службы многие люди оскудели, голыя, пеши и бедны, и безоружны…» В общем, много с такими не навоюешь.

Перед тем как выйти на Каспий, произошло событие, впоследствии отраженное в песне, пользовавшейся и до революции, и после большой популярностью (во всяком случае, в 1973 году наша дворовая компания ее пела под гитару в числе прочих). Сочинена она каким-то интеллигентом во второй половине XIX века, но очень быстро завоевала популярность не только у «простого» народа (певал ее и Шаляпин на концертах). Поскольку молодому поколению она наверняка практически неизвестна, процитирую отрывками, насколько помню (целиком и сам уже подзабыл):

Из-за острова на стрежень,

на простор речной волны

выплывают расписные

острогрудые челны.

На переднем сам Стенька Разин

едет с молодой женой,

свадьбу новую справляет,

он веселый и хмельной…

Далее говорится, что эта молодая жена – персидская княжна. Тем временем среди казаков начинается ропот – обабился, мол, наш атаман:

Одну ночь с ней провозжался –

сам наутро бабой стал…

Поскольку с мнением такого коллектива следует считаться, Разин решает развестись просто и незамысловато. Обращается к великой реке:

Волга, Волга, мать родная!

Волга – русская река!

Не видала ты подарка

От донского казака!

Дальнейшие строчки, увы, не помню. Короче говоря, Разин

…хватает тут красавицу княжну

и за борт ее бросает

в набежавшую волну…

Самое интересное, что эта история – подлинная. Правда, примерно наполовину. Княжна была не персидская, а татарская, захваченная ранее на Волге. И «возжался» с ней Разин не «одну ночь» – в наложницах у него княжна была год, успела даже родить сына. Так что мнимое возмущение казаков – чисто литературный прием. Многие возили с собой пленниц, так что не Разин первый, не он последний.

Но княжну он действительно утопил. Некоторые исследователи считают, что это было натуральное жертвоприношение, опираясь на старые предания о том, как Разину накануне выхода в море явился во сне «Иван Горинович», водяной, хозяин Яика. И попенял Разину: уже три года тот плавает в том числе и по его владениям, а жертвы так и не принес. Вот Разин, проснувшись, княжну и утопил… (сына, правда, отправил на воспитание в Астрахань к тамошнему митрополиту, дав на содержание тысячу рублей).

Вообще-то эта история очень похожа на правду. Христианство очень долго соседствовало на Руси со старыми языческими обрядами (причем некоторые сохранились до сих пор, например в виде обычая в «родительский день» оставлять на могилах родственников еду или запрете освящать баню, даже если освящается дом и все хозяйство). А в XIX веке пусть и редко, но зафиксированы случаи, когда при открытии новой водяной мельницы подстерегали ночью на дороге неудачливого путника и преспокойно топили – опять-таки старый языческий обряд…

Короче говоря, «острогрудые челны» вырвались в Каспийское море. Для почина ограбили несколько судов русских купцов, потом разорили побережье между Дербентом и Шемахой, взяв много добычи и пленных. Потом двинулись к Баку и как следует погуляли в его пригородах, захватив 7000 баранов (как они только влезли на струги?! – А. Б.) и полторы сотни пленников, отвезя все эти «трофеи» на островок неподалеку от Баку.

Далее – совершенно непонятный психологический выверт. Высадившись с небольшим отрядом у залива Кизил-Агат, Разин отправил послов к шахским властям, предлагая вместе со всем своим отрядом перейти на персидскую военную службу. Персы, подозревая тут какую-то хитрость, с ответом тянули. Разин плюнул и уплыл к городу Решту, где обошлось прямо-таки малой кровью – Разин попытался закупить продукты, но правитель города отказал. Тогда разинцы ночью напали на городской базар, убив нескольких местных жителей (вероятнее всего, сторожей – кто же еще может находиться ночью на базаре?).

Никакой военной силы у персов в Реште не имелось. Поэтому было заключено своего рода джентльменское соглашение: наместник разрешил казакам свободно закупать продукты, а те пообещали, что грабить город не будут. И даже культурно извинились за инцидент на базаре, сказавши: ну очень уж кушать хотелось…

Из Решта Разин отправил новых гонцов к шаху с тем же предложением – и снова не дождался ответа. Отплыл в город Фарабад, где, вот диво, несколько недель вполне мирно торговал с местными. А попутно отправил к шаху новых послов – может быть, и в самом деле собирался наняться на службу, опасаясь, что на Дону ему стало слишком жарко?

Ответа ждали шесть недель. Периодически приезжали шахские посланцы, дарили подарки, но отделывались туманными обещаниями: они, мол, люди маленькие, полномочий не имеют, ужо придет грамота от светлого шахин-шаха…

А тем временем шах, очевидно, решив не связываться со столь буйной компанией, стал потихоньку собирать войско и собрать успел семь тысяч «кизилбашей» («красноголовых» – так звали солдат шаха за их красные шапки). Однако в Решт успел переправить лишь семьсот – с соответствующими инструкциями местному хану.

Дальше начался сущий приключенческий роман. Разин, знавший восемь языков (непрост был атаман, ох непрост…), стал, переодевшись персиянином, ходить на базар – а восточный базар, как известно, знает все на свете, и что было, и что готовится. Говорили и об ожидающей «гяуров» ловушке…

В конце концов местный хан, поставив шатры неподалеку от города, пригласил Разина со товарищи на торжественный обед. Предварительно договорились, что обе стороны придут без оружия. Хан привел с собой семьсот человек – и каждый за спиной под халатом прятал саблю. С Разиным явились пятьсот казаков – точно так же укрывших оружие под одеждой. А неподалеку держали «резерв» из пятисот казаков с пушкой…

И Разин успел первым. Какое-то время пировали, должно быть, провозглашая тосты за светлого шаха, за гостей и за все такое прочее вроде вечной и нерушимой персидско-казацкой дружбы. Потом Разин дал условленный знак, и казаки, выхватив спрятанное оружие, кинулись на растерявшихся персов. Оплошавшему хану голову снес сам Разин, а «засадный полк» окружил шатры и персов. Мало кто из них успел выхватить свои спрятанные сабли, перебили всех до одного.

После чего казаки, уже как-то и не помышляя о службе шаху, кинулись в беззащитный Фарабад – убивали всех мужчин, кто попадался навстречу, грабили все, что возможно, да вдобавок увели с собой на струги восемьсот женщин. Чтобы как следует отпраздновать столь удачное дело, они обосновались на островке в двух днях пути от Фарабада и три недели пили без просыпу, да вдобавок занимались «излишествами нехорошими разными» – благо женщин имелось целых восемьсот и было из чего выбирать. Гулеванили так, что несколько человек умерли.

В конце концов, должно быть, надоело, и разинцы, преспокойно перетопив в море всех до одной женщин, отплыли в открытое море. О судьбе своих послов Разин наверняка не вспоминал, а им пришлось тяжко: после того как до шаха дошли известия о фарабадских событиях, двоих бросили на растерзание собакам, а остальные, спасая свои головы, приняли ислам…

В море казаки ограбили еще несколько персидских торговых кораблей, потом уже привычно разграбили город Астрабад, побережье у Дербента и Ширвана и – во второй раз – предместья Баку.

Перезимовали на островке меж Гиляном и Фарабадом. Там Разин, вступив в переговоры с побережьем, выменял около пятисот персидских пленников на гораздо большее число русских невольников (из сугубо практических целей – для усиления своего войска). Самое интересное, что к нему присоединилось и некоторое число чистокровнейших персов – из тех ухорезов, которые ради грабежа готовы были примкнуть к кому угодно, хоть к «неверным».

Весной двинулись к восточному побережью Каспия и пограбили там туркменские поселения. И тут-то появился персидский военный флот едва ли не в полном составе – примерно 3700 человек на небольших суденышках, сандалах и бусах.

Людей у Разина было гораздо меньше, но, быстренько проведя совет, большинством голосов решили драться…

Командующий персидским флотом Мамеды-хан придумал военную хитрость, очевидно, казавшуюся ему гениальной. Он велел сковать все свои корабли цепями и полностью окружить казаков – тогда уж им не вырваться…

То ли водяной Разину ворожил, то ли просто свезло… Первая же тогдашняя «бомба», набитое порохом ядро, пущенное с идущего на сближение казацкого струга, угодило в пороховой погреб персидского флагмана. Погреб взорвался, корабль загорелся и стал тонуть – таща за собой прикованные к нему цепями ближайшие суда. У персов началась паника. Пока они разбивали цепи, казаки пошли на абордаж. Победа была полная и окончательная. Из 50 персидских судов (по казацким заверениям, аж семидесяти – но они могли славы ради и преувеличить) удалось уйти только трем. Казаки захватили три пушки и много пленников, в том числе сына местного хана, – при этом не потеряв убитыми ни одного человека, разве что ранены были с полсотни (впрочем, и тут могли чуточку приврать).

Вернувшись в Астрахань, Разин совершил неожиданный финт: сдал местному воеводе Прозоровскому свои знамена, ханского сына и знатных персидских пленников, а потом заявил, что готов послать царю прошение о помиловании. В Москву отправилось разинское посольство из семи человек. Там они долго каялись, били челом об пол, слезно просили простить им все грабежи на Волге и на Каспии и клятвенно зарекались больше так не делать, упирая на то, что пошли разбойничать исключительно из-за нужды и голода.

Царь Алексей Михайлович после долгих раздумий объявил, что прощает казакам их прежние прегрешения, если они впредь перестанут разбойничать и будут верно служить царю. Вполне возможно, он поступил бы иначе, если бы знал, как проводил время в Астрахани Разин эти несколько недель, за которые посольство добиралось до Москвы и возвращалось обратно… Пока его казаки распродавали астраханским купцам персидскую добычу и пленников, атаман гулял по городу, украдкой изучая городские укрепления, а также раздал немало денег местной бедноте, у которой стал в большом авторитете – и из-за денег, и из-за широко распространившихся рассказов о славном атамане.

Вернулось посольство с известием о царском прощении. Сдав астраханскому воеводе десятка два пушек, разинцы отплыли из Астрахани в Царицын, где, вопреки данным обещаниям, устроили грабеж (правда, по сравнению со всем прошлым – едва ли не пустячный), выпустили из тюрьмы всех преступников, тут же присоединившихся к спасителям. Местному воеводе удалось как-то с ними договориться и спровадить восвояси.

На Волге, в окрестностях Кагальницкого городка, казаки нашли подходящее для зимовки место. Куда всю осень и зиму к ним стекались казаки, до того не принимавшие участия в походах, и в немалом количестве – беглые крестьяне. Появился настоящий «батько». Как писал Чехов, если в первом акте на стене висит ружье, в последнем оно должно выстрелить.

Весной ружье и выстрелило… Переправившись на Волгу, Разин (уже располагавший примерно десятитысячным войском) грабил татарские улусы, взял в плен несколько сотен купцов (без различия национальности и веры), разжившись у них немалым количеством денег (на которые купцы собирались закупать в Персии товары), а также дорогими тканями, мехами, высоко ценившейся тогда юфтью – обувной кожей тончайшей выделки. Одним словом, взялся за старое. Но очень быстро оказалось: это уже что-то новое…

Войско Разина после короткой осады выломало ворота Царицына и ворвалось в город. Большинство «служилых людей» воевать с казаками не стали – только воевода с горсточкой стрельцов пытался обороняться в одной из башен, но долго не продержался. Как ни удивительно, особых грабежей, погромов и убийств на сей раз не было, даже воеводу всего-навсего посадили под замок, а управлять городом Разин поставил «выборного атамана» из своих. Положительно это было что-то новое…

Власти на сей раз действовали быстро: к Царицыну подошел присланный из Москвы стрелецкий отряд Ивана Лопатина. Разинцы с помощью ловких маневров зажали его в «клещи» и нанесли сокрушительное поражение – Лопатин, полагая, что Царицын в руках правительственных войск, стал отходить туда и попал под пушечный огонь с городских стен, потерял убитыми половину отряда, а сам попал в плен и с ним еще примерно триста стрельцов (которых казаки, чтобы самим не перетруждаться, принудили стать гребцами на своих челнах).

Из Астрахани вышел новый отряд стрельцов и солдат, числом в пять тысяч человек, во главе с воеводой Семеном Львовым. Здесь обошлось без боя – практически все стрельцы и солдаты перешли на сторону Разина.

Летом 1670 года, разорив Царицын и Черный Яр, Разин подступил к Астрахани. Тамошний воевода князь Прозоровский был не новичком в военном деле и считал, что у него есть все шансы выдержать любой штурм: у Разина было десять тысяч человек, в гарнизоне Астрахани – двенадцать. Имелось около 500 орудий разного калибра, а сама Астрахань тогда была мощной крепостью со стенами высотой более восьми метров и толщиной больше трех. Однако все это была чистой воды математика – а ею битвы сплошь и рядом не выигрывают. Прозоровский не учел настроений как своих солдат, так и горожан, откровенно симпатизировавших Разину… Когда разинцы начали штурм главных Вознесенских ворот, значительная часть гарнизона попросту отказалась сражаться. Горожане, «черный» народ, вооружившись чем попало, стали набрасываться на сохранивших верность воеводе стрельцов и солдат. Пытавшихся навести порядок офицеров убивали их же подчиненные. Пока Прозоровский с верными людьми защищал Вознесенские ворота, разинцы с помощью местных уже перебрались через стену в противоположной части города и захватили значительную часть Астрахани…

Самое интересное: особенно ожесточенное сопротивление оказали астраханские персы и немцы. Персы укрылись в одной из башен и отчаянно защищались, перестреляв несколько сотен казаков. Когда кончились пули, заряжали ружья монетами. Лишь когда у них кончился порох, они вынуждены были сдаться. Разин всего лишь велел посадить их под замок – то ли рассчитывал получить неплохой выкуп, то ли выгодно продать при случае.

Немцам повезло меньше – их было всего семь человек (и двое русских). Так же укрывшись в одной из башен, они отстреливались полдня, потом разинцы подкатили пушки – и положили всех девятерых огнем. На городской пристани отбивались голландские корабельщики и сдались, лишь когда у них кончился порох, – и все до одного были изрублены на куски.

И «Орел», и яхты казаки сожгли – столь крупными судами они попросту не умели управлять и потому никакой ценности в них не видели. Получивший полную вольность «черный народ» тут же использовал ее на всю катушку: грабили церкви и лавки, убивали и пытали дворян, государственных чиновников и прочих «лучших людей». Пример подавали сами разинцы: они подвесили за ноги на городской стене раненного в живот Прозоровского и его жену (по другой версии, Прозоровский и его сын-подросток были сброшены с колокольни).

Правда, через недолгое время Разин самыми жесткими мерами навел марафет (подозреваю, когда грабить больше стало нечего, а убивать – некого). И взялся устраивать некоторое подобие порядка. Разумеется, по казачьему образцу: жителей разделили на тысячи, сотни и десятки под командой выборных атаманов, есаулов, сотников и десятников. В качестве высшего органа городского самоуправления ввели казачий круг, то есть все жители города должны были сходиться на «общее собрание» и обсуждать текущие городские дела. Разину попросту не приходило в голову, что такая система управления вполне подходит для казацких станиц и «городков», но в крупных городах решительно непригодна…

Вот теперь всем (в том числе и самому Разину) стало окончательно ясно, что это уже не «поход за зипунами», а самый настоящий бунт. И вел себя Разин соответственно: оставив прежние грабежи, с 13-тысячным войском двинулся вверх по Волге.

Трудно сказать, какими были его собственные потаенные, окончательные замыслы. Следствие, нужно заметить, в это особенно не вдавалось (быть может, не желая услышать что-то особенно для себя неприятное). Вероятнее всего, он намеревался перестроить всю Русь «по казачьему образцу», а то и самому сесть на московский трон. Почему бы и нет? Смутное время закончилось не так давно (сохранилось даже немало его очевидцев, пусть и глубоких стариков), и в народной памяти еще не изгладились истории многочисленных самозванцев, пытавшихся завладеть троном. Есть еще одна версия, но о ней – чуть погодя…

Как бы там ни было, есть свидетельства, что Разин всерьез собирался идти на Москву. Его многочисленные посланцы ездили по внутренним русским губерниям, появляясь даже в Москве, распространяя «прелестные письма» (так тогда именовались прокламации), в которых «черный народ» призывали истреблять «лучших людей», обещая после этого установить повсюду «казацкое равенство». Правда, царя и духовенство Разин старался особенно не затрагивать, наверняка зная старую русскую поговорку: «Царь хорош, только бояре плохие и дурно советуют». Более того, он велел обить два струга материей (один – черной, другой – красной) и распустил слух, что при нем находятся сын царя Алексей Алексеевич (умерший в начале того же года) и не кто иной, как патриарх Никон. Вроде бы даже имелись игравшие эти роли какие-то два мутных субъекта. Многие верили.

Пропаганда сделала свое дело, в особенности если учесть, что большинство крестьян ненавидели Соборное уложение 1649 года, лишившее их многих прежних прав. Мятежи распространялись, как степной пожар, даже в местах, далеких от охваченного действиями разинцев района запылали дворянские усадьбы, появились многочисленные шайки «бунташных людей» с самозваными атаманами во главе, сплошь и рядом не имевшими никакого отношения к казачеству. Одни действовали по идейным, если можно так сказать, мотивам («Даешь прежние вольности!»), другие пытались под шумок примитивно пограбить – во времена больших смут так обычно и происходит, и не только в России.

В войско Разина в немалом количестве хлынули беглецы «от сохи». Их, конечно, принимали для количества, но из-за известного пренебрежения казаков к «мужикам» вульгарно использовали как «расходный материал», «пушечное мясо», а в случае серьезной опасности попросту бросали, уносясь на лихих скакунах. Да и «информационная война», как ей и положено, имела свои хитрушки: с одной стороны, при Разине находился «патриарх Никон», к которому было предписано относиться со всем уважением. С другой – оставленный Разиным «на хозяйстве» в Астрахани атаман Василий Ус безо всякого христианского смирения пытал и сбросил с колокольни митрополита Иосифа…

В Саратове и Самаре Разину открыли ворота, встретили хлебом-солью и колокольным звоном. Там повторилось то же самое, что и в Астрахани, – грабежи, убийства «лучших людей», устройство жизни «на казацкий манер».

Крестьянское движение ширилось. Бунтовали кочевые племена – черемисы, чуваши, мордва. Но и в Москве давно уже поняли, с чем имеют дело и насколько сильна угроза государству. По всей стране была спешно объявлена мобилизация всех «служилых людей», приведены в готовность все мало-мальски боеспособные части.

В начале сентября 1670 года Разин подошел к Симбирску, хорошо укрепленному городу, имевшему стратегическое значение: с его взятием открывался путь на Москву. Москва и без того была в кольце крестьянских бунтов и восстаний «инородцев»…

В Симбирске-то Разин и споткнулся – и серьезно. Поначалу все прошло просто отлично: в Симбирске вспыхнуло восстание «черного народа», и Разину открыли ворота. Однако воевода Милославский с московскими стрельцами и местными дворянами (их много съехалось в Симбирск) отступил за стены хорошо укрепленного местного кремля, где можно было выдержать длительную осаду.

К каковой разинцы немедленно и приступили. Однако дело шло туго: у Милославского было пять тысяч человек, у Разина – двадцать. Однако значительную часть из этих двадцати составляли как раз те самые «лапотники», не обладавшие абсолютно никакими военными навыками, не говоря уж о штурме укреплений. Под кремлем Разин простоял почти месяц, предпринял четыре штурма, все до одного окончившихся неудачно. Правда, и у Милославского возникли свои нешуточные проблемы: продовольствия и воды в кремле было слишком мало для такого количества людей. Еще пара недель – и стало бы совсем скверно…

Однако помощь Милославскому пришла как раз вовремя: из Казани привел войска воевода Юрий Барятинский. Узнав о его приближении, Разин не стал дожидаться, оставил под кремлем небольшое количество войск, а с остальными сам бросился в атаку, рассчитывая на всегдашнюю казацкую удаль. Вот только войско Барятинского сплошь состояло не из стрельцов, а из «полков иноземного строя», вооруженных и обученных на европейский манер, с хорошей полевой артиллерией. С ними трудно было тягаться не только крестьянам, но и казакам.

Барятинский грамотно пустил в ход пушки, а потом рассеял противника ружейными залпами, не доводя до рукопашной. И пробился к кремлю, заняв почти весь Симбирск. Разинцы, несмотря на большие потери, попытались вновь штурмовать кремль, но Барятинский ударил по их самому слабому месту: отправил рейтарский полк, чтобы захватить стоящие на реке струги мятежников. Если бы это удалось, разинцы оказались бы отрезаны от низовьев Волги, от той же Астрахани, где пока что крепко сидел Василий Ус. Лошадей у них не было, а пешком от конных рейтаров не больно и убежишь. Так что разинцы бросились к стругам и спешно отплыли – как обычно, бросив всех «мужиков».

Собственно, на этом всем честолюбивым мечтам Разина пришел конец. Кроме Астрахани его казаки удерживали еще несколько городов поменьше, но на подмогу Барятинскому тоже с сильным войском подошел Юрий Долгорукий и за три месяца ликвидировал все очаги сопротивления в Поволжье – методами, которые сегодня ужаснули бы интеллигента-гуманиста, а в те времена при усмирении подобных бунтов были в большом ходу по всей Европе…

В общем, неподалеку от Разина явственно замаячил толстый полярный зверек. В январе 1671 года он вернулся на Дон и засел в городке Кагальник. Теперь у него оставалось не более трех тысяч человек. По каким-то своим соображениям он решил на сей раз захватить власть на самом Дону – и попытался взять «столицу» войска Донского, городок Черкасск. «Домовитые», имевшие неслабое превосходство в силах, штурм отбили, и Разину пришлось убраться восвояси. Теперь он окончательно достал и «благонамеренную» часть донцов, которым никак не улыбалось ссориться с Москвой, особенно теперь, когда поблизости добивало остатки мятежников немаленькое царское войско. В апреле «домовитые» во главе с войсковым атаманом Яковлевым сами осадили Кагальник и сожгли его дочиста. Разина с братом Фролом взяли живыми, заковали и отвезли под сильным конвоем в Москву. Где Разина, как легко догадаться, отнюдь не собирались кормить пряниками – с чего бы вдруг, за все его художества? 6 июня 1671 года его четвертовали в Москве. Астрахань, правда, продержалась до ноября, но потом взяли и ее, захватили живьем Василия Уса и пряниками тоже кормить не стали…

На том и кончилось. Но кое-какие непроясненные моменты существуют до сих пор. Непонятно, почему Разин (никогда не отличавшийся православным благочестием) дважды ездил паломником на край света, в Соловецкий монастырь. Гораздо ближе имелось немало других православных монастырей, пользовавшихся особым уважением, – в том же Киеве хотя бы. Есть один интересный нюанс… Во время обеих поездок Разина на Соловки церковный раскол еще не полыхнул, но кое-какие огоньки уже разгорались. Когда раскол все-таки грянул и «староверы» оказались объектом лютых репрессий, они в большом количестве бежали не только в Польшу, где основали знаменитую общину на Ветке (территория нынешней Белоруссии), но и на Дон. А Соловецкий монастырь категорически отказался принимать реформы Никона, став этакой русской Ла-Рошелью. В 1676 году началась осада монастыря царскими войсками – и продолжалась восемь лет (Соловецкий монастырь был построен как мощная крепость, и взять его было ох как нелегко, да и взяли-то в конце концов не благодаря воинскому умению, а в результате предательства кого-то из осажденных, показавших потайной ход). Источники тех времен отмечают, что среди защитников монастыря было немало беглых с Дона разинцев. Так что тема «Разин и старообрядцы» еще ждет своего исследователя…

Между прочим, желание Разина взять Москву по тем временам не выглядит какой-то несбыточной утопией (учитывая количество «горючего материала» в виде обозленных «ползучим» закабалением крестьян и городских низов). Даже сто лет спустя Пугачев вполне серьезно строил подобные планы – а уж во времена Разина… Когда прошло всего пятьдесят с лишним лет, Москву опять-таки всерьез собрался брать с целой армией Иван Болотников (личность во многом загадочная и до конца не проясненная даже сегодня). Народу за ним шло немало, потому что Болотников провозгласил краткую, но крайне привлекательную для простого народа программу: перерезать всех бояр, дворян и просто богатеев, а их хозяйство и жен взять себе. Такие программы принимали с большим воодушевлением и не только в России, и не только в те времена…

Теоретически рассуждая, у Разина были (пусть и слабые) шансы взять Москву. Но вот потом… Потом непременно наступило бы новое Смутное время: с помощью «казачьего круга» ни с Москвой, ни с другими крупными городами не управиться, а главное, не создать крепкой центральной власти. Значит, снова совершенный хаос, все воюют со всеми, претендентов на престол объявляется столько, что не сосчитать, шведы с поляками и крымцами, как и в прошлую Смуту, вторгаются очень быстро… Одним словом, ничего хорошего, кроме плохого.

Хотя, если называть вещи своими именами, Разин был всего-навсего главарем разбойничьей шайки (правда, самой крупной в XVII веке после Смутного времени), в советские времена, как многие должны помнить, из него сделали идейного борца с царизмом, озабоченного исключительно тяжкой судьбой простого народа (того самого, который Разин преспокойно использовал в качестве «пушечного мяса»). Советские энциклопедии и школьные учебники именовали его не иначе как «выдающимся руководителем крестьянской войны против феодально-крепостнического гнета» – что истине мало соответствует. А о шалостях Разина на Волге и в Персии старались не упоминать, прекрасно понимая, что это бросает тень на светлый образ «народного печальника».

Так вот, самое интересное… Подобная точка зрения родилась не после революции, а значительно раньше, во второй половине XIX века, когда в России расплодилась и понемногу набрала силу либеральная интеллигенция. Как и у нынешней, у нее была какая-то патологическая страсть ко всевозможным блатарям, провозглашавшимся «борцами за свободу». В них зачислили и Разина. Кроме песни о «персидской» княжне появилась еще одна, якобы народная, а на деле тоже написанная неким интеллигентом, – «Есть на Волге утес».

Есть на Волге утес,

диким мохом оброс…

И далее подробно повествуется, что именно на этом утесе любил часами просиживать Разин, размышляя о счастье народном и той самой «борьбе с феодально-крепостническим гнетом». И если найдется человек, всей душой и сердцем болеющий борьбой за свободу, —

…то утес-великан

все, что думал Степан,

все тому смельчаку перескажет…

Как и «Из-за острова на стрежень», эта песня до революции имела большую популярность у вполне законопослушных граждан, к беднякам отнюдь не принадлежавшим и ничуть не горевшим желанием воевать за «счастье народное». Ничего удивительного. Как явствует из примера с Робин Гудом (и множества подобных ему европейских персонажей), блатная романтика давненько привлекала не одних лишь россиян (вспомним, с каким воодушевлением горланят балладу об убийстве епископа разбойником вполне себе добропорядочные британские обыватели).

А вот самый что ни на есть простой народ, за счастье которого Разин якобы боролся… Вот у него отношение к Разину отчего-то нисколечко не совпадало с тем, что бытовало среди либеральной интеллигенции. Чисто народный фольклор, сочиненный не городскими интеллигентами, а самым что ни на есть простонародьем, отчего-то очень по-разному относился к Пугачеву и Разину. Вот Пугачев как раз сплошь и рядом рисуется борцом за народное счастье, песни и сказы о нем проникнуты искренним расположением. А вот Разин частенько рисуется как злобный колдун (иногда – карлик наподобие гнома), наделенный сверхъестественными способностями, употребляющимися во зло. Иные предания не уступают по увлекательности романам Стивена Кинга: Разин колдует, призывает на подмогу бесов, летает по воздуху на лодке, обитает в заколдованных пещерах, зарывает заклятые клады, которые так просто случайному человеку не взять… Такое вот отношение.

Но вернемся на Волгу. После казни Разина и истребления царскими войсками немалого количества «воровских» казаков разбои на реке не прекратились. Через несколько лет после того, как войска ушли из Поволжья, новые ловцы удачи, не в силах смотреть, как мимо проплывают богатые купеческие караваны, начали спускать на воду «острогрудые челны».

Правда, до прежнего размаха и фарта было далеко. Наиболее известен случай, когда в 1677 году триста яицких «воровских казаков» напали на городок Гурьев, пограбили тамошние склады и по примеру Разина двинулись на Каспий. Однако там для них началась полоса невезения. Их встретил стрелецкий отряд под командой Никиты Мамонина, и, хотя казакам все же удалось прорваться в море, потрепали их чувствительно. Решив пограбить туркмен, пристали в гавани одного из городков на восточное побережье Каспия и назвались купцами. Однако русских купцов туркмены навидались предостаточно и решили, что эта подозрительная публика никак на них не походит. А потому внезапно напали средь бела дня. Казаки отбились и ушли в море, но с большими потерями. Хотели напасть уже на персидское побережье – но там о них уже прослышали и приготовились защищаться. Пришлось убираться несолоно хлебавши. Поплыли к Баку – но там штормом перевернуло два струга, 30 казаков попали в плен и ради спасения собственной шкуры быстренько согласились принять ислам.

Прямо-таки какое-то роковое невезение преследовало эту шайку! Правда, удалось ограбить пару-тройку персидских торговых кораблей, но добыча оказалась крайне скудной. Возвращаться было не просто позорно, но еще и опасно: в устье Астрахани их давно уже стерегла сильная стрелецкая флотилия. Которая вскоре двинулась на Каспий, обыскивая все островки, где казаки могли устроиться на зимовку.

После этого наши невезучие разбойники, как и их атаман Касимов, попросту выпадают из истории. Нет абсолютно никаких сведений, что им удалось вернуться на Яик или хотя бы прорваться на Дон. Гораздо более вероятно, что их перебили либо стрельцы, либо персы.

Точно так же не повезло «воровскому» донскому атаману Костюку с его ватагой. Он оборудовал себе «становище» и собирался было погулять на Каспийском море, но в 1697 году отряд полковника Бушева и атамана Киреева взял последователей Разина в плен и отвез в Астрахань, где всем до единого отрубили головы.

Позже речным пиратам пришлось столкнуться с работающей на полных оборотах государственной машиной Российской империи. За них взялись всерьез. Исключительно для борьбы с разбойниками был создан своеобразный спецназ, Волжский казачий отряд (1734 г.), чья численность постоянно росла. На волжских берегах устроили десять тогдашних «блокпостов» – станиц, где размещались люди помянутого отряда. В Казани три года спустя построили девять легких гребных судов с пушками и фальконетами (та же пушка, только маленькая, в полметра. На близком расстоянии картечью косит убойнейше). Три судна постоянно патрулировали по Волге меж Астраханью и Царицыном, три – меж Царицыном и Казанью, три – от Казани до Нижнего Новгорода. Другие военные суда при необходимости выходили на Каспий.

В общем, создали условия, при которых не особенно и забалуешь. Разумеется, разбои продолжались еще какое-то время, но совершали их вовсе уж мелкие бандочки. Уже при Елизавете Петровне, в 1765 году, местные крестьяне сцапали одну из таких, насчитывавшую всего-то шесть человек, все до одного – не казаки, а беглые рекруты. Для начала они устроили себе «базу» в селе Усолье Саранского уезда, и не где-нибудь, а на хуторе местного старосты Матвея Богданова. С честными лицами рассказали, что все они – добропорядочные мастеровые, вот только вышло так, что паспорта потеряли… Богданов выправил им паспорта и поселил у себя. Летом эта небольшая, но вредная компания грабила и топила на Волге одиночные торговые суда, на суше грабила и убивала прохожих, грабила и церкви. Зимой отсиживались на хуторе и из награбленной церковной утвари (умельцы на все руки, ага!) чеканили фальшивую монету. Причем Богданов был не простачком, а, говоря языком более позднего времени, держателем хазы: и паспорта он выправил не по доброте душевной, а за приличную сумму, и все награбленное принимал для перепродажи, и фальшивые монеты сбывал.

Правда, часть награбленного, то, что поценнее, разбойнички продавали сами. Тщательно проведенное следствие выявило, что и среди покупателей числилось немало приличного вроде бы народа – секретарь духовной консистории и несколько его подчиненных, служащий губернской канцелярии, купцы, серебряных дел мастер, пять священников и два дьякона…

Кстати, со священниками связаны самые пикантные эпизоды этой истории. В Казани удалая шестерка отдала драгоценную парчу с трех риз местному протопопу Степану Афанасьеву за то, что он позволил им сутки «блудить» с его женой в его же бане (как видим, обычай таскать по саунам «телок» зародился далеко не вчера…). То же самое повторилось в городе Шандурине: местному попу Степану Иванову и его брату Демиду разбойнички отдали уже парчу с шести риз и десять золотых пуговиц от них – а Степан, как давеча протопоп, опять-таки предоставил им на сутки свою баню и свою супружницу. Высокой морали были и батюшки, и их супруги, что и говорить…

Самое забавное, что от суда и следствия вся шестерка открутилась – поскольку коррупция придумана опять-таки не вчера. После допросов разбойников привели к местному большому начальнику князю Тюнищеву, и тот первым делом поинтересовался: а не осталось ли у них чего-нибудь интересного из награбленной добычи? Один из разбойничков продемонстрировал каким-то образом утаенный во время обыска мешочек с золотыми червонцами. Князь предложил на выбор: либо все шестеро признают себя его беглыми крестьянами, а уж бумажную волокиту он возьмет на себя, либо отправятся назад в тюрьму. Нисколечко не раздумывая, воры-разбойнички согласились на первый вариант – очень уж не хотелось на дыбу, а в перспективе и на плаху. Червонцы князь, разумеется, забрал себе. О дальнейшей судьбе шестерки ничего не известно, но у меня есть сильное подозрение: столь ушлые ребятки не засиделись долго в крепостных у князя, а, скорее всего, сбежали…

Как видим, по большому счету это была уже дешевая пародия на прежних казаков-разбойников. В общем, к концу XVIII века речные разбои на Волге, как и морские на Каспии, прекратились полностью.

Если искать аналогии за границей, примерно то же самое, только еще раньше, произошло на «флибустьерском дальнем синем море», то есть на Карибском. «Золотой век» тамошнего морского разбоя и грабежа прибрежных городов – XVI век. Тогда пираты, пышно именовавшие себя «береговым братством», представляли нешуточную силу: «на дело» плавали целыми флотилиями, захватили даже четыре острова: Гваделупу, Мартинику, Тортугу и Ямайку, да вдобавок часть Гаити.

Несколько десятков лет они процветали исключительно благодаря тогдашней политической ситуации. Англичане с помощью флибустьеров наносили удары по испанским городам и захватывали испанские «золотые караваны». Точно так же «рыцарей удачи» использовали в своих целях французы и голландцы. Эту обстановку довольно точно передает трилогия Рафаэля Сабатини о капитане Бладе.

Вот только в этом мире нет ничего вечного… Политическая ситуация изменилась самым решительным образом. Франция начала войну против Англии и Голландии. Из-за враждебности к Франции Испания примкнула не к ней, единоверной, а к двум протестантским державам (большая политика стоит выше такой лирики, как былая вражда и религиозные различия, кардинал Ришелье во время Тридцатилетней войны тоже помогал в Германии не католикам, а протестантам, которых у себя во Франции преследовал безжалостно). Теперь английский флот сопровождал испанские корабли и защищал испанские владения – союзники как-никак… В те же времена в Англии пришли к выводу, что гораздо выгоднее цивилизованно торговать с Испанией, а не насылать на ее американские владения пиратов. Да и Голландия с Францией теперь предпочитали обходиться своими силами, а не прибегать к услугам «джентльменов удачи». Еще до этого испанцы разгромили Тортугу, а англичане захватили Ямайку.

В общем, флибустьеры стали никому не нужны, и против них ополчились все без исключения державы, имевшие владения в тех местах. Флибустьерские корабли стали попросту топить, а взятых в плен пиратов – вешать. Несколько лет попавших в плен «джентльменов удачи» старательно вешал и губернатор Ямайки Генри Морган (сам в прошлом немало пошаливший в Карибском море). Вот тогда-то пираты, подняв черный флаг с черепом и костями (впрочем, было немало и других эмблем), тоже начали воевать против всех, не разбирая ни нации, ни религии, превратившись в изгоев-отщепенцев – одни против всего мира. Пираты из «Острова сокровищ» Стивенсона – это как раз чуть ли не последние осколки могучего некогда «берегового братства».

Полного сходства, конечно, с «воровскими казаками» нет, но и схожего, если присмотреться, найдется немало…

Глава восьмая

Эх, дороги…

На Руси на дорогах грабили всегда – впрочем, покажите страну, где этого не было бы…

От раннего Средневековья документов сохранилось мало. Гораздо больше – от времен Ивана Грозного. Вот в его времена дорожные разбои приняли нешуточный против прежнего размах, превращаясь порой в нечто среднее меж разбоем и бунтом. Долго гулял некий атаман Хлопко, собравший ватагу аж из пяти тысяч человек, так что против него в конце концов пришлось посылать регулярную армию – стрельцов. Немало наколобродил и знаменитый разбойник Кудеяр (которого народная фантазия отчего-то превратила в родного брата Ивана Грозного, лишенного прав на престол и теперь пытавшегося его отвоевать).

Должен сразу заметить: рассказ о дорожных разбойниках помимо воли автора получится гораздо короче, чем предыдущая глава. Причина тут проста: в «трудовой деятельности» «воровских казаков» гораздо больше по-настоящему интересных моментов и эпизодов. А дорожный разбой, в общем, довольно скучен. Все на один манер: налетели-ограбили-смылись. Прямо-таки известное «украл-выпил-в тюрьму». И все же найдется о чем рассказать…

Грозный в свое время разбойников прищучил чувствительно: и посылал против них стрелецкие отряды, и создал Разбойный и Сыскной приказы. Немало «воровского народа» бежало на Дон, а иные донские казаки, пиратствовавшие на Волге, видя такое «закручивание гаек», выбрали другой путь: прославившийся впоследствии покоритель Сибири Ермак Тимофеевич потому и подался со своим отрядом за тридевять земель, наниматься на службу к уральским купцам Строгановым – на Волге за ним числилось немало интересных дел, которые Разбойный приказ отчего-то упорно именовал «татьбой» и «воровством». Жарковато стало атаману на Волге, вот и пришлось зарабатывать на жизнь честным трудом: колошматить татар хана Кучума уже как бы на законном основании, будучи официально принятым на службу…

Существенный всплеск дорожных разбоев пришелся на начало XVII века, на последние годы царствования Бориса Годунова. Три раза подряд случились неурожайные года – что-то неладное творилось с климатом, снег выпадал летом, посевы гибли. Начался охвативший всю страну лютый голод. Доходило до того, что люди боялись останавливаться на постоялых дворах – одинокого путника вполне могли ночью зарезать и пустить на пироги или жаркое. Я нисколечко не шучу и не преувеличиваю: сохранилось немало свидетельств той эпохи…

Помещики в массовом порядке прогоняли своих крестьян, которых нечем было кормить. Положение у тех оказалось самое безвыходное: есть в буквальном смысле слова нечего, а работу найти очень трудно. В городах – то же самое. Вот часть таких обездоленных (быть может, прежде и не думавшая о таком обороте дел), не особенно и рассуждая, подалась разбойничать.

Чуть погодя стало еще хуже: человек, которого принято называть Григорием Отрепьевым (я говорю так уклончиво, потому что еще не факт, что он был именно Отрепьевым), он же Лжедмитрий, сверг Бориса Годунова – собственно, тот сам как-то очень кстати скончался при крайне подозрительных обстоятельствах. На престоле Лжедмитрий, правда, просидел совсем недолго – бояре составили заговор и его убили.

Дальше началось нечто вовсе уж несусветное. Объявился второй Лжедмитрий, якобы чудом спасшийся от убийц (и еще парочка Лжедмитриев калибром поменьше). По стране стали болтаться (и в немалом количестве) какие-то самозваные царевичи, у которых в реальности и прототипов-то не было: царевич Ерошка, царевич Мартын… Вторглось польско-литовское войско – в большинстве своем не регулярная королевская армия (такой имелось с гулькин нос), а отряды никому не подчинявшихся авантюристов, увидев их отличную возможность поживиться в неразберихе. Наконец, шведы, которых сначала наняли за деньги воевать против поляков, решили повести свою собственную игру и захватили Новгород с прилегающими землями.

И началось… Честное слово, как я ни ломал голову, так и не придумал, каким словом назвать то, что началось. Грабили «полевые командиры» польско-литовских войск – в чем особенно преуспели так называемые «лисовчики», отряды пана Лисовского, законченные отморозки, которым просто некуда было податься: каждого второго, не считая каждого первого (в том числе и самого Лисовского), в Отчизне за разные художества ждали кого петля, кого тюрьма. Грабили отряды претендентов на престол: Лжедмитриев и прочих «царевичей». Грабили казаки и запорожские, и донские, в изрядном количестве нахлынувшие на Русь, – уж они-то никак не могли упустить такого случая. Грабила крестьянская армия уже поминавшегося Ивана Исаевича Болотникова. Грабили шведы – Новгород и окрестности. Сплошь и рядом жители сожженных налетчиками деревень не видели для себя иного выхода, кроме как, собрав ватагу «шишей» (так их тогда называли), опять-таки выходить на промысел на дорогах. Ситуация сложилась такая, что любой, испытывавший в душе склонность к криминалу, мог без особого труда эту склонность реализовать. Короче говоря, размах был такой, что я и в самом деле никак не могу придумать, как сложившееся положение назвать. Это даже не всеобщий грабеж, это что-то другое, вовсе уж запредельное…

Каким-то нечеловеческим напряжением сил в конце концов удалось прекратить Смуту, изгнать интервентов и возвести на царство законного царя – а также вышибить прочь многочисленных казацких атаманов и прочих «понаехавших». Помаленьку окрепнув, государство начало вести борьбу и с разбойниками – и изрядно их число зачистило (с уверенностью можно сказать, не самыми гуманными мерами, но иначе ничего и не поделаешь…). Разбоев на дорогах по сравнению с прежним разгулом стало гораздо меньше – но полностью извести их было, как легко догадаться, невозможно. Пожалуй, особенно усердствовали оставшиеся не у дел, а то и без хозяев, боевые холопы – народ, как мы помним, великолепно умевший обращаться с оружием.

Порой на «ночную охоту» помещичьи дворовые выходили без ведома хозяев – но случалось, что с их прямого согласия и подстрекательства. Причем иногда благородные господа, подобно европейским «баронам-разбойникам», и сами не гнушались погулять по большим дорогам с кистеньком. В 1688 году на таком разбое был пойман князь (!) Яков Иванович Лобанов-Ростовский, имевший к тому же придворный чин стольника. В компании с «простым» дворянином Микулиным он сколотил натуральную разбойничью шайку и, прежде чем его повязали, наворотить успел немало. Правда, и наказание учинили соответственно «общественному положению»: за разбой и убийство двух царских крестьян княжеских холопов повесили, а его самого всего лишь били кнутом – что, конечно, тоже не сахар, но все же лучше, чем плаха с топором или петля…

Если с морским и речным пиратством в XVIII веке боролись весьма энергично и изрядно его подсократили уже в первой половине столетия, то с разбоем на дорогах в начале означенного века стало обстоять с точностью до наоборот – он-то как раз усилился несказанно. Причина лежит на поверхности – реформы Петра I. Появилось тридцать с лишним новых налогов (иные с сегодняшней точки зрения выглядят весьма экзотически, например налог на покупку гробов и кроватей, арбузов и огурцов, на конские дуги и хомуты, на бани и печи с трубами), но тем, кто вынужден был их платить, было не до смеха. Кроме того, народ в массовом порядке стали сгонять на тогдашние «великие стройки» – не только в Петербург, но и на строительство каналов и гаваней, на верфи. И наконец, в армию стали «забривать» буквально всех, кто только подвернется под руку: то Петр решит, что чиновников развелось слишком много, и велит сдать часть в солдаты, то отправит туда же часть ямщиков и купеческих приказчиков (тоже что-то много развелось), то отполовинит у помещиков холопов. А если учесть, что «новобранцев» гнали к месту службы в кандалах, в любую погоду, ночью держали в тюрьмах, кормили кое-как, и смертность среди них была высокая…

В общем, народишко протестовал самым доступным ему способом – ударялся в бега. Сплошь и рядом – в разбойники. Риск, конечно, был серьезный, но многие предпочитали его каторжной работе на «великих стройках» или участи рекрутов (кстати, и рекруты, и состоявшие уже на службе солдаты порой бежали в немалых количествах).

До разгула Смутного времени это все же не дотягивало, но, если сравнивать с прошлыми царствованиями, размах был несказанный. Разбойники, порой сбиваясь в довольно крупные шайки, не только ловили на больших дорогах конного и пешего, но частенько устраивали налеты на помещичьи усадьбы и деревни (часто вежливо предупреждая о своих намерениях и объявляя, что готовы отказаться от шумного визита за хороший выкуп). Нападали и на тюрьмы (в не таких уж маленьких городах) и освобождали арестованных сообщников (порой иногда караульные солдаты, факт достоверный, уходили вместе с нападавшими, тоже сытые по горло такой жизнью). Сохранился документ, в котором местные должностные лица сообщают в Санкт-Петербург: по их сведениям, не исключено нападение разбойников на Тверь – один из самых крупных тогдашних городов…

Полицию Петр вообще-то создал в 1713 году – но только в городах. Так что с разбойниками боролись исключительно посылкой воинских команд из солдат регулярной армии. Война долгие годы шла с переменным успехом: иногда разбойников удавалось разбить и повязать, иногда эти команды бесследно исчезали в чащобах и болотах – потому что шайка, против которой их посылали, имела нешуточное численное превосходство.

А порой и превосходила в вооружении: некоторые шайки обзавелись даже пушками (скорее всего, небольшими, типа фальконетов, но не менее убойными). Сохранились данные об одной крупной шайке в Орловской провинции, которая, вместо того чтобы консервативно прятаться по чащобам и пещерам, построила себе самое настоящее «укрепление военного образца» (скорее всего, в ее составе хватало дезертиров, хорошо обученных такие укрепления строить).

Орудовавший в Лихвинском уезде разбойничий атаман Сиротка то ли испытывал особенную тягу ко всему военному, то ли страдал легонькой манией величия… Всю свою шайку он одел в военные мундиры (должно быть, ограбил какой-нибудь армейский «магазин», как тогда именовались склады), а при своей персоне постоянно держал «почетный караул с фузеями и шпагами». Тут разве что военного оркестра не хватало – хотя, быть может, просто-напросто не попадалось местечка, где можно было бы украсть музыкальные инструменты…

Незадолго до окончательного разгрома Пугачева в охваченные мятежом области Екатерина отправила особую следственную комиссию, состоящую сплошь из офицеров. И очень скоро комиссия получила известия, которым поначалу отказалась верить, настолько диким это показалось. Однако после тщательной проверки все подтвердилось…

Оказалось, местные помещики сплошь и рядом ведут меж собой… самые настоящие частные войны! Причем драки идут не на кулаках или с дрекольем – вооружив свою дворню саблями и ружьями, помещики нападают на соседей, грабят, жгут, а то и вешают ненавистного соседа на воротах. А потом с невинным видом сваливают все на «пугачевские зверства» – мол, недавно проходил тут «злодей», он и окаянствовал. Причем речь шла не о каких-то единичных эксцессах, а о массовом явлении…

Шокированные такими известиями господа офицеры, видимо, слишком много времени провели в чисто армейской среде и плохо были знакомы с иными провинциальными нравами… «Частные» войны, о которых им стало известно, господа помещики к тому времени вели давным-давно. Насколько удается установить, началось это вскоре после смерти Петра I, когда на престоле сидела Екатерина I, а потом малолетний Петр II, – и железная прежде рука власти изрядно расслабилась… Правда, в отличие от тех помещиков, о которых стало известно особой комиссии, «противника» на воротах, в общем, не вешали, вообще не убивали, но воевали отнюдь не по-детски. Особенно крутые побоища случались, когда кто-то из налетчиков-помещиков оказывался отставным или отпускным офицером – тут уж на всю катушку использовался военный опыт и набеги производились по всем правилам военного искусства. Зафиксирован случай, когда однажды вооруженный налет на соседа устроила помещица – должно быть, лихая баба. «Поход» она возглавила самолично, верхом на коне.

Это веселье (явно позаимствованное из польского опыта) продолжалось в царствование трех императриц – Анны, Елизаветы и Екатерины. Власти, если не происходило вовсе уж крутых кровопролитий и разрушений, в общем-то, смотрели на это сквозь пальцы – пока господа дворяне занимались исключительно друг другом. Помещики в те времена были опорой трона, и приходилось кое на что закрывать глаза. Так продолжалось до конца XVIII столетия – но потом взошедший на престол Павел, крепко закрутивший многие гайки (изрядно подразболтавшиеся к тому времени), покончил и с этим обычаем.

Иногда, как и в прошлом столетии, иные помещики посылали своих крепостных поудалее заниматься ночным промыслом на большой дороге. Те, надо полагать, не особенно и ломались – гораздо интереснее трясти на большой дороге прохожих-проезжих, чем пахать землю или пасти коров…

Случалось, что богатые и могущественные помещики без зазрения совести попросту отбирали у соседей послабее их земли. Известная повесть Пушкина «Дубровский» большей частью основана на реальных событиях, о чем сам Пушкин рассказывал знакомым. Некий местный «олигарх», отставной генерал к тому же, у которого на сто верст вокруг была поголовно куплена администрация всех видов, после смерти своего малоземельного соседа преспокойно захватил его именьице. Все было обставлено по закону – за соответствующую плату местные чиновники (в точности как нынешние «черные адвокаты») состряпали совершенно официальные бумаги, из которых следовало, что это именьице принадлежало его высокопревосходительству чуть ли не со времен Ивана Грозного, а покойный его владелец сидел там по чистому недоразумению – просто раньше до него руки не доходили, а вот теперь пришла пора восстановить справедливость…

Молодой наследник был в буквальном смысле слова вышвырнут на улицу с парой рублей в кармане. Судиться он и не пытался, прекрасно понимая, что против этакой персоны (имевшей к тому же хорошие связи в Петербурге) у него нет ни малейшего шанса. Оказавшись форменным образом нищим, он, не раздумывая долго, сколотил из подходящего народа самую натуральную шайку и стал разбойничать на дорогах. Что с ним было дальше, неизвестно. Пушкин об этом не упоминал…

Что бы там ни было, в начале XIX века подобные помещичьи развлечения прекратились, а разбойников на дорогах чувствительно прижали. Конечно, полностью искоренить их не удалось – но это были уже одиночки, действовавшие примерно так, как та разбойничавшая на Волге шестерка дезертиров, о которой уже говорилось. Отдельные экземпляры продержались до революции. Однажды в начале XX века несколько мазуриков не где-нибудь, а под Москвой остановили ехавшего ночью в одиночестве на легком экипаже не кого-нибудь – самого, пожалуй, знаменитого сыщика царской России Ивана Путилина, начальника Московской сыскной полиции. Путилин, как и следовало ожидать, отбился – мужик был решительный и, подобно Пушкину, без пистолета в кармане на улицу не выходил…

Но это в европейской части России был к началу XIX века наведен на дорогах более-менее крепкий порядок. В Сибири долго обстояло иначе. Старые традиции, знаете ли…

Как ни грустно мне, коренному сибиряку, об этом упоминать, но, положа руку на сердце, первые сотни полторы лет освоения Сибири – одно большое уголовное дело.

Почин положили легендарные (без тени иронии) землепроходцы XVII века. Имена некоторых из них (по заслугам) до сих пор красуются на географических картах. Однако так в те времена водилось, пожалуй, повсюду. Знаменитый английский пират (собственно, королевский капер) Уолтер Рэли писал недурные стихи и даже философские трактаты. Другой его коллега уже в XVIII веке стал членом Королевского географического общества – в перерывах меж разбоями написал несколько достаточно серьезных трудов по океанографии.

Вот и в наших знаменитых землепроходцах причудливо сочетались самые разнообразные качества – такое уж было время… Они сплошь и рядом совершали серьезные (опять-таки без иронии) географические открытия, но при этом, без отрыва от производства, так сказать, с размахом куролесили прямо-таки в стиле испанских конкистадоров…

Правительством на них были возложены две основные обязанности – изучать неведомые пока сибирские просторы и, что еще важнее, приводить в московское подданство местные племена и брать с них ясак – дань мехами. Вот из-за этого ясака порой происходили сцены, как две капли воды напоминавшие наши не столь уж давние лихие 90-е…

Берингов пролив, как некоторые, должно быть, помнят, еще лет за сто до Беринга открыл казак Семен Дежнев. Правда, чести первооткрывателя ему не досталось – так вышло, что его отчеты пылились в архивах захолустной канцелярии, пока их не обнаружил путешествовавший по Сибири в XVIII веке с научными целями академик Миллер, но только часть. Остальное историки обнаружили только… в 1957 году. Так уж Дежневу не свезло. Правда, есть на картах мыс Дежнева, но пролив так и остается Беринговым…

Так вот Дежнев еще (как все до единого землепроходцы) старательно «объясачивал» попадавшиеся на дороге племена. Называя вещи своими именами, драл с живого и с мертвого (как все до одного его коллеги) – брал не по «твердой ставке», а сколько удастся отобрать. Вдобавок (совершенно как наши рэкетиры девяностых) «наезжал» и на тех, кто уже уплатил ясак другим… слово само подворачивается, бригадам. Порой происходили натуральнейшие рэкетирские «терки» – однажды Дежнев на реке Анадырь попытался взять ясак с местных туземцев, но поблизости оказался другой отряд – боярского сына Власьева, уже успевший этих туземцев чувствительно ободрать. Дежнев потребовал долю, но ему вполне логично показали кукиш: с какой, мол, стати? Это наша корова, и мы ее доим…

Началась драка. Сабли и огнестрел в ход не пускали, но мордобой получился качественный. Имевшие нешуточное численное превосходство «власьевские» как следует накидали «дежневским», загнали их на их суденышки и велели уносить ноги, пока живы. И поискать туземцев, «крыши» пока что не имеющих.

Дежнев таковых нашел на той же реке и изрядно разжился мехами – уже в компании с частью примкнувших к нему «власьевских». Но тут объявился Тарас Стадухин, который давненько уже шел следом за Дежневым и тряс туземцев, как они ни доказывали, что у них уже есть «крыша». Видимо, людей у Тараса было гораздо больше, чем у Дежнева, потому что он отобрал у Семена все меха до единой шкурки. А потом первым из русских изучил побережье Охотского моря и залив, получивший впоследствии имя не его, а Шелихова, составил точные по тем временам карты, за что был произведен царем из простых казаков в атаманы. Вот так вот в них все это причудливо сочеталось…

Ерофей Павлович Хабаров (чье имя нынче по заслугам носят железнодорожная станция Ерофей Павлович и город Хабаровск) кроме мехов имел еще один пунктик: баб-с. А потому при набегах на селения даурских племен всегда прихватывал не только «мягкую рухлядь» (как тогда называли меха), но и женщин, не делая различия меж девицами и замужними, лишь бы симпатичная была. За это даурцы на него злились страшно, не раз пытались прикончить, но так и не вышло. А вот Михаила, брата Тараса Стадухина, того еще беспредельщика, юкагиры все-таки убили, когда он их окончательно достал…

Сибирь, знаете ли… Свои традиции. Наш Дикий Запад. Случались тут вовсе уж увлекательные истории, в европейской части России к тому времени уже невозможные. Чего стоит случай с Никифором Черниговским, бывшим жолнежем польской армии, взятым в плен и отправленным осваивать Сибирь (тогда военнопленных, а порой и преступников массами ссылали в Сибирь, причем не на каторгу, коей еще не существовало, а в качестве вольных людей – чтобы осваивали новые земли).

С женщинами там было туговато, и однажды Никифор взялся драться из-за одной на кулаках – не с кем-нибудь, с Обуховым, воеводой Верхоленского острога, где дело и происходило. Дама, надо полагать, была весьма недурна: соперники волтузились долго и ожесточенно, и закончился поединок тем, что Никифор как-то нечаянно убил воеводу до смерти – кулачищи, видимо, были те еще…

Под замок его никто сажать не стал, нравы там были достаточно вольные – в конце концов не из-за угла кирпичом убил, а в честном поединке… До Москвы было далеко, но Никифор прекрасно понимал, что там в конце концов узнают и по головке не погладят – разве что топором. Нужно было срочно искать какой-то выход. Вульгарно бежать подальше – объявят в розыск, рано или поздно повяжут…

И Никифор придумал. Сколотил отряд из отчаянных голов, пошел в те места, куда прежде русские не добирались, собрал там немаленькую груду мехов и повез их в Москву, где сдал добычу в казну, а заодно и повинился в нечаянном убийстве.

Царь-государь Алексей Михайлович сначала не на шутку осерчал и хотел уже повелеть, чтобы Никифору снесли буйну голову с плеч (ежели каждый начнет воевод убивать вот так, запросто, их и не напасешься!). Однако потом он остыл и стал рассуждать уже с точки зрения крепкого хозяйственника и государственника: как ни цинично это звучит, но воеводу все равно не вернешь, зато Никифора, уже показавшего изрядные деловые качества (кучу драгоценных мехов приволок!), вполне можно использовать и в дальнейшем с пользой для царства-государства. А посему не просто помиловал Никифора, а назначил его воеводой Албазинского острога, что на Амуре. Правда, это была одна из тогдашних «горячих точек», острог не раз брали в осаду китайские войска, пытавшиеся вытеснить оттуда русских, – но, согласитесь, лучше быть воеводой в «горячей точке», нежели лишиться головы на плахе…

Знаете, что самое интересное? Все помянутые «рэкетиры» (и многие другие) беспощадно грабили туземцев и часто – друг друга… но ни один из них (документально засвидетельствовано) никогда не гнался за личной корыстью. Все меха, до последней второсортной шкурки, они добросовестно отправляли в царскую казну. Такая вот загадочная русская душа. Именно по этой причине я и не стал включать этих интересных и неоднозначных людей в ту главу, где речь пойдет о ворах. Тут что-то другое, которому нет точного определения. Как писал Валентин Пикуль, «что-то осталось недосказанным. Знать бы нам, что…».

А вот воеводы… Эти гребли исключительно в собственный карман. Подробнее об этом рассказано будет в главе о коррупции, а сейчас скажу лишь: иные из них, собрав ватаги лихих ребят, отправляли их перехватывать идущие из Китая в Россию торговые караваны. И далеко не все из них были наказаны.

Вот один колоритный пример: парочка томских воевод – Матвей Ржевский и Семен Бартенев. Какое-то время они ничем не выделялись на фоне других сибирских воевод – грабили «инородцев» подчистую, смахивали в свой карман причитавшееся служилым казакам жалованье, взятки брали при первой возможности. По тогдашним сибирским меркам – рутина, дела житейские…

Потом откололи номер почище. Неподалеку от Томска лежали владения сильного и влиятельного местного князя Номчина. Он долго устраивал набеги на русских, но потом решил перейти в российское подданство и отправил в качестве полномочного посла собственную супругу. На которой (княгиня все-таки) была роскошнейшая соболья шуба. Узрев этакое богатство, Матвей с Семеном дипломатические переговоры вести не стали – с детской непринужденностью содрали с княгини шубу и выставили за ворота. Князь Номчин, как любой на его месте, разозлился и вновь стал нападать на русские владения…

А чуть погодя Матвей да Семен заигрались окончательно. Дочиста ограбили даже не торговый караван, а ехавшее в Москву посольство калмыцкого хана. Вот тут уж в Москве не вытерпели и, как тогда говорили, «нарядили розыск». Но сладкая парочка, вероятнее всего, сунула в Москве кому надо, и немало – поскольку кончилось все тем, что их всего-то навсего уволили с работы (но, надо полагать, у каждого было отложено «на старость» очень даже немало). Один из московских летописцев назвал их интересным словечком: заворуи…

Уже во времена Петра I сибирский губернатор князь Гагарин, заворуй фантастический (о чем подробнее позже), продолжая те же сложившиеся традиции, вдобавок ко всем «свершениям» ограбил (не самолично, конечно) очередной идущий из Китая караван, причем заграбастал не что-нибудь, а драгоценности, купленные посланцами Петра в Китае для супруги Екатерины.

Вот в силу этих традиций в Сибири и в XIX веке на больших дорогах было гораздо неспокойнее и опаснее, чем в европейской части России. Дело не только в традициях: места глухие, от деревни до деревни, от города до города приходилось ехать не один день, полиция слабая, одна видимость…

Англичане порой честно пишут: основатели иных богатых, а то и титулованных впоследствии родов сколотили свое состояние, долго плавая по далеким экзотическим морям под тем самым черным флагом с «мертвой головой».

Примерно так порой обстояло и в Сибири; не один «отец-основатель» вполне респектабельного купеческого рода «первичный капитал» приобрел как раз на больших дорогах, в глухих местах, прогуливаясь там с кистенем. (Признаюсь со смешанными, мне самому не вполне понятными чувствами: про моего прадеда, рассказывал отец, тоже в свое время злые языки болтали разное, и как раз в связи с большими дорогами, но никто никогда ничего не доказал…)

Наверняка многие из тех, кто держит сейчас в руках эту книгу, читали великолепный роман Вячеслава Шишкова «Угрюм-река». Для тех, кто не читал, кое-что перескажу подробно. Умирает богатый купец Данила Громов – и на смертном одре рассказывает сыну Петру, где зарыл клад, «укладку» (как тогда называли сундучки), где немало денег и драгоценностей. Оказывается, не всегда был Данила порядочным купцом… «Разбойник я… Ох, большой камень у меня на душе… Убивец я… Не одну душу загубил…» И просит сына во искупление грехов пустить часть клада на благотворительность: «Церковь сделай… Бедным… богаделенку построй какую… На добрые дела… На упокой души… А то погибель мне будет: там не простится, с вас взыщется, с тебя, с Прошки (внук Данилы, сын Петра. – А. Б.), со всего кореню нашего…»

Не дожидаясь, когда отец отойдет, Петр схватил лопату и темной ночью кинулся искать клад. Нашел. Но вопреки отцовской воле на благотворительность не потратил ни копейки, все деньги пустил на расширение торгового дела.

А через несколько лет Прохор Громов решил жениться на дочери местного купца. Перед свадьбой Петр подарил невесте бриллиантовые серьги уникальной, как сказали бы мы сегодня, авторской работы, взятые из той самой «укладки». Девушка похвасталась подарком отцу. Вскоре отец, Яков Назарыч, с недобрым лицом входит к Петру…

«– Откуда взял эти серьги?

Петр несколько секунд смотрит в глаза Якова Назарыча и говорит:

– Купил.

– Врешь, – спокойно отвечает Яков Назарыч. – Это серьги моей покойной матери… Да, да…»

А дело в том, что отец и мать Якова Назарыча много лет назад были убиты и ограблены на большой дороге разбойниками, так и оставшимися неизвестными…

«– Да, да, – повторяет Яков Назарыч. – Значит, убил моего отца и мою мать твой батька, дед Данило. Выходит, так. У меня и раньше такое подозрение было…»

Так вот эта сцена (разве что чуточку измененная) не придумана Шишковым, а взята из реальной жизни. Шишков не один год проработал в Енисейской губернии, как тогда именовался Красноярский край: будучи инженером, проводил геодезические и гидрографические работы. Естественно, познакомился со многими здешними старожилами и наслушался от них немало интересных историй былых времен, которые потом использовал не только в «Угрюм-реке».

Подобная сцена действительно состоялась во времена Александра II. Разве что Шишков ее чуточку видоизменил: объяснение двух купцов состоялось не с глазу на глаз, а прямо на свадьбе (до свадьбы отец невесты серег не видел), при большом стечении гостей. Прекрасно известны и фамилии прототипов Якова Назарыча Куприянова и Петра Данилыча Громова, но я, пожалуй, не буду их приводить – к чему ворошить прошлое?

Кстати, в реальности финал был совсем не таким, каким его изобразил Шишков: не было благородного черкеса Ибрагима-Оглы, из любви к Прохору взявшего вину на себя, прототипа Якова Назарыча попросту уболтали (мол, мало ли таких серег похожих?), свадебное пиршество продолжилось как ни в чем не бывало, прототипа напоили вусмерть, а там все как-то сгладилось. Сибирь, господа мои… И есть у меня сильные подозрения, что в генеалогии собравшегося на свадьбу почтенного купечества не у одного только Петра Громова имеются персонажи вроде батьки Данилы… Кто сегодня точно скажет, сколько старых английских благородных родов имели основателями пиратов и работорговцев? Вот так и здесь. «Так ведь про тех, кто не попадается, мы и не знаем» © (О. Куваев).

А теперь перейдем от разбойников с большой дороги к городским «татям» былых времен. Здесь тоже обнаружится немало интересного…

Глава девятая

Портные с деревянной иглой

Самый простой способ определить, какие преступления были распространены в ту или иную эпоху, – вдумчиво изучить законы того времени. Начиная с не раз поминавшихся «Законов царя Хаммурапи», они четко классифицируют и преступления, и наказания. Вот с этого и начнем. О «Русской правде» уже говорилось. Судебник 1497 года Великого княжества Московского упоминает «татьбу» (грабеж и воровство), «душегубство» (убийство), «разбой» (грабеж с опасностью для жизни потерпевшего), «ябедничество» (ложный донос). Там же появляется термин «ведомый лихой человек» – субъект, который с поличным не взят, но о его преступной деятельности известно окружающим, готовым дать показания под присягой. Есть в Судебнике и «государский убойца» (убийца не государя, как могут подумать, а своего господина), «коромольник» (мятежник), «церковный тать» (грабитель церквей), «головной тать» (преступник, занимающийся не только воровством и грабежами, но и убийствами), «подымщик» (преступник, скрывающийся под чужим именем), «зажигальщик» (поджигатель»). Нужно уточнить, что поджоги, как правило, устраивались с целью грабежа – подпалив дом, поджигатели, как порядочные, бросались помогать хозяину спасать домашнее имущество и, улучив момент, скрывались в суматохе с самым ценным. Поджигателей особенно ожесточенно преследовали и «обычные граждане», порой расправлявшиеся самосудом: в те времена города были в основном деревянными и в случае пожара иногда выгорали начисто, даже Москва (не зря в старые времена придумана поговорка: «Москва от копеечной свечки сгорела»).

За все вышеперечисленные преступления полагалась смертная казнь, за исключением мазуриков, попавшихся на «татьбе» или впервые. Им делали некоторое послабление, назначали так называемую «торговую казнь» – били кнутом на торговой площади и конфисковывали имущество, чтобы возместить убытки потерпевшим.

Судебник Ивана Грозного 1550 года дополняет этот список «градским здавцем» (предателем, сдавшим город неприятелю) и «подметчиком» (автором тогдашних прокламаций, «подметных писем»), которые украдкой оставляли в местах скопления народа, подбрасывали во дворы, клеили на стены и заборы. Немалую роль в Медном бунте сыграли как раз «подметчики», распространившие немало «анонимок» с описанием преступлений и именами виновных. Кстати, это косвенно доказывает, что грамотность среди простого народа была высокой, иначе «подметные письма» не гуляли бы в большом количестве.

Соборное уложение 1649 года уже сортирует преступления в зависимости от их тяжести. К «особо тяжким» относились преступления против Бога, церкви и царя, а всевозможная уголовщина стояла на ступеньку ниже.

Наказания, соответственно, зависели от вида преступления. На костре сжигали «богохульников» (тех, кто мешал церковной службе или совершал в церкви убийство). Судя по тому, что эти деяния были выделены в особый вид преступлений, они не были таким уж уникальным явлением. Смертью карали грабителей церквей, тех, кто питал умысел «на государево здоровье», государственных изменников, мятежников, фальшивомонетчиков и тех, кто подделывал государственные печати. И по-прежнему поджигателей.

За менее серьезные преступления в церкви (причинение ранений, «непристойные» речи, матерную ругань) полагалась либо «торговая казнь», либо тюремное заключение. Особо следили за порядком на государевом дворе – того, кто появлялся там с пищалью или луком, били батогами, а вынувшему саблю из ножен по собственному почину полагалось отрубать руку.

«Простых» граждан закон тоже охранял неплохо: за убийство – смертная казнь, за нанесение увечий – нанесение виновнику аналогичного увечья и денежный штраф. За первую кражу отрубали левое ухо, давали два года тюрьмы, потом ссылали в «украинные города», то есть пограничные: во-первых, чтобы «почистить» города, во-вторых, жизнь «на украйнах» сама по себе были наказанием – очень уж опасно там было, в первую очередь из-за набегов крымских татар или ногайцев. За вторую кражу отрубали и левое ухо, давали четыре года тюрьмы, после чего опять-таки ссылали «в украйны». За третью – смертная казнь. Помимо прочего эти меры позволяли благонамеренным гражданам заранее определить, с кем они имеют дело: если у человека нет уха или двух, с ним все ясно…

Точно та же система наказаний применялась для «мошенников». В те времена этот термин носил совсем не тот смысл, который в это слово стали вкладывать позже. Тогдашнее слово «мошенник» происходило от слова «мошна» – большой кошель на поясе, в котором носили деньги и разные необходимые мелочи, иногда ценные (карманов старая русская одежда не знала). Соответственно, мошенник – преступник, срезавший с пояса мошну (во французском уголовном праве XVII века есть аналогичный термин – «срезатель кошельков»). Естественно, мошну старались срезать незаметно для потерпевшего, что лучше всего выходило при больших скоплениях народа: на базаре, в церкви, во время крестных ходов, а позже, в XVIII веке, во время костюмированных шествий, проводившихся, как правило, после какой-нибудь военной победы или по случаю праздника.

Характерный пример. 1 октября 1692 года, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, состоялся крестный ход, собравший на Красной площади немало участников и зрителей. За порядком наблюдали подьячие Василий Юдин и Роман Артемьев. Пока они усердно выполняли свои обязанности, мошенники срезали у обоих с поясов кожаные чехлы с наборами из ножа и вилки. И недешевые. Юдин описывал свою пропажу так: «Черенки разукрашены финифтью лазоревой. По финифти серебром положены жуки серебреные да вызолоченные». Ущерб он оценил в пять рублей – весьма приличная сумма по тем временам, корову можно было купить. Подьячие (не столь уж низкий чин), судя по всему, жили на широкую ногу…

Очень распространенным видом «татьбы» было срывание или прямой отъем шапок. В октябре 1687 года ограбили торгового человека Ивана Дмитриева, на свою беду возвращавшегося ночью домой из гостей (возможно, хорошо выпившего). «Набежали на меня воровские люди, стали бить, грабить, и грабежом взяли у меня шапку, оторвали от пояса ножик и мешочек козлиный, в нем денег семь рублей и ключи лавочные».

Как было принято в то время, Иван на следующий же день начал ходить по торговым рядам и лавкам – и очень быстро обнаружил все свои вещи в лавке некоего Ивана Иванова. Вещи вернули, Иванова отходили кнутом за торговлю краденым. Самих преступников не нашли – Иванов «включил дурку» и уверял, будто раньше в глаза не видел тех, кто принес ему на продажу вещички…

Мошенники ввиду своей многочисленности доставляли немало ущерба честному народу. В петровские времена, когда мошну носить перестали и в обиход вошла европейская одежда с карманами, те же субъекты тырили уже из карманов деньги, часы, табакерки, носовые платки (кража носовых платков была очень распространена), вообще все ценное. Но до конца XVIII века карманников по старинке именовали «мошенниками» – очень уж давно это словечко было в ходу, прижилось…

Но настоящим кошмаром были ночные грабежи и убийства. Вообще-то по улицам в немалом количестве ходили ночные сторожа, но они, по свидетельствам современников, в том числе и заезжих иностранцев, сплошь и рядом не вмешивались, чтобы самим не получить по голове. А то и состояли в «стачке» с грабителями – за то, что «ничего не видели и не слышали», получали долю от украденного.

Как боролись с преступностью? Как уже говорилось, во времена Ивана Грозного был создан Разбойный приказ. Должен сразу покаяться: чуть раньше я написал, что Разбойный и Сыскной приказы были разными учреждениями. Некритически доверился одному из современных источников. Но, когда полез в свой любимый Энциклопедический словарь 1863 года (три толстенных тома, крайне информативные и точные), выяснилось, что это все же одна и та же контора – просто в 1682 году из-за усиления преступности Разбойный приказ назвали Разбойным сыскным приказом, и он теперь занимался не только разбойниками, но и городской уголовщиной. На местах еще во времена Грозного появились «губные избы» и «воеводские избы», игравшие примерно ту же роль, что современные краевые, областные и городские УВД.

В середине XVII века к борьбе с преступниками подключился и Земский приказ, до того выполнявший функции нынешней мэрии – благоустройство города (мощение улиц и «починка» дорог, сбор налогов, противопожарные меры). Но потом появился и отдел, занимавшийся борьбой с преступлениями, соблюдением общественного порядка, в том числе, подобно нынешней ГИБДД, разработавший впервые в России правила уличного движения. Извозчикам, которых в Москве было полторы тысячи, строго предписывалось, говоря языком современных ПДД, не превышать скорость (то есть не носиться во весь опор), не щелкать бичами, а стоянки в ожидании клиента устраивать только в специально отведенных местах.

Работала эта контора, надо сказать, неплохо. Только за один месяц 1647 года люди Земского приказа отловили 25 серьезных преступников, сознавшихся в 57 грабежах и убийствах. Ночных сторожей, от которых было мало толку, распустили. Теперь вместо них и днем и ночью на улицах стояли караулы из стрельцов и земских ярыжек – тогдашних постовых полицейских. Улицы на ночь стали перегораживать рогатками-шлагбаумами и даже решетками. В отличие от сторожей, располагавших лишь трещотками, земские ярыжки (не говоря уж о стрельцах) были вооружены.

Все эти меры сбили волну грабежей и убийств, но полностью покончить с ней не смогли, увы, до сих пор ни в одной стране мира полиции не удалось полностью искоренить уличную преступность…

Была тут и своя специфика. Частенько по ночам грабили (и поджигали с целью грабежа дома) не только профессиональные преступники, но и холопы богатых людей. Не от хорошей жизни – сплошь и рядом их одевали в обноски и держали впроголодь, так что самые отчаянные подавались грабить…

На протяжении всего XVII века, со времен Бориса Годунова, существовали еще «объезжие головы», назначавшиеся, как правило, из людей знатных – бояр, князей, окольничьих (немалый придворный чин). Для начала каждый такой голова формировал себе команду: дьяк с подьячими, стрельцы, вооруженные горожане, «решеточные приказчики», ведавшие теми самыми решетками и рогатками. Задачей этих команд было днем и ночью патрулировать улицы, пресекать преступления и драки, тайную торговлю спиртным, продажей и курением табака (в XVII веке и то и другое считалось уголовным преступлением), бороться и с поджогами, следить за соблюдением противопожарных мер. Входила в их обязанности и борьба с проституцией, теми самыми развеселыми девками с бирюзовым колечком во рту. Правда, в последнем случае борьба была какая-то несерьезная, тогдашним «ночным бабочкам» грозил всего-навсего несерьезный штраф, они наверняка за трудовой день или трудовую ночь зарабатывали больше, хотя тогдашних тарифов на эскорт-услуги я не раскопал, как ни искал.

Эти команды сыграли, конечно, определенную роль в борьбе со всеми перечисленными нарушениями закона, но нельзя сказать, что дела у них шли гладко. Мешало не одно, так другое…

Горожане вовсе не горели желанием ходить в караулы, особенно в ночные, вопреки строгим запретам топили ночью бани. Сохранилось донесение десятника Леонтьева (1695) объезжему голове Корееву: «Улицы Татарской иноземцы, толмачи и переводчики, по наряду десятского на уличный караул не ходят, и людей не высылают, и десятника бьют, и собаками травят, и говорят такие слова, что объезжего с подьячими и служилыми людьми хотят бить до смерти». А ведь речь идет не о каких-то уголовниках, а о вполне законопослушных обывателях…

Немало хлопот другой голова, Шилов, имел с собственной командой: его подчиненные из тех самых горожан «пили и бражничали», преспокойно уходили с дежурства, закладывали в кабаках топоры и бердыши, били слугу головы, а его самого порой в открытую крыли матом.

Надо сказать, что у горожан были кое-какие основания недолюбливать объезжих голов и их команды: наводя порядок, их члены, порой не особо разбираясь в степени вины, били морды и увечили, тащили под арест кого попало… Да вдобавок наблюдались и «вневедомственные трения».

Немного о методах тогдашнего следствия. Вот чем они не отличались, так это гуманизмом. Подследственного (что по политическим, что по уголовным делам) полагалось пытать, даже если он во всем чистосердечно признался, – для надежности, видимо. Уголовной мелочи это не касалось, но преступников серьезных обрабатывали по полной программе. А уж что касается дел «политических» – на пытку мог угодить и писец, сделавший орфографическую ошибку в написании длиннейшего титула государя или государыни (отменили это только в конце царствования Елизаветы Петровны, в 1761 году. Тогда же перестали пытать детей до 12 лет).

Что к политическим, что к уголовным применяли одинаковые методы: за связанные кисти рук вздергивали на дыбу, особую перекладину. А дальше могли пойти в ход самые разнообразные приемы, по выбору следователя: могли устроить «встряску», привязав к ногам тяжести, могли бить кнутом, могли гладить по спине горящими вениками или прикладывать раскаленный утюг. Ну, а если добавить, что при простом вздергивании на дыбу плечи обычно выворачивало из суставов…

Кое-какие льготы предусматривались для престарелых, малолетних, беременных и сумасшедших, заключавшиеся обычно в том, что вздергивать на дыбу вздергивали, но кнутами не били и огнем не жгли, но розгами стегали. Беременных не пытали вообще (хотя, как водится, «отдельные злоупотребления» имели место), но через сорок дней после рождения ребенка закон позволял «обрабатывать» женщину по полной программе.

Правда, малолетних старались не пытать, но и тут бывали исключения. Вот, скажем, в 1738 году поднимали на дыбу и били розгами тринадцатилетнюю Ирину Иванову. Эта дуреха, владевшая искусством чревовещания, по глупости продемонстрировала свое умение на людях – и быстро угодила «на спрос» как «колдунья» (причем дело считалось именно «политическим»).

Проблемой возраста пытаемых и казнимых всерьез озаботились лишь в царствование Елизаветы Петровны, склонной к гуманизации наказаний (и, как известно, сразу после своего восшествия на престол отменившей смертную казнь). Прецедентом послужило «дело Прасковьи Федоровой» 1742 года – эта 14-летняя стервочка зачем-то зверски убила двух своих подружек. Округ, где произошло двойное убийство, подчинялся «генерал-берг-директориуму» (подразделение Берг-коллегии, тогдашнего Министерства геологии). Оттуда подали бумагу в Сенат, настаивая на казни юной преступницы.

Отвлечемся ненадолго от главной темы. Положа руку на сердце, я бы тоже эту бумагу подписал – другого эта паршивка, по моему стойкому убеждению, и не заслуживала. А если кто-то считает меня злобным монстром, давайте-ка ненадолго вернемся в день сегодняшний, в США. Лет несколько назад там произошло убийство. История, в общем, банальная, характерная не только для Америки: от мужика однажды сбежала жена, бросив ему на воспитание сына. Отец оказался заботливым и с сынишки разве что пылинки не сдувал. Был он еще довольно молод, природа берет свое… Короче, он женился вторично, родился ребенок. Естественно, основное внимание отец стал уделять младенцу. Мальчишка, чувствуя себя заброшенным, разозлился на мачеху, виновницу случившегося, настолько, что однажды застрелил ее из отцовского ружья. Следов толком замести не смог, даже не стер своих отпечатков пальцев с ружья, засунув его под кровать, – и копы его быстренько раскололи. Это в варварской России подобный убийца, скорее всего, отделался бы колонией для несовершеннолетних (поскольку ему было всего-то 12 лет). А в США его отдали под суд как взрослого. Дело в том, что все произошло в штате Теннесси, где уголовная ответственность за некоторые тяжкие преступления, в том числе убийство, предусмотрена с одиннадцатилетнего возраста.

Судья, не особенно и раздумывая, влепил убийце пожизненное – причем без права на условно-досрочное освобождение. Естественно, либеральная общественность взвыла, как кот, которому наступили на нечто существенное: какое варварство! Это же ребенок! Куда мы катимся, в Средневековье?!

Судья спокойно и рассудительно объяснил: по его мнению, двенадцатилетний уже во всей полноте осознает понятия «ружье», «убийство», «смерть». Человек, впервые совершивший убийство в 12 лет, по убеждению судьи, уже никогда не сможет стать полноценным членом общества, а потому он, судья, считает необходимым навсегда его от общества изолировать.

Либеральная общественность, образовав всяческие комитеты, еще несколько лет буянила, пытаясь добиться «пересуда» и отмены столь жестокого приговора «ребенку». Однако ничего у них не вышло… Лично я этому неизвестному мне по имени судье аплодирую.

Из Сената Берг-коллегии ответили, что смертью казнить нельзя (вообще-то Елизавета не отменила высшую меру официально – попросту ввела на нее мораторий, как было в современной России). Горное ведомство, совершенно справедливо не питавшее к подследственной никакой симпатии, послало новый запрос: пытать-то хоть можно?

После обсуждения в Сенате этого вопроса появился новый указ, по которому отныне пытать разрешалось только с 17 лет, а все, кто моложе, признаются «малолетними» (раньше пытать разрешалось с 12, с наступлением этого возраста человек уже считался, и церковью в том числе, «взрослым»).

Безусловно, это уже была чистейшей воды гуманность. Поскольку в других отношениях 17-летние признавались вполне взрослыми. На военную службу сплошь и рядом поступали уже в 15 (известны случаи, когда и в 14), так что к 17 иной «малолетний» порой успевал уже выслужить первый офицерский чин за участие в боях либо крестик получить. Женили и выдавали замуж у дворян уже в 16, а у крестьян и того раньше. Классический пример: «Евгений Онегин», та сцена, где крепостная няня Татьяны Лариной рассказывает ей о своем замужестве:

– …мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет.

Порой «закон о семнадцатилетии» нарушался (как иногда законы нарушаются везде и всюду – однако «малолетних» уже не вздергивали на дыбу, ограничиваясь розгами и плетью…).

Кстати, именно в доброй старой Англии, оплоте демократических свобод, зафиксированы случаи, когда совершенно законно, причем публично, вешали четырнадцатилетних – для отсталой варварской России вещь немыслимая…

Вернемся к пыткам. Кроме уже перечисленных мной порой капали на выбритую голову холодную воду или засовывали горящий уголек в ухо. Иногда прищемляли пальцы рук и ног особыми клещами. Иногда сажали голым задом на деревянную пирамиду с острой верхушкой. Иногда устраивали «развязку в кольца» – ноги и руки пытаемого веревками привязывали к вбитым в стены кольцам, так что он висел растянутым в воздухе (в Европе, где в те же самые времена эта разновидность пытки была в большом ходу, ее именовали «колыбель Иуды»).

Что еще? Зажимали пальцы в тиски. Сажали на деревянную лошадь с острой спиной, привязав к ногам грузы. Устраивали «Плясовую» – в землю вбивали вплотную друг к другу множество острых колышков, и человека ставили на них босого. Естественно, стоять на «спицах» было больно, и человек перебирал ногами, словно плясал, – отсюда и название пытки.

Были и другие разновидности – но, думаю, достаточно и того, о чем я рассказал. И не кривитесь, господа мои, – других предков у нас нет. Да и по всей Европе до определенного момента применялись пытки и казни еще почище…

Пытки как для политических, так и уголовных в 1774 году отменила Екатерина II, причем секретным указом. В этой секретности как раз и таилась большая выгода для следственных структур – сыскари прекрасно знали, что пытать отныне настрого запрещено (за соблюдением указа следили строго), но допрашиваемый-то об этом понятия не имел… А потому частенько «раскалывался», когда ему объявляли, что все мирные способы воздействия испробованы и остается только пытать. На понт брали, как говорится. И срабатывало, причем не только в делах уголовных – Пугачев, например, поначалу упорно молчавший на допросах, заговорил только после того, как к нему пообещали применить пытки (только что запрещенные указом императрицы).

Да, был еще один интересный метод. Подследственного раздевали до пояса и обильно протирали спину круто посоленной водой. Если он уже когда-то подвергался телесным наказаниям, следы кнута, плетей или батогов выступали темными полосами – и становилось ясно, что под следствие угодил рецидивист, уже имевший нелады с законом и побывавший в руках палача.

Примерно с середины XVIII века осужденным стали ставить на лоб и щеки клеймо из трех букв: для посаженных за «особо тяжкие» и каторжников – КАТ, для нагрешивших чуть поменее – ВОР (или одну В на лоб). Опять-таки сразу было видно в случае чего, с кем тебя судьба столкнула…

Да, а что там у нас в Европах? В Пруссии пытку отменили на двадцать лет раньше, чем в России, – в 1754 году. А вот в Австрии – позже, в 1787-м, во Франции пытки и лютые, сохранившиеся со Средневековья казни (вроде разрывания лошадьми или колесования) выбросила в небытие только революция 1789 года. Что касается доброй старой Англии, оплота парламентаризма, там, как обычно, не могли обойтись без двойных стандартов. Пытки были официально отменены еще в XVI веке (сохранились, правда, для «ведьм», привлекавшихся за колдовство). Но это – у себя, в Англии. В Ирландии, к обитателям которой англичане относились хуже, чем к неграм или индусам в своих заокеанских колониях, в самом конце XVIII века (есть документальные свидетельства, в том числе выступления в парламенте) вовсю применялись пыточные приспособления наподобие русской дыбы. Упоминается еще и некая «рама для растягивания» – похоже, аналог российской «развязки в кольца» и европейской «колыбели Иуды».

Тогда же в Ирландии широко применялась (исключительно к ирландцам) та пытка, что в России когда-то называлась «ставить на колышки». В ходу был и другой прием: вздернуть на виселицу, придушив лишь наполовину, а потом снять еле живого. Об этих фактах известно опять-таки из речей в английском парламенте. В своих колониях англичане всегда зверствовали, не особенно и стесняясь, не важно, об Африке шла речь, об Индии или об Ирландии. Что нашло выражение в циничной английской поговорке: «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца». Впрочем, как наглядно доказывает история, к востоку от Суэца, то есть в Ирландии (а порой и в Шотландии, и в Уэльсе, и при подавлении мятежей в Англии), «джентльмены» в средствах не стеснялись… Правда, вслух в «приличном обществе» об этом не говорилось, а уж сегодня британцы и вовсе вспоминать не любят – зато вовсю предоставляют убежище российской уголовной шушере, не из мелких, конечно, тем, кто способен тратить в Англии солидные деньги… А в политических целях – и мелкоте наподобие покойничка Литвиненко…

Чтобы закрыть тему, уточню: официально, то есть с обнародованием указа, пытки отменил Александр I в 1801 году. В том самом году, когда он участвовал в заговоре с целью убийства собственного отца, но такая уж это было сложная, загадочная натура…

Вернемся в начало XVIII века. На это время приходится серьезный всплеск преступности, вызванный, как уже говорилось, реформами Петра I. Множество новых налогов, «великие стройки» с насильно согнанной рабочей силой, ущемление в правах многих категорий населения, в том числе закрепощение прежде свободных, множество разорившихся напрочь, дезертиров – все это дало мощную подпитку криминальной среде, как тем, кто разбойничал на дорогах, так и городским мазурикам.

Облегчало им «работу» еще и то, что Петр нанес страшный удар по тогдашним правоохранительным органам. В 1701 году распустил Сыскной приказ. Часть его функций (далеко не все) были переданы нескольким другим учреждениям, но, как известно, у семи нянек дитя без глазу. Большая часть старых опытных кадров, собаку съевших на следствии и сыске, оказались на улице. Нетрудно понять, какой удар это нанесло по борьбе с преступностью. Тем более что полицию Петр создал только в 1718 году.

В первую очередь Петра занимал исключительно сыск политический. Что наглядно доказывают его действия: в дополнение к «тайной политической полиции» тех времен, Преображенскому приказу, Петр создает еще и Тайную канцелярию. Как перевести это на современные мерки? Ну, представьте, что в начале «лихих девяностых» Ельцин переводит ФСБ исключительно на политический сыск, мало того, создает его дублера с таким же штатом, а вот МВД ликвидирует вообще, «распихав» часть его функций (но далеко не все) по нескольким силовым структурам. Разгул преступности получился бы вовсе беспредельным, что началось и при Петре.

Правда, он в 1703 году повелел собрать по всем тюрьмам империи находящихся под следствием уголовных преступников и отправить их служить в армии. Однако это не имело никакого отношения к борьбе с городской уголовщиной и разбоями на дорогах – как уже упоминалось, Петр искал рекрутов везде, где только возможно. Крепко подозреваю, что именно этакие новобранцы, «романтики с большой дороги» и «портные с деревянной иглой», и дали наибольший процент дезертиров, благо сбежать из тогдашней армии было не в пример легче и проще, чем из штрафных рот Великой Отечественной.

Что это за портные за такие? Да никакой загадки. Городские мазурики тех времен на вопрос о роде занятий часто отвечали, цинично ухмыляясь:

– Портные мы. Деревянной иглой шьем…

Люди понимающие тут же от них шарахались.

Ну а мы обратим самое пристальное внимание на тех, кто истово служил трехглавому дракону…

Глава десятая

Заворуи

Этим полюбившимся мне старинным русским словечком я в дальнейшем порой буду именовать людей, олицетворявших своей неприглядной персоной три головы этакого трехглавого дракона, именовавшиеся взятка, коррупция и казнокрадство (иногда каждую голову по отдельности, иногда все скопом).

Разумеется, этот дракоша – не сугубо российская зверушка. Точное время его появления на свет, как выразился бы дед Щукарь (кто незнаком с этим персонажем, гуглите, и вам воздастся), покрыто неизвестным мраком. Однако можно сказать уверенно: родился он, как только родились первые государства. Это прямо-таки закон природы: как только возникал государственный аппарат, как только появлялись (как бы они ни звались) официальные лица и чиновники, от которых зависело решение многих проблем, всегда и везде появлялся наш дракон и располагался надолго, со всем комфортом…

Естественно, он объявился и на Руси, как только она стала государством…

Сначала, как это у нас уже вошло в традицию, рассмотрим законы разных времен русской истории. «Русская правда», впервые классифицировавшая преступления и четко определившая наказания за них, дракона не поминает вовсе. Первое упоминание о нем встречается в летописях XIII века – митрополит Кирилл, глава русской церкви, проповедовал не только против «чародейства» и пьянства, но и против «мздоимства». «Мздоимством» назывались незаконные поборы и взятки, не влекущие за собой нарушения законов, «лихоимством» – взятка, нарушение законов как раз влекущая. Правда, проповеди митрополита имели целью, если можно так выразиться, чисто моральное воздействие, служили воспитательной мерой, но никогда и нигде проповеди духовных лиц, к какой бы религии они ни принадлежали, не останавливали заворуев всех времен и народов… Ну, разве что князь (или хан, или иной владыка), узнав о злоупотреблениях своего чиновного люда, осерчает и накажет своей властью, но это не имеет ничего общего с писаным законодательством.

Тот самый Судебник 1497 года, опять-таки четко квалифицирующий преступления и наказания, уже отмечает присутствие дракона, но для его усердных служителей наказаний не предусматривает никаких, только налагает запрет. Ну а запреты прекрасно умели обходить во все времена и под любыми широтами…

Судебник Ивана Грозного 1550 года впервые в русской юриспруденции уже вводит конкретные наказания, причем в зависимости от служебного положения попавшегося заворуя. Дьяка, виновного в том, что «дело запишет не по суду» или от кого посул (взятку. – А. Б.) взял, ждало тюремное заключение. Подьячего, уличенного в тех же грехах, подвергали упоминавшейся уже торговой казни – лупили кнутом на рыночной площади.

Скорее всего, это мало кого останавливало. Вслед за Судебником Грозный в 1561 году вводит Судную грамоту, касавшуюся исключительно судейских чиновников. Тут уже предусматривались кары покруче: «…судей казнити смертной казнью, а животы их (имущество. – А. Б.) отдавать тем, кто на них донес». Достоверно известно, что первым под эту грамоту угодил некий дьяк Судебного приказа, чье имя история, правда, не сохранила. Взятка по меркам последующих (да и нынешних) времен была прямо-таки смешной: всего-навсего жареный гусь, начиненный серебряными копейками. Запросы у судейского, надо полагать, были не особенно велики. Что его не спасло. Давно известно: когда начинается какая-то кампания, хуже всего приходится тем, кто попадает под раздачу первым. С дьяком обошлись согласно меркам того времени (не обязательно в Московии, наказания повсеместно царили крайне жестокие). В общем, дьяка издевательски спросили: «Вкусно ли гусиное мясо?» Потом поволокли на плаху. Сначала отрубили ноги до половины икр, затем руки выше локтя и только после этого снесли голову. Лично мне дьяка чуточку жалко – принять столь мучительную смерть из-за какого-то гуся, пусть и начиненного серебром… Я бы ограничился тюрьмой или кнутом.

Как, по-вашему, Судная грамота искоренила дракона? Правильно, лишь чуточку шкуру поцарапала…

Соборное уложение 1649 года вводит понятие, которое сегодня именуется должностным преступлением: взяточничество, вымогательство, незаконные поборы, несправедливое решение судебного дела (обусловленное не только взяткой или иной корыстью, но и личной неприязнью), фальсификация официальных документов, искажения в денежных бумагах. Спектр наказаний опять-таки был широким – от тюрьмы и кнута до смертной казни. Дракон похихикивал в сторонке, пребывая в полном здравии…

Петр I в 1714 году издал новый «судебник», называвшийся «Воинский артикул». Вопреки названию, он касался не только военных, но и всех «штатских» чиновников. Суровой каре подлежали прежние должностные преступления, упомянутые в Соборном уложении, а вдобавок в отдельный вид преступлений выделялось казнокрадство – посягательство на казенные деньги. «Кто его величества или государственные деньги в руках имея, из оных несколько утаит, украдет и к своей пользе потребит, оный живота (опять-таки имущества. – А. Б.) лишится и имеет быть повешен». Борьбе с казнокрадством Петр придавал такое значение, что особым указом 1715 года предписал о хищениях из казны доносить либо ему лично, либо через дежурного при нем офицера.

Однако именно во времена правления Петра дракон наел-таки морды, что не в любую дверь пролазили, – при Петре три вида преступлений, которым посвящена эта глава, принимали порой прямо-таки фантастический по сравнению с прежними временами размах…

Как известно, незнание законов не освобождает от ответственности, но и знание законов ничуть не мешает преступлениям и произволу. Чтобы кто-то не вздумал считать произвол исключительно русской особенностью, чуть отвлечемся от главной темы и ненадолго отправимся за границу. Конкретно – во Францию первой трети XVII века.

В мемуарах реального д’Артаньяна описан крайне интересный случай – беда, приключившаяся с юным гасконцем по дороге в Париж за удачей. Дюма ее превратил в стычку с графом Рошфором в Менге, а в реальности дело обстояло совершенно иначе.

Где-то между Блуа и Орлеаном, в небольшом городишке Сен-Дье, некий местный дворянин (в точности как Рошфор в романе) очень уж презрительно оглядел неказистого паренька д’Артаньяна и отпустил несколько насмешливых замечаний своим спутникам. Гасконец кубарем скатился с седла и выхватил шпагу. Дворянин повернулся спиной и посоветовал катиться своей дорогой, нисколько не собираясь дуэлировать, что опять-таки было выражением крайнего презрения. Гасконец в сердцах два или три раза приложил ему шпагой по голове – плашмя, так что никаких ранений не нанес.

Далее – почти по роману. Четверо спутников дворянина кинулись на нашего героя с палками, сбили на землю, выбили шпагу, отколошматили палками, разбив голову в кровь. После чего тому вновь посоветовали убираться к чертовой матери. Плохо они знали гасконцев… Д’Артаньян, придя в себя, разразился новыми оскорблениями и угрозами (как многие бы на его месте). Тогда по приказу дворянина сломали шпагу гасконца (для пущего позора), а самого отволокли в тюрьму.

Немаловажное уточнение: в те времена во Франции уже существовали и хорошо проработанные законы, и королевские чиновники на местах, следившие за их исполнением. А означенный дворянин не занимал никакой должности и уж тем более не имел права никого арестовывать. Однако он был местным «олигархом» наподобие сказочного маркиза Карабаса: куда ни глянь – повсюду его земли, пастбища, сенокосные луга и прочая благодать…

Далее все происходило формально по закону, а по сути творили чистейшей воды произвол. Гасконца потащили в суд, где свидетели с честными глазами хором заявили, что именно этот заезжий молодчик был зачинщиком скандала и драки. «Басманное правосудие» с французским акцентом…

Конкретного приговора, правда, не вынесли (видимо, даже для «карманных» судей это было чересчур), но все судебные издержки возложили на д’Артаньяна как на виновную сторону. И отправили за решетку, пока не расплатится полностью. Чтобы их покрыть, у гасконца отобрали скромную сумму денег, которые отец едва наскреб, продали его неказистого конька, скромный багаж (заодно, видимо, из чистой вредности забрали, да так и не вернули то самое рекомендательное письмо от отца к де Тревилю, существовавшее в реальности).

Всего этого не хватило – и гасконца оставили в тюрьме, пока кто-нибудь из знакомых не приедет и не выкупит. Откуда у нищего, по сути, юнца, такие знакомые? «На нарах» он проторчал два с половиной месяца, и неизвестно, сколько бы сидел еще, не возьмись его выручать другой местный дворянин (по каким-то своим личным причинам люто ненавидевший «олигарха») и тамошний кюре, сиречь приходский священник (тоже, видимо, не питавший к «олигарху» особенной любви). Кюре убедил судейских, что юноша беден как церковная мышь, денежной помощи ждать просто неоткуда, так что держать его за решеткой бессмысленно – все равно не будет и ломаного гроша. Гасконца выпустили. Дворянин занял ему денег на дорогу, и в Париж д’Артаньян, вопреки Дюма, въехал в наемной карете, без шпаги и даже смены белья… Такие дела, как любил выражаться Курт Воннегут.

Вернемся на родину и подробно рассмотрим, как жил-поживал наш дракон в течение нескольких столетий.

До Ивана Грозного воеводам, назначавшимся в те или иные области, жалованья не платили вообще – в общем-то, по вполне уважительной причине: из-за скудности великокняжеской казны. А посему в указах о назначении прямо-таки с детским простодушием писалось: такого-то (чаще всего боярина или князя) «посадить на кормление». Чтобы, стало быть, кормился за счет подвластного населения. Как легко догадаться, воевода при малейшей возможности драл с правого и виноватого, с живого и с мертвого. Жаловаться на него можно было исключительно в Боярский суд – а члены сего учреждения, имевшего больше прав, чем нынешний Верховный суд, ничуть не горели желанием хоть в малейшей степени ущемлять «братьев по классу». Так что все жалобы клали под сукно. Чуть больше пользы (но ненамного) приносили челобитные великому князю – но до него нужно было еще добраться… В общем, жили скорее «по понятиям», чем по законам. Обнаглели настолько, что после смерти матери Ивана Грозного Елены Глинской (правившей Великим княжеством Московским после смерти мужа) бояре растащили государственную казну. Причем не под покровом ночи, а средь бела дня волокли мешки с деньгами, золотой и серебряной посудой, мехами. Правда, кое-какие меры предосторожности все же приняли: драгоценную посуду перелили в новые изделия, на которых велели выгравировать имена своих предков – фамильное серебро-злато, и точка!

Выросший, получивший реальную власть и ничего не забывший Иван Васильевич отомстил очень даже неслабо. Судебник 1550 года помимо прочего навел порядок в управлении государством. Раньше система управления была рыхлой, и слишком многое замыкалось на великого князя, руководствовавшегося теми или иными насущными потребностями. Так что один и тот же боярин или князь мог, скажем, сегодня отправиться послом за границу, по возвращении направлен руководить ловлей разбойников в знаменитых Муромских лесах, а потом оказывался «переброшен» на присмотр за литьем пушек. В зависимости от того, что было актуальным на данный момент.

Грозный отстроил «вертикаль власти» – систему «приказов», аналогов современных министерств, занимавшихся тем или иным, и строго определенными областями жизни, о чем мы подробно уже говорили. Но главное, Судебник нанес поистине страшный удар по системе «кормления». Кое-где «кормление» было отменено вообще, и воевод посадили на жалованье, кое-где сохранилось (но через несколько лет было отменено повсеместно). Однако везде были созданы органы жесткого контроля над воеводами со стороны выборных людей. Несмотря на все свое тиранство (впрочем, весьма и весьма преувеличенное «черными легендами»), Грозный ввел явные зачатки демократии. Избираемые при нем голосованием «земские старосты», «губные старосты» и «целовальники» занимались самым широким кругом вопросов местного самоуправления, участвовали в судебных разбирательствах, вообще контролировали воевод законным образом, с помощью соответствующих статей Судебника. К примеру, теперь воевода не мог просто так, одной своей волей отправить в тюрьму кого ему заблагорассудится – арестованного следовало сначала представить выборным и подробно изложить обстоятельства дела, а там уж исключительно выборные решали, сажать человека за решетку или отпустить. Если это не демократия, не знаю, какой вам еще демократии нужно…

Даже в тогдашней Англии (будем справедливы, кое в чем касательно прав и свобод шагавшей впереди всей остальной Европы) не существовало ничего подобного. Для сравнения: еще в XVIII веке в Англии местный сквайр, самый крупный землевладелец, сплошь и рядом занимал посты и местного священника, и члена парламента, и местного судьи, и местного шерифа (в отличие от появившихся гораздо позже американских, английские шерифы занимались не только ловлей преступников – были управленцами с широким кругом обязанностей и большими полномочиями). Читатель сам может догадаться, каким трудным делом было тягаться с таким даже заядлым правдолюбцем…

Особые статьи Судебника запрещали воеводам препятствовать деятельности всех выборных, а самих воевод, согласно другим статьям, можно было законным образом привлекать к суду за произвол, взяточничество и волокиту. И частенько привлекали – благо выборные имели право «сигнализировать в центр» о любых злоупотреблениях воевод. И пользовались им часто. Кроме тяги к справедливости, тут, надо полагать, играл роль и чисто человеческий фактор: людям «простого звания» наверняка было приятно знать, что они в состоянии надзирать за боярами и князьями, на которых совсем недавно и глаза-то боялись поднять. И потому бдили недреманно.

Разумеется, все эти меры не могли полностью истребить нашего дракона, но шкуру ему опалили изрядно. Воеводы по-прежнему при удобном случае, как говорится в знаменитой кинокомедии, путали личную шерсть с государственной, но теперь действовать приходилось с превеликой оглядкой, и там, где прежде без особого труда могли смахнуть в карман с полсотни рублей, приходилось довольствоваться одним-единственным рубликом. Примерно так обстояло.

К сожалению, после Смутного времени и воцарения династии Романовых созданная Грозным система выборных хотя и сохранялась, но крайне ослабла – к радости заворуев. Взятки в приказах брали практически в открытую. Есть интересная картина дореволюционного художника (к великому сожалению, запамятовал фамилию и название, видел в детстве репродукцию), как раз и изображающая обычный рабочий день одного из приказов (его название не приведено, но это не имеет значения – везде творилось то же самое). Перед мелким чиновничком вроде рядового писца толпятся просители со скромными подношениями натурой – кто принес живого гуся в корзинке, кто держит мешочки и кулечки, явно с какой-то провизией. Но подобные скромные взятки – для мелкоты. Чем выше стоял на служебной лестнице тогдашний чиновник, тем крупнее была взятка, деньги за «решение вопроса» требовались приличные, а если уж брали провизией, то не менее чем возами – битую птицу, сушеную рыбу, свежевыловленных карасей, которые ох как вкусны в сметане…

Именно тогда и родились пословицы: «На посуле, как на стуле», «Подьячий любит поднос горячий» («посулами» и «подносами», как легко догадаться, именовались взятки).

Воеводы вновь, как до Грозного, драли и с живого, и с мертвого: вымогали взятки, вопреки царскому указу вводили дополнительные незаконные налоги (шедшие в их карман целиком), завышали цену на продаваемые товары, смахивая разницу тоже к себе в карман. Иногда их все же наказывали, как случилось с воеводой города Сольвычегодска Левашовым. Едва прибыв к месту службы, он потребовал от жителей регулярный взнос в полтораста рублей «за приезд и харчи». Причем проявил изрядную изобретательность: не просто вымогал, а ссылался на некий «царский писаный наказ», якобы позволявший ему именно так поступать. Самого «наказа» он, однако, никому не показывал – поскольку его не существовало в природе, а подделывать «царскую бумагу» не рискнул бы ни один заворуй. За такое любой, будь он хоть боярин, хоть князь, мог получить по полной программе, вплоть до «высшей меры» – это было бы уже не уголовным преступлением, а политическим, каравшимся с особой суровостью…

Впоследствии Левашов настолько всех достал вымогательством, что началось открытое массовое возмущение, едва ли не бунт. Тогда только вмешалась Москва, но воеводу всего-навсего «освободили от занимаемой должности». Однако подобные всеобщие возмущения были редки, народ в основном либо кряхтел и терпел, либо сочинял жалостные челобитные, чаще всего никому и ничем не помогавшие…

Однако, как бы ни лихоимствовали и ни куролесили воеводы в европейской части России, им никогда не удавалось действовать с таким размахом и получать такую выгоду, как их сибирским коллегам…

Размаху способствовала удаленность от высокого начальства. В иные отдаленные районы ехали годами. Гораздо позже, при Елизавете Петровне, на Камчатку послали специального человека, чтобы он привез в Петербург «шесть пригожих девок камчадальских». Видимо, для очередного маскарада. Еще со времен Анны Иоанновны в большой моде были уличные шествия, в которых участие принимали «инородцы» – в своих национальных одеждах, на санях, запряженных оленями или собаками. Зрелища эти собирали толпы народа (и, конечно, всех городских карманников). Посланец императрицы наверняка ехал со всей возможной в те времена скоростью – и все равно путешествие на Камчатку и обратно заняло у него шесть лет…

В XVII веке передвигались еще медленнее. Пока очередная жалоба на воеводский произвол доползет до Москвы, пока там примут решение, пока царский осуждающий указ (если только он последует) прибудет на место… К тому же при тогдашних вольных нравах везущего челобитную лихие молодцы воеводы могли запросто перехватить на большой дороге, после чего бесследно исчезали и челобитная, и сам челобитчик. Уж если опять-таки гораздо позже, при Анне, отправленный из столицы расследовать злоупотребления уральских заводчиков ревизор (причем в высоком, едва ли не генеральском чине) попросту пропал без вести, словно растаял в воздухе, и следствие так и не нашло концов… В XVII веке такие вещи проскакивали еще проще: как у нас говорят, закон – тайга, прокурор – медведь…

А причина выгоды, не снившейся «российским» воеводам, заключена в волшебном слове: «меха». Во-первых, разница в рыночной цене на них в Сибири и в России была просто фантастической. Причем по закону. Достаточно одного примера: сохранился документ о том, что служилый человек «Семен Иванов сын Дежнев» купил у торговца Сысолятина самым законным образом тринадцать собольих шкурок, заплатив тринадцать алтын, то есть по алтыну за шкурку.

Дежнев – тот самый знаменитый первопроходец. Алтын – три копейки серебром. Зато в России одна соболья шкурка в зависимости от качества (выше всего ценились «вороные», то есть сплошь черные соболя) стоила уже от двадцати до двухсот рублей. Для сравнения – немного о зарплатах и ценах. Подьячий (не рядовой писец, но и не особенно высокий чин) получал жалованья двенадцать рублей в год. Нянька малолетней царевны Софьи, как и следовало ожидать, побольше – полсотни. Пуд муки стоил 15 копеек (то есть по сибирским ценам за эти деньги можно было купить пять соболей). Хороший железный топор – тридцать копеек, корова – от трех до пяти рублей. За пять рублей можно было купить и крестьянскую избу «на вывоз» (их тогда продавали уже полностью готовыми, покупателю оставалось разобрать покупку, привезти в свое село и собрать вновь).

Теперь понимаете, какую прибыль можно было получить даже от мелких сделок наподобие дежневской? Человек, привезший из Сибири десяток шкурок (особенно высокого качества), мог обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь: боярской роскоши себе не завел бы, но мог купить хорошее поместье. А если шкурок – сотня? Две? А если заворуй-воевода прослужил в Сибири достаточно долго?

Русские меха тогда потоком шли на экспорт, были чем-то вроде сегодняшнего доллара и порой ценились наравне с золотом. Именно доходы от экспорта пушнины помогли в короткие сроки поднять страну, чуть ли не дочиста разоренную Смутным временем. В 1660 году чуть меньше половины дохода ежегодного государственной казны составляли как раз меха. Причем – не одни соболя с горностаями. Это в России и тогда, и в последующие столетия белка ценилась невысоко, так что в беличьих шапках ходили «справные» крестьяне, а их жены – в беличьих шубейках, и это отнюдь не считалось роскошью. А вот в Европе беличьи шкурки ценились гораздо дороже. И во Франции, и в других королевствах, герцогствах и прочих феодальных владениях особыми указами ношение мехов, в том числе и беличьих, было признано привилегией исключительно «благородных» – дворянства и духовенства. Дело уже было не в холодах, а в принципе: право на мех имеет только благородный. Если супружница человека из «неблагородного» сословия рисковала появиться на людях в одежде, украшенной хотя бы беличьим мехом, ее моментально хватали, мех срезали, а с мужа сдирали немалый штраф, чтобы знал свое место…

Если в поминавшемся 1660 году доход казны от продажи сибирских мехов составил 600 000 рублей, сколько же осело в закромах воевод и других чиновников? Точных цифр мы, конечно, никогда не узнаем, но суммы должны были быть огромные.

Меха и составляли главную статью незаконного воеводского дохода. Собирая с «инородцев» ясак, они немало драли «сверх нормы», в свою пользу, – и эта милая традиция, перешедшая по наследству к губернаторам, сохранялась до революции. Механизм отлично описан в романе Валентина Пикуля «Богатство», с максимальным приближением к реальности (дело там происходит в 1904 году, но методы совершенно те же, что и в XVIII столетии).

Кроме того, меха добывали и вольные охотники, в Америке их называли трапперами. Однако по закону отправиться на пушной промысел можно было, только получив у воеводы «лицензию». По-моему, не найдется наивных людей, полагающих, что воеводы эти «лицензии» выдавали бесплатно…

А еще воеводы брали (и вымогали) взятки при малейшей возможности – в том числе и за выплату жалованья всевозможным служилым людям вовремя и сполна. А то и просто это жалованье присваивали самым беззастенчивым образом. Поминавшаяся уже томская парочка «Матвей да Семен» в таких размерах присваивала стрелецкое жалованье и «хлебное довольствие» (зерно), что из сотни томских казаков в конце концов тридцать «от тех насильств утекли неведомо куды». Еще по дороге к новому месту службы в Томске эта парочка принялась ясачных инородцев «пытками пытати», отбирая все подчистую – кроме мехов рыбу, масло и другую провизию, даже домашних собак (на шкуры, видимо). А обосновавшись в Томске, помимо прочего обращали «инородцев» в холопов, а то и торговали ими, как неграми в Америке, – хотя и то и другое было вопиющим нарушением писаных законов. Вовсе уж отмороженные, как упоминалось, собирали ватаги головорезов и грабили торговые караваны.

От воевод не отставали и подчиненные – насколько удавалось. Не случайно очень быстро после начала широкого освоения Сибири грянул царский указ о правилах поведения для даже не вернувшихся воевод, а рядовых «служилых» людей, приехавших с собранным ясаком или отчетами о новых географических открытиях. Им наистрожайшим образом, под угрозой нешуточных кар запрещалось «воровати в городах и селах, бражничать в кабаках, на деньги играти в карты и зернь (кости. – А. Б.)». Если уж понадобился специальный царский указ, вернувшиеся из Сибири, полагаю, в массовом порядке оттягивались по полной программе…

Мало того, в городе Верхотурье (который в те времена было просто невозможно объехать окольными путями, возвращаясь в Россию) устроили настоящий контрольно-пропускной пункт. Воеводой туда посадили Ивана Толстоухова, имевшего репутацию надежного и честного человека. Люди Толстоухова форменным образом трясли багаж возвращавшихся, тщательно обыскивая и выясняя, не нажили ли те мехов или денег «какой-либо неправдою». Это касалось всех, а вот воевод, отработавших свои сроки, досматривал сам Толстоухов с особенным тщанием: уж их-то репутация всем была прекрасно известна…

Правда, сибирским воеводам все же приходилось действовать с гораздо большей оглядкой, чем их российским коллегам. В отличие от россиян, сибиряки не знали крепостного права, отличались гораздо большим чувством собственного достоинства и на бунт поднимались легко. Даже гораздо позже, в 1848 году, когда ездивший с какой-то инспекцией довольно высокопоставленный чиновник в Енисейской губернии вздумал разговаривать с местными так непочтительно, как привык в России с крестьянами, реакция моментально последовала жесткая: сопровождавшим высокого гостя чиновникам и казакам набили морды и искупали в реке. Самого не тронули – но, повертев кулаками у носа, простым русским языком объяснили, что тут не Россия, тут и не такие павлины-мавлины запросто без вести пропадали…

В России подобное наверняка кончилось бы приездом карательного отряда и всеобщей поркой. А вот в Сибири обошлось без всяких последствий – местная специфика-с…

В общем, история Сибири буквально пестрит известиями о серьезных бунтах как ясачных инородцев, так и русского населения. В 1626 году жители Енисейского острога (впоследствии – город Енисейск) драли местного воеводу Ошанина (уж не предка ли знаменитого в советские времена автора эстрадных песен?) за бороду и всерьез собирались прикончить к чертовой матери. Воевода спасся от смерти только тем, что целовал крест, обещая более «жесточи не чинить». И наверняка старался потом не зарываться – во второй раз могли и не помиловать…

В Красноярске, уже в 1695 году, воевода настолько задрал жителей полным беспределом, что его привели на берег Енисея, посадили в лодку, отпихнули ее от берега и посоветовали никогда больше не возвращаться, если жизнь дорога. Пока известия об этом дошли до Москвы, пока назначали нового воеводу (причем ни о каких наказаниях бунтовщикам речь не шла), пока он добрался к новому месту службы, Красноярск пять лет жил вообще без воеводы, местным самоуправлением – и ничего страшного не случилось, не было никакой анархии, как-то жили.

О судьбе идиллически отплывшего в лодочке воеводы мне ничего не известно, но он наверняка остался в живых: в паре сотен верст выше по течению располагался город Енисейск, когда-то бывший гораздо больше и богаче Красноярска. Именно через него проходил в свое время главный торговый путь из России в Сибирь и сопредельные азиатские страны, а потому там и шумели богатые ярмарки, там селились купцы, возводились величественные кирпичные дома, церкви (многие сохранились до сих пор). И центр управления губернией располагался там же, отчего она стала именоваться Енисейской. Это потом главный маршрут пошел через Красноярск, куда автоматически переместились ярмарки, купцы и капиталы, а также губернатор, – а Енисейск захирел. В общем, воевода наверняка доплыл до Енисейска – дело происходило летом, когда на Енисее крайне редки бури с небольшими штормами…

И напоследок не в первый раз замечу: беспредел, творившийся государевыми наместниками отдаленных провинций вроде Сибири и Дальнего Востока, – опять-таки не чисто российская специфика. Взять, например, губернаторов испанских колоний в Америке, поголовно благородных донов из знатных родов. Эти тоже не промахивались мимо собственного кармана, правда, на свой манер. Они тоже брали взятки и всячески лихоимствовали, но главный доход извлекали из… набегов английских и прочих пиратов на свои территории. Вот именно. Благородные доны, составляя в Мадрид отчеты об очередном нападении «собак-еретиков», безбожно завышали убытки – а разницу, понятно, присваивали, и весьма немалую. Это им так и сошло с рук – все вскрылось только в двадцатом веке, когда один дотошный историк взялся старательно сравнивать отчеты губернаторов и грузоподъемность кораблей того времени. После долгого изучения тех и других неопровержимо доказал: если бы пираты грузили на свои корабли столько денег и ценного добра, сколько указывали в отчетах губернаторы, корабли тонули бы еще в гавани…

Вернемся к нашему трехглавому дракону. В свое время великий наш поэт Федор Тютчев совершенно справедливо выразился: «Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после – одно уголовное дело». Насчет первого он, по-моему, был не вполне прав, а вот насчет второго…

В царствование Петра взяточничество, коррупция и казнокрадство приобрели невиданный прежде размах. Сохранился рассказ о том, как государь, окончательно выведенный из себя воровством, велел генерал-прокурору Ягужинскому составить новый указ – если сумма украденного достаточна для покупки должного куска веревки, веревку купить и виновного на ней повесить. На что Ягужинский (сам не без грехов) ответил:

– Тогда ты, государь, останешься вовсе без подданных. Все мы воруем, разве что одни поменьше, другие побольше…

Это, несомненно, не более чем исторический анекдот, плод народной фантазии, но он очень точно передает суть происходившего. Как частенько бывает именно в бурные, переломные моменты истории, воровали едва ли не все, кто имел к тому возможность, сверху донизу. Воровали так, что то время навсегда останется в этом смысле непревзойденным национальным рекордом, многократно превосходившим по размаху и суммам даже наши лихие девяностые…

Место главного российского вора и казнокрада, без всяких дискуссий, занимает Александр Данилович Меншиков, любимец Петра, единственный в России получивший от императора герцогский титул. Самая вороватая – и самая высокопоставленная после императора персона Российской империи. На закате карьеры полный титул Меншикова писался так: «Светлейший Святого Римского (Священной Римской империи. – А. Б.) князь и герцог Ижорский, в Дубровне, Горы-Горках и Почепе граф, наследный господин Арининбургский (черт его знает, где это. – А. Б.) и Батуринский, его императорского величества всероссийского над войсками командующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент (военный министр. – А. Б.), генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, полковник Преображенской лейб-гвардии, полковник над тремя полками, капитан компании бомбардирской, от флота всероссийского вице-адмирал белого флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея Первозванного, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и Святого Александра Невского кавалер Александр Данилович Меншиков». Добавлю от себя: еще и член британского Королевского научного общества (тогдашней Академии наук). Вот зачем Данилычу еще и это понадобилось, лично я понять решительно не в состоянии – для коллекции, что ли? Ведь никакой материальной выгоды…

Покойный Березовский перед Меншиковым – кутенок… Даже сравнивать смешно. Подробно рассказывать обо всех «свершениях» светлейшего князя («светлейший» князь считался выше по положению, чем «просто» князь) пришлось бы слишком долго, нужно оставить место и для других, поэтому изложение будет достаточно кратким.

Начнем с того, что свое астрономическое по тогдашним (и не только) меркам состояние Меншиков сколачивал самыми разными путями, используя все возможности, какие только подворачивались. Брал взятки, благо имел к тому полную возможность как обладатель многих высоких постов. Крал казенные деньги – как в случае с Обводным каналом от Волхова к истоку Невы. Строительство (и, соответственно, возможность распоряжаться крупными казенными суммами) поручили именно ему в 1718 году. Кончилось дело тем, что от голода и болезней умерли семь тысяч рабочих, канал оказался заброшен, зато два миллиона казенных денег неведомо куда испарились – вы уже догадались куда? (Канал достроит только в 1732 году фельдмаршал Миних.)

По тогдашним законам торговля зерном на экспорт оставалась исключительно государственной монополией, а любое частное лицо, рискнувшее бы ею заняться, подлежало смертной казни. Однако Меншиков через своих оборотистых агентов в Амстердаме братьев Соловьевых (принимавших участие во многих махинациях светлейшего) вел крупную торговлю зерном с заграницей. И ничего, прокатило, как в большинстве случаев…

Пользуясь своей властью, при любом удобном случае присваивал земли с крестьянами, села, вотчины, выморочное (не имевшее наследников) имущество, оттяпал у почепских казаков изрядные земельные участки. Кое-какие земельные пожалования попросту выпросил у императора.

Через подставных лиц поставлял в армию провиант (как правило, весьма низкого качества), мундирное сукно (порой гнилое, так что мундиры буквально расползались после нескольких дней ношения). В те времена еще не додумались сплавлять в армию солдатскую обувь с картонной подошвой (как это имело место в Австро-Венгрии во время Первой мировой) – а то бы светлейший и этой статьи неправедного дохода не упустил.

Часть доходов он вроде бы получал от вполне законной коммерческой деятельности – металлургические заводы, рыбные промыслы, горнорудное дело. Но все эти предприятия он не на свои деньги заводил, а попросту «приватизировал», пользуясь служебным положением. Еще в 1702 году Меншиков стал руководить созданной в Ингерманландии (Ингерманландия, или Ингрия, или Ижорская земля, – отнятые у шведов территории между Ладогой, Невой и Финским заливом) Ижорской канцелярией. Несмотря на свое название, канцелярия эта занималась не только ижорскими делами – экономикой всей России. Отсюда и немалый «административный ресурс», позволявший неплохо нажиться на «легальном бизнесе».

Что еще? Покрывал раскольников и беглых крестьян, за плату позволяя им селиться на своих землях.

Никак нельзя сказать, что он пользовался полной безнаказанностью: очень уж широко размахнулся, многое не могло пройти незамеченным, поступали жалобы от пострадавших, которые порой использовали недоброжелатели Меншикова. Да и «силовые структуры» собрали богатый материал… А русская разведка в Амстердаме выяснила немало интересного о брательниках Соловьевых…

Меншиков, кстати, был первым русским заворуем, кто додумался «выводить бабки в офшоры», – через тех же Соловьевых перевел крупные капиталы в лондонские и амстердамские банки.

Порой его все же удавалось прищемить. Захваченные у почепских казаков земли пришлось вернуть. Вскрылась зерноторговля с заграницей, но вместо смертной казни Меншикова приговорили сдать в казну выручку – примерно полтора миллиона. За махинации с хлебными подрядами уже в России предъявили иск, составлявший около ста пятидесяти тысяч рублей. Однако ни в первом, ни во втором случае большей части предназначенных к взысканию денег казна так и не получила – Меншиков как-то ухитрялся отделываться выплатой гораздо меньших сумм. Пытались судить и Соловьевых, но они в конце концов вывернулись, надо полагать, не без помощи Меншикова, в чьи интересы никак не входило, чтобы развязали язык люди, слишком много знавшие о его крупных махинациях…

Не раз Петр, выведенный из себя злоупотреблениями своего любимца, применял «внесудебные» методы: попросту чувствительно охаживал светлейшего своей знаменитой тростью, больше похожей на дубину, но уж такие пустяки можно было пережить…

Почти одиннадцать лет, с 1714 года и до смерти Петра, Меншиков постоянно находился под следствием по самым разным делам, но всякий раз как-то выкручивался. Правда, незадолго до своей смерти Петр все же снял Меншикова с нескольких высоких постов, однако, даже если и собирался применить более крутые меры, попросту не успел…

После смерти Петра Меншиков воспрянул. Писаного завещания, кому надлежит наследовать трон, Петр не оставил. И когда Сенат собрался на заседание, чтобы решить, как теперь быть, как жить дальше, кому править, во дворе затрещали гвардейские барабаны. Оказалось, у здания Сената стоят Преображенский и Семеновский полки с примкнутыми штыками. Очень скоро в зал, где заседали сенаторы, ввалился Меншиков с обнаженной шпагой в сопровождении оравы гвардейских офицеров помянутых полков. И объявил: в народе есть мнение «посадить на царство» овдовевшую императрицу Екатерину. А представители народа – вот они: и сам Меншиков с гвардейцами, и те два полка, что выстроились во дворе. Разве мало электората?

Сопровождавшие Меншикова гвардейцы довольно громко поддержали «главного народного представителя», простым русским языком объясняя, что они сделают с теми врагами демократии, кто станет противиться народному волеизъявлению. Впрочем, они не собирались особенно лютовать, обещая лишь порасшибать головы и ноги выдернуть. Зато сам Меншиков (есть свидетельства очевидцев) уточнил: «Насмерть пришибем, мать вашу!»

Вообще-то сенаторы собирались возвести на престол внука Петра I и его полного тезку – малолетнего Петра Алексеевича, сына убитого царевича Алексея. По очень простой причине: он был самого что ни на есть благородного происхождения, без малейшего изъяна в родословной (бабушка – Евдокия Лопухина, из старого боярского рода, мать – София Шарлотта, дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского). Меж тем Екатерина (о чем каждая собака знала) – особа крайне мутного происхождения, взятая в плен при штурме Нарвы, и сначала ее валяли драгуны под телегами, потом в более комфортных условиях пользовала парочка высокопоставленных военачальников, потом Меншиков, а уж от светлейшего она попала к Петру. Очень уж неуместно было возводить на трон Российской империи дамочку столь непонятного происхождения и столь бурной биографии.

Однако «народные представители», как те, кто явился на заседание Сената, так и те, кто стоял во дворе, выглядели крайне убедительно, а приводимые ими аргументы производили впечатление… Единственный, кто попытался что-то вякнуть, – князь Репнин, сказавший, что он как-никак фельдмаршал, командующий всей русской армией, в том числе и гвардией, и явление сюда преображенцев и семеновцев есть вопиющее нарушение воинского устава и субординации.

На это один из спутников Меншикова, генерал Иван Бутурлин (подчиненный Репнина), невозмутимо ответил: гвардия сюда пришла по воле матушки императрицы, которой обязаны подчиняться все, в том числе и всякие там фельдмаршалы. Остальные вновь напомнили о значении демократии в современном обществе и тех последствиях, которые грозят антидемократическим силам в лице Сената (впрочем, кроме сенаторов в заседании участвовали и генералы, и высшие должностные лица Святейшего синода).

Самоубийц среди собравшихся не нашлось, и кандидатура Екатерины была утверждена самым что ни на есть демократическим голосованием: все голоса «за», нет ни единого «против», и воздержавшихся нет… Финита ля комедия!

И началось недолгое царствование Екатерины I, не представляющее для любителей истории никакого интереса: все шло как-то по инерции, ни шатко ни валко, реформы если и случались, то касались третьестепенных шестеренок государственного механизма. Разве что Екатерина издала неизвестно кем подсунутый указ, вводивший строгие правила кулачных боев: запрещалось закладывать в рукавицы какие бы то ни было тяжелые предметы (иные прохвосты рукавицы утяжеляли и подковами, и камнями, и кусками железа, хотя рисковали крепко – обычно изобличенных в таком били смертным боем обе стороны). Запрещалось также, войдя в раж, гоняться друг за другом с ножами (надо полагать, подобное неоднократно имело место). Шутки шутками, но это первые в русской истории писаные правила, касавшиеся проведения спортивных мероприятий. В июле этого года ему исполняется двести девяносто лет – чем не праздник для нынешней Федерации бокса?

Был еще один указ, того же года, не просто интересный – уникальный не только для российской истории. Но о нем – чуточку погодя. Да, еще во Францию, опять-таки неизвестно с чьей подачи, отправили русский торговый корабль – исключительно «для слуху народного, что русские корабли ходят во французские гавани». А в остальном – скучнейшее, ничем не примечательное царствование.

Зато Меншиков блаженствовал, как кот, которого надолго запивший повар оставил одного в кухне с ведром сметаны и кучей других вкусностей. Быстренько восстановив себя во всех прежних высоких должностях и получив вдобавок титул генералиссимуса (позволивший ему встать во главе всех вооруженных сил империи), он набивал карманы уже совершенно беззастенчиво. Императрицей он вертел, как хотел, но теперь никакого контроля за ним не было вообще. Врагов и недоброжелателей среди высших сановников имелось немало, но в этих условиях они ничего не могли с разгулявшимся Данилычем поделать, нереально было и пытаться…

Кто же мог предсказать, что Екатерина, процарствовав всего три года и один день, неожиданно умрет в сорок три года? Очень уж она любила венгерское вино и употребляла его регулярно, в таких количествах, что и железный организм не выдержал бы – а он у Екатерины был не такой…

На престол взошел тот самый внук Петра I, Петр II Алексеевич. Юному императору не было и двенадцати лет, так что Меншиков с его богатым опытом придворных интриг и теперь держался на плаву. Ему удалось даже сговорить за императора свою дочь Марию и добиться официального награждения своего сына Александра орденом Святой Екатерины, предназначенным исключительно для женщин. Поступок не вполне понятный – были и другие, чисто мужские ордена. По поводу такого награждения насчет Меншикова-младшего и императора поползли определенного рода слухи (безусловно, не имевшие под собой почвы – достоверно известно, что рано созревший император интересовался только девушками).

Потом Меншикову резко поплохело… К императору форменным образом присосался большой и влиятельный клан князей Долгоруких, занимавших высокие военные и гражданские посты. Действовали они – и весьма эффективно – через Ивана Долгорукого, несколькими годами старше Петра. Иван очень быстро стал закадычным другом императора, прямо-таки обожавшего фаворита: Меншиков, Остерман (канцлер, главный враг Меншикова) и другие сановники то приставали с занудными государственными делами, то настаивали на необходимости учиться. Зато князь Иван устраивал для Петра псовые охоты и прочие развлечения, в том числе развеселые пирушки, на которых сводил с доступными придворными красотками. Естественно, в таких условиях едва ли не каждый подросток предпочтет такого друга «скучным дядькам» с их нытьем насчет государственных дел и учебы. А если этот подросток к тому же сидит на троне Российской империи? И никто не смеет ему слова сказать поперек?

Впрочем, свою долю вносила и будущая императрица Елизавета Петровна, тетка Петра. В ту пору – восемнадцатилетняя принцесса, уже освоившая и пирушки, и амуры с гвардейскими офицерами. С племянником она частенько сиживала за бокалом, да вдобавок напропалую кокетничала.

Дошло до того, что Мария Меншикова получила полную отставку, и император всерьез собрался жениться на сестре Ивана Екатерине. Положение Меншикова пошатнулось, его недоброжелатели ждали только подходящего повода – и его дал сам Меншиков. Московские купцы поднесли в дар императору 5000 золотых – но в коридоре несших подносы с деньгами лакеев встретил Меншиков и, узнав, в чем дело, велел отнести деньги к нему, сказав что-то вроде: император слишком юн, что он в деньгах понимает? У меня, мол, целее будут…

Враги и недруги, радостно визжа, тут же побежали докладывать императору. Тот (хоть и юнец, но все же не дитя малое) на Меншикова осерчал, в сентябре 1727 года светлейшего арестовали и со всем семейством отправили в ссылку. Поначалу, правда, довольно мягкую: в Рязанскую губернию, позволив взять с собой целых 127 слуг и 33 повозки с разным добром. Но очень быстро, едва ли не на дороге в Рязань, тормознули, слуг и обоза лишили, отправив в забытую богом и людьми деревушку – примерно на тысячу километров севернее Тюмени (вероятнее всего, это была инициатива не императора, а Долгоруких). Там через два года умерли и сам Меншиков, и Мария.

Была создана специальная правительственная комиссия для учета всего, чем владел Меншиков. Насчитали немало земель, 90 000 крестьянских душ, шесть городов в личной собственности, 4 миллиона рублей наличностью, на миллион бриллиантов и других драгоценностей, три серебряных сервиза, каждый из 288 предметов, 105 пудов (1680 кг) золотой посуды. Ну, и парочка дворцов (один из них в 1957 году передали Эрмитажу, во втором, в Ораниенбауме, сейчас музей).

В казну из всей этой благодати не попало ни копеечки – все разошлось по рукам описывавших и конфисковывавших. Долгорукие приготовились жить очень красиво, но, на их беду, юный император внезапно умер от оспы. Елизавету легонько посторонили подальше от трона (в силу того же не вполне благородного происхождения), а на престол возвели племянницу покойного Петра I, дочь его брата, вполне благородную происхождением Анну Иоанновну, до того прозябавшую в роли вдовствующей герцогини крошечного герцогства Курляндского (это в Прибалтике). Ну, а у той были свои фавориты…

Долгоруких и некоторых других вельмож быстренько распихали по тюрьмам и ссылкам – разумеется, в соответствии с традициями эпохи ободрав как липку. Всесильным «первым после императрицы» лицом на десять лет стал Эрнст Иоганн Бирон – происхождения он был самого «подлого», собственно, не Бирон, а Бюрон (это потом он поменял одну буковку и стал уверять, что состоит в родстве со знаменитым во Франции родом Биронов). Однако он еще с курляндских времен был любовником и доверенным лицом Анны, каковым и остался в России. Соответственно, именно он занял и не существовавший, конечно, официально, но не ставший оттого менее прибыльным пост «главвора России».

Именно к нему и перешла большая часть конфискованного у Меншикова. И очень быстро именно он озаботился зарубежными банковскими вкладами Меншикова, составлявшими 9 миллионов рублей (что равнялось годовому доходу казны в последние годы жизни Петра I). Однако на все требования вернуть деньги и лондонские, и амстердамские банкиры отвечали, в общем, логично: уважаемые господа, это частные вклады, и забрать их может либо сам вкладчик, либо законные наследники…

Бирон сделал неглупый ход (правда, сам он был невеликого ума человеком, кто-то явно подсказал). К остававшимся в ссылке второй дочери и сыну Меншикова поехали «переговорщики». Предложение было не особенно и затейливое: ссыльных освободят и вернут в Петербург, девушку выдадут замуж за брата Бирона Густава, Александра-младшего тоже не обидят – если он как законный наследник выведет из заграниц батюшкины капиталы. Ссыльные, понятно, согласились. Вернувшиеся в Россию девять миллионов разделили прямо-таки по справедливости: восемь – в казну, один – Бирону. Густав на Меншиковой женился. Александра… с точки зрения Бирона, не обидели, а с его собственной – наверняка. Вернули ему земли с двумя тысячами крепостных душ, и только. Самые что ни на есть жалкие огрызки отцовского богатства (правда, по меркам того времени – неплохое состояние). Благородной души человеком был все же Бирон – мог и гроша ломаного не дать…

Стоп! Полный назад! Я как-то ухитрился проскочить мимо темы, интереснейшей самой по себе, – борьбе Петра I с трехглавым драконом. Поэтому ненадолго вернемся назад.

С коррупцией и казнокрадством Петр боролся особенно усердно – пожалуй, яростнее, чем со шведами. Дело было не в высокой морали, а в государственных интересах – из-за проказ сиятельных заворуев (имевших к тому же привычку присваивать изрядную часть налогов, которые они собирали согласно должности) государственная казна порой оказывалась пуста. Совершенно. Как лунная поверхность. Один многозначительный пример: как-то пришла пора выплачивать очередную субсидию польскому королю Августу Саксонскому Сильному, главному радетелю русских интересов в Польше (как легко догадаются циники, король это делал не из любви к России, а за приличную денежку). Ситуация пиковая: в казне ни копейки, а платить необходимо – иначе Август, чего доброго, может без зазрения совести запродаться кому-то другому. Петр забрал наличность у тех ведомств, где она имелась, занял деньги у Троицкого монастыря и богатого купца Филатьева. Все равно не хватало – и, чтобы набрать нужную сумму, царю пришлось одолжить у Меншикова 420 золотых…

В таких условиях жизнь заставит воевать с коррупцией насмерть… От разогнанного Сыскного приказа, чьи жалкие остатки были распиханы по разным ведомствам, толку ждать не приходилось. Петр пытался испробовать и чисто воспитательные меры: ввел положение, по которому, согласно знаменитой Табели о рангах (именно так, в женском роде, это слово тогда и писалось), с определенного чина давалось личное дворянство, а там и потомственное. Отчего-то Петр полагал, что, ставши дворянами, чиновная братия будет меньше воровать и меньше брать взяток. Получилось с точностью до наоборот – новоявленные дворяне теперь и взяток вымогали больше (они ж дворяне, а не кто-нибудь, должны почет иметь!), и воровали покруче…

Справедливости ради замечу, что порой провинциальная чиновничья братия брала взятки не из алчности, а ради того, чтобы не умереть от голода. «Задержки зарплаты» из-за пустой казны были такими, что не снились и в наши лихие 90-е. В 1720 году архангельские чиновники жаловались в столицу, что еще не получали жалованья… за 1717 год! Доходило до сущих курьезов: когда в одну из провинций приехали ревизоры, чтобы расследовать дела бравших взятки с крестьян чиновников, на защиту подозреваемых грудью встали… сами крестьяне! Заявили категорически: никто у них ничего не вымогал, они по собственной воле приносили то провизию, то немного денег, видя, что чиновники, их жены и дети форменным образом могут помереть с голоду – а ведь христианские души, жалко…

Однако превеликое множество сановного народа воровало отнюдь не от голода… Одной из отчаянных попыток Петра хоть как-то поправить дело стало создание в 1711 году Приказа фискальных дел. Пятьсот фискалов с обер-фискалом во главе занимались исключительно тем, что старательно выискивали сведения о злоупотреблениях и доносили о них «наверх».

Увы, увы… Несмотря на «отдельные успехи», частенько замешаны в разных злоупотреблениях оказывались и сами фискалы – в полном соответствии со старым древнеримским изречением: «Кто охранит хранителей?» Тем более что фискалы были поставлены в очень уж выгодные условия с самого начала: даже если донос фискала оказывался ложным, сделанным по корысти или личной неприязни, никаких мер к нему не принималось, велено было считать, что человек поступил так «сглупа».

Да вдобавок рыба имеет свойство гнить с головы… Первым обер-фискалом стал Алексей Нестеров, человек вроде бы честный и принципиальный – однажды, не дрогнув сердцем, отправил за решетку серьезно преступившего закон собственного сына. Однако буквально через пару-тройку лет грянул царский указ о Нестерове, из которого следовало, что: «1. Будучи обер-фискалом, не только за другими противных дел (то есть нарушений закона. – А. Б.) не смотрел, но и сам из взятков и по дружбе многое в делах упущение делал. 2. В провинциальные и городские фискалы многих определял недостойных, и то за деньги, лошадьми, запасами и разными другими вещами с них брал. 3. От разных чинов людей за просьбу и предстательство к судьям и за произведение к делам брал многие посулы деньгами и другими вещами».

Очень похоже, произошло то, что бывает нередко: честный прежде человек не выдержал соблазнов, предоставлявшихся новой должностью… Неправедно нажитых денег за Нестеровым насчитали немало – триста тысяч рублей. Петр рассвирепел. Нестерова подвергли жуткой казни колесованием: человека привязывали к насаженному на высокий кол колесу, железным ломом перебивали руки и ноги, а потом оставляли мучиться. Иногда все же через какой-то срок отрубали голову, иногда предоставляли умереть самому (Нестерову в конце концов голову все же отрубили). Его преемником стал Михаил Желябужский, человек вроде бы тоже честный и принципиальный. Однако потом был уличен в подделке духовных завещаний (соответствовавших нынешним завещаниям, но заверенных не юристом, а священником) – естественно, в свою пользу. Бит кнутом и сослан на каторгу.

Во всем, что касается этих дел, надежным и обстоятельным источником служат сохранившиеся в парижских архивах отчеты французского дипломата Кампредона (судя по информированности, явно располагавшего в России неплохой агентурной сетью). Их часто используют русские историки…

Порой «под раздачу» попадали довольно крупные фигуры. В 1717 году «за многие мошенничества» лишился головы казанский губернатор князь Кольцов-Массальский – несмотря на то что его за хороший процент «крышевал» в столице адмирал Апраксин, в санкт-петербургской иерархии персона влиятельная.

Через четыре года всерьез взялись за сибирского губернатора Матвея Гагарина, управлявшего значительной частью Сибири (лишь гораздо позже разделенной на более мелкие губернии). О его злоупотреблениях можно сказать кратко: много лет заворуйствовал в худших традициях прежних сибирских воевод. Разумеется, все это время немало «отстегивал» столичным покровителям, иначе не смог бы резвиться так долго и безнаказанно. Но, похоже, чашу терпения Петра переполнила история, уже поминавшаяся, – когда Гагарин ограбил караван из Китая и присвоил предназначавшиеся императрице драгоценности. Посланные в Сибирь для «тайного розыска» переодетые гвардейские офицеры накопали о князе немало интересного вдобавок к тем материалам, что на него уже имелись. Князя арестовали и увезли в столицу. Не дожидаясь пыток, он во всем покаялся и смиренно просил отпустить его в монастырь, где обещался в молитвах и постах провести остаток дней. Не отпустили. Повесили перед зданием юстиц-коллегии, причем в воспитательных целях висельник болтался там в петле чуть ли не год. Попутно выяснилось, что все прежние жалобы на него за взятки клал «под сукно» сенатор, князь Яков Долгорукий. Кстати, разоблачил Гагарина как раз Нестеров – совсем незадолго до того, как его самого казнили…

В отчаянных поисках выхода Петр учредил так называемые «майорские разыскные канцелярии» – этакие «летучие» опергруппы. Руководили ими майоры гвардии, а состояли группы из гвардейских же капитанов и поручиков – причем все до одного офицеры были известны Петру лично. Для надежности комиссии эти были независимы от любой администрации, что местной, что центральной, и «замыкались» непосредственно на царя.

Честных людей среди них хватало. Взять хотя бы уникальную по тем временам фигуру – гвардии капитана Герасима Ивановича Кошелева. Поработав в одной из комиссий, он был поставлен во главе Подрядной канцелярии – через нее проходили абсолютно все заключавшиеся частными подрядчиками с казной (то есть государственными ведомствами, военными и гражданскими) контракты. Для нечистого на руку человека – золотое дно. Кошелев не взял ни копейки, хотя взятки предлагали каждый день и со всех сторон. Так же он себя вел и на посту президента Камер-коллегии – важнейшего финансового ведомства империи. Когда он умер в 1722 году, после него остались два рубля двадцать одна копейка наличными – и 864 рубля долгов. Если бы близко его знавший генерал-прокурор Ягужинский не пожертвовал сто рублей, хоронить было бы не на что…

Несмотря на то что офицерские канцелярии состояли из людей честных и неподкупных, особенных успехов они не добились по весьма серьезным причинам. Во-первых, составлявших их офицеров никто не освобождал от их прямых обязанностей по военной службе – и они то и дело, оставив розыск, отправлялись на казавшуюся бесконечной войну со Швецией. Во-вторых, гвардейцы попросту не обучены были следственному делу, а потому сплошь и рядом не в состоянии были распутать сложные схемы, созданные матерыми заворуями.

Гораздо больших успехов добилась созданная в 1715 году следственная комиссия под руководством генерала и князя Василия Долгорукова – работавшая исключительно против очень крупной рыбы. Достаточно весомыми уликами к стене были приперты Меншиков, тот самый, крышевавший Гагарина адмирал Апраксин, начальник Адмиралтейства Кикин, главный комиссар того же Адмиралтейства Синявин, начальник артиллерии Брюс (тот самый, знаменитый) и сенатор князь Волконский. За большие государственные и военные заслуги отделались штрафами и были помилованы Меншиков, Брюс и Апраксин. Остальных, как пишет Кампредон, «казнили огнем, железом или сослали». Он же добавляет: «Благодаря этому злоупотребление и взяточничество хотя и не уничтожены совершенно, но по крайней мере значительно поуменьшились на время хоть вблизи Петербурга».

Вот то-то что на время и только вблизи Петербурга… Но понемногу все пошло по той же колее – на место «павших» встали новые бойцы. Лет семь спустя тот же Кампредон меланхолично констатировал, что вельможи «продолжают грабить везде, где только могут, несмотря на опасность, которой они подвергаются вследствие этого, ибо им достоверно известно, что государь знает все их проделки».

Знали – но остановиться не могли. Точь-в-точь как в Османской империи, где в свое время султан – Осман ввел свои антикоррупционные меры: великому визирю (турецкому первому министру) после довольно недолгого пребывания в должности без суда и следствия отрубали голову или просто вышибали с поста, а все имущество забирали в казну – визирь и за несколько месяцев успевал нахапать изрядно. Так слетела не одна голова – но тем не менее вновь назначенные на этот пост, прекрасно зная о печальной судьбе предшественников, никогда не отказывались от должности – видимо, каждый полагал, что уж ему-то достанет хитроумия вывернуться…

В 1726 году Екатерина I издала тот самый уникальный указ, узаконивший взятки. Официально было объявлено, что отныне жалованье будут получать только президенты коллегий (по-современному – министры), а «приказным людям жалованье не давать, а довольствоваться им от дел челобитчиков – кто что даст по своей воле». Указ пришлось издать оттого, что казна была попросту не в состоянии выплачивать жалованье чиновникам. Легко представить, какой размах приняло взяточничество – причем любой давший взятку, конечно же, делал это, в полном соответствии с указом, «своей волей». Как в анекдоте про кошку и горчицу – добровольно и с песней…

Подобных примеров в европейской истории нет. Аналогии можно отыскать лишь в той же Турции, где однажды один из султанов (как бы не тот же Осман, хотя точно я не помню) в конце концов понял, что лихоимство чиновников никакими пытками и казнями не искоренить. Русскую поговорку «С паршивой овцы – хоть шерсти клок» он, безусловно, не знал, но на ум ему явно пришло что-то похожее (вполне возможно, схожая поговорка есть и у турок). В общем, султан создал особую контору, куда все чиновники обязаны были платить определенный процент от взятки – а за неуплату полагались самые суровые кары. Султан был человеком большого ума, говорю это без всякой иронии: коли уж государство имеет дело с неискоренимым злом, оно должно хоть что-то с этого получить…

(Вот интересно, знал ли об этом нововведении султана или указе Екатерины известный некогда демократ Г. X. Попов, в свое время открыто предлагавший узаконить взятки? Вполне возможно, и знал – как-никак профессор, да еще из греков, а греки – народ оборотистый…)

Вернемся во времена Анны Иоанновны, когда взошла звезда Бирона и горела более десяти лет…

Для начала Бирон присвоил несметные богатства Меншикова – именно что для начала. Дальше он развернулся не хуже своих предшественников. Объективности ради нужно уточнить, что самолично он в государственную казну руку не запускал, но, заняв несколько высоких постов, получал большое жалованье, при том что государственными делами не занимался вовсе (невеликого ума был человек), да вдобавок немалые «награжденья» от императрицы в виде не только денег, но и ценностей – например, в 1735 году Анна разделила часть присланных из Китая богатых подарков меж Остерманом, Ягужинским, фельдмаршалом Левенвольде, князем Черкасским и, конечно же, Бироном. А в 1739 году по случаю окончания войны с Турцией (в общем, не особенно и удачной для России) получил от императрицы в награду 500 000 рублей (для сравнения – в то время все расходы на армию и военный флот составляли около шести миллионов рублей в год). Ну и, разумеется, высшие ордена как Российской империи, так и иностранные. Это уж традиция…

Еще в начале своего царствования Анна Иоанновна выхлопотала любимцу титул графа Священной Римской империи. А еще через семь лет помогла осуществить заветную мечту Бирона – взойти на давно пустовавший трон Курляндии (официально именовавшейся «Герцогство Курляндское и Семигальское»). Пожалуй, не было у Бирона мечты заветнее – небольшое герцогство, бедное, однако же настоящее.

Дело это было не таким легким, как может показаться. В Курляндии существовало некое подобие демократии: герцога выбирало «благородное рыцарство». Несколько лет эта бедная, но крайне спесивая публика проваливала на выборах «безродного выскочку». Однако, когда в Курляндию в 1737 году прибыл фельдмаршал Петр Ласси, на очередных выборах Бирона избрали герцогом единогласно, не только без голосов против, но и без единого воздержавшегося. Добровольно и с песней. Поскольку Ласси прибыл не один, а в сопровождении нескольких русских полков. И накануне выборов в соответствии с незатейливыми нравами столетия открытым текстом пообещал несговорчивым рыцарям: если они и на сей раз проголосуют против, все до одного отправятся в бесплатную туристическую поездку в Сибирь в один конец. И предложил выглянуть в окно. Выглянули. Там уже стояло множество кибиток – аккурат по числу выборщиков. Ну, пришлось добровольно и с песней, никого как-то не тянуло в предлагавшуюся турпоездку, пусть и бесплатную…

Значительную часть доходов Бирона составляли немаленькие «подарки» за «решение вопросов», получаемые регулярно, – порой от весьма высокопоставленных лиц, угодничавших перед фаворитом прямо-таки наперегонки (что всегда имело место быть не только в России, а при каждом европейском владетельном дворе). «Дарили» приличные деньги, драгоценности, очень часто лошадей – Бирон был страстным лошадником и держал громадную конюшню. Порой его расположение можно было завоевать без всяких взяток – достаточно было долгого разговора о лошадях: показать свои познания в лошадином деле, польстить бироновским (и в самом деле обширным)…

До сих пор встречаются утверждения, что якобы при Бироне «коварная немчура» хлынула в Россию, словно зерно из распоротого мешка, и быстренько расхватала множество высоких должностей, да вдобавок устроила лютое казнокрадство. Это совершеннейший вздор. Ни один курляндец в царствование Анны Иоанновны не получил в России никаких должностей (за исключением двух родных братьев Бирона, но это уж дело житейское).

Довольно высокие посты занимал немец Остерман, но он начинал карьеру еще при Петре I. Если не считать трех братьев Биронов, все «понаехавшие» немцы понаехали опять-таки во времена Петра. И наконец, заворуйствовавшие вовсю вельможи были все наперечет русскими – их не нужно было учить этому интересному ремеслу, они в нем давно и прекрасно преуспели…

В XIX веке крайне знаменитый в свое время писатель И. Лажечников, горячий сторонник теории «немецкого засилья», написал не забытый и ныне роман «Ледяной дом», в котором казненный при Анне кабинет-министр Артемий Волынский изображен как горячий и бескорыстный патриот России, угодивший на плаху исключительно за то, что боролся с «немецким засильем», пытался даже привлечь к этой борьбе столь же благородных единомышленников – за что и сложил голову на плахе, отправленный туда той самой злокозненной «немецкой партией».

Исторической правде это нисколько не соответствует – в первую очередь оттого, что никакой такой «немецкой партии» не существовало в природе. Все было совершенно иначе…

Как не существовало «немецкой партии», так не существовало и «русской». Безусловно, Волынского отправили на плаху немцы Бирон и Остерман (который к тому времени пребывал на государственной службе в России более тридцати лет, так что изрядно обрусел), но дело не в национальных противоречиях, а в вульгарной борьбе за власть. Во все времена и у всех народов стоявшие близко к престолу (как бы он ни назывался) сановники отчаянно интриговали друг против друга, стараясь добиться большего влияния на самодержца (как бы он ни именовался), – и, если позволяли нравы эпохи, со спокойной совестью отправляли проигравшего схватку соперника когда в ссылку, а когда и на эшафот. Да и сейчас, в принципе, то же самое, разве что голов не рубят и в ссылку не законопачивают, всего-навсего добиваясь отставки соперника (что для того порой похуже ссылки или даже плахи).

Так происходило и в данном конкретном случае. Артемия Волынского ну никак нельзя назвать бескорыстным радетелем национальных интересов. Называя вещи своими именами, человек был – явная сволочь. Заворуй с многолетним стажем. Еще при Петре I, будучи астраханским губернатором, брал крупные взятки, вводил незаконные поборы и использовал все другие способы обогащения, какими располагали тогдашние губернаторы. Уличил его в делах неправедных не кто иной, как обер-фискал Нестеров, давненько к нему присматривавшийся с профессиональным интересом. Назначили следствие, но вскоре пошел на казнь сам Нестеров, а там и Петр умер. Волынский выкрутился (надо полагать, немало занеся в тогдашние высокие кабинеты). Точных данных нет, но, вероятнее всего, без Меншикова тут просто не могло обойтись. Волынский мало того что ушел от расследования, как тот колобок от медведя с волком, был назначен казанским губернатором (наверняка опять-таки не без «заноса»). В Казани он привычно развернулся со всем усердием – и настолько, надо полагать, заигрался (или недостаточно «отстегивал» наверх), что вновь угодил под следствие. В первую очередь его сняли с поста, а следствие затянулось на пару лет, и следователи, судя по всему, были настроены очень серьезно. К удаче Волынского, умер юный император Петр II – и так уж свезло, что Волынский, человек изворотливый, с самого начала примкнул к участникам переворота, учиненного после воцарения Анны Иоанновны. Тем, кто запамятовал эту историю, напомню вкратце. Еще при Екатерине I был учрежден Верховный тайный совет из восьми вельмож, стоявший над всеми остальными «ветвями власти» и фактически правивший Россией как при Екатерине, так и при Петре II. (Правда, лично я так никогда и не мог взять в толк, почему его наименовали «тайным» – заседал он вполне открыто, и его членов знала вся Россия.)

«Верховники» намеревались сохранять такое положение и впредь. Потому и избрали в императрицы едва ли не нищую и не имевшую никаких связей в России вдову курляндского герцога, полагая, что именно она-то и станет их марионеткой. И, прежде чем устроить коронацию, дали подписать «Кондиции» – договор, по которому императрица лишалась всякой власти (переходившей, как легко догадаться, к Совету), и прав у нее оставалось даже меньше, чем у декоративного польского короля, – кукла на троне, и только.

Анна «Кондиции» подписала без всякого сопротивления, наверняка полагая, что лучше быть куклой на российском престоле, чем править в Курляндии. Однако, приехав в Петербург, она (далеко не столь глупая и ограниченная, как ее порой представляют) быстро оценила обстановку. А обстановка была такова: против «верховников» оказались настроены многие представители тогдашней элиты, практически все русское дворянство, а значит, и гвардия. Все хотели единоличного правления Анны. Дело тут, конечно, не в мнимой «русской привычке к тирании» – просто-напросто обладавший всей властью самодержец (или в данном случае самодержица) на троне был предпочтительнее восьмерки сиятельных вельмож, которые наверняка зазнаются и заворуются сверх всякой меры. Кончилось все тем, что Анна в присутствии «верховников» торжественно разодрала «Кондиции», заявив что-то вроде: ее, бедную вдову, обманом ввели в заблуждение и она плохо понимала, что по неосмотрительности подмахнула. «Верховники» промолчали и утерлись – дворец был буквально набит гвардейцами, не скрывавшими, что в поддержку Анны моментально пустят в ход шпаги и штыки. Чуть позже Анна Верховный тайный совет вообще распустила, чтобы не путался под ногами и не мешал править.

Участником всего этого веселого мероприятия, и активным, оказался Волынский – а потому именно Бирон не только замял следствие по его делу, но помог сделать первые шаги в придворной карьере.

Потом, как говорится, Остапа понесло. Волынский захотел вскарабкаться еще выше. В его дворце начались «ночные бдения» с доверенными людьми. Сочинялся на полном серьезе «Генеральный проект поправления государственных дел», по которому Бирона с Остерманом следовало крепенько потеснить. Но, как писали по другому поводу братья Стругацкие, «Кристобаль Хозевич успел раньше». Бирон, а особенно Остерман, переживший двух императоров и одну императрицу и всегда остававшийся при власти, тоже были не дети малые. Колобок попал к лисе – со всеми вытекающими последствиями, прекрасно известными по сказке…

Конечно, вряд ли Волынский всерьез намеревался сам занять престол империи – что ему шили в числе прочих обвинений. Должен был прекрасно понимать, что элита, дворянство, гвардия ни за что не допустят к трону не особенно и знатного и родовитого выскочку. Однако приписываемые ему слова: «Государыня у нас дура, и как ни докладываешь, резолюции от нее никакой не добьешься» – вполне могут оказаться правдой. Человек был жесткий, как вареная сова (доводилось мне в геологической юности пробовать эту пташку, когда заброшенный далеко в тайгу отряд из-за раздолбайства начальника остался с одной кашей, и ради пропитания с неделю палили по всему, что годилось в пищу). Энциклопедический словарь 1863 года именует Волынского так: «Человек вспыльчивый, злой и сварливый» (он, кстати, как-то за какое-то вполне безобидное стихотворение избил знаменитого уже поэта Тредиаковского – средь бела дня, причем в принадлежащем Бирону доме, что по меркам того времени означало для Бирона «бесчестье»).

Но кроме шитых белыми нитками обвинений хватало и вполне реальных: помимо бурного прошлого Волынский и при Анне брал немалые взятки и присваивал казенные денежки. Да и случай с Тредиаковским тянул на чисто уголовную статью. Вот и лишили головы исключительно в рамках очередного «передела власти». Между прочим, таково уж было невезение Волынского, что ему на сей раз не хватило всего-то трех с половиной месяцев – казнили его в конце июня 1740 года, а в октябре того же года умерла Анна и, забегая вперед, угодил под арест Бирон. Оставайся Волынский в живых, он наверняка открутился бы от всего как «жертва культа личности Бирона и незаконных репрессий» – примеров немало не только в русской истории…

Но забегать вперед не будем. Когда до смерти Анны оставались годы, Бирон продолжал резвиться, изобретая новые методы обогащения. Играл в карты на крупные ставки – причем терпеть не мог проигрывать, и его партнеры, прекрасно понимая, что к чему, умышленно проигрывали, что было не столь уж и замаскированной формой взятки. В свое время он провернул довольно прибыльную комбинацию: уже будучи герцогом Курляндским, устроил всеобщую ревизию, проверяя права владельцев на имения и земли. Примерно у ста пятидесяти неудачников не оказалось никаких документов. Конечно, в этом виноваты войны, не раз прокатывавшиеся по тем местам, особенно долгая Ливонская, – но, учитывая тогдашние ливонские нравы и реалии, можно предполагать, что какая-то часть не способных подтвердить свои права документально владения приобрела, скажем так, не вполне законным путем (беспредел в Ливонии порой царил жуткий). В общем, поместья тех, у кого не оказалось документов, Бирон забрал себе. В бедной Курляндии и поместья были, соответственно, небогатые, но как-никак полторы сотни…

Просачивавшиеся в широкие массы сведения о проделках Бирона рождали самые фантастические слухи: например, что он отправил за границу «два корабля денег». Кое-какие основания для этого имелись: Бирон, прекрасно зная о печальной судьбе многих предшественников, покупал земли за границей и по примеру Меншикова переводил деньги в заграничные банки. Но вот безусловной сказкой является другой широко распространенный слух: якобы немаленький зал в одном из своих дворцов Бирон вместо паркета выложил серебряными рублевиками, поставленными на ребро. Вряд ли расчетливый немец стал бы столь нерационально использовать деньги…

Легко догадаться, что Бирон казнокрадствовал и взяточничествовал отнюдь не в гордом одиночестве. Ни один фаворит не в состоянии сгрести в свой карман все неправедные доходы Российской империи. Хватало и другим. Чистокровные русские заворуи, как обычно, действовали с размахом.

Сразу за Бироном идет, пожалуй что, князь Алексей Черкасский, глава направленного против «верховников» переворота. Получив в награду высокие посты и имея некоторое влияние на императрицу, он казенных денег, правда, не крал, зато за взятки, причем громадные, «решал вопросы» – самые разные. Именно к нему обратился один из первых русских историков Василий Иванович Татищев, автор трехтомного труда «История российская», каковой и сегодня именуется «одним из самых значительных трудов за всю историю российской историографии». Однако в людях именно XVIII столетия самым причудливым образом сочетались заслуги и пороки. Будучи астраханским губернатором, Татищев, как бы это сказать… В общем, вел себя как прочие губернаторы. Но человеком был предусмотрительным. Опасаясь, что жалобы на его методы умножения собственного капитала все же дойдут куда следует и вызовут соответствующую реакцию, он заранее поклонился Черкасскому тридцатью тысячами рублей – после чего все жалобы, если и были, исчезали начисто.

В Иркутске жил по старым сибирским традициям вице-губернатор А. Колобов. Как водится, брал взятки, грабил при любом удобном случае местное население, особенно «инородческое», присваивал часть жалованья служилых казаков. Из них же назначал и сборщиков ясака – за приличные деньги, но казаки платили их охотно, потому что, как нетрудно догадаться, быстро окупали все расходы и получали прибыль, гребя меха и в свою пользу. Нажитое он отправлял в свои российские имения, а попавшихся ему жалобщиков без церемоний сажал на цепь…

Однако он у себя в Сибири не учел специфики времени. Закрывая глаза на «шалости» Бирона (ну тут, собственно, дела семейные) и еще пары-тройки особо приближенных вельмож (пока они не начинали играть в политику), Анна в то же время всерьез и целеустремленно боролась с коррупцией, взятками и казнокрадством всех прочих. Не зря она в 1732 году (а по другим данным, двумя годами ранее, сразу после коронации) воссоздала Сыскной приказ со всеми его прежними функциями, добавив и расследование дел высокопоставленных заворуев, которыми порой в ее время наряду с «политическими» занималась и Тайная канцелярия. Так что все произошло согласно русской поговорке: сколь веревочке ни виться… А также польской: «Тягал волк, потащили и волка».

Колобова «недремлющая стража взяла». Что характерно, на первых допросах он с искренним простодушием говорил: «Как прежде бывало, что все брали и ныне берут, и впредь брать станут». Насчет последнего утверждения он был совершенно прав (до сих пор берут, стервецы!), но в общем и целом эти теоретические рассуждения ему нисколечко не помогли: в 1735 году голова Колобова покатилась на плахе…

Самое парадоксальное (а может, и не особенно) – это то, что в деятельности и жизни Бирона можно отметить и некоторые положительные моменты. Начать можно с того, что, тут и сомнений нет, многолетние отношения Анны и Бирона были основаны на искреннем и сильном взаимном чувстве. Любовником Анны Бирон стал за несколько лет до того, как она взошла на российский трон, и никто на свете не мог предполагать, что это случится. А положение фаворита вдовствующей герцогини в бедной Курляндии (частенько жившей на российские субсидии или отдававшей Петру I земли в залог займов) не приносило ни малейших материальных выгод, ни гроша. За все десять лет царствования Анны ни она, ни Бирон не были замечены в романах «на стороне», что для XVIII столетия крайне нехарактерно. Что внушает к обоим некоторое уважение. Некоторые сведения есть и о том, что официальная супруга Бирона (страшная как смертный грех, при том что Анна была достаточно красива или по крайней мере весьма недурна) была лишена возможности к деторождению, некоторые историки всерьез считают, что все дети Бирона на самом деле были детьми от Анны. Бирон, как уже упоминалось, был невеликого ума, но все же человек достаточно сообразительный и неглупый и потому все эти годы, малость поднатаскавшись, был надежной опорой Анны во внутренних и внешних делах. Он, как прекрасно известно, был законченным хамом, держался так практически со всеми, даже самыми высокопоставленными и знатными, но это у него вовсе не от «головокружения от успехов» – таким уж он был по натуре…

И, наконец, он не был добрым, но и жестокостью не отличался. Никогда не устраивал систематического террора, вопреки иным утверждениям. Вообще, при «бабьем царстве» (обе Екатерины, Анна и Елизавета) не было ничего похожего на систематический террор – каким, направленным против всех слоев общества, лютым и регулярным, отличается правление Петра I. Долго бытовало неизвестно кем пущенное в оборот убеждение, что во времена Анны была казнена и сослана двадцать одна тысяча русских дворян. К нему подошли некритически и включили в свои книги и Валентин Пикуль, и автор этих строк, и многие другие. Лишь в последние десятилетия совершенно точно было установлено, что это очередная «черная легенда», что за десять лет правления Анны через Тайную канцелярию прошли десять тысяч человек, причем большинство привлекались не за «политику», а все за то же истовое служение нашему трехглавому дракону…

Поначалу казалось, что Бирон удержится и после смерти Анны – она заранее, почувствовав приближение кончины, позаботилась о законном преемнике. Им стал сын родной племянницы Анны, Анны Леопольдовны, внучки царя Ивана, супруги герцога Брауншвейгского. Будущему императору, которому предстояло именоваться Иваном VI, было всего несколько месяцев от роду, а потому императрица до его совершеннолетия назначила регентом (то есть фактически правителем государства) именно Бирона.

Свидетелей ее последних минут было немало, а потому остались вполне достоверные воспоминания. Сначала Анна сказала фельдмаршалу Миниху, которого очень уважала (и было за что):

– Прощай, фельдмаршал!

И перед смертью обратилась к Бирону:

– Не бойсь!

Скорее всего, она искренне полагала, что теперь будущность ее многолетнего фаворита (фактически мужа) устроена. Если так, она, надо полагать, забыла иные российские традиции междуцарствия – и обстоятельства собственного восхождения на престол…

У Бирона было слишком много врагов и просто соперников – и практически не оказалось сторонников. Возможно, все и обошлось бы, будь враги и соперники сановными «паркетниками». Но, на беду Бирона, его главным ненавистником был фельдмаршал Миних, полководец и государственный деятель, никогда не боявшийся ни чужой, ни своей крови. В одной из своих книг я его назвал Железным Дровосеком и, чуть перефразируя Стругацких, написал: если бы в XVIII столетии умели делать боевых роботов, делали бы вот таких Минихов. И до сих пор уверен, что слова подобрал правильные…

Трагическая судьба законного императора Ивана Антоновича (попавшего в заключение еще в младенчестве и уже при Екатерине II убитого охраной при попытке его освободить известным Мировичем), в общем, широко известна. А вот о его родителях всегда писали мало и скупо, в основном в серьезных, но малотиражных исторических трудах. Поэтому читателю, интересующемуся историей России, наверняка будет интересно узнать об этих персонах подробнее.

Многие (сужу по личным впечатлениям) полагали, что Антон и Анна вместе с младенцем-императором «срочно приехали в Россию» уже после смерти Анны Иоанновны. Однако все обстояло совершенно иначе. Анна Иоанновна перед смертью лишь утвердила кроху Ивана наследником престола (на что имела полное право, согласно указу Петра I о престолонаследии, по которому самодержец мог избирать преемником кого ему угодно). А наметила эту пару в качестве родителей будущего наследника (или наследницы) гораздо раньше. В Брауншвейге Антон никогда не правил, так и оставшись наследным принцем, – батюшка был крепок и умирать не собирался. С 1733 года Антон и Анна постоянно жили в России. Здесь их и обвенчали 1 июля 1740 года, здесь и родился наследник.

Правда, условия содержания, если можно так выразиться, у них были разные. Антон вращался при дворе, стал полковником гвардейского Кирасирского полка. Во время Русско-турецкой войны проявил нешуточную храбрость, участвовал в штурме крепости Очаков, лез на стены, как некогда Меншиков при взятии Нарвы. За что получил первый генеральский чин и орден Андрея Первозванного. Умом был недалек, но трусом безусловно не был. Взбираться со шпагой и пистолетом по шаткой штурмовой лестнице на стену, откуда по осаждающим ожесточенно палит противник, – занятие, согласитесь, не для трусов.

Анне повезло гораздо меньше, в чем ей следует винить только саму себя. Летом 1735 года ее, тогда шестнадцатилетнюю, всерьез заподозрили в амурных делах с польско-саксонским посланником графом Динаром. Персона была примечательная: тридцатипятилетний красавец, заядлый дамский угодник, имевший у женщин большой успех, открыто хваставший, что и детей на стороне у него аж восемнадцать.

Как писала одна из придворных Анны Иоанновны леди Рондо, причина в том, что «принцесса молода, а граф – красив». Со свечкой никто не стоял, то есть в одной постели их не ловили, – однако, учитывая последствия (и то, что произошло после смерти Анны Иоанновны), подозрения, надо полагать, подкреплены были какой-то точной информацией.

Польско-саксонскому королю Августу срочно отправили ноту с требованием немедленно отозвать Динара из послов, что и было сделано. Воспитательницу принцессы Анны столь же быстро посадили на корабль и отправили из России восвояси. Ее камер-юнкера Ивана Брылкина сослали в Казань. Саму принцессу Анна Иоанновна посадила практически в заключение – правда, не в тюрьму, а в ее дворцовых покоях, что, в общем, сути дела не меняло, – четыре года Анне Леопольдовне не разрешалось из покоев выходить, и к ней ни единой живой души, кроме слуг, не допускали. От тюремного заключения это отличается разве что уровнем комфорта.

Выпустили Анну только летом 1739-го – когда была назначена дата ее бракосочетания с Антоном (к которому, когда он стал законным супругом, да и прежде, когда ходил в женихах, Анна прямо-таки демонстративно проявляла крайнее пренебрежение и отстраненность). Зато после смерти Анны Иоанновны Динар вернулся в Петербург в прежней должности, был даже участником совещаний Анны Леопольдовны с ближайшими сановниками в узком кругу, получил орден Андрея Первозванного, золотую шпагу с бриллиантами и немало других пожалований. Это заставляет думать, что роман в свое время все же был. Камер-юнкер Брылкин был немедленно возвращен Анной из ссылки и, хотя личностью считался мелкой и незначительной, с ходу был назначен ни больше ни меньше – обер-прокурором Сената.

Теперь вернемся к Бирону. Поначалу у него все шло как нельзя лучше. Младенец-император оказался сущим феноменом, сведущим в серьезных государственных делах: уже на другой день после смерти Анны Иоанновны в Сенат и Синод поступил его именной указ, предписывавший именовать Бирона «его высочеством, регентом Российской империи, герцогом Курляндским, Лифляндским и Семигальским» (ну, мы-то с вами люди взрослые и прекрасно понимаем, что к чему, верно?).

Очень быстро по уже сложившейся в России традиции составилась парочка гвардейских заговоров: один – с целью сделать регентом Антона, другой – Анну. Заговорщики, надо полагать, были людьми невлиятельными и не особенно серьезными – Бирон эти «комплоты» (как именовали в то время заговоры) быстренько раскрыл. И взялся за Антона как следует. На него, словно лайки на медведя, насели канцлер Бестужев, Остерман и генерал-прокурор Трубецкой – под предводительством Бирона, как обычно, не стеснявшегося в выражениях. Храбро дравшийся на войне Антон дрогнул, признался, что и в самом деле мечтал о регентстве, поклялся больше об этом не мечтать – и был отпущен со строгим наказом впредь глупых мечтаний не питать. А вскоре вышел очередной указ младенца-императора, которым он освобождал папу от всех занимаемых должностей – коли уж сам папа подал заявление об уходе по собственному желанию, добровольно и с песней, как водится…

Но, как мы помним, поблизости пребывал ярый ненавистник Бирона фельдмаршал Миних, которого в армии чертовски уважали. Солдаты даже прозвали его «соколом», хотя командиром он всегда был жестким, в сражениях и при штурме крепостей потерь не считал, людей не берег.

Так что регентом Бирон пробыл только три недели. Потом Миних его скинул с такой легкостью, словно кошку ногой пнул. Взяв всего 80 солдат и своего адъютанта подполковника Манштейна, он темной ночью направился к Летнему дворцу Бирона. Всем встречным воинским караулам он, нимало не стесняясь, говорил: братцы, мы тут идем Бирона брать… После чего караулы с превеликой готовностью присоединялись к невеликому отряду Миниха. Дворец заняли без малейшего сопротивления, благо и сопротивляться было некому: Бирона повязали, как пучок редиски…

Все те сановники, что под руководством Бирона пару недель назад наезжали на Антона, тут же осознали, что это на них снизошло временное помрачение ума, – и примкнули к Миниху единодушно, и не они одни. После короткого совещания в узком кругу регентшей назначили все-таки Анну, отодвинув Антона. Логику принявших такое решение разгадать нетрудно: Антон, пусть и невеликого ума человек, все же много времени провел при дворе, завязал знакомства и связи, генерал – так что как бы чего не вышло… А вот Анна, четыре года просидевшая фактически в заключении, стала диковатой и нелюдимой, связей и серьезных знакомств при дворе не имела ни малейших, так что ею вертеть было гораздо проще.

Правда, в утешение Антон получил чин генералиссимуса (но к реальной власти допущен не был). Миних стал первым министром, Остерман получил чин генерал-адмирала, князь Черкасский, без которого и тут не обошлось, стал великим канцлером, активный участник переворота фельдмаршал Левенвольде получил «знатную сумму» на покрытие огромных долгов. Наградой генерал-прокурору Трубецкому и сенатору Лопухину стало прекращение следствия, под которым они пребывали за немалые взятки и казнокрадство.

Бирона принялись, как это называлось в допетровские времена, «считать» – то есть описывать имущество и под лупой изучать его деяния. Насчитали немало: денег и драгоценностей на четырнадцать миллионов рублей (без учета вкладов в иностранных банках), земли и дворцы в России и Курляндии…

Взялись судить. Кроме вполне реальных грехов вроде взяточничества и расхищения казны выкатили еще и совершенно вздорные обвинения. В том, например, что он умышленно способствовал смерти Анны Иоанновны: зная, что у нее камни в почках, заставлял много ездить верхом, отчего произошло резкое ухудшение здоровья. Бред, конечно: Бирон был последним человеком в России, кто мог бы быть заинтересован в смерти Анны, а верхом она любила ездить с давних пор. Но победителей не судят – судят они сами…

Бирона приговорили к четвертованию, но Анна Леопольдовна приговор смягчила, заменив его вечной ссылкой в Пелым. Эта унылая деревушка на Северном Урале, чуть ли не у полярного круга, была основана еще Борисом Годуновым исключительно как место ссылки – и первыми туда при нем угодили участники убийства малолетнего царевича Дмитрия в Угличе (вообще-то те, кого следствие признало таковыми, – дело до сих пор остается крайне темной историей…).

Миних был настолько любезен и заботлив, что собственноручно нарисовал чертеж четырехкомнатного дома в Пелыме, где предстояло жить Бирону с семейством, – для него, военного инженера с большим стажем, это был пустячок.

Вот только таково уж было везение Бирона, что всей «вечности» хватило всего-то на полгода с лишним… Генералиссимус Антон и его супруга-правительница были людьми откровенно мелкими, небольшого ума. Антон, несмотря на долгое пребывание при дворе, так и не сумел приобрести среди влиятельных персон надежных сторонников. Воевал он, конечно, храбро, но воинская доблесть еще не означает автоматически наличия особенного ума и умения искусно плести интриги. Анна была и того хуже – целыми днями валялась в постели, читала сентиментальные французские романы. В той же постели днем и ночью пребывала ее фаворитка Юлиана Менглен, которую многие тогдашние циники называли еще и любовницей Анны.

С Юлианой как раз и связана забавная история, которой и названия, как ни крути, не подберешь – не казнокрадство и уж тем более не воровство… В общем, в соответствии с опять-таки давно сложившимися традициями все добро Бирона растаскали те, кто его арестовывал и судил. Проявив некоторую щедрость, кое-что отстегнули Анне – немного, правда, всего-то семь вышитых нитями из чистого золота парадных кафтанов Бирона. Анна их тут же презентовала любимой Юленьке, а та отдала «на выжигу» – попросту велела сжечь на больших сковородах. Ткань сгорела, а золото осталось, и его набралось столько, что хватило на четыре массивных подсвечника, шесть тарелок и две шкатулочки для дамских безделушек. По сравнению с тем, что досталось сановникам, – крохи, конечно…

Миниха, способного в два счета задавить любой заговор, при дворе уже не было. Будучи и первым министром, и президентом Военной коллегии, он приобрел чересчур уж много власти – и против него, как это частенько случалось во все времена и у всех народов, ополчились былые соратники по перевороту. Кончилось все тем, что младенец-император очередным именным указом освободил Миниха от всех занимаемых должностей. Правда, тот остался на свободе: и Антон, и Анна настолько убоялись даже отставного фельдмаршала, что часто меняли спальни – опасались повторения печальной истории с Бироном. Причем и арестовать, что забавно, боялись…

А меж тем здесь же, в стольном граде Петербурге, сидела в своем дворце царевна Елизавета свет Петровна, уже дважды отодвинутая от трона. Отодвинуть отодвинули, но все это время ей, согласно положению, полагался собственный, хотя и невеликий, двор. Как говорится, воюют не числом, а умением. Возле Елизаветы пребывали несколько честолюбивых камер-юнкеров: Алексей Разумовский (с некоторых пор ее постоянный любовник), братья Александр и Петр Шуваловы, Михаил Воронцов. А главное, лейб-медик француз Лесток, интриган опытнейший. Придворную карьеру начинал еще при Петре I – тот, правда, его и загнал в казанскую ссылку за «неосторожное обращение» с дочерью придворного служителя (думаю, ясно, что там было), но Екатерина I его вернула, и Лесток попал к Елизавете.

Эта-то теплая компания и стала прикидывать шансы… По всему выходило, что шансы велики: это при воцарении Анны Елизавете противостояли бы слишком многие сильные люди, зато теперь, когда брауншвейгскую чету никто ни в грош не ставил (да и сама чета жила как кошка с собакой), попробовать безусловно стоило… Риск, конечно, но и банк при удаче можно сорвать такой, что дыхание спирает…

Елизавету стали уговаривать решиться. Она поначалу откровенно боялась. Ее прельщали грандиозной выгодой от затеянного предприятия, а в конце концов, чтоб уж наверняка, наплели, что зловредная Анна якобы собирается ее арестовать и отправить в сибирскую ссылку.

Подействовало. Елизавета в сопровождении всего-то трехсот восьми гвардейцев и дюжины придворных выступила, опять-таки темной ночью. По дороге от отряда отделялись небольшие «ударные группы» – арестовывать отставного, но тем не менее опасного Миниха, Остермана, Левенвольде.

Случился первый в русской истории штурм Зимнего дворца, где жили Антон с Анной. Второй, который устроили большевики, собственно говоря, был вовсе и не штурмом: красногвардейцы и матросы понемногу просачивались внутрь через многочисленные, никем не охранявшиеся входы, а когда их набралось достаточно много, обезоружили всех, кто там был, и арестовали Временное правительство.

В мелких перестрелках тогда, правда, погибли то ли пять, то ли шесть человек. Первый штурм оказался и вовсе бескровным. Опять-таки никакого штурма и не было: Зимний охраняли всего четверо солдат. Восемь преображенцев Елизаветы, изображая очередной ночной патруль, подошли к ним и быстренько повязали. После чего все остальные вошли в Зимний беспрепятственно. Антона арестовали играючи, словно котенка за шкирку сграбастали. В спальню к Анне (где она почивала, как обычно, в компании Юленьки Менглен) Елизавета вошла самолично и позвала:

– Сестрица, пора вставать…

Все, приехали. Елизавета даже заботливо понянчила младенца-императора, приговаривая:

– Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты твои родители.

Кто б сомневался… Вот только Елизавета до самой своей смерти будет держать под замком как «бедного невинного крошку», так и его родителей. Впрочем, мы о Бироне…

Бирону свезло. В свое время он, на свое счастье, не обидел Елизавету ни словом, ни делом, отношения у них всегда были хорошие, а потому Елизавета его быстро вернула из ссылки. В Петербург и Москву, впрочем, не вернула, отправила в новую ссылку – но уже в Ярославль, в гораздо более комфортные условия. Бирону построили немаленький дом, назначили большое содержание от казны, вернули кое-какую мебель, серебряную посуду, кареты, библиотеку, полтора десятка слуг. Так он и прожил двадцать лет, пользуясь полной свободой передвижения по городу, даже выезжал на охоту. Все эти годы его неотступно при любом выезде сопровождали караульные, обитавшие и в доме. Согласитесь, это все-таки лучше, чем четырехкомнатная изба в глухой деревушке…

В 1762 году новый император Петр III Бирона из ссылки вернул, а сменившая его супружница Екатерина годом спустя отпустила в Курляндию герцогствовать. Герцогом Бирон пробыл шесть лет, потом, когда ему было уже далеко за семьдесят, передал курляндский трон старшему сыну Петру, ушел, как говорится, на покой, еще три года прожил в своем имении, потом умер. По сравнению с другими сиятельными заворуями ему, можно сказать, повезло, настоящего лиха, в общем, и не хлебал…

Да, кстати. Еще одна забавная деталь. В Энциклопедическом словаре 1863 года в статье об Анне Леопольдовне написано, что она «в 1741 г. уступила власть Елизавете». Вот так вот по-дружески взяла и уступила. Добровольно и с песней…

О заворуйстве во времена Антона и Анны нам известно мало, но не подлежит сомнению, что оно цвело пышным цветом, поскольку времена стояли какие-то расхлябанные, и серьезный прежде контроль значительно ослаб…

При Елизавете все продолжалось как обычно. Главных заворуев прежних времен определили в Сибирь, в том числе и фельдмаршала Миниха, тоже порой путавшего личную шерсть с государственной. Правда, по сравнению с другими он поживился гораздо меньше (о чем подробно во втором томе, где пойдет речь о коррупции в армии). По злой иронии судьбы, Миних двадцать лет пробыл в ссылке в Пелыме, в том самом доме, что спроектировал для Бирона (вряд ли это было сделано умышленно – пустовал удобный для размещения ссыльного дом, вот его туда и определили).

То ли легенда, то ли быль гласит: Бирон и Миних повстречались на дороге в Пелым – один возвращался из ссылки, другой туда ехал. Возки разминулись, старые враги и кивком друг друга не поприветствовали. Как говорит французская пословица – если это и неправда, то хорошо придумано…

Так уж подшутила Большая История, что оба постоянных фаворита Елизаветы (сначала Алексей Разумовский, потом Иван Шувалов) оказались людьми бескорыстными (что для фаворитов всех времен и народов большая редкость).

Разумовский (в девичестве – сын простого казака Алеша Розум) принимал от венценосной подруги высокие чины, ордена, земельные и денежные пожалования – но вот сам в казну руку не запускал и взяток не брал. Вполне себе бескорыстно помогал приезжавшим в Петербург землякам, улаживая их дела. Что интересно, в отличие от многих других выходцев из самых что ни на есть низов, взлетевших высоко, Алексей Разумовский ничуть не пытался свое происхождение скрыть (в отличие от того же Меншикова, в свое время раздобывшего документы, что он якобы происходит из старинного рода литвинской шляхты). Наоборот: в своем кабинете, в стеклянном шкафу, он держал свою свитку, в которой когда-то пас скотину, и пастушью дудку. Каждому новому посетителю, прежде у него не бывавшему, показывал этот шкаф и не без гордости комментировал: вот, дескать, с чего начинал и куда теперь взлетел!

Его родной брат Кирилл, далеко не столь щепетильный в сколачивании состояния неправедными путями, стал гетманом Малороссии – по тем временам очень хлебная должность, не зря в свое время ее рвался заполучить Меншиков. Но Петр, отлично знавший своего любимца, отказал, прекрасно понимая, что это приведет к очередному лютому заворуйству. Наверняка Кириллу занять эту должность по-родственному подсобил Алексей – ну, что поделать, совершенных людей в этом мире нет и не будет…

Что до Ивана Шувалова, тот был вовсе уж белой вороной. Он не то что не запускал руку в казну – вообще не принимал от Елизаветы каких бы то ни было подарков. Никаких. Вообще. Отказывался от чинов и орденов, земель и денег. Когда подхалимы с Монетного двора собрались отчеканить в его честь медаль и преподнесли Ивану образец, фаворит его разломал и рявкнул: чтобы никогда впредь… Уникального бескорыстия был человек. Получил неплохое образование, покровительствовал наукам и искусствам, приятельствовал с Ломоносовым, помогал поэту Сумарокову. В конце концов, правда, все же принял чины действительного тайного советника и обер-камергера – но в то же время переписывался с Вольтером, способствовал учреждению Московского университета и долго был его попечителем, содействовал открытию Академии художеств. За строками писавших о нем современников и биографов последующих лет явственно читается откровенное удивление столь необычным (не только для тех времен) бескорыстием. Но вот его брат Петр… Совершенно другой породы субъект, пожалуй, что заворуй номер один Елизаветинской эпохи. Тогда действовал тот же принцип, что и во времена Анны Иоанновны: со злоупотреблениями и казнокрадством боролись серьезно и последовательно, но закрывали глаза на «шалости» кучки особо приближенных к трону людей. Петр Шувалов к тому же был непосредственным участником переворота Елизаветы – а всем им, от рядовых до знатных, Елизавета прощала любые грехи и после восшествия на трон награждала с царским поистине размахом. Все до одного рядовые солдаты были возведены в дворянство, получили земли, их свели в престижнейшую гвардейскую роту, именовавшуюся «лейб-кампанией», где даже рядовой приравнивался к поручику, а уж офицеры… А уж сколько получили те самые честолюбивые молодые дворяне, придворные царевны… Впрочем, подробного рассказа об этом не будет – то, что императоры и императрицы жаловали сами, к теме нашей книги отношения, в общем, не имеет.

Петр Шувалов за «особые заслуги» стал генерал-фельдцехмейстером. Чин был серьезный – не просто начальник всей артиллерии, но еще заведующий всем вооружением армии. Генерал-фельдцехмейстер в XVIII столетии подчинялся непосредственно монарху и отвечал только перед ним. Государственные средства в казну этого ведомства отпускались громадные, открывавшие для человека небескорыстного большие возможности – а Петр Шувалов в бескорыстии никогда не был замечен…

Но главные доходы ему приносило даже не это, а придуманная не при Елизавете, но именно при ней распустившаяся пышным цветом штука под названием «монополия». Монопольное право заниматься теми или иными промыслами или какой-то другой деятельностью. Ну а какие доходы гребет монополист, объяснять не нужно…

Начал он с промысла трески и всевозможного морского зверя (главным образом тюленей) на Белом море. Впервые Петр передал монопольное право на эти промыслы компании, созданной Меншиковым, бароном Шафировым и парочкой других высокопоставленных лиц, еще в 1703 году. При Анне Иоанновне она перешла к барону Шембергу, тесно связанному с Бироном (и, несомненно, Бирон в этом деле имел хорошую долю). При Елизавете монополией этой завладел Шувалов. Как и в прежние времена, заключалась она даже не в том, что заниматься этими промыслами могли только люди Шувалова. Дело обстояло несколько иначе: просто-напросто все, кто этими промыслами занимался, обязаны были продавать все добытое исключительно компании Шувалова.

Главный интерес тут был не в ловле трески – хотя она, продававшаяся шуваловской компанией уже с «накруткой», доходы приносила отнюдь не копеечные. Все дело в ворвани – тюленьем сале, использовавшемся для производства юфти, кожи особо тонкой выделки, о которой уже как-то мельком упоминалось. Монополистом по поставке ворвани стал Шувалов – для надежности пробивший в Сенате особый указ о том, что все производители юфти обязаны отправлять Шувалову сведения о своей потребности в ворвани. Пуд каковой люди Шувалова принимали у промышленников максимум за сорок копеек, а фабрикантам юфти продавали уже по восемьдесят. Сто процентов прибыли с каждого пуда – а их требовались тысячи…

Кроме того (как оно водилось, да и водится в нынешние времена), Шувалов «на развитие дела» выбивал неслабые государственные субсидии – безвозвратные, понятно.

Занимался он и винокурением, то есть производством водки. Тут он монополистом не был, но один из самых крупных винокуренных заводов принадлежал ему. Тут уж прибыли (как оно было с производством спиртного во все времена и под любыми широтами) были и вовсе баснословными. А вот на торговлю табаком в России Шувалов уже получил полную монополию на двадцать лет. В год он за нее платил 70 000 рублей – а сколько нажил сам, истории осталось неизвестным.

Свои интересы он лоббировал в высших органах власти не только ради получения льгот и субсидий. В 1754 году он пробил очередной сенатский указ, по которому винокурение теперь становилось исключительно привилегией дворянства – чтобы меньше было конкуренции со стороны оборотистых купцов «простого» звания…

Крупный землевладелец, граф (получивший этот титул за участие в перевороте) Шувалов занимался и экспортом зерна. Это, как и в прежние времена, оставалось монополией государства, но теперь, в отличие от петровских времен, зерновым экспортом занимались и частные лица – в том случае, если получали особое разрешение от Сената. Добиваясь такового, Шувалов упирал, как и многие после него, не на свою выгоду, а на заботу о государственных интересах – «для пополнения российской казны за счет пошлин». Сенаторы разрешение выдали – то ли тронутые такой заботой о государственных интересах, то ли по каким-то другим причинам… Агенты Шувалова вывезли через Санкт-Петербург и Архангельск 100 000 четвертей хлеба (четверть, в тогдашнее время мера для сыпучих тел, составляла от 3 до 5 пудов, а пуд, как помнит читатель, – 16 килограммов).

В 1752 году Шувалов «на неограниченное время» получил очередную монополию – право рубить казенные леса в Архангельской губернии. Теперь он имел право строить конторы и лесопилки, на льготных условиях ввозить из-за границы припасы и провизию для рабочих, отправлять ежегодно на экспорт сотни тысяч сосновых и еловых брусьев и досок, тысячу мачтовых деревьев (стоивших за границей, где с деревьями для мачт обстояло плохо, весьма прилично). Сам Шувалов производством не собирался заниматься изначально – буквально тут же он за хорошие деньги перепродал контракт английскому купцу Гомму, оставив за собой самую легкую и прибыльную часть – торговлю лесом. Но и ее через восемь лет продал за 300 000 рублей тому же Гомму.

Сплошь и рядом Шувалов, такое впечатление, попросту шел по стопам помянутого Шемберга, саксонского барона, «отметившегося» во многих видах деятельности, где он получал хорошие прибыли (и всякий раз немало «отстегивал» Бирону). После падения Бирона и воцарения Елизаветы все промыслы и заводы Шемберга были отобраны в казну, а его как иностранного подданного попросту выслали «по месту прописки» – к сладкому пирогу пришли новые люди, в бароне уже не нуждавшиеся, хотевшие, как Шувалов, не «крышевать» за хороший процент, а грести доходы целиком.

Шувалов прибрал к рукам не только беломорские монополии Шемберга, но и речные промыслы. Потом обратил внимание на производство и экспорт железа – и на те самые заводы, которые раньше принадлежали Шембергу, а теперь пребывали в казенном управлении. Особенно его в этом плане интересовали уральские Гороблагодатские заводы, большой металлургический комплекс. Шувалов подал Елизавете прошение о передаче ему заводов в собственность. При этом он, хотя и пользовался тогдашним лексиконом, проталкивал те же идеи, которые уже в наше время нам впаривали и впаривают иные, извините за выражение, либералы: мол, частный собственник будет гораздо эффективнее государственного управленца, «невидимая рука рынка» сама все расставит по своим местам… В общем, эту лапшу на уши придумали не вчера…

Императрица прошение удовлетворила. Шувалов получил в собственность заводы и рудники. Конечно, не бесплатно, а с обязательством выплатить в казну в течение 10 лет 179 689 рублей (для сравнения: по подсчетам историка времен Екатерины II Щербатова, самому Шувалову Гороблагодатские заводы приносили прибыли 200 000 рублей в год).

Шувалов действительно увеличил производство железа и расширил комплекс – именно при нем было начато строительство Ижевского и Боткинского заводов. Однако эти успехи были достигнуты не усовершенствованием каких-либо технологий, а благодаря корректировке тогдашних законов о «приписных» крестьянах. Вольнонаемным был лишь «инженерный состав», а все прочие работы выполняли крепостные крестьяне, «приписанные» к заводу, – по сохранившимся описаниям, работенка была хуже каторжной. При Анне Иоанновне позволялось «приписывать» к каждой домне по сто крестьянских дворов (из расчета по четыре «души» мужского пола на двор). Шувалов, опять-таки через Сенат, добился увеличения этой «квоты» до 150 дворов.

Кроме этого Шувалов «проталкивал» новые государственные льготы – добился полной отмены внутренних таможенных пошлин (что резко увеличило его прибыли), для перевозки железа ему бесплатно передали 16 изготовленных за казенный счет речных судов – а потом для строительства новых отдали «за так» Илимскую лесопильную мельницу. Были и государственные кредиты на постройку новых заводов – с долгими сроками погашения.

Как и следовало ожидать, «невидимая рука рынка» не помогла. Более рентабельными, чем при казенном владении, заводы так и не стали. Во-первых, часть госкредитов, полученных на развитие производства, Шувалов смахивал в свой карман, а во-вторых, сам ни разу в жизни ни на одном заводе не был – и поставленные им управители заводов и рудников вдали от начальства воровали на всю катушку…

Вдобавок Шувалов, насколько мог, тянул с выплатой за заводы и рудники причитавшейся суммы. Сенат сначала дал ему разрешение вносить плату не ежегодно, «а когда ему будет удобнее», а потом и продлил рассрочку платежей с 10 на 20 лет. К моменту смерти Шувалова из причитавшихся с него 179 с лишним тысяч рублей он ухитрился выплатить только 7000. После его кончины заводы и рудники забрали в казну (новые люди торопились к пирогу, ага) – но доходов с них Шувалов успел получить немало, было что оставить детишкам на молочишко…

Кстати, разорив купленные за 90 000 рублей заводы по производству меди, Шувалов ухитрился продать их казне… за семьсот тысяч. И ведь прокатило…

Помимо всей этой, с позволения сказать, коммерции, не брезговал Шувалов и взятками с купцов. Иссихановы, купцы-армяне, смогли создать компанию для торговли с Персией не раньше чем заплатили Шувалову, и немало. Мемуарист, современник событий, кроме этого случая поминает еще и другой – когда Шувалов негласно имел долю в винном откупе в Санкт-Петербурге, который держала компания купца Саввы Яковлева. А прибыль у Яковлева в одном 1750 году составила 300 000 рублей – причем чистая, после уплаты всех сборов. Какова была доля Шувалова, осталось неизвестным, но вряд ли маленькая.

Полную безопасность Петру Шувалову обеспечивало не только его «переворотное» прошлое и вытекавшая отсюда особенная милость Елизаветы – его родной брат Александр, тоже участник переворота, сразу после воцарения Елизаветы стал заведовать Тайной канцелярией (причем удержался на этом посту и при Екатерине II). Так что надежная «крыша» была не одна…

Скончался Шувалов в начале 1760 года. Вынос тела немного задержали, и в собравшейся поглазеть толпе громко звучали издевательские комментарии с довольно прозрачными намеками на все возможные монополии. Задержку одни объясняли тем, что покойного осыпают табаком, другие – что обкладывают моржовым салом. А третьи – что покойника посыпают солью (Шувалов имел прямое отношение к повышению цен на соль, явно по какой-то своей выгоде). Описывает эту сцену не простой современник – Екатерина II в своих «Записках». Достаточно надежный источник. Примеру Шувалова, в гораздо меньших размерах, следовали и другие, но не всем везло. В 1759 году граф Воронцов сунулся к Ивану Шувалову с просьбой походатайствовать перед Елизаветой о предоставлении ему исключительной монополии на вывоз хлеба за границу – не особенно и прозрачно намекая, что фаворит внакладе не останется. Не на того нарвался… Шувалов твердо ответил, что «никоим образом не может поступить против пользы государственной и чести своей».

В общем, понятие «монополия» к концу царствования Елизаветы приобрело в России самую дурную репутацию. Екатерина II долго не подписывала устав знаменитой впоследствии Российско-Американской компании, занимавшейся освоением русских владений на Аляске и в Калифорнии, – как раз из-за того, что там предполагались монопольные права компании… В елизаветинские времена появился на свет вовсе уж экзотический, по-моему, не имеющий аналогов в мировой практике вид преступности – правда, как я ни ломал голову, так и не понял, под какую именно статью тогдашнего Уголовного кодекса он подпадает…

Как выражался герой одного классического романа, дело в следующем. При Елизавете началось широкое развитие банковского дела. Поскольку в этом самое активное участие принимал Петр Шувалов, читатель быстро догадается, что к чему. И действительно, с подачи Шувалова были основаны Медный и Артиллерийский банки – якобы для пущей государственной пользы чеканки монеты из старых медных пушек. Дальше все шло, как обычно у Шувалова: за период Семилетней войны (1756–1763) именно через эти банки куда-то ухнула треть годового бюджета империи…

Но это позже, а в 1754 году был создан Дворянский банк, выдававший ссуды помещикам под залог земель, земель с крестьянами и просто крестьян без земли. Очень быстро нашлись, и в немалом количестве, хитрецы, которые…

Однако забежим немного вперед, во времена Николая I, когда Гоголь написал роман «Мертвые души». Подавляющее большинство «проходивших» его в школе так никогда и не задавались вопросом: а зачем, собственно, Чичиков тратил пусть и небольшие, но реальные деньги на покупку у помещиков «мертвых душ», крестьян, по бумагам значившихся живыми? Так обстояло в свое время и с автором этих строк: «пройти» бы побыстрее, и ладно. Никто на моей памяти не задал учительнице литературы этого вопроса (ответа она, подозреваю, и сама не знала). Вообще, самый надежный способ вызвать у человека отвращение к какому-то литературному произведению – включить его в школьную программу…

Выгода как раз и заключалась в том, что Чичиков собирался этих покойников заложить в Дворянском банке как живых, что сулило неплохую прибыль. Гоголь описывал не какую-то уникальную аферу, а, смело можно сказать, бытовуху. Его современники и без разъяснений прекрасно понимали, что к чему. Очень быстро после создания Дворянского банка нашлись хитрецы, ставшие там закладывать именно что «мертвых душ». Согласно тогдашним правилам, действовавшим до отмены крепостного права, проводились всероссийские переписи крепостных, называвшиеся «ревизскими сказками» (слово «сказка» очень долго, еще с XVII века, употреблялось в смысле «отчет». «Сказками» официально именовались и отчеты землепроходцев). «Ревизские сказки» проводились нерегулярно, с большими временными промежутками, а потому умершие крестьяне до очередной переписи формально числились живыми.

Бороться с закладчиками «мертвых душ» было невозможно по чисто техническим причинам: понадобился бы огромный штат чиновников, которые только тем и занимались бы, что ездили по всей России и проверяли, живы ли закладываемые крестьяне. Причем им запросто могли подсунуть и подставных – при полном отсутствии у крепостных писаных документов легче легкого.

(Вообще, Дворянский банк изначально был создан как кормушка для дворянства – очень низкий процент за ссуды и очень долгие сроки выплат, причем сплошь и рядом добивались отсрочки платежей, а уже заложенное перезакладывали…)

При Елизавете появилась и новая разновидность взятки, которую с большим размахом практиковал канцлер Алексей Бестужев. Создатели нашумевшего в свое время телефильма «Гардемарины, вперед!» неведомо с какого перепугу изобразили его этаким светлым рыцарем, бескорыстным борцом за интересы России. В реальности все обстояло с точностью до наоборот. Бестужев был отъявленной продажной шкурой, причем торговал не чем-нибудь, а как раз интересами России.

Крайне гнусная фигура. Бестужев регулярно, ежегодно получал так называемый «пенсион» и от Англии, и от Австрии, и от Саксонии, и от Франции. Бывали и разовые крупные выплаты, как в случае, когда Бестужев разворовал казну двух министерств, до которых мог дотянуться, и искал денег, чтобы хоть чуточку это казнокрадство замазать. В обмен, как легко догадаться, он пробивал через императрицу решения, касавшиеся интересов его нанимателей (а как их еще иначе называть?). В свое время, когда Елизавета искала по Европе невесту для наследника престола, будущего Петра III, Бестужев самым напористым образом проталкивал кандидатуру саксонской принцессы Марианны – наверняка небескорыстно (точных данных нет, но прекрасно известно, что Бестужев никогда и ничего не делал для иностранных держав бесплатно). Уже закончив книгу, я выяснил, что доказательства все же есть. Оказалось, сохранилось письмо прусского короля Фридриха Великого к матери будущей императрицы Екатерины II Иоганне. В нем король как раз и излагает подробно историю со взяткой Бестужеву, иронизируя над саксонцами, выложившими немалые деньги без всякой для себя пользы. Разведка у короля была отличная, так что он выдумать все это не мог. Вот только на этот раз саксонцы, сколько бы ни заплатили, ухнули денежки зря. Коса нашла на камень – у Елизаветы имелись свои веские соображения насчет будущей невесты. Тогдашняя Саксония была довольно сильным и влиятельным игроком на европейской арене, а Елизавета искала как раз знатную, но, вульгарно выражаясь, задрипанную принцессочку, чтобы по струнке ходила и с ладони ела. Именно по этой причине она и выбрала Софию-Фредерику Ангальт-Цербскую. Означенная, с позволения сказать, «держава» размеров была лилипутских и жила в такой бедности, что отец невесты, брат правящего курфюрста, вынужден был служить прусским полковником в захолустье. «Замарашка», правда, оказалась умнейшей и хитрейшей особой, но это уже другая история…

Все бы ничего, но очередная крупная взятка Бестужеву кончилась для России огромными расходами и большой кровью. Как человек крайне неглупый, Бестужев подводил под свое взяточничество «идейную платформу»: у него, изволите ли видеть, была своя «система», по которой Россия в союзе с Австрией и Саксонией должна была противостоять Пруссии и Франции (с которой Бестужев тем не менее тоже брал). Высокая политика, одним словом, – и какие циники смеют говорить о вульгарных взятках?

Так вот, Бестужев втравил Россию в Семилетнюю войну, где австро-франко-шведская коалиция при финансовой поддержке Англии воевала против Пруссии (причем до вступления в войну России прусский король Фридрих Великий, один из лучших полководцев XVIII столетия, лупил членов коалиции так, что клочья летели, – потому англичане и проплатили Бестужеву вступление России в войну).

Все до единого участники, и Пруссия, и ее противники, воевали ради каких-то конкретных выгод. Франция, долго и ожесточенно воевавшая в то время с Англией в Америке из-за тамошних колоний, рассчитывала подложить англичанам крупную свинью, захватив княжество (или, по-немецки, курфюршество) Ганновер. В случае удачи плюха была бы нешуточная, пусть и скорее морального плана: именно представителя Ганноверской династии англичане в 1714 году официальным образом «позвали на царство». (Эта династия правит в Британии и сейчас, разве что в 1914-м, после начала Первой мировой, по вполне понятным причинам, на волне тогдашней германофобии поменяла свое название на Виндзорскую – по одному из королевских замков.) Так что тогдашний английский король Георг II оставался в душе мелким германским князьком и титул курфюрста Ганноверского (что, в общем, и не скрывал) ставил выше британского королевского. И боялся, что Ганновер захватят не французы, а Фридрих, оттого и спонсировал антипрусскую коалицию. Ситуация создалась пикантная: одной рукой Англия воевала с Францией в Америке, другой ее спонсировала в Семилетней войне… Большая политика порой выписывает зигзаги и почище.

Шведы зарились на прусские земли, примыкавшие к Балтийскому морю, часть территории бывшей Ливонии, когда-то как раз Швеции и принадлежавшая.

Австрия и Саксония, согласно тайной договоренности, лелеяли еще более грандиозные планы: захватить всю Пруссию, не мелочась, и поделить, а Фридриху, этакому выскочке, посмевшему играть самостоятельную роль в тогдашнем «европейском концерте», оставить клочок земли с одним-единственным дворцом – этакий приусадебный участок, чтобы знал свое место.

Одним словом, у всех были свои реальные интересы – кроме России. Меж тогдашними Россией и Пруссией не было ни малейших противоречий, тем более таких, которые следовало бы решать войной (а война, согласно известному афоризму прусского фельдмаршала Клаузевица, есть не более чем продолжение политики другими средствами). Русские и прусские интересы практически нигде в Европе не пересекались.

Однако Бестужев взял немалую денежку и должен был ее отработать – иначе, чего доброго, больше не дадут. В итоге Россия вляпалась в нешуточные расходы, но, главное, десятки тысяч русских солдат и офицеров погибли или стали инвалидами исключительно из-за того, что Бестужеву хотелось денег. Вопреки мнению иных отечественных ультрапатриотов (к которым, вот парадокс, примкнула видный испанский историк Исабель де Мадариага), участие России в этой войне вовсе не вызвало никакого патриотического подъема. Наоборот. Судя по ценнейшему историческому источнику, мемуарам современника и участника тогдашних событий Андрея Болотова, ни офицеры, ни солдаты не могли взять в толк, за что им проливать кровь в этой непонятной для русских войне, происходившей за тридевять земель от России.

Кстати, Бестужева активнейшим образом поддерживал в стремлении втянуть Россию в войну вездесущий Петр Шувалов. Совершенно бесплатно, в отличие от канцлера. У него был свой интерес: как мы помним, этот субъект держал монополию на торговлю табаком. А во Францию из-за войны был затруднен ввоз как раз табака – английские каперы развернулись на всю катушку. Вот Шувалов и рассчитывал влезть на французский рынок со своим табаком (удалось ли ему это, я выяснять не стал, совершенно ненужные «штрихи к портрету»).

Бестужев дошел до полного и законченного беспредела. Когда через свою разведку (одну из лучших в Европе) Фридрих Великий узнал о планах Австрии и Саксонии, он не стал дожидаться, когда к нему вторгнутся, а нанес упреждающий удар первым. В лучших традициях еще не разработанной тогда «стратегии блицкрига». Удар получился столь молниеносным и жестоким, что прусские войска практически без боя заняли саксонскую столицу Дрезден, и саксонский курфюрст (по совместительству король польский) Август удирал в такой спешке, что, распихав по карманам самые крупные бриллианты из сокровищницы, бросил и огромный секретный архив, и супругу с детьми.

Ну, его семейство пруссаки не тронули (в те времена еще сохранялись кое-какие рыцарские традиции ведения войны), а вот на архив соответствующие прусские службы накинулись, как похмельный алкаш на пиво. Помимо кучи интересных документов, касавшихся планов захвата и раздела Пруссии, они, к стыду и позору Санкт-Петербурга, выгребли еще подлинник секретного письма канцлера Бестужева австрийскому канцлеру Брюлю, в котором Бестужев открытым текстом просил коллегу отравить русского посланника в Саксонии. Тот, мерзавец этакий, был категорически не согласен с бестужевской «системой» и при любом удобном случае выступал против. Хитрейший Брюль не стал ввязываться в прямую уголовщину – но все равно получилось как-то неловко. Однако Бестужев притворился, что никакого письма и не было, – стыд не дым, глаза не выест…

Премерзкий был субъект, ненавидимый всеми, даже родным братом, человеком честным. До того, чем он промышлял, не докатывались ни Меншиков, ни Бирон, ни фавориты Екатерины II. Дома казнокрадствовали так, словно завтра должен был наступить конец света, но интересами России все же не торговали.

Еще до окончания войны Бестужев попал в самое что ни на есть идиотское положение. Англичане в конце концов решили, что с Фридрихом выгоднее не воевать, а дружить – он соглашался в обмен на солидные субсидии беречь Ганновер как свое собственное королевство. Достигнув своих целей, англичане быстренько перестали субсидировать антипрусскую коалицию и недвусмысленно потребовали от Бестужева: если хочет и далее получать денежки, должен вывести и Россию из войны. Ну а с прочими участниками Фридрих разберется и сам, ему не привыкать…

Вообще-то Бестужев обладал одним-единственным, пусть и весьма сомнительным достоинством: коли уж он брал взятку, старательно ее отрабатывал, насколько удавалось.

Но на сей раз коса вновь нашла на камень. Виноват был сам Бестужев: он слишком долго и старательно убеждал Елизавету, что Фридрих – исчадие ада и войну нужно вести до полной победы. Елизавета взяла да и поверила. И мириться отказалась категорически. А Бестужев, понятно, не мог пожать плечами и сказать:

– Извини, матушка, ошибочка вышла. Король Фридрихус – золотой человек, с ним не воевать, а дружить нужно…

Потому что неминуемо получил бы резонный встречный вопрос:

– А раньше ты чем думал, когда кашу заваривал?

В конце концов он слетел со своего высокого поста, но не за взятки, а за чистую политику. Англичане вняли его объяснениям, что сломить упрямство Елизаветы невозможно. И решили пойти другим путем: дали еще денег не только канцлеру, но и молодой супруге наследника Екатерине, чтобы те организовали вполне серьезный заговор по захвату власти. У Елизаветы начались серьезные припадки с обмороками, и в этих обстоятельствах шансы на успех были велики.

Заговор этот, с одной стороны, вроде бы не имеет отношения к уголовщине, которой наша книга и посвящена, а с другой – очень даже имеет, поскольку речь идет опять-таки о взятках.

Заговор был, о чем свидетельствует переписка Екатерины с английским послом Уильямсом. Сначала она хранилась под грифом секретности, и читали ее лишь Александр II и Александр III. Однако после 1905 года и царского манифеста о свободе наступила известная оттепель. Именно тогда стало возможным открыто написать, что Петр III и Павел I умерли насильственной смертью, до этого было дозволено лишь поминать, что оба императора «внезапно скончались». Опубликовали в 1910 году и вышеупомянутую переписку – и сделал это не какой-то любитель сенсаций из бульварной газетки, а очень серьезный человек, С. М. Горяинов, управляющий Государственным архивом и архивом Министерства иностранных дел. Заговор был…

Екатерина и Бестужев вовлекли в него и фельдмаршала Апраксина, командующего русскими войсками в Пруссии. Именно его полкам предстояло сыграть главную роль: подавить возможное сопротивление. Императором предполагалось провозгласить совсем еще малолетнего цесаревича Павла, а правительницей при нем до совершеннолетия – Екатерину.

В августе 1757 года заговорщикам показалось, что долгожданный удобный момент настал: у Елизаветы случился очередной «удар», и доверенные врачи клялись, что на сей раз она не выживет…

К Апраксину срочно послали курьера. По его приказу русская армия, одержавшая нешуточные победы, внезапно стала отступать так, что это скорее походило на паническое бегство разбитой армии. Двигались форсированным маршем, бросая все, что могло помешать: пятнадцать тысяч больных и раненых, восемьдесят пушек, обозы с провизией, амуницией, боеприпасами. У прусских генералов глаза были квадратными от удивления, они не могли понять, почему так драпают несомненные победители.

И тут Елизавета вдруг вопреки прогнозам врачей выздоровела совершенно!

Планы заговорщиков автоматически рухнули, и в самом идиотском положении оказался Апраксин, которого хмурые господа из Тайной канцелярии встретили под Петербургом и повязали. О заговоре пока что никто и не подозревал – просто-напросто бегство Апраксина из Пруссии было столь вопиюще нелогичным, что прямо-таки требовало самого пристрастного расследования. Пытаясь хоть как-то объяснить его действия, многие подумали, что он получил от Фридриха солидную взятку – это объяснение все-таки было логичным. Понятно, объяснить подлинные причины своих действий Апраксин не мог, это было бы самоубийством. Никто и не думал, что придется что-то объяснять, а пришлось…

Содрогаясь от ужаса, Апраксин на ходу пытался измыслить хоть что-то убедительное: и порох кончился, и кони передохли от бескормицы, и пушек не хватало, и указания из Петербурга приходили самые дурацкие… Хмурые господа из Тайной канцелярии аргументированно и убедительно, с фактами в руках, доказывали фельдмаршалу, что он брешет абсолютно во всем.

А параллельно они кое-что накопали о заговоре, пусть и самые приблизительные сведения: начальник Тайной канцелярии Александр Шувалов к заговору не принадлежал и потому велел рыть землю на три аршина вглубь.

Но и того, что накопали, оказалось достаточно, чтобы Елизавета велела немедленно арестовать Бестужева и нескольких его сообщников из мелкоты. Однако старый лис успел сжечь абсолютно все компрометирующие бумаги – и известить об этом Екатерину.

Так что следствие оказалось в тупике. Улик не имелось ни малейших, а подозрения к делу не подошьешь. Вопреки обычаям того времени никого из арестованных, от Апраксина до мелкоты, не пытали – есть подозрения, что круг заговорщиков был гораздо шире, чем нам сейчас известно, и те влиятельные люди, что остались в стороне, как раз и обеспечили столь гуманное ведение следствия, чтобы кто-нибудь, оказавшись на дыбе, не развязал язык.

Елизавета дрогнула и заколебалась. Самолично допросив Екатерину, сочла ее ни в чем не виновной. Вызвала Александра Шувалова и спросила: может, Апраксин потому и молчит, что за ним нет ничего? А коли молчит, остается последнее средство – освободить…

Шувалов поехал в родную контору, велел привести Апраксина и наверняка с большим сожалением – такая рыба из рук выскальзывала – сказал:

– Осталось нам с тобой, Степан Федорыч, последнее средство…

Далее произошло нечто анекдотическое: Апраксин решил, что под «последним средством» имеется в виду как раз пытка. Испугался настолько, что его стукнул то ли инфаркт, то ли инсульт – упал со стула, а подняли уже неживого. Столь легкомысленный эпитет для его кончины я употребляю потому, что лично мне его нисколечко не жалко: никчемный был человечишка, совершеннейшая бездарь как полководец, высоких воинских званий и высших орденов удостоился исключительно благодаря тому, что водил тесную дружбу с Алексеем Разумовским, Иваном Шуваловым и канцлером Бестужевым. Да вдобавок долго прослужил в Семеновском полку, одном из двух престижнейших гвардейских. Весь его военный опыт – это два года войны с Турцией (1737–1739), где он был на десятых ролях в чине секунд-майора (тогдашнее майорское звание, как позже капитанское вплоть до революции, делилось на две степени: секунд-майор и премьер-майор, уже как бы «полный»). Не за что его жалеть, право…

Мелкоту выпустили. Единственный, кто остался под замком, – Бестужев. Его давние враги не могли пройти мимо столь удобного случая. И добились того, что бывшего канцлера в конце концов приговорили к смертной казни. Правда, не за реальные прегрешения – их-то как раз доказать не удалось – кто бы и когда выдавал расписки в получении взяток? Поэтому обвинили в «оскорблении ее императорского величества», в том, что Бестужев был горд и жаден, докладывал наследнику и его супруге всякую неправду о государственных делах и всячески отвращал их от «любви и почтения» к императрице. Ну не было конкретики – а разделаться хотелось, благо было за что…

Разумеется, в соответствии с «мораторием» Елизаветы его не казнили. И в сибирскую ссылку не отправили – всего-то навсего лишили всех чинов, званий и орденов, сослали в его же собственную подмосковную деревушку. Можно сказать, отделался легким испугом. Воспрянувший духом Бестужев до того обнаглел, что накропал книжицу под названием «Стихи, избранные из Священного Писания, служащего к утешению всякого христианина, невинно претерпевающего злоключения». Невинной жертвой он, стервец, недвусмысленно выставлял себя, любимого…

Петр III о Бестужеве не вспомнил – у него были гораздо более важные дела, хотя бы заключение мира с Пруссией. Был он гораздо умнее, чем принято думать («черную легенду» о его скудоумии создали Екатерина и ее сторонники), и руководствовался государственными соображениями: союзники Россия и Пруссия представляли в Европе нешуточную силу, не зря Екатерина позже в отношениях с Пруссией не отменила ничего из достигнутых Петром договоренностей, возвращенную им Фридриху Восточную Пруссию так за Фридрихом и оставила, хотя имела всю возможность переиграть – Восточная Пруссия была еще битком набита русскими войсками.

Вот Екатерина, придя к власти, Бестужева быстренько из ссылки выпустила и вернула ко двору – явно в благодарность в первую очередь за то, что он успел сжечь все бумаги по заговору и не дал ни на кого никаких показаний. Однако никаких должностей все же не дала – у нее имелись свои сторонники и любимчики, которых следовало вознаградить, в том числе и должностями, а Бестужев, рассуждая прагматически, по причине преклонного возраста уже мало пользы мог принести. Он прожил еще четыре года, потом помер своей смертью – и черт с ним, откровенно-то говоря…

Люблю я и нередко применяю «метод Валишевского». Что за метод? Да ничего сложного или загадочного. Историк-любитель Казимир Валишевский им часто пользовался. Будучи чистокровным поляком, вынужденным по каким-то политическим делам эмигрировать, он, по идее, не должен был питать любви к России, однако в начале XX века написал немало книг по русской истории, до сих пор издающихся. Пока русские историки старательно переписывали друг у друга «черные легенды» об Иване Грозном, Валишевский написал самую объективную на то время биографию Грозного. И в конце чуть ли не каждой главы уточнял: «Давайте посмотрим, что в это время происходило в Европе». И выкатывал такой список европейских кровавых безобразий, что Грозный на их фоне выглядел сущим ангелом кротости, белым и пушистым…

Вот этот метод и применим. Что происходило в XVIII веке в Европе? Да то же самое…

Почти повсюду в государственную казну запускали загребущую лапу то фавориты, то люди, стоявшие близко к трону (во Франции этим особенно грешили королевские братья). Там же, во Франции, официально и легально продавалась должность члена парламента (игравшего в стране роль Верховного суда). Охотников ее купить было немало – поскольку она давала «иммунитет» от судебного преследования. Дюма в романе «Виконт де Бражелон» описывает реальную ситуацию: молодой король Людовик XIV всерьез разгневался на всемогущего министра Фуке, но даже он не мог собственной волей его арестовать – Фуке помимо прочего был членом парламента, а парламент своих не сдавал и при малейших обидах своим членам мог поднять и вооруженный мятеж, что порой случалось. Так что Фуке хитрыми обходными маневрами привели к тому, что он продал свою должность, лишившись неприкосновенности, и моментально с превеликой радостью арестовали…

Кроме того, во Франции самым законным образом можно было купить полк солдат. За исключением нескольких особо привилегированных гвардейских частей, живших на королевское жалованье, обычные армейские полки были своего рода частной собственностью своих полковников, потому что полковник на свои деньги кормил, обмундировывал, вооружал и снаряжал полк. Любой желающий, если имелись предложения, мог купить себе полк (разумеется, если он был благородным дворянином).

В Англии чуть ли не до конца XIX века, опять-таки официально и легально, продавались патенты на офицерские чины (за исключением, правда, генеральских). Любой, пусть даже не имевший никакого военного образования и ничего в военном деле не смысливший, мог патент купить – ну понятно, при условии, что он не просто располагал нужной суммой, а был «джентльменом».

И прекрасно просто, что в тогдашней России не было парламента! Иначе прибавилось бы лихоимства…

Так уж повелось в просвещенной Европе: в уголке практически любого парламента сидела, мило улыбаясь, Тетушка Коррупция, и вид у нее был самый цветущий…

Почему-то именно в Англии, так уж исторически сложилось, особенный размах приобрели с начала XVIII века финансовые пирамиды, то бишь акционерные общества. Честное слово, нашей «МММ» и прочим «Хопер-инвестам» до них было далеко. Механизм тот же: под обещания крупных дивидендов собирали денежки вкладчиков, но быстро оказывалось, что дивидендов нет и не предвидится. А уж иные названия! «Компания по извлечению серебра из свинца», «Компания по производству пушек, стреляющих квадратными ядрами» (я с вами не шучу, такие реально существовали, и английские лохи наперегонки несли туда денежки). Компания… по организации с помощью летательных аппаратов воздушного сообщения меж Англией и Индией (конец XVIII века).

Иногда «пирамидчики» попадали под суд и удавалось возместить обманутым вкладчикам часть денег, иногда не получалось и этого. Всячески откручивались. Организатор воздушной линии Лондон – Бомбей, когда припекло, сбежал в новорожденные Соединенные Штаты, а там, особенно в отношении Англии, действовал принцип: «С Дона выдачи нет».

Но по житейской сметке всех переплюнул создатель «Общества по извлечению прибыли», вообще не сообщивший широкой общественности о том, чем его компания будет заниматься. Заявил с таинственным видом: дело тайное, до поры до времени оглашать не следует, зато потом ахнете… И ведь не соврал – ахнули. Субъект этот не зарывался: с утра до обеда он собрал с тысячи человек (ведь и к нему ломанулись!) две тысячи фунтов (именно столько стоила его акция). После чего закрыл контору на обед – и форменным образом растворился в воздухе, сбежав «на континент». Так никогда и не был разыскан, неизвестно даже его имя и национальность. К слову, собранной им суммы по тем временам хватало для покупки большого поместья. Так что можете представить, какие деньги потерял сам Исаак Ньютон, вложивший в очередной «лохотрон» 20 000 фунтов. Хотя именно ему следовало вести себя осмотрительнее: он не просто знаменитый ученый, а двадцать восемь лет, до самой смерти, был директором Королевского монетного двора, на этом посту провел успешную денежную реформу по перечеканке монеты и выпуску новой (в отличие от многих подобных ей реформ в других странах, ничуть не ударившей по карману населения). Уж он-то в экономике разбирался, но вот, поди ж ты, тоже повелся…

Так вот, все эти «пирамиды» могли работать лишь после утверждения их устава парламентом. Парламент охотно утверждал – и небескорыстно. Особенную резвость проявляла верхняя палата – палата лордов. Эти частенько проталкивали крайне удобные для себя законы касательно коммерции, потому что в большинстве своем имели на стороне нешуточный бизнес, вплоть до работорговли (одно время и в Англии официально узаконенной).

Естественно, парламентские выборы сопровождались массой грязных махинаций. Имелась куча «гнилых местечек» – округов, имевших право посылать депутата в парламент, но при этом захиревших и превратившихся в убогие деревеньки. В одном случае никакого населенного пункта не имелось вообще. С наступлением моря кусок суши ушел под воду, но его владелец еще долго участвовал в парламентских выборах. Единственным избирателем в своем «округе» был он сам, а потому всякий раз единогласно бывал избран в парламент (а когда надоедало, перепродавал свои права желающим). Я не шучу, господа мои, так и было. Промышленный центр Бирмингем с населением примерно в десять тысяч человек не имел права избирать своего депутата, как и многие другие большие, но «молодые» города – а вот «гнилые местечки», где жителей можно по пальцам пересчитать, это право имели: старинные английские традиции, ага…

В том же романе о Пиквикском клубе Чарльз Диккенс с максимальным приближением к реальности описал, как проходили парламентские выборы: как в открытую подкупали и спаивали избирателей, какие меры принимали, чтобы «обезопасить» часть электората соперника и не допустить к выборам (это уже первая треть XIX века).

Новорожденные Соединенные Штаты переняли от матушки-Англии немало тамошних традиций, в том числе и касавшихся выборов. Чтобы попасть в сенат или конгресс, кандидат допьяна поил своих избирателей, а вот скупого на подобные расходы проваливали запросто. Позже началась вовсе уж неприкрытая коррупция: каждая собака знала, какой именно компанией – железнодорожной, нефтяной или торговой – куплен тот или иной сенатор или конгрессмен…

Рекорд, который не может быть побит (и при любой парламентской коррупции ни разу нигде не повторившийся), поставила прекрасная Франция. В конце XIX века на грани банкротства оказалась акционерная компания по строительству Панамского канала – денег на достройку категорически не хватало еще и оттого, что значительная их часть ушла в карманы владельцев компании. Решили устроить выпуск дополнительных акций. Разрешение на это мог дать только парламент – тогда «панамцы», не мелочась, купили его целиком, всех до единого триста с чем-то депутатов. Разрешение, ясен пень, получили. Потом, правда, был большой скандал, газетная шумиха, но главные заводилы (и парламентарии) вывернулись. С тех пор слово «панама» служит названием не только страны или шляпы, но и синонимом самой грязной, немалого масштаба аферы…

Шведский парламент, риксдаг (состоявший главным образом из благородных дворян), был куплен опять-таки практически весь – правда, не одной иностранной державой, а несколькими. На всех углах об этом не кричали, но люди понимающие, глядя на заседавших, прекрасно знали: вот это – «русская» партия, это – австрийская, прусская, английская, а вон там, слева, – французская. Понятно, деньги платили за то, чтобы господа депутаты, наплевав на шведские интересы, проталкивали те решения, что были выгодны странам-покупателям.

Причем именно парламент реально управлял страной – в свое время шведских королей превратили в полное подобие польских, даже еще более бессильных коронованных марионеток, чем польские. Поломал эту систему очередной король, Густав III, причем довольно изящно. С помощью своих агентов и на свои деньги он разжег несколько крестьянских мятежей, а потом с невинным видом попросил у риксдага войска, чтобы отправиться с ними на усмирение бунтующих. Депутаты, потеряв бдительность, войска дали. Никаких мятежей король усмирять не пошел, но очень быстро в одно прекрасное утро оказалось, что здание риксдага, где все до единого депутаты собрались на очередное заседание, окружено шеренгами солдат, державших у ноги ружья с примкнутыми штыками. И тут же стоят пушки, возле которых с зажженными фитилями замерли канониры, выглядевшие хмурыми и решительными. Вскоре в парламент пришли посланцы от короля и, дружелюбно улыбаясь, попросили принять новые законы, по которым вся власть переходила бы от парламента к королю. Законы приняли быстро и единогласно. Добровольно и с песней. Благородное дворянство затаило злобу – и в 1792 году граф Анкарстрем выстрелил в короля из пистолета прямо на дворцовом балу, смертельно его ранив. Однако переиграть уже не удалось…

Представляете, что началось бы в России, заведись там парламент в XVIII веке? Да то же самое…

Тем более что перед глазами – печальный пример созданной Екатериной Комиссии, которой предстояло из рыхлой массы старых и новых законов создать более упорядоченное Уложение. А также озвучить наказы избирателей. Вот именно, избирателей. Только 5 % депутатов были «назначенцами» Сената, Синода и тогдашних министерств. Остальных выбирали голосованием не только дворяне, но и горожане, офицеры и штатские чиновники, купцы, казаки, даже свободные и государственные крестьяне и «некочующие инородцы» – одним словом, в выборах участвовали все сословия, за исключением помещичьих крестьян.

Хотели как лучше, а получилось как всегда. Вместо приведения в порядок законов депутаты занялись главным образом тем, что стали выбивать побольше прав и привилегий для того или иного сословия, которое представляли. Сплошь и рядом эти требования друг другу противоречили, а потому очень быстро прения приняли такой накал, что понадобилось специальное распоряжение: рассаживать депутатов на таком расстоянии, чтобы они не смогли друг до друга доплюнуть (не анекдот, быль). А через год императрица, видя, что никакого толку из ее благих намерений не выйдет, навсегда распустила Комиссию. Таков печальный итог первого ростка парламентской демократии в России.

К слову, избиравшаяся при последнем императоре Государственная дума прославилась редким бескорыстием – но, подозреваю, исключительно оттого, что серьезного влияния на государственные дела не имела, а следовательно, не представляла ни малейшего интереса для солидных денежных людей… Зато нынешняя… Тихо прикрываем дверь и удаляемся на цыпочках, утешая себя нехитрой истиной: в другие времена и в других странах бывало и почище…

Однако вернемся в «век осьмнадцатый».

Никаких мер по борьбе с коррупцией и прочими грехами Петр III принять попросту не успел. За полгода своего царствования провел немало толковых реформ и нововведений, но совершил одну крупную ошибку: ликвидировал зловещую Тайную канцелярию. Не сделай он этого, не исключено, остался бы на троне, живым. Никак нельзя в России (да и в других странах), особенно в XVIII столетии, отменять органы политического сыска…

Последствия известны и слишком хорошо описаны, а потому можно ограничиться краткой фразой: свергли и убили, а потом старательно создали «черную легенду» о «недоумке».

После вступления на престол Екатерины II прежние забавы продолжались с большим размахом. Воровали все, кто имел к тому возможность, сверху донизу. Крупные фигуры, в отличие от прежних царствований, к ответу практически не привлекались. Вовсю действовали традиции Петра Шувалова (к слову, по некоторым данным, умершего как раз из-за злоупотребления тогдашней виагрой). Хорошо хоть не бестужевские, при Екатерине никто за взятку государственные интересы иностранным державам уже не продавал, чего не было, того не было.

Полное впечатление, что в какое-то время Екатерина с тоскливой безнадежностью поняла, что взятки, казнокрадство и коррупция неискоренимы, – и откровенно махнула рукой. Нет, какая-то борьба все же шла, появлялись указы о недопущении взяток, вяловато работали «соответствующие органы», но в общем и целом – никаких особенных успехов. Согласно известной древнегреческой притче об узнике и мухах («Прохожий, не сгоняй с меня мух – они уже сытые, прилетят голодные!») Екатерина не меняла генерал-губернаторов, не без известной логики рассуждая: старые, в принципе, изрядно заворуйствуя, поумерили аппетиты, а если придут новые и голодные, хапать станут гораздо больше. Порой она пыталась действовать чисто воспитательными методами. Все знали, что ярославский воевода крайне нечист на руку, но хорошо навострился прятать концы в воду. В очередной его день рождения императрица при большом стечении дворцовой публики презентовала ему собственноручно связанный кошель, но не обычного размера, а длиной в полтора аршина (примерно 30 сантиметров). Самый что ни на есть неприкрытый намек. По свидетельствам современников, воевода намек прекрасно понял и проказить не перестал, но аппетиты все же поумерил.

В последние годы жизни Екатерина вообще отказалась от какой бы то ни было борьбы с трехглавым драконом. Не кто иной, как Державин писал: «Под конец царствования так послаблено сие злоупотребление, что можно сказать – на словах запрещалось, а на деле одобрялось». Гаврила Романыч, говоря современным языком, был в теме и проблему знал не понаслышке. Не только поэт, но и государственный деятель, он, будучи губернатором в Тамбове, попытался прижать тамошних чиновников. Сам Державин в жизни не брал. Правда, любил перекинуться в картишки на деньги, но и тут его уважали за то, что человек знал свою меру и умел вовремя остановиться – проиграв тысячу рублей, Державин бросал карты и вставал из-за стола.

Ничего у него, конечно, не вышло: против него единым фронтом выступили не только чиновники, но и тамошние купцы, которым проще было дать взятку, чем таскаться по судам. Сопротивление было таким, что Державин плюнул и подал в отставку. На других занимаемых им немаленьких постах он тоже пытался бороться с трехглавым злом, но всякий раз безуспешно…

Современники рассказывали интересный случай, уверяя, что это не анекдот. Митрополит Платон, когда произносил речь в Петропавловском соборе по случаю очередной победы над турками, для пущей патетики коснулся находившейся там же гробницы Петра I и воскликнул:

– Восстань, государь, и воззри на дела потомков!

Пребывавший среди публики Кирилл Разумовский тут же тихонько прокомментировал:

– И зачем он его кличет? Если встанет, то всем нам достанется…

Уж он-то знал, о чем говорил, – произнося эти слова, опирался на трость, усыпанную алмазами и рубинами. Будучи гетманом Украины, немало нажил добра на этом, как уже говорилось, чертовски хлебном месте. Правда, к тому времени гетманом он уже не был: в свое время, исходя не из прихоти, а из насущных государственных интересов, гетманство решили отменить вообще. С Разумовским задушевно побеседовал всемогущий тогда фаворит Григорий Орлов, мягко предложив уйти в отставку по собственному желанию, обещая в этом случае солидный ежегодный «пенсион» и город Батурин в полную собственность. И ласково улыбнулся с холодными глазами: мол, ежели станешь ерепениться…

Спорить с Григорием было бы форменным самоубийством – и сам он имел немалую власть, и его брат Алексей, всем было прекрасно известно, участвовал в убийстве свергнутого Петра III и переступить через труп мог, как через бревно. Моментально оценив ситуацию, гетман добровольно и с песней подал в отставку. И еще долго прожил в довольстве и покое. Дореволюционный историк Д. Бантыш-Каменский написал о нем: «Очевидцы и предание свидетельствуют о редкой справедливости, величии души, природном уме, доброте сердца, беспримерной щедрости, правдолюбии и веселом нраве сего вельможи».

Спору нет, все перечисленные качества Разумовскому были в той или иной степени присущи. Однако историк умолчал о методах, которыми отставной гетман сколотил немалое состояние…

Отдельная песня – фавориты Екатерины. «Мимолетные», если можно так выразиться, пребывавшие, согласно тогдашнему определению, «в случае» всего-то год-два, руку в казну не запускали и взяток не брали – исключительно оттого, что Екатерина их не допускала к должностям. Правда, вознаграждение деньгами, драгоценностями, землями с крестьянами, орденами и прочей благодатью они получали запредельное по тем временам.

Зато постоянные…

Григорий Орлов, один из активнейших участников переворота 1762 года, с чисто человеческой точки зрения был не таким уж и «плохим парнем». Добрый, отзывчивый, готовый оказать покровительство совершенно безвозмездно, щедрый, не имевший обыкновения таить злобу и мстить. Слишком многие современники об этих его качествах вспоминали, так что все должно быть правдой.

Одна беда: среди достоинств Орлова никогда не числилось большого ума. Как ни пыталась Екатерина пристроить любимца к серьезным государственным делам, толку не выходило. Заняв посты генерал-фельдцехмейстера и генерал-директора над фортификациями (начальника инженерных войск), Григорий проявил себя главным образом тем, что с очаровательным простодушием дочиста разграбил казну обоих ведомств – ну, сошло с рук, конечно… Отправленный однажды Екатериной на серьезнейшие русско-турецкие переговоры после очередной войны, Орлов высочайшего доверия опять-таки не оправдал: по воспоминаниям современников, понес такую чушь, что остальным членам делегации пришлось его унимать.

Его парадный камзол стоил миллион рублей, поскольку был сплошь расшит бриллиантами. Их тогдашняя цена прекрасно известна. Так что количество камней подсчитать приблизительно можно: либо, самое малое, тысяча крупных, каратов в десять, либо гораздо больше тех, что поменьше.

В конце концов Екатерина его отставила от всех постов, отлучила от постели и недвусмысленно приказала при дворе не появляться. Правда, в утешение еще долгое время продолжала жаловать деньгами, имениями и титулами: за участие в перевороте он стал графом, а после почетной отставки – и князем. Через несколько лет был отправлен практически в ссылку в Ревель, где изрядно самодурствовал: например, награждал орденами Российской империи, на что имела право только императрица (Екатерина, наверняка скорбно вздыхая, эти награждения все же утверждала).

Был замечен в шалостях с казенными деньгами и его брат Алексей – правда, во взятках оба брата не замечены (им в этом попросту не было нужды, и без того на деньги, имения и награды пожаловаться не могли).

А уж пришедший им на смену Григорий Александрыч Потемкин – это, господа мои, поэма в прозе!

Казнокрадствовал прямо-таки феерически, с размахом, который до него многим и не снился…

На очередную войну с Турцией ему выделили 55 миллионов рублей. Последующая ревизия обнаружила полное отсутствие надлежащей отчетности. Касательно 41 миллиона имелись какие-никакие, но бумаги, позволявшие судить, что деньги пошли на дело. Еще на 9 были расписки, но изрядную часть субъектов, их подписавших, найти и идентифицировать так и не удалось. Как пишется в наше время, «неустановленные следствием лица». Еще миллион выдан на сторону по запискам секретаря Потемкина В. С. Попова, но тот тянул с объяснениями долгие годы, так что в конце концов императрица махнула рукой и велела «снять вопросы». Наконец, четыре миллиона испарились неведомо куда. На вопросы об их судьбе Потемкин, в точности как впоследствии Ельцин на вопрос о судьбе бесследно исчезнувшего немалого валютного кредита из-за границы, пожимал плечами:

– А черт их знает, куда делись…

Кроме шалостей с казенными средствами, Потемкин часто брал в долг – и у казны (на общую сумму в три с половиной миллиона рублей), и у известного банкира Сутерланда – семьсот тысяч. Ни казна, ни банкир возврата денег так и не дождались…

После завоевания Крыма Потемкин, ставший к тому времени помимо прочего светлейшим князем, обнаружил, что там немало соляных залежей, где соль можно буквально грести лопатой со дна высохших озер. Быстро получил разрешение взять эти места в аренду, а поскольку, видимо, не чувствовал в себе особенных способностей к предпринимательству, тут же перепродал аренду купцам за 300 000 рублей.

Брал продажу водки (винные откупа) в разных губерниях – в отличие от некоторых, не на подставных лиц, а на свое имя. И тут же сдавал их в аренду.

Главному своему поверенному в водочных делах Шемякину Потемкин продал свой Аничков дворец, подаренный Екатериной. А потом начал у императрицы же просить дворец назад. Та пошла навстречу, Аничков дворец у Шемякина выкупили за счет казны и отдали Потемкину.

Иные его комбинации не лишены изящества. По совету своего управителя, светлейший в свое время купил санкт-петербургский стекольный завод. А чтобы получить побольше прибыли, велел через надежных людей распустить слух, будто собирается ради устранения конкуренции протолкнуть у императрицы указ о полном запрете ввоза стекла из-за границы. Все знали, что устроить такое (и еще не такое) Потемкин вполне способен, – а потому купцы поверили и встали в длиннющую очередь, раскупили всю «готовую продукцию» потемкинского завода и на всякий случай заключили сделку на поставки на многие годы вперед – с немалыми авансами.

Кстати, со вторым своим дворцом, Таврическим, опять-таки подаренным Екатериной, Потемкин провернул схожую комбинацию. Казне дворец обошелся «под ключ» в 600 000 рублей (строительство, меблировка, украшение). Когда возникла очередная нужда в деньгах (их фаворит мотал, не считая, плохо уже разбирая, где его средства, а где казенные), Потемкин уговорил императрицу купить дворец в казну за те же шестьсот тысяч. А через пару лет получил и его в подарок.

Рассказывают о записке Потемкина в казначейство с требованием выдать денег, составленной крайне лаконично: «Дать, е… мать!» (И ведь наверняка дали.) И о его расписке: «Получил два мешка денег». Некоторые историки не склонны считать это очередным историческим анекдотом…

В свое время лишился владений, города Кричева с прилегающими землями, польский магнат Мнишек (потомок того самого Мнишка, отца Марины Мнишек). Теперь эти места в Беларуси, а в те времена принадлежали Речи Посполитой и после ее раздела оказались в России. Мнишек, в отличие от многих других «братьев по классу», присягать Екатерине отказался, за что и был лишен земель, подаренных императрицей Потемкину.

Город обладал самоуправлением (знаменитое «магдебургское право»), а его жителями были люди свободные. Не склонный играть в демократию, Потемкин быстренько город самоуправления лишил, а жителей перевел в крепостные (что по тогдашним временам было уже чересчур, подобная практика имела место лишь при Петре I). Жители подали в суд, и тяжба затянулась на восемнадцать лет. Чем она закончилась, мне, увы, неизвестно.

На казну Потемкин переложил и все расходы по содержанию своего стола (800 рублей ежедневно). А поесть тогда умели и любили, я бы и сам не отказался отведать голубятину с раками, окуней с ветчиной.

Потемкину все сходило с рук не только потому, что он был фаворитом императрицы. Такие уж стояли времена – многим все сходило с рук. Взять хотя бы обер-прокурора Сената Глебова. Еще при Елизавете он решил, в точности как современные рейдеры, захапать винокурни в Иркутской провинции. Купцы, которым они принадлежали, не хотели, понятно, задарма расставаться со столь выгодным бизнесом и попытались искать правду по инстанциям. Тогда Глебов отправил туда следователя Крылова, а тот быстренько заставил купцов признаться в расхищении 150 000 рублей казенных денег – как позже установили, натуральными пытками. Винокурни отобрали, вдобавок Глебов, уже с особым цинизмом, обязал купцов внести в казну расхищенные якобы средства, выплатить лично ему 30 000 рублей, его домочадцам преподнести подарки, а в завершение всего… выразить Сенату благодарность за «справедливое следствие». Став при Петре III генерал-прокурором, распоясался вовсе. Проведенное при Екатерине расследование, кроме иркутской истории, выяснило о Глебове еще много интересного. Финал? Глебова уволили со службы с запрещением занимать впредь какие бы то ни было чиновничьи должности, однако вместе с тем присвоили звание генерал-поручика. Касательно Крылова вышел указ, которым предписывалось бить его на месте преступления, в Иркутске, кнутом, а потом навечно сослать в каторжные работы. Однако указ не был исполнен ни в одной букве. Такие уж стояли времена.

Да, еще о Потемкине, точнее, о том, как он однажды все же возвратил долг – но в весьма своеобразной манере, с присущим ему чувством юмора.

На сей раз он задолжал итальянцу, придворному часовщику. Всего-то четырнадцать тысяч рублей – для Потемкина копейки, а для часовщика сумма очень приличная. После нескольких бесплодных попыток вернуть свои кровные итальянец тоскливо возопил:

– Ваше сиятельство, ну что для вас эти деньги? Смех один!

Ненадолго задумавшись, Потемкин переспросил:

– Смех, говоришь?

И загадочно ухмыльнулся. Буквально в тот же вечер люди Потемкина привезли итальянцу все деньги сполна. На целой веренице телег – потому что Потемкин заем вернул медной монетой. Формально к нему не придраться – не было оговорено, какими именно деньгами возвращать долг. Медная монета, выражаясь сегодняшними терминами, была законным платежным средством, имеющим хождение на всей территории Российской империи. Итальянцу пришлось деньги взять. Медяками он у себя в доме набил две комнаты, от пола до потолка…

Кстати, тот же метод применил уже в XX столетии один американский фермер, которого чем-то допек выдавший ему кредит банк. Возвращать его фермер приехал на тракторе, прицеп которого был забит мешками с самой мелкой монетой. Тут же стоял и благожелательно улыбался финансистам его адвокат, явно готовый по американской привычке выкатить солидный иск. Деньги пришлось принять: формально опять-таки придраться не к чему. В обширном, по-американски обстоятельном контракте ничего не было написано касательно того, какими именно деньгами возвращать кредит. Центы и пятицентовики – опять-таки законное платежное средство, имеющее хождение по всей территории США. Так что, если кому-то вздумается подшутить над банком, имейте в виду. Если в кредитном договоре не значится обратного (наверняка не значится), смело можете возвращать мешками с мелочью. Обязаны принять…

После смерти Потемкина в небывалом фаворе оказался последний любовник императрицы, двадцатишестилетний Платон Зубов. Постаревшая Екатерина, прежде с большим разбором допускавшая фаворитов к государственным делам, а иных и вовсе державшая чуть ли не под домашним арестом, запрещая появляться при дворе, на сей раз дала промашку. Зубов получил множество важнейших, ключевых постов, в том числе стал генерал-фельдцехмейстером, воронежским, екатеринославским и таврическим генерал-губернатором (две последние должности перешли к нему после смерти Потемкина). Ну, чины, титулы и почти все ордена империи (кроме ордена Св. Екатерины, чисто дамского, и Георгия, который все же полагался только за военные заслуги, коих за Платошей не числилось) – это уж само собой разумеется… Как и деньги с «душами».

Зубов прославился запредельным взяточничеством. Хапал, где только возможно, за хорошие деньги раздавал конфискованные у мятежной польской шляхты поместья, не брезговал даже тем, что заставлял судейских чиновников передавать ему незаконченные судебные дела, где предусматривался денежный штраф. Потом, включив «административный ресурс», без труда добивался решения в свою пользу и деньги, иногда невеликие, прикарманивал…

Вступивший на престол Павел I с коррупцией боролся прямо-таки свирепо. Едва стал императором, вытурил в отставку многих чиновников, на которых имелись «оперативные материалы» касаемо взяточничества и казнокрадства. Особенно беспощаден был к заворуям, имевшим офицерские чины. За присвоение казенных денег поручика Картавского лишили чинов и дворянства, посадили в крепость, конфисковали имения в возмещение убытков. И поручиками дело не ограничивалось: в Сибирь были отправлены в кандалах генералы Сибирский (это фамилия такая) и Турчанинов, на губернаторских постах нахапавшие немало.

К сожалению, порой Павел действовал с присущими ему непоследовательностью и порывистостью. За год до смерти, получив доклад о воровстве в Вятке, он одним махом отправил в отставку всех чиновников губернии. Но потом многих вернул на службу. Тогда же приказал возвратить из ссылки князя Сибирского – правда, не вернул ни чинов, ни конфискованной недвижимости. (К слову, едва вступив на престол, Александр I, добрейшей души человек, вернул Сибирскому все чины и конфискованное в казну имение, да вдобавок повысил в чине, сделал действительным статским советником и назначил сенатором…)

Увы, увы… При Павле в очередной раз подтвердилась русская поговорка о том, что темнее всего – под пламенем свечи. Пользуясь одним из афоризмов В. Черномырдина, «никогда такого не было, и вот опять»…

Во времена непрестанной и жесткой борьбы Павла с коррупцией главвором Российской империи стал его фаворит Иван Павлович Кутайсов. Карьеру он сделал просто фантастическую. Прежние фавориты все же происходили не из холопов, даже Меншиков с его крайне мутным происхождением был человеком свободным, а Бирон, по некоторым данным, из совершенно захудалых, но все же дворян. Кутайсов же был натуральнейшим «военным трофеем», по своему положению мало чем отличавшимся от холопа.

«Иваном» и «Кутайсовым» он стал только в юности, когда был крещен в православие. По происхождению – чистокровный турок, чье подлинное имя мы уже никогда не узнаем. Десятилетним мальчишкой его прихватили в качестве трофея после взятия турецкого города-крепости Бендеры. Малолетнего турчонка, как экзотический сувенир, в полном соответствии с незатейливыми нравами той эпохи фельдмаршал Румянцев подарил Екатерине, а та, не имея в нем особой надобности (негритенок – это все-таки интереснее, а вот обычный турчонок…), передарила его сыну Павлу (в честь которого Кутайсов впоследствии при крещении и получил свое отчество).

И его «карьер» (тогда это слово употреблялось в мужском роде) взмыл прямо-таки на космические высоты. Поначалу он служил у Павла брадобреем и почему-то фельдшером. Помаленьку он стал «расти по службе» – сначала, как бы поделикатнее выразиться, был посредником меж наследником престола и сговорчивыми девицами всех сословий, а там стал особо доверенным лицом. Еще позже – графом и камергером, всемогущим фаворитом. В казну не лез, чего не было, того не было. Зато за крупные взятки «решал вопросы» самые разнообразные, и развернулся так, что его не без оснований считали самым богатым человеком в России. До самой смерти императора ему все сходило с рук. Это второй случай столь феерического взлета иностранца по происхождению, причем происхождению самому низкому. Первый произошел с Мартой Скавронской-Крузе, попавшей в плен после взятия Нарвы и быстренько ставшей сексуальной игрушкой рядовых драгун. Нам она гораздо более известна как супруга Петра I, впоследствии самодержавная императрица Екатерина Алексеевна (подобно Кутайсову, получившая это отчество при крещении – ее крестным отцом был царевич Алексей)…

При Александре I времена настали относительно вегетарианские – и после его восшествия на трон Кутайсов всего-навсего был мягонько отстранен от двора, и только.

О коррупции при Александре – во втором томе. А мы сейчас поговорим о весьма серьезных вещах…

Поскольку во все времена в одном и том же человеке порой самым причудливым образом переплеталось дурное и хорошее, многие помянутые в книге сиятельные заворуи в то же время сделали немало полезного для страны, а некоторых со всеми на то основаниями, нисколечко не преувеличивая, можно назвать «Славой России». Даже так…

Начать можно с боярина Федора Михайловича Ртищева, того самого, что придумал чеканить медные деньги и ценить их наравне с серебряными – нечистоплотная афера на государственном уровне, завершившаяся Медным бунтом. И в то же время за Ртищевым числятся немалые заслуги в области тогдашнего просвещения…

В 1640 году киевский митрополит Степан Могила, основатель Киевской академии (дававшей в первую очередь духовное образование, но и курс вполне «светских» наук), прислал царю Михаилу Федоровичу предложение: создать в Москве новый монастырь и поселить там «старцев» из Киевского монастыря – в первую очередь не богомолья ради, а чтобы они учили греческой и славянской грамматике «детей бояр и простого чина». Царь к этой идее остался совершенно равнодушен – ну, еще при избрании его царем бояре, не особенно и скрываясь, говорили: «Не особенно и крепок умом наш Миша». Боярская дума предложение митрополита проигнорировала. А вот Ртищев к нему отнесся с живейшим интересом. На свои собственные деньги построил под Москвой Андреевский монастырь, куда выписал из Киевского и других монастырей тридцать ученых монахов. И монастырь, и монахов он содержал опять-таки на свои средства. Монахи переводили на русский иностранные книги по самым разным наукам, учили желающих славянской, латинской и греческой грамматике, риторике, философии и другим «семи свободным искусствам» (как называли тогда в Европе гуманитарные науки).

Более того, Ртищев, будучи уже достаточно пожилым, сам засел за изучение греческой грамматики, много времени проводил в беседах с учеными монахами, засиживаясь и ночами. Потом самым откровенным образом использовал свое высокое «служебное положение» и влияние при дворе – но на дело, безусловно полезное, в отличие от медных денег: форменным образом заставлял молодых подьячих из разных приказов регулярно ходить в Андреевский монастырь и обучаться там латыни и греческому. Многие, как пишут тогдашние книжники, подчинялись исключительно «страха ради», но иные всерьез втягивались в науки – и тогда Ртищев их отправлял за свой счет учиться в Киевской академии.

Потом Ртищев вызвал из Киево-Печерской лавры очередного ученого монаха, Епифания Славинецкого, который перевел на русский много греческих книг и составил греческо-славянский словарь. А Ртищев на свои деньги построил неподалеку от Москвы постоялый двор, где могли бесплатно жить неимущие странники. Во время неурожая в Ростове, уже оставшись без денег, продал все свое имущество, а вырученные деньги раздал пострадавшим от голода. Все это делалось, повторяю, исключительно по его собственной инициативе – значит, имелись у человека нешуточные духовные потребности и тяга к благотворительности.

Каюсь, я допустил существенную ошибку – назвал Ртищева боярином. Такого звания он не имел. Подвели источники, в том числе и довольно серьезные, где Ртищев упорно именовался боярином. В действительности, как окончательно выяснилось, он не поднялся выше придворного звания постельничего, уже при Алексее Михайловиче – чин немаленький по тем временам, не имевший к «смотрению» за царской постелью ничего общего (как и существовавший и в России, и в Европе чин «конюшего» не имел никакого отношения к конюшням). Правда, в последние годы жизни он был воспитателем будущего царя Алексея, и Михаил за это хотел пожаловать его боярским званием, но Ртищев решительно отказался.

Перевешивает ли все вышеизложенное прегрешения Ртищева на почве государственных финансов? Да, безусловно.

Схожая история с Меншиковым. На военной службе он проявил немалую личную отвагу: со шпагой наголо лез вместе с солдатами на стены при штурме Нарвы, участвовал во взятии Ниеншанца, Дерпта, Иван-города, осаде и взятии Азова. Уже командуя кавалерийскими частями, отогнал от Санкт-Петербурга сунувшийся было к строящейся будущей столице шведский отряд генерала Майделя. С этой же конницей участвовал в Полтавской битве, где, как выражается Военная энциклопедия, «своей решительностью, граничащей с военной наглостью, заставил остатки шведской армии положить оружие у Переволочны». Выиграл гораздо менее известные битвы со шведами у Калиша, под Лесной и так называемую «гродненскую операцию» (а гораздо раньше участвовал и в морском сражении, когда русские галеры на Балтике взяли на абордаж шведские океанские фрегаты). Позже участвовал во взятии Риги, а в 1713 году, отправленный Петром на кратковременную службу к датскому королю в качестве «военспеца», поучаствовал и во взятии датчанами шведской крепости Тенинген, за что получил от датского короля его портрет с алмазами, предназначенный для ношения на груди (и в России, и за рубежом подобные портреты негласно ставились выше любых орденов). В том же году во главе русско-саксонских войск взял штурмом (у шведов) город Штеттин, а попутно по распоряжению Петра взыскал крупные контрибуции от Гамбурга, Любека и Данцига – за торговлю со шведами. Города платили добровольно и с песней – с их стен прекрасно видно было расположившиеся неподалеку войска Меншикова.

Впечатляющая военная карьера. Не зря Военная энциклопедия, чьи авторы не были склонны раздавать комплименты впустую, именует Меншикова «даровитым полководцем».

Кроме того, Меншиков долгие годы был опорой Петра во многих гражданских делах. Одним из ближайших соратников. Не зря сам Петр многое ему прощал, а во время очередного следствия отменил предстоящий суд, сказав примечательные слова: «Где дело идет о жизни или чести человека, то правосудие требует взвесить на весах беспристрастия как преступления его, так и заслуги, оказанные им отечеству и государю, и буде заслуги перевесят преступления, в таком случае милость должна хвалиться в суде». При всей моей нелюбви к Петру I все же считаю, что на сей раз он сказал золотые слова. Заслуги Меншикова многократно превышают его прегрешения. И совершенно справедливо, что в современной России ему поставлены три памятника: в Петербурге, в пригороде Петербурга Колпино и в том самом Березове, где Меншиков в ссылке окончил свои дни (сейчас – поселок городского типа Березово в Ханты-Мансийской автономной области). Есть за что…

В царствование Анны Иоанновны Бирон, в общем, ничего особенно полезного для государства не сделал. Зато фельдмаршал Миних, тоже порой допускавший вольности в обращении с казенными суммами, – совсем другого полета человек. Один из лучших русских военачальников своего времени – именно под его командой русские полки взяли штурмом серьезнейшие Перекопские укрепления, ворвались в Крым и добрались до ханской столицы Бахчисарая, каковую, чтобы отплатить за все набеги, спалили дотла.

Будучи президентом Военной коллегии, Миних провел немало толковых реформ, слишком обширных, чтобы рассказывать о них подробно (тем более что в одной из предыдущих книг я это уже делал). Упомяну лишь об одной: именно чистокровный немец Миних уравнял русских офицеров с иностранцами. Еще со времен Петра принятые на службы иноземцы получали жалованья вдвое больше, чем русские, но Миних велел платить всем одинаково (не знаю, право, поднял ли он русским жалованье до уровня иностранцев, то ли «варягов» опустил до уровня русских – вероятнее всего, первое).

Среди прочего Миних в сжатые сроки достроил давно заброшенные Обводной и Ладожский каналы, проложил дорогу по берегу Невы от Шлиссельбурга до Санкт-Петербурга, построил шлюзы на реке Тосне. До самой смерти оставаясь подданным немецкого графства Ольденбург, он на военном и гражданском поприще сделал для России гораздо больше, чем многие чистокровные русские. Кстати, в отличие от многих, выгребавших из казны сотни тысяч, а то и миллионы, Миних брал относительно скромно, даже меньше тогдашнего «среднего уровня», – хотя его положение сплошь и рядом позволяло грести в четыре руки…

Петр Шувалов серьезно занимался оснащением русской артиллерии новыми образцами орудий – правда, не всегда удачными. Во время Семилетней войны за свой счет вооружил и обеспечил оружием и лошадьми конный корпус в 30 000 человек.

В биографии Григория Орлова, изучай ее хоть в лупу, хоть под микроскопом, не найдешь вообще ничего полезного, сделанного им для Отечества. Ну, разве что с Ломоносовым приятельствовал и частенько опрокидывал с ним чарочку-другую – но разве это заслуга? Препустейший был человек. Кто-то, правда, пустил в оборот придумку, будто бы Орлов вел переписку с Жан-Жаком Руссо, знаменитым писателем и философом, но последний, кого можно заподозрить в переписке с Руссо, это как раз Григорий…

Единственное, что можно поставить ему в заслугу, – подавление знаменитого Чумного бунта в Москве в 1771 году. Но это задача, с которой справился бы любой армейский офицер…

У его брата Алексея заслуги есть, но невеликие. Он, правда, во время знаменитого Чесменского сражения, где русский флот вдребезги расколошматил турецкий, командовал эскадрой и был признан главным победителем, за что кроме прочих наград получил почетную приставку к фамилии – «Чесменский». Однако он, совершенно не разбиравшийся в морских делах, командовал чисто номинально, победу обеспечили опытные флотоводцы – адмиралы Спиридов и Грейг.

(К слову, именно во время этого сражения немалую личную отвагу проявил третий из братьев Орловых, Федор, никогда не числившийся в фаворитах. Адмирал Спиридов и он на флагманском корабле «Евстафий» взяли на абордаж 90-пушечный фрегат командующего турецким флотом капудан-паши [чин этот у турок соответствовал русскому «полному» генералу или адмиралу]. Схватка получилась такой отчаянной, что оба корабля загорелись. Спиридов и Орлов, не теряя ни минуты, высадили экипаж в шлюпки, и, едва они успели отплыть, оба флагмана после взрыва крюйт-камер, то есть пороховых погребов, взлетели на воздух. Капудан-паша Гассан-бей, впрочем, тоже спасся и впоследствии заочно познакомился с Алексеем Орловым при довольно пикантных обстоятельствах, о чем подробнее – во втором томе.)

На государственной службе за Алексеем Орловым числится одна-единственная заслуга – отлично проведенная контрразведывательная операция, когда он в венецианском тогда городе Рагуза (ныне хорватский Дубровник) захватил самозванку, выдававшую себя за дочь Елизаветы и Разумовского. Ее подробную историю я, основываясь на строго исторических данных, уже приводил в книге «Екатерина Вторая. Алмазная Золушка», так что повторяться не буду. Скажу лишь, что особа эта представляла для России серьезную угрозу: пусть и довольно невысокого полета аферистка (и вовсе не русская), она все же могла стать «живым знаменем» для эмигрантов-мятежников вроде польских конфедератов. О том, что угрозу считали очень серьезной, свидетельствует секретная инструкция Екатерины Орлову: потребовать выдачи самозванки у городских властей, а если откажут – обстрелять город с кораблей. Такими инструкциями императрица не разбрасывалась…

Алексей, имевший в русской гвардии прозвища Алехан и Балафре (от французского слова, означавшего «Меченый» или «Рубленый», из-за жуткого шрама на щеке, но полученного не в бою, а в вульгарной кабацкой драке с собратом-гвардейцем), был человеком жестким и решительным. Свергнутого императора Петра III душил не моргнув глазом. Палить из пушек он не стал, а попросту прикинулся сторонником самозванки и заманил на свой флагманский корабль, где ее моментально определили под замок. После чего, не заморачиваясь международным правом, послал в Рагузу своих людей, и те средь бела дня похватали остававшихся там ближайших «сподвижников» самозванки, вломились в ее дом и выгребли большой архив.

Заслуга бесспорная – но с ней, если прикинуть, справился бы не один толковый офицер в невысоких чинах. Поручики и капитаны на службе в русской разведке удачно проворачивали за границей операции и потруднее. Да, Алексей еще вывел на своих конских заводах знаменитую породу рысаков, так и названную впоследствии – орловской. И это все о нем… Больше сказать нечего.

Зато Потемкин… Вот его без преувеличений можно именовать «Славой России». О его свершениях написаны толстые книги, здесь попросту не хватит места для подробного изложения, так что буду краток.

Еще до того как стать фаворитом, Потемкин успешно командовал русскими полками в очередной войне с турками, получил ордена Святой Анны и Георгия третьей степени, а также первый генеральский чин. Любовником Екатерины он был недолго, года два, но много лет, до самой своей смерти, оставался ближайшим сподвижником императрицы. С ее умом она прекрасно понимала: «постельные мальчики» – это мимолетно, а вот князь Григорий – самая могучая и надежная опора в важнейших государственных делах. Ими Потемкин и занимался со всем усердием.

Став генерал-губернатором Екатеринославской (Новороссия) и Таврической (Крым) губерний, Потемкин приложил немало сил для их освоения. Переселил туда примерно сорок тысяч человек (не только русских крестьян, но и много эмигрантов, от греков и сербов до швейцарцев), заложил десятки крепостей и городов, в том числе Севастополь, Симферополь, Херсон, Одессу, Николаев, Екатеринослав (нынешний Днепропетровск), на пустом месте создал Черноморский флот, устраивал фабрики и налаживал сельское хозяйство. Еще до того взял считавшуюся неприступной турецкую крепость Очаков.

Это вкратце, а подробное описание всех его заслуг перед Россией составило бы толстый том. Родиной, в отличие от Бестужева, не торговал. Однажды австрийский император Иосиф II предложил Потемкину – ни много ни мало – любое германское княжество в пределах Священной Римской империи, на выбор. За то, что Потемкин будет лоббировать при русском дворе австрийские интересы. Потемкин отказался. Как чуть раньше отказался от предложения Фридриха Великого обеспечить ему трон Курляндского герцогства, если фаворит предотвратит сближение России и Австрии.

К сожалению, в России до сих пор нет памятников ни Миниху, ни Потемкину, хотя они это, безусловно, заслужили…

Интересный – и достоверный – исторический факт. Многолетний начальник канцелярии Потемкина Попов после смерти патрона дослужился до генеральских чинов и в качестве президента Мануфактур-коллегии (нечто вроде тогдашних Министерства экономики и Министерства легкой промышленности, вместе взятых) пользовался правом личного доклада императору. Павел, прекрасно знавший прежнюю службу Попова и ненавидевший Потемкина, не раз подкалывал генерала язвительно-презрительными отзывами о «Великом Циклопе» (как в свое время прозвали Потемкина при дворе). Попов долго терпел, но в конце концов не выдержал. Когда однажды Павел не без патетики вопросил: «Как исправить зло, причиненное России Одноглазым?» – Попов невозмутимо ответил:

– Вернуть туркам Крым, ваше величество…

Смелость для такого ответа требовалась нешуточная: порывистый Павел отправлял в Сибирь и за меньшее (хотя порой и возвращал с полдороги). Дальнейшие события полностью соответствовали и временам Павла, и всему XVIII столетию: Павел осерчал, бросился за шпагой, собираясь если не пырнуть, то чувствительно приложить плашмя, Попов форменным образом кинулся в бегство. По приказу Павла его тут же арестовали и начали следствие, грозившее Попову не надуманными, а вполне реальными обвинениями: как полагается в ту эпоху, за ним водились серьезные грехи и по части взяток, и казенных денег. Однако Попов, человек опытный и знавший расклады, оказавшись на свободе под «подписку о невыезде», быстренько подарил свой дворец Кутайсову и отделался ссылкой в свое новороссийское имение (при Александре был возвращен ко двору и продолжал карьеру, как на государственной службе, так и, гм, в других областях жизни).

Кутайсов, кстати, в числе прочего вымогал «посулы» имениями у опальных вельмож. Добирался и до впавшего в опалу при Павле Алексея Орлова. Алехан (его прозвище) был человеком железным. В свое время, взойдя на трон, Павел решил устроить торжественное перезахоронение отца – и собрал всех участников цареубийства и переворота. Впереди гроба должен был идти Алексей Орлов с императорской короной в руках. Павел явно рассчитывал таким образом их всех морально устыдить. Плохо он знал этих людей… Алехан пронес корону с каменным лицом, определенно не испытывая никаких таких угрызений совести, – не тот был человек… А вот имение Кутайсову отдал: как сын своего века, прекрасно знал, что всесильный временщик может и в Сибирь отправить…

Сам Кутайсов, подобно Григорию Орлову, не сделал совершенно ничего полезного для Отечества. Но его второй сын Александр стал одним из героев Отечественной войны 1812 года. Одним из тех, о ком Марина Цветаева столетие спустя напишет в стихотворении «Генералам двенадцатого года»:

Одним ожесточеньем воли

вы брали сердце и скалу –

цари на каждом бранном поле

и на балу.

Пусть и отклоняясь от главной темы книги, стоит подробнее рассказать об Александре Ивановиче Кутайсове – хотя бы потому, что он оказался среди тех «героев двенадцатого года», кто несправедливо забыт.

Родился в 1784 году. Десяти лет от роду «поступил» на службу вице-вахмистром в престижнейшей лейб-гвардии Конногвардейский полк. Кавычки поставлены не зря: в то время практически все, кто только имел должные связи, старались «записать» детей на службу в какой-нибудь гвардейский полк. К тому времени, когда отпрыск достигал возраста, когда на службу можно было идти реально, он уже имел немалую выслугу лет и офицерские чины, так что начинать можно было не только с поручиков или капитанов, в иных случаях и с майоров. Известна парочка примеров, когда подобные «служаки», не дожив и до тридцати, толком и не послужив, уходили в отставку в генеральском чине – если судить по бумагам, выслуга немалая, в званиях росли быстро…

Нужно признать, что всемогущий фаворит вел себя еще относительно скромно: находились вельможные штукари (да и не особенно вельможные), которые ухитрялись «записывать в полк» не только новорожденных, но и… неродившихся! Иногда и это прокатывало, иногда случалась легкая конфузия – когда рождалась девочка. Ну, не особенно сгорая от стыда, ждали рождения мальчика и определяли его «в службу»…

На реальную службу Кутайсов-младший поступает в двенадцать – сержант Преображенского полка, в тот же день переведен в капитаны Великолуцкого полка, вскоре назначен обер-провиантмейстером к будущему победителю Наполеона Кутузову (тогда еще генерал-поручику), а два года спустя, в четырнадцать, становится уже генерал-лейтенант-провиантмейстером (военное интендантство). Служба в столь юном возрасте – нередкий случай у дворян в те времена (особенно в XVIII веке), но все же столь феерический взлет карьеры – даже по тем временам случай исключительный. Без отца тут просто не могло обойтись, и есть у меня сильное подозрение, что Кутайсов-старший не случайно пробил сыну именно такое местечко – золотое дно для нечистого на руку человека. И наверняка «старшие товарищи» очень быстро объяснили юному сослуживцу, что к чему, – иначе и быть не могло: должность ключевая, необходимо, чтобы занимавший ее человек встроился очень быстро в сложившуюся систему воровства и казнокрадства.

Однако уже в 1799 году карьера Кутайсова делает неожиданный и резкий поворот, и, сильные подозрения, отца отнюдь не устраивавший. Произведен в полковники лейб-гвардии Артиллерийского батальона, назначен адъютантом к выдающему военному деятелю графу Аракчееву. Под его руководством прекрасно ознакомился с артиллерийским делом. В 1803 году зачислен во 2-й армейский артиллерийский полк, явно собственными усилиями. В 1805 году произведен в генерал-майоры – несомненно, уже без помощи отца, к тому времени отстраненного от всех государственных дел и утратившего прежние связи (кому он теперь был нужен?).

Дальше начинаются бои. В знаменитой битве с французами под Прейсиш-Эйлау Кутайсов командует артиллерией правого фланга русской армии. Там стоит затишье, которое Кутайсову что-то кажется подозрительным… В одиночку он скачет на разведку и вскоре своими глазами убеждается: французы стягивают крупные силы, явно намереваясь внезапным ударом смять наш правый фланг. Времени посылать к вышестоящим командирам гонца с докладом и ждать распоряжений попросту нет. На свой страх и риск Кутайсов перебрасывает несколько батарей – и французы, очень быстро двинувшиеся в наступление, попадают под ожесточенный артиллерийский огонь и, понеся немалые потери, спешно отступают. За это «дело», как тогда принято было выражаться, Кутайсова награждают Георгием третьей степени. В гораздо менее памятном, но жестоком и кровопролитном сражении под Ломитеном Кутайсов снова проявил себя неплохо – и получил Владимира третьей степени. Совсем скоро, после крайне неудачного для русских Фридландского сражения, армия не бежит, но отступает в крайне расстроенном состоянии (речь, понятно, не об эмоциях, а об общем положении дел). Только благодаря Кутайсову, обеспечившему артиллерийское прикрытие, удалось переправить части через реку в крайне непростых условиях.

Сохранился портрет двадцатидвухлетнего генерал-майора тех лет: если оставить только лицо, прямо-таки мальчишеская физиономия, можно принять за старшеклассника 70-х годов XX века – тогда были в моде именно такие бачки чуть ли не до подбородка (и некоторые, увидев показанную мною репродукцию, где бумагой была прикрыта одежда, именно так и думали). Однако у «старшеклассника» – генеральские эполеты и боевые ордена.

В те годы хватало и молодых полковников, и молодых генералов, непозволительно юных не только по меркам нашего времени, но и не столь уж отдаленных от войны двенадцатого года лет. Яркий пример – опера по поэме Пушкина «Евгений Онегин», поставленная впервые в театре во второй половине XIX века. Ее создатели изобразили мужа-генерала молодой Татьяны Лариной седовласым осанистым старцем преклонных (или по крайней мере пожилых) лет. Меж тем в реальности генералу вполне могло быть лет тридцать с небольшим, а то и менее тридцати, но к моменту создания оперы об этом как-то подзабыли, генерал представлялся не иначе как пожилым и седовласым…

Одна из энциклопедий той же второй половины XIX века именует Кутайсова «одним из ученейших генералов Европы», и преувеличения тут нет. Кутайсов в 1810 году отправился за границу и провел там год, изучая в Вене турецкий и арабский (он потом прилично владел шестью иностранными языками), а в Париже – математику, архитектуру, фортификацию и военное дело. Много беседует с наполеоновскими генералами, не такими же молодыми, но далекими от пожилого возраста.

С началом Отечественной войны он, командуя артиллерией 1-й Западной армии, участвует во всех боях, которые отступающая армия выдержала с французами, – от границы до Бородино. Накануне Бородинской битвы отдает вверенной ему артиллерии приказ, который стоит процитировать обширно:

«Подтвердить от меня во всех ротах, чтоб они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем господам офицерам, что, отважно держась на самом близком картечном выстреле, достигнуть того, чтоб неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор; и батарея, которая будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

Видя затишье на своем участке, Кутайсов не выдержал и самовольно кинулся в бой. Примкнул к генералу Ермолову, тоже достаточно молодому, будущему покорителю Кавказа, Ермолов начал «атаку экспромтом», чтобы отбить занятую французами батарею Раевского, один из ключевых участков сражения. Ермолов уговаривал его вернуться назад – Кутайсов отказался. Увидев оставшееся без командиров подразделение пехоты, повел его в атаку. И был убит ядром. Сначала в расположение его артиллерийского штаба прискакал конь Кутайсова, без всадника, с залитым кровью седлом, а на другой день офицер, свидетель гибели Кутайсова, принес его саблю и ордена. 28 лет…

Следуя суровой исторической правде, нужно отметить, что эта выходка Кутайсова все же имела и отрицательные последствия: все отданные по артиллерии распоряжения знал только он один, и многие батареи, оставшись без командования, не получили вовремя снаряды. Никакого поражения это за собой не повлекло, но все же повлияло на ход сражения в невыигрышную для русских сторону.

В оправдание Кутайсова можно сказать, что «общественное мнение» офицерства той эпохи (и не только русского) лишь поощряло самую безрассудную отвагу. А потому распоряжения вышестоящего начальства сплошь и рядом нарушались так, как это сделал Кутайсов. Знаменитый наполеоновский маршал (а незнаменитых маршалов у Наполеона попросту не было), сын простого конюха Ланн любил говаривать: «Гусар, который дожил до тридцати, не гусар, а дрянь». Сам он погиб в бою в 38 лет – правда, уже не будучи гусаром, но на передовой. Наполеоновские маршалы, вместо того чтобы командовать войсками с безопасного отдаления, часто со шпагой или саблей наголо бросались в схватку. Как и молодые русские генералы.

Так что поблизости вновь звучит песня, созданная по тому самому стихотворению Цветаевой и прозвучавшая в известном телефильме «О бедном гусаре замолвите слово»:

Вы побеждали и любили

любовь и сабли острие

и весело переходили

в небытие.

В одной невероятной скачке

вы прожили свой краткий век…

По моему глубокому убеждению, Кутайсову-старшему много грехов можно простить за такого сына…

Библиография

Анисимов Е. Анна Иоанновна. М., 2002.

Анисимов Е. Дыба и кнут; политический сыск и Русское общество XVIII в. 1999.

Бадигин К. Корсары Ивана Грозного. М., 1989.

Баландин Р. Знаменитые морские разбойники. От викингов до пиратов. М., 2012.

Балязин В. Правительницы России. М., 2005.

Бузина О. Воскрешение Малороссии. Киев, 2011.

Бузина О. Союз плуга и трезуба. Киев, 2013.

Бузина О. Тайная история Украины-Руси. Киев, 2013.

Валишевский К. Иван Грозный. М., 1989.

Военная энциклопедия. Т. 1—14. СПб., 1911–1914.

Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. М., 1957.

Иловайский Д. Царская Русь. М., 1996.

Константинов А. Коррумпированная Россия. М., 2006.

Кравченко С. Кривая империя. М., 2002.

Любавский М. Русская история от древности до конца XVIII в. М., 2015.

Мемуары мессира д’Артаньяна. Т. 1. М., 1995.

Монархи Европы. Судьбы династий. М., 1997.

Мыльников А. Петр Третий. М., 2002.

Настольный словарь по всем областям знания. Т. 1–3. СПб., 1864.

Наумов В. Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников. М., 2010.

Нойкирхен X. Пираты. М., 1980.

Рагунштейн А. За три моря за зипунами. М., 2015.

Раквитц Э. Чужеземные тропы, незнакомые моря. М., 1969.

Себаг-Монтефиоре С. Потемкин. М., 2003.

Соловьев С. История России. Начало 20-х годов XVIII века – 1725. М., 2003.

Соловьев С. Учебная книга русской истории. М., 2005.

Цветаева М. Полное собрание поэзии, прозы, драматургии в одном томе. М., 2009.

Широкорад А. Коррупция в армии. От Меншикова до XXI века. М., 2015.

Шокарев С. Повседневная жизнь средневековой Москвы. М., 2012.

Шумов С., Андреев А. История Запорожской Сечи. Киев, Москва, 2003.

Щелоков А. Увлекательная нумизматика. М., 2007.

Энциклопедический словарь. Т. 1–3. 1953. Энциклопедический словарь. СПб., 1913.

Kaltenbergh L. Czarue zagle cztederdzi-esty morz. W., 1979.

Content

Александр Александрович Бушков
Сыщик, ищи вора! Самые знаменитые разбойники России

Глава первая Из тьмы времен

Глава вторая На суше и на море

Глава третья Волга, Волга, мать родная…

Глава четвертая Сыщик, ищи вора!

Глава пятая Степные «лыцари»

Глава шестая Корсары Ивана Грозного

Глава седьмая Я пришел дать вам волю?

Глава восьмая Эх, дороги…

Глава девятая Портные с деревянной иглой

Глава десятая Заворуи

Библиография