Рафаэль Жерусальми

Братство охотников за книгами

Шарон, моей розе, расцветшей в пустыне

…Написанное стихотворение — всего лишь веха, переправа, межевой столб на бескрайнем поле, коим является жизнь поэта.

Тристан Тцара. Предисловие к «Завещанию» Франсуа Вийона (1949)

Франсуа Вийон, родившийся на закате Средневековья, — первый поэт Нового времени. Он автор знаменитой «Баллады повешенных» и «Баллады о дамах былых времен». А еще Вийон — известный разбойник и вор. В 1462 году в возрасте тридцати одного года он был арестован, подвергнут пыткам и приговорен к повешению. 5 января 1463 года парламент отменил судебное решение и изгнал Вийона из Парижа. Что с ним стало впоследствии, никому не известно…

В слуховом окне появилась красная физиономия стражника. Прищуренные глаза вглядывались в темноту. Даже через дверь было слышно, как позвякивают ключи. Франсуа затаил дыхание. Дверь внезапно распахнулась, впустив в камеру слепящий свет факела. Франсуа свернулся клубком у влажной стены, а на пороге уже вырос сутулый тюремщик с болтающимся на поясе хлыстом. Затем в камеру вошли два лакея в ливреях, поставили небольшой столик с витыми ножками. Пока один с нескрываемым отвращением на лице сметал веником в угол солому и экскременты, второй внес два обитых тканью стула и большую вышитую скатерть. Очень ловко, не делая ни единого лишнего жеста, он аккуратно разместил на столике фаянсовые тарелки и блюда, серебряные приборы, корзинки с печеньем и фруктами, поставил два медных подсвечника, стеклянный графин и глиняный кувшин. Слуги ни единым взглядом не удостоили заключенного, который растерянно наблюдал за их действиями. Закончив работу, они удалились, так и не вымолвив ни слова. Тюрьму окутала ночная тишина. Даже крысы прекратили свою возню в щелях толстых стен.

Тьму дверного проема внезапно озарил силуэт, закутанный в белый льняной стихарь. В одной руке человек держал самшитовые четки, в другой — фонарь, в лучах которого ярко алел вышитый на груди крест.

— Гийом Шартье, епископ Парижский, — представился посетитель, жестом приказывая охраннику снять с заключенного кандалы.

Его преосвященство сел и налил вина. Ничуть, казалось, не обескураженный вонью и грязью, он учтиво предложил гостю присоединиться. Франсуа с трудом поднялся, одернул рубаху, пытаясь спрятать рубцы от ран, неловко пригладил волосы, расправил плечи, ему даже удалось изобразить нечто вроде улыбки. Епископ протянул ему жареную индюшачью ножку. Франсуа жадно схватил ее и, пока Гийом Шартье излагал цель своего визита, обглодал до костей.

Каждое слово прелат выговаривал очень мягко, со спокойной невозмутимостью, свойственной служителям Церкви. В затхлом воздухе камеры сладкий голос разливался, как ладан. Франсуа с трудом заставлял себя слушать епископа. Винные испарения щекотали ему ноздри. Между большими кусками мяса и жадными глотками бургундского он едва улавливал обрывки слов. Следовало, однако, проявить больше внимания, поскольку Шартье, подчеркнув, что обладает всеми полномочиями посланника короля, заговорил о возможности избежать виселицы.

Потянувшись к отбивной из молодого кабана, Франсуа опрокинул полный кувшин соуса из трюфелей. Глуповато посмеиваясь над собственной неловкостью, он искоса взглянул на прелата. Сейчас был самый подходящий момент всадить вилку в сердце нежданного гостя.

*

Гийом Шартье ожидал более теплого приема, он рассчитывал, что благодарная аудитория станет ловить каждое его слово. А перед ним сидел прожорливый мужлан с грубыми руками и, почти засунув физиономию в миску, жадно поглощал еду. Поручение, которое собирался доверить ему Людовик XI, требовало ловкости и сноровки. Малейшая оплошность — и разразится серьезный политический кризис, а то и вооруженный конфликт. А у этого заключенного репутация строптивца и бунтовщика. Впрочем, мятежный дух — как раз то, что надо епископу Парижскому, не зря он сделал ставку на этого человека.

Пока Вийон расправлялся с огромной порцией козьего сыра, Шартье достал из-под плаща книжный том — грубый переплет из свиной кожи безо всякого орнамента, на корешке жирными буквами выведено заглавие: Res Publica.

— Папский престол любой ценой хочет помешать публикации этого труда.

Шартье не без удовлетворения заметил, что Вийон оторвался от еды. При мерцающем свете свечи два человека переглянулись, словно заговорщики. Но не полумрак камеры способствовал их внезапному единению, такое родство душ возникает, если есть общая страсть, и епископ отбросил сомнения, он понял, почему удостоил смертника визитом: их роднила любовь к книгам, ко всему, что связано с книгами.

Франсуа выпрямился, вытер руки и взял фолиант, положенный Шартье на скатерть. Осторожно погладил обложку, осязая ее, как слепой, пробуя на ощупь текстуру, провел пальцами по обрезу, по складкам кожаного переплета. Когда он открыл книгу, его глаза засияли. Он бережно перелистал страницы. Прожорливый мужлан исчез словно по волшебству. Человек, который сидел сейчас перед епископом, держался уверенно и явно знал толк в книжном деле.

Забыв о знатном посетителе, Франсуа внимательно изучал качество бумаги, чернил. Страницы были заполнены латинским текстом, иногда встречались греческие термины. Строчки плотные и тесные, лишь небольшие интервалы между параграфами. В сплошном потоке слов — робкие знаки препинания. Грубая, некрасивая работа, книга словно сделана наспех. Это не манускрипт переписчика — шедевр каллиграфии, а какое-то нагромождение неуклюжих букв, неаккуратные строчки вкривь и вкось разбегаются на странице. Франсуа доводилось видеть такие тома в университетских библиотеках. Эти изготовленные на машине книги он находил довольно уродливыми.

Епископ кашлянул, чтобы отвлечь Франсуа от размышлений.

— Этот экземпляр продается из-под полы. Он сделан на станке некоего Иоганна Фуста, печатника из Майнца.

Франсуа положил книгу на стол и схватил зеленое яблоко. Он почти не слышал Шартье, чей монотонный голос не мог заглушить чавканья и хруста. Кислый сок щипал разъеденную нарывами слизистую, тюремная диета никому не идет на пользу. С отвращением он выплюнул все на пол. Шартье с сожалением понял, что перед ним неотесанный хам. Вийон, казалось, слушал вполуха, всем своим видом демонстрируя скуку. Епископ вновь принялся излагать суть возложенного на него поручения, все больше убеждаясь в бесполезности своего визита. Впрочем, он не мог вернуться ни с чем. Король по-прежнему был уверен, что Вийон — идеальный кандидат, хотя советники и пытались его разубедить.

Деятельность Иоганна Фуста давно возбуждала любопытство двора. Этот немецкий печатник открыл много мастерских в небольших городках в Баварии, Фландрии, на севере Италии. Похоже, печатные станки не приносили ему никакой прибыли. Однако их количество увеличивалось в пугающей прогрессии, словно войска захватывали все новые и новые территории. Какова же его цель? Согласно полученным сведениям, Фуст ежедневно терял деньги. В Майнце он брал заказы на Библии и религиозные труды, но в других городах его печатные станки производили книги совсем иного рода: сочинения древних греческих и римских авторов, современные трактаты по медицине и астрономии, которые, похоже, он один и мог раздобывать, причем источники их происхождения были неизвестны. Откуда он их берет? В сочинении «Государство», которое Вийон только что держал в руках, Платон излагает свое видение того, как должно управлять городом. Этот текст укрепляет Людовика XI в его политических замыслах. Он также упрочивает статус французской Церкви, желающей освободиться от гнета Ватикана. Отсюда и оппозиция Риму. Отчего Фуст так упорствует в стремлении публиковать подобного рода сочинения, рискуя вызвать гнев инквизиции?

Франсуа склонился над фолиантом, оценивая, достаточно ли он тяжел, чтобы оглушить епископа. Потом он выразительно ткнул пальцем в мокрую стену камеры.

— Неужели в королевстве не хватает шпиков?

— Обличать этого печатника не надо, отнюдь, мэтр Вийон, нам необходимо с ним объединиться.

Франсуа, успокоенный, улыбнулся. Нелепо было бы нанимать его в качестве доносчика. Будучи не раз заключен в тюрьму и подвергнут пыткам, он не выдал ни одного из своих сообщников. Доносительство не входило в число его многочисленных пороков. Словно извиняясь за подобное подозрение, Шартье налил ему полный стакан виноградной водки.

*

Король Франции стремился ослабить власть Ватикана, дабы упрочить свою собственную. А книгопечатание, возникшее совсем недавно, подтачивало могущество папы. В отличие от монахов-переписчиков печатники Церкви не повиновались. Печатный станок мог бы упрочить господство того, кто будет его контролировать. К большому сожалению, во Франции таковых не было.

Епископ не отводил взгляда от Вийона, пытаясь полностью завладеть его вниманием. Он говорил тихо, почти шепотом. Бандиты и книготорговцы использовали одни и те же незаконные каналы для распространения своих товаров, подальше от глаз жандармов (конной королевской стражи) и цензоров. Одному разбойнику по имени Колен де Кайе из банды кокийяров[1] было доверено следить за деятельностью Иоганна Фуста. Вот уже несколько месяцев он шпионил за ним. Фуст открыл много типографий в соседних странах, но ни одной — во Франции. Колен де Кайе и порекомендовал своего доброго приятеля Вийона, тоже из кокийяров; он, как никто другой, смог бы убедить немецкого книгопечатника обосноваться в Париже.

— Выходит, его величеству нужны негодяи, так, монсеньор?

— Да, но негодяи образованные.

Франсуа кивнул головой, благодаря за комплимент. Он вернул экземпляр Res Publica Шартье, умолчав о том, что хорошо знаком с этим текстом и осознает его политическое значение не хуже, чем Людовик XI. В своем сочинении Платон описывает народ, которым во имя «всеобщего блага» правит монарх, имеющий больше власти и влияния, чем жрецы и богатые землевладельцы.

Вийон задумался. Амбиции молодого короля, стремящегося укрепить королевство, понять легко. Но какие цели преследует Фуст, обычный книгопечатник и книготорговец?

Епископ принялся барабанить по столу кончиками пальцев, на лице появилась недовольная гримаса. В растаявшем воске плавали свечные фитили. Их тонкие отблески плясали на прозрачной поверхности графина. Франсуа поднял голову, с дерзкой усмешкой покусывая губы.

— Скажите Людовику Благоразумному, что его верный слуга Вийон, хотя и очень занят, будет счастлив оказать ему услугу и отказывается от всякого вознаграждения.

Шартье тут же прекратил барабанить по столу, а недовольную гримасу сменила отеческая улыбка.

— Фуст и его зять собираются принять участие в большой ярмарке в Лионе. Твой приятель Колен будет ходить за ними по пятам. Как только король подпишет приказ о смягчении наказания, ты к ним присоединишься. Моя епархия даст тебе все необходимое, чтобы приманить этого книгопечатника. Еще вина?

Франсуа протянул стакан, напиток приятно зажурчал. Прелат и заключенный чокнулись с видом заговорщиков.

Опьяневший Франсуа с трудом сдерживался, чтобы не вскочить со стула и не пуститься в пляс. Опустив глаза, он всем своим видом изображал смирение и признательность, поглядывая на вышитую скатерть, остывшие блюда на подносах и на грудь священника — при каждом вдохе на ней вздымался ярко-алый крест. Он понимал, до какой степени Гийом Шартье его ненавидит. И завидует ему. Потому что из них двоих, сидящих сейчас в этой камере, по-настоящему свободным, безо всяких цепей и оков, был как раз Франсуа, он всегда был свободным.

Шартье резко поставил стакан и распрощался. Белый стихарь на мгновение застыл в дверном проеме, прежде чем прелата поглотили сумерки. А вдруг Вийону все это приснилось? Удастся ли ему обмануть виселицу? Стоит ли доверять словам этого чертова интригана? Все равно он останется под охраной. Впрочем, ради такого ужина можно заключить сделку с самим дьяволом.

В соусе еще плавало немного холодного мяса. Погасли свечи, и в камере стало совсем темно. Это было на руку Франсуа: нож для хлеба и две серебряные ложки можно было незаметно спрятать под лохмотьями.

По-прежнему стоя на пороге, тюремщик зевал от усталости. За стенами тюрьмы расползался ленивый туман, медленно перебираясь через крепостные валы. Наверху уже ясно можно было разглядеть вытянувшиеся в линию бойницы, подернутые ночным инеем. Над крышей донжона раздавались первые крики ворон. Вдалеке колокол звал к заутрене.

Франсуа Вийон еще не написал своей последней баллады.

Под напором ветра резко распахнулась дверь таверны. Водяные брызги и крупные градины намочили опилки и солому, которыми был устлан каменный пол. Заворчали собаки, взревели пьяницы, попрятались под столы кошки. Вдруг разгорелся огонь в очаге, и в красном отсвете заколыхались нечеткие тени. Раздались угрозы и проклятия. В дверях появился человек, с него стекала вода, а на шляпе и на плечах лежали градины, грубо обрисовывая их контуры. На какое-то мгновение он застыл неподвижно, не обращая внимания на царившее вокруг возбуждение, словно портрет во весь рост, вставленный в раму двери. Полы черного бархатного плаща развевались за спиной, как большие крылья. Два штриха словно прорезали этот бесцветный силуэт-призрак, столь неуместный здесь: тусклая безжизненная улыбка и чуть ниже — молочно-белый отблеск лезвия кинжала.

Человек в глубине зала улыбнулся: даже стоя спиной к двери, он понял, кто вошел. В руках он держал кувшин и стакан. Из фаянсового носика полилось темное, почти чернильного цвета вино с резким запахом.

— Добрый вечер, мэтр Колен.

Колен де Кайе уселся напротив приятеля. С широкого плаща стекала ледяная вода. Вийон схватил стакан, одним глотком опорожнил его, распрямил спину и чуть отступил, давая как следует себя разглядеть. После стольких месяцев одиночества так приятно почувствовать внимание старого товарища. Осторожно поставив стакан на стол, Франсуа молча наслаждался этим моментом дружбы. Прожилки на деревянном столе, от которых Вийон не отрывал взгляда, походили на реки, нарисованные на карте незнакомой страны. Еще на этой карте он различал дороги, где они с Коленом устраивали ловушки, леса, где они скрывались, когда жандармы гнались за ними по пятам, деревушки, где их дожидались Марион, Марго, Кюнегонда. Каждое жирное пятнышко — это остров, каждая капля вина — пруд, на берегу которого стоит замок. Такие столы в тавернах — словно верные спутники Вийона в его странствиях. Сколько он их перевидал! Они утешали его, давали силы, принимали на себя его радости и боль, выслушивали сетования, молча терпели насечки, которые он любил делать ножом. Кракелюры — некий тайный язык, ведомый лишь посвященным. Они незаметно подсказывают вам слова и фразы. Не говоря уже о том, что крепкая текстура столов являет собой прекрасную поверхность для письма.

Колен молча смотрел на старого друга. Он давно привык к таким моментам молчания, когда Франсуа покидает его, уносясь в какие-то дали, похоже, общается с ангелами. Или со своим демоном. Колен не сердился на него за это, душа Франсуа — странница.

Буря снаружи стихла. В полной темноте возобновилась работа. Колен слышал глухие удары молотка, хриплый скрежет механизмов, приглушенные приказы бригадиров, крики ослов, которых освобождали от ноши, вопли коммивояжеров на венецианском, немецком, арабском языках. Завтра на заре во что бы то ни стало начнется Лионская ярмарка.

— Ты беспокоишь меня, Франсуа. Я думал, ты угостишь публику какими-нибудь ловкими куплетами. Школяры тоже удивлены твоим молчанием. Они надеялись услышать новые вирши, сочиненные в тюрьме, мятежные песни. А ты ни мычишь, ни телишься.

— У школяров давно уже другие песни. Книготорговцы списали меня со счетов.

— Ошибаешься, Вийон. Твои песни распевают во всех кабаках. Стихи продаются повсюду из-под полы. Их передают друг другу придворные, декламируют в салонах. И даже судейские не отказывают себе в удовольствии!

Колен открыл котомку, достал оттуда кусок сухой колбасы, нарезал тонкими кружочками. Франсуа жевал, следя взглядом за снующей туда-сюда служанкой, — видимо, размышлял о том, как проведет ночь. Над заляпанным фартуком женщины свисала морщинистая грудь.

— Мне стукнуло тридцать два, мой славный Колен. От дуэлей и любовных историй остались одни шрамы. А от моих воровских трофеев — ни единого экю…

Колен слишком хорошо знал друга, чтобы попасться на эту удочку.

— Зато у меня теперь есть вот это!

Вийон протянул список отобранных Шартье произведений, которые должны были соблазнить Иоганна Фуста и побудить его поставить свои печатные машины на службу французскому двору. Это были тома из королевских архивов, а также из тайных собраний Парижской епархии. Каждому произведению сопутствовало описание, причем весьма лаконичное, так что лишь посвященный понимал, какую ценность представляют собой эти труды. Колен быстро просмотрел скучный перечень, решительно не понимая, что могло вызвать такой восторг.

— Еще глоток?

Франсуа наполнил стаканы, свой поднял торжественно, как чашу. Колен бросил смущенный взгляд на соседние столы. Он без труда распознал среди посетителей прибывших на ярмарку чужестранцев: они были одеты в камзолы редкого плетения или шерстяные плащи, на головах — капюшоны или шляпы самых нелепых форм. Приехали ли они из Фландрии или Сарагосы, были бандитами с большой дороги, клириками или торговцами — у всех у них на поясе висели дубинки или кинжалы. Имелось и другое оружие, причем никто не скрывал его наличие, оно оттопыривало полу плаща, выглядывало из голенища сапога, вырисовывалось под рукавом камзола. Крестьяне, чувствовавшие себя неловко, горбились за столами, переговаривались на местном наречии, стараясь не встречаться взглядами с пришлыми. Только трактирщик, радостно распихивавший по карманам звонкие монеты всех стран, казался приветливым. От столика к столику вихляющей походкой переходила горничная, стараясь приманить клиентов. Колен вновь недоверчиво взглянул на листок пергаментной бумаги у себя в руках и чокнулся с приятелем. Вийон стукнул кулаком по столу, указывая на набитый людьми зал.

— Ты держишь в руках судьбу этих людей, несчастный бродяга!

*

Приятели провели ночь за выпивкой. Франсуа тщетно пытался объяснить Колену истинную цель их миссии. Колен не желал понимать, каким образом список книг может изменить судьбу этих людей: крестьян, лавочников, солдат-наемников. Он внимательно вглядывался в листок, вчитывался в названия, все без толку. Еще Франсуа без конца твердил ему, что дело не в текстах, и это смутно тревожило Колена. Приятелей выбрали Шартье и сам король, чтобы они помогли удовлетворить их нынешние амбиции. Книги из бумаги или из шкуры животных представляли собой оружие. Но что это была за война?

Таверна постепенно опустела. Колен терпеливо выслушал от Франсуа последние инструкции и вышел под моросящий дождь. Закрывая за собой дверь, он увидел, как Вийон заигрывает со служанкой, а та глупо хихикает.

*

Окутанная плотным утренним туманом, просыпалась рыночная площадь. Звуки, поначалу робкие и разрозненные, клевали зернышки тишины: колокольчики, звеневшие на шеях у животных, мелкий камешек, заскрипевший под тележным колесом, какая-то мелкая вещица, шевельнувшаяся на ветру. Люди еще не разговаривали, скованные утренней дремотой, они таращили заспанные глаза, выхватывавшие из серой мороси редкие цветовые пятна: красный бант, зеленую шляпу, пурпурное знамя. Из боковых улочек на ярмарочную площадь десятками стекались лоточники и оптовые торговцы. Вскоре к ним присоединятся рабочие и погонщики мулов, наемники и стражники. Со всех сторон зазвучат крики зазывал и звон монет. Этим утром начнется новая эра, когда предметом продажи станет все.

Деревянные подмостки сотрясались под весом ящиков и кувшинов. Воздух был наполнен ароматами пряностей и эфирных масел, винными парами и едким запахом краски. На Колена набросились вербовщики, они окликали его, тянули за руки, нисколько не напуганные его гигантским ростом. Он ускорил шаг, вклиниваясь в толпу зевак, прошел мимо навесов, откуда свисали ткани и ковры. Проходя по центральной аллее, Колен заметил лоток с товаром, приглушенные цвета которого диссонировали с буйным многоцветьем шелковых тканей. Тихо переговаривались клиенты и продавцы, не обращая внимания на крики и смех вокруг. Скромная табличка с готическими буквами сообщала: «Иоганн Фуст и Петер Шёффер, книгопечатники». На длинных, плохо оструганных и наспех отполированных деревянных полках вперемешку валялись свитки пергамента и книги в кожаных переплетах.

По ту сторону прилавка худой парень в некогда богатом, а теперь латаном-перелатаном одеянии, положил набитый книгами сундук у ног старика с аккуратной бородкой. Сухие старческие руки, погрузившись в ящик, принялись со знанием дела перебирать тома. Затем книготорговец выпрямился и назвал цену. Явно смущенный, дворянчик отказался. Старик настаивать не стал. Чтобы положить конец сомнениям, он просто развязал бархатный кошелек, понимая, что влезший в долги молодой человек не сможет долго сопротивляться при виде пригоршни серебряных монет. Проигравший эту битву дворянин сунул в карман деньги, не соизволив даже пересчитать, быстро развернулся и ушел, пытаясь принять надменный вид, подобающий его высокому происхождению. Колен подошел к Фусту. Он впервые увидел так близко того, кого выслеживал уже несколько месяцев. Нерешительно протянул список книг. Старый торговец поначалу бросил на листок небрежный взгляд. И вдруг, резко отшатнувшись, недоверчиво уставился на Колена и какое-то время молча его рассматривал.

*

На деньги, полученные от Гийома Шартье, Вийон оделся во все новое. Купил две пары штанов, две рубашки и плащ, подбитый мехом выдры, — всё невыразительного серого цвета, чтобы дольше казалось чистым. С потолка лавки свисали великолепные головные уборы. Несмотря на настойчивые уговоры лавочника, Франсуа так и не расстался со своей старой шляпой — неопределенного цвета (когда-то она, возможно, была зеленой), из мятого фетра, с загнутыми вверх тремя углами. Эта забавная треуголка[2] благополучно пережила множество злоключений и горестей, каждая ее складка, как морщинка на родном лице, хранила воспоминание. Вийон не променял бы ее ни на какую другую. Эта шляпа была словно якорной цепью, связывавшей его с прошлым.

Еще он зашел в цирюльню, где его тщательно выбрили, подстригли ему волосы до воротника и замазали гипсом дыры в зубах. Цирюльник был чрезвычайно раздосадован: большая ярмарка с ее зазывалами отбирала у него клиентов. Находились даже шарлатаны от медицины, имевшие наглость утверждать, будто умеют чинить зубы лучше, чем он!

Вернувшись в трактир, Франсуа поднялся на самый верх и вошел в маленькую, затхлую, скудно обставленную комнатушку. Колен ждал его, сидя на колченогом табурете. Вийон дотронулся до его плеча, затем вытащил из-под кровати котомку. Книги были здесь. Оставалось только ждать.

*

Ближе к полудню Франсуа услыхал, как приближаются тяжелые шаги и стучит трость. Колен вскочил еще до того, как эфес шпаги прикоснулся к заплесневелой деревянной двери. Он попытался изобразить нечто вроде поклона, предложил гостю единственный стул со спинкой, изо всех сил стараясь выглядеть учтивым и любезным.

— Фуст. Иоганн Фуст. Золотых дел мастер и печатник из Майнца.

Франсуа, сидевший с поджатыми ногами на соломенном тюфяке, встретил посетителя куда менее радушно, чем Колен, разглядывал его настороженно и недоверчиво. Лицо человека, разменявшего седьмой десяток, немецкая надменность, безупречное платье добропорядочного буржуа не усмирили его тревоги. Пришедший, со своей стороны, тоже разглядывал хозяина комнатушки, сбитый с толку его непрезентабельным видом. Дерзкий. Явно себе на уме. К тому же парень наверняка с похмелья. Во всяком случае, ни внушительного вида туша возле двери, ни этот чумазый бродяга не напугали старого печатника. Не в первый раз он имел дело со скупщиками краденого. Он повидал всяких: священников, лишенных сана, молодых людей из хороших семей, погрязших в долгах, вернувшихся с войны солдат. У самых прекрасных книг часто бывает печальная судьба. Они попадают в руки простофиль, которые недоумевают, зачем терять время, их читая, и тем более — зачем тратить на их приобретение столько денег. И таким вот образом распространяются и передаются от одного к другому знания: книги крадут, продают с торгов после банкротства, получают в наследство. К большой радости книготорговцев.

Вийон прекрасно понимал, что гость чует прибыль. Однако следует играть по правилам, пусть Фуст думает, будто он самый хитрый, ловкий, во всяком случае, самый опытный. Франсуа никогда не выпячивал свою ученость — и неоднократно заставал врасплох университетских профессоров и судейских. Он не пытался извлечь доход из познаний, напротив, он скрывал их за простоватым видом, они должны были сослужить ему службу в нужный момент. Это было что-то вроде тайного укола шпагой, которого никто не ждал: он швырял подходящую цитату в лицо знатному противнику, как бросают нож в мишень, — непринужденно и точно в цель. Внезапному нападению он научился не из книг. Вийон приобрел боевой опыт в многочисленных потасовках и уличных стычках с противниками, к которым испытывал уважение, не то что к придворным и клирикам.

Как бы то ни было, Фуст не показал виду, что такой прием задел его. И это расположило к нему Франсуа. Старик непринужденно уселся, небрежно положил на пол трость, неторопливо стянул перчатки. Хотя одежда его отличалась суровой простотой, на пальце он носил кольцо с неграненым ярким рубином. На тусклом золоте был высечен дракон со сверкающими крошечными глазками из стразов. В когтях чудовище крепко держало драгоценный камень. Из раскрытой пасти струйкой эмали вырывалось пламя.

Не вставая с места, Франсуа открыл котомку и достал фолиант. Глаза Фуста вспыхнули. Впалые щеки, казалось, втянулись еще сильнее, ноздри искривленного носа раздулись, словно у хищника, почуявшего добычу. Франсуа оставался неподвижен, так что печатнику пришлось склониться очень низко, он чуть не упал со стула. Наконец Фусту удалось заполучить книгу. Он жадно схватил ее и тут же ткнул пальцем в имя, вытисненное на обложке: Кёнхан.

— Автор, надо полагать?

Франсуа догадывался, что его собеседник знает ответ. Он кивнул головой в знак согласия.

Фуст старался сохранять невозмутимость. С делано равнодушным видом он принялся перелистывать страницы. Капельки пота блестели на его изборожденном морщинами лбу. Поначалу он испугался, что для этого экземпляра «Чикчи симгён»[3] использовались буквы из терракоты или фарфора. Но нет, перед ним было издание 1377 года, отпечатанное в Корее при помощи комплекта подвижного металлического типографского шрифта. У него уже был один такой экземпляр, принесенный пятнадцать лет назад евреем, прибывшим в Майнц со Святой земли. Фуст был поражен качеством чернил, четкостью оттиска и изяществом букв. Еврей хотел знать, способен ли Фуст, золотых и серебряных дел мастер, воспроизвести сплав корейского шрифта, и могут ли его зять Петер Шёффер и его помощник Иоганн Генсфляйш, известный также под именем Гутенберг, сделать машину, позволяющую использовать полученный таким образом шрифт. Первый печатный станок был слишком ненадежным и хрупким, чтобы можно было печатать на обычной бумаге, шершавой и неровной, на которой плохо держались чернила, — необходима была более качественная китайская бумага. Еврей внес задаток и пообещал, кроме того, поставлять редкие, еще не изданные тексты для первых опытов.

Иоганн Фуст отложил книгу и попросил, чтобы ему дали посмотреть рукопись, описание которой изрядно его удивило. Франсуа вновь порылся в своей котомке и достал изъеденный временем свиток. Грубое письмо, к тому же множество ошибок. Халтурная работа переписчика, спешившего закончить заказ? Нет, старый книгопечатник был отнюдь не глуп. Сняв кольцо, он сильно нажал пальцем на голову вытисненного на золоте дракона. Золотые когти тут же разжались, высвободив неграненый рубин. Фуст извлек камень из оправы, в которую тот был вставлен, и положил его на пергамент. Склонившись к бумаге, он медленно стал перемещать рубин по строчкам, убеждаясь, что слова на велени были процарапаны. Пораженный Франсуа заметил, что красный камень, плотный и хорошо отполированный, увеличивает каждую деталь.

Фуст вздрогнул от изумления: между неровными строчками он различил размытые контуры арамейских букв. Выходит, переписчик скоблил ножом пергамент не для того, чтобы его очистить и повторно использовать, а чтобы спрятать изначальные буквы, нанесенные пером, а затем скрытые под чернилами некоего малосущественного текста. Так иудеи прятали сочинения, которые хотели спасти от костров инквизиции. Эти простые методы использовались только для талмудических или каббалистических текстов, имеющих очень большое значение. Во времена Крестовых походов рыцари, сами о том не ведая, перевозили подобные произведения под видом молитвенников. Они полагали, будто из Иерусалима возвращают их на родину, в Авиньон или Франкфурт, даже не догадываясь, что служат посыльными, а книги предназначены для раввинов этих городов. Впоследствии надо было просто смыть чернила, чтобы открыть тайный слой рукописи. Теперь же ни о чем не подозревающие книгоноши Фуста распространяли по всей Европе подобные сочинения под видом псалтырей или католических требников.

В очередной раз внимательно рассматривая список, Фуст задавался вопросом, не заманили ли его в ловушку. Только очень могущественный человек может собрать столько раритетов. Это же целое состояние! Или это книги, конфискованные цензорами? В таком случае Вийон никакой не посредник, а полицейский агент.

Фуст перешел к делу: цена, способ оплаты, сроки доставки. Но сумма пока не прозвучала. Старик смотрел на необычного человека, расположившегося перед ним прямо на полу. Вийон сидел на корточках среди груды фолиантов в кожаных переплетах и свитков пергамента, как зеленщик на рынке среди своего товара. Но было видно, что эти прекрасные книги ему хорошо знакомы. Он так ловко с ними обращался! Его неряшливый внешний вид диссонировал с утонченными манерами и изящными жестами. Если бы не лукавый блеск в глазах, этот человек мог бы вызвать у Фуста доверие. Дерзкая усмешка в уголках губ не исчезала, даже когда он говорил, да он и не старался ее скрыть. Парень явно не был знаком с правилами приличия. Непохоже, чтобы он ломал комедию. Напротив, это Фуст чувствовал себя, словно на скамье подсудимых, его оценивали и подвергали испытанию. Ему как будто бросали вызов, предлагали сразиться, хотя ни к чему не принуждали. Наконец любопытство взяло верх над осторожностью.

— Могу я предложить вам деньги?

— Продавец не хочет денег.

Печатник из Майнца напрягся и уже готов был распрощаться, но Вийон похлопал его по руке, словно успокаивая. На губах все та же дерзкая ухмылка, лицо казалось хитрым и насмешливым.

— Он готов бесплатно отдать вам эти сочинения в обмен на ваши услуги.

Застигнутый врасплох немец пробормотал нечто невнятное. Вийон тут же изложил ему пожелание Гийома Шартье заполучить для своей епархии печатную мастерскую и некоторые неизданные сочинения. Чтобы не вспугнуть добычу, короля он решил не упоминать.

Фуст быстро произвел подсчеты, но сразу дать ответ не решился: предложение показалось слишком заманчивым, наверняка имелся подвох. Он попросил время на размышление, надо было посоветоваться с компаньонами, получить гарантии, но было понятно, что в голове у него одна мысль: как бы прибрать к рукам все эти книги, сваленные в кучу у ног Франсуа.

Старый книготорговец распрощался, пообещав ответить в ближайшее время. Когда он вышел из комнаты, Колен не смог сдержать радости. Франсуа остался сидеть, молча складывая бесценные тома обратно в котомку. Он не чувствовал себя победителем. Он досадовал, что ему приходится быть на побегушках у Гийома Шартье, что он вынужден покорно выполнять приказы этого лицемера-епископа. А главное — он предает книги.

Епископ Парижский, бранясь и чертыхаясь, перебрался через мостовую, стараясь не угодить в лужу. Рядом с ним семенили два монаха, тщетно пытаясь укрыться от дождя под полотняным балдахином, который скручивался и выворачивался во все стороны под порывами ветра. По сточным канавам улицы Сен-Жак неслись отбросы, которые прелат брезгливо отталкивал епископским жезлом. Иоганн Фуст поспешил распахнуть дверь своей новой лавки, а его зять, Петер Шёффер, уже стоял наготове со щеткой в руке, чтобы почистить забрызганную грязью митру.

Едва войдя в помещение, монсеньор Шартье заткнул нос. От терпкого запаха чернил и пота к горлу подступила тошнота. Фуст призвал рабочих к тишине, и те перестали стучать молотками. Вийон стоял, облокотившись на ручной пресс, на лице его была издевательская усмешка. Он держался чуть в стороне от остальных и не без удовольствия наблюдал за брезгливыми гримасами высокомерного священника, угодливыми улыбками Фуста, усталыми лицами подмастерьев, словно каждый пытался надеть выражение лица, подобающее его персонажу.

Шёффер поцеловал перстень его преосвященства и, не дожидаясь дальнейших указаний, начал экскурсию по типографии, явно гордясь своим детищем. Гийом Шартье последовал за ним, лавируя среди машин и стопок бумаги и рассеянно слушая объяснения. Рабочие стояли навытяжку и мяли в руках головные уборы. Осмотрев мастерскую, епископ торопливо перекрестил ее, благословляя, а один из сопровождавших его монахов в это время энергично тряс медным кадилом. Сияя от гордости, Шёффер вручил Шартье первое сочинение, опубликованное в Париже в год 1463 от Рождества Христова, одобренное королевской цензурой. Он торжественно объявил, что это есть краеугольный камень здания, которое, подобно Александрийскому маяку, озарит весь мир и будет способствовать славе Франции. Шартье, не слишком взволнованный этой речью, небрежно бросил книгу на липкий от смолы верстак.

Вийон с горьким чувством наблюдал за епископом, который так пренебрежительно провел обряд. Это важное событие, безусловно, заслуживало особой процедуры, куда более торжественной. Раздосадованный, он отошел вглубь помещения, где стояли неработающие печатные станки. Их была целая дюжина, они выстроились двумя параллельными линиями, и Франсуа прошел между ними, словно проводя смотр войск. Массивные, сделанные из тяжелого крепкого дерева, они щетинились смазанными жиром рычагами и рукоятками, в них чувствовалась пугающая сила. Они были накрепко приколочены к помосту, чтобы не тряслись во время печати. Горделиво стоя на своем возвышении, они казались величественными, словно статуи правителей. Вийон понимал, какое влияние эти станки окажут на судьбы людей. А еще они были немного похожи на него: с виду послушные, можно подумать, что ими легко управлять. Но они — как и Франсуа — будут служить не только Фусту или Шартье, не станут лишь инструментом для удовлетворения их амбиций, для политических и финансовых интриг, способом достижения их жалких целей. В станках слишком много силы, ее нельзя заставить работать только для пользы этих людей, нельзя лишить свободы, заключив в тюрьму или в мастерскую. В печатных станках Вийон внезапно увидел своих союзников, союзников своей поэзии. Они напомнили ему лошадей, которых он воровал, ломая глубокой ночью ограждение загона, обуздывая их порывы, смиряя их трепет, уводя их в сумрачные леса, все быстрее, все дальше. Может, эти машины тоже способны лягаться и вставать на дыбы?

*

Фуст велел рабочим вновь приниматься за работу и пригласил знатного гостя к себе в кабинет. Шёффер и Вийон последовали за ними, тщательно закрыв дверь. Старый книгопечатник уведомил Шартье, что арендовал все свободные помещения на улице Сен-Жак. К нему готовы присоединиться многие немецкие печатники, за исключением Гутенберга, его бывшего компаньона, который категорически отказывается открывать отделение в Париже из-за давней ссоры. Несчастный по уши в долгах. Он живет на скудную ренту, пожалованную ему архиепископом из Нассау, хотя мог бы пользоваться щедрым покровительством Людовика XI или Шарля Орлеанского, куда более сведущих в литературе, нежели какие-нибудь придворные викарии.

Не слишком заинтересовавшись рассказом Фуста, Вийон блуждал взглядом по книжным полкам вдоль стен. В дальнем углу в дрожащем свете свечи сверкнул украшенный гербом переплет. Сам герб — чеканка на чистом золоте — узнать было нетрудно: это был один из наиболее известных в христианском мире гербов, он принадлежал флорентийскому семейству Медичи. Как ни странно, девиза на нем не было. Вместо него на гербовом щите виднелся некий орнамент из более тусклого золота, не итальянский, не геральдический. Франсуа напряженно вгляделся в извилистый контур, и в какой-то момент ему показалось, будто он различает очертания семитских букв. Древнееврейские мотивы и причудливые арабески нередко использовались, дабы священные книги выглядели как Библия или восточные фолианты. Сцены из жизни Христа испещрялись иудейскими письменами, а также изображениями Сатаны. Но здесь смешение дворянских символов и еврейских мотивов, похоже, свидетельствовало об особом единстве, это был своего рода союз: два символа, итальянский и еврейский, переплетались, образуя единство.

Заметив изумление Вийона, Петер Шёффер резко вскочил с места. Он встал прямо перед Франсуа и, повернувшись к нему спиной, довольно долго с чем-то возился. Когда он сел, книги уже не было видно — она исчезла, спрятанная среди прочих. Тома, которые прежде валялись в беспорядке, теперь стояли ровными рядами. Свеча погасла.

*

Епископ начал проявлять нетерпение. Обычного процесса производства книг будет недостаточно. Король требует от Фуста не просто управления книгопечатной мастерской. Выбор пал на немца не потому, что тот ловко управляется с баночками типографской краски, а потому, что он первым стал издавать неизвестные тексты, которые могут дать Парижу преимущество над прочими столицами. Именно с помощью изданных здесь, на улице Сен-Жак, сочинений Людовик XI желает упрочить влияние Франции. Покровительство искусствам — самый верный признак процветания монархии и монарха, свидетельство его могущества. По крайней мере, именно эту мысль Шартье пытался внушить собеседникам, не раскрывая истинной цели данного предприятия. Даже Вийону он не сказал об этом ни слова, и тот был весьма удивлен пристрастием короля к подобного рода вещам.

Истинные мотивы суверена были куда более прозаичны: финансы. В тот момент все, поступавшее из Византии, Александрии, с Востока, шло через долину Роны. Папский сюзеренитет над Авиньоном и Конта-Венессеном лишал короля огромных доходов от дорожных пошлин и налогов на товары. Их взимал папский наместник, пополняя сундуки Ватикана, а не королевскую казну. Король желал заставить Рим уступить ему этот источник доходов. Оказалось, что сочинения, изданные Фустом, в высшей степени раздражают Ватикан, поскольку ослабляют влияние Церкви на человеческие сердца. План молодого государя был прост. Позволив Фусту заполонить Францию текстами, растлевающими души христиан, Людовик XI выступит защитником веры: бросит все силы на борьбу с угрозой. Но дабы остановить этот гибельный поток публикаций, ему будет необходимо получить контроль над всеми военными фортами Прованса. Подобный шантаж может дать результаты лишь в том случае, если папский престол почувствует реальную угрозу, исходящую от произведений, подрывающих основы религиозных догм. Фусту надлежало обеспечить достаточное количество такого рода сочинений. А он все расхваливал свои печатные машины — и только.

Стиснув пальцы на рукоятке жезла, Шартье недовольно хмурился и сверлил взглядом Франсуа. Вийон почувствовал, как что-то стиснуло его горло. Петля виселицы? Хотя Колен следил за Фустом уже несколько месяцев, ему до сих пор не удалось установить, откуда тот берет сочинения, столь необходимые королю для достижения его целей. Шартье имел полное право потребовать отчета. Согласно договоренности с Фустом, патент и исключительное право на осуществление издательской деятельности предоставлялись ему при условии публикации редких и значительных произведений, которые тот получал из неизвестных источников.

В помещении воцарилась непрочная тишина. Фуст прекрасно понимал, чего ждет от него епископ, но ему надлежало неукоснительно следовать инструкциям. Те, кто стоял над ним, не давали ему разрешения вести переговоры дальше. Хотя возможный альянс с королем Франции и сулил нежданную прибыль, они проявляли сдержанность. Париж не должен знать об истинной цели их деятельности. Иначе работа последних лет окажется под угрозой.

Старый книгопечатник нервно крутил кольцо. Золотой дракон то оказывался под пальцем, словно подстерегая неграненый рубин, то появлялся вновь, вцепившись когтями в красный камень, будто высасывая из него кровь.

— Я сообщу о ваших требованиях кому следует. Мои компаньоны польщены вашей заинтересованностью. И несколько обеспокоены…

Гийом Шартье был удивлен, узнав, что Фуст, как и он, всего лишь посредник. Однако он не собирался развеивать тревогу таинственных хозяев Фуста, да и не мог сказать ничего определенного относительно намерений короля. Почтительность, которую проявляли к его государю эти люди, зиждилась на страхе перед ним, так и должно быть.

— Дабы не оскорблять его величество, они готовы принять посланника.

— Где и когда?

— Дата на ваше усмотрение, монсеньор. А вот место отнюдь не близко.

— Это неважно. У нас хорошие лошади.

— Боюсь, лошади не понадобятся. До Святой земли быстрее добираться морем, нежели сушей.

Епископ с трудом сдержал дрожь. Затем с истинно пастырским спокойствием повернулся к Франсуа:

— Ты хорошо переносишь качку, Вийон?

*

Ответа Франсуа Шартье, разумеется, не ждал. Он дал приказ о немедленном отъезде, продиктовал условия, назначил сроки, потребовал гарантии, тем более что Фуст упорно отказывался раскрыть имена своих покровителей и даже не назвал место их пребывания. Иерусалим? Тверия? Назарет?

Вийону в сопровождении Колена надлежало отправиться в Геную, там его будут ждать и передадут дальнейшие указания. Хозяева Фуста раскроют свои имена лишь в том случае, если переговоры завершатся успешно. Шартье негодовал, полагая, что подобная таинственность оскорбительна для французской короны. Неужели порядочность короля ставится под сомнение? Но пришлось смириться: Фуст куда больше боялся навлечь на себя гнев своих покровителей, нежели нанести обиду Людовику XI, путь даже придется гнить в застенках. Надо сказать, что подобная решимость не могла не произвести впечатления на епископа.

Шартье резко завершил визит и ушел, не попрощавшись с Франсуа. Фуст и Шёффер заискивающе проводили монсеньора до самой двери мастерской. Оставшись в кабинете один, Вийон в последний раз бросил взгляд на полки, стараясь разглядеть украшенный гербом том, который Петер Шёффер поспешил от него спрятать. Всем известно, что Медичи — союзники Людовика XI. Король убедил их перевести в Лион свои женевские предприятия как раз тогда, когда Франсуа встречался там с Фустом. У них имелись давние торговые отношения, но, помимо этого, Медичи, известные своей ученостью и любовью к книгам, вполне вероятно, давали королю советы. Их библиотека была одной из лучших в Европе. Но что все-таки означали древнееврейские знаки на их гербе? Медичи, как и Людовик XI, хитры и коварны. Если понадобится, они заключат союз с самим дьяволом.

Шёффер поспешно вернулся, схватил Вийона за локоть и потащил к двери. Не успев опомниться, Франсуа оказался на улице. Легкий ветерок ласкал его щеки. Он попытался привести мысли в порядок. Во что это он ввязался? Он никогда не боялся неведомого. Напротив, он ненавидит все, что известно заранее, что можно просчитать и предугадать. Но он не любит чувствовать себя марионеткой в чужих руках, не любит, когда им играет капризная судьба. Он всегда старался управлять собственной жизнью, он должен сам делать выбор, пусть даже неправильный. До сих пор так оно и было. И сейчас он мог бы сбежать, прибиться к шайке разбойников в лесу, в Фонтенбло или Рамбуйе, или просто спрятаться в какой-нибудь савойской деревушке подальше от Шартье и судейских, которые в конце концов потеряют его след. Так почему же он мечтает о судне, ожидающем его в генуэзском порту, о натянутых белых парусах, представляет себе, как нос корабля рассекает волны и вот-вот прорвет горизонт?

Встав на пороге типографии, Шёффер убедился, что чужака поблизости нет. Франсуа ускорил шаги и обогнул угловой дом улицы Сен-Жак. Надо было как можно быстрее предупредить Колена, что завтра рано утром им следует явиться в Консьержери, чтобы получить разрешение на выезд и необходимые для путешествия деньги.

Улицы были пустынны, дождь перестал, между крышами виднелось бледное закатное небо. Франсуа шел быстрыми шагами, а его тело сотрясала странная дрожь. Чтобы прогнать озноб, он попытался сосредоточиться на знакомых вещах и согреться их теплом: грязные мостовые, каменные межевые столбы, позеленевшие от мха, вывески над воротами, которые раскачивает ветер: кабан, кружка, циферблат солнечных часов. Он изгнанник. Он покидает Париж, этот благородный город, где тюремщики и палачи считают себя вправе назначать цену поэтам, бросать их в тюрьму и пытать. Он не чувствует себя здесь свободно. Все стало слишком изысканным, угодливо-льстивым, слишком пропитанным духом Сорбонны. А ему нужно другое: энергия, сила, дерзость. Место, где важен каждый шаг, где каждое мгновение бросает новый вызов, где тело и душа всегда должны быть настороже. Но существует ли на этом свете такое место? Если да, то это место, полное страстей и терзаний…

На рассвете Франсуа разбудили хриплые мужские голоса, женская болтовня, грохот тележных колес. Генуя — город чрезвычайно шумный и беспокойный. Люди не умеют разговаривать тихо, только орут: из окон, из подворотен, с высоких террас. Тысячи отголосков эха перекликаются в узких улочках, отскакивают от камней, проскальзывают через слуховые окна, вонзаются в барабанные перепонки и остаются висеть плотной пеленой, не улетая в небо, слишком спокойное, слишком синее, слишком далекое.

Франсуа пнул ногой Колена, тот заворчал, потягиваясь, и сунул руку в миску с водой, стоящую прямо на полу. Кокийяр с отвращением плеснул водой в лицо, намочив при этом бороду, и медленно разлепил ресницы, мрачно окидывая взглядом отнюдь не доброе утро. Вийон уже завязывал свою котомку. Колен повернулся спиной и недовольно пробурчал:

— Корабль отплывает только завтра…

С тех пор как оба они покинули Париж, Колен не переставал ворчать и ругать Франсуа. Он-то Шартье ничем не обязан, его миссия выполнена. Фуст открыл книгопечатную мастерскую. Колен не понимает, с какой стати должен ехать на край света и бросаться в пасть гидры или циклопа, которые наверняка поджидают его в далеких странах. Он представлял, как эти чудовища уже исходят слюной, предвкушая пиршество: какая радость сожрать свежего француза, пропитанного водкой и хорошим вином. И потом, он боится моря.

Если бы Колен был восхищен предстоящим путешествием, тут-то Франсуа и следовало бы обеспокоиться. Колен — вечный ворчун, который постоянно пребывает в дурном расположении духа и наслаждается этим. Он бранится и плюется, топает ногами, пожимает плечами и постоянно ищет ссоры. Попытаться ободрить его и усмирить было бы самой большой ошибкой. Он умирает от желания воочию увидеть всех этих гидр и циклопов и свернуть им шеи.

Франсуа, не дожидаясь спутника, с мешком за спиной спустился по лестнице. Он слышал, как Колен возмущается, посылает ему проклятия, как швыряет об стену и разбивает вдребезги тазик для бритья. В общем, вот-вот присоединится.

*

На палубе толпились грузчики. Одни катили огромные бочки, другие на тросах волокли сундуки и ящики, энергично жестикулируя и крича, демонстрируя бурный латинский темперамент, свойственный маленькому народу, который, сопротивляясь нужде, несмотря ни на что, ко всему относится философски. За их действиями с мнимо равнодушным видом наблюдали матросы, чувствуя себя куда богаче, поскольку жили и кормились за казенный счет.

Ближе к вечеру грузы разместили и закрепили. Изнуренные работой матросы растянулись под мачтами в тени от парусов. Шум и крики, сопровождавшие погрузку, уступили место безмятежной тишине, которая нежно убаюкивала уставший корабль. Теплые цвета заката медленно ползли вверх по мачтам, окрашивая их в ярко-красный цвет. Канаты и тросы, словно штрихи на гравюре, прямыми четкими линиями расчерчивали на клетки небесную лазурь. Вдали в слабом вечернем свете проступало беспорядочное нагромождение домов и колоколен. В оранжевом мареве тонули пакгаузы и пирсы. Одинокая чайка окликала солнце отчаянными криками.

Вийон повернулся лицом к морю. Он смотрел на расплывающуюся линию горизонта, на бесконечное пространство моря и неба, расстилавшееся перед ним, на сколько хватало глаз, манящее, призывное. День беспечно погружался в него, увлекая за собой прошлое в глубину вод. Как морская вода при отливе, схлынули хорошие и плохие воспоминания, погребенные ночью-победительницей. Франсуа был даже огорчен той легкостью, с какой сжигал за собой мосты. Напрасно он пытался представить уличный перекресток, берег реки, площадь перед собором — перед ним возникали лишь пожелтевшие бездушные изображения. Напрасно он силился удержать хотя бы ненадолго смутные очертания тех, кого так любил: Жанны, Катрин, Аурелии, — все эти женские лица, внезапно настигнутые старостью, растворялись в вечернем воздухе, сметенные порывом ветра. Он досадовал, что его, словно наивного юнгу, так легко соблазнил принесенный бризом аромат приключений.

Грызя черствую корку, Колен поднялся на палубу к Франсуа. Свесившись через леер, он рассмеялся. Там, внизу, капитан сурово бранил захмелевших матросов, которые вернулись из дома терпимости; каждый получил легкий пинок под зад. Он торопил их и подгонял, будто стадо, а матросы были слишком пьяны, чтобы роптать. Колен показал пальцем на берег: по пирсу быстро передвигалась какая-то тень. Молодой монах в слишком широком плаще, который болтался на его тщедушном теле, мелкими запинающимися шажками добрался до судна. Ловко вскарабкавшись на палубу, он направился прямиком к Колену и Франсуа и безо всякого предисловия принялся излагать инструкции. Он выглядел словно послушник из знатного семейства, держался уверенно и даже не старался казаться смиренным и кротким.

— Цель вашей поездки на Святую землю должна оставаться тайной. Вы путешествуете, как простые паломники. Вижу, на вас уже ракушки святого Иакова Компостельского.

Вийон и Колен переглянулись, улыбнувшись друг другу, как два заговорщика. На ракушках, которые висели у них на кожаном шнурке на шее, отсутствовала инкрустация в виде распятия. Края были оправлены в золотой ободок, а в углублении внутри было высечено изображение кинжала, пронзающего сердце. Эта подвеска не имела никакого отношения ни к мученику, ни к его страданиям. Только опасные бандиты и проницательные жандармы решились бы достать оружие при виде этой безделушки, признав в ней, зачастую слишком поздно, знак кокийяров[4].

Посланник протянул Вийону закрытый конверт. Франсуа вздрогнул: на документе стояла печать Козимо Медичи, обвитая девизом на древнееврейском, совсем как на переплете книги в мастерской Фуста. Франсуа спросил молодого монаха о значении этой эмблемы. Тот был озадачен: ему известно только, что это печать из личной библиотеки Козимо, а используется исключительно для сочинений, привезенных из Палестины.

Колен осенил себя крестным знамением и пробормотал слова молитвы. Слово «Палестина» пробудило в нем смутное волнение, воскресило воспоминания о том, как он учился Закону Божьему. Не имея ни малейшего представления о том, что собой представляет эта библейская страна, он воображал ее себе таинственной и прекрасной. Кармель он видел огромной горой с вершинами, увенчанными гигантскими крестами, пронзающими облака. Самария ему представлялась райским садом с пестрыми цветами, где резвились белые ослики и кудрявые овечки. Не забыть бы еще про гидр и циклопов.

Когда монах ушел, Вийон поспешно сломал печать. На пол палубы мелкими красными крошками посыпался сургуч. Франсуа развернул письмо и вгляделся в карандашные строчки: им с Коленом предстоял путь от порта Сен-Жан д’Акр до пустынного плато нижней Галилеи, а вовсе не на гору Елеонскую. Разочарованный Вийон смотрел, как ветер сметает к носу корабля кусочки сургуча, и досадовал на себя за то, что поспешил сломать печать. Рядом с ним, по обыкновению, ругался и ворчал Колен: разве не будет банкета в честь эмиссаров французского короля?

*

Корабль снимался с якоря рано на рассвете. Старший матрос выкрикивал приказы морякам, устанавливавшим снасти. Невыспавшиеся люди витиевато бранились, карабкаясь на реи. Когда выходили из порта, зыбь стала сильнее, ветер трепал паруса, которые хлопали на ветру, и эти резкие звуки напоминали щелканье хлыста. Капитан стоял возле фок-мачты, следя, чтобы судно не наткнулось на подводный риф. Убедившись, что корабль вышел в открытое море, он закричал помощнику:

— Курс на Святую землю, господин Мартин!

Этот крик долго еще звучал в ушах Франсуа: «Курс на Святую землю, Святую землю, Святую землю…» Он, как и Колен, представлял обширные охровые пространства с пальмами, мясистыми колючими растениями, столетними оливковыми деревьями; синее небо, с которого никогда не сходит солнце, небо, в котором молча парят белые голубки. А еще скалистую почву с четко очерченными рельефами, где нет ни мхов, ни грязи. Загадочная страна, которую он в своем воображении населял ангелами, бородатыми пророками, злыми гениями и мадоннами. А вот простых ее обитателей, людей, он представить себе не мог. Какие они: смуглые? Коротконогие или, напротив, тонкие и высокие? Мускулистые или тщедушные? Похожи на итальянцев, мавров, греков? На женщинах паранджа или их вьющиеся волосы развеваются на ветру? Неважно, эта сказочная страна не может принадлежать кому-то одному. А раз так, значит, ею владеют все. Даже боги оспаривают ее. Нынешние ее хозяева — мамелюки, бывшие наемники и рабы из Египта, как и евреи. Они прогнали крестоносцев, которые когда-то прогнали византийцев, которые прогнали римлян, греков, персов, вавилонцев, ассирийцев. И вот теперь в ворота Иерусалима стучат османы, чтобы прогнать оттуда мамелюков. Здесь все захватчики. Им всем суждено исчезнуть, их присутствие временное, недолговечное главным образом потому, что все они на протяжении многих веков совершают грубую ошибку: они неправильно ставят вопрос. Кому принадлежит Святая земля? Тому, кто ею владеет? Тому, кто ее занимает? Тому, кто ее любит? Если она и вправду святая, как о ней говорят, такую землю нельзя завоевать оружием. Она не может быть чьим-то владением, чьей-то территорией или недвижимым имуществом. Не следует ли поставить вопрос иначе: какой народ принадлежит ей по-настоящему? Мамелюки?

В Акко нет ничего библейского. Такие крепости встречаются повсюду во французских деревушках. Массивные зубцы, грубо высеченные из каменной глыбы, четко вырисовываются на фоне чистого прозрачного неба, где резвятся воробьи, стаей бросаясь на отбросы, которыми усеян пирс. Порт совсем небольшой. У причала стоят два судна, лениво покачиваясь от западного бриза. По причалу слоняются солдаты и моряки, разыскивая дорогу в таверны и к девицам. Повсюду свалены грудой пустые ящики, лоснящиеся бочки с оливковым маслом, мешки с пряностями — какое пиршество для крыс! Ни Франсуа, ни Колен не чувствовали должного волнения. Они не распростерлись ниц, дабы поцеловать священную землю, заваленную мусором.

Вийон лишь преклонил колено, решив, что это приличествует моменту. Он ощутил, однако, над крышами некое присутствие или дыхание, которое достигало склонов горы Кармель и обволакивало прибрежные дюны. Это незримое присутствие не обязательно было Богом — скорее чем-то вроде безжалостного сияния, что делает все более резким и отчетливым. Возможно, именно из-за этого яркого света здесь нет никаких полутонов? У Франсуа создалось впечатление, что суровая засушливая страна бросает ему вызов. Плавные берега Луары, бледные печальные равнины Севера сулили умиротворение. Они были так покорны рифме. Но как приноровиться к этим суровым обжигающим камням, к этому резкому беспощадному свету? Франсуа встает, чувствуя, как от безжалостного солнца и горячего ветра печет щеки. Он принимает вызов.

Возвышаясь на целую голову над арабами, генуэзцами, персами, Колен вышагивал впереди, словно павлин на птичьем дворе. Он углубился наугад в какую-то улочку, свысока поглядывая на шлемы и тюрбаны. Подхватив котомку, Вийон бросился за ним. Он догнал спутника, уже торговавшегося с каким-то кочевником, пытаясь сбросить цену за двух кобыл, но тот оказался несговорчивым и категорически отказывался уступить. Колен бурно жестикулировал, пытаясь изобразить руками то, что в его представлении, видимо, означало скидку. Кочевник стоял на своем, упрямо показывая на счетах требуемую сумму. Если Вийон любезно улыбался и пытался казаться приветливым, то Колен сурово хмурился и нависал над несчастным торговцем всем корпусом. Цену все-таки удалось сбить. Колен и Франсуа принялись выбирать седла, украшенные цветными узорами, которые выткали женщины пустыни. Колен велел барышнику обрезать пучки заплетенных в косичку ниток, свисавших с конской упряжи. Вийон нервно поторапливал товарища, ему не хотелось задерживаться. Вокруг торговца, разгневанного чужестранцами, не желавшими соблюдать приличия, собралась внушительная толпа. Он бы уступил им животных даже за меньшую цену, чем те готовы были заплатить, — не в том проблема. Эти дикари совершенно не умеют вести дела! Обычай велит торговаться не торопясь, долго договариваться, смеяться, жаловаться, сердиться, а затем помириться. Возмущенная публика разделяла его негодование.

Франсуа и Колен одним прыжком вскочили на лошадей и, разрезая толпу, осыпавшую их проклятиями, направились к городской заставе. Они получили бумагу, дававшую право на проезд, безо всяких затруднений пересекли сторожевой пункт, и теперь перед ними, насколько хватало глаз, расстилалась засушливая бесплодная равнина. Вийон сверился с картой, которую вручил ему генуэзский монах. Солнце стояло еще высоко. Предстоявший им путь можно было проделать до наступления темноты.

*

Мчась галопом по дюнам и пустошам, спутники достигли первых склонов Галилеи. Колен ехал первым, избегая торных дорог и селений, часто оборачивался, разглядывая горные хребты. Лошади рыжей масти изнемогали от усталости. Надо было остановиться, найти какой-нибудь водный источник. На проносившихся в облаке пыли всадников из оливковой рощи смотрел крестьянин-араб. Дождавшись, когда осядет последний клубок песчаной взвеси, он вернулся к своей трудной работе и постарался больше о них не думать. Зачем? И все-таки какая-то частица его существа летела на коне вместе с ними, словно ее нес ветер.

Внезапно Колен сделал знак остановиться и приложил палец к губам. До их ушей донесся далекий прерывистый шум. Над кустарниками, окаймлявшими долину, взвихрилась пыль. Появилась группа мамелюков. Их острые, притороченные к седлам копья торчали, как усики над пчелиным роем. Солнечные блики играли на медных конусообразных шлемах. Несмотря на большое расстояние, Франсуа и Колен поняли, что группа направляется именно по тому пути среди колючих кустарников, который только что проделали они сами. Не говоря ни слова, они во весь опор помчались к холмам.

*

Ближе к вечеру они добрались до места, обозначенного на карте.

— Похоже на Прованс, — прокричал Колен, стремясь перекрыть голосом топот копыт.

— Лучше и не скажешь. Посмотри-ка вверх!

В небе возвышался крест.

— Черт возьми, рифмоплет, это же распятие!

Колен тут же замедлил рысь, выпрямился и принялся отряхивать одежду. Франсуа проделал то же самое. Теперь, несмотря на удушливую жару, они выглядели более или менее прилично и принялись штурмовать крутую обрывистую тропинку, которая, казалось, вела прямо к облакам. Добравшись до высокого отрога, они увидели полуразвалившееся строение. У входа, скрестив руки, стоял человек внушительного роста. Вокруг прыгали худосочные куры, поклевывая друг друга и кудахча без умолку. Человек оставался невозмутимым. Колен и Франсуа спешились. Несмотря на наступившие сумерки, они разглядели широкий плащ и монашескую тонзуру, веревочные сандалии и деревянные четки. Большой крест наверху, казалось, дрожал в воздухе. Последний луч солнца окрасил его красным, как будто он был из старой меди, а ближе к горизонту цвет распятия становился ярче, темнее и напоминал цвет крови.

Колен перекрестился и процедил сквозь зубы какие-то молитвы. Монах, которого вполне удовлетворило подобное благочестие, развел скрещенные руки и поприветствовал гостей на латыни. Вийон сразу распознал простонародные интонации: это была кухонная, а не церковная латынь. Толстое брюхо монаха свидетельствовало о мере его аскетизма. «У этого кающегося грешника прекрасный аппетит, — подумал Франсуа, — значит, на душе покой».

— Добро пожаловать, господа. Я Поль де Тур, настоятель монастыря. Надо напоить несчастных животных.

Внутренний монастырский дворик походил на двор фермы. У ног Девы Марии были свалены тюки соломы, на стрельчатых арках висели связки чеснока. От этих святых мест исходил не аромат ладана, а резкий запах скисшего молока. Вход в капеллу был завален вязанками каких-то колючих веток, скукожившихся от засухи. Франсуа и Колен последовали за жирным монахом, который, приподняв подол плаща, с неожиданной ловкостью перешагнул через эту кучу. Глазам путников предстало странное зрелище.

Дюжина монахов стояла перед примитивными аналоями, заваленными тетрадями, чернильницами, листами пергамента. Вокруг при свете свечей блестели расположенные на низких стеллажах книжные переплеты. В центре спала старая кошка, свернувшись клубком в лужице белого воска.

Словно Господь, простирающий руки над своими владениями, отец Поль гордо продемонстрировал неф с книгами:

— Библиотека!

Несколько лысых голов повернулись к вошедшим, монахи сурово посмотрели на незваных гостей и вновь погрузились в чтение. Шершавые пальцы ползли по страницам, словно насекомые, пробираясь сквозь параграфы и раскрашенные миниатюры, лаская тексты, касаясь толкований, сбирая нектар тайн.

Вийон вглядывался в полумрак в поисках алтаря, исповедальни, кропильницы, но здесь были только книги.

*

Под конец вечернего богослужения пробил колокол, возвещая о предстоявшей трапезе. Трапезной служил небольшой, без окон, зал. Настоятель благословил пищу. Громко глотая, монахи прямо из мисок пили жидкую кашу с тимьяном. После того как были наскоро прочитаны благодарственные молитвы, они снова устремились в капеллу. Похоже, необходимость питаться казалась им бессмысленной потерей времени, вызывавшей досаду.

Отец Поль пожертвовал собой ради долга гостеприимства и остался с двумя путниками. Голодные Колен и Франсуа жадно проглотили остатки хлеба, дочиста выскребли котелок и выпили по несколько стаканов козьего молока.

— Мы не привыкли принимать здесь гостей. Толпы паломников редко появляются в наших местах. Ох уж эти святоши со своими дешевыми распятиями! Надо следовать по дорогам сердца, мерить шагами одиночество души, а потом уже идти толкаться у ворот Иерусалима!

Толстый монах поднялся, направился к дубовому сундуку, ключ от которого имелся у него одного, и достал оттуда пару литров вина. Сам он выпил всего глоток, но с удовольствием смотрел, как проворно Колен и Франсуа поглощают остальное прямо из горлышка бутыли.

Вийон вытер рукавом губы.

— Дозволено ли нам будет посмотреть ваши бесценные книги?

— Это зависит от брата Медара, а он редко пребывает в хорошем расположении духа. Он все время молится за людей, но их общество переносит с трудом. Даже наше. Он без конца нас бранит, упрекая в том, что мы плохо обращаемся с книгами, плохо читаем, слишком быстро или слишком медленно.

А не здесь ли находятся тексты, которые он ищет и которые заставят склониться Ватикан, подумал Вийон. Отец Поль решительно встал и, улыбаясь, благословил путников.

— Вы можете ночевать здесь. В том углу солома.

Отказавшись принять монету, протянутую ему Франсуа, настоятель вышел из трапезной. В двери на мгновение мелькнул квадрат чистого неба, затем она закрылась, а они остались сидеть в этой удушливой полутьме, вдыхая прогорклые запахи. Банкет в честь эмиссаров Людовика XI оказался весьма скудным, прием не отличался торжественностью. У поставщиков Фуста дурные манеры. Странно, что немец получает тексты от этих монахов-оборванцев, тем более что сочинения, которыми они его снабжают, посягают на единство Церкви. А отец Поль производит впечатление добропорядочного христианина.

Изнуренный Колен приткнул соломенную подстилку к стене и заснул, проклиная свою злосчастную судьбу. А Вийон вовсе не был оскорблен столь холодным приемом. Он как раз боялся оказаться на торжественном обеде для послов или негоциантов. Какая разница, войдет ли он через парадный вход или узкую калитку, если это порог тайного королевства. А что это так, у него сомнений не было.

Пребывая в возбуждении, он позволил себе еще один изрядный глоток церковного вина, чокнулся с собственной тенью на стене и задул свечу. Он положил на пол треуголку и тоже вытянулся на соломе. Лежа с открытыми глазами, закинув руки за голову, он улыбнулся, представляя себе тысячи звезд над крышей трапезной.

Бледное солнце с трудом пробивалось сквозь утренний туман. Во дворе суетились едва различимые тени монахов. Дверь в капеллу была приоткрыта. От потухших свечей шел неприятный запах. Вийон не мог сопротивляться искушению: ему хотелось погладить корешки мягкой свиной или веленевой кожи. Он проник в неф, наугад взял какой-то том, открыл его и, не читая, кончиками пальцев принялся скользить по корешку, словно проводя рукой по уступам водопада. Со страниц на него обрушился поток черных букв. Никакие знаки пунктуации не подавляли эти скомканные строчки и не обуздывали невнятный текст. Франсуа затрепетал от наслаждения. Не так ли слово становится поэзией?

— Убери от книги свои грязные лапы, нечестивец!

На пороге стоял злобный карлик и даже подпрыгивал от возмущения. Огромная голова дергалась на искривленном болезненном тельце, словно сломанная погремушка. У него было мертвенно-бледное лицо, а кожа казалась помятой, как плохо высушенное белье.

— Брат Медар?

— Я никому не брат!

Человечек тряс палкой, словно собираясь ударить непрошеного гостя. Франсуа какое-то время разглядывал его без всякого смущения, потом отступил в затемненный угол нефа. Давясь смехом, он пробирался между книжных стеллажей, полки которых прогибались от веса валяющихся в беспорядке томов с массивными застежками, с ремешками, с орнаментами из декоративных гвоздей. Потрясая палкой, карлик бросился за ним в погоню. В глубине нефа, отрезав пусть к отступлению, дорогу Франсуа преградила огромная дверь со стальными крюками. В ней имелся один засов, тяжелый, отлитый из цельного куска металла. Крупные шляпки гвоздей скрывали места сварки. Дверь преграждала доступ, но куда? Зажатый в угол, Франсуа прислонился спиной к этой внушительной двери, уверенно поджидая Медара и по-прежнему еле сдерживая смех. Прямо перед ним тонкая полоска радужного света пронзила витраж и упала на возвышение, на котором лежали несколько книг — в переплетах, покрытых пчелиным воском, с золочеными обрезами. В расколовшем сумрак луче света на самом верху стопки книг засверкал герб Медичи. Том весьма внушительного формата, что-то вроде атласа. Тот, другой, в мастерской Фуста, хотя и гораздо более толстый, был ин-кварто. Но герб — такого же размера и тоже с каббалистическими знаками по кругу, словно оттиск той же печати.

Наконец прибежал Медар и, поднявшись на цыпочки, с угрожающим видом встал перед Франсуа. С веревки, опоясывавшей его туловище, свисал массивный бронзовый ключ. Глядя на причудливые очертания ключа, Вийон по-прежнему опирался на дверь:

— Ты хорошо охраняешь свою тайну, монашек, — только и произнес он.

Карлик молчал, угрожающе потрясая дубинкой. Не торопясь, к ним приблизился отец Поль и слащавым голосом велел Вийону покинуть капеллу.

Оказавшись на свету после темного помещения, Франсуа опустил глаза. На мелком гравии четко вырисовывалась какая-то тень. Судя по контурам, это была тень сидящего на корточках человека. Он был совершенно неподвижен, словно находился в засаде. Франсуа поднял голову и, ослепленный солнцем, приставил ко лбу руку козырьком: в него прицеливался притаившийся на крыше сарая лучник. Чтобы увернуться от стрелы, Вийон быстро упал на землю и откатился в сторону. Вытащив из-за голенища кинжал, он резко выпрямился и намеревался его бросить. Но человек на крыше не шевельнулся и не выстрелил. Его лук был по-прежнему натянут, а стрела направлена на Франсуа. Если кинжал попадет в него, он ослабит захват и выпустит стрелу. Франсуа колебался, разглядывая противника: маленького роста, но не карлик, как Медар. Прямая осанка. Лица разглядеть невозможно, потому что с остроконечного шлема свисает кольчужная сетка, защищающая глаза. Грудь затянута в кожаный камзол. Сбоку на поясе, какие носят всадники, висит кривой меч без ножен. Вийон скривил в усмешке губы. Потом сделал нелепую гримасу и даже изобразил несколько танцевальных движений, стараясь вывести противника из себя. С таким же успехом можно было бы пощекотать мраморную статую. Как же его обмануть?

Громовой голос отца Поля положил конец этому странному противостоянию. Лучник тут же опустил оружие, но Франсуа по-прежнему оставался настороже и не выпускал из рук кинжала. Настоятель принес извинения: часового встревожили шум и вопли брата Медара.

— Это часовой?

Отец Поль постарался успокоить Вийона.

— И монах тоже. На свой лад. В свободное время он помогает нашим монахам переписывать учения одного великого мудреца, которого именует Буддой. Его предки сражались бок о бок с крестоносцами. Многие его соотечественники и сейчас живут в Сирии, Ливане, Персии. Их очень ценят, потому что они знают толк в лошадях.

Франсуа внимательным взглядом окинул крепостную стену, испещренную бойницами. Сомнений не оставалось: это место, показавшееся поначалу таким мирным и безмятежным, было замаскированным фортом. И обороняли его наемники-монголы!

*

Проснувшись, по обыкновению, в дурном настроении, Колен ударом ноги отпихнул соломенную подстилку и разразился ругательствами в адрес Вийона, Гийома Шартье, Людовика XI и Бога Отца. Укусы комаров, оглушительное пение цикад, колокольный звон лишили его спокойного сна. Ему не терпелось поскорее покинуть этот убогий монастырь, это святое место, от которого несло, как из чана с забродившим виноградом. Он чувствовал себя узником. Какого черта покрываться здесь плесенью? Больше всего Колен злился на свою собственную глупость. Его одурачила магия слов: «Святая земля», «Галилея», «Иерусалим»; тайна, которую эта страна скрывает под своими камнями; ветер, который дует здесь не так, как везде. Еще как дует! Горячий ветер поджаривает ваши ягодицы! Колен ненавидит жару, резкий, почти слепящий свет, прогорклый запах и песок, от которого некуда деться. Не говоря уже о пище, слишком острой, когда все вымачивается в оливковом масле или вялится на солнце.

В трапезной появился отец Поль, за ним шел Франсуа. Монах взял Колена за руку, он прекрасно понимал его раздражение и желание как можно скорее убраться отсюда.

— Немного терпения, мэтр Колен, мы ждем одного человека, он горит желанием с вами познакомиться.

Мамелюки осматривали караван: три запряженные мулами повозки. В двух первых были навалены всякие безделушки, украшения из стекла, деревянные статуэтки, изображающие святых. В третьей, менее нагруженной, везли съестные припасы, какие-то инструменты, несколько книг и одну картину на религиозную тему. Молодой торговец-флорентинец был одет в великолепное платье, украшенное вышивкой. На голове шестиугольная шляпа с плюмажем из длинных разноцветных перьев. Этот нелепый головной убор, завязанный на шее под подбородком кожаной тесьмой, венчал высокомерную и невозмутимую физиономию дворянина — явно европейца. Из его тонких холеных пальчиков, унизанных кольцами с негранеными драгоценными камнями, словно невзначай, выпал небольшой кошелек, и господин, не мешкая, поприветствовал воинов и велел погонщикам мулов продолжить путь. Несмотря на нелепый наряд, выдающий в нем придворного, он ловко вскочил на коня с блестящей шерстью и вплетенными в уздечку помпонами и бубенчиками. Мамелюки провожали караван изумленными взглядами. Разноцветный плюмаж еще долго колыхался, выделяясь ярким пятном на суровой охре полей, а затем исчез в купе деревьев, окаймлявших долину. И только за поворотом дороги, убедившись, что его не видно, молодой торговец вытер пот, который заливал его лицо и шею.

Различив наконец вдали приветливую округлость холма, покатую верхушку старой колокольни, высокий заржавленный крест, поднявшийся к небу, он почувствовал облегчение. Сколько испытаний пришлось ему вынести, чтобы добраться до монастыря. Война венецианцев против турок сделала путь еще опаснее, чем прежде. В Эгейском море хрупкая каравелла прокладывала себе путь среди боевых кораблей, опасаясь встречи с греческими или османскими корсарами и сарацинскими пиратами. Заметив вдали какой-нибудь парус, капитан резко менял курс, грозясь повернуть обратно. Впрочем, возвращаться во Флоренцию, особенно при неблагоприятном ветре, было бы весьма рискованно.

Предписания Козимо Медичи, хотя он и давал их, лежа на смертном одре, были весьма определенными и категоричными. Более того, они являли собой его последнюю волю, его завещание: спасти картину и секретные рукописи, которые он прятал в подвалах Платоновской академии в Кареджи, в окрестностях Флоренции. Миссия обещала быть непростой, но фортуна улыбнулась молодому торговцу, когда Лоренцо Медичи (Великолепный), фактический правитель Флоренции, принял энергичные меры для защиты евреев. Лоренцо не только отменил для флорентийских евреев унизительные запреты, но и, вопреки папской цензуре, призвал ученых вновь изучать талмудические труды, трактаты по еврейско-арабской медицине и даже каббалу. Университеты Болоньи и Пармы открыто заказывали экземпляры раввинских антологий, комментарии и толкования, составленные в еврейских кварталах Толедо и Праги или в школах Тверии и Цфата. Заручившись покровительством Лоренцо Великолепного и получив деньги факультетов и Платоновской академии, а также секретных фондов Козимо Медичи, молодой охотник за книгами смог снарядить корабль на Святую землю. Под предлогом приобретения выдающихся древнееврейских трудов он, на самом деле, помимо редких и ценных книг, завещанных Козимо монастырю, привозил в Палестину последние сочинения непокорного кардинала Николая Кузанского, тайные заметки философа Марсилио Фичино о «Герметическом корпусе», восточный трактат о ноле, картину Филиппо Брунеллески — все это было запрещено папской цензурой.

В библиотеке Козимо Медичи молодой человек, пребывая в состоянии крайнего волнения, записывал сведения, которые должен был предоставить таинственным покровителям брата Медара, в том числе указания, как добыть секретные сочинения. Час настал, — лаконично заключил Козимо, снаряжая в путь охотника за рукописями. Скажите им, что пора переходить в наступление.

Козимо спокойно ждал конца в окружении бесценных коллекций, вдыхая напоследок запах книг, готовясь присоединиться к их авторам в мире, где человеческий дух парит среди небесных сфер, беседует с ангелами и беспричинно улыбается суровым теням богов. Именно в смерти он достигнет идеала всей своей жизни — стать uomo universal[5].

*

Известие о другой смерти опечалило христианский мир. Это была кончина папы Пия II — как раз после его последней попытки снарядить Крестовый поход. Войско, которое он набрал в Мантуе и Анконе, разграбило несколько городов и истребило сотню неверных, затем крестоносцы разбрелись по домам. В апреле еще один неудавшийся Крестовый поход оставил в память о себе три десятка трупов на улочках краковского гетто, на этом все и закончилось. Неужели христиане утратили Иерусалим навсегда?

На Святую землю стекались толпы искателей приключений и наемников без роду и племени. Священники же предпочитали получить крошечную епархию где-нибудь в Анжу или Рейнской области, нежели епископство в Палестине. Монархи нисколько не были заинтересованы в завоевании опустошенной страны, терзаемой эпидемиями и отравленной миазмами. Даже эмир Иудеи мечтал лишиться своей ничтожной должности и получить доступ к богатствам Александрии или Багдада. Он ненавидел орды паломников, что беспрестанно высаживались на побережье и отправлялись вглубь страны, огромные караваны, пересекавшие территорию в обратном направлении, шедшие к портам, бесконечные перемещения кочевников, спасавшихся от голода и засухи. Ослики пилигримов, верблюды торговцев, козы крестьян в конце концов сожрали остатки жалкой растительности, которая хоть как-то прикрывала постыдную наготу почвы и скал, прятала уродство каменистой земли. Эта территория, бремя управления которой несли мамелюки, являла собой запутанное переплетение дорог и тропинок, словно дорожная станция между двумя мирами — Востоком и Западом. Овеянные легендами и славой поля сражений давно заросли сорняками. Гробницы пророков, рыцарей, римских центурионов разрушены солнцем и ветром. Остались только евреи да поэты, которые все еще стекались к Иерусалиму, — так запоздалые клиенты дома терпимости почтительно приветствуют его содержательницу, увядшую с возрастом. Впрочем, большинство из них никогда не видело города, которому они так упорно возносили хвалу. А Иерусалим, словно проститутка, приспосабливался ко всему, был готов принять все символы, все рифмы, все надежды, всех священников и солдат, невозмутимо кладя в карман плату за свое несчастье и нужду. И все-таки поэты упорно продолжали славить его в изысканных одах, а евреи — предсказывать его возрождение из пепла. Ибо для них судьба Иерусалима была запечатлена не в войнах, а в Священном Писании. Этот город был построен не из камней и кирпичей, а из речей и грёз.

Облокотившись на край крепостной стены, ограждавшей внутренние монастырские галереи, Франсуа и Колен наблюдали за приближением каравана. Они уже различали кричащие цвета плюмажа, которые ярко выделялись на фоне рыжих зрелых колосьев и бурых повозок, словно городская заносчивая пестрота бросала дерзкий вызов сдержанным тонам сельского пейзажа.

У подножия холма монахи разгрузили повозки, затем, закинув на спины тюки и свертки, стали подниматься по крутой отвесной тропинке, ведущей к монастырю. Часовые-монголы заняли позиции на крышах, башнях и колокольне. Похоже, приезд книготорговца обострил бдительность мамелюков. Один из стражников даже разглядел какого-то разведчика, рыскающего вокруг монастыря. Или это был всего лишь охотник?

Элегантный чужестранец вышел из густого кустарника, примыкающего к холму. Он почти не запыхался и в своих высоких башмаках со шнуровкой, не спотыкаясь, шагал по гравию легко и непринужденно, словно собрался на торжественный ужин. Бросил быстрый взгляд на Вийона и Колена, но сделал вид, будто их не увидел, возможно, его ослепил свет. Подойдя к воротам, стянул с головы пеструю шляпу и низко поклонился настоятелю. Затем достал из дорожной сумки бочонок, кинжалом подцепил крышку, опустошил содержимое — судя по запаху, это была водка — и, вскрыв двойное дно, извлек шкатулку, наполненную золотыми и серебряными монетами.

— Это вам за работу.

*

В трапезной, перед тем как усесться за стол, отец Поль представил вновь прибывшего. В честь ужина итальянец переоделся в домашний халат теплых цветов, отделанный бархатом. Он был расстегнут — явно не без умысла, — и присутствующие могли разглядеть шелковую рубашку с манишкой и верх волосатого мускулистого торса. При всей нарочитости в этом кокетстве было что-то элегантное. Юный Артабан обладал хорошим вкусом и умел выбирать для себя необыкновенные туалеты. А его знаменитые головные уборы были один экстравагантнее другого. Сейчас на голове у него красовался широкий черный бархатный берет. Край берета был заколот камеей из сердолика с изображением женской головки с римским профилем. Подлинный, из раскопок, поделочный камень времен Марка Аврелия был заключен в оправу современной работы из необработанного жемчуга с подписью венецианского ювелира. За край оправы выступало золотое литье, смешиваясь с волосами античной гетеры. И наконец, величественный вид флорентинца подчеркивали высокие каблуки, делавшие его выше по крайней мере на десять дюймов, из-за чего Франсуа вынужден был тянуть шею.

Вийон, никогда особенно не обращавший внимания на правила этикета, пытался тем не менее держаться пристойно. Хотя он любил притвориться неотесанным мужланом и порой вел себя как грубиян и невежа, в его физиономии побитой собаки было нечто притягательное. Под старой треугольной шляпой блестели насмешливые глаза, а уголки губ кривила сдержанная улыбка. Впрочем, возможно, это была врожденная деформация лица, а не усмешка, этого не знал никто.

Итальянец окинул взглядом Франсуа, пытаясь с первого раза разгадать, что скрывается за этой гримасой: в ней были и бравада, и чистосердечие, и память о пережитых страданиях, и — что совсем странно — доброта и приветливость, а еще вдумчивость и основательность. Он ожидал встретить надменного бунтовщика, который считает себя выше других, но перед ним стоял человек, не ведавший притворства и лицемерия, во Флоренции таких уже не встретишь. Путешественник поклонился, любезно протянул руку и представился:

— Федерико Кастальди, флорентийский торговец и посланник мессира Козимо Медичи.

Франсуа в свою очередь удивленно и недоверчиво разглядывал вновь прибывшего. Что означают эти неожиданные напоминания о ветвях великой династии Медичи? Возможно, это петли сети, которую на него накидывают?

— Каким ветром занесло вас на Святую землю, мэтр Вийон?

— Не одним ветром, а несколькими противоположными: зефирами побега и пассатами удачи.

Мужчины обменялись понимающими взглядами. Федерико, ненавидевший ученых червей и надменных гениев, счел Вийона весьма любезным для модного автора. А Франсуа, который испытывал ужас перед педантами и жеманными щеголями, догадался, что флорентинец куда более прозорлив, чем показалось на первый взгляд. Возможно, эта нарумяненная кукла, какой он хочет выглядеть, — просто хитрость торговца или маскарад для отвода глаз?

Затем Федерико взглянул на Колена, который обжирался за милую душу, громко чавкая. Его внушительный торс грубой лепки, бугры бицепсов, исполосованная шрамами физиономия внушали страх. И странно было видеть на этом лице вытаращенные глаза удивленного ребенка. Играя на контрасте: устрашающая внешность и наивный взгляд, — он отвлекал стражу или заговаривал причетников, пока его товарищи опустошали церковные сундуки или кассы казначейства. Самый сильный удар кокийяры нанесли в 1456 году, прямо перед Рождеством, Наваррскому коллежу. Пятьсот золотых экю получилось украсть так же просто, как колосок с пшеничного поля. Пока Колен торчал у дверей коллежа, болтая и бурно жестикулируя перед озадаченными зеваками, внутри Табари и Вийон сокрушали замки ризницы.

*

В конце трапезы флорентинец церемонно протянул Франсуа какую-то книгу. От переплета все еще исходил запах квасцов, которые используются при дублении кожи. Его поверхности были обиты посеребренными цветами, из их стеблей выступали золотые тоненькие, аккуратно прочерченные нити. В центре расправляла прозрачные крылья настоящая бабочка, ее контуры были вырезаны прямо на коже переплета. Корешок, отделанный под мрамор, инкрустирован перламутром, выложенным в виде растительного орнамента. Нитки для сшивания книги укреплены кожей саламандры и чешуйками ящерицы. Гладкие навощенные рубчики переплета свидетельствовали о том, что книгу никогда не читали. Франсуа осторожно открыл застежку с тонко вырезанными арабесками. Внутри были совершенно пустые страницы великолепной текстуры, гораздо более мягкие и нежные на ощупь, чем те, что получаются после промывки в чане. Вийон восхищался каждой деталью. В этой работе были задействованы таланты многих искусных мастеров.

— Позвольте преподнести вам ее в дар. Для баллад, которые вы еще не написали.

Застигнутый врасплох Франсуа пробормотал слова благодарности, подозревая, однако, что столь щедрое подношение сделано не бескорыстно. Такой хитрый негоциант, как Федерико, расточает милости не без задней мысли. Разве не так же действовал сам Вийон, чтобы заманить Иоганна Фуста? Что рассчитывает получить от него этот флорентийский торговец, с которым он познакомился всего несколько минут назад?

Увидев смущение Франсуа, Федерико широко ему улыбнулся. Он схватил бутылку; ее изысканная форма, красные печати вокруг горлышка, мелкие пузырьки, что шипели на дне, — все говорило о том, что это исключительный напиток. Ловко выдернув зубами пробку, он налил полные до краев стаканы. Вийон со знанием дела вдохнул аромат, готовясь воздать должное сорту винограда, насыщенному вкусу, бархатистости. Но итальянец поспешно удалился: его окликнул брат Медар, воткнув свой безволосый подбородок между блюдами и стаканами.

На столе при свете масляной лампы мерцали крылья бабочки. Франсуа вновь залюбовался тщательно отделанным переплетом, искусным тиснением — аккуратным и тонким. В своеобразном орнаменте умело соединялись острые очертания насекомого с воздушной округлостью оплетающей их позолоты. Совсем как в той древнееврейской скорописи, порхавшей вокруг герба Медичи.

С потолка свисало паникадило. Брат Медар педантично разложил на аналое толстые тетради и карандаши. Федерико расположился рядом, оставив под ногами драгоценные свертки. Хотя в капелле кроме них никого не было, разговаривали они вполголоса.

— Вы умеете польстить. Мэтр Вийон был растроган. Так вы читали его сочинения?

— Ни единой строчки, мой славный Медар. Я просто знаю, что…

Продолжая писать, карлик забормотал:

— Минутку, прошу вас. В день двенадцатый июня, года одна тысяча четыреста шестьдесят четвертого… раз-ное иму-щест-во… по-лу-че-но от… Федерико… Кастальди… в качестве… наименование товара… Вот. Первое поступление?

— Три манускрипта епископа из Кузы, Николая Кузанского, об устройстве Вселенной. Путем алгебраических вычислений и наблюдений за небом якобы установлено, что, цитирую, terra non est centra mundi[6]… Будто бы в эфире тысячи других звезд и планет. А мы всего лишь песчинка в бескрайнем пространстве.

Брат Медар возмущенно подпрыгнул, чуть не свалившись со своего табурета.

— Разве, вычисляя при помощи счетов, можно постичь тайну Создателя? — проворчал он.

— А вот мой господин Медичи, истинный католик, полагает, что папство погружается в болото догматов. Оно упорно не желает следовать за Аристотелем, страшась поколебать веру, которая упрочивает слепое повиновение паствы. Оно отказывается от ноля, которым пользуются арабы и евреи, не потерявшие, однако, веры в своего Бога.

— Ноль? Ни Пифагору, ни Евклиду не нужна была эта цифра-призрак. Они возвели мир на прочных основаниях, а не на символах, какими пользуются гадалки!

— И чем же пустое, не имеющее значения число может угрожать Всемогущему?

Освободив пять досок с живописью от грубой ткани, в которую они были замотаны, Федерико разложил их на полу, воссоздав картину. Поначалу Медара ничто не встревожило. Он увидел бледные пальцы Мадонны, лицо младенца Иисуса с розовыми щеками, Его увенчанную нимбом голову. На заднем плане посреди сельского пейзажа вырисовывалась каменная колоннада. Можно было различить синеватые излучины реки, теряющейся за невысокими холмами. На удивление четкие, подробно выписанные деревья выделялись на фоне неба с плывущими облаками. На возвышенности, подобно трону, красовался античный мавзолей. Несмотря на ярко-красное платье Мадонны и насыщенные цвета центральной сцены, взгляд, не задерживаясь на главных фигурах, погружался вглубь картины и блуждал среди холмов и долин. Вы испытывали головокружение. Дева Мария и Ее дитя, казалось, сидели совсем близко, но облака и деревья, их чистые и глубокие тона увлекали вдаль, в необыкновенный мир. И вы уже не замечали ни женщины, ни младенца. Они ощущались, как ощущается некое присутствие, но взгляд струился вместе с рекой, его словно поглощали мелкие мазки, которые идеально совмещались с прожилками дерева. Зазоры между панелями были частью этой оптической иллюзии, глаз сам ткал текстуру пространства и света. Религиозная сцена была всего лишь предлогом.

Эта картина художника и архитектора Брунеллески совсем недолго украшала баптистерий собора во Флоренции. Она была поспешно снята, пока ее автор не вызвал гнева заказчиков, и длительное время оставалась спрятанной в подвалах Медичи. Один лишь Верроккьо смог увидеть ее и объяснить тайну своим подмастерьям. Как раз сейчас один из его учеников по имени Леонардо овладевал новым способом изображать мир в перспективе.

— Это всего лишь тромплей, обманка, вот и всё. Мадонна стала от этого святее прежнего?

Федерико вернулся к описи. Как бы то ни было, монах не имеет права голоса в капитуле. Окончательное решение принимается в другом месте, его хозяевами. Свою таинственную печать рядом с гербом Медичи они поставят лишь в том случае, если одобрят выбор Козимо. А далее они вольны спрятать книги в библиотеке или распространить их содержание. В противном случае Федерико заберет обратно отвергнутые книги и картины и продаст их в своей лавке как диковинки.

Составление описи затянулось. Торговец, зевая от усталости, молча открывал ящики и одну за другой протягивал рукописи Медару. Карлик с раздосадованным видом, но тоже не говоря ни слова, вписывал манускрипты в тетрадь. Автор, название, дата, автор, название, дата… И так почти до утра.

Еще до того, как небо на востоке начало розоветь, кучера проверили лошадей и упряжь, осмотрели подпруги мулов, постучали носками сапог по колесам.

К этому времени отец Поль уже получил указания относительно эмиссаров короля Франции. Была назначена дата их первой встречи с тайным союзником Медичи. Их ожидали в Цфате. Путь предстоял трудный. Сарацины и турецкие разбойники подстерегали сбившихся с дороги путников и отправляли их на тот свет. Ядовитые испарения и болезни тоже сбирали свою смертоносную дань. Лазареты при монастырях были переполнены ранеными и умирающими. В окрестностях рыскали отряды мамелюков. Отец Поль не знал, что они высматривают, но видели их повсюду. Завоеватели этих земель, неважно, кем они были: бледными рыцарями или смуглыми торговцами, — не ведали отдыха ни днем, ни ночью.

Настоятель решил, что Вийон и Колен присоединятся к каравану Федерико, официальная миссия которого — приобрести в Тверии и Цфате древнееврейские сочинения для итальянских университетов. Это не должно было вызвать подозрений. В конце концов, перевозить они будут только книги. В случае неприятной встречи можно откупиться от мамелюков парой-другой монет.

Франсуа и Колен погрузили головы в корыто с водой, затем выпрямились и по-собачьи встряхнулись. Колен нахлобучил кабассет, отчего его череп сделался совсем плоским. Франсуа надел измятую треуголку. Обжигающий ветер дул им прямо в затылки. Федерико появился на пороге трапезной, освещенный первым лучом солнца. В своем пестром сияющем наряде он вышагивал, как придворный, отправляющийся на бал. Изумленные монголы-часовые невольно расступились, давая ему дорогу, словно выстроились в почетном карауле, что выглядело довольно нелепо. Отец Поль, неожиданно сделавшись строгим и суровым, шепнул ему на ухо несколько слов. Федерико кивнул в знак согласия и преклонил колени, получая благословение священника. Он отряхнулся и лентой перевязал сзади волосы. Бросив довольный взгляд на людей и верховых животных, он дал приказ к отправлению.

*

День обещал быть знойным. Палящие лучи солнца обрушивались на бесплодную равнину, на неподвижные кусты, которые не тревожил ни один порыв ветра; где-то вдали парил одинокий ястреб. Поля словно скукожились в знойном мареве. Тень хмурого облака накрыла линию горизонта, затем его серое пятно расплылось на охровой скатерти равнины. Всадники ускорили шаг, оставляя монахов за их каменными стенами.

Щеки обдувал воздух свободы. Лошади, опьяненные светом, неслись вскачь, били копытами о землю, мчались сквозь позолоченные солнцем колючие кустарники, рассекали тучи мошкары, а на их спинах тряслась поклажа. В сосудах весело плескалась вода. Франсуа вдыхал ароматы этих пустынных мест. Он обводил взглядом неровные округлости плато, волнообразные излучины дороги, тропинки, проложенные еще апостолами, ложбины, испещренные холмиками — могилами пророков, отыскавших наконец Святую землю. Он впитывал все это. Поначалу он жадно пытался отыскать знаки, надписи на фронтоне какого-нибудь храма. Не было ни одного межевого столба. Только каменистые тропинки, которые, казалось, никуда не вели. И все-таки эта земля нашептывала ему неясное послание, идущее откуда-то из ее глубин. Некое откровение. Он интуитивно чувствовал, что она всегда ждала его.

*

С наступлением темноты Федерико стал искать место для ночлега. В легендарной Галилее спрятаться можно было только в скудном подлеске. Хилые сосны, худосочные кипарисы и карликовые дубы служили плохим укрытием для лошадей. Луна была в первой четверти. Флорентинец решил не разводить огня, и люди сидели в темноте, их голоса мешались с заунывными криками шакалов. Франсуа уселся на плоском камне. Он держал кувшин фалернского вина и копченую ногу индейки. Федерико сел на корточки, чтобы не запачкаться.

— Завтра к вечеру мы доберемся до Цфата. Хотите лепешку?

В сумерках блеснули зубы итальянца. Вийон протянул ему кувшин, вытер руки о влажные от росы ветки.

— Вы связаны с благородным домом Медичи. Мне кажется, я видел их герб на одном из томов в монастыре.

— Все может быть.

— Он отличается от знаменитой эмблемы: добавлены какие-то каббалистические символы, я не могу понять их значения.

— Я не читаю по-древнееврейски, — сухо ответил торговец.

Вдалеке закричала сова. Вздрогнула испуганная лошадь. Федерико поднялся и подошел к ней, успокаивая, слегка похлопал по холке, убедился, что поводья крепко обвязаны вокруг сухого ствола. Вийон следил за ним взглядом, он не сомневался, что итальянец знает больше, чем готов признать. Федерико явно ожидал встретить Франсуа в монастыре и ту прекрасную книгу с бабочкой приготовил специально для него. А ведь отец Поль уверял обоих французов, что книготорговец ничего не знает о миссии, которая привела их сюда. Приезд Федерико был запланирован давно, задолго до прибытия Вийона и Колена. И, судя по всему, он был здесь далеко не впервые. Как бы то ни было, человека, состоящего на службе у Медичи, опасаться не стоило. Но рядом с итальянцем Франсуа ощущал странное беспокойство. Этот весельчак явно разыгрывал комедию. Франсуа чувствовал фальшь, как никто: слащавое выражение лица торговца, его аристократические манеры, настолько преувеличенно изысканные, что казались неестественными, его эффектные одеяния — под всеми этими слоями был спрятан совсем другой персонаж. От него исходила властность человека, который привык главенствовать, твердость солдата, непреклонность, внушающая страх. Меньше всего он походил на придворного лицемера, скорее на человека, который владеет какой-то тайной. Тем не менее ему не просто было скрывать свои намерения. Маска, которую он носил, никого не вводила в заблуждение, но подавляла всякое желание снять ее, открыть его настоящее лицо. Эта настороженность была Франсуа хорошо знакома, еще со времен кокийяров, когда любопытный человек, пожелавший узнать больше, чем ему было дозволено, мог получить удар кинжалом. Вот почему Франсуа остерегался Федерико. И именно поэтому относился к нему с подчеркнутым уважением.

*

Колену выпало караулить первому, а Франсуа вызвался составить ему компанию. Он ничего не говорил ему о своих подозрениях, опасаясь, что здоровяк решит избавиться от них по-своему: привяжет флорентинца к колесам повозки или засунет ему в глотку бутылку. Тем более что Колен пребывал в дурном настроении. Он ворчал: мол, Шартье еще поплатится за то, как обошелся с ними. Епископ даже не удосужился снабдить их рекомендательным письмом. Если дело примет дурной оборот, монсеньор умоет руки, он, дескать, тут ни при чем. Вийон посмеивался над приятелем: с каких это пор честный разбойник полагается на гарантии викария? Колен только пожимал плечами. Прихлопнув пятерней комара, он послал проклятия небесам и всем святым, затем, прислонившись к скале и заострив кинжалом сучок дерева, принялся ковыряться в зубах. Вийон воспользовался этим недолгим затишьем и попытался успокоить спутника. Он заверил его, что и не собирается следовать указаниям Шартье. Просто еще слишком рано, чтобы действовать. Напрасно Франсуа уверял, что непременно придумает какую-нибудь злую шутку, на это он был мастер. Колен был убежден, что из их поездки не выйдет ничего хорошего. Франсуа простер руки, охватывая широким жестом песок и колючие кустарники, словно призывая их подтвердить его правоту. Ни Шартье, ни Фуст, ни кто-либо другой не будет указывать ему путь, по которому идти, не будет им руководить. Это его земля. Эта страна зовет его. На него возложена совсем другая задача.

Колен, давно привыкший к таким порывам приятеля, особенно когда Франсуа как следует выпьет, молча поднялся и вместо ответа стал шумно мочиться на кусты и на песок. На эту проклятую землю.

Дело близилось к вечеру, когда караван начал взбираться на холм, на вершине которого, прямо под палящим солнцем, громоздился Цфат. Очертания крыш слегка дрожали, придавая городу призрачный вид. Лошади преодолели наконец последний подъем, и копыта застучали по обжигающим камням узких улочек. Не было видно ни постоялого двора, ни кабачка. И ни одной католической души. Вдоль фасадов, выкрашенных в синий и зеленый цвета, чтобы защитить дома от дурного глаза, скользили тени мусульман и евреев, на вид довольно бедных. Мамелюки обходили эти места стороной, здесь им попросту нечем было поживиться. Их отряды рыскали по окрестностям, предпочитая располагаться на ночлег в сельской местности, рядом с водными источниками и крестьянскими хозяйствами. Даже Церковь не удостоила этот убогий городок каким-нибудь монастырем или придорожным распятием. И все-таки это уединенное местечко, столь непохожее на города Востока, отмеченные изобилием и роскошью, дало приют знаменитостям, чье духовное влияние простиралось далеко за моря. Евреи, спасаясь от инквизиции, сходились и съезжались в свои кварталы Севильи или Праги — туда, где могли приобретать тайные знания. Там их уже ждали, чтобы прочесть послание, предписание или толкование, прибывшие из Цфата. Каждое слово впитывалось, подобно живительному снадобью, каждое выражение встречалось аплодисментами, как ловкое сальто акробата. Как будто ученые Святой земли лично прибыли, чтобы прочесть все это, их башмаки еще были покрыты слоем того песка, а глаза сверкали тем солнцем. Как такой тихий уединенный городок мог таить в себе столько мудрости?

*

Женщины и дети следили за всадниками взглядами, полными недоверия и любопытства. Франсуа им улыбнулся, а Колен держался прямо и строго, словно маршал, производящий смотр войск. Два старых еврея с длинными бородами беседовали, сидя на каменной скамье в тени финиковой пальмы, ветки которой облепили бабочки-пяденицы. Когда показался караван, оба они сразу замолчали. Один, казалось, уже готов был спасаться бегством. Другой, не обращая внимания на чужестранцев, зарывшись в свой кафтан, принялся бормотать какой-то псалом, а затем и вовсе задремал, свесив голову на грудь.

В конце главной улицы сияло белизной на солнце внушительного вида здание. Федерико вошел в него первым. Возчики и погонщики мулов остались ждать на улице, возле водопоя для животных. В доме было светло. Высокие стены окрашены в мягкие лазурно-голубые цвета. В прихожей стояли медные лампы, с них свисали яркие амулеты. На полу орнаменты керамической плитки соперничали с пестрыми узорами ковров. От смоковницы во внутреннем дворике исходил аромат сладких плодов. Секретарь провел посетителей в небольшую комнату, где возле деревянного стола стояли четыре стула, и сообщил, что раввин скоро к ним присоединится. Федерико объяснил Франсуа и Колену, что раввин Гамлиэль бен Сирах — человек в высшей степени уважаемый, почти как кардинал, и крайне редко удостаивает кого-либо аудиенции. Равви Гамлиэль — знаменитый ученый, он переписывается с учеными из Нюрнберга, профессорами из Турина, докторами из Амстердама, руководит одной из самых прославленных в еврейском мире академий. Кроме этого, каждое утро он раздает лекарства и медицинские советы бедным людям.

Раввин вошел через низкую дверь. В ее проеме Франсуа успел разглядеть рабочий кабинет. На небольшом инкрустированном письменном столе, явно привезенном из Дамаска, грудой лежали манускрипты и свитки пергамента.

— Шалом! Добро пожаловать.

Легкая походка и внешний вид хозяина дома весьма удивили Франсуа, который ожидал увидеть патриарха с глубокими морщинами, длинной талмудической бородой и бледным от долгих ночных бдений лицом. Перед ним стоял крепкий смуглый здоровяк лет тридцати, одетый во все белое, с широкой улыбкой на лице, обрамленном черной густой холеной бородой. Не оставалось сомнений, что раввин ожидал визита двух французов и был осведомлен о цели их приезда. Его поведение тоже удивило Франсуа. Еврею, принимающему королевских посланцев, надлежало склониться в почтительном поклоне. Но раввин, стоя с прямой спиной, лишь протянул руку. Его рост был около шести футов. Вийон, будучи ниже, к тому же еще не отошедший после долгой поездки верхом, чувствовал себя смущенно. А Колен был откровенно оскорблен.

Секретарь поставил на стол чай, вышел и через несколько мгновений вернулся с тяжелым томом под мышкой. Он быстро пробежал глазами список, протянутый ему Федерико, отметил несколько названий и сверился с толстой книгой записей. Хотя у раввина Гамлиэля была богатая библиотека, он никогда не расставался с прочитанными книгами. Он постоянно делал в них пометки. Феноменальная память позволяла ему сопоставлять многочисленные тексты, изученные в разное время. Он помнил точное место, где находился тот или иной пассаж. В книге записей, которую держал в руках его секретарь, не было экземпляров, принадлежавших лично раввину. Далеко не все вписанные туда произведения имелись в Цфате и вообще на Святой земле. Это был своего рода каталог книжного дела, в котором регистрировались сотни рукописных и напечатанных сочинений с датой и местом их выхода в свет, а также с указанием библиотеки или другого места, где они хранились. Как только становилось известно о разграблении какой-нибудь синагоги или пожаре в учебном заведении, секретарь равви Гамлиэля сверялся со списком, и если оказывалось, что в Кельне сгорел Вавилонский Талмуд, ему на замену тут же выписывалась копия из Орлеана или Барселоны. Если, к примеру, какой-нибудь ученый из Йорка задавал трудный вопрос по поводу закона о кошерном питании, ему сообщалось о толковании этого закона, сформулированном в Смирне несколькими годами ранее. Когда какого-нибудь мудреца приглашали дискутировать с инквизиторами на тему Святой Троицы, его снабжали полученными из разных церквей документами, чтобы тот мог ловко жонглировать мнениями своих оппонентов, разрозненными, а зачастую и противоречивыми.

Трагическое рассеивание по миру евреев, в сущности, их спасало. Никакая тирания, пусть даже расползавшаяся, подобно спруту, во все стороны, не имела возможности добраться до всех. Ни одна эпидемия не была способна их истребить, ведь не могла же она распространиться на все четыре стороны света. Тем, что они выжили, евреи были обязаны прежде всего книгам. Тот же Талмуд читали на древнееврейском в Пекине, Самарканде, Триполи, Дамаске. И пока его будут читать, громко или тайком, в религиозном собрании или в одиночестве, курс будет неизменен вопреки всем бурям.

Поскольку евреям запрещалось набирать войско, носить мечи и даже ездить верхом, они были вынуждены создать невидимую армию, без гарнизона и арсенала, которая действовала под самым носом у надзирателей. Благодаря общему языку и системе передачи сообщений они веками сохраняли единство без земли и без царя. Людовик XI всегда восхищался тем, как раввины распространяют свое учение, невзирая на все границы, как они создают невидимые связи, объединяющие их народ. Как и они, он пытался сделать французский официальным языком королевства и только что подписал указ о создании почтовой службы. Молодой монарх правил пребывающим в состоянии хаоса скопищем провинций, которые без конца искали друг с другом ссоры. Бретонцы, бургундцы, савояры, гасконцы разговаривали на разных языках. Как могли они друг друга понять? Возможно, Гамлиэль предоставит документы, на которые рассчитывает король Франции, чтобы утвердить свою власть от Пикардии до Лотарингии, от Лангедока до Нормандии и воспрепятствовать влиянию Римской церкви на своих подданных?

Франсуа слушал объяснения раввина с обостренным интересом, начиная понимать истинный размах деятельности Гамлиэля, влияние, которое он оказывал отсюда, из своего кабинета в Цфате, значение трудов, которые он распространял. Неужели это он тайный сообщник Медичи? И покровитель Фуста? И будущий союзник Людовика XI?

Вийон не мог прийти в себя. Ему было трудно представить правоверного иудея, который настолько озабочен просвещением человечества, что открывает тайные типографии, публикует неизданные сочинения Лукреция и Демосфена, собирает математические и астрономические трактаты — некоторые из них опровергают догмы его религии. И потом, Франсуа не понимал причин, по которым мудрец со Святой земли мог трудиться рука об руку с идолопоклонниками из Флоренции и тем более с духовными лицами, такими как Шартье. Разве что он преследует иные цели, чем его знатные союзники. Не ставя их об этом в известность. Совсем как Франсуа, который нисколько не верил в добрые намерения ни тех ни других и ждал момента, когда можно будет выпутаться из этой истории.

*

Пока секретарь готовил заказы, раввин Гамлиэль спокойно беседовал с Федерико. Итальянец говорил о Земле, которая уже не была центром Вселенной, и о Флоренции, по его словам, ставшей отныне как раз этим самым «пупом земли». Раввин слушал его с несколько снисходительной учтивостью. Когда книги были упакованы, Гамлиэль извинился перед французами, попросив их немного подождать. Он поднялся и сделал знак Федерико последовать за ним в смежную комнату.

В проеме двери, которая осталась приоткрытой, Франсуа увидел, как раввин передает торговцу широкий свиток, а тот его бегло просматривает. Обветшавшие полосы были неравной ширины и с обеих сторон свисали длинной желтоватой бахромой, похожей на солому или сухие стебли тростника. Сам свиток — не бумага, не пергамент — подобно листу растения, был испещрен бороздками и прожилками. Сидя слишком далеко, чтобы разглядеть каждую деталь, Вийон увидел лишь беспорядочное скопление охровых пятен на синем фоне и множество пересекающихся линий и стрелок. Цвета настолько потемнели от времени, что рисунок можно было различить с трудом, но в целом изображение напоминало морскую карту. Однако многочисленные пятна вряд ли были островами или континентами Земли. Возможно, это была старинная карта какого-то мифического мира.

Уловив в голосах мужчин внезапно изменившуюся интонацию, Франсуа прислушался. До сих пор беседа Гамлиэля и Федерико велась на испанском — единственном романском языке, которым владел раввин. Хотя Франсуа с трудом мог понять суть разговора, он был уверен, что теперь диалог ведется на совсем другом языке: это был какой-то гортанный диалект, который, несмотря на явно семитское звучание, не походил ни на древнееврейский, ни на арабский.

Флорентинец вышел из комнаты, держа под мышкой таинственный свиток, и сразу распрощался. Он вежливо извинился, пояснив, что рано утром должен вновь пуститься в дорогу. На сей раз путь лежал в Назарет, где он надеется заполучить редкий сирийский манускрипт. Это внезапное прощание удивило Вийона: итальянец даже не осведомился о намерениях своих попутчиков-французов.

Как только Федерико ушел, раввин пригласил Франсуа и Колена в свой кабинет. Повисла неловкая тишина. Гамлиэль сосредоточенно разглядывал гостей, словно в переплетении морщин и складок силился разгадать какое-то послание. Взгляд под нахмуренными бровями пытался проникнуть в самую душу, исследовать ее потаенные закоулки. Он, казалось, не замечал неловкости ситуации и продолжал внимательно всматриваться в лица французов. Хотя оба чужестранца в точности соответствовали описанию Фуста, Гамлиэль был несколько обескуражен непрезентабельным видом королевских посланников. Этот бродяга в помятой шляпе, изображающий глуповатого простачка, вовсе не выглядит дураком. А его приятель, явно не блещущий воспитанием, во всем видящий опасность, — настоящее животное. Неужели это те самые вестники, которых так ждет Иерусалим? А их безобразный вид — просто маскировка? На это намекал Фуст, упоминая необыкновенную эрудицию Вийона и его страсть к книгам. Что касается Колена, который считает себя хитрым и сообразительным, — Фуст не мог сдержать смеха: несколько месяцев он делал вид, будто не замечает, как этот разбойник следит за ним, и при этом позволял Колену видеть только то, что способно было побудить епископа Парижского иметь дело именно с ним, а не с кем-либо другим. Издатель был убежден, что он выиграет от тайного союза с Людовиком XI. Иного мнения придерживался отец Поль: он считал весьма рискованным связываться с двуличным епископом и бессовестным королем. Было весьма неблагоразумно рисковать тридцатью годами тщательной подготовки. Вполне хватило бы содействия итальянцев. Отец Поль не знал, что его собственные покровители, Медичи, выступили за сближение с французским сувереном, их давним союзником в других делах. Наступление шло полным ходом. Договоренность с Парижем могла бы придать ему особый размах и нанести врагу еще больший ущерб. Теперь именно Гамлиэлю надлежало принять решение. Иерусалимские собратья полагались на его суждение.

Прервав размышления, он приветливо и чуть насмешливо улыбнулся, как умеют улыбаться раввины. Нисколько не успокоенный его мнимым добродушием, Колен насупился, зато Франсуа оценил этот знак сердечности. Он даже не предполагал, что исход разговора решит его судьбу: Иерусалим либо откроет двери, либо решительно запрет их на засов прямо перед его носом.

— Внедрение новых идей — дело долгое. Порой для этого необходимо времени больше, чем длится одно правление.

— Каковое — я имею в виду правление — весьма непрочно, если держится только на острие меча, — заметил Франсуа. — Религия ежедневно показывает нам, как можно управлять одной лишь силой слова.

— И верой. Отсюда и сомнения, которые мы посеяли в душах христианских правителей. Наши недавние публикации напомнили им, что Давид, Соломон или Александр получили свою власть от Бога, а не от священников. Мы выжидали благоприятный момент, чтобы вытащить на свет старинные труды, посвященные этой теме.

— Выходит, вы так близко принимаете к сердцу судьбу наших владык?

— Не ближе, чем ты.

— А судьбу евреев?

— Да, но она зависит от владык.

Гамлиэль указал на чашу со свитками пергамента.

— Это всё рукописи из Афин, копии, сделанные одним из наших еще при жизни Сократа. Когда его приговорили выпить чашу с цикутой, кто, по-твоему, позаботился о том, чтобы сберечь его слова?

— Разве не Платон?

— Платон не был переписчиком. Он весьма вольно обращался с идеями учителя. Но оказывается, гораздо раньше некий человек получил из Иерусалима приказ повсюду следовать за Сократом и присутствовать на всех публичных дискуссиях, которые тот вел прямо на улицах. И сделанные им записи хранились в наших тайниках. Никто, кроме нас, не знает их содержания.

— И чего же ты ждешь, чтобы их опубликовать?

— Знака, указания. Например, знака дружбы от Козимо Медичи. Или возьмем ваш приезд сюда — возможно, это не случайность, а предзнаменование. Сократа выгнали из города, совсем как евреев. От невежества. Но город может учиться, достаточно преподать ему хороший урок.

Вийона смутила угроза в последней фразе и надменная улыбка на губах раввина. Он сам, строптивый и мятежный, тоже умел так улыбаться. Отвернувшись к окну, Франсуа рассматривал смоковницу во дворе, ее густую верхушку в ореоле лунного свечения. Сквозь черные ветки струились потоки серебристого света. Пробираясь между листьями и плодами, они обвивали ствол до самых корней, подобно рептилиям. Вийону вспомнился змий на древе познания. Это сделка с Сатаной? Ходят слухи о заговоре евреев, стремящихся завладеть миром. Нет дыма без огня. Они распяли Христа. Они пьют кровь младенцев. Эти обвинения, произнесенные шепотом на ухо или во весь голос провозглашенные на площадях, стучали ему в виски, как волны, остервенело бьющиеся о скалистый берег. Загадочное поведение раввина только подтверждает эти слухи. А Колен и вовсе убежден, что намерения еврея еще коварнее, чем кажутся. В приглушенном свете медного светильника приветливое лицо талмудиста казалось спокойным и безмятежным. На стене за его спиной мерцал какой-то серебряный щит с гравированными знаками, похожими на те, что Вийон видел на гербе Медичи. Гамлиэль проследил за взглядом Франсуа.

— Это печать моей академии. Ты найдешь такую на всех книгах из Цфата.

— А еще в тайной библиотеке самой могущественной итальянской династии!

— Печать указывает, откуда родом книга, не более того.

Колен резко поднялся.

— И подтверждает, что одно из самых благородных семейств христианского мира вступило в союз с раввином?

— Союз — слишком громко сказано, мэтр Колен. Скорее, просто взаимные услуги. Подумай сам. Во Флоренции, как и в Цфате, древнееврейские и еретические сочинения находятся в опасности. Где их можно надежно спрятать?

Равви Гамлиэль полюбовался изумленной физиономией Колена.

— Ну да, в католическом монастыре. В самом сердце Галилеи.

— Епископ Парижский не допустил бы…

— Гийом Шартье допускает все, что его устраивает. Он использует все средства. Если ваша миссия потерпит неудачу, он вновь будет договариваться с папой.

— А если у нас получится?

Гамлиэль посмотрел прямо в глаза Колену, затем Франсуа.

— Тогда силам, которые много веков управляют вашей жизнью, будет нанесен смертельный удар.

Вийону трудно было поверить в пророчество раввина. Наставления Сократа не убедили Афины. Как могли они угрожать Риму? Энтузиазм по поводу древних мудрецов периодически возвращается, но это мимолетная мода. А догма несокрушима. Несколько старых рукописей, даже призывающих к мятежу, ничего не изменят. Однако Гамлиэль, похоже, не сомневался в своей правоте.

— Иерусалим не впервые проводит кампанию такого размаха.

Напрасно Вийон напрягал память, он не мог сообразить, что имеет в виду равви Гамлиэль. Какие еще действия, могущие нанести удар по Риму, направлялись из Иудеи? Как бы то ни было, раввин намекал, что Медичи имеют намерения, далеко выходящие за пределы их нынешних финансовых или политических интересов, — своего рода высшую цель, идеал. Выходит, их тайное сотрудничество с Иерусалимом не ограничивается желанием подорвать авторитет папского престола. Однако сокровенные мечты сильных мира сего не слишком заботили Вийона. Его любопытство возбуждали скорее намерения раввина. И опасности, которым он подвергнется, если согласится вступить в союз с Людовиком XI. После массового изгнания евреев по указу Филиппа Красивого во Франции их практически не осталось. Насчитывалось несколько сотен в Эльзасе и Дофине. Зато в Конта-Венессене и в Провансе процветающая и благоденствующая община пользовалась неизменным покровительством папского легата. Выступление против Рима подставило бы папских евреев под серьезный удар. Однако Гамлиэль, похоже, вовсе не был обеспокоен судьбой своих единоверцев. От гнета Церкви он намеревался освободить именно христиан. Освободить любой ценой. Хотя надежды на благополучный исход почти не было, многие европейские правители уже вели с ним переговоры. Осталось понять, чего хочет от них он сам, талмудист из маленького галилейского городка.

Внезапно осознав, что он плохо представляет себе истинные цели своей миссии, Франсуа почувствовал себя пешкой, которой игрок делает первый ход в шахматной партии. Можно в любой момент пожертвовать им или просто его передвинуть, чтобы обмануть противника. Пешка же, в отличие от королей, коней и слонов, отступить не может.

— Так ты предоставишь нам необходимые книги? Епископ Парижский ждет твоего ответа.

Гамлиэль ничего обещать не стал. Вступление в игру Франции предусмотрено не было. Она намеревалась открыть второй фронт, между тем как кампания, которая велась совместно с Флоренцией и Миланом, еще не распространилась на остальную Италию. Все должно было происходить согласно четкому плану: город за городом, книга за книгой. Впрочем, раввин взял на себя обязательство добиться для своих гостей аудиенции у других раввинов — в Иерусалиме. Его рекомендательное письмо утром доставит туда почтовый голубь.

Гамлиэль поднялся, настало время вечерней молитвы. Он сожалеет, что не может приютить гостей, но раввины Цфата не имеют обыкновения принимать паломников-католиков. Франсуа и Колен должны были провести ночь на окраине города, в доме кузнеца Мусы, дабы не возбуждать подозрения у мамелюков.

Секретарь проводил французов к их лошадям и указал дорогу. Колен вскочил в седло. Франсуа, стоя одной ногой на земле, держал лошадь за поводья. В сумерках он разглядел Федерико, который наблюдал за их отъездом, стоя на каменном балконе.

С наступлением темноты Франсуа и Колен добрались до раскаленной кузницы. Широкоплечий здоровяк размашистыми ударами молота ковал железо. Франсуа окликнул его на мавританском наречии, которое немного знал еще с тех времен, когда делил комнатку на чердаке со студентом из Севильи. Кузнец тут же ответил россыпью гортанных слов, это были общепринятые учтивые выражения, но смотрел он на чужаков с недоверием, особое подозрение вызвал у него высокий парень воинственного вида. Под пристальным взглядом сарацина Колен сохранил невозмутимость.

— Спроси у этого жалкого жестянщика, сможет ли он подковать лошадь, а то копыта совсем стерлись о камни.

Тот объявил, что лучше кузнеца не найти на всем Востоке. Путешественники спешились и доверили ему своих лошадей. Муса громко позвал:

— Айша! Айша!

На беленой известью стене дома среди теней, которые отбрасывал огонь горна, можно было разглядеть низкую дверь. На пороге появился силуэт хрупкой женщины, одетой в черное. Она двигалась медленно, склонив голову, не поднимая глаз на гостей. Не произнеся ни слова, она с неожиданной силой подхватила котомки и бурдюки, взвалила их на плечи и знаками велела следовать за ней. Масляная лампа еле освещала главную комнату. Единственным звуком, который издавала Айша, было слабое позвякивание монеток, вплетенных в бахрому ее покрывала. Босые ноги ступали бесшумно. Айша вытянула тонкую руку, указывая гостям их комнату. Франсуа поблагодарил ее, и она подняла голову. Ее взгляд на мгновение встретился со взглядом Франсуа. В сумраке мелькнуло бледное лицо с тонкими чертами, засияли глаза из-под ресниц. Поэт был ошеломлен. Айша вышла, закрыв за собой дверь. А Муса продолжал с остервенением бить по наковальне. Колен даже пожалел, что не поинтересовался заранее, сколько будет стоить работа.

— Две лепешки и кувшин с водой — вот и весь дневной рацион.

— У меня осталось немного сушеного миндаля.

Глаза Айши тоже миндалевидной формы.

Франсуа положил перед собой на блюдо два ореха и долго смотрел на них, представляя ее лицо, бледные щеки в обрамлении звенящих монеток.

Хотя Колен и Вийон смертельно устали за сегодняшний день, спать они не могли. Колен перебирал в памяти слова раввина и по-прежнему ему не верил. Он был убежден, что еврей ведет свою игру. Его благие намерения относительно образованных христиан, вероятно, всего лишь прикрытие. Нельзя выступать против Рима с книгами вместо оружия. Все эти многочисленные типографии — наверняка оружейные тайники и места для встреч. И Людовик XI вряд ли отправил двух хитроумных кокийяров так далеко, чтобы они привезли ему стопку старых книг. В его библиотеке таких полно. И уж во всяком случае, не дюжина удачных изречений составит славу Франции!

Размышления Вийона были совсем иного свойства. Ночные запахи, струившиеся через открытое окно, смешивались с ароматом Айши. Волнообразная линия холмов в лунном свете напоминала очертания ее бедер в складках шелка. Ветер нежно и осторожно, стараясь не разбудить, ласкал спящую долину, вытянувшуюся на ложе. Знойная, пылкая, страстно желанная земля. Оскверненная, но не покоренная. Для какого возлюбленного хранила она себя? Кто был этот избранник? Поля вокруг Цфата молчали, задремав под легким ветром. Ночь тосковала, мечтая о сердце палестинской женщины.

*

Масло в лампе закончилось, она погасла. Одинокий крик шакала на мгновение заглушил пение цикад. В комнате было удушающе жарко. Колен и Франсуа решили выйти на воздух освежиться. Сидя в беседке, Муса ел оливки из круглой чаши. Французы сели рядом с ним. Он щелкнул пальцами, и тут же появилась Айша. Кузнец велел ей принести фиников, винограда и сосуд из тыквы — калебас. Когда молодая женщина вернулась и принялась расставлять фрукты и напитки, она почувствовала, что на нее смотрит Вийон. Она бросила на него беглый насмешливый взгляд и как бы случайно коснулась его руки. Муса сурово наблюдал за ними.

— Рабыня-берберка, — сказал кузнец. — Дикарка из Кабилии. Не продается.

Колен затянул бургундскую кантилену. От его густого голоса во все стороны разбежались кроты и полевые мыши. Франсуа вдыхал ночной воздух, ласкал гладкую изогнутую стенку калебаса, и эти нежные жесты очень раздражали Мусу.

День едва занимался, в комнате было еще темно. Франсуа, которому удалось заснуть только перед самым рассветом, внезапно проснулся. Колен стоял у двери, напряженно прислушиваясь и угрожающе обнажив шпагу. Снаружи послышались грубая ругань и торопливые шаги, перемежавшиеся мольбами и жалобными стонами. Колен приложил палец к губам, и тут дверь распахнулась. Перед здоровяком стояли двое вооруженных мужчин, ниже его на целую голову. Его воинственный вид несколько остудил их пыл. Один из них кликнул подмогу на египетском диалекте арабского. Из ножен появились сабли.

— Полиция халифа. Вы арестованы.

Во дворе на коленях перед мамелюками стоял Муса. К кузнечному горну цепью была привязана Айша. Из-под разорванной туники виднелись следы ожогов и ударов плетью. Бледное, внезапно постаревшее лицо молодой женщины было перекошено гримасой боли.

— Банда ублюдков! Трусливые шакалы!

Франсуа еле удержал разгневанного Колена.

— Не вздумай броситься на них, надо сдаться. Это единственный способ спасти этих людей.

Колен бросил оружие на землю, и на него тут же навалилась толпа мамелюков. Связанные друг с другом, Франсуа и Колен побрели за лошадью, на которой сидел один из воинов, держа в руках конец веревки. Остальные погрузили вещи пленников на их же лошадей, заметив при этом, что подковы совсем новые.

— Тебе повезло. Хороший мастер должен жить…

Муса забормотал слова благодарности, но тут мамелюк схватил Айшу за волосы, бросив насмешливый взгляд на кузнеца.

— …но не эта сука!

Приподняв Айшу, он бросил ее, словно тряпичную куклу, на спину своей лошади. Муса подождал, пока всадники скроются из виду, и только тогда встал на ноги. Воздев к небесам узловатые руки, он прохрипел: «Да заберет вас чума!»

*

В огромном зале суда властный голос звучал гулко, усиленный акустикой каменных стен: кади (мусульманский судья) из Назарета изложил мотивы обвинения и назначил наказание. Франсуа с трудом понимал местный язык, к тому же речь была монотонной, словно в судебном документе не имелось никаких знаков препинания. Кади поднял глаза, впервые посмотрев на пленников. Вийону показалось, что он заметил легкую улыбку под рыжеватыми усами. Когда стража собралась было доставить Колена и Франсуа в камеру, судья их остановил. Теперь он обращался именно к ним, причем на византийской латыни.

— Прево Сен-Жан д’Акра предупредил наших людей о вашем приезде. Один из них, француз, узнал эти знаки.

Судья-мамелюк ткнул пальцем в подвески в форме ракушек на шеях Колена и Франсуа.

— Мы не совершили никакого преступления, ваше превосходительство, — пробормотал Франсуа.

— Несколько дней назад неподалеку от Цфата ограбили одного итальянского торговца. В списке похищенного — подробное описание некоторых ценных предметов, и среди них — вот эта книга, мы нашли ее в твоей котомке!

Судья потрясал книгой с полупрозрачной бабочкой на переплете — той самой, подаренной Федерико. Ошеломленный Франсуа попытался было сказать что-то в свое оправдание, но кади велел ему замолчать. Колен дрожал от возмущения. Судья положил на прежнее место великолепную книгу и, словно позабыв суть обвинения, заговорил почти любезным тоном:

— Говорят, ты мастерски владеешь пером.

Франсуа растерянно кивнул.

— Эмир Назарета — большой любитель литературы. Твои рифмы могли бы его позабавить… А вот твой приятель пригодится нам для другого. Уведите их!

*

В узкую камеру набилось три десятка заключенных: евреи, арабы, персы, турки. Колен и Франсуа с трудом приткнулись где-то в углу. Никто не подвинулся и не обратился к ним. Когда Колен заговорил с Франсуа, желая узнать, каков был приговор кади, на пороге выросли два стражника и принялись избивать всех, кто оказывался у них на пути. У одного из них в руках была плетка, которой он со всего размаха стал хлестать Колена. Лопнула кожа, брызнула кровь. Пленникам запрещалось разговаривать. Грязный старик, приложив палец к обескровленным губам, сделал знак молчать. Но Колен вопил, браня истязателей и проклиная на чем свет стоит халифа и всю империю мамелюков. Вийон бросился на стражников и получил свою порцию ударов плетью. Устав стегать этот сброд, тюремщики наконец ушли. Франсуа слышал, как они хохочут, удаляясь по темному коридору. Вернулись они только ночью, выпустив из старой клетки свору голодных крыс. Зверьки казались такими же испуганными, как люди. Какой-то мальчишка лет пятнадцати схватил толстую крысу, свернул ей шею и впился своими желтыми зубами в теплую плоть. Франсуа вырвало от отвращения. Старик хрипло загоготал.

Всю ночь Вийон пытался сочинить восточную версию самой знаменитой своей баллады — «Баллады повешенных». Но перед глазами у него стоял Федерико, его издевательский смех гулко раздавался в камере. Колен присыпал раны сухой пылью, предварительно поплевав на них.

Постепенно крысы в поисках пропитания разбрелись по крытым переходам, обходя при этом прожорливого подростка. Но тот спал, крепко сжимая кулаки, в уголках рта запеклась черная кровь. Бледная кожа, темная шевелюра придавали ему вид одновременно невинный и диковатый, совсем как у Айши. Может, она тоже сейчас спит где-то в другом уголке крепости? Франсуа даже думать не хотел о судьбе, уготованной ей мамелюками.

*

Никто не знал, когда наступало утро: в камере не было окна. Лишь по длине своих отросших ногтей Франсуа представлял себе, сколько могло пройти дней. Троих заключенных увели, привели двух других. Вийон пытался сочинять балладу. Он думал об Айше, о дамах былых времен, о музах. Трещина в стене представлялась ему лучом солнца, мрачная влажная стена камеры — звездным небом, стебли соломы на полу — лугами. Другие тоже, казалось, цеплялись за жизнь, даже скорченный старик. Вийону хотелось бы узнать их истории, откуда, например, этот ребенок, как давно они здесь. Ведь это последние человеческие лица, которые ему суждено увидеть.

Раны Колена нагноились так, что было страшно смотреть. Франсуа промывал их теплой мочой и удостаивался от своего приятеля очередного залпа брани и оскорблений. Однако едкая жидкость, как ни странно, делала свое дело, и через какое-то время язвы начали затягиваться. А Франсуа расковыривал корку острой палочкой и, преодолевая отвращение, выдавливал гной. Колен больше не роптал. За действиями своего завшивевшего доктора он наблюдал с несвойственным ему выражением лица, которое можно было принять за благодарность. Вийон, пытаясь изобразить любезность, вымученно ему улыбался.

Время от времени охранник вносил в камеру котел и кувшин. Несмотря на плачевное состояние, Колен умудрялся оказываться возле них первым, за ним следовал подросток, который отныне во всем пытался подражать кокийяру. Другие заключенные довольствовались остатками, оставив старику привилегию вылизывать стенки и дно.

Поначалу узник видит океаны, золотоволосых женщин, огромные цветы, змей. Но затем приходят другие видения: кусок мяса на раскаленных углях, крупный, сочащийся сладким соком фрукт. Из всех внутренних органов остается один — желудок. И тогда приходит она, изменница и избавительница, — мысль о смерти. Узник отталкивает ее, смерть пока еще пугает. Но однажды он заговаривает с ней, доверяется ей. Она предлагает ему себя. Он испуганно отступает, она его не задерживает. Она ждет… Ждет, пока он закончит стихотворение. А он уже не может больше писать, не может декламировать. Он что-то бормочет, кусает губы, постепенно забывая слова баллады. Смерть искушает его ласками. У нее бледные пальцы Айши.

*

Любезный элегантный человек, окруженный факелами, появился в камере, словно пылающая звезда. У ног Вийона он осторожно положил чернильницу, перо, чистый свиток пергамента и восковую свечу. Видение было кратким, но Франсуа узнал темный, искусно расшитый кафтан кади.

Чуть позже из полумглы камеры раздался дрожащий шепот Колена:

— Чернила выдыхаются, а ты не написал ни строчки.

— Я голоден.

— Тогда пожуй пергамент.

Франсуа поколебался, но живот сводило от голода. Он осторожно положил в рот небольшой клочок и стал жевать. Из него даже удалось выжать немного сока, рот наполнился слюной. Он протянул кусок Колену, который поблагодарил его церемонным поклоном. Приятели пировали под храп сокамерников. Затем Вийон взял перо и принялся ковырять в зубах.

*

Каждый день двоих-троих заключенных уволакивали в комнату для пыток. Их крики не могли заглушить толстые тюремные стены. У тех, кто возвращался, тела были искромсаны кровоточащими зияющими ранами, они воспалялись и распространяли зловоние. В конце концов Франсуа утратил всякое представление о времени. Днями напролет он сидел, уставившись на высохшую чернильницу и обгрызенное перо, валявшиеся на полу среди опилок и экскрементов. Из оцепенения его вывел шум схватки: Колен сопротивлялся изо всех сил, осыпая бранью мамелюков, которые схватили его за ноги и тянули в коридор. На пороге возник какой-то человек, явно из судейских, с невозмутимым лицом. Он обвел глазами полутемную камеру, будто что-то искал, затем, удивленный, повернулся к Вийону:

— И где же твоя ода эмиру?

Повинуясь щелчку пальцев, Франсуа поднялся и покорно последовал за судейским по мрачным галереям. Колен по-прежнему отбивался руками и ногами, извергая на тюремщиков потоки брани. Все они шли по длинному тоннелю. В конце их поджидали слуги со щетками и полотенцами, почтительно склонившиеся при виде чиновника.

— Отмойте мне вот этого!

Как у такого толстого человека могут быть такие тонкие руки? — думал Франсуа. Он смотрел на свои собственные запястья, узловатые ладони, наспех подпиленные ногти, кожу, которую отскоблили мылом и щетками, чтобы придать ему приличный вид. Сидя за низким столом в окружении фокусников и музыкантов, Франсуа не сводил глаз с унизанных кольцами пальцев эмира, скрещенных на толстом брюхе. Он не знал, в какой именно момент его призовут развлекать эту безликую массу людей, изнемогавших под своими парчовыми одеждами и знаками отличия, подобавшими их чину. Искрясь и сверкая на августейшем пузе, драгоценные камни утопали в изгибах дрянного шелка, напомнившего Франсуа стихарь Шартье. Жировые складки свидетельствовали о неправедной власти, о могуществе праздном и жестоком. И как же задобрить подобное брюхо?

Вийон и его товарищи по несчастью жадно поглощали объедки, принесенные рабами. Они радостно погружали руки в дымящуюся баранью требуху, лущили нут и миндаль, ели финики. В толпе сотрапезников Франсуа тщетно искал глазами Айшу. Он с трудом мог вспомнить черты молодой женщины. Он видел ее всего лишь несколько часов ночью, и теперь бледное лицо, расплывчатое, подернутое дымкой, ускользало от него, словно их встреча произошла давным-давно. Одни лишь черные глаза по-прежнему ярко сияли, пронзая пелену забвения. Заглушенная гулом пиршества, тюрьма отступала все дальше; старик, подросток, тюремщики стали размытыми тенями. Даже смерть темными коридорами отползла в свою пещеру. А ведь над ней как раз сейчас подтрунивают на этом бесстыдном, наглом пиршестве. Чтобы бросить ей вызов, надо набивать свое брюхо, как эмир. Или жрать крыс.

*

В гибких руках танцовщицы извивались змеи; карлики звонили в колокольчики; черные пальцы царапали тугие струны. На пол упал и покатился телячий глаз. Кто-то из гостей подобрал его и проглотил.

Грохот тамбуринов резко прекратился, и в наступившей тишине раздался торжественный удар гонга. Из глубины зала размеренной поступью надвигался огромного роста воин, его намазанное маслом тело блестело в свете факелов. На мгновение он простерся перед эмиром, затем выпрямился и обернулся. Это был турецкий раб, плененный мамелюками в бою против османского султана. Вслед за ним появился противник, высокий и худой, с гордо поднятым подбородком. Кусок ткани скрывал его шрамы. Он выглядел не таким крепким и сильным, как тот, первый.

Гости продолжали подъедать остатки лакомств. А вот артисты и гладиаторы застыли, окаменев от страха. Если христианин одержит верх, эмир Назарета придет в дурное настроение. Несмотря на это, втайне они надеялись, что турок потерпит поражение. Едва поравнявшись с противником, Колен нанес ему резкий удар в левое ухо и почти одновременно — в низ живота. Тот обеими руками сграбастал Колена, но кокийяр со всего размаху стукнул его головой в лицо, попав прямо по носу, отчего турок взвыл от боли. Затаив дыхание, присутствующие слушали глухие удары этой битвы оленей, поджидая, чей череп треснет первым. В тот момент, когда турок, казалось, научился лучше парировать удары, Колен вцепился зубами в нос соперника и вырвал его к великой радости зрителей. Под аплодисменты и крики присутствующих Колен выплюнул на пол кусок окровавленной плоти. Но турок не собирался сдаваться, он обхватил соперника мощными руками, почти раздавив кулаками спину. Внезапно Колен повалился на пол, словно тряпичная кукла, его глаза погасли, руки повисли, как плети. Франсуа вскочил с табурета. Его друг не подавал признаков жизни, а турок осыпал его ударами. Но Колен, внезапно рванувшись, опять вцепился зубами в противника, на этот раз прямо в горло. А руками он тянул здоровяка за уши, что, похоже, весьма забавляло эмира. Франсуа ясно услышал, как хрустнуло горло турка под мощными челюстями. Одновременно Колен молотил ногами по животу соперника. Турок, даже не пытаясь защититься, тянул руки к лицу. Можно было подумать, что самым нестерпимым, самым унизительным для него было то, что его драли за уши, как мальчишку. Эмир подал знак, мамелюки вцепились в противников, растащили их в разные стороны и быстро увели из зала. Вновь заиграла музыка.

Франсуа, который так и остался стоять, разинув рот, увидел, как к нему приближается эмир.

— Теперь ты, поэт.

Инструменты стихли.

*

Хотя Вийона переодели в длинное египетское платье и нацепили ему на ноги туфли без задника и каблука, он настоял, чтобы ему оставили треуголку. Он изобразил сомнительный реверанс, который длился гораздо дольше, чем подобало по правилам этикета, и от этого казался не почтительным, а издевательским. К тому же его извечная ухмылка придала поклону двусмысленность, и публика, вынужденная смотреть на это явно утрированное приветствие, почувствовала себя не в своей тарелке. Эмир выказывал признаки раздражения. Наступила полная тишина. Подметя пол своей треуголкой, Вийон наконец медленно выпрямился, встретив пристальный взгляд тирана. Черные глаза владыки сияли таким же ярким светом, как у Гийома Шартье. В шлеме или чалме, с благосклонным или высокомерным выражением лица, с холеной бородой или гладко выбритым подбородком, прелат он или рыцарь, тайный агент или сборщик налогов, с разными титулами и в разных обличьях — все это как будто один и тот же человек. Вчера у него была бледная физиономия епископа, сегодня — розовые щеки жирного эмира. Но это все равно он, по-прежнему он. Вийон сражается с ним, какую бы тот ни надел личину, и теперь вновь собирается с ним сразиться. Эмир не глупее Франсуа. Он тоже под любезной маской чужестранца увидел эту вспышку в глазах и насмешку в углах губ. Но он укрощал и не таких строптивцев. Этот ничем не отличается от прочих.

Публика, чувствуя, как растет напряжение, с нетерпением ждала продолжения состязания, обещавшего быть не менее увлекательным, чем недавняя схватка врукопашную.

— Эту балладу я буду декламировать по-французски.

Земные братья будущей поры,

Не озлобляйте души и сердца…

Эмир выдержал удар, не моргнув глазом. Больше никто из присутствовавших не понял, что хотел сказать француз.

Декламируя строки «Баллады повешенных», Франсуа раскачивался, повинуясь их ритму. Просодия французского стихосложения, мягкость языка, колдовская интонация, выразительные жесты легких рук — все это вместе, казалось, убаюкивало аудиторию и так разнилось с тем, что происходило до сих пор на грубой пирушке! Эхом перекликались рифмы, скользили по обивке на стенах, между столами, по канделябрам. Мелодичная мольба бедного трубадура и гордость приговоренного к смерти, словно это сам Вийон отдавал себя в жертву палачу, не оставили эмира равнодушным.

Коль скоро вы к нам будете добры,

Вас минет гнев Небесного Отца…

Поняв, что рыба на крючке, Франсуа натянул удочку. Он повысил голос, усилил жестикуляцию, еще заметнее сделался резкий выговор парижского предместья. Словно одним взмахом руки, Вийон перенес публику в Париж, необычный Париж, Париж, уверенный в своей гениальности и своих чарах. Ритмичное звучание стихов было подобно путешествию по реке. Поэтические обороты прочерчивали излучины в сердцах слушателей, как Сена прокладывает себе путь в ложбинах.

Нас хлещет дождь и ветер теребит,

Наш путь земной оплакан и забыт…

На исходе последней строфы, произнесенной серьезно и неторопливо, воды реки разлились широким устьем, впадая в океан тишины. Вийон завершил печальную декламацию и улыбнулся, запрокинув голову вверх, не сомневаясь в произведенном эффекте. Его стихи некогда покоряли пьяниц и шлюх, кабатчиков, могильщиков, извозчиков, придворных и нотариусов, которые разбирались в стихосложении и просодии ничуть не лучше, чем эмир и его подручные. Сила баллады не в витиеватом многословии и не в утонченных рифмах, а в голосе, который говорит, поет, ласкает. Именно он сводит людей, как мосты. Или как протянутые руки.

Публика замерла в тревожном ожидании. Эмир понимал, что зал покорён. Лучше явить милосердие к этому заключенному; добрым человеколюбивым правителем казаться куда выгоднее, нежели жестоким деспотом. Что даст ему, эмиру, казнь поэта? Не стоит портить такой замечательный вечер. Он с воодушевлением зааплодировал; окружение, настороженно следившее за его реакцией, взорвалось восторженными возгласами. Не правда ли, эмир — человек с прекрасным вкусом?

В центр зала вышли китайские акробаты. Уведенный за кулисы Франсуа перевел дыхание. Каждый раз он поражался, какое впечатление производит его декламация на самые грубые души. Простые слова, плавные интонации, пленительная музыка, ненавязчивая ритмичность волновали людей сильнее, чем какая-нибудь напыщенная театральная тирада или пламенная речь трибуна. Рондо, вызвавшие гнев судейских, не раз спасали его от виселицы. Церковников они пугали куда сильнее, чем кинжал на его ремне. Вот почему он оттачивал свое поэтическое дарование, как точат лезвие. Но достаточно ли оно остро, чтобы перерезать веревку, до сих пор связывавшую его с Шартье? Чтобы рассечь ткань, сотканную из хитрости и коварства, натянутую от Назарета до Флоренции, — ткань, за которой не видно его истинной судьбы?

Выходя из зала, Франсуа заметил среди гостей знакомый силуэт. Издалека ему не удалось как следует разглядеть черты лица, но человек весьма выделялся из толпы в однообразных восточных одеждах. Пестрые побрякушки, широкая шляпа с плюмажем — это был нелепый наряд итальянского дворянина.

*

На следующий день Колен и Франсуа вновь предстали перед трибуналом. За креслом кади стоял темноглазый мамелюк, заросший волосами, как дикарь. К его шлему была припаяна медная остроконечная пластина, закрывавшая нос и словно делившая надвое взгляд. Воин презрительно разглядывал обвиняемых, измеряя их, как снимающий мерки гробовщик. Когда Колен, в свою очередь, смерил мамелюка взглядом с головы до ног, тот ткнул его саблей прямо в живот. Колен радостно выпрямился, предвкушая хорошую потасовку. Но мамелюк сдержался. Больше всего его раздражала наглая ухмылка второго француза. Из-под нелепой треуголки он так дерзко разглядывал стражника, что тот начал терять самообладание. Судя по всему, негодяя было не удивить ни видом вооруженного воина, ни одеяниями судей. И он их явно не боялся, раз держался так вызывающе перед представителем халифа.

А вот кади на сей раз вел себя довольно любезно. Франсуа было знакомо такое выражение лица: снисходительное, даже доброжелательное. Оно, как ни странно, нередко встречается у тех, кто держит в своих руках чужую жизнь или смерть. Как и во время первого судебного заседания, прежде чем поднять голову и заговорить, судья долго и внимательно рассматривал лежавшие перед ним документы. Ткнув пальцем в один из параграфов, он показал его воину, тот кивнул головой в знак согласия.

— Неверный, ты хорошо дрался.

Не обращая внимания на полный ненависти взгляд Колена, судья продолжал благожелательно улыбаться. Мамелюк стоял навытяжку, сохраняя невозмутимость. Оба до странности походили на собственные карикатуры, словно, выполняя предписанные им обязанности, они сами над ними смеялись.

— Награда, которую обещал прево из Сен-Жан д’Акра за ваше пленение, довольно незначительна. Она едва покрывает судебные издержки и ваше содержание под стражей в халифате. Здоровяк мог бы стать гребцом на галерах. А ты? Уведите их.

Когда заключенные вышли, кади обернулся к воину.

— Сегодня утром Гамлиэль из Цфата заплатил выкуп. С какой стати этот раввин решил расстаться со своими деньгами?

— Иудеи, христиане, какая разница? Все они нечестивцы, высокочтимый кади. Вот что их объединяет.

— Прошу тебя, Сулейман, избавь нас от ханжества.

Воин выпрямился, нависая над судьей угрожающей тенью. Тот сохранил спокойствие. Взаимные ненависть и презрение египетских чиновников высшего ранга и мамелюков — вот на чем держался халифат. Связь куда более прочная, чем если бы она была основана на добрых чувствах.

— Этих людей объединяет любовь к книгам, высокочтимый кади.

— Что не предосудительно, если не наносит ущерб изучению Святого Корана.

Судья с задумчивым видом пригладил бороду. Большинство почтовых голубей, направленных в Иерусалим и из Иерусалима, перехвачено. Цфат и Тверия отправляют послания о покупке и продаже книг. Эта контрабандная деятельность нисколько не беспокоит охрану, которая привыкла получать свою долю. А вот неожиданный приезд французов требует особой бдительности. Если верить прево из Акко, это знаменитые разбойники. Но при задержании чужестранцы вели себя не так, как обычные бандиты, схваченные на месте преступления. Они явно были изумлены арестом и возмущенно сетовали на свою участь. Ну и конечно, то, что раввин из Цфата так быстро заплатил за них залог, тоже весьма странно. Во всяком случае, кади из Назарета был убежден, что дело не в краже. Пытать этих французов не имеет никакого смысла, правильнее отпустить их и проследить, куда они отправятся. До сих пор пленники шли не по тем дорогам, по каким обычно следуют паломники. Они избрали путь, который мог указать лишь тот, кто знает в этих краях все тропинки. Выходит, это отнюдь не безобидное паломничество на Святую землю. Кади задумался на мгновение, затем, даже не удостоив Сулеймана взглядом, приказал ему выпустить подозреваемых и идти по их следу.

Франсуа и Колена проводили к воротам крепости и выставили без особых церемоний. У крепостной стены в тени раскидистой оливы их поджидал секретарь Гамлиэля. Встав, он поприветствовал их, затем сдернул салфетку с подноса с разнообразными яствами.

— Шалом! Мир вам, господа!

Колен и Вийон жадно набросились на копченую птицу, лепешки и засахаренные фрукты, а еврей тем временем ловко, как настоящий виночерпий, откупорил литровую бутылку вина.

— У моего хозяина прекрасные новости из Иерусалима.

— Мы и так уже натерпелись от твоего хозяина, — прорычал Колен.

Вийон принялся объяснять причину столь сильного гнева, но секретарь раввина слушал довольно рассеянно, злоключения французов даже забавляли его, а к приступу ярости, который и не думал сдерживать Колен, он отнесся равнодушно. Предательство флорентинца, похоже, тоже не слишком его удивило.

— Ваша смелость достойна похвалы. То, как вы перенесли ниспосланное вам испытание, делает вам честь.

Эти слова поразили Франсуа и Колена, ведь «испытание» могло стоить им жизни. Что за извращенное удовольствие получали эти люди, подвергая смертельной опасности посланцев короля? Франсуа интересовало, не был ли кади из Назарета, милосердие которого он не мог себе объяснить, тоже участником этой хитроумной игры. А секретарь продолжал равнодушным и каким-то разочарованным тоном, словно оскорбленный неблагодарной миссией, доверенной ему хозяином:

— Мы должны были убедиться в вашей верности.

— Но у нас нет никакой гарантии вашей!

Французы были не в том положении, чтобы на чем-то настаивать. Они не могли вернуться на родину с пустыми руками, не рискуя попасть на виселицу. А коль скоро они оставались здесь, в чужой стране, лишенные денег и документов, их судьба находилась в руках Гамлиэля. Секретарь не удостоил их ответом. Он щелкнул пальцами — и появились два монгола, которые вели — почти несли — Айшу. В ее растерянном взгляде, направленном на Вийона и Колена, читался упрек. На теле виднелись следы побоев.

— С бедняжкой обошлись весьма сурово. Лучше ей не возвращаться в деревню, там ее ждут другие испытания. Подверглась ли она насилию со стороны мамелюков или нет, все равно она будет «грязной».

Вийон стиснул в неуклюжих руках мятую шляпу. Он наклонился к Айше и поцеловал ее пальцы. Она испуганно отпрянула. Вийон повернулся к секретарю: «грязная» она или нет, он не бросит ее на произвол судьбы. Колен неодобрительно взглянул на друга: женщина будет только притягивать неприятности. Не слишком беспокоясь о судьбе рабыни, секретарь решил прекратить эти излияния чувств. Нужно было как можно скорее покончить с делами.

— Снимайте эти лохмотья. Двое монголов напялят ваши тюремные тряпки, чтобы сбить с толку преследователей. Этим вечером они отправятся в Цфат. Вот ваша новая одежда и обувь.

— Я сыт по горло вашими мерами предосторожности! — прорычал Колен.

Секретарь сохранял спокойствие.

— И все-таки нужно быть осмотрительнее. И не из-за мамелюков, а из-за шпиков Ватикана, которые шныряют здесь, в Назарете. Они наверняка пронюхали о вашем приезде на Святую землю.

— Не забывай, что меня послал епископ Парижский!

— Которому, разумеется, не доверяет ни один раввин.

Франсуа перехватил руку Колена, иначе тот придушил бы несчастного. Отступив на несколько шагов, секретарь указал пальцем на высокого худого парня в красном шарфе, завязанном узлом вокруг головы. Его длинные ноги были обтянуты рваными, обтрепанными по краям пиратскими штанами. Два больших пальца с черными ногтями выглядывали из дырявых сапог, которые явно знавали лучшие дни и другого владельца. Он стоял, прислонившись к дереву, покусывая гнилыми зубами соломинку.

— Джануш будет вашим проводником. Кочевник на дорогах привлекает меньше внимания. Он должен будет отвезти вас к Гробу Господню. Потом мы пришлем других провожатых.

По знаку секретаря Джануш приблизился, к его лошади были привязаны два ослика. Колен отказался брать поводья, которые протянул ему цыган. Джануш настаивал. Колен ругался, Джануш сердился, и это продолжалось довольно долго.

— Надо принять с благодарностью, — сказал Франсуа.

— Еще чего! Ехать по Галилее на осле?

— Совсем как наш Спаситель.

— Этот хромает. Я возьму другого.

Секретарь растерянно наблюдал за происходящим. Чужестранцы все время бранятся из-за ерунды. Нет чтобы обсуждать что-то серьезное, свою миссию, например. И слишком много пьют вина. Как жалок, должно быть, король Франции! Достаточно взглянуть на его посланников. Однако равви Гамлиэль относится к ним с уважением. Он уверяет даже, что их послало Провидение. Чтобы в этом убедиться, он и подверг их такому тяжелому испытанию. В их приезде сюда, в Иудею, он видит Божественное предзнаменование. А мессир Федерико с самого начала был уверен, что они выпутаются.

— Мой хозяин договорился, чтобы вам открыли ворота Святого города.

— В которые каждый день входит любой погонщик верблюдов!

— Другие.

— Какие же?

Еврей посмотрел Колену и Франсуа прямо в глаза, в очередной раз возмущаясь их дерзостью.

— Тайные ворота Иерусалима.

Забравшись на ослика, Колен чуть не опрокинулся навзничь. Его длинные ноги повисли вдоль боков несчастного животного, касаясь земли. Отказавшись от помощи Франсуа, Айша легко вскочила на спину лошади позади Джануша. Спасенные, ведомые цыганом, оставили позади башни Назарета, стремясь добраться до ближайших садов. Скорчившись, Колен сидел на осле и выразительно гримасничал при каждом резком движении. Франсуа ехал бодро, вдыхая аромат опунций и диких лимонных деревьев.

В самые жаркие часы дня не видно было ни одной живой души. В полях бродили одинокие стада, похоже, брошенные на произвол судьбы, пока пастухи и собаки дремали в тени олив. И даже когда солнце начало садиться, лаская окрестные холмы последними лучами, вечер не принес целебной прохлады.

Какое-то время Джануш ехал вдоль горного хребта, затем свернул на обрывистую тропинку, ведущую к Тивериадскому озеру. Пробираясь среди мелкой поросли, за всадниками следил молодой пастух. Внезапно он сел на корточки, прячась за кустом. Убедившись, что цыган направляется на юг, рывком вскочил и, петляя словно кролик, побежал предупредить Сулеймана.

*

Медленно передвигаясь по знойной пустоши, выбирая лощины и овраги, где было уже темно, Джануш наконец добрался до высокого отрога, откуда виднелись далекие очертания озера. Его спутники, храня молчание, залюбовались невероятным библейским пейзажем. В вышине, описывая широкие круги, парил ястреб, он ткал узор своего полета на невидимом полотне неба, обшаривая взглядом водную поверхность в поисках дичи. Галилейское море, как называют это озеро иудеи, простиралось до самого горизонта, окаймленное дикими тростниками и плакучими ивами. Белые купола Тверии светящейся пунктирной линией размечали его западный берег. На востоке к облакам поднималась мрачная громада Голанских высот, накрывая грозной тенью их безмятежное шествие. Напротив, вдалеке, там, где водные испарения сменялись песчаной дымкой, начиналась Иудея.

Когда стемнело, путники расположились у огня. Айша держалась в стороне, она дрожала, силы покинули ее. Франсуа протянул ей кусок шерстяной ткани, защищавшей спину его осла от грубого кожаного седла. Джануш осторожно, чтобы не напугать ее, положил бурдюк на землю.

Вийон прутиком ворошил угли. Полыхавшие, корчившиеся в огне листья напоминали ему пестрые одеяния мессира Федерико, а потрескивание хвороста — его дьявольский смех, до сих пор звучавший в ушах. Он пытался понять, почему на них донесли, причем Гамлиэль наверняка был к этому причастен. Он не сомневался, что пребывание в тюрьме у мамелюков имело определенную цель: отдать их во власть раввина. Хотя их арест был огромным оскорблением для Людовика XI, почему-то казалось, что это не повлияет на исход переговоров — все будет идти как предусмотрено. Франсуа подозревал: совершенное Гамлиэлем не было простым актом устрашения, за этим что-то крылось. Он размышлял о своем странствии: от парижской улицы Сен-Жак до Генуи, от Акко до галилейского монастыря и Цфата и особенно поездка верхом по Святой земле к Иерусалиму — эта долгая дорога была начертана не случайно. Франсуа задался вопросом: а что, если внезапное появление Айши на его пути тоже было чьим-то умыслом?

*

Рыночные прилавки в Тверии, фермы Иорданской долины… Джануш и Колен везде оставили след. Они воровали кур, яйца, головки чеснока, перец, висевший связками на порогах сараев, а для Айши даже выстиранное, сохнувшее на веревках белье. Вийон удивлялся, почему, несмотря на все эти мелкие кражи и на подозрительный вид путников, ими не заинтересовался ни один патруль. Всем известно, что патрульные при каждом удобном случае дерут три шкуры с паломников и бродячих торговцев. Он подумал, что, наверное, им не надо опасаться мамелюков, пока те не узнали, зачем они здесь. Если только Джануш с ними не заодно: третьего дня Колен видел, как цыган разговаривает с двумя мамелюками, которые, заметив кокийяра, тут же исчезли. Он был озадачен этим происшествием, но в дороге все постепенно забылось.

Франсуа удивлялся, как Джануш и Колен умудрялись понимать друг друга. В ход шло все: жесты, пинки, хриплые гортанные звуки. Они говорили о лезвиях кинжалов и выездке лошадей, о коже, из которой шьют сапоги, и о приемах рукопашной борьбы. С видом знатоков они сравнивали рубцы и шрамы, уважительно щупали друг у друга бицепсы. Они гримасничали, кричали, цокали языком, постоянно друг друга окликали: эй, Жанюш! эй, Колино!

Чтобы дать отдохнуть животным, Джануш и Колен иногда спешивалась и шли впереди быстрым шагом. Франсуа и Айша держались сзади и, словно соблюдая правила какой-то тайной игры, старались не приближаться друг к другу. Она опускала глаза, заметив его быстрый взгляд, вздрагивала, когда он случайно касался ее рукавом, без улыбки принимала цветок, сорванный по дороге. До сих пор ее внимания добивались лишь неуклюжие крестьянские парни из Цфата, теперь же за ней ухаживал галантный мужчина, и нежный, и очень мужественный. Ее простодушное невинное кокетство, печальный взгляд, изящные движения, которые так странно было видеть у рабыни, обезоруживали Вийона — опытного соблазнителя, привыкшего к легкой добыче. Борьба шла не на равных. Франсуа сомневался, колебался, вздыхал. Он боялся сделать неверный шаг, между тем как Айша, простодушная маленькая дикарка, никогда не была так уверена в своей привлекательности. Она ступала по горячей земле, впервые чувствуя себя хозяйкой собственной судьбы.

*

На третий день они добрались до Бейт-Шеана. Джануш, опасаясь войти в город, наверняка охраняемый мамелюками, предложил своим спутникам присоединиться к каравану, который двигался вдоль крепостной стены. Длинная цепь верблюдов, лошадей, ослов, мулов тянулась до самого горизонта, поднимая гигантское облако пыли. Крики людей, рев животных, ритмичный стук сотен деревянных башмаков, звяканье сбруи — все сливалось в дьявольский гвалт. Никто не заметил, что к шествию присоединились четверо чужаков.

У погонщиков верблюдов были раскосые глаза и обветренная кожа азиатов, а вот рабы, которых они тащили на веревках, казалось, были свезены со всех концов света. Вийон, повергнутый в изумление, смотрел, как проплывают перед ним мешки с пряностями и тюки шелка; подбитые гвоздями сундуки, закрепленные на вышитых седлах верблюдов; роскошные плащи торговцев, покачивающихся на мулах, чья упряжь была украшена разноцветными кистями и колокольчиками.

С крепостной стены за колонной наблюдали мамелюки. Вийону показалось, что их начальник указал пальцем на Айшу и захохотал. Молодая женщина, покраснев, опустила голову и так и ехала, не поднимая глаз.

*

Франсуа внимательно осматривал окрестности. Ему так хотелось заставить эту землю заговорить! Иногда он даже слышал ее шепот в шелесте листьев, она окликала его хлопаньем крыльев, ободряла дыханием горячего ветра. Но он не понимал, что она хочет ему сказать. Он слышал, как переговариваются путешественники, как они молятся или кричат на разных языках: ему чудились сирийский, хинди, финикийский. Может быть, один из них говорит на таинственном языке, который Вийону неведом?

Айша ехала совсем близко. Она расслабленно покачивалась на спине ослика, черные волосы развевались в жарком мареве, словно ее баюкала музыка, которую она одна и слышала. Айша разглядывала низкорослые растения, порой ее взгляд задерживался на груде камней, останавливался на каком-нибудь следе животного, поднимался к верхушке миндального дерева. Казалось, она видит многое такое, что ускользает от Франсуа, словно язык песка и терновника был ей хорошо знаком.

Вийон рассматривал фруктовые сады у подножия холмов, виноградные лозы на склонах, а выше — бурые камни отвесной скалы; он теперь пытался смотреть на этот край другими глазами, глазами Айши.

*

На рассвете пятого дня Джануш решил отделиться от каравана, продолжившего свой путь к порту Яффы. Он повернул налево, спустившись в овраг, который, уходя вглубь и извиваясь во все стороны, прокладывал себе путь по сухой каменистой земле. Это было пересохшее русло реки. После каждого изгиба склоны оврага обнажались все больше, пока не исчезла вся растительность, словно колючие кустарники осознали наконец что этот узкий проход никуда не ведет. Но Джануш продолжал уверенно двигаться по этому лабиринту. Он дал знак выбираться оттуда лишь через несколько часов, заставив животных карабкаться по крутому, осыпающемуся склону, спотыкаясь о горячие камни. Оказавшись наверху, цыган, еле держась на изнуренной лошади, указал пальцем на далекое плато, залитое слепящим светом. На его вершине в жарком мареве колыхались мрачные зубчатые стены. Изнемогая от усталости, Джануш почти прохрипел:

— Иерусалим…

Узкие улочки разматывались каменистой лентой, постоянно меняя направление. Темные силуэты проворно передвигались вдоль стен. Немногочисленные дети, которые встречались на пути, были хилыми и рахитичными, они играли среди мусора и кричали на разных языках: на арабском, еврейском, армянском, греческом. Подростки передразнивали надменного, пышно одетого воина, потом с криком улепетывали, прячась во дворах. Дети помладше, присев на корточки у ворот, мучили тощую кошку. Тяжелый, спертый воздух, наполненный зловонными испарениями, застаивался в извилистых темных переулках. Из стен сыпались камни, черепица на крышах шла трещинами, окна зияли щелями. Небо, которое можно было разглядеть между двух кровельных желобов, какое-то выцветшее, унылое, казалось здесь выше, чем где бы то ни было. На углу улицы перед грудой засиженных мухами перцев стояла на коленях какая-то крестьянка. Раздосадованные путники пробирались вслед за Джанушем по этому серому лабиринту нужды и забвения.

Зазвонили колокола храма Гроба Господня, цыган, прибавив шагу, пошел на этот трезвон, и вскоре они оказались на небольшой площади, где резвились куры. Путники привязали своих животных к каменному столбу. С крыльца какого-то хозяйственного строения спустился монах с вязанкой соломы на плече. Заметив чужестранцев, он бросил вязанку на землю, быстро отряхнул свой плащ, потер руки и, приняв благочестивый вид, процедил сквозь зубы несколько приветственных слов на дурной латыни.

— Проходите, здесь могила Христа.

Путешественники покорно повиновались. Вошли в ржавые ворота храма; спотыкаясь в полумраке церковного придела, стали пробираться среди аналоев и стоящих вдоль стен скамеек, обветшалых колонн с поросшими мхом выступами, подсвечников без розеток, серебряных кадильниц, мимо фресок с ангелами и какими-то призрачными фигурами. Вийон и Колен осеняли себя широким крестом, жадно обшаривая взглядом полутемный неф. Где-то здесь, среди обломков восковых свечей, в затянутом паутиной углу лежит Сын Божий. Они пытались отыскать Его в луче света, преломленном через витраж, в отблеске позолоты на триптихе, в изгибах стрельчатых арок. Он должен быть здесь. Жаждущие Его любви, они взывали к Нему из глубины своих душ. Монах, встав перед Гробом Господним, уже напевал гимны. Колен стоял оцепеневший, напряженный, словно его только что посвятили в рыцари. Вийон, преклонив колени и сложив руки, предавался размышлениям, но молиться у него не получалось. Его терзали мысли об Айше, которые он тщетно пытался прогнать, и мысли об Иисусе, которые он тщетно пытался удержать.

Пока они не добрались до Гроба Господня, Франсуа не задумывался о том, что они преследуют какую-то определенную цель, он посмеивался над интригами Шартье, над кознями Гамлиэля, ему были безразличны интересы королевства. Его так называемая миссия была для него лишь предлогом для скитаний. Но отныне он чувствовал руку судьбы. Возможно, его странствиям наступает конец. Святая земля всегда ждала его. Ее удивительные ландшафты приняли его в себя, как волшебные буквы охватили собой герб Медичи. Вийон не сомневался, что пришел сюда, дабы исполнить священный долг. Наклонившись, он увидел собственное лицо, отраженное в серебряной окантовке гроба. Ледяное дыхание коснулось его щеки, будто шепот. Он припал ухом к могильной плите, словно Спаситель сейчас произнесет ответ, который он искал. Но в тот момент, когда ему удалось наконец ощутить святость места, почувствовать связь, внезапно соединившую судьбу осужденного мятежника с судьбой Иисуса, в базилику вошли два человека со скрытыми под широкими капюшонами лицами и сделали знак следовать за ними.

*

Проводники шли широким шагом, остальным только и оставалось, что поспешать следом. Они шагали по извилистым крытым галереям, неожиданно выходившим на задние дворы, пересекали чахлые огородики, явно пытаясь уйти от возможной слежки. По мере того как они углублялись в недра города, все приобретало еще более зловещий вид: темно-серые дома, черные провалы ворот и окон, хмурое, будто чем-то недовольное небо.

На пересечении улиц один из двух незнакомцев повернул направо, велев Джанушу и Айше следовать за ним. Вийон возмутился. Не зная, на каком языке следует говорить, чтобы его поняли, он жестикулировал и гримасничал, удерживая Айшу за рукав. Колен, решив, что следует прийти ему на помощь, угрожающе сжал кулаки. Джануш, размахивая ножом, встал сзади. Незнакомец откинул капюшон, обнажив бритую голову монгола. Он стоял в странной позе: колени слегка согнуты, руки на уровне груди, ладонями вверх, пальцы, удлиненные и острые, словно лезвия, крепко сжаты. Внезапно он повернулся на одной ноге, а другой, не оборачиваясь, ударил Джануша по руке. Нож отлетел далеко в сторону, а цыган взвыл от боли. Маленький воин вновь вернулся в боевую стойку, готовый напасть на Колена, но тут вмешался его спутник, он тоже откинул капюшон:

— Будьте благоразумны, мэтр Вийон, прошу вас.

Франсуа, ошеломленный, застыл на месте, увидев учтивую улыбку отца Поля. Он прижал к себе Айшу.

— Эта женщина достаточно страдала!

— И ты думаешь, что сможешь ее защитить?

На сарказм настоятеля ответил Колен:

— Почему ты боишься этой рабыни? Думаешь, что она вскружит ему голову? Уже!

Монах внимательно посмотрел на Айшу, затем на Вийона. Упрямый вид Франсуа говорил о решимости, которая пришлась настоятелю по душе. Что ж, если возникнут неприятности, присутствие молодой женщины окажется полезным, она может стать ловушкой, приманкой или просто-напросто разменной монетой. Но главное, эта девица будет прекрасным способом давления на Франсуа.

— Она подождет тебя снаружи, в надежном месте.

Отец Поль отпустил цыгана, сунув ему в ладонь несколько монет. Джануш кивком головы распрощался со своими товарищами. Монгол вернул ему нож и, слегка подтолкнув вперед, указал дорогу. Настоятель зашагал в противоположную сторону. Франсуа последовал за ним, Колен, немного поколебавшись, тоже. Айша засеменила рядом.

*

Посреди вымощенной гранитными плитами площади на каменном выступе сидел молодой человек. Величественные кроны двух оливковых деревьев защищали его от солнца. Их гигантские стволы и коричневые корни обвивал дикий плющ. Строения на площади едва доходили до верха крепостной стены. Спускающиеся террасами крыши нависали над нижней частью города. Кое-где виднелись забранные решетками окошки, которые ловили свет, а затем испускали его лучи, освещая подземный мир лавочников и ремесленников, притаившихся в жалких мастерских крытого рынка, согнувшихся над верстаками и лотками, навсегда рассорившихся с небом.

Вийон предпочел побыстрее забыть мрачные галереи проклятого города с его беспорядочными нагромождениями людей и богов, священников и рабов, облезлых псов и пророков. Он пил сладкий прозрачный воздух, омывающий площадь. Ласточки низко летали над еще раскаленной землей. Молодой человек забавлялся, бросая им кусочки лепешки. Далеко позади в лучах заходящего солнца яркими цветами играли Гефсиманские сады. Спускаясь по солнечному склону, до самой Кедронской долины простиралась чахлая растительность. Вечер приносил соленые порывы ветра с ароматом Мертвого моря. Именно здесь мог бы наконец появиться апостол, опираясь на свой посох, и осторожно потянуть вас за руку, уводя к звездам.

Франсуа почти ощущал его присутствие, эту невидимую руку, которая тянула за собой и привела его в самое сердце Иудеи. Он не сомневался: причина его появления здесь отнюдь не торговля книгами. С контрабандой прекрасно справился бы и Колен. Отец Поль прервал мечтания Франсуа, схватив его за рукав. Идем! Вийон пошел за ним, внимательно всматриваясь в небо в поисках какого-нибудь знака.

*

Заметив приближавшихся людей, молодой человек вскочил с места. Подойдя к ним, он протянул отцу Полю ключ, затем молча вернулся обратно. Монах вытащил из кармана лоскутки ткани и завязал гостям глаза. Держась за руки, как дети, они пошли вслед за ним по невидимому лабиринту. У Колена было четкое ощущение, что настоятель водит их по кругу. Писк ласточек несколько раз то удалялся, то становился громче, последние лучи солнца согревали то правую, то левую щеку. А под ногами по-прежнему были твердые, ровные гранитные плиты.

Скрипнула дверь. Уличная жара уступила место приятной прохладе. Еще несколько шагов — и отец Поль снял повязки, все пошли дальше. Узкий коридор вывел их в просторное помещение. С потолка свисали масляные лампы на медных цепях. На полках, инкрустированных костью и перламутром, вперемешку валялись странные предметы: индийские куколки из папье-маше, счеты с костяшками из слоновой кости, венецианские маски, негритянские дротики, этрусские вазы, пряжки, курильницы для благовоний, нефритовые статуэтки, а рядом — полотнища дамасского шелка, самаркандские ковры, кружевные скатерти из Фландрии. За прилавком, украшенным резными фигурками чертят и единорогов, сидел почтенный седобородый старец и тряпочкой натирал книжный переплет воском. Выпуская облачко пара, которым он увлажнял бесценный переплет, старик проворно шевелил губами, проговаривая слова псалмов. Глаза, обесцвеченные катарактой, перекатывались под веками, как два мраморных шарика.

— Добрый вечер, отец Поль, я готовлю заказ для мессира Федерико.

Услышав имя флорентинца, Колен вздрогнул. Франсуа встревоженно взглянул на брата Поля, который, приложив к губам палец, дал понять, что сейчас не самый подходящий момент что-то выяснять.

Старик узловатыми пальцами ласкал дубленую поверхность переплета. Он с наслаждением вдохнул запах кожи, открыл книгу, ноздри вобрали аромат чернил, потерлись о пергамент, затрепетали над раскрашенной миниатюрой. Смочив слюной палец, он провел им по иллюстрации и с наслаждением слизал след гуаши.

— Красивое византийское издание. Хотя выполнено не очень хорошо. Вряд ли эти тусклые, поблекшие цвета понравятся итальянцу. Они скорее подошли бы более строгому вкусу какого-нибудь прелата из Кельна или горожанина из Гента. Но нанесены они свободной уверенной кистью мастера, уж поверьте слепцу.

Отец Поль нетерпеливо подтолкнул Айшу к старому антиквару, уверив Франсуа, что ему можно довериться. Женщина крепко сжала руку Вийона и не хотела отпускать. Он украдкой поцеловал ее. Настоятель обошел прилавок. На шпалере, закрывавшей стену, был изображен персидский сюжет: пир в парке у фонтана. Слегка смяв плотную ткань, отец Поль сунул ключ в пасть льва, из которой струилась вода. Поворот ключа — и в открывшемся проеме Вийон увидел факел. Его сразу же схватил отец Поль, осветив ступени широкой каменной лестницы.

*

Снаружи, на площади, молодой человек доел лепешку. Ласточки уже улетели. На верхушки оливковых деревьев опустилась луна. Убежала кошка, испуганная крадущейся вдоль стены тенью, сухопарой, проворной, с головой, закрытой шлемом.

Лестница казалась бесконечной. На гладких, отполированных стенах не виднелось ни единого следа кирки. В щели на равных расстояниях были воткнуты палочки с ладаном, они изгоняли запах смолы, исходивший от факелов. Иногда лестница прерывалась площадкой, которая оказывалась началом ответвления-коридора, на каждой из таких площадок стояли стражники. У всех у них были смуглые лица, черные курчавые волосы, густые длинные бороды одинаковой длины. Несмотря на воинственный вид, они не имели ни оружия, ни знаков отличия.

Отец Поль спускался по ступеням, низко опустив голову. Лестница вдруг расширилась, и все оказались на насыпной земляной площадке, где сновали десятки молодых людей, юноши и девушки. Одни черпали воду из большого колодца, другие вели к кормушкам коз и баранов. В центре засыпанной мелким песком арены боролись несколько человек. За ними две женщины метали ножи в мишень из плетеного тростника. В стенах пещеры были вырублены убогие жилища.

В этом месте, так удивившем Франсуа и Колена, не было ничего необычного. Недра Святой земли были пронизаны сетью подземных тоннелей. Латинские историки и еврейские летописцы, среди них, например, Иосиф Флавий, насчитали не одну сотню. Под землей Иудеи сохранялись колодцы и резервуары времен царя Давида, римские каналы и водостоки, каменные мешки и воровские логовища, катакомбы и крипты, соединенные в извилистые запутанные лабиринты. Этот, времен Веспасиана, был прорыт мятежными евреями, которые жили здесь месяцами, не давая покоя легионам императора, пока его сын Тит их не подавил. Позже под землей скрывались другие, также пытавшиеся бежать от римского гнета. Первые ученики Христа, как и их предшественники, установили здесь прессы для отжимания масла, печи для хлеба, устроили школы, голубятни. Затем сюда пришло Братство охотников за книгами, одним из членов которого был Гамлиэль. Здесь располагалось сердце этой организации, здесь уже без малого двенадцать столетий обучалась ее невидимая армия. Этот потайной центр не был ни правительством в изгнании, ни логовом мятежников, он управлял сложной системой, осуществлял связи, соединял рассеянный по земле народ, спасал гибнувшие общины, присматривал за враждебно настроенными монархами, пытался предотвратить опасности, угрожавшие еврейскому миру. Эта тайная организация неоднократно упоминалась — хотя и не в открытую — в хрониках разных эпох, в рассказах путешественников, в религиозных книгах. Это был «подземный Иерусалим», о котором говорили талмудисты и экзегеты, никогда не описывая его подробно и не выдавая точного местоположения.

*

Двое часовых на посту поприветствовали отца Поля. Один из них провел посетителей по длинным коридорам до овального зала с низким сводчатым потолком. Стены были увешаны картами и планами. Вокруг массивного стола под масляной лампой, испускавшей рассеянный свет, сидело десятка два людей с едва различимыми в полумраке лицами. Среди разношерстной публики, состав которой был ему непонятен, Вийон разглядел шляпу раввина, бедуинскую куфию, могучие черепа воинов. На этом собрании никто не председательствовал. Кресло во главе стола, выше, чем остальные, оставалось почтительно незанятым. Но это кресло, хотя и свободное сейчас, указывало на высокое положение того, кто имел право его занять. На его спинке был вырезан древнееврейский девиз, тот самый, что украшал герб Медичи на переплетах, которые Франсуа довелось увидеть в Париже и в Галилее.

Франсуа сожалел, что глава братства не счел нужным присутствовать на собрании, а Колен находил его отсутствие откровенно оскорбительным. Принимать представителей суверена следовало, разумеется, с куда большей почтительностью. Пока Колен задавался вопросом, что лучше — стерпеть подобную обиду, устроить потасовку или промолчать, из полумрака выступил раввин Гамлиэль и приветливо протянул руку:

— Добро пожаловать в Иерусалим, мессир Вийон.

Несмотря на любезность раввина, от его бесстрастного лица французам стало неуютно и холодно. Привыкшие к почтительным поклонам, заискивающим взглядам и неуверенным улыбкам евреев из Орлеана или Бордо, Франсуа и Колен внезапно почувствовали неловкость, какую чужестранец, пария обычно испытывал перед ними. Истинный христианин всегда шагал по улочкам еврейского квартала твердо и уверенно, как подлинный хозяин этих мест. Но не здесь. Если первенство французов в Париже, а германцев во Франкфурте не представляло никаких сомнений, то чьей вотчиной был Иерусалим? Этот вопрос беспокоил даже тех, кто никогда не видел Святого города и не ходил по его земле.

Кокийяры внимательно рассматривали присутствующих. Те держались уверенно, взирали на вошедших высокомерно, почти вызывающе, как свойственно представителям высших сословий. В самом деле, их предки служили Александру Великому и Птолемею, для которого они заполняли полки императорской библиотеки. Евреи, прекрасно владевшие многими языками: греческим, персидским, сирийским, арамейским, освоенными при изучении текстов, — были истинными охотниками за знаниями. После пожара, уничтожившего Александрийскую библиотеку, Братство охотников за книгами предлагало свои услуги всем правителям-тиранам, жаждавшим знаний и власти. Члены содружества бороздили океаны и континенты в поисках редких или ценных сочинений, которые были нужны их заказчикам. Однако они не только пополняли библиотеки храмов и дворцов, они нашли другой источник доходов. Еретики, алхимики, бунтовщики-ученые пользовались их услугами, дабы уберечь от костров свои труды. Но чтобы спасти книгу, недостаточно спрятать ее в какой-нибудь пещере. Надо понимать ее значение и смысл, поэтому охотники за книгами вели нечто вроде комментированного каталога философской мысли. И так постепенно, от поколения к поколению, наемники поневоле становились хранителями мудрости.

Подвалы Archivum Secretum Vaticanum[7], доступ в который ревностно охранялся, таили документы, собранные со времен основания папского престола. А собрание Иерусалимского братства восходило к более давнему периоду — еще до основания Рима. Его история насчитывала три тысячи лет. Братство хранило указы фараонов, критские и ассирийские эдикты, китайские, эфиопские, монгольские летописи, путевые дневники и судовые журналы, военные руководства, трактаты по медицине и астрономии, философские труды со всех четырех стран света. В собрании имелись даже изречения Иисуса, записанные первосвященником Анной перед тем, как он передал Спасителя в руки Понтию Пилату. Этот документ — истинное завещание Христа.

Вийон не остался равнодушен к последней подробности. Из всех упомянутых текстов ему захотелось увидеть именно этот и хотя бы просто прикоснуться к нему. Наверное, ради него Франсуа и появился здесь. Он вспомнил о дуновении ветра возле Гроба Господня, словно это был призыв, который он один и мог услышать. Разве он сам не автор другого завещания — «Завещания» Вийона? Он всматривался в полумрак. Где же спрятаны все эти книги? Какого черта иудеи прибрали к рукам ту, что содержит в себе последние слова Иисуса? Франсуа решил, что Гамлиэль несколько преувеличивает.

— И что, последнее изъявление воли Господа нашего ты держал в руках?

Раввин уверил его, что так оно и есть. Он объяснил, что братство тщательно проверяет подлинность каждого документа. Именно этим целыми днями и занимаются монахи под присмотром брата Медара, набожные школяры в Цфате, ученые Платоновской академии, основанной Медичи в окрестностях Флоренции. Охотники за книгами обязаны неопровержимо подтверждать любую информацию, ибо тома, которые хранятся здесь, в «подземном Иерусалиме», — не библиографические трофеи. Это оружие.

*

Гамлиэль улыбнулся Франсуа и Колену ободряющей улыбкой. Однако приветливое выражение его лица нисколько их не успокоило. Колен, который никогда в жизни не видел столько евреев, спрашивал себя, как к этому отнесется Шартье. Вряд ли епископ обрадуется, заполучив в союзники Парижской епархии тайную Иудею с ее кознями. А Франсуа не терпелось проникнуть в храм с порфирными колоннами, побеседовать со старыми переписчиками, седобородыми мудрецами, философами. И — почему бы и нет? — поговорить с ними о поэзии. Место к этому мало располагало. Пещера походила на бандитский притон. И даже хуже — на шпионское гнездо. Здесь держали в заложниках слова Христа.

*

В нескольких футах над ними мирно спал верхний Иерусалим. Маленькая площадь, вымощенная гранитными плитами, давно опустела. И даже охранявший ее молодой человек покинул свой пост: перед ним мелькнула какая-то тень, и он пустился за ней в погоню. Выбрав ту же улочку, по которой днем пришел на площадь отец Поль, он передвигался осторожно, вдыхая теплый воздух, слегка касаясь фасадов домов, ловя малейший звук. Но ничего не было слышно: ни кошачьих воплей, ни шороха крыс, которые по ночам пробирались вдоль стен целыми стаями. Как будто улице завязали рот платком, подавив любой звук. Обычная, даже привычная здесь тишина не имела ничего общего с этим абсолютным отсутствием всякого шума. Чувствуя невидимую опасность, молодой человек ускорил шаг. Он споткнулся о каменный столб возле арки большого здания. И тут же горячий, как ожог, удар сабли рассек его тело. Падая, он успел заметить злобное выражение лица нападавшего, а за шлемом, блестевшим в свете луны, — тускнеющее звездное небо. Из арки появились мамелюки и уволокли труп. Сулейман и его люди, крадучись, пробрались к площади и окружили ее. Разведчик-сарацин осторожно ходил от дома к дому, припадал ухом к дверям или, приподнявшись на цыпочки, пытался что-нибудь разглядеть через щели в ставнях.

Лежа ничком на крыше и затаив дыхание, за происходящим наблюдал часовой-монгол. Выждав удобный момент, он издал протяжное мяуканье и прислушался. Почти тотчас же в ответ раздалось другое мяуканье, короткое и резкое. Сигнал тревоги был услышан.

Две юные девушки принесли чай, миндальное печенье и сухофрукты. Вийон и Колен беседовали со своими соседями по столу, которых, как ни странно, очень обеспокоило недавнее обострение отношений Людовика XI с провинциальными баронами и герцогами. Похоже, они были хорошо информированы об угрозах его короне со стороны Карла Смелого, Иоганна I (герцога Клевского) и Пьера д’Амбуаза. Более того, они утверждали, что королю следует опасаться собственного брата, герцога Беррийского. Франсуа полагал, что, высказывая эти весьма осторожные замечания, его собеседники требовали гарантий. Какой смысл подписывать договор с Парижем, если город осажден? Возмущенный, он вскочил с места: он был сыт по горло этими инсинуациями, сплетнями и интригами. Они с Коленом — посланники законного, сильного короля и ни на минуту не сомневаются, что он способен дать отпор всем этим заговорщикам и мелкопоместным дворянам. Не для того они проделали столь долгий путь, чтобы выслушивать советы по управлению страной. И от кого? От наемников, которые живут в собственном городе, зарывшись в груду нечистот? От представителей народа, которым помыкают вот уже столько веков, а он не оказывает ни малейшего сопротивления? Хороши советчики, нечего сказать!

Колен насторожился, готовый дать отпор. Но аудитория притихла, внимательно слушая Вийона. Гамлиэлю, похоже, даже понравилась такая горячность. Между тем Франсуа продолжал ораторствовать:

— У доброго короля Людовика и так слишком много министров и оружейников. Мы пришли сюда не за алебардами и пушками. И не за пустыми разглагольствованиями!

А за книгами, — добавил он про себя, удивившись этой странности. Только за книгами? Нет, Вийон нисколько не сомневался в силе слова. В типографии Фуста он видел, как работают тяжелые печатные станки, как они, страница за страницей, книга за книгой, без остановки наносят краску, покрывают текстом гладкую поверхность тонкого пергамента. Но он также видел Шартье. Козни епископа заставили Франсуа сомневаться в своей миссии. Какой смысл печатать множество научных и философских трактатов, од и басен, если церковники и правители решают, что мы будем читать, а что нет? А еще — что нам надлежит думать. Вийону это было известно лучше, чем кому бы то ни было. Его собственными стихами то восхищались, то возмущались, и это зависело от того, в каком настроении пребывали сильные мира сего.

И вот теперь, в этом зале, его гневные речи, пожалуй, нравились присутствовавшим и никого не шокировали. Ему казалось, что он выглядит глупо, совсем как некогда в светских салонах, когда его сатиры развлекали придворных, очарованных их лукавством и двусмысленностью. Если бы он сейчас не разгневался, Гамлиэль, наверное, был бы разочарован. Он, похоже, и рассчитывал на эту пылкость и бунтарский дух. А еще на вспыльчивость Колена. Оба француза — ровня охотникам за книгами. Тоже инакомыслящие, как и они. Тоже люди вне закона.

Франсуа уже сожалел, что высказал вслух то, что было у него на сердце. В дальнейшем следовало действовать осторожнее. Ему пока недоставало деталей, чтобы полностью сложилась картина, и он смог нанести удар. Словно внезапно успокоившись, он сел на свое место. Кажется, Колен его понял и тоже больше не выказывал враждебности.

Полагая, что гроза миновала, один из присутствовавших, молодой порывистый парень, попросил слова. Он поклонился пустому креслу главы братства, словно ожидая его одобрения. Но разрешение начать речь дал ему Гамлиэль. Молодой человек говорил быстро и очень громко, как будто присутствовавшие, все старше его по возрасту, были глуховаты. Пожалуй, у него были основания напрягать голос: отец Поль, развалившись на стуле, мирно подремывал с улыбкой на губах. Что утвердило Франсуа во мнении: настоятелю наплевать на весь этот маскарад. Он здесь совсем по другому поводу, о котором Франсуа и не догадывается. Что знает он такого, о чем еще не ведает Вийон?

Молодой человек продолжал излагать в общих чертах задачу для Вийона и Колена: называл произведения, отобранные Козимо и Гамлиэлем, имена печатников и книготорговцев, которых удалось привлечь на свою сторону, города, на которые следовало обратить внимание в первую очередь. Речь шла о настоящем наступлении, и Колен даже думать опасался о том, каким масштабным оно было:

— Развращая таким образом умы, вы наносите удар не только по самому папе, но и по всему христианству!

— Ты боишься за веру? По-твоему, она недостаточно крепка? А я так благодарен любой возможности подвергнуть свою испытаниям.

Франсуа был поражен, каким резким тоном юнец высказывал свои аргументы. Он подумал, что вырваться из когтей этих людей будет сложнее, чем из лап Шартье или Людовика XI.

Дабы успокоить присутствующих, Гамлиэль напомнил, что Медичи, ревностные католики, безоговорочно поддерживают деятельность братства. И если в этой авантюре Париж решит присоединиться к Флоренции и Иерусалиму, Колену надо будет обсуждать не стратегию, а порядок действий.

Франсуа воспользовался моментом, чтобы узнать условия охотников за книгами. Он был убежден, что они рассчитывают на отмену указов, согласно которым евреи изгонялись из Франции. В Тоскане братство добилось снижения налогов, взимаемых с еврейской общины, а также большей свободы передвижения для крупных и мелких торговцев. Взамен богатые евреи обязались финансировать покупку прессов, наем переплетчиков и переписчиков, а также предоставление жилья тем, кто прибыл из Святой земли. Но Гамлиэль ничего подобного от французов не требовал. Он даже не попросил освободить их от ношения «колеса» — круглого кусочка желтой ткани, который немногочисленные евреи королевства обязаны были нашивать на свою одежду спереди и сзади. Это весьма удивило Франсуа, учитывая опасность, коей подвергались соплеменники Гамлиэля.

— Если тайна раскроется, братья первыми пострадают от гнева Рима.

Вийон был ошеломлен ответом раввина, его сухим и надменным тоном, похожим на тот, каким юнец разговаривал с Коленом.

— Ворота Сиона для них открыты. Всегда.

Фактически Гамлиэль довольствовался одной-единственной просьбой: король Франции должен гарантировать, что при его правлении не будет предпринят ни один новый Крестовый поход. Вийон не мог сдержать скептической улыбки: обещания Людовика XI не стоили и ломаного гроша. Но Гамлиэль не обратил внимания на сарказм и не моргнув глазом заявил, что несоблюдение этого условия повлечет суровые последствия.

Франсуа и Колен не могли поверить собственным ушам и лишь иронично переглядывались. Желая пресечь их насмешки, Гамлиэль напомнил, что получило братство после завоевания Византии десять лет тому назад. Тогда его солдаты, нанятые в качестве моряков и картографов, чтобы проложить курс турецких кораблей, заблокировали венецианские суда, вставшие у Константинополя перед турецким флотом. За это султан и сейчас предоставляет защиту евреям, которые, спасаясь от преследований, пытаются добраться до Святой земли. Но в некоторых еврейских общинах, особенно в Англии и Испании, ситуация и в самом деле тревожная. Предвидя возможность массового переселения евреев на Восток, Иерусалим пообещал турецкому правителю помочь изгнать мамелюков из Палестины.

Вийон пытался понять, где в словах раввина правда, а где обычное хвастовство. Военные хитрости, на которые намекал Гамлиэль, не особенно его удивляли. Шпионы и осведомители повсюду действуют одинаково. Хотя тайная полиция Людовика XI была довольно эффективной, Франсуа неоднократно удавалось расстроить ее замыслы и избежать западни. Подлецы не смогли преподать ему ни единого урока. Напротив, им самим есть чему у него поучиться: урока, который он собирается им преподнести, они не забудут никогда.

Тем не менее Гамлиэль сумел удивить Франсуа. И дело было не в размахе миссии братства, а в ее значимости. Военные завоевания здесь не имели никакого значения, равно как и политические цели. Охотники за книгами давно уже поджидали благоприятного момента, сигнала, чтобы перейти к действию. Падение Византии — вот верный знак. Оно означало конец мрачной ненавистной эры, оставалось лишь нанести ей последний удар.

*

Айша принялась рыться в шкафу, который старый антиквар открыл, чтобы ее развлечь. Она ласкала ладонью мягкие атласные ткани платьев, перебирала безделушки в шкатулках, один за другим подносила к носу флакончики с благовониями. Время от времени она прикладывала к груди брошь или накидывала на плечи вышитую шаль, смотрелась в большое венецианское зеркало, изображая принцессу, и удивленно смеялась. Она что-то напевала и важно расхаживала по лавке, а старик снисходительно улыбался. Она вертелась и кружилась, ловя свое отражение в вазах, среди мерцающих амулетов и медных подсвечников, подернутых благородной патиной. Айша едва различала лицо воображаемого партнера по танцу: не видела ни глаз, ни носа, лишь усмешку в уголках губ. Она изумлялась собственному выбору, отказывалась принять его. Но напрасно Айша приглашала других танцоров — высоких темноволосых юношей, ловких атлетов с выпуклыми, лоснящимися от пота мускулами, нежных красавцев с ласковыми взглядами: он всегда опережал их и первым брал ее руку, сняв с головы мятую треуголку.

Задремавший было отец Поль подскочил на стуле и чуть не свалился на пол. В зал ворвался огромного роста парень с лицом, испещренным шрамами. Левый его глаз был закрыт кожаной повязкой. Одноглазый гигант обогнул стол, приблизился к самому пожилому из присутствующих — худому человеку в бежевом с синими полосами одеянии и что-то прошептал ему на ухо. Тот выслушал слова парня внимательно, но лицо его осталось невозмутимым. Он что-то кратко ответил, — и, хотя сказанное им никто не расслышал, было понятно, что он отдал приказ. Великан слушал его, стоя навытяжку по-военному, и вышел так же стремительно, как и появился. Человек в одежде патриция соблаговолил наконец сообщить присутствующим причину столь странного вторжения. Гамлиэль тут же перевел.

— Мамелюки окружили площадь.

— Нас предал цыган! — завопил Колен.

Отец Поль, похоже, был удивлен. Как Джануш сумел обмануть бдительность монгола, который лично вывел его из города? Толстый монах с упреком взглянул на Гамлиэля: раввин уверял его в преданности цыгана. Вот уже несколько десятков лет его племя стояло табором возле ворот Цфата. Цыгане тоже ненавидели мамелюков, поскольку те дурно с ними обращались. Эта новость расстроила Франсуа и Колена: они успели подружиться с Джанушем.

*

Слепой старик вздрогнул и прислушался. Снаружи раздались торопливые шаги, словно кто-то, крадучись, перебегал площадь. За ставнями лавки прозвучал тихий шепот:

— Айша. Айша?

Молодая женщина застыла на месте, не в силах пошевелиться. Она искоса взглянула на антиквара. Старик медленно выдвинул ящик стола и достал кинжал. Айша, словно обезумев, рванулась к двери, открыла защелку и, выскочив наружу, столкнулась с изумленным мамелюком, который только что произнес ее имя. Появившись из полумрака, между разведчиком и молодой рабыней встал Сулейман.

— Это здесь, здесь! — плача повторяла Айша.

Сулейман вошел в лавку. Его воины принялись саблями разбивать вдребезги большие фарфоровые вазы и крушить мебель, низко пригибаясь, чтобы их не задела стрела или не настиг удар ножа. Они сражались с танцующими тенями греческих статуй, фаянсовыми драконами, гасконскими доспехами. Некоторые от страха бросались на пол. Когда же они подняли головы, то увидели лишь собственные отражения в индийских и туринских зеркалах. В тот момент, когда один из мамелюков алебардой собирался вспороть брюхо чучелу крокодила, Сулейман дал наконец приказ прекратить штурм. Забившаяся в угол Айша облегченно вздохнула: в лавке не было ни единой живой души, старик исчез.

Стражники обшарили лавку снизу доверху, простучали все перегородки, проверили все щели: нет ли люка, ведущего в подвал, нет ли рычага, открывающего дверь в потайной проход, — и ничего не обнаружили. Разъяренный неудачей Сулейман отхлестал Айшу по щекам. Та бормотала, что это какое-то колдовство, показывала пальцем на толстую стену со шпалерой, клялась, будто своими глазами видела, как отец Поль и его люди проходили сквозь нее подобно призракам. Воины сорвали ковер со стены, яростно набросились на нее и принялись рубить саблями, но лезвия оставляли на скале лишь неглубокие отметины. Всю свою ярость Сулейман обрушил на Айшу. Разве за этой стеной могли находиться коридор или галерея? Это же крутой склон скалы, что возвышается над Кедроном.

Мамелюки торопливо собрали украшения и серебро, бросая все вперемешку в большой мешок, затем подожгли шпалеру. Сулейман вышел первым, крепко держа Айшу за руку. Он осмотрел площадь, ему было не по себе, он словно чувствовал чье-то незримое присутствие.

Пламя разгорелось быстро. В огне корчились и коробились куклы и маски из папье-маше. Какая-то фигурка из воска расплавилась и медленно стекала коричневой слезой по невысокой деревянной подставке. Листы псалтыри тянулись вверх, словно руки в умоляющем жесте. Кипящие пузырьки чернил каплями выступали на пергаменте, скользя сверху вниз по странице, и лопались с еле слышным треском. Из пасти бронзового Пегаса, пустившегося в свой последний галоп, шел пар. По напряженному хребту серо-зеленым потом сочилась патина. В огненной дымке колыхались мускулы, освободившись наконец от металлической сбруи. Морда искривилась в немом ржании. Наконец конь исчез в облаке дыма.

Раздраженный донельзя, Сулейман выкрикнул приказ отступать. К большой досаде своего разведчика, Айшу он оставил на пепелище, она ему больше была не нужна. Ей пришлось повиноваться, чтобы пощадили Мусу, а не то Сулейман грозился посадить его на кол. Кусочки ткани, которые она цепляла на ветки или засовывала в щели между кирпичами домов, привели мамелюков сюда, подтверждая тем самым подозрения кади. Ей оставили жизнь, чтобы сбить с толку противника, прежде всего Вийона.

Мамелюки углубились в улочки, примыкавшие к площади. Они вскочили на своих лошадей и галопом поскакали на восток, по направлению к Кедронской долине, это был единственно возможный путь отхода.

Миновав пустую площадь, Айша подошла к разоренной лавке. Склонившись над раскаленными углями, она что-то высматривала среди дымящегося мусора. Кто-то осторожно взял ее за руку и повел за собой, но она, похоже, ничего не чувствовала. Через несколько шагов ее отпустили, она неуверенно остановилась. Было темно. Монгол зажег свечу и пошел впереди, показывая дорогу.

На рассвете Сулейман и его люди вдоль и поперек обшаривали Кедронскую долину. Они протыкали пиками кусты, стучали саблями по скале, а за их действиями наблюдали растерянные бедуины. Пастухи гнали стада на солнечные склоны холмов, из хижин выходили торговцы овощами, отправляясь на рынок, маленькие оборванцы с криками бежали за всадниками, радуясь такому утреннему развлечению.

Фыркали и лягались лошади, которых стегали хлыстом разъяренные воины. Отряд на полном скаку сбил на дороге не успевшего увернуться нищего. Конь под Сулейманом встал на дыбы. Несчастный малый, отброшенный ударом копыт, покатился по земле. Вжав голову в плечи, он с изумлением смотрел на начальника отряда, который, со всей силы ударив его плетью, пришпорил коня и понесся вперед. Остальные, не замедляя скачки, обогнули нищего и сплюнули, дабы уберечь себя от сглаза. Когда мамелюки исчезли в облаке пыли, бродяга с трудом поднялся и, обернувшись в сторону кустов, засвистел. Из зарослей вышли трое, одетые в лохмотья, и пошли ему навстречу. У них у всех, даже у Айши, головы были обвязаны длинными легкими шарфами наподобие тюрбанов.

*

Удостоверившись, что отец Поль проводит французов к нужному порту, раввин Гамлиэль решил покинуть Иерусалим как можно быстрее. Корабль, на который рассчитывал сесть Федерико, имея при себе драгоценные, опасные для Рима произведения, поднимал якорь через несколько дней. Гамлиэлю хотелось, чтобы Вийон и Колен присоединились к экспедиции. Коль скоро братство приняло решение удовлетворить требования Гийома Шартье, посланникам Людовика XI здесь делать было больше нечего.

Раввин шагал мимо виселиц, что выстроились вдоль крепостной стены Святого города напротив Дамасских ворот. Стараясь не смотреть на гнивших под солнцем повешенных, он ускорил шаги и заткнул нос. Вокруг почерневшего трупа вился рой мух. Чуть дальше, у самого подножия виселицы, вдова махала метлой, отгоняя ворон, которые отлетали и тут же снова возвращались, не желая оставлять в покое свою жертву. Гамлиэль подошел к ней и пробормотал слова молитвы, которую надлежало читать над покойником. Женщина протянула ладонь, и он положил в нее один обол. Она была молода. Полуразложившееся тело ее возлюбленного болталось на веревке, мышцы были сведены судорогой, будто он еще отбивался от палачей. Внезапно внимание раввина привлекло красное пятно, которое резко выделялось на фоне серой стены. Черты лица были уже неразличимы, в глаза бросался лишь кусок красной ткани. Из губ Гамлиэля вырвался крик отчаяния: он узнал шарф цыгана.

Во дворе почти не чувствовалось дуновения ветра. Облокотившись на край колодца, Федерико наблюдал за погрузкой повозок. Брат Медар нервно подпрыгивал и топал ногами, дергал за бечевки, которыми были обмотаны тюки, и кричал погонщикам мулов, что лишь приспешники Сатаны могли так плохо завязать узлы. Флорентинец увлажнил щеки смоченным в воде платком и вновь погрузился в чтение описи. Рукописи упакуют в самый последний момент, а пока они мирно лежат в подвале капеллы. Сейчас брат Медар складывает в ящики совсем другие вещи: поддельные клейма о привилегиях, фальшивые свинцовые печати цензоров, гарнитуры, комплекты шрифтов (легкие изъяны в них помешают идентифицировать печатников, таких как Фуст, чьи шрифты прекрасно известны инквизиторам), кислоты, позволяющие искусственно старить чернила, резервуары и решетки из перфорированной бумаги с опознавательными знаками дофина или с изображением лиры — эти метки помогут запутать следы. На всех ящиках имелся оттиск герба Медичи, окруженный каббалистическими символами. Гербы станут свидетельством поддержки могущественных покровителей, а письмена на древнееврейском отвлекут внимание таможенников и жандармов, направив их по ложному следу, ведущему далеко от Италии и Франции, за моря, к Святой земле, где они не имеют ни силы, ни полномочий.

Федерико не терпелось поскорее отправиться в путь, но пунктом назначения была не только Флоренция, отныне следовало учитывать интересы Фуста и книгопечатников с улицы Сен-Жак. Итальянца забавляли мысли о французах: как ни странно, они произвели скорее хорошее впечатление. Кто бы мог подумать, что эти два мужлана из страны варваров, посланники молодого суверена, столь неказистого на вид, станут верными союзниками Медичи? А значит, и Иерусалима. Мэтр Колен никак не выглядит человеком умным. Что же до мессира Вийона, то он слишком старательно притворяется простачком и, похоже, переигрывает. Носит маску, как и сам Федерико? Маску тех, кто, появившись раньше срока, предпочитают выглядеть шутами и скоморохами, а не пророками.

На свои повозки, переполненные добром, Федерико смотрел с чувством смутного недовольства, причину которого не понимал, и это его беспокоило. Он осознавал, что не от Гамлиэля и не от Медичи следовало ожидать потрясений, хотя они и претендуют на это. В конечном счете на смену сеньорам придут буржуа. Свергнет Платон Аристотеля с престола или нет, печатники будут делать орфографические ошибки, как и переписчики, только теперь экземпляры будут исчисляться не единицами, а тысячами. По большому счету ничего не изменится. Под оболочкой цивилизованности (а все образованные люди считают себя цивилизованными) все так же будет процветать несправедливость. Нет, чтобы продвигаться вперед, нужно сделать гораздо больше. Или достаточно гораздо меньшего? Разве Федерико не видел собственными глазами, как Вийон, смиренно подметя пол треуголкой, декламировал свою «французскую» балладу самому грозному правителю халифата?

Ну да, черт возьми! Еще немного, и Федерико отхлестал бы себя по щекам.

Растянувшись на диване, эмир почесывал подмышки. Нестерпимо зудели места комариных укусов. Сидевший справа от него монсеньор Франческо, протодиакон Назарета, нервно теребил черный кружевной веер. Слева кади чистил ногти острием черепахового стилоса. Усевшись по-турецки у возвышения, советники и знахари в разномастных тюрбанах силились сделать вдумчивые лица.

Как только появился гонец от Сулеймана, запыхавшийся после долгой скачки, мажордом прогнал рабов. Молодой воин, желая понравиться высокородной публике, принялся излагать последние события, а переводчик — шептать на ухо протодиакону, который даже отложил свой веер. Кади, не соблаговолив поднять глаза и не перестав чистить ногти, велел гонцу перейти наконец к сути. Щеки юноши порозовели, и сам он сделался женственным и томным — такие молодые люди очень нравились эмиру.

Озабоченность, которую выказывал кади, была вполне объяснима: ловкое исчезновение французов в самом сердце Иерусалима, прямо из-под носа бдительных мамелюков, в очередной раз доказывало, что Колен и Франсуа не простые скупщики краденого. То, что Сулейман не смог отыскать проход в потайную комнату, где собиралось братство, не слишком беспокоило эмира: вмешиваться было еще рано. Чем больше доказательств преступной деятельности будет собрано, тем проще будет разоблачить Гамлиэля и его сообщников. Пока же для обвинения недоставало оснований.

— Если, как ты утверждаешь, эти заговорщики тайно собираются лишь для того, чтобы поговорить о науке и философии, я приглашу их сюда, во дворец, пусть побеседуют с нашими учеными.

С деятельностью Гамлиэля халифат мирился по одной простой причине: она была направлена против иностранных цензоров, следовательно, против общего врага, и это было весьма похвально. С какой стати этому мешать? Не хватало еще, чтобы палестинские евреи оказались под влиянием католиков Европы. Однако на этот раз, похоже, охотники за книгами осмелились бросить вызов любой законной власти, следовательно, они угрожали исламу тоже.

Протодиакон молча усмехнулся. Он не разделял этого мнения. Иерусалим не угрожает никакой религии. Здесь их по крайней мере три. Он опасался вступления в игру неожиданного противника, куда более опасного, чем не повинующийся властям еврей: страшна паршивая овца из христианского стада. Вийон — закоренелый бунтовщик и строптивец. От его визита на Святую землю ничего хорошего не жди. Эта воинственная страна и скверный характер Вийона являют собой гремучую смесь, взрыва долго ждать не придется. Рано или поздно пустыня разогреет ему кровь, а буйный нрав покажет себя. Здесь он свободен от догм и условностей. Если понадобится, эмир посадит на кол проклятого поэта, и дело с концом. Ведь этот нахальный рифмоплет гораздо опаснее, чем может показаться на первый взгляд: он брызжет ядом, который развращает души, разъедает веру изнутри, и уже почти вся Италия отравлена этим ядом. С другой стороны, пока это лишь первые неуверенные шаги, их еще возможно направлять. Да хотя бы и отсюда. Эмир и кади не осознают, до какой степени обоснованны их подозрения. А протодиакон не собирается им об этом сообщать. Монсеньор Франческо в отчаянии: его руки связаны. Он может только предупредить Рим и попытаться убедить папу, что ему угрожает опасность.

Кади убрал стилос и распустил собрание. На его высокомерном лице появилась легкая улыбка. Надо признать, что оскорбления, которыми Вийон неоднократно осыпал стражей халифата, не лишены пикантности. Они забавляли судью, особенно когда он представлял себе физиономию Сулеймана. Похоже, эмир не слишком обеспокоен обсуждавшейся проблемой. Резким ударом ладони он прихлопнул комара и с торжествующим видом потряс раздавленным трупом насекомого. Протодиакон уже семенил по коридорам дворца. По мраморным плитам быстро стучали каблуки его башмаков, и этот звук долго разносился эхом под сводами арок. Он спешил поскорее написать письмо папе.

В трактире было полно паломников. Два десятка испанцев, сгрудившись вокруг общего стола, распевали грустную кантилену, с особым чувством выводя протяжный припев. Четыре открытых окна выходили на большой двор, там отдыхали несколько привязанных осликов. Сквозняк не приносил облегчения: он не изгонял запахов пота, кухни, забродившего дрянного вина из виноградного жмыха, а, напротив, впускал в помещение вонь птичьего двора, навоза и гниющего сена. Впрочем, какая-то прохлада все-таки чувствовалась: ее приносила тень от горы Фавор. Многочисленные паломники-христиане прибывали сюда ради того, чтобы вскарабкаться на крутую гору, в ознаменование Преображения Иисуса.

Постоялый двор находился на виа Марис, на пересечении караванных путей, что проходили через Изреельскую долину, и ночью здесь было так же многолюдно и шумно, как и днем. Отец Поль счел более благоразумным смешаться с пестрой толпой паломников, а не самим пробираться через кустарники и лесные заросли.

Франсуа большими глотками пил горький сидр и чувствовал, как начинает хмелеть. Гул разговоров и взрывы смеха доносились до него словно сквозь завесу, порой обрушиваясь на его барабанные перепонки, как волны обрушиваются на берег. На стенах, по которым сновали юркие ящерицы, сплетались тени гостей, танцуя мрачную фарандолу. Среди прочих Франсуа заметил собственную тень, она была подобна блуждающей душе в Дантовой аллегории. Чуть в отдалении еще какой-то силуэт, непохожий на других, затрепетал на красноватой стене.

Кто же такая эта Айша? Вирсавия? Магдалина? А может, она как раз и есть лицо страны, которое он тщетно пытался представить с той самой минуты, когда впервые вступил на ее почву? Она безмолвна, как и Святая земля. Она ее таинственная сообщница, сестра. У нее те же нежные очертания, чистая кожа, чарующий взгляд. И такой же кроткий нрав. В отличие от верующих, молящихся горячо и пылко, от воинов, что всегда стоят на страже, от завоевателей и созидателей, Айша не ведет себя как хозяйка этих мест. Вот она молча сидит на корточках под оливковым деревом у пересохшего русла реки. Она прибыла из другого мира, огромного и далекого, лежащего по ту сторону Атласских гор, где гордые люди проживают простую жизнь, полную лишений и изнурительного труда. Не имея в собственности даже крошечного клочка земли, они мерят шагами огромные пространства камня и песка, очерчивая невидимую территорию своими следами, которые тотчас же стирает ветер.

*

Насытясь, отец Поль решил возблагодарить Господа. С непомерным пафосом толстый монах принялся горланить молитвы, особо выделяя окончания тактов с тем, чтобы присутствующие присоединились к нему. Все, вторя молитвам, почтительно обернулись к поющему толстяку. В этом преисполненном благоговения гуле никто из паломников не заметил, что под столом двое путников взялись за руки.

С наступлением темноты раввин Гамлиэль покинул синагогу. Он шел, приветствуя молящихся, раздавая милостыню многочисленным нищим на улицах Цфата, благословляя маленьких детей, склоняясь в почтительном поклоне перед стариками. Теплый вечерний воздух благоприятствовал беззаботной прогулке. Однако ему надлежало незамедлительно приступать к учебе, а не беспечно фланировать, наслаждаясь мирным покоем сумерек. Впрочем, это было не единственным нарушением закона, да простит Бог молодого раввина. В свои тридцать лет он все еще был холост. Ему обещана рука дочери гаона[8] из Явне. Ей уже двенадцать. Но он не стал ждать ее, дабы вкусить плотских радостей. Тора вполне терпимо относится к соитию с проституткой. А моногамия установлена мудрецами совсем недавно, и евреи ее пока не соблюдают.

Его образ жизни порой приводит паству в недоумение. Людям не раз доводилось слышать, как он поет и танцует в одиночестве в своем кабинете, как разговаривает с книгами, как горланит псалмы, обращаясь к звездам. Случалось, что он неожиданно исчезал, никого не предупредив, лишь оставив какие-то инструкции секретарю. И так же неожиданно появлялся несколько дней спустя, войдя в ешиву, где он учительствовал, и начав урок ровно с того места, на котором закончил. Он хвалил прилежных учеников, бранил нерадивых, которые, воспользовавшись его отсутствием, ленились и грезили, причем никто не понимал, как мог он безошибочно отличить одних от других.

Его ученики не догадывались, что он читал Евангелие вместе с отцом Полем. Еще он знал наизусть последние слова Христа, которые братство тайно хранило у себя в подземелье. Он добросовестно изучил их и не нашел ничего, на что можно было бы возразить. Ничего, что противоречило бы его собственной вере. Если бы не эта Троица! Как же она раздражает!.. Не будь ее, братство предало бы гласности это последнее послание, пронзительное завещание, продиктованное Иисусом первосвященнику Анне перед самым заключением под стражу. Уже много веков Церковь тщетно разыскивает этот документ. И вот Гамлиэль получил приказ сообщить о его существовании двум разбойникам, прибывшим из Парижа. Колена опасаться нечего. Но бог знает, как распорядится этими сведениями Вийон. Он может сорвать все дело, если вздумает, например, отомстить за тюремное заключение, которому его подвергли, чтобы испытать.

Братство рассчитывает на хитрость Франсуа. Понятно, что Вийон не станет слепо следовать указаниям Гийома Шартье. И тем более приказам Иерусалима. На то и расчет. Тайный и незримый руководитель охотников за книгами не соизволил раскрыть свой план Гамлиэлю, но раввин догадывался, что Вийон — одна из его ключевых фигур.

Гамлиэль шагал по спящим улицам, впервые усомнившись в своей миссии. Достигнув порога своего дома, он остановился у крыльца и долго стоял, шепча молитву. Плотная туча проплыла над Цфатом, закрыла собой луну и погрузила город во тьму.

Приложив ко лбу руку козырьком, с вершины колокольни монгол-часовой всматривался в долину. На горизонте появились четверо путников. Первый придерживал подол стихаря, мешавшего ему идти. Он шагал бодро, прокладывая себе путь прямо сквозь колючий густой кустарник, и след был широкий, как от запряженной волами повозки. Узнав походку настоятеля, которую не спутаешь ни с чьей другой, наемник покинул пост и побежал предупредить Медара.

Блестящий череп отца Поля вынырнул из зарослей у скалы лишь ближе к вечеру. Оказавшись в монастырском дворе, запыхавшиеся путники первым делом откинули капюшоны, и глазам изумленных монахов внезапно предстало обрамленное блестящими волосами нежное лицо молодой женщины, закутанной в плащ их ордена. Двое других были Вийон и Колен.

Поль обнял Медара, крепко стиснув его в объятиях. Карлик болтался в двух футах от земли, пытаясь освободиться и обрести твердую почву под ногами. Федерико держался чуть в стороне. Он протянул руку Колену, который тут же сделал угрожающий жест, явно собираясь ударить. Флорентинец ловко увернулся, отступил и сунул руку под накидку. Колен мгновенно принял боевую стойку, готовый отвести удар кинжала, но Федерико равнодушно повернулся к Франсуа и протянул ему книгу с крыльями бабочки на переплете, ту самую книгу, за «кражу» которой они с Коленом оказались в тюрьме. Вийон не пошевелился. С почтительным поклоном возвращая том, итальянец усмехнулся так же хитро, как и в тот, первый, раз, словно замышлял новую каверзу. Франсуа собрался пнуть его, целясь коленом в пах, но Федерико отвел удар при помощи книги. От толчка прозрачная бабочка вспорхнула с обложки и какое-то мгновение парила, уносимая ветром, словно улетая навсегда. В красноватом отблеске заката пламенели крылья. Она еще немного покружилась и плавно опустилась на кучу соломы. Федерико и Вийон одновременно наклонились, чтобы поднять ее, и столкнулись лбами. Федерико первым удалось подхватить бабочку, он попытался вновь поместить ее в кожаный кокон на обложке, но у него ничего не получилось. Он почти смущенно улыбнулся:

— Не расстраивайся. Я все тебе возмещу.

В наступивших сумерках сверкнула усмешка Вийона: то ли он простил итальянца, то ли собрался зло подшутить. На том они и расстались. Колен жалел, что кровь так и не пролилась. Айша с изумлением смотрела на француза: мягкие черты скрывали грубую силу. Это должно было ее успокоить, ведь она находилась под его защитой. Однако ее страшило упорство — свирепое, отчаянное, совладать с которым будет непросто. Что, если упрямый Франсуа откажется последовать за ней туда, куда она хочет его привести, откажется увидеть путь, который он так долго ищет?

Медар теребил в руках бронзовый ключ, как младенец погремушку. Взяв настоятеля за рукав, он направился к капелле. Отец Поль без возражений последовал за карликом, кивком головы пригласив спутников идти за ними. На его круглой физиономии играла улыбка: он тоже внимательно наблюдал за разыгравшейся сценой. Столкновение было неслучайным, он в этом не сомневался. Итальянец все просчитал заранее, словно хотел в чем-то убедиться.

*

Медар проворно открыл дверь в подземное хранилище. Спускаясь по ступеням, он один за другим зажигал факелы, стоявшие в нишах. Ноздри щекотал запах опилок и камфорного масла. Воздух был на удивление сухим, температура приятной. У входа в главный зал посетители почувствовали на щеках легкий ветерок. Эта свежесть в сочетании с умиротворяющим белым цветом стен приводила в состояние покоя, рассеивала тревогу. Место не казалось ни слишком торжественным, ни пугающе строгим. Яркие переплеты теснившихся на полках книг выглядели радостно и празднично. На полу рядом со стройными керамическими сосудами, из которых торчали рулоны папирусов, стояли тяжелые, обитые гвоздями сундуки. Ни стола, ни скамьи. Здесь было царство книг. Они, соединившись в каком-то безмолвном и бессознательном танце, казалось, не были творениями человеческих рук и разума, человек тут был вообще ни при чем, они жили своей собственной жизнью, свободные даже от содержащегося в них текста.

Вийон обратил внимание на великолепный переплет с оттисками изображений животных. Чудовища и дикие звери веселились, легкие и воздушные, забыв об оковах своих громоздких тел. Айша проследила за взглядом Франсуа. Что-то плотское, чувственное было даже в его манере смотреть на книги, гладить переплеты. Такую же жадность заметила она и во взгляде Федерико, который словно составлял мысленную опись библиотеки. Здесь было целое состояние.

Колен остановился перед раскрашенной глиняной фигуркой с черными линиями, обозначавшими контуры частей тела. На черепе виднелись выведенные чернилами цифры. Рядом, в бокале, наполненном какой-то желтоватой жидкостью, плавал утробный плод бабуина. Чуть дальше Колен наткнулся на железные обручи, пересекавшиеся друг с другом и расположенные вокруг некой оси. На каждом обруче имелся латунный шар. Колен вздрогнул от неожиданности: коснувшись пальцем одного из шаров, он раскачал что-то вроде механической карусели — обручи стали медленно вращаться один за другим. Начался тщательно отрегулированный танец дуг и шаров, в размеренном ритме проплывали римские цифры, а на синем, усеянном звездами циферблате перламутровый полумесяц тщетно пытался настичь маленькое медное солнце.

Отец Поль горделиво улыбался, ему льстило изумление гостей. Медар, по обыкновению, недовольно ворчал. Крайне раздосадованный тем, что вынужден был впустить докучливых гостей в свои владения, он небрежным взмахом руки указал на отобранные для путешествия экземпляры книг и быстро пометил их меловыми крестиками.

Вийон спрашивал себя, почему монахи помогают евреям из «подземного Иерусалима». Ведь охотники за книгами пытались внести раскол в христианский мир. А в искренней религиозности Медичи, Сфорца, Медара и даже Гийома Шартье усомниться было невозможно.

Отец Поль, заметив растерянность Франсуа, ненадолго ушел и вернулся с пачкой рукописных страниц. Пергамент казался черным от мелких, убористых строчек, помарок, зачеркиваний, карандашных пометок, словно автор писал в спешке и панике, боясь не успеть завершить свой труд. Отсутствие пунктуации, прерывистые неровные линии говорили о встревоженном и смятенном душевном состоянии, как будто человек боялся, что видение исчезнет прежде, чем он сумеет его описать. Франсуа узнал резкие, острые готические письмена, хотя разобрать их не мог. Настоятель, на которого он обратил удивленный взгляд, сказал лишь, что христианин не обязан разговаривать с Богом по-латыни.

В Англии, Германии и северных странах верующие мучительно продирались сквозь латинский язык, в созвучиях которого, столь сладостных слуху какого-нибудь испанца или француза, для них, тевтонов и саксов, не было ничего мелодичного. Эти обращенные варвары из Рейнской земли или Шотландии не ощущали никакой родственной связи с Римом. Полно, ведь не итальянцев или кастильцев избрал Господь, дабы возвестить о Своем пришествии. И не на этом языке проповедовали Иисус и Его апостолы. От этих мыслей до сомнения в апостольских догматах — всего лишь один шаг.

Проживая много лет на Святой земле, Поль и Медар все меньше и меньше чувствовали необходимость папского посредничества при общении с Господом. Они беседовали с Ним непосредственно здесь, на дорогах Галилеи, среди пересохших оврагов Иудеи, в полях Самарии. Они не догадывались об истинной значимости документа, который держал в руках Франсуа. Более проницательные руководители братства осознавали, какой мистический пыл исходил от этого текста — пыл, способный разжечь опустошительное пламя, даже развязать религиозную войну. Документ был составлен безвестным священником из Шварцвальда, робким новичком, провозглашавшим ни много ни мало новый вид христианства, отвергающего католическую доктрину. Это были лишь первые шаги. Но, к счастью, как раз в городах по берегам Рейна находилось больше всего типографий и книжных лавок, необходимых для распространения текста.

Колен единственный из присутствовавших почуял опасность. От этих германских букв, глубоко выдавленных на пергаменте, ему стало физически плохо. За всю свою жизнь он едва ли прочел хотя бы одну книгу, но почерк своего друга Франсуа знал хорошо: веселые, игривые знаки; легкое перо словно порхало над листом, выводя ровные строки. Жесткие буквы этого немецкого манускрипта невозможно было представить себе в мадригале или рондо. Зато они как нельзя лучше подходили пламенным призывам проповедника. Испытывая интуитивное отвращение к грубым линиям и плотным, без единого просвета, строчкам, Колен чувствовал, какая фанатичная непреклонность исходит от этой рукописи.

*

Мысли Федерико были более приземленными: он беспокоился, хватит ли у них ящиков, достаточно ли вместительны двойное дно повозки, внутренние карманы сумок для провизии, полости, выдолбленные в крышках бочек, куда можно будет спрятать самые опасные книги. И это не считая внушительного гардероба. В складки его зимней меховой накидки были вшиты астрономические карты, в рукава охотничьего камзола — карты Эгейского моря, а в отвороты шляпы — басни Эзопа. Десятки дешевых книг были переложены ватными шариками и опилками, чтобы спасти их от сырости трюмов. Камфорное масло, кислоты и разного вида мышеловки должны были бороться с крысами.

Федерико взял в руки перевязанный красной лентой сверток, для которого еще не определил место в повозке. Брат Медар попытался было удержать его, но итальянец, крепко держа пакет, резко повернулся и оказался лицом к лицу с Франсуа. Сняв мятую бумагу, он медленно, наслаждаясь произведенным эффектом, показал содержимое.

Колен подскочил, с первого взгляда узнав знакомый почерк, о котором только что вспоминал. Растерянный Франсуа смотрел на первую страницу, не решаясь до нее дотронуться. В последний раз он видел этот листок, когда жандармы нагрянули к нему на чердак, схватили и увели его в тюрьму. Обыскав его комнату сверху донизу, они так и не нашли кинжала, которым он якобы нанес удар господину Ферребуку, почтенному нотариусу, обвинившему Франсуа в ночном налете. Не узнав в темноте никого из нападавших, проклятый нотариус просто-напросто указал на самого известного члена банды кокийяров. Рассчитывая на великодушие своих покровителей — Людовика XI, Шарля Орлеанского и Марии Клевской, — Вийон почти не сопротивлялся. Однако ему могла грозить смертная казнь, и он бросил последний отчаянный взгляд на разбросанные по полу листки, которые топтали жандармы; в них он видел свое завещание. И вот теперь его последние рифмы, как и последние слова Иисуса, записанные Анной, — в руках братства. Неужели они тоже были спрятаны здесь, в этом хранилище?

Франсуа осторожно положил ладонь на страницы, вспоминая каждую строчку, каждую помарку. Колен потребовал объяснений. Федерико поведал, что, узнав об аресте какого-нибудь известного автора или ученого-гуманиста, охотники за книгами тут же начинают действовать и завладевают рукописями. В большинстве случаев их берет на хранение надежный человек, доверенное лицо подозреваемого, и остается лишь отыскать его. Что же касается истории с Вийоном, здесь все проще: поскольку его преследовали не за сочинения, а за уголовное деяние, жандармы искали в жилище орудие преступления, баллады их не интересовали. Оставалось только прийти и забрать их.

*

Франсуа бережно держал в руках свои сочинения. Внезапно он увидел на пальцах белесые меловые следы — его рукопись тоже пометили крестом и собирались погрузить на повозку!

Медар был явно смущен, Федерико откровенно забавлялся. Отец Поль поспешил уточнить, что Гамлиэль сам объяснит Вийону этот выбор. Франсуа был вне себя от гнева. Напрасно настоятель расписывал ему, какой успех будет иметь книга, изданная Фустом, к тому же — с королевскими привилегиями. Все напрасно, Вийон требовал, чтобы его собственность была ему немедленно возвращена, негодовал, выкрикивал ругательства, размахивал руками… Его стихи, обнаруженные столько времени спустя, так далеко от Парижа — разумеется, это не могло быть простой случайностью. Рукопись добралась до Святой земли раньше его самого. Мало того: процесс по делу нотариуса Ферребука состоялся перед Рождеством 1462-го, то есть более года назад. А это значит, страницы рукописи оказались в руках охотников за книгами задолго до визита Шартье в его тюремную камеру. Выходит, к этому времени Гамлиэль их уже прочел? Во всяком случае, раввин знал, кто такой Франсуа, еще до его появления на Святой земле.

Федерико улыбнулся:

— Покойный мессир Козимо наслаждался вашими стихами.

Вийон застыл на месте: мало того что его стихи оказались на Святой земле прежде его самого, так до этого они побывали во Флоренции! В ту пору Фуст еще не открыл свою лавочку на улице Сен-Жак, а Шартье, не подозревая о существовании тайного Иерусалима, еще не собирался посылать в Палестину каких-то кокийяров. Франсуа вынужден был принять очевидное: все, что здесь происходило и происходит, решается «в высших сферах», он, Вийон, здесь ни при чем. Он не был официальным посланцем короля. Договоренности с Фустом, с Шёффером, с епископом Парижским — все это было потом. После того, как его баллады появились на Святой земле. То есть после его ареста. Тогда, в Париже, не его собственная удачливость помогла избежать казни и даже не заступничество Шартье. Это все охотники за книгами.

С самого начала им нужен был именно он, Франсуа де Монкорбье, Вийон. Франсуа пытался размышлять здраво, но в голове теснились десятки вопросов. Почему все это время братство скрывало, что рукопись у них? Почему теперь Федерико показал ее? Чего ждут от него в Иерусалиме?

Решительно хлопнув в ладоши, Поль объявил, что пора отправляться на вечернюю трапезу. Федерико подал руку Айше. Колен, проголодавшийся во время долгого пути, отправился за ними. Франсуа шел позади всех. Среди множества вопросов один особенно мучил его: какова во всей этой истории роль короля?

*

Оставшись один, Медар поочередно погасил все факелы, и подвал погрузился в темноту. Чуть приволакивая ногу, он вскарабкался по лестнице. На самом верху карлик, запыхавшись, остановился. Прежде чем закрыть дверь и дать наконец книгам уснуть, он обернулся в последний раз, словно сеньор, обозревающий свои владения.

С потолка свисали массивные медные люстры, но в зале было сумрачно. В центральном камине пылали три толстых дубовых полена, но все равно было холодно. Если смотреть от входа, помещение казалось пустым, лишь в дальнем углу перед троном толпились военные и придворные. Их голоса терялись в грохоте весеннего ливня, что барабанил по стеклам. Король слушал, одной рукой рассеянно поглаживая собак. На нем была коричневая накидка, совсем простая. На жестких волосах — небольшая корона с тусклыми золотыми зубцами, без драгоценных камней и резьбы. С пояса свисал длинный кинжал с широким клинком.

Лакей указал на скамью чуть в отдалении, Фуст уселся, стараясь не шуметь. Старый печатник разглядывал влажные стены безо всякого орнамента, грубые плиты на вымытом полу, покрытые пылью балки. Он вспоминал отшлифованный мрамор дворцов Майнца, великолепные шпалеры со сценами придворной жизни или королевской охоты, сверкающую обивку, стены, увешанные трофеями — щитами поверженных врагов, медвежьими, оленьими, кабаньими головами, чучелами ястребов на серебряных насестах. Но Фуст не сожалел о своем выборе. Париж сверкает иными огнями, он не похож на немецкие или итальянские города, которые так откровенно выставляют напоказ свою славу и красоту. На берегах Сены тоже, как и везде, ценят хороший вкус, но здесь это естественное, чуть небрежное изящество, не раболепствующее перед гением, а умеющее поставить себе на службу любые дарования: легкие, радостные, эфемерные.

По мнению Фуста, ему с его профессией книгопечатника здесь будет лучше, чем в Мадриде, Турине или Франкфурте. До сих пор Людовик XI проявлял себя более тонким ценителем, нежели итальянские принцы или меценаты из германской аристократии. Козимо Медичи назначил философа Марсилио Фичино директором Платоновской академии, он, не колеблясь, открывал свои двери талмудистам, поощрял исследования астрономов, финансировал научные работы в области математики и алхимии. Гутенберг в Майнце выживает только благодаря печатанию Библий и их скучных толкований. Но король Франции неожиданно проникся дружескими чувствами к рифмоплету, которому не раз прощал проделки и даже преступления. И Фуст, кажется, понял почему. В каком-то смысле Вийон помогает Людовику больше, чем какой-нибудь блестящий теоретик или университетский профессор. Рассказывая о своей жизни, о женщинах, о своей боли или о Париже, он словно предлагает всем подданным королевства разделить одну судьбу. Его стихи объединяют французов — жителей Пуатье или Пикардии: это единый гимн, единый язык, что важнее и выше всех диалектов и Церквей. В отличие от Медичи Людовик XI не сведущ в греческом и латыни, зато прекрасно знает язык своей страны, которым виртуозно владеет мэтр Франсуа. Король не является большим любителем поэзии, он просто видит в Вийоне певца зарождающейся нации.

Однако Фуста одолевали сомнения. Тема, которую он собирался затронуть в разговоре, вряд ли могла заинтересовать суверена, со всех сторон осаждаемого придворными. Карл Смелый (граф де Шароле), стоящий отныне во главе внушительной коалиции герцогов и баронов, только что открыто объявил войну короне. Бретонцы, бургундцы и прочие дворянчики, ревниво оберегающие свои прерогативы, похоже, смирили монархические амбиции и сочли, что наилучшим решением проблемы станет возведение на престол восемнадцатилетнего юноши, герцога Беррийского — брата короля. Чтобы обуздать мятеж, Людовик XI решил призвать самых верных своих союзников — итальянцев. Поскольку в битву вступили Сфорца и Медичи, Фуст плохо понимал, как будут действовать охотники за книгами. Если Людовика XI свергнут с престола, тайное соглашение между Францией и братством потеряет всякий смысл. А поражение Парижа было бы куда серьезнее, чем просто политическое фиаско. Нельзя допустить, чтобы темные силы, столько веков угрожающие христианскому миру, получили отсрочку. Пора нанести смертельный удар этим демонам прошлого, которые не желают умирать. Возможная победа молодого короля над лигой сеньоров будет окончательной, если тем же ударом окажется повержено рыцарство. Причем одних лишь военных действий недостаточно. Если рыцари погибнут от меча, их смерть будет славной, а храбрость войдет в легенду. Только солдат иного легиона может лишить их воинской славы. Он выроет им могилу, сочиняя песни. Он похоронит их раз и навсегда, пронзив своим пером. И именно с помощью Вийона Людовик XI рассчитывает нанести этот смертельный удар.

*

Фуст неподвижно сидел на скамье, ожидая, когда его позовут. Король еще не объявил, какие собирается принять меры. Он не отдал никакого приказа, только любезно поблагодарил собеседников и шепотом произнес наставления адъютанту. Постепенно придворные и военные разошлись. В зале заседаний становилось все темнее и холоднее. На месте остался только епископ Парижа. Когда все вышли, Гийом Шартье завязал неслышный разговор с сувереном. Его величество, который до сих пор казался бесстрастен и невозмутим, наклонился, чтобы лучше слышать, несколько раз он перебивал епископа, даже грустно улыбался, и его улыбка напомнила Фусту улыбку Франсуа.

Когда книгопечатника пригласили наконец присоединиться к разговору, он с трудом поднялся, опираясь на палку, и приблизился к трону. Он склонился перед королем, довольно неуклюже попытавшись изобразить реверанс, и передал ему заверения в искреннем почтении из Иерусалима. Это привело Людовика в некоторое замешательство, он вдруг вспомнил, не без смущения, что ведет переговоры с евреями. Должен ли он рассматривать это выражение почтительности как обычную учтивость, неизменную часть протокола, или же это проявление высокомерия, и тогда следует оскорбиться? С каких пор эти нечестивцы без земли и родины имеют послов? Да, он совершенно не доверяет своим придворным, даже собственному брату. Но евреи? Они помогут ему ослабить власть папы, а затем, вероятно, попытаются поколебать и его собственную. Хотя хозяева Фуста были рекомендованы Медичи, Людовик XI подозревал, что они метят куда дальше Флоренции или Парижа. В своей жизни он знавал не слишком много евреев: ростовщики, которые были богаче, чем Крёзы, один врач из Толедо, который вправил ему вывих плеча, ну и несколько несчастных, публично сожженных на площади.

*

Фуст постарался как можно доходчивей изложить замысел братства. После процессии представителей высшего общества, которую он только что имел возможность наблюдать, Фуст не знал, как заговорить о «книжной войне». Чтобы ослабить папский трон, не развязывая серьезный конфликт, братство тщательно отобрало тексты, которые следовало распространить. Но прежде надлежало изменить сами книги: форму, вес, внешний вид. Их следовало освободить от оков монастырей и коллежей. Печатники, граверы, брошюровщики, торговцы вразнос сделают их более удобными, легкими, более дешевыми. И гораздо менее серьезными. Вместо того чтобы в открытую атаковать схоластику, они сметут ее сочинениями всех жанров: это будут рассказы о путешествиях, сочинения по физике, трагедии и фарсы, учебники по алгебре и инструкции к обработке металлов, исторические хроники, сказки и легенды. Но главное, книгопечатники будут содействовать распространению французского, итальянского, немецкого. Латынь перестанет быть священным языком, а станет просто языком Тита Ливия и Вергилия.

Гийом Шартье слушал благосклонно. Ослабляя влияние Рима, французское духовенство упрочивало свои позиции в королевстве. Имущество Церкви окажется наконец полностью в ее владении, а не в карманах папы. А поскольку мятеж баронов повлечет за собой неизбежные расходы, королевская казна попадет в руки духовенства. Таким образом, епископ Парижа станет одновременно властителем дум и главным придворным казначеем.

Король принялся ласкать псов, своего мнения относительно предложенной стратегии он высказать не соизволил и жестом отпустил Фуста. От его безразличия, напускного или нет, старому книгопечатнику стало не по себе. В канделябрах таяли свечи, и зал погружался в темноту. Когда Фуст в сопровождении дворецкого направился к выходу, Людовик XI наконец заговорил. Немец обернулся, готовый внимательно выслушать.

— Передайте Иерусалиму, чтобы о мессире Вийоне хорошенько заботились.

Айша сидела на краю колодца, так ей было прохладнее. Перед ней стоял Франсуа. Когда она взяла его за руку, ладонь наполнилась теплом, жгучим и сладостным.

— Ты и вправду такой хороший поэт, как говорят?

Наивный вопрос Айши заставил Франсуа улыбнуться. Он поднял голову и долго рассматривал женское лицо.

Вийон думал о том, что эта кочевница оказалась рядом с ним не случайно. Каждый раз, когда он хотел удержать ее, она противилась. Или притворялась? Он знал: она не просто приманка, она его проводник по этим узким тропинкам и пересохшим речным руслам. Или колдунья на жалованье Гамлиэля.

Айша погладила Франсуа по щеке, прогоняя сомнения и тревоги. Может быть, догадываясь о его подозрениях, она хотела его отвлечь? Вполне возможно. Но почему не дать себе передышку? Прижав Айшу к себе, он поцеловал ее в лоб. Вийон не мог долго сопротивляться женским чарам, хотя бог знает, сколько горя в жизни принесли ему женщины.

Притаившийся в темноте одинокий зритель мысленно рукоплескал этому зрелищу. Вжавшись в невысокую стену, окружавшую монастырский дворик, Колен воздал должное ловкости, с какой дикарка из пустыни обуздала вольнодумца из парижских предместий.

*

В трапезной слышался громкий гул голосов. Настоятель достал из погреба лучшее вино и из стоящего на столе бочонка до краев наполнил керамический кувшин. Он весело напевал, глядя, как течет божественный нектар. Федерико о чем-то шушукался с Медаром, который по-прежнему был крайне недоволен выбором сочинений, предназначенных для отправки во Францию и Италию. Более прочих он осуждал «Завещание» мэтра Вийона, находя его незначительным и легкомысленным. Монаха возмущало и название стихотворения. Завещание — это завет, но есть лишь два Завета: Ветхий и Новый. Какая нужда в третьем?

Федерико, слегка навеселе, снисходительно объяснял собеседнику, что развязность Вийона как раз и поможет ему достичь людских умов и сердец. Данте и Пиндар писали на безупречном языке, сладостном для ангелов, а Вийон обращается к простым людям на языке живом и понятном. В своих балладах он прославляет не деяния богов и подвиги сильных мира сего, а обычную жизнь добрых славных малых, с которыми не прочь опрокинуть стаканчик. В этом сила его произведений. Весьма довольный своим ораторским искусством, флорентинец икнул и щедро налил себе еще вина, хотя отец Поль уже отставил кувшин и пригласил сотрапезников прочесть благодарственную молитву.

Гамлиэль добрался до монастыря ранним утром. Прервав, по возможности учтиво, приветственную речь, с которой к нему обратился не до конца протрезвевший настоятель, раввин направился прямо к подземным книгохранилищам. Брат Медар ожидал его, сидя верхом на сундуке и болтая ногами. Раввин Гамлиэль зашагал вдоль полок и стеллажей, как будто проводил смотр войск. Свитки и тома тесно стояли на полках, словно по стойке «смирно». Даже хорошо обученные воины могут ослабеть и проявить малодушие, но ни Катон, ни Аверроэс не дрогнут перед врагом. И Гомеру враг не накинет веревку на шею. Морские карты пока еще не интересуют цензуру. Однако они покрывают такие огромные расстояния, что вскоре Рим сделается крошечным и незаметным. Недавние «костры тщеславия» изобличают страхи, которые овладели священниками. Но чем больше трудов по астрономии они сожгут на площади, тем больше зрителей будут смотреть на взметнувшиеся над кострами языки пламени. И поднимут наконец глаза к звездам.

Раввин проверил списки. Имена величайших философов, названия самых значительных сочинений следовали одно за другим — такая опись стяжала бы славу любой библиотеке, но то здесь, то там в мелькали названия забавных, шутливых произведений. Никому неизвестно, что именно одержит победу над противником: греческие трагедии или деревенские фарсы, научная истина или сказка.

Гамлиэль торжественно поприветствовал шеренги книг. Чуть охрипшим от волнения голосом он отдал Медару приказ грузить повозки.

*

Сидя за длинным столом трапезной, Колен и Франсуа держали совет. Новости из Франции доходили до них только через отца Поля. Они далеко не всегда были свежими — порой, чтобы пересечь Средиземное море, им нужно было больше месяца. Никто не знал, устоял ли режим Людовика XI перед мятежом баронов. Лишь прибыв в Геную, охотники за книгами поймут, могут ли они отправляться в Париж или им следует от этого отказаться и ехать вместе с Федерико во Флоренцию. Колен заявил, что в последнем случае он тут же смоется и вновь присоединится к банде кокийяров, где бы она ни находилась, — все лучше, чем пресмыкаться перед флорентинцем. А может, стоит воспользоваться моментом и ограбить их? Надо же отомстить за ту злую шутку, которую с ними сыграли! Франсуа собрался было ответить, но Колен толкнул его локтем и кивнул в сторону двери: на пороге стоял Гамлиэль. Наверняка он слышал изрядную часть разговора.

Раввин изобразил приветливую улыбку, в которой Вийону привиделась насмешка: так улыбался епископ Парижский, когда входил — как это было давно! — в его камеру. Белоснежный стихарь Шартье, освещенный огнем его фонаря, ярко светился в темноте. А здесь слепящие лучи солнца окутывали раввина светом, делая его похожим на пророка. Но Франсуа сомневался, что этот пророк принес добрую весть. Гамлиэль подошел и сел за стол. Он налил немного воды в металлический кубок, сделал несколько глотков, уставил на Вийона пронизывающий взгляд и, не считая нужным ходить вокруг да около, сообщил, что во Францию отправится один Колен.

Франсуа резко вскочил, побагровев от гнева. Ему, а не Колену доверили эту важную миссию! Он должен лично убедиться, что груз прибыл куда надо. Задерживать его здесь, на Святой земле, — это скандал! Они что, хотят взять его в заложники? Гамлиэль решительно и твердо пресек его возмущение: неразумно возвращать Вийона на родину одновременно с его мятежными стихами, именно сейчас Рим готов преследовать автора, а Людовик XI, будучи вовлечен в военный конфликт, не сможет его защитить. Приказы братства непререкаемы, Вийон остается здесь.

Гамлиэлю поручили убедить француза отсрочить отъезд, но именно убедить, а не удерживать силой. Вийон был упрям как осел и никогда не поддавался на угрозы. Значит, действовать следовало тоньше: Гамлиэль любезно предложил Франсуа вновь взяться за перо. В ожидании лучших времен…

Франсуа осталось лишь поблагодарить раввина, хотя и тут он не удержался и едко заметил, что для него честь сражаться с человеческой глупостью и скудоумием бок о бок с Гомером и Эпикуром. Но и Гомер, и Эпикур давно умерли. А при жизни никому не пришло бы в голову так с ними обращаться. Продолжая бурно протестовать и возмущаться, Франсуа мысленно прикидывал свою выгоду. Он понял, что в конечном итоге все не так уж плохо складывается. Кому он нужен в Париже, кроме Шартье? Его там ждут только долги и проблемы с правосудием.

Да и Колен, хотя и демонстрировал всем своим видом недовольство и досаду, был не так уж огорчен этой новостью. До сих пор он был кем-то вроде охранника при своем знаменитом спутнике, а теперь его повысили и сделали главным в этой миссии, отныне он имеет право вести переговоры с епископом Парижским, а то и с самим королем. Он уже подумывал, какие преимущества извлечет из этой ситуации.

Между тем Вийон продолжал упрямиться, он ворчал, что Гамлиэль не имеет права удерживать его здесь против воли, что и речи нет о том, чтобы писать в таких условиях, и вообще это переходит все границы. Оскорблена корона Франции!

Гамлиэль не мог отказать себе в удовольствии поддеть Франсуа: мол, тот сам заговорил о короне, каковая считает данное решение вполне разумным, о чем не преминула недавно сообщить мэтру Фусту.

Франсуа не мог поверить своим ушам. Людовик XI с ними заодно! Раввин не посмел бы лгать. Значит, уже там, в Лионе, на чердаке, была заключена сделка между Парижем и Иерусалимом. Как говорится, услуга за услугу. Перо Вийона в обмен на мастерство Фуста. Франсуа никогда не грозила смертная казнь! Король помиловал его заблаговременно. Но с какой целью?

Братство выполнило свою часть обязательств. Охотники за книгами предоставили книгопечатную мастерскую и теперь посылали тексты, чтобы печатные станки не простаивали. Что до Вийона, то он не понимал, какова его роль в этом предприятии, что он лично может дать взамен. Ведь суверен отправил его так отнюдь не для того, чтобы он кропал баллады и рондо. И не за тем, чтобы он позволил охотникам за книгами лишить его свободы.

Опустив глаза, Вийон рассматривал грубые доски стола. По проторенной дорожке вдоль прожилок дерева семенил муравей. Он метался туда-сюда, преодолевая щели и трещины, словно челнок, борющийся с волнами. Вот он вцепился в какую-то хлебную крошку, вонзился в нее крошечными челюстями и бодро побежал дальше. Казалось, он бесцельно носился по поверхности стола, но на самом деле муравьишка трудился, добывая пропитание королеве. Колен ударом тяжелого кулака положил конец его странствиям. Погруженный в свои мысли Франсуа от неожиданности подпрыгнул. Колен этого и добивался, он хотел вывести приятеля из оцепенения.

Вийон было смирился, но внезапно на его губах появилась ухмылка, стянувшая кожу щек и скул. Если Гамлиэль не понял, что означает эта гримаса, то Колен сразу узнал озорные искорки в глазах. Они напомнили ему Франсуа времен кокийяров. Гамлиэль почувствовал, что приятели что-то замышляют и безмолвно переговариваются. Насмешливо подмигнув, Колен сдавил трупик насекомого двумя пальцами и щелчком отбросил его прямо к ногам раввина, а Вийон между тем, склонившись над столом, с преувеличенным вниманием рассматривал шероховатое дерево, словно по нему все еще полз муравей.

Гамлиэль тщетно пытался разгадать немые сообщения, которые посылали друг другу приятели-французы, но тут на пороге, помахивая хлыстом, возник Федерико, нарядно одетый, в своей всегдашней шляпе с плюмажем. Флорентинец объявил, что все готово к отъезду. Если они отправятся завтра на рассвете, то дня через два смогут достичь Акко.

Отец Поль размахивал кадилом во все стороны, окуривая монастырский дворик ароматом корицы и смолы. Другой рукой он кропил святой водой мулов и людей, горланя на ходу молитвы и пожелания. Его голос гудел, вырываясь из груди, словно ревела стая китов. Сгрудившись в углу, монахи следили за передвижениями настоятеля, опасаясь, как бы он не поскользнулся на влажных от росы плитах. Медар только пожимал плечами, догадываясь, что славный отец Поль, наверное, надорвал себе глотку, неоднократно приложившись с утра к бутылке. В ознаменование этого важного дня он, похоже, в несколько раз превысил обычную дозу.

Федерико подчеркнул важность предстоящих событий на свой манер: он появился в еще более экстравагантном наряде, чем обычно. На сей раз он был одет в пурпурную бархатную рубашку с подкладными плечами, швы скрывались за изящной вышивкой, а рукава и ворот были окантованы цветочками из шелка бледных неброских тонов. Выпуклый торс подчеркивали три ряда мелких золотых монет, которые сверкали на солнце и дружно звенели при каждом движении. Из ножен, сделанных из крокодиловой кожи, выглядывала рукоятка кинжала. Оружие висело на испанском кожаном поясе, отделанном черненым серебром; кинжал выглядел угрожающе и резко контрастировал со всем остальным. Каждая деталь тщательно продуманного внешнего вида была призвана произвести впечатление и на разбойников с большой дороги, и на стражу, и на мужланов, и на вельмож.

Осмотрев напоследок поклажу, итальянец вскочил в седло и учтиво всех поприветствовал. Колен, держа лошадь в поводу, подошел к Франсуа. Слова не могли выразить переполнявших их обоих чувств, они молча улыбнулись друг другу. Когда Колен собирался уже вскочить на коня, Франсуа резко отвернулся и направился к монастырской стене, чтобы оттуда наблюдать за отъездом каравана.

*

Повозки скрылись из виду, и монахи вернулись к привычным делам: в библиотеку, к прессам, в хлев. Монастырский двор опустел, и только Гамлиэль сидел на скамье под колокольней, погрузившись в себя. У его ног лежала грозная тень креста, словно гигантская хищная птица раскинула крылья. У раввина защемило сердце, он думал о маленьком мирном караване, медленно двигавшемся по дороге к морю навстречу ужасному чудовищу, которое обовьет его своими щупальцами.

Власть Рима простиралась над миром, как тень большого креста. Но она не дошла до этих мест: до этого неприметного монастыря, священников, живших в нем, до полей, его окружавших. Ни один папа никогда не ступал на пастушьи тропы, что пересекали Галилею, не взбирался, опираясь на посох, на знойные холмы Иудеи, не спускался по скалистым склонам, нависавшим над Мертвым морем. В своем мраморном и порфирном дворце святой отец мог лишь перелистывать страницы с иллюстрациями, украшавшими его Евангелие. Тонкие искусные миниатюры представляли страсти Христовы, кровь, изображенную акварельными красками с киноварью. Гамлиэлю, никогда не покидавшему Палестину, Ватикан представлялся гигантской крепостью. И такой ничтожной вдруг показалась ему миссия братства. Рим раздавит его, словно муравья, ползшего вчера по столу в трапезной.

Франсуа и Айша подошли, огибая тень креста на песке. Они заметили озабоченность раввина, но, похоже, их появление рассеяло одолевавшие его дурные мысли. Гамлиэль и сам не знал, что ободрило его больше: наивная улыбка Айши или хитрая ухмылка Франсуа. Он объявил им, что как можно скорее должен вернуться в Цфат. Ему надлежит предстать перед кади Назарета, у которого он выпросил аудиенцию, намереваясь развеять подозрения халифата. Кроме того, поскольку монастырь в любой момент могут обыскать, будет благоразумнее уехать отсюда подальше. Франсуа отправится в путь прямо завтра. Глава братства подыскал ему надежное и уединенное жилище.

Франсуа, намеревавшийся остаться здесь, с монахами, был застигнут врасплох. Он даже не поинтересовался, где находится дом, куда его доставят, и будет ли его сопровождать Айша, тем более что молодая рабыня, радостная и восхищенная, похоже, все это знала. Они с раввином уже и не пытались скрыть, что находятся в сговоре.

Гамлиэль продолжал, как ни в чем не бывало, он объяснил, что именно сейчас время для путешествия самое благоприятное. Приближаются еврейские праздники окончания года, и на дорогах столпотворение: деревенские жители спешат в синагоги, семьи отправляются навестить родственников, рабочие и ремесленники едут на работы или, наоборот, намереваются получить жалованье от своих нанимателей. Молодая пара: она, переодетая еврейской невестой, и он — студент, изучающий Талмуд, не привлекут внимания.

Франсуа усмехнулся, он представил, как шагает по Галилее в еврейской одежде, может, даже с фальшивой бородой. Он уже видел, как благословляет стариков, гладит детей по головке, устремляет глаза к небу, словно беседует со Всемогущим Богом, а молодая супруга несет пакеты и свертки. Гамлиэль уточнил, что пару будут сопровождать, это для ее безопасности, а присутствие Айши необходимо, поскольку она, дочь Атласских гор, знает эти места.

— В конце концов, в пустыне для нее нет тайн.

Корабль на всех парусах удалялся от берегов. Крепостные стены Акко превратились в серую полосу, на фоне которой выделялась яркая охра дюн. С юга над морем нависала гора Кармель. Округлые контуры делали ее похожей на спящего зверя, а вот на севере крутые скалы напоминали стоящего на задних лапах хищника, ревниво охраняющего подступы к Ливану.

Федерико и Колен стояли на носу корабля. Западный ветер дул им в лицо, спасая от жары на палубе. Колен не скрывал радости: наконец-то он покидает Святую землю. Он чувствовал себя здесь неуютно. Воодушевленный наставлениями священника, он надеялся проникнуться страданиями Христа, приблизиться к Господу или, по крайне мере, найти ответы. Он повсюду искал знаки. Но как не потеряться среди этого скопления храмов и развалин, племен и кланов, пророков и легенд? У кого, черт возьми, спрашивать дорогу в этих узких улочках, кишащих призраками, оборванными детьми, нищими бродягами, священниками, кочевниками? И какой вопрос им задать? Колен возвращался ни с чем. Он спешил вновь увидеть милую Францию. Он вдыхал полной грудью морской воздух, словно с лица сняли маску, мешавшую дышать, и, в очередной раз обернувшись, был счастлив наблюдать, как береговая линия стирается и исчезает вдали.

Федерико тоже с наслаждением дышал морским бризом. Ветер наполнял паруса фок-мачты здоровой живительной силой, и это было хорошим предзнаменованием. Корабль словно парил над волнами, слегка покачиваясь. Федерико всматривался в открытое море, подставив лицо ветру, глаза блестели, губы щипала морская соль.

Восседая на высоком троне, папа Павел II внимательно выслушивал чтение депеш. Члены священной коллегии сидели на скамьях амфитеатра друг напротив друга в зале для аудиенций. В центре, освещенный солнечным лучом, стоял молодой священник и невыразительным голосом зачитывал последние новости. Он поведал о ходе жестоких сражений в Савойе, информировал собравшихся о состоянии здоровья епископа Льежского, зачитал финансовый отчет из Палермо, причем во время выступления монотонный голос его ни разу не дрогнул, не выказал ни единой эмоции. Все молчали. Папа не терпел, когда говорящего прерывали. Сам он никогда не высказывался ни на одну тему, не выслушав до конца унылый список событий дня. Молодой оратор никак не сортировал сообщения: ни по хронологии, ни по важности; он зачитывал новости одну за другой без пауз и каких-либо переходов. Так что письмо протодиакона из Назарета по поводу вероятного заговора евреев против Рима было прочитано между посланием епископа Руанского, встревоженного нестабильной ситуацией во Франции, и отчетом о стоимости реконструкции авиньонского дворца.

От скамей, где сидели епископы, донесся ропот: слово «еврей», даже произнесенное в обычном официальном сообщении, вызывало неизменное волнение. А тут до слуха их высокопреосвященств донеслось еще одно именование, странное и загадочное: «подземный Иерусалим». Но молодой священник уже перешел к следующей теме: к соображениям по поводу меню и цветочного декора во время торжественной трапезы в День всех святых.

Папа, похоже, не придал особого значения известиям со Святой земли. Вероятно, этот далекий, изнывающий от праздности протодиакон из Назарета хотел произвести благоприятное впечатление. Поскольку мамелюки не спускают с него глаз, он не может воспользоваться услугами шпионов, и это притом, что, возможно, грядет новый Крестовый поход. Он не способен даже отыскать необходимые средства на содержание базилики в Вифлееме. Его паства убеждена, что ее обирает халифат, и отказывается платить десятину. Он и в самом деле надеется отличиться, заявив, будто раскрыл заговор? Даже если представить себе, что таковой существует, наверняка это всего лишь жалкая кучка наглецов. Рим поверит этому вздору, только если собственными глазами увидит армаду еврейских кораблей, штурмующих итальянское побережье, или если евреи перестанут гнуть хребет и возьмутся за оружие.

Куда больше Павла II интересовало противостояние высокородных дворянских семейств Людовику XI, он с разочарованием вынужден был отметить, что те топчутся на месте, причем сдерживают их не войска короны, а нелепые распри в собственных рядах. Карл Смелый, Жан де Бурбон и Рене Анжуйский уже рассорились из-за трона, хотя еще не завоевали его. Папский наместник в Авиньоне не желает победы Людовика XI, опасаясь, что она повлечет за собой фактическую аннексию Конта-Венессена. Что же касается французского духовенства, нетрудно предвидеть: своему молодому суверену они подчинятся куда охотнее, нежели главе Церкви, человеку почтенному, без всякого сомнения, но весьма пожилому и не обладающему силой.

После падения Византии сияние папского престола день ото дня слабело. Лишь Иберийский полуостров и несколько итальянских княжеств признавали Рим столицей христианского мира. Павел II был все более одинок. С ханжеской злобой выступая против гуманистов, он потерял уважение семейств Сфорца и Медичи. Собственные епископы упрекали его за роскошь, которой он себя окружал, между тем как их бюджеты и их имущественные права он урезал при любой возможности. После подпольного переиздания подстрекательских писаний Джона Уиклифа и Яна Гуса нездоровым ветром реформ повеяло над немецкими, английскими, чешскими, голландскими епархиями, в общем, везде, где влияние инквизиции было не столь сильным, как в Италии или Испании. Гийом Шартье даже не соизволил ответить из Парижа на требования запретить открытие новых типографий в его епархии. Так что святого отца нисколько не беспокоили коварные планы евреев подточить его власть, куда больше его занимал выбор блюд и убранство помещений на предстоящих папских приемах.

Кардиналы не знали, что, хотя папа и сделал вид, будто не обратил никакого внимания на предупреждения протодиакона из Назарета, его равнодушие было напускным. Более того: он втайне лелеял надежду, что эти предупреждения не лишены основания, поскольку усмотрел в них непредвиденную возможность поправить свои дела. Сообщения о надвигающихся из Иудеи бедствиях куда сильнее воодушевят верующих, нежели набившие всем оскомину обвинения в ритуальных убийствах и предание еретиков анафеме. Рим, сражаясь с дьявольскими силами из тайного Иерусалима, поднимется на последний бастион веры и вновь сможет объединить вокруг себя королей-католиков.

Пока один из членов совета говорил о необходимости принятия суровых мер против английских реформистов, Павел II размышлял о том, как бы половчее распространить слухи о заговоре евреев. Он даже намеревался облегчить задачу заговорщикам, дабы угроза приобрела необходимый размах. Похвалив себя за эту хитрость, он распустил коллегию, наспех осенив всех крестом. Возмущенные таким пренебрежением прелаты медленно покидали зал, продолжая о чем-то тихо переговариваться. Их недовольное бормотание какое-то время разносилось по галереям, потом затихло вдали, заглушенное сквозняком, которым веяло из больших окон, выходивших на площадь Святого Петра.

Папа сидел неподвижно, утопая в толстых подушках кресла под балдахином. Он послал за начальником гвардии. Перед ним простирался огромный зал с мраморными стенами, пустой, безмолвный. Папа Павел II размышлял о Боге. Он представлял Всемогущего, сидящего среди звезд, созерцающего Мир. Чувствовал ли он себя таким же одиноким, как папа?

На пороге появился воин в новом, с иголочки, парадном платье, на его сабле был вырезан папский герб. Позади семенил камерарий, согнув спину и низко опустив голову. Начальник гвардии остановился прямо перед троном и нелепо застыл навытяжку. С ним Павлу II не нужен был нарочито доброжелательный тон, каким он привык обращаться к архиепископам и принцам. Сейчас он мог говорить прямо, без обиняков. Хриплым голосом старого военачальника он сообщил, что евреи начали против Рима войну.

Айша не могла сдержать улыбки при виде доблестной охраны, предоставленной Гамлиэлем. Худой, как бечевка, бледный, как полотно, юноша буквально утопал в черном кафтане, слишком просторном для него. А Вийон подумал, что если его поставить с раскинутыми руками посреди ячменного поля, получится превосходное пугало для ворон. Но отец Поль поспешил уверить, что за невзрачной внешностью подростка-талмудиста скрывается один из самых опытных воинов братства. Потомок благородных шомрим, хранителей закона, данного Моисеем, он прекрасно владел тайным искусством монгольского кулачного боя и умело обращался с мавританским кинжалом. И так же как его предки, был охотником за книгами. Последнее особо впечатлило Вийона, который теперь смотрел на прибывшего совсем другими глазами.

Растроганный и уже успевший изрядно выпить настоятель обхватил Франсуа и Айшу огромными руками, почти задушив в объятиях. Пробормотав короткое благословение, он передал их молодому солдату, который, не говоря ни слова, тут же повел подопечных в сторону долины. Вийону было жаль расставаться с братом Полем, в котором он видел своего единственного защитника в чужой земле. Рядом с этим толстым монахом Франсуа чувствовал себя в безопасности. Тем не менее отец Поль отказался открыть, где братство хранит послание, продиктованное Христом перед тем, как его передали в руки римлян. Он хотел, чтобы это осталось тайной. Люди не готовы получить это завещание. Впрочем, смеясь, добавил он, оно им и не понравится.

Стоя на пороге капеллы, брат Медар наблюдал за отъездом, думая про себя, что эти трое далеко не уйдут. Он завидовал их молодости, их надеждам. Но более всего он завидовал тому, что они направляются в пустыню. В начале своего долгого духовного пути он жил отшельником. Долгие месяцы бороздил овраги и пересохшие русла рек, молился в пещерах и на горных вершинах, тщетно призывая Бога, — со скрюченными от голода членами, с пересохшей от жажды глоткой. Истощенного и изнуренного до предела, его подобрал отец Поль, этот веселый служитель Господа, добрая душа, человек простой и надежный, которого не терзают сомнения, не одолевают тревоги. В монастыре настоятель не без гордости показал ему библиотеку и сказал, что не стоит искать откровений в песках, в то время как книги полны ими. Так Медар сделался архивариусом. Он по-прежнему искал своего Бога, блуждая среди книжных полок в сумраке подвалов.

*

Ближе к полудню молодой еврей впервые заговорил: он велел спутникам остановиться. Он деликатно подвел Айшу к скале, усадил в тени кипарисов и протянул ей наполненный бурдюк, любезно улыбаясь, отчего Вийон пришел в раздражение.

— Меня зовут Авиафар, как первосвященника, близкого царю Давиду и отколовшегося от него.

Завершив краткое представление, Авиафар приподнял полы кафтана и ловко стал взбираться по стволу дерева. Добравшись до самой верхушки, он, усевшись на ветку, принялся всматриваться в горизонт. Под его весом ветка лишь слегка согнулась. Обшаривая взглядом долину, словно втягивая ее в себя, он сидел совершенно неподвижно. Вокруг не было ни единой души. Успокоившись, он спрыгнул по-кошачьи, слегка согнув колени, чтобы смягчить удар. Затем на превосходном арабском спросил у Айши, не голодна ли она, и достал из котомки лепешки, намазанные оливковой пастой.

К вечеру путники добрались до холма, на котором, судя по всему, когда-то стоял город. Теперь он был разрушен, а вершина холма была усыпана камнями и кирпичами. Авиафар продвигался вперед медленно и осторожно. Он придержал Вийона, когда тот, желая обойти заросли крапивы, чуть не угодил в яму. Франсуа наклонился: впадина была глубокой, она уходила вниз спиралью, словно ее прорыла гигантская змея. Крутые отвесные склоны щетинились крючковатыми витыми корнями, которые тщетно пытались зацепиться за каждую неровность в скале, чтобы не рухнуть в пропасть. Ветер со свистом врывался в эту воронку, будто его всасывала пустота. Айша испуганно отпрянула. Франсуа внезапно заметил, что края пропасти усыпаны сухими цветами, костями, амулетами, потухшими свечами. Авиафар, которого весьма позабавило недоумение Франсуа, тем не менее не стал рассказывать, какому подземному чудовищу предназначены все эти приношения. Он не хотел пугать Айшу, она и так дрожала от страха. И только позже, возобновив путь и убедившись, что женщина его не слышит, Авиафар открыл Франсуа название таинственного места. Он и сам не понимал, по какому недоразумению Мегиддо, это ничем не примечательное еврейское поселение, сделалось — и по-арабски, и по-латыни — Армагеддоном. Именно здесь произойдет последняя битва с полчищами Гога и Магога и будут повержены силы зла. Яма, в которую чуть было не провалился Франсуа, — логово Зверя, врата тьмы. Впрочем, возможно, это просто отверстие античной канализации. Вийон улыбнулся, вполне разделяя скептицизм проводника. Но внезапно Авиафар застыл на месте, велев спутникам не шуметь. В ночи раздался далекий гул. Он настойчиво звучал в ушах и наполнял собой мирную тишину долины. Франсуа выпрямился, готовый встретить всадников Апокалипсиса. Айша, стоявшая за его спиной, думала, что вот-вот появятся джинны. Но тут Авиафар расхохотался, указывая на жужжащие ульи пасечника за кустарником. Франсуа хлопнул Авиафара по плечу: ему было неловко, что он так по-глупому попался. Однако Айша смотрела на эту тучу насекомых с недоверием, они роились в свете луны плотной массой, как крылатые демоны.

*

День за днем Франсуа и Айша послушно следовали за Авиафаром, они шли вслепую по извилистым тропам, карабкались по обрывистым склонам, катились вниз по крутым откосам, визжа, словно дети.

После множества неожиданных развилок и поворотов Вийон понял, что их маршрут заранее определен не был. Авиафар действовал по наитию: в зависимости от ситуации и собственного настроения, он вдруг поворачивал обратно, был готов потерять полдня пути, испугавшись какого-нибудь дурного предзнаменования — стаи пустившихся наутек газелей, круживших над их головами грифов, зловония, исходившего от стада коз. Порой он шел за пастухом, чтобы купить у него немного молока, прийти к источнику, о котором ему прежде не было известно, разузнать о передвижениях патрулей или просто немного поболтать. У всех — мелких ремесленников, крестьян, торговцев вразнос, какими бы оборванцами те ни выглядели, — он спрашивал, нет ли в этих краях каких-нибудь пергаментов на продажу. Большинство вообще не умело читать, одни разводили руками, глупо улыбаясь, другие показывали, где находятся кожевенные мастерские или стоянки торговых караванов. Вийону расспросы Авиафара казались довольно нелепыми, но все эти люди не выказывали никакого удивления, они отвечали приветливо и любезно, словно молодой человек спрашивал у них, где раздобыть свежих яиц или апельсинов.

*

Мимолетные разговоры, которые вели Вийон и Авиафар, в конце концов установили между ними доверие. Хотя беседовали они на забавной смеси греческого, еврейского и обрывков мавританского наречия, мужчины быстро поняли, что у них похожее чувство юмора: обоим нравятся соленые, но не злые шутки. Эти языковые опыты весьма забавляли Айшу, она поняла, что Франсуа любит, чтобы слушали его болтовню. Для него всё есть слово, как для художника всё — краска. Разговаривают даже деревья, даже камням есть что сказать. Молчала только Айша, ее молчание тревожило Вийона. Она была из тех нимф, одновременно горделивых и преисполненных смирения, о которых говорится в книгах.

Хотя, возможно, она просто хитрая комедиантка — в этом был убежден Колен. Если бы он увидел сейчас Франсуа, то не поверил бы своим глазам. Есть о чем рассказать приятелям во время очередной попойки. Его добрый друг Вийон шествует по пустыне: ни белого ослика, ни апостолов, зато рядом девица легкого поведения и какой-то тщедушный тип — берберка и еврей. Франсуа живо представлял себе Колена в окружении веселых краснолицых кокийяров: сидя у очага, они чокаются стаканами за здоровье блистательного рассказчика. Как же сильно он ошибался!

Путь обозу преградила вереница скотоводов, возвращавшихся с ярмарки. Толстые розовощекие погонщики с длинными густыми усами гнали скот по узким улочкам, вынуждая прохожих прятаться в воротах домов. Колен разразился бранью. Три его повозки застряли на перекрестке. Но он предпочел подождать здесь, а не двигаться по широкой улице мимо папского дворца. Это величественное здание приводило его в ужас.

Члены братства, сопровождавшие Колена, находили страх кокийяра весьма забавным. В Авиньоне даже евреям нечего было опасаться грозного духовенства. Кардиналы и архиепископы приезжали сюда развлекаться, объедаться и вести переговоры. Здесь не сидели в засаде доносчики инквизиции и жандармские патрули. Мелкие торговцы и странствующие артисты совершенно свободно перемещались по всему графству, вплоть до границ Прованса. Молодые палестинцы скорее опасались того момента, когда им придется покинуть эти благословенные края и направиться в Париж, в котором Колену так не терпелось оказаться. Тогда настанет их черед бояться. Но страшили их не жандармы, а шайки разбойников, которые скитались по лесам, а еще отряды наемников, которые грабили фермы и деревни, собирая дань в пользу мелкопоместных дворян. От границ графства до Иль-де-Франс простирались варварские края, дикие, как просторы Руси или Африки.

*

Колен, сделавший все возможное, чтобы остаться незамеченным, едва не упал в обморок от радости, когда обоз наконец добрался до еврейского квартала. Во дворе большой синагоги община устроила пир по случаю благополучного прибытия своих собратьев. Дети радовались и танцевали, женщины суетились вокруг огромных котлов. Мужчины надели нарядные одежды. Этот веселый праздник под открытым небом, шумный и сумбурный, никак не походил на тайное собрание. Скорее уж на свадебное пиршество.

Раввины в особом молитвенном облачении, торговцы в богатом платье, нищие в дырявых кафтанах столпились вокруг молодых людей, прибывших из Ханаана. Вопросы на еврейском языке сыпались в таком количестве, что прибывшие не успевали на них отвечать. Жители Авиньона интересовались новостями о своих близких, спрашивали, какая на Святой земле погода, выгодно ли удалось продать урожай, словно незнакомцы, к которым они обращались, прибыли из соседней деревни. Заделали ли наконец трещины, из-за которых после дождей подтапливало склеп раввина Йоханана, благословенна будь его память? Находится ли в добром здравии достопочтенный Авессалом из Тверии? Сколько лет сейчас этому мудрейшему из мудрых? Шестьдесят восемь? Пусть дарует ему Всевышний долгую жизнь! Аминь!

Морщинистый старик осведомился у Колена о самочувствии раввина Гамлиэля бен Сираха, гаона из Цфата. Колен не понял вопроса, заданного на еврейском, но уловил имя. Другой еврей перевел на французский, уточнив, что гаон — почти то же самое, что гений, титул, который присваивается самым великим толкователям Торы. Когда Колен, нисколько не впечатленный этим иудейским почетным званием, заявил, что прекрасно знает злосчастного Гамлиэля и неоднократно с ним спорил, старик поклонился и поцеловал ему руку.

*

Между тем Федерико задержался в Генуе, ему нужно было убедиться, что Колен благополучно прибыл в Авиньон. По крайней мере, таков был предлог. Флорентинец не стал объяснять своим людям, что именно здесь его ожидало задание особой значимости — важнейший этап миссии. Крестовым походам на Святую землю будет положен конец. Если хитрость удастся, армии католиков будут отброшены далеко назад без единого пушечного выстрела. Они отступят от Средиземного моря, раз и навсегда отказавшись от попыток вновь завоевать Иерусалим. А самое главное — начнут воевать друг с другом.

Братство было весьма обеспокоено усилением христиан на море. Их постоянно растущий флот, быстрый и прекрасно оснащенный, представлял куда более серьезную угрозу, чем полчища, прибывающие по суше. В отличие от рыцарей, истощенных долгими переходами, пресытившихся по пути грабежами и разбоем, флот мог достичь берегов Палестины за один перегон, с бодрой, полной сил командой, с трюмами, забитыми продовольствием и оружием. Нападение с моря давало также преимущество неожиданности и маневренность. В прежние времена лишь несколько кораблей болтались в открытом море, добираясь до Акко или Яффы в плачевном состоянии, вынужденные чинить повреждения и запасаться продовольствием, прежде чем атаковать. Теперь же волны рассекали мощные эскадры, не страшившиеся быстрых течений и ураганов. Более всего братство опасалось горячих испанцев, которые по воле Бога или по капризу адмирала могли взять курс на что угодно. Вынужденный принять меры предосторожности, Иерусалим решил отправить все эти корабли как можно дальше.

По мере того как Вийон и его спутники продвигались, природа вокруг, казалось, лишалась живительных соков. Растительность становилась низкорослой и чахлой, все меньше попадалось на пути деревень, а те, что встречались, выглядели все более бедными, поля — более каменистыми. Сначала исчезли кирпичные дома, затем глиняные, потом и те, что были слеплены из грязи, смешанной с соломой. Теперь на склонах холмов виднелись лишь шатры. Хотя жара стала еще сильнее, сухой воздух приятно обволакивал легкие, очищал их. В день путники проходили не слишком много, впрочем, идти стало почему-то легче.

Авиафар и Айша шли уверенным твердым шагом, словно по главной улице города. А вот Вийон спотыкался, качался из стороны в сторону, как дрейфующая лодка. Он чувствовал в душе пустоту, и это ощущение становилась сильнее день ото дня по мере того, как они продвигались на юг. Словно ткань его прошлого распускалась петля за петлей, расползалась на лоскуты, рвалась о колючие кусты, растущие вдоль дороги. Сожаления и надежды исчезали, их уносил ветер, сжигало солнце, как если бы Вийона мало-помалу обирал невидимый вор. Порой Франсуа растерянно оборачивался, всматривался в пустыню, будто пытаясь разглядеть в знойном мареве грабителя, завладевшего его душой. Птицы, кружившие в небе, архары, тщетно пытавшиеся отыскать тень на солнечном склоне, скорпионы, шнырявшие между колючими кустарниками, были безмолвными сообщниками этого бродяги-вора, который не показывался на глаза. Франсуа лишь чувствовал его обжигающее дыхание — то издалека, то совсем близко, в зависимости от прихоти ветра. Когда они подошли к высокому мысу, присутствие похитителя душ сделалось еще явственнее. Вийон почти осязал его в горячем воздухе, давившем на него и стеснявшем дыхание. И вот преступник вдруг возник по ту сторону плоскогорья.

Авиафар и Айша наблюдали за Франсуа, давая возможность ему самому преодолеть нахлынувшую волну одиночества и безмолвия. Почувствовав головокружение, он наклонился, пытаясь в этом безграничном пространстве взглядом отыскать хоть какую-нибудь опору: камень или куст. Затем выпрямился, решив встретить опасность лицом к лицу. Он тщетно напрягал зрение, стараясь различить черты противника, но никто не нападал на него, чтобы обокрасть.

Опьяненный пространством, одурманенный светом, он раскинул руки и принялся вращаться на месте, перемешивая ладонями воздух, словно пытаясь заключить в объятие бесконечность. Почти танцуя, он приблизился к Авиафару и доверительно прошептал, что в этих местах ему недостает таверны. И затем, стыдясь собственного сарказма, внезапно поклонился: сняв треуголку и изобразив реверанс, он почтительно поприветствовал величественное пространство. Вид у Авиафара был весьма довольный. Закрытость Франсуа пугала его, но руководитель братства ее предвидел. Не зря в разговоре с Гамлиэлем он настаивал на том, что путь должен быть извилистым, чтобы подготовить Вийона, постепенно приобщить его к окружающему. Это был безошибочный прием. Сначала долгое путешествие пешком, чтобы француз избавился от пустых, бессмысленных рассуждений, освободился от неотступно преследовавших его призраков. Затем бесцельная прогулка, чтобы рассеять его недоверие, чтобы он оказался готов выйти на открытый простор. И затем резкое, внезапное соприкосновение с пустыней и его новой судьбой.

Вийон, осознавая, какую шутку с ним сыграли, не особо сопротивлялся. Эта земля наконец приняла его. Скоро он исполнит то, ради чего пришел сюда. И это отнюдь не миссия Шартье и не задание охотников за книгами, это его собственное дело. Впрочем, он понимал: эта страна меньшего от него не ждет. Он чувствует себя здесь как дома, несмотря на все ее тайны и недомолвки. Это родина пророков и псалмопевцев, неотесанных мужиков и падших ангелов, самого глубокого отчаяния и самых безумных мечтаний. Она открыла ему свои двери, подарила самую прекрасную из своих дочерей и привела в эту пустыню, потому что Вийон — тоже мужлан и псалмопевец и в каком-то смысле проповедник. Он должен оправдать ожидания. Епископы и короли, эмиры и раввины, неважно. Он сумеет провести любого. Если что отныне и имеет значение, так это подвиг, который вновь сделает его хозяином своей судьбы. Скандальная поэма, какое-нибудь громкое преступление, хитроумное мошенничество? Благодаря чему Франсуа де Монкорбье, более известный под именем Вийон, войдет в легенду — благодаря его собственному завещанию, созданному втайне, или завещанию Христа, вырванному из когтей ханжей и святош, которые удерживают его здесь в заложниках?

Авиафар мысленно поздравил себя: как легко парижанин прошел испытание! Хотелось даже пожать ему руку. Но Вийон уже решительно шагал вперед, он первым начал спуск, ему не терпелось проникнуть в неведомое царство. Песчаная дорога, по которой он так радостно шел, вела его в край с нечеткими границами, нетронутыми дюнами, лежавший вдалеке от проторенных путей.

Этот таинственный завораживающий мир бросал человеку вызов не одно тысячелетие. Но был и другой, огромный и дикий, с которым человек еще не встретился лицом к лицу. Его двери приоткрылись — как и предполагал глава братства в тот момент, когда Франсуа переступил порог этого мира.

Федерико с дорожным кожаным мешком направлялся в богатые кварталы на набережных, в которых жили многие судовладельцы и капитаны, хотя там стоял шум, не прекращавшийся ни днем, ни ночью, а от порта шло невыносимое зловоние. Флорентинец заткнул нос. Он переступал через растянутые сети, перепрыгивал через кучи агонизировавшей рыбы, отбросы и водоросли, опасаясь испачкать изысканный туалет, в который облачился по важному случаю.

Генуя — вотчина Франческо Сфорца, дарованная ему Людовиком XI в ознаменование альянса, экономического и военного, с герцогством Миланским. Сфорца желал расширить морскую коммерцию далеко за пределы одного лишь Средиземного моря. Герцог Франческо, которому братство пообещало доставить необходимые топографические планы и карты, назначил тайное собрание, где Федерико и должен был вручить морские карты, какими не обладал больше ни один флот. Книготорговец знал, что его визита с нетерпением ждут. Генуэзцы превосходные мореплаватели, но в отличие от своих коллег из Порту и Лиссабона, никудышные картографы. У португальских лоцманов имелись подробнейшие планы морских путей, позволявшие без труда отыскать дорогу в самых дальних океанах. Чтобы составить им конкуренцию, недостаточно было похитить их карты. Плыть вслед за ними не имело смысла, ведь для того, чтобы завладеть территорией и наладить там торговлю, необходимо было причалить первыми, возглавить бешеную гонку. Братство намеревалось воспользоваться стремительным напором, дабы направить христианские флотилии на приступ чужих берегов, причем не палестинских. Но ни один доблестный капитан, ни один отважный судовладелец не отправится в путешествие по незнакомым морям, не посоветовавшись предварительно с тем, кто обладает бесспорным авторитетом. Значит, прежде всего следовало убедить некоего опытного, известного, всеми уважаемого мореплавателя. А таковой имелся как раз здесь, в Генуе.

*

Федерико подошел к внушительному зданию. Его встретила хозяйка дома, Сусанна Фонтанаросса, подруга дам из рода Сфорца. В гостиной семейство в полном составе сидело за столом, уставленным чашами с маслинами, виноградом, галетами: Доменико — отец, Джакомо — старший сын, высокий смуглый парень лет восемнадцати, чуть в отдалении — чинные дочери, посылавшие кокетливые улыбки нарядному гостю, и, наконец, Христофор — их младший брат, робкий, застенчивый подросток. Когда присутствовавшие обменялись подобающими случаю вежливыми приветствиями и мать удалилась, уведя за собой дочерей, Федерико развязал мешок и развернул одну за другой морские карты, предмет мечтаний многих капитанов.

В Цфате Вийон однажды видел, как Гамлиэль разворачивал перед флорентийским торговцем свиток папируса, что-то вроде карты мифического мира. Именно ее теперь Федерико протягивал Доменико. Эта старинная картина мира, созданная в соответствии с Птолемеевой географией, прежде хранилась в Александрийской библиотеке. Но одна карта не могла служить доказательством. У братства имелись другие, куда более новые, приобретенные у турок во время завоевания ими Константинополя. Свидетельства финикийских, мавританских, индийских мореплавателей в византийских архивах подтверждали существование обширных неисследованных территорий. Хроники Марко Поло также на это намекали. Но начать поиск сокровищей охотников за книгами подвигли рассказы о путешествиях Вениамина Тудельского. Правоверный иудей, Тудельский не собирался покорять и исследовать новые земли. Он искал сад Эдема. Странствуя по Востоку, он видел много волшебных краев: некоторые были совсем дикие, другие — куда более развитые, чем его родная Наварра. Но рая он так и не нашел.

Сопоставив информацию, полученную из путевых заметок Тудельского, с картами Птолемея и теми, что хранились в Византии, братство составило карту страны сказочных богатств, которую все путешественники и географы договорились поместить на границах Азии, за Индией и Китаем. А затем братство просто изменило направление рисунка, перенеся эту страну чудес на запад. Это был ловкий фокус, но на этот раз братство опиралось на диалоги Платона «Критий» и «Тимей». В самом деле, в них все указывало на существование еще одной удивительной страны. Она находилась на западе и называлась Атлантидой.

*

Доменико и Джакомо изучали драгоценные документы, глаза моряков неотрывно вглядывались в линии и стрелки, прочерченные через полинялую морскую синеву. Отец, казалось, был изрядно удивлен размером континентов, он почти досадовал, видя, как они захватывают океан. А вот его сын Джакомо находил, что на карте слишком много коричневых пятен, словно какой-то безумный художник разбросал их как попало. Острова, крошечные, как мушиные лапки, соседствовали с медвежьими лапами, и два из них были огромными, как континенты. Не особенно интересуясь географией, младший сын развлекался, давая неизвестным или воображаемым местам фантастические названия. Ничуть не смущенный, в отличие от старших, этим хаосом, так непочтительно нарушавшим мировой порядок, Христофор мысленно аплодировал проделкам сумасшедшего картографа. Изменяя планету на свой вкус, он делал ее красивей и таинственней, звал путешествовать и мечтать. Юноша следил взглядом за линиями, уводящими в бесконечность. Он представлял в воображении корабль, идущий вслепую по этим изгибам, чтобы бросить якорь на краю земли, среди звезд. Настоящий корабль создан не для того, чтобы везти из порта в порт, подобно двуколке, которая едет до ближайшей почтовой станции. У него другое место назначения, всегда одно и то же, оно именуется «где-то там».

Доменико Коломбо вежливо пообещал Федерико изучить предложенные ему документы. На самом деле генуэзец верил картам не больше, чем рассказам какого-нибудь юнги. Моряки — известные выдумщики. Они описывают горы выше облаков, уверяют, будто видели чудовищ, которые своим криком переворачивают корабль, утверждают, что ходили по берегу с золотым песком, где юные обнаженные женщины без боязни отдаются чужестранцам, осыпая их огромными цветами и любовными ласками. Ни один серьезный судовладелец не верит в эти россказни пьяных матросов.

Федерико и не ждал, что ему поверят на слово. Эта встреча — всего лишь первый шаг. Слух о дороге, ведущей в край, где текут молочные реки и раскинулись кисельные берега, будет петлять между причалами испанских и фламандских портов, среди венецианских прилавков, в португальских факториях и французских гаванях. Неважно, верит ли знать христианских стран в подобные сказки, для нее это хороший предлог, чтобы ввести новые налоги и усилить свои флоты. С нетерпением ожидая, когда банкиры заглотят наживку, они сделают все возможное, чтобы такие истории выглядели правдоподобно.

Вполне удовлетворенный, флорентинец поблагодарил семейство Коломбо и раскланялся. Едва лишь иностранец вышел, Доменико разразился смехом. Даже если эти земли существуют, и речи нет о том, чтобы рисковать кораблем, добираясь туда. Нет ни одного промежуточного порта для остановки. Джакомо согласился. Он наследник, репутация его отца у итальянских судовладельцев сулит ему обеспеченное будущее. Но Христофор другого мнения: он ведь младший сын. У Джакомо право первородства, сестрам понадобится хорошее приданое, чтобы выйти замуж, зятья станут компаньонами отца, уменьшив и без того мизерную долю Христофора. Старым родителям будут нужны средства на жизнь, которые его старший брат возьмет из общих денег. Как и всем младшим сыновьям благородных семейств, Христофору предстоит сделать непростой выбор: военная карьера или церковная служба. Но он не хочет быть ни солдатом, ни священником. Море для него единственный выход. На востоке оно принадлежит брату и старшим членам семейства, которые и так богаты. А Христофору остается лишь запад, который, похоже, никому не нужен.

*

Федерико мог наконец оставить суровый мир моряков и рыбаков и возвратиться в милую Флоренцию, в лавку возле Понте Веккьо, поклониться могиле своего покойного учителя Козимо Медичи. Впрочем, он доволен, что посеял семена. В Иерусалиме их дали ему сполна. Но именно эти пустят особые ростки. Братство побуждает людей постигать мудрость древних, изучать открытия астрономов и врачей, надеясь показать им новый путь. Но, идя по этому новому пути, они обретут Новый Свет.

Из высохшего русла реки, ощетинившегося высокими тростниками, которые не колыхал ни один ветерок, появился пастух, он вел стадо коз к болотам у Мертвого моря. Его чуть размытый силуэт двигался вдоль огромной маслянистой лужи между двумя горными отрогами. Соляная корка, в которую превратилась вода, искрилась на свету. В ней вязли солнечные лучи, на несколько мгновений окропив матовое индиго поверхности и погрузившись в глубину. По волнам скользило отражение кучевых облаков, словно суденышки по отполированной зеркальной глади. Оно лениво перемещалось, сгущаясь от жары, а в вышине по глади небосвода легко плыли сами облака. На той же водной поверхности распласталось отражение окрестных скал. Каждая деталь вырисовывалась четко, как на гравюре. А настоящие горы, казалось, колебались и мерцали под слепящим светом.

Стоя на мысу, Франсуа дождался, пока пастух скрылся из глаз, затем вошел в пещеру. Его встретила умиротворяющая прохлада. Айша раскачивалась на качелях, привязанных к толстым цепям. Затаив дыхание, Франсуа сел на пуф, обтянутый овчиной. Жилище, хотя и скудно обставленное, казалось уютным. Шершавый пол, выровненный киркой, был застлан циновкой из разцветного пальмового волокна. Углубление, задернутое полотняным пологом, служило чем-то вроде шкафа. На полках стояли склянки с запасами масла, медицинского бальзама, бочонки с бренди, вперемешку валялись миндаль, сушеные фрукты, печенье, восковые свечи, разнообразные инструменты, лежало чистое белье. Судя по тому, что здесь стоял большой стол и две скамьи, помещение могло служить столовой. В глубине виднелась единственная кровать с сетчатым навесом. Оставшуюся часть комнаты занимал письменный стол. В нише, выдолбленной прямо в скале, были аккуратно разложены книги. К одной из стен был прислонен большой кусок дерева, расписанный под камень, с царапинами, имитировавшими шероховатую поверхность. Таким образом был замаскирован вход в пещеру: роспись сливалась с рельефом скалы.

Франсуа еще не решил, что это: тюрьма или убежище, дом страданий или мирная гавань. Тщетно Авиафар описывал, какое благоприятное воздействие оказывает подобное место, какую силу придает пустыня, какие откровения нашептывает тишина. Вийона это мало вдохновляло, он пребывал в растерянности. Он привык писать под крики в таверне, сверяя ритм стихов с ревом пьяниц, детским смехом, уличными шумами, прибаутками извозчиков. Как раз в таком оглушительном гомоне он и находил нужные слова, черпал музыку, слагал песенки. Авиафар соглашался, что шум необходим. Никто не изучает Тору в отшельничестве, спрятавшись в башне из слоновой кости. Божественное Слово лучше всего звучит в классах ешивы, набитых галдящими учениками, которые обсуждают каждую фразу толкования, голосят духовные песнопения, перебрасываются цитатами из Торы. Слово звучит громко и весомо. Но приходит момент мудрости, когда говорят только учителя. Главный момент.

Теперь такой момент представился Вийону. Именно здесь, в этом уголке пустыни, провидение назначило встречу, которую до сих пор он изо всех сил старался отсрочить. Но какова бы ни была причина встречи лицом к лицу с самим собой, встречи, к которой толкал его Авиафар, Франсуа не намерен был отступать. Напротив, он видел возможность получить нежданную награду. После освобождения из тюрьмы Шатле его бросало из стороны в сторону, влекло куда-то по воле волн, он не мог плыть против течения. Да, следовало признать, что в нем силен дух авантюризма. Но любой авантюрист достоин этого названия, только если сам прокладывает и удерживает курс. Его нельзя сбить с дороги, он не должен быть в плену у неведомых земель, по которым путешествует, и у прекрасных чужестранок, которых он встречает на своем пути. И уж конечно, его не захватывают в плен туземцы.

*

Авиафар достал флягу из тыквы, сделал глоток воды и неожиданно распрощался. Он пообещал вернуться завтра на рассвете и отвести Вийона к Гамлиэлю. Раввин, выехавший из Цфата, должен был этим вечером добраться до Мертвого моря. Франсуа не успел ничего ответить. Молодой человек удалялся, перепрыгивая с камня на камень, низко пригибаясь к земле, стараясь удержать равновесие, правая рука была вытянута вперед, будто хваталась за невидимые поручни. Его тень стелилась позади, искривленная камнями, словно баклан, качающийся на волнах. Он углубился в высохшее русло реки, на мгновение показался, а затем окончательно исчез среди песков.

*

Воспламенив небо последним алым залпом, солнце скрылось за плоскогорьем, как часовой, спешащий покинуть пост. Колючий ветер тут же выскочил из берлоги, где он сидел весь день, притаившись, дожидаясь момента, чтобы наброситься на беззащитные дюны, на чахлые деревца, предоставленные своей судьбе. Он завывал в узких оврагах, словно это были трубы органа. Франсуа смотрел, как мрачнеет небо. Нельзя было сказать «спускалась ночь», как в Париже или где-нибудь в Шампани. Она здесь не спускалась, а поднималась. Она изливалась из черной бездны Мертвого моря, медленно растекаясь по песку, как чернила по бумаге. Одна за другой зажигались звезды, четкие и резкие. Они не трепетали робко в легкой дымке, рассыпанные среди верхушек деревьев. Они простирались бесконечно, разворачиваясь подобно армаде.

Золотистый отблеск привлек внимание Франсуа. Сидя на корточках перед скудным огнем разожженного веточками очага, Айша обжаривала шарики из гороховой муки, пропитанные оливковым маслом. Подцепив один из них, самый поджаристый, с коричневатой корочкой, она посыпала его тимьяном и протянула Франсуа. От этой внезапной близости оба почувствовали неловкость. До сих пор Айша и Вийон только подтрунивали друг над другом под взглядами спутников: Мусы, Колена, Гамлиэля, Авиафара. И вот теперь они сидели рядом, как жених и невеста накануне свадьбы. Они проведут ночь вместе, в этом никто не сомневается. Кроме них самих.

Айша поднялась первой и, взяв Франсуа за руку, повела к постели. Франсуа на мгновение остановился в нерешительности. Может, она выполняет распоряжение раввина?

Снаружи к завываниям ветра присоединился вой шакалов. В сумерках расстилалась Святая земля, и звездная ночь приняла ее дар.

*

Когда наступило утро, Франсуа поднялся, стараясь не разбудить Айшу. Он сел за стол, спиной ко входу в пещеру. При бледном свете зари осторожно, стараясь не шуметь, развернул лист пергамента, достал чернильный прибор и перо. Впервые со дня своего отъезда из Парижа Вийон принялся писать.

Над Флоренцией тоже поднялось солнце, но небо было затянуто облаками, а в воздухе чувствовалось приближение грозы. Быстрый ливень застучал по мостовой, весело брызгая грязью на туфли прохожих, спешивших укрыться под портиками домов. Женщины кричали и смеялись, устремляясь под аркады улицы Пор Санта Мария, где владельцы лавочек ждали их, стоя на пороге. Если дождь закончится нескоро, значит, они что-нибудь купят. На Понте Веккьо, в который били шумные волны Арно, торговцы и разносчики, кляня плохую погоду, прикрывали товары кусками промасленной ткани.

В отличие от Колена, тайно отправившегося в Париж, Федерико был гордым обладателем собственного дома. В то время как кокийяру приходилось предпринимать бесконечные меры предосторожности, чтобы обмануть бдительность папских осведомителей, флорентинец возвещал всем и вся о своих последних находках. Он давал бой в самом сердце Флоренции, на торговой улице.

После своего возвращения Федерико богател буквально на глазах. Пузатые нарядные банкиры, дамы со сложными прическами, украшенными жемчугом и вуалями, вырывали друг у друга старинные книги и, сами того не осознавая, распространяли самые смелые теории, самые безрассудные идеи, самые рискованные доктрины. Будет чем поразить гостя: можно, открыв ящик стола, предъявить какое-нибудь таинственное сочинение, не раскрывая при этом источник его приобретения, дабы не навлечь гнева инквизиции. Эти библиотечные «заговорщики», взволнованные и возбужденные, перелистывали компрометирующие, подрывающие авторитеты страницы, даже не читая, но именно они, а не строгие университетские профессора распространяли новую философию в парадных комнатах и залах, не считаясь с запретами цензуры. То, что начиналось как тайное, запретное течение, становилось повальным увлечением. Представители знати украшали свои дворцы лучшими изданиями «Герметического корпуса» и речами Демосфена, чтобы не отставать от моды и блистать при дворе, к большой досаде своих духовников.

*

Какой-то человек в надвинутом на уши шерстяном берете пробирался по улице среди прилавков, погрузившись в свои мысли, не обращая внимания на крупные капли, стекавшие с длинного плаща, шлепая по грязным лужам и натыкаясь на каменные тумбы. В рассеянности он миновал место, куда, собственно, направлялся, с удивленным видом остановился в конце улицы и, пожав плечами, повернул обратно. Его окликнул торговец, стоявший на пороге своей лавки.

— Мессир Фичино! Мессир Фичино! Это здесь!

— Да, да, знаю.

Марсилио Фичино был давним другом Федерико. У них был общий хозяин и наставник — Козимо Медичи. Оба они, каждый по-своему, продолжали его дело. Один находил редкие рукописи, другой их переводил и делал комментарии на латыни. Когда папская цензура запретила издание произведений Фичино, Федерико стал публиковать их тайком, в Лионе или Франкфурте. Братство очень рассчитывало на их долгосрочное сотрудничество. Было понятно, что один Федерико со своей лавкой не сможет изменить мышление властителей этого мира. Но основанная Медичи Академия, которой руководил Фичино, пользовалась всеобщим признанием и имела все шансы на победу. Она была знаменита в Париже, Льеже и Амстердаме и авторитетна не менее Сорбонны. Однако в отличие от университетов она была оплотом дворянства, а не духовенства. Благодаря ей властители могли противостоять кардиналам, не компрометируя себя. Если их круг чтения не нравился Церкви, чья это была вина? Марсилио Фичино.

*

Торговец помог мессиру Фичино снять промокшую накидку и провел его в лавку. Клиенты суетливо передвигались среди полок, стремясь захватить какой-нибудь редкий том прежде других посетителей. Самые богатые из них во что бы то ни стало хотели первыми завладеть новинкой, желательно со вкусом переплетенной, большого формата, с корешком, украшенным видным издалека названием. Это было необходимо, чтобы добиться восхищения какого-нибудь знатного гостя еще до того, как тот откроет драгоценный экземпляр, или чтобы он его не открывал вовсе.

Федерико ходил от одного к другому, помогая советами каждому покупателю. Качество манускрипта он оценивал с первого взгляда, точно так же ему было достаточно рукопожатия или выражения лица, чтобы составить мнение о жертве, понять ее вкусы, определить, что лучше продать: медицинский трактат или псалтырь. Почти оттолкнув двух разодетых виноторговцев в чересчур широких шляпах, он направился к неприметному человеку, одетому во все серое, склонившемуся над столом. Это был постоянный посетитель, точно знавший, что ему нужно. И большой скряга. Сначала Федерико покажет ему книги, которые его вряд ли заинтересуют, и при этом запросит непомерную цену, так что торг оборвется, даже не начавшись. Затем, когда раздосадованный скаред направится к выходу, расстроенный оттого, что приходится уходить ни с чем, Федерико внезапно вспомнит об одной рукописи из последней партии, трактате о Евклидовой геометрии — предмете интересов покупателя. Да и цена покажется вполне разумной, особенно по сравнению с той, что продавец запрашивал за предыдущие, малоинтересные для клиента сочинения. Федерико назначит ее в зависимости от того, на какую скидку тот рассчитывает. Он не станет изображать безутешного торговца, вынужденного расстаться с самой ценной вещью или взятого за горло кредиторами и решившего принять предложение, которое при других обстоятельствах решительно бы отверг. Флорентинец будет держаться твердо и позволит себе лишь легкую презрительную усмешку в адрес того, кто не настолько сведущ и опытен, чтобы по достоинству оценить столь редкое сочинение.

*

Заметив шерстяную шапочку Фичино, Федерико, тут же оставив прочих клиентов, поспешил к новому гостю и повел его вглубь лавки. Усадил в глубокое кресло, подставил под ноги скамеечку и налил полную чашу вина. Охота за книгами превратила Федерико в циника и скептика. Но Фичино его восхищал, поскольку не важничал и не довольствовался, что называется, верхами, а копал глубоко, до самых корней. Вскрывая суть, он сложное делал простым, запутанное — ясным и щедро делился своей мудростью со всеми. Чтобы победить, братство делало ставку на правдолюбие Вийона и научную добросовестность Фичино. Благодаря им музы Олимпа разговаривали наконец на человеческих языках. Тайны Вселенной раскрывались во время беседы у камина. Ко всему прочему это было весьма прибыльно для книготорговцев.

Список сочинений, который протянул ученому Федерико, привел того в изумление. Вот, к примеру, трактат Порфирия Тирского, желавшего освободить человеческую душу от излишне сурового ярма религии. К этому редкому экземпляру прилагалось письмо — автограф самого святого Августина, который горячо рекомендовал это сочинение к прочтению собственному сыну Адеодату! А вот рукопись Пифагора, где утверждалось, что Земля отнюдь не плоская и не парит, неподвижная, в эфире, а вертится вокруг своей оси. Она плавает в бушующем космосе, наполненном постепенно гаснущими звездами. На обороте рукой Данте было начертано несколько строк, он указывал, что таким образом Пифагор подтверждает существование ада. Федерико налил еще вина, а Фичино между тем просматривал подлинник постановления Базельского собора. Николай Кузанский недавно доказал, что «Константинов дар», дарственный акт Константина Великого папе Сильвестру, которым император якобы уступил папству власть над Римом, не что иное, как грубая фальшивка. Теперь мэтру Фичино предстояло без особого шума распространить эти работы и, как набожному ученому, согласовать их с постулатами веры. Никаких лобовых ударов! Просто чуть-чуть подтолкнуть. Для начала.

Федерико еще раз убедился, что сочинения находятся в хорошем состоянии, и велел приказчику упаковать их. Он проводил Фичино до самого порога. Ученый приподнял берет, прощаясь с другом, затем вновь натянул его на голову до самых ушей. Дождь кончился. Появился приказчик, державший в вытянутой руке драгоценный пакет, и устремился вперед, вынудив мессира Фичино пуститься во всю прыть за ним вослед. Федерико смотрел, как они стремительно бегут прямо к радуге, вставшей над улицей. Он ничуть не удивился бы, если бы они взлетели над горизонтом и закружились среди колоколен и дозорных башен, весело хлопая крыльями над охровыми черепичными крышами.

Вийон во всю мощь легких декламировал свои стихи, желая убедиться в их звучности. Радостный бодрый голос, отраженный стенами, звучал еще выразительнее. Франсуа был вполне доволен: ритм точный, мелодия приятна слуху. Но Айша расслышала резкие, пронзительные ноты, которые ее встревожили. Повернувшись к небольшому зеркалу на стене, она заплетала длинные черные косы. Франсуа не удавалось разглядеть ее лица. Он спрашивал себя, можно ли приручить такую дикарку. Казалось, она повинуется лишь солнцу и ветру.

Вероятно, он так же неукротим, как и она. Разве не доказательство тому эти непокорные строфы, сочиненные утром? Путешествие на Святую землю должно было бы вдохновить его на великолепную элегию. Но из-под пера Франсуа появились язвительные строфы, лишенные лиризма и задушевности. Козни, интриги, злоключения, приведшие его сюда, в самое сердце пустыни, — это отнюдь не благородные искания и не мучительный крестный путь. Его путь ныне — постепенный прорыв обороны противника!

После «Баллады повешенных» — воспевание мести. Ударом ли клинка или дерзкими куплетами — Вийон всегда встречал опасность лицом к лицу и за нанесенные ему обиды расплачивался сполна. Теперь у него появилась возможность действовать исподволь. И речь шла не о том, чтобы расквитаться с Церковью или жандармами. Несправедливость рядится не только в митру или шлем. Ростовщик ли, судья или халиф — у несправедливости одно лицо. И Франсуа намерен стереть с него ненавистную улыбку.

*

На пороге появился Авиафар, он пришел за Вийоном, собираясь отвести его к Гамлиэлю. Раввин ждал их неподалеку, в Кумране. Франсуа быстро сунул в карман листок с черновиком баллады и нежно обнял Айшу. Это нисколько не удивило Авиафара, и он с трудом сдержал улыбку. Айша не стала изображать стыдливость. Пятно крови еще сохранялось на простыне. Айша встретила улыбку молодого человека как истинная женщина, она догадывалось, о чем он сейчас думает и кому именно поспешит сообщить новость. Гамлиэль не противился идиллии, он лишь опасался, что Айша не станет больше играть роль прекрасной тюремщицы и переметнется в другой лагерь.

Франсуа и Авиафар успели взобраться на вершину плато, прежде чем их настиг утренний туман, поднявшийся с побережья соленого моря. Они шагали на север вдоль горного хребта. Земля была плоской, в рытвинах, без каких-либо ориентиров. Ни кустика, ни каменных глыб. После часа пути Авиафар вдруг повернул направо, и они стали спускаться. Гамлиэль встретил их, когда они добрались до середины склона. Не скрывая волнения, он сердечно пожал руку Франсуа. Стоявший за ним курчавый человек в одежде пастуха, с обветренной смуглой кожей, загораживал узкий проход в скале. Впрочем, держался он высокомерно и вряд ли был простым пастухом. Гамлиэль представил его Вийону. Он был прямым потомков ессеев и командиром кумранской стражи. Его клан уже много столетий правил в этих краях.

Война за независимость, которую вели Маккавеи против захватчиков Селевкидов, вернула еврейскому народу независимость. Но и будучи изгнанными из Святой земли, македонцы продолжали влиять на Иерусалим. Евреи, имевшие, подобно эллинам, склонность к философии, просвещению и этике, хотели постигнуть учения Сократа и стоиков. Некоторые еврейские ученые даже изучили греческий, чтобы в подлиннике читать драгоценные сочинения, привезенные охотниками за книгами. Но зато другие отчаянно противились духовному единению избранного народа с языческой цивилизацией. Отделившись от общины, ессеи образовали своего рода секту хранителей чистоты традиций и аскетов, которая обосновалась возле Мертвого моря. Опасаясь, что новые философские доктрины, распространившиеся в Иерусалиме и Цфате, исказят Тору, они спрятали ее здесь, в этих пещерах, и до сего дня были ее непреклонными стражами.

Лжепастух угодливо посторонился, пропуская Гамлиэля и Авиафара, и бросил неприветливый взгляд на их спутника-чужестранца.

Франсуа ожидал увидеть длинные коридоры с факелами на стенах, часовых, услышать скрежет петельных крюков, звяканье засовов. Но здесь не было никого и ничего. Не было даже двери, которая бы отделяла тайное убежище от внешнего мира. Неглубокую пещеру с низким потолком освещала единственная масляная лампа. И все же Гамлиэль, казалось, волновался здесь куда больше, чем в подвалах брата Медара или в чреве «подземного Иерусалима». Авиафар приложил два пальца к стене с мезузой, а затем поднес их к губам.

В углу, прямо на каменистой земле, стояла дюжина глиняных сосудов. Поколебавшись какое-то мгновение, раввин все же решился поведать Франсуа, что в них заключено.

*

Когда римляне подожгли Храм в Иерусалиме, первосвященник обратился к братству с просьбой спасти Тору от огня. Охотники за книгами завладели священными свитками и спрятали их в пещерах у Мертвого моря, в простых кувшинах. Братство получило приказ хранить тайну местонахождения кувшинов и раскрыть ее лишь тогда, когда евреи вновь вступят во владение своими землями.

— Ты и вправду веришь, что евреи вернутся сюда хозяевами?

— Тексты, хранящиеся здесь, это подтверждают. Без них Иерусалим был бы всего лишь грудой камней. Ты собственными глазами видел, что с ним стало. Судьба этого города решается не на полях сражений и не за столом переговоров. Она в этих писаниях.

Посетители уселись на земле, скрестив ноги. Оставшийся стоять страж вынул из глиняного сосуда свиток и протянул Гамлиэлю. Раввин осторожно его развернул.

— Это тоже спасли из огня по просьбе первосвященника.

Гамлиэль расправил пергамент. Судя по фактуре, документ был очень старым, но поверить в его древность Вийон все же не мог. Он едва пожелтел, а текст проступал ясно и четко ровными колонками вдоль сделанного жилой шва. В сплошной массе букв не было видно ни единого знака препинания.

Филон Александрийский, Иосиф Флавий, Плиний Старший — все они упоминали о деятельности одного еврейского священника, прозванного Учитель Праведности, который заключил союз с Богом, основанный на покаянии и смирении. Этот проповедник упрекал братьев в надменности и высокомерии, полагая, что эти качества противоречат законам Моисея. Его проповеди очень не нравились вождям избранного народа, фарисеям, которых он считал тщеславными узурпаторами. Раввины и знатные граждане изгнали его из Храма. Отвергнутый жителями Иерусалима, он стал проповедовать на дорогах, в деревнях, обителях прокаженных, среди бедняков и бродяг, видевших в нем Спасителя. Преследуемый властями, которые страшились мятежа, он вынужден был удалиться в пустыню со своими учениками. И здесь он продолжал излучать свет. Одинокий, затравленный, он познал страшную смерть от рук врагов. Этого несчастного мессию звали Осия, он был третьим в знатном роду Садока. Документ в руках у Гамлиэля был «Руководством по дисциплине» — уставом общины, составленным адептами учения Осии, ессеями.

Франсуа поднял глаза на стражника. Человек, державшийся пренебрежительно и высокомерно, избегал смотреть на него, он не знал, что Вийон тоже умеет обращать в свою веру, изобличать алчность великих, воспевать страдания малых и тоже был приговорен к смерти. Франсуа отнюдь не стремился заслужить одобрение ессея. Напротив, он был доволен, что его баллады декламируют в тавернах и нашептывают во дворцах. Это лучше, чем плесневеть в кувшинах.

Гамлиэль торжественно провозгласил, что благодаря этому манускрипту в Иерусалиме была организована кампания, подобной которой никогда не проводилось. К тому же весьма значительная по своим последствиям. При дрожащем свете лампы лицо раввина неожиданно свело судорогой. Авиафар подлил масла. Золотистое пламя поднималось по фитилю, проецируя четкие очертания на стены пещеры. Гамлиэль говорил тихо, четко выговаривая каждый слог, — так учителя заставляют своих воспитанников напрягать слух.

Ессей Осия довольно быстро оказался забыт. Через пятьдесят лет после его смерти в эпоху правлении Тиверия прокураторы Иудеи резко ужесточили государственный порядок, погрузив страну в беспросветную нужду. «Подземный Иерусалим» решил призвать народ к сопротивлению. Но лидеров заставили замолчать, толпы бунтующих разогнали, посланцев арестовали. И тогда братство вспомнило про Учителя Праведности. План был прост: братство выбрало несколько молодых иудеев из числа тех, кто приехал в Иерусалим завершить религиозное образование, как было принято в те времена. Самому старшему было восемнадцать, младшему двенадцать. Им велели выучить наизусть «Руководство по дисциплине». И они разбрелись по стране, шли из деревни в деревню, собирая толпы, как некогда Осия.

Пока босоногие проповедники ограничивались беседами, пока пытались пробудить сознание людей при помощи аллегорий и притч, они не особенно беспокоили власти. Но, возвратившись в Иерусалим, молодые люди совершили трагическую ошибку. Не имея возможности в открытую поносить императора, они взялись за богатых евреев, которые были на стороне угнетателей. Так некогда Осия срамил фарисеев. Один из них вызвал такое волнение в самом сердце столицы, что римскому войску пришлось действовать решительно и жестко. Первосвященник Храма, Анна бен Сет, оказавшись свидетелем этого происшествия, разворачивавшегося прямо под его окнами, укрыл у себя молодого беглеца. Но некий осведомитель видел, как возмутитель спокойствия поднимался по ступеням Храма и скрылся в жилище священника. Правитель Иудеи Понтий Пилат грозился обвинить в сообщничестве весь Синедрион, если виновный не будет тотчас же выдан властям. По прошествии нескольких часов Анне пришлось уступить, чтобы гнев кесаря не пал на всю общину. Передавая пленника в руки солдат, он клялся, что осуждает его неподобающее поведение. Пилата не слишком убедили эти запоздалые уверения в верности. Желая показать, что одурачить его не удалось, он велел начертать на кресте замученного проповедника, в котором видел опасного бунтовщика: «Царь Иудейский». Как это ни печально, но большинство молодых людей, вовлеченных в эту историю, тоже оказались схвачены и казнены. Всего их было двенадцать.

Франсуа расхохотался: что за бред? Апостолы — посланники братства? Но раввин, не моргнув глазом, указал на стены пещеры. Именно здесь пребывали Иисус и Иоанн Креститель во время своего хождения в пустыню. Отшельники-ессеи оказали им гостеприимство, чтобы они смогли ознакомиться с жизнью и заповедями Учителя Праведности. Иисус держал в руках тот самый свиток пергамента, который сейчас был развернут на коленях Гамлиэля.

— Подумай, Вийон. В Евангелиях повествуется о рождении Христа, о Его раннем детстве, но внезапно следы Его теряются до того момента, как Он, еще совсем молодой, прибывает в Иерусалим. Целый период Его жизни намеренно скрыт. Ни один апостол так и не выдал тайны. Иисус появляется лишь пятнадцать лет спустя, подготовленный к долгому пути по Святой земле.

В конечном счете ни иудеи, ни римляне не придали особого значения истории с Христом, полагая, что Иисус из Назарета будет забыт, как и ессей Осия. Но Его речи проникли в сознание другого молодого иудея, Савла из Тарса, то есть Павла, заложившего основы новой веры. Павел был обезглавлен в Риме. Три года спустя произошло крупное восстание иудеев, оно было подавлено, а Храм разрушен легионами Тита. Но против всякого ожидания небольшая кучка людей, безоружных и беззащитных, продолжала сопротивляться тирании, откликаясь на призыв Иисуса, следуя заповедям Павла. Несмотря на жестокие преследования, секта крещеных распространилась по всей империи и пережила ее падение. Именно солдаты веры, первые христиане, в конце концов одержали победу над Римом, ту самую победу, которой не мог добиться Иерусалим.

*

Гамлиэль счел, что сказал достаточно. Он слегка подтолкнул локтем Авиафара. Молодой человек откашлялся и на великолепном французском, услышав который Вийон подскочил от изумления, решительно провозгласил:

— Назарянин своими притчами потряс Рим, мэтр Вийон. Отныне очередь за вами.

Вийон, ошеломленный услышанным, разглядывал пещеру и таинственные кувшины. Его оскорбляла мысль о том, что Христом манипулировали таким образом. Он думал лишь об одном: отомстить за оскорбление! И одурачить этих людей. Он сделает вид, будто готов включиться в игру, изобразит послушного рифмоплета, на которого они рассчитывают. Снова выступит против Рима. Но никто более не извратит Слово Божие!

Франсуа молнией пронзила мысль: так вот для чего он здесь, он должен Его спасти! Спасти Слово от тех, кто много столетий держит Его в заложниках в своих капеллах и хранилищах. Кюре лгут так же, как и раввины, они такие же мошенники. Франсуа ликовал: он сумеет защитить Слово лучше, чем кто бы то ни было. Он рассмеется в лицо цензорам и клирикам.

На Голгофе рядом со Спасителем распяли двух разбойников, таких как Вийон. Если не ради Господа, то, по крайней мере, ради этих двоих он должен принять вызов и показать ханжам и святошам, чего стоит храбрый кокийяр.

Почти погребенная под дымящимися развалинами стонала женщина. Она, словно сражаясь с невидимым дьяволом, хватала воздух окровавленными пальцами. Рядом с ней валялись трупы, покрытые пылью и облепленные мухами, слетевшимися на гнусное пиршество. У некоторых не было рук или ног. На ветвях высокого дуба в петлях болтались повешенные. К груди одного из них была приколочена табличка: «Людовик — мой король». Деревенские псы вырывали друг у друга из пасти куски человеческой плоти. Среди этого кровоточащего месива осторожно продвигались Колен и его люди. Вряд ли грабители успели уйти далеко, они были заняты дележом добычи. Наверное, наемники направлялись в Бургундию, собираясь сражаться на деньги врагов Людовика XI.

Колен приподнял голову женщины и дал ей пить. Один из погонщиков мулов обшаривал сараи в поисках хоть какой-нибудь пищи. Но здесь не осталось ничего, даже мешка овса для животных. Одна лишь церковь оказалась цела и невредима. Лавки и скамеечки для молитвы были аккуратно сдвинуты к алтарю, но медные подсвечники и серебряные чаши исчезли. Из ближайшего леса стали выходить грязные заплаканные дети. Колен не хотел, чтобы они приближались, но малыши уже были рядом. Среди груды камней они искали матерей, понимая, что ни одному мужчине выжить в этой бойне не удалось. Когда кто-то наклонился над колодцем и попытался опустить туда ведро, раздался глухой звук: колодец был забит трупами.

В воздухе разливалось едкое зловоние. И хотя большинство никогда прежде не знало этого пронзительного терпкого запаха, все догадывались, что так пахнет смерть. В ветвях деревьев копошились воробьи. В поле среди маргариток пасся ослик, он беззаботно щипал траву, и ему не было никакого дела до людского безумия.

Безмятежная картина природы не успокоила Колена. Он вскочил в седло и сухо отдал приказ пуститься в путь, причем как можно быстрее. Добравшись до вершины холма, он обернулся. Деревня скрылась за густой изгородью каштанов и платанов. И лишь воронья стая, выписывавшая в небе черные круги, указывала на проклятое место.

*

Широкая дорога из Валанса в Лион была запружена: пехотинцы и всадники спешили присоединиться к войскам Лиги общественного блага. Нищие роились возле повозок с походной кухней, как стаи чаек возле кораблей. Колен хотел смешаться с толпой торговцев, предлагавших военным свой товар: бочонки с вином, точильные камни, склянки с эликсирами, чистое белье, самшитовые четки, конскую упряжь и даже сведения о передвижении вражеских войск. Но, опасаясь большого скопления народа, он предпочел выбрать менее людные дороги, хотя там можно было разбить оси повозок.

В Париж нужно было добираться, избегая Бургундии, вотчины Карла Смелого. Колен не хотел также идти через Овернь: обедневшие мелкопоместные дворяне грабили обозы, проходившие по их землям. Он собирался, повернув на восток, двинуться через Савойю, смутно надеясь встретить отряды, посланные Сфорца на помощь Людовику XI. В любом случае идти через Лион он не планировал. Колен был растерян: он не ожидал встретить на родине столько страданий. Но уверенным тоном он отдал приказ свернуть с широкого тракта и направиться в сторону гор.

*

Молодые уроженцы Иерусалима с недоумением оглядывались по сторонам. Жестокость и война… Увы, такие бойни были им хорошо знакомы. Каждый потерял кого-то из близких: члена семьи или родственника из соседней общины. Сейчас их не столько беспокоила груда трупов, сколько терзало странное чувство вины или даже стыда, оно не щадило никого.

Размеренно тряслись повозки, укачивая путников и постепенно приглушая их горечь. Пышная, изобильная растительность приводила в изумление. Какая густая зелень! Какие ручьи! Плакучие ивы склонялись над реками, лаская воду, словно процеживая ее между ветвями-пальцами, как сидящий на берегу мечтатель. В подлеске земля была покрыта мхом и папоротниками. Ветки каштанов гнулись под тяжестью листвы. Ветер волновал поля пшеницы. В конце лета Галилея выглядит скудной и убогой. Река Иордан, окаймленная кустами темно-красной ежевики, кажется узким ручейком. Твердь обжигает ступни. А здесь даже почва была влажной и прилипала к ногам. Но когда заморосил дождь, молодые люди нахмурились. А после часа этой серой мороси им захотелось солнца.

*

Из долины послышался лязг железа. Мулы встали на дыбы и заржали. Издалека им вторили лошади, еще невидимые за выступающим краем плоскогорья. Копыта стучали о камни, сталкивая их вниз по склону. Запыхавшись от крутого подъема, кони громко фыркали. Всадники подбадривали их хриплыми голосами. Внезапно всадники появились на горизонте — судя по грубо вышитому гербу на мятом и грязном знамени, не королевское войско, а отряд какого-то местного барона.

Колен тщетно искал глазами боковую тропинку или лесок, где можно было бы укрыться. Но было уже поздно, солдаты окружили обоз. Не спешиваясь, командир осмотрел содержимое ящиков, сбив крышки ударом сабли. Спутники Колена готовы были броситься на противника. Один из погонщиков мулов спрыгнул на землю и попытался сбежать, но был настигнут стрелой.

Командир не мог скрыть недоумения: что это за книги? Подойдя к нему, Колен протянул руку для приветствия и выразил радость оттого, что им довелось встретить военных, а не разбойников. Тот ничего не ответил. Колен объяснил, что груз предназначен епархии Дижона. Но документов, доказывавших это, при нем не было. Похоже, военного его слова не убедили. Он с подозрением разглядывал крепких смуглых мужчин, сидевших в повозках. Они не были похожи на молодых послушников или безобидных возниц и выдержали его взгляд, не опуская глаз.

Чувствуя, что вот-вот начнется драка, Колен поспешил добавить, что он опытный поставщик книг и готов предложить услуги всем благочестивым шевалье, желающим украсить свою капеллу лучшими из священных текстов. Командир, которому надоела болтовня Колена, раздраженно его оттолкнул. Задумавшись на мгновение, он отдал приказ конфисковать груз.

Молодые воины братства набросились на солдат, словно дикие кошки; испуская воинственные крики, они наносили удары, кромсая плоть кинжалами. Командир упал на землю с перерезанной глоткой, но его люди продолжали ожесточенно биться. Никто не пустился в бегство. Колен поражался их отваге, но вскоре понял, в чем дело: из-за поворота дороги показался второй отряд, куда более многочисленный, и тут же вступил в схватку. В воздухе сверкали клинки, трава была забрызгана кровью. Повозка перевернулась, десятки томов рассыпались по грязи, их топтали сапоги и копыта. Схватка была короткой и беспощадной. Спустя несколько минут вместо лязга клинков раздавались лишь приглушенные стоны раненых. Молодой еврей лежал, распростертый среди разорванных книг, его стекленеющий взгляд застыл на странице сочинения Протагора. Мул жевал рассыпанные листы астрономического трактата. Врач принялся бинтовать солдатам раны кусками пергаментных свитков и книжными страницами.

Солнце стояло еще высоко. Вороны сидели на ветках, ожидая, пока выжившие покинут поле боя и оставят их пировать на траве, устланной кусками окровавленных тел. Укрывшись под камнем, квакала жаба, раздосадованная шумом, нарушившим покой ее жилища. А по южному склону холма под прикрытием древесных крон, низко пригнувшись, спускался Колен.

Скорпион зарыл яйца в песок и убежал, выставив вперед полусогнутые клешни. Айша посторонилась, чтобы не наступить на него. Она шла по белесому берегу, недалеко от того места, где жена Лота, обернувшись на Содом, превратилась в соляной столб. Ни ветерка; камни, казалось, плавились на солнце. По глади воды металась тень ястреба. Здесь все было соткано из тишины. Айша знала, как Франсуа ненавидит этот мертвый штиль. Утром он, весело улыбаясь, пропел ей новое стихотворение, но голос был грустным, как у птицы в клетке. Ему был нужен гомон толпы, уличный шум, эта сладостная музыка из смеха и брани. Может, он тоже обернется, как жена Лота?

А если да, посмеет ли Айша упрекнуть его в этом? Франсуа безропотно преодолевал бескрайние пространства песчаных дюн, их поцелуи солью высыхали у него на губах. Смогла бы она так же слепо следовать за ним по грязным улочкам парижских предместий? Рано или поздно ее повелители — ветер и песок — предъявили бы на нее свои права. Она бы слишком жаждала света. И свободы, как и Франсуа.

*

Выше по склону, в пещере Вийон и Авиафар склонились над столом. Авиафар переводил текст Луки. Франсуа едва мог поверить собственным ушам: хотя юноша ни разу не покидал Святую землю, его французский был превосходен. Он научился языку у монахов. С юных лет он изучал его с единственной целью — глубже понять Тору. Как и многие другие, Вийон не знал, что древнееврейская Библия усыпана комментариями на старофранцузском. Вот уже много столетий иудеи всего мира, где бы они ни жили: в Испании или в России, в Константинополе или в Чанданнагаре, — читают ее с разъяснениями Раши, раввина из французского города Труа. Когда этот житель Шампани не мог отыскать соответствующий еврейский термин, позволявший точно выразить тот или иной оттенок священного текста, он призывал на помощь тонкий и образный французский язык. Чтобы лучше постичь мысль учителя, Авиафар захотел изучить язык, на котором тот изъяснялся так выразительно и точно. Так что Авиафара выбрали в спутники Вийону не из-за его военных умений, а для того, чтобы он служил переводчиком и секретарем, чтобы помогал в миссии, доверенной ему братством.

*

Дружба двух людей, зародившаяся в долгом совместном пути, крепла день ото дня. Авиафар продолжал вести Франсуа по новым тропинкам, держа его за руку. Ведь толкования Библии так же извилисты, как пересохшие русла рек. И тоже на первый взгляд никуда не ведут. Понять споры мудрецов порой столь же непросто, как искать следы газели на каменистом берегу, их вопросы колючи, как иглы кактуса. Сладкий плод мудрости невозможно сорвать, не оцарапав до крови ладони, не погрузив руки в самую гущу ветвей. Извилистые ущелья были Вийону непривычны. Его отчизна — зеленые луга Пикардии, холмы Турени, где на горизонте всегда виднеется колокольня, а придорожные распятия и статуи несут успокоение сбившемуся с дороги путнику. Он забавлял Авиафара, открывая ему тайны других мудрецов — торговцев, браконьеров, охотников на диких голубей, которым тоже было что сказать.

Сейчас Авиафар и Франсуа трудились над текстом Луки, стирая подошвы сандалий, меряя шагами берег, покрытый мелким галечником, чувствуя странное единение и сплоченность. Ведь оба они, иудей и «идолопоклонник», ждали от Бога не только сострадания и милосердия, но и ответа. Тем не менее Вийон не переставал удивляться выбору молодого талмудиста.

*

Лука говорил о женщине больше, чем другие апостолы. Будучи врачом, он смотрел на нее пристальнее своих современников. Хотя Лука никоим образом не сомневался в непорочности Марии, для него это было не так уж и важно. Величие Матери Христа в его представлении заключалось не в чудесном рождении Иисуса, а в том, что Она была советчицей и вдохновительницей. «Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем».

А эти слова — не что иное, как сомнения и вопросы, непозволительные для приверженцев строгих догм. С помощью дерзких комментариев к текстам Луки, которые Вийон напишет собственным пером, братство хотело побудить к действиям тех, кто в Англии, Праге или Пфальце пытался реформировать Церковь. В чешских гуситах, в оксфордских прелатах Иерусалим видел союзников куда более верных и надежных, чем ученые-гуманисты. Их доктрина не расходилась с заповедями Моисея. Но этих ревностных христиан инквизиция подвергала таким же преследованиям и гонениям, как и иудеев.

Братство могло бы обратиться к одному из своих ученых и произвести на свет какую-нибудь правдоподобную фальшивку. Но глава братства полагал, что только истинный христианин, пострадавший от власти священников, сумеет найти нужные слова, разговаривая с людьми, которые сегодня борются с папской тиранией. Он долго искал подходящего человека среди строптивых монахов, священников-раскольников, всевозможных мистиков, но ему не могло прийти в голову, что такого человека епископ Парижский поднесет ему на блюде. Причем с молчаливого согласия короля Франции.

Вийон отказывался обмакнуть перо в кропильницу и осквернить ее ради распрей, которые не имели к нему никакого отношения. Тем более он не собирался действовать в интересах тех, кто лишил его свободы. Но если хорошенько поразмыслить, возможно, для него это шанс, который нельзя упускать. Ему представляется случай кое с кем расквитаться, снискав доверие своих тюремщиков. В конечном счете разве он не мечтал о таком покровителе, как Иерусалим? Тайном защитнике, требующем не преданного повиновения, но, как раз напротив, неподчинения.

Франсуа склонился и, почти уткнувшись носом в чистый лист, принялся торопливо выводить неразборчивые строки. «Величит душа Моя Господа», — говорит Мария в Евангелии от Луки. Франсуа, не поднимая головы, заполнял буквами страницу. Он знал, что эти строки передадут главе братства. «Низложил сильных с престолов и вознес смиренных». Авиафар вытянул шею, силясь разглядеть комментарии. Но он не видел, как Вийон пытается скрыть усмешку, против его воли появившуюся на губах. Отосланный в дальние края, Франсуа сидел в темном гроте под неусыпным надзором и чувствовал себя таким свободным, как никогда прежде.

Ибо, по словам Иисуса в Евангелии от Луки: «Может ли слепой водить слепого? Не оба ли упадут в яму?»

Завершив дела, торговцы закрыли лавки и отправились по домам. Федерико, переодевшись в халат, зажег две сальные свечи и удобно устроился за столом. Он долго болтал пером в чернильнице, не решаясь его вынуть, словно оттягивал минуту, когда придется им воспользоваться.

Гийом Шартье пребывал в ярости и о своем недовольстве сообщил через Медичи. Обещанные книги так и не прибыли. Епископ Парижа угрожал поместить Фуста и его зятя в Шатле, сожалел, что вступил в сговор с иудеями, говорил о мщении, чуть ли не о Крестовом походе. Братство как можно скорее должно снарядить новый обоз. Но на то, чтобы собрать нужное количество книг, требовалось время.

Федерико не имел никаких известий о грузе, предназначенном для французского двора. Последним, кто видел отряд, был один еврей из Валанса, но и это — больше месяца назад. С тех пор вестей не было. Почтовый голубь прилетел без письма. Судя по кольцу на лапке, он был из числа тех птиц, что путешествовали с Коленом. Ни один разведчик не нашел следов маленького отряда, словно людей и повозки поглотили зыбучие пески.

Федерико подождал месяц, пока не стало очевидно: миссия потерпела неудачу. Тянуть время больше было нельзя. Когда наконец он решился коснуться бумаги кончиком пера, в зарытые ставни лавки еле слышно постучали. Он крепче затянул пояс халата и пошел открывать.

Скрюченный старик в черном кафтане протянул руку за милостыней. Федерико бросил ему монетку и хотел уже захлопнуть дверь. Но она вновь распахнулась от сильного толчка. Воздух стремительно рассекла сжатая в кулак рука. Федерико ловко увернулся от нее и ребром ладони ударил нападавшего по горлу. Тот покачнулся, схватившись за шею и задыхаясь. Но когда Федерико собирался нанести следующий удар, ногой в живот, на него набросились трое, размахивая дубинками. Он упал на колени, обхватив руками голову. На него накинули какую-то тряпку, сунули в рот кляп и связали; он почувствовал, как четыре пары рук подняли его и понесли по улице, будто старую перину.

Очнулся он посреди просторной комнаты. Руки его были связаны за спиной цепью, стянутой на груди. Возле него стояли два стражника. А напротив сидел и язвительно улыбался тщедушный пожилой господин. У него было бледное и, пожалуй, даже приятное лицо. Он с любопытством разглядывал книготорговца. Когда человечек поднялся, Федерико понял, что вопросы задавать бесполезно: на нем было белое одеяние с широкими рукавами, а на груди — алый крест инквизиции.

Федерико украдкой разглядывал комнату, намечая пути бегства. Двери и окна были заперты. Он мог бы броситься вперед и опрокинуть два канделябра, которые стояли на массивном столе, отделявшем его от прелата. Но внезапно взгляд его остановился. В углу зашевелилась какая-то тень, медленно придвинулась к свету. Теперь можно было хорошо рассмотреть ражего детину в грязных лохмотьях, заросшего волосами, в дырявом капюшоне, опущенном по самые брови. У него были темные круги под глазами, а в зрачках пылал отблеск свечи. На пленника он старался не смотреть. Встав подле инквизитора, он что-то прошептал ему на ухо, указывая на Федерико. Старик кивнул и сунул ему в руку кожаный кошель. Доносчик почтительно поклонился и торопливо спрятал награду в карман. Обойдя стол, он направился к выходу. Федерико не удостоил его ни единым взглядом, хотя и узнал.

Не поднимая головы, Колен сбежал по лестнице и выскочил из дома. Он несся со всех ног по пустынным улочкам. Наконец-то он отомстил. Теперь очередь Федерико отведать тюрьмы.

Айша сокрушалась. Франсуа совсем забыл про нее, ночи напролет он что-то читал, а днем набрасывал тексты лжепроповедей, составлял лжетолкования, в задумчивости покусывая перо. Временами он бросал на нее нежные взгляды, а после бурных объятий перед самым рассветом расслабленно вытягивался рядом, не говоря ни слова. Молчание тяготило ее. Ей, безмолвной жрице пустыни, внезапно понадобились слова и нежные признания. Но она не решалась заговорить первой. Молчание Франсуа удручало ее не потому, что она сомневалась в его любви, — она знала, что он что-то от нее скрывает. И потом, он вновь начал пить.

У Айши было ощущение, что она потерпела неудачу, не выполнила задание. Ей надлежало быть цепью, связывавшей Вийона. А после отъезда Колена она должна была стать доверенным лицом Франсуа. Во всяком случае, Гамлиэль на это рассчитывал. В качестве платы за услуги ей обещали свободу. А на самом деле ее держали в заложниках, как и Франсуа. Но ведь он никогда не был рабом. Тогда почему же он столько делает для братства? И ни слова жалобы, ни возражения. Каждый понедельник гонец уносил стопку исписанных листков. Он возвращался ровно через неделю, задыхаясь от долгого бега, и приносил комментарии Гамлиэля, его поправки, исправления. Раввин зачеркивал, выскабливал, вносил изменения. А Вийон возмущался и пылал гневом. Он всегда открыто высказывал все, что у него на сердце. Но Гамлиэль преподавал ему науку говорить намеками, обучал искусству недосказанности, раскрывал тайны риторики. Франсуа прилежно постигал это мастерство — он собирался победить врагов их же собственным оружием. И здешних, и тех, что в Риме, всех святош и интриганов, которые уверены, что могут подчинить его своей воле. Но в текстах, сокрушавших догмы, он воздерживался от категоричных утверждений, и цензорам не к чему будет придраться. Он сеял сомнения, строил предположения, отрекался от своих слов, искушал, указав выход, и тут же снова отступал, оставляя читателя в недоумении, в неопределенности, не уверенным в своих убеждениях. Зернышко сомнения, принесенное ветром, всходит лучше, чем истина, которую старательно сажают в распаханную землю, поливают и удобряют. По крайней мере, в это верит Гамлиэль. Пусть он и дальше верит.

Что бы об этом ни думали Иерусалим и Медичи, положение вещей изменят именно стихоплеты, а не ученые и философы. Гуманисты — всего лишь римские папы нового типа, они так же отправляют богослужение, с помощью интриг добиваются факультетских кафедр и пожизненной ренты, все как у церковников. Мэтр Вийон не мог бы сказать, какие времена грядут: лучше или хуже, чем сейчас. Но наверняка там будет недоставать тенистых уголков, где мог бы укрыться свет, то есть поэзия. Никакое чудесное завтра не принесет иного спасения, нежели то, которое можно получить прямо сейчас. Значит, и действовать нужно прямо сейчас. Именно для того, чтобы спасти поэзию.

*

Айша поставила на стол миндаль и сушеные фрукты. В пещеру проник тонкий луч солнца. Авиафар нервно вышагивал из угла в угол. Француз снова был пьян. Он уже опустошил два кувшина финиковой водки, а третий, полупустой, Авиафар успел выхватить из рук Франсуа, опрокинув при этом корзинку с фруктами. Побагровев от гнева, Вийон резко вскочил, заставив Авиафара отпрянуть к стене. В руке юноши, словно по волшебству, блеснул кинжал. Авиафар носил свой клинок не в ножнах, а в рукаве, чуть выше локтя. Стоило лишь тряхнуть предплечьем, и оружие оказывалось в кулаке. Франсуа была хорошо знакома эта вспышка молнии, направленная сейчас прямо на него. Он не раз видел ее отражение в зрачках противника. В последнее время Вийон разбирал с Авиафаром так много древних текстов в книгах и пергаментных свитках, что совершенно забыл: этот прилежный молодой человек — превосходный воин, который всегда настороже. У щеки просвистел клинок, и кинжал вонзился прямо в кувшин. Из него хлынула струя ароматного напитка. Франсуа обернулся, зияющий кувшин сочился жидкостью, как заяц со вспоротым брюхом — кровью. Нервно засмеялась Айша, явно ожидавшая худшего. Она даже захлопала в ладоши: Франсуа сегодня и так много выпил.

Авиафар сел, безмятежно улыбаясь. Он был рад, что Франсуа вспылил. Ведь братство, держа его на привязи, рассчитывало получить не комментарии к Евангелию, не хитроумные памфлеты. Они ждали, что он разорвет путы, бросит вызов. В отличие от какого-нибудь Фуста или Шартье, Фичино или Гамлиэля, Вийон — человек без роду и племени, он может действовать самостоятельно. Рано или поздно он решит, что пора. Глава братства делал ставку на неукротимый, порывистый нрав француза, он не сомневался, что в нужный момент Вийон выпустит стрелу. Это будет одиночная стрела, и лук, из которого она будет выпущена, Рим отследить не сможет. Если бы из Флоренции или Иерусалима стреляло сразу много лучников, найти их было бы гораздо проще.

Только вот Авиафар опасался, что хитрость обернется против тех, кто ее задумал. Но главное (он боялся себе в этом признаться), ему было жаль несчастного Вийона, которым каждый манипулировал в своих целях. Если он не оправдает надежд, никто не придет ему на помощь. А что станет с Айшой, когда отпадет необходимость в ее услугах?

Его размышления прервал шум шагов. Авиафар поспешил к выходу из пещеры. По склону, помогая себе посохом, торопливо карабкался пастух-ессей. Появившись на пороге, человек из Кумрана, бурно жестикулируя, резким голосом произнес несколько коротких фраз. Авиафар перевел Франсуа новость об аресте Федерико. И добавил, что случилось это три недели назад, но послание получено только что: его принес почтовый голубь. Возможно, попавший в руки палачей флорентинец уже мертв.

Вийон с трудом мог представить себе элегантного книготорговца изнемогающим под пытками. Наверняка выпутается.

— Это изворотливый плут и отъявленный лжец.

Авиафар перевел слова Вийона пастуху, думая его успокоить. Но тот лишь бросил суровый взгляд на Франсуа и что-то быстро ответил. Авиафар побледнел, он был в таком замешательстве, что не сразу начал переводить. А когда наконец заговорил, казалось, и сам не поверил тому, что произносит. Кумранский пастух хорошо знал Федерико и часто давал ему приют. Тот приезжал сюда изучать тексты, спрятанные в окрестных пещерах. Читал их на греческом, на древнееврейском, на арамейском. Каждое утро, как предписывает Святая Тора, совершал ритуальное омовение — в каком-нибудь пересыхающем ручье, впадающем в Мертвое море, накидывал на голову и плечи покрывало — талес, надевал на левую руку и на лоб филактерии и молился.

Склонившись над столом, чуть ли не уткнувшись носом в лист бумаги, секретарь один за другим записывал вопросы дознавателя. Не обращая внимания на крики и стоны жертвы, он чертил маленький крестик, отмечая, что обвиняемый не ответил. При допросе присутствовали три священника. За реакцией пленника они следили с равнодушным видом. После каждого вскрика, после каждой судороги о чем-то тихо переговаривались, потом знаком показывали палачу, следует ли причинить больше боли или выдержать паузу.

Связанный Федерико сидел в массивном деревянном кресле. Напротив, на видном месте, были разложены блестевшие при свете факела пыточные инструменты: щипцы разных размеров, молотки, иглы. В железном котле на треножнике краснели горящие угли. Палач двигался нарочито медленно. Он раскалил щипцы докрасна, не отрывая взгляда от танцующих языков пламени, что лизали металл. Достав инструмент из огня, он принялся размахивать им в воздухе, присматриваясь к жертве. Он не торопился. Каждая часть тела, на которую падал его взгляд, начинала пылать, словно уже была стиснута раскаленными щипцами. Затем он долго, не прикасаясь к коже, водил своим инструментом вдоль тела жертвы, от бедер до груди. И вдруг ухватил и схватил щипцами правый сосок. Ни один мускул на его лице не дрогнул, а глаза были невидяще устремлены вглубь камеры. Зашипела, обугливаясь, плоть. Пронзенный нестерпимой болью Федерико затрясся всем телом. В венах вскипала кровь, вот-вот взорвется мозг. Но к чудовищному запаху горелого мяса примешивался другой запах: из беззубого рта истязателя шел явственный алкогольный дух. И этот запах алкоголя был единственным признаком, указывавшим на человеческую природу беспощадного палача. Претерпевая смертные муки, выгнувшись всем телом и откинув голову назад, флорентинец старался не отводить взгляда от мучителя, смотреть в его мутные неподвижные глаза, а на губах кривилась издевательская улыбка: словно они, каким бы безумием это ни казалось, были союзниками. Щипцы разжались, выпуская жертву, и палач отошел в угол комнаты. Он вернулся с ведром воды и встал перед Федерико, ожидая новых указаний. Получив приказ, плеснул в лицо заключенному ледяной воды, не давая тому потерять сознание. Федерико понимал, что страдания, которые он претерпевает сейчас, — всего лишь начало. Он пытался черпать силу в спазмах мышц, а мужество — в самых потаенных уголках души.

Один из инквизиторов поднялся с места. Приближаясь, он рассеянно перелистывал страницы толстой книги. Подойдя к креслу, захлопнул фолиант и в отсвете пылающих углей показал его сначала своим приятелям, затем Федерико. На переплете был вытеснен герб Медичи, окруженный девизом, написанным по-древнееврейски. Знакомое мерцание позолоты придало сил охотнику за книгами. Он уцепился за этот золотой свет, как утопающий за соломинку. Монах плюнул на герб. С трудом переводя дыхание, Федерико услышал металлический звук: палач сунул в пылающие угли железный прут с крестообразным клеймом на конце.

Архиепископ Анджело вытянул руку, чтобы посетитель смог поцеловать кольцо с массивным сапфиром, затем безвольно опустил кисть на вышитую подушечку подлокотника. Процедив сквозь зубы приличествовавшее случаю благословение, он осведомился о здоровье Пьеро ди Козимо Медичи, удивляясь, что тот прислал сына, а не явился лично, чтобы заняться столь важным делом. Лоренцо рассыпался в банальных извинениях, объясняя, что вследствие кончины Франческо Сфорца его отец должен обеспечить быструю передачу власти, дабы защитить интересы обоих семейств, Сфорца и Медичи: морская торговля и контроль над генуэзским портом, миланские мануфактуры и различные отделения торговых фирм, которыми они владели совместно.

Архиепископ предложил юноше сесть поближе. Мягко прикоснувшись к его руке, отчего молодому человеку стало неловко, он начал расспрашивать его о Флоренции. Лоренцо терпеливо отвечал. Он не решался ни первым завести разговор о делах, которые привели его в Рим, ни высвободить руку из цепких пальцев прелата. Анджело, поддерживая молодого человека под локоть, увлек его в библиотеку. Лоренцо опасался, как бы знаки внимания не сделались более настойчивыми. Войдя в помещение, снизу доверху заполненное книгами, архиепископ указал на сочинение, лежавшее отдельно от других, на круглом одноногом столике. Лоренцо сразу узнал позолоченный герб своего семейства и окружавшие его каббалистические знаки. Вне всякого сомнения, это был экземпляр из личной коллекции деда. С юных лет Лоренцо видел, как Козимо Медичи с любовью перебирает свои книги, однако значения этой эмблемы не знал. Священник объяснил ему: такой, по меньшей мере странный, знак украшал книги флорентийского книготорговца Федерико Кастальди. На них папской цензурой был наложен строгий запрет.

Из милосердия, а также из уважения к памяти Козимо Медичи можно было бы закрыть глаза на этот грех. К несчастью, инквизиция недавно обнаружила заговор иудеев против христианства. Вышеупомянутый Федерико Кастальди арестован и в настоящий момент подвергается пытке. Следователи подозревают, что он находится на содержании некоего таинственного братства, обосновавшегося в Иерусалиме. Если он признается, Медичи окажутся замешаны в это гнусное дело. Тем более что пользующийся их покровительством Марсилио Фичино регулярно заказывал книги у этого самого Федерико. На многих приобретенных им сочинениях стоят знаменитые гербы с древнееврейским девизом — девизом заклятых врагов Рима. Разумеется, процесс будет иметь такой резонанс, что Церкви придется занять определенную позицию и продемонстрировать твердость при вынесении приговора. Фичино рискует оказаться на костре, а его сообщники будут отлучены от Церкви.

Лоренцо пытался сохранить хладнокровие, он лишь нахмурил брови, но обмануть прелата не удалось. От монсеньора не ускользнула тревога гостя, и он решил смягчить тон. Не желая пачкать благородное имя Медичи, он задумал передать пленника флорентийским властям, с тем чтобы они сами продолжили допрос и публично выступили в защиту веры. Это доказательство преданности убедит инквизиторов не заключать под стражу Фичино, иначе у его высокопоставленных меценатов будут серьезные проблемы.

Неприкрытые угрозы не запугали Лоренцо. Он знал, что архиепископ ждет платы за свое заступничество. Придется его чем-нибудь одарить. Но и Ватикан нужно будет вознаградить. Папа, весьма довольный, что держит Медичи за горло, наверняка потребует немало. И в самом деле, Анджело заявил, что его святейшество не удовольствуется деньгами. Оказывается, с давних пор иудеи владеют документом, место которого, по мнению папы, в Риме. Речь идет о подлинной записи беседы Иисуса с первосвященником Анной перед тем, как тот передал Его первосвященнику Каиафе, а Каиафа — Понтию Пилату. В те несколько часов, проведенные в доме Анны, Христос произнес речь в защиту еврейской общины. Взяв на Себя полную ответственность за Свои действия, Он спас народ от страшных репрессий. Но помимо этого, Иисус продиктовал Анне Свою последнюю волю, что-то вроде завещания. Оно стало последним посланием Христа, обращенным к Его братьям — людям.

Крестоносцы и тамплиеры неоднократно пытались завладеть этим текстом, они вдоль и поперек обыскивали Иерусалим, брали заложников, угрожали предать иудеев огню и мечу. Все было тщетно. Церковь даже рассматривала возможность вернуть некоторые детали убранства Храма, увезенные Титом в Рим, дабы отпраздновать победу над иудеями. Но до сих пор Ватикан не знал, с кем именно вести переговоры. У рассеянных по свету, раздробленных на множество мелких общин иудеев не было ни короля, ни министров. И вот теперь наконец представился случай договориться с людьми, способными принимать решения. Палестинские охотники за книгами, коль скоро они действуют против Рима, являются представителями враждебного лагеря, с которыми можно начать переговоры. А главное, что их единомышленники, Медичи, всем хорошо известны, при их содействии стороны могут поладить.

Лоренцо сомневался, что Иерусалим согласится заплатить столь высокую цену и помочь знаменитым союзникам выйти из затруднительного положения. В конце концов, Медичи достаточно могущественны и выпутаются сами. Отношения между Римом и Флоренцией всегда были непростыми, порой весьма натянутыми, но никогда — открыто враждебными. Лоренцо задавался вопросом, почему архиепископ решил разыграть именно эту карту. Неужели папский престол вдруг почувствовал силы для наступления? Или же, напротив, ощутил угрозу и решил прибегнуть к шантажу?

Молодой человек преклонил колени и пообещал в скором времени вернуться с ответом. Прощаясь, прелат запечатлел на лбу юноши поцелуй.

*

В сопровождении двух послушников Лоренцо шел по длинному коридору к выходу из дворца. Он думал о книготорговце и молился о его стойкости. Он всегда чувствовал, что между его дедом и Федерико существует тайное соглашение. Еще совсем ребенком он, смирно сидя в углу большой библиотеки, слушал их долгие разговоры. Рассматривая книги, мужчины забывали о его присутствии. Властный Козимо говорил мягким, почти детским голосом. При виде каждого переплета старик радовался, изумлялся любому завитку в рукописи, вслух декламировал отрывки из «Илиады» или «Басен» Эзопа, с восторгом описывал детали гравюры. Он знал, что внук слушает, наблюдает, но делал вид, будто не замечает его. Он хотел передать свою страсть Лоренцо, не навязывая ее, постепенно и осторожно заманивал его в чудесный мир чернил и бумаги. Порой Козимо и Федерико понижали голос, о чем-то тихо шептались, внезапно становясь серьезными. Посещения книгопечатника были окружены тайной, волшебством. Иногда Федерико пропадал на много месяцев. Получив известие о его возвращении, Козимо радовался. Бросив все дела, он шел встречать торговца и торжественно шептал на ухо внуку: «Он прибыл со Святой земли!»

Оказавшись на улице, Лоренцо обвел глазами здания, окружавшие большую площадь. В каком из них находятся помещения для пыток? Он прислушался. Воробьиное чириканье, стук копыт по мостовой, звон колоколов Святого Петра заглушали крики людей в застенках.

Слабый свет масляной лампы еле освещал небольшую пещеру. Пастух-ессей остался стоять у входа, иногда он оборачивался и вглядывался в темноту. Гамлиэль и Авиафар сидели за маленьким столиком. Франсуа стоял рядом, спрашивая себя, должен ли он преклонить колени или даже пасть ниц. Он дрожал от волнения. Айша сидела прямо на земле, сама не понимая, что ее так изумляет. Она ощущала напряженность момента и смятение Вийона.

Авиафар открыл железную шкатулку и достал драгоценный манускрипт. Не очень понимая, как надлежит обращаться с таким сокровищем, он держал его на вытянутых руках, словно приношение. Гамлиэль развязал веревку из тростника, которой был обмотан свиток. Раввин довольствовался кратким осмотром и вновь завязал веревку. Авиафар тут же поместил рукопись обратно в шкатулку, облегченно вздохнув: ему удалось выдержать испытание.

— Надо будет обернуть шкатулку тряпками. Мятыми, не слишком чистыми. Чтобы не вызывать излишнего любопытства.

Вийон стоял оглушенный. Гамлиэль не позволил ему даже дотронуться до манускрипта. Он смотрел на шкатулку, негодуя в душе, что с реликвией обращаются столь небрежно. Но больше всего его возмущало то, что этому сокровищу предстояло стать разменной монетой.

— Ваша дружба с Медичи дорого стоит.

— Это моральные обязательства, мэтр Вийон. И еще надо выиграть время. Рукопись будет добираться до Италии морем не менее трех недель. А мы пока…

— А пока эта капитуляция — опасное признание с вашей стороны.

— А еще свидетельство нашей силы. Церковь всегда опасалась, что записи первосвященника Анны будут опубликованы до того, как она сама с ними ознакомится.

— Ну что ж, теперь ей известно, кто ими владеет. Возможно даже, где они находятся!

По лицу Франсуа пробежала судорога, он был в ярости.

— Такое осквернение святыни оправдает любой призыв к новому Крестовому походу. Или очередное жестокое преследование еврейских общин. Последние слова Христа не должны стать ни предметом гнусной торговли, ни ставкой в борьбе.

— А может, они вновь спасут наш народ от гнева Рима.

Франсуа замолчал. Значит, Спаситель опять будет распят? А ему, Франсуа, предстоит стать новым Иудой?

Гамлиэль обернул шкатулку ветхими тряпками, которые подал ему Авиафар, и обмотал потрепанной пеньковой веревкой. Пакет выглядел вполне безобидно и не должен был привлечь внимание таможенников или вызвать вожделение у матросов. Везти его будут простые священники в грубой монашеской одежде. Без охраны. Раввин утверждал, что нашел идеальных исполнителей, надежных и верных, которые говорят на нескольких языках и, хотя выглядят весьма скромно, умеют вести себя в обществе. Еще они достаточно проворны, чтобы не попасться разбойникам и избежать ловушек папского двора.

Франсуа было известно, что многие клирики из монастыря бегло говорят по-итальянски. И прекрасно знают церковную латынь, которая в ходу в Ватикане. В отличие от отца Поля, простого деревенского кюре, большинство — из хороших семейств. Есть среди них младшие сыновья дворян, дети торговцев, разорившихся банкиров. Однако Вийона удивляло, что братство собирается доверить подобную миссию монахам-христианам, а не охотникам за книгами, куда более искушенным и преданным общему делу.

Гамлиэль шепотом назвал имена посланников на ухо Авиафару, чья реакция не заставила себя ждать.

— Глава братства одобрил этот выбор?

— Разумеется.

Этот лаконичный ответ не предполагал продолжения дискуссии. Но в голосе раввина Авиафару почудилось замешательство.

Гамлиэль сожалел, что пришлось солгать. Но как признаться, что ему не удалось получить согласия главы? Который вряд ли позволил бы так рисковать. Тем более — привлекать «идолопоклонников». Но у Гамлиэля не было выбора: никто не должен был знать, что глава братства в этот самый момент томится в застенках инквизиции.

Его присутствие в Италии было необходимо. Человек статуса Козимо Медичи никогда не стал бы вести переговоры с какой-нибудь мелкой сошкой. Он рассчитывал, что делом займется лицо самого высокого звания: самолично отправится в Италию и во Францию.

— Ты хочешь еще о чем-то спросить?

Авиафар молча передал раввину перевязанный веревкой сверток.

Когда Гамлиэль вышел, Вийон опустился на колени и раз двадцать осенил себя крестом. Он пребывал в смятении: представлял себе, как эти монахи из Галилеи, с тонзурами, в грязных после долгого пути сандалиях, простираются перед папой и кардиналами и достают из ветхой котомки завещание Христа. Айша никогда не видела Вийона на коленях, со сложенными для молитвы руками. Она обернулась к Авиафару, которого, похоже, нисколько не удивило подобное рвение. Он никогда не сомневался, что видимость обманчива: Вийон не богохульствовал и не бранил небо, а вел задушевные беседы с ангелами и Господом. Ему нравилось докучать им. Айше было неведомо, что Авиафар, застывший на месте, тоже молился. В это трудно было поверить. Но ведь иудеи молятся стоя.

Франсуа поднялся на ноги и вышел из пещеры. Вдалеке, в серебристом свете Мертвого моря, он различил силуэт раввина. Гамлиэль со свертком под мышкой уверенно пробирался среди камней, перешагивая через лунные лучи.

Архиепископ, утопая в пуховых подушках, говорил слащавым голосом, взвешивая каждое слово и притворяясь, будто пребывает в нерешительности. Лоренцо нетерпеливо ерзал в кресле. Он не был расположен забивать голову подробностями и обсуждать условия. Уклончивость прелата раздражала его. Медичи проявили себя достаточно щедрыми и надеялись на скорейшее завершение этого прискорбного дела. Да полно! Что эти закулисные интриги рядом с последними словами Христа! Но Анджело боялся упустить добычу. Он опасался, что владыки Флоренции одурачат его. Пьеро ди Козимо де Медичи слишком хитер, чтобы столь дорого платить за обещание, которое папа, скорее всего, не выполнит. Единственное, что Пьеро получит наверняка, — освобождение книготорговца. Это не компенсирует такую щедрость.

Разумеется, братство требует, чтобы папа дал обещание более не предпринимать Крестовых походов. Если же Ватикан не выполнит это условие, текст драгоценного документа будет опубликован. Десятки печатников уже готовы приступить к его распространению. Но какие гарантии, что братство не осуществит угрозу? Лоренцо может за это поручиться? Монсеньор продолжал упрямиться. Однако время поджимало. Федерико отказывался даже от глотка воды. Все, что тюремщики пытались залить ему в горло, он выплевывал. Архиепископ опасался, что понесет большие убытки, если пленник лишит себя жизни. А он уже делал такие попытки, и не раз.

*

Не скрывая волнения и, вне всякого сомнения, искренне Лоренцо поклялся на Святой Библии, что Медичи не заинтересованы в обмане. Это означало бы навлечь на себя публичный позор, папа не упустил бы такую возможность. Да и отец Лоренцо отнюдь не ратовал за схватку на глазах у всех, ибо понимал, что ни Ватикан, ни Флоренция в ней не победят. Он предпочитал урегулировать конфликт тихо, по-дружески.

Это чистосердечие не могло не тронуть Анджело, который тем не менее хотел бы знать, какие гарантии подлинности документа намереваются предоставить экспертам Церкви мошенники из Иудеи. Лоренцо успокоил Анджело: прежде чем Рим согласится на обмен, манускрипт должны будут изучить самые авторитетные ученые христианского мира. Записи Анны уже переданы служителям Господа, которые опасаются их обнародования не меньше, чем папа. Привезти документ должны монахи со Святой земли. Как раз сейчас они, вероятно, плывут в Геную.

Устав от расспросов старого архиепископа, Лоренцо поднялся и, прежде чем покинуть помещение, положил перед ним набитый деньгами кошелек. Посмеиваясь про себя, Анджело быстро пересчитал золотые монеты. Эти переговоры были совершенно излишни: приказ папы не оставлял возможности для маневров. Заполучить манускрипт во что бы то ни стало. Пообещать иудеям все, что они хотят. Во всяком случае, в рай они его с собой не унесут.

Солнце клонилось к закату. Последний луч осветил шторы, наполнив комнату алыми отсветами, медленно поднимавшимися по стенам и таявшими на потолке. Архиепископ велел позвать секретаря. При свете свечей он продиктовал короткое письмо, информируя папу о результатах переговоров с Лоренцо. Покончив с ним, он стал составлять запрос о статусе евреев в Испании, которые, судя по всему, чувствовали себя там прекрасно.

Два монаха спускались по наклонным улочкам Акко, ведущим к порту. Один, длинный и сухопарый, шел, вытянув вперед шею, а второй, чуть пониже ростом, прятал голову под капюшоном. Они спешили мимо заваленных рыбой прилавков, бочек с оливковым маслом, ящиков с финиками, не обращая внимания на заигрывания и насмешки уличных девиц. Проститутки кричали: «Благословите, мой отец!» — и, дергая монахов за коричневые плащи, просились под ними спрятаться, забавляя моряков, толпившихся на берегу. Заметив какого-то приказчика из лавки, хохотавшего во все горло, первый монах сердито схватил его за рукав.

— Крещен ли ты, сын мой?

Не дожидаясь ответа, он бросил несчастного в грязную воду, в которой плавали отбросы, затем выпрямился и завопил: «Кто тут еще некрещеный?» Его спутник, опасаясь потасовки, покрепче затянул ремешок котомки. Но морские волки и наемники, обычно не выказывавшие почтения к духовным лицам, на сей раз предпочли не лезть на рожон. Воинственный настрой монаха их явно обескуражил. Этот смиренный служитель Господа умел убеждать.

Брат Мартин с достоинством продолжил путь, брат Бенуа старался поспеть за ним, чуть прихрамывая и держась за бок, словно он у него болел. Драгоценная шкатулка болталась на дне котомки и при ходьбе била по ребрам. Веревочные сандалии скользили по грязной мостовой. Пеньковая одежда больно натирала кожу. Зачем так бежать? Корабль снимется с якоря лишь через несколько часов, погрузка только началась. Прямо на земле валялись тюки с товарами. Один матрос смазывал руль, другой дремал в тени фок-мачты. Бдительный старший помощник стоял на капитанском мостике. Монахи поздоровались с ним и сунули ему в руку несколько монет, чтобы тот позаботился о них во время плавания.

Когда Мартин подтолкнул брата Бенуа на борт, тот почувствовал легкое головокружение, доски палубы качнулась, словно из-под ног вытащили ковер. Раздосадованный, он обернулся, чтобы посмотреть на твердую землю, на холмы Галилеи. Он хотел попрощаться с ними, но не успел. Все произошло так быстро: приготовления к отъезду, последние наставления. Он даже не смог привести в порядок свои мысли. Должен ли он быть признателен за честь, оказанную ему братством? За доверие раввина Цфата? А может, напротив, ему следовало сокрушаться, потому что он — жалкий горемыка, избранный, чтобы донести слова Господа сановникам и интриганам Ватикана, которых всегда презирал? В монастырском дворике перед отъездом он преклонил колени, чтобы отец Поль благословил его. Взволнованный прелат крепко обнял Бенуа и негромко произнес, чтобы не услышал Гамлиэль:

— Не забудь: ты посланник Господа. А не раввина…

Но не о Господе думал сейчас Бенуа, силясь в последний раз разглядеть очертания горных хребтов в жарком полуденном мареве. Мартин понимал это, но ничего не говорил, тоже вглядываясь в горизонт, думая о сводах собора Святого Петра и о том, как страшно будет оказаться среди кардиналов, с таким нетерпением ожидавших их прибытия. Но не об этом ли он всегда мечтал? Не о таком ли испытании?

Подошли несколько моряков, почтительно стянули головные уборы и попросили благословить на дорогу. Монахи осенили их крестом, бормоча слова благословения.

Когда матросы вернулись к работе, Мартин повернулся к приятелю и смущенно произнес:

— Мне нужно признаться, мой славный Бенуа.

Бенуа, услышав, как Мартин запинается, удивился, откинул капюшон плаща и с опаской взглянул на молодого монаха. Тот держался настороженно, словно готовясь получить удар.

— Слушаю тебя, Мартин.

— Это… Это насчет Айши.

Брат Мартин не знал, как сообщить эту новость. Оглянувшись, он убедился, что никто их не слышит.

— Она не заложница, мэтр Франсуа. Ее состояние…

Брат Мартин замолк в нерешительности. Вийон с силой сжал его руку:

— Говори же, Авиафар.

— Она ждет ребенка.

Мессир Фичино стоял, облокотившись на подоконник, и любовался мягкими красками флорентийской осени. Внизу во дворе паломники мыли ноги в фонтане. На краю колодца копошились птицы, поклевывая прогорклые хлебные крошки, просыпавшиеся из карманов двух путников. Какой-то студент, ученик Фичино, принес чистое белье и мягкие туфли. Он забрал грязные, истрепавшиеся в пути сандалии, и на лице его отразилось такое отвращение, что чужестранцы улыбнулись. Монах помоложе весело плеснул на себя прохладной водой. Его приятель держался чуть позади, боясь обрызгаться, и лишь слегка смочил пальцы. Все это время он не решался поставить на землю котомку, перевешивал ее с плеча на плечо, держа ремешок в зубах, когда хотел освободить руки. Это, разумеется, брат Бенуа, подумал Фичино, ожидавший увидеть кого-то более представительного. Посланец охотников за книгами выглядел наивным простаком, и ухмылка была глуповатой, хотя лицо казалось добрым. Впрочем, Фичино понимал, что нельзя судить о Бенуа по внешнему виду. Его предупреждали, что под простоватой внешностью скрывается большая душа и великая ученость. Во всяком случае, Фичино мог лишь искренне восхищаться мужеством человека, который возглавил столь рискованную миссию.

Молодой человек пригласил путников подкрепить силы едой и вином. Фичино в это время убрал со стола документы и рукописи, переставил кресло, стряхнул пыль с рукавов платья, словно ему предстояло принять у себя какое-нибудь знатное лицо.

Когда Мартин и Бенуа наконец появились, он поднялся поприветствовать их. Монахи застыли с раскрытыми ртами, забыв приличествовавшие случаю слова. Их восхищенные глаза жадно шарили по книжным полкам, на которых громоздились тома в дорогих переплетах и перевязанные лентами свитки пергамента; повсюду виднелись медицинские или измерительные инструменты. Здесь было так же много редкостей, как в подвалах брата Медара, но отсутствовали замки и решетки. Скамейки и приставные лесенки словно приглашали порыться на полках и свободно взять любую понравившуюся книгу, и никакой сварливый карлик не преграждал путь дубинкой. Это и была основанная Козимо знаменитая Платоновская академия, которой могли пользоваться все любознательные и жаждущие просвещения умы.

На полке, расположенной за письменным столом Фичино, несколько книг стояло не корешками, а лицевой стороной обложки. На всех был вытеснен герб Медичи, обрамленный девизом на древнееврейском. Ученый помедлил, дав посетителям время прийти в себя, затем обратился к Бенуа, решив, что именно он в этой паре главный. Фичино не знал, что его спутник, высокий худой монах, здесь для того, чтобы сдерживать и обуздывать старшего по возрасту.

— Полагаю, вы знакомы с мессиром Федерико.

— Я встречал его пару раз. Прекрасный печатник и книготорговец…

— И превосходный друг.

— Весьма хитрый тип к тому же. Я удивлен, что он так легко позволил заманить себя в ловушку.

Фичино, задетый этим замечанием, решил, что обмен любезностями пора заканчивать.

— Позвольте?

Монах протянул котомку. Когда с его шеи соскользнул ремешок, он испустил вздох облегчения. В течение всего пути он не выпускал драгоценный сверток из поля зрения, постоянно ощупывал его, разворачивал и заворачивал, подкладывал под голову во время сна, стискивал руками, когда шел. Избавившись от ноши, он почти без сил рухнул на стул. Усталость, которая накапливалась неделями, сковала его члены.

Фичино размотал тряпки, развязал веревки и открыл железную шкатулку. Осторожно вытащил манускрипт. Ему, директору Платоновской академии, доводилось изучать подлинники трудов Платона, Горация, Вергилия, переводить трактаты эпохи Птолемея, но он даже представить себе не мог, что когда-нибудь ему придется держать в руках поистине священный текст. Он с опаской прочел первые строки. Это действительно были те самые записи. Каждый абзац начинался словами: «Я сказал, я спросил, и Иешуа ответил… Иешуа сказал…» Документ был надлежащим образом скреплен печатью первосвященника. Тело Фичино пронзила дрожь. Рядом с печатью стояла подпись, начертанная уверенной рукой по-древнееврейски, — подпись свидетеля.

С трудом преодолев волнение, мессир Фичино вновь принялся читать. Он продвигался медленно, запинаясь, выделяя голосом паузы и восхищенно покачивая головой, словно ослепленный чистым светом. Здесь столько мудрости, человечности, радости. Все сказано. В нескольких словах — и навсегда.

— Что здесь написано? Вот здесь. Мои глаза не разбирают.

— Простите, учитель, я не читаю по-арамейски.

— Так ты не читал эти записи?

— Мое мнение мало что значит.

Фичино был несказанно удивлен этим признанием. А также отсутствием простого любопытства. Авиафар тоже не мог понять, почему Франсуа никогда не интересовался содержанием священного документа, хранение которого было ему доверено. Словно он боялся. Словно ознакомление с рукописью было бы святотатством, а не свидетельством веры. Переубедить Вийона оказалось невозможно. Он не хотел знать последние слова Иисуса.

*

Когда Фичино закончил читать записки Анны, уже совсем стемнело. Профессору пергамент показался слишком новым. У специалистов подобная степень сохранности могла вызвать подозрение. При свете фонаря Фичино склонился над столом. Он слегка поскреб кожу костяной палочкой, подул на пергамент, сметая мелкие пылинки, а проступившие царапины присыпал каким-то серым порошком, похожим на пепел. Авиафар, не отводя глаз, следил за каждым движением ученого, боясь, как бы его рука не дрогнула и не повредила драгоценный документ. Вытянув шею, чтобы лучше было видно, он вновь и вновь перечитывал священный текст, пока Фичино работал. Язык был превосходным, хотя и бесстрастным, почерк четким и уверенным. Почерк первосвященника. Но более всего его потрясли слова Христа, казалось, самые обычные, простые. Иудей не должен принимать их на веру, тем более пленяться ими. Фичино тоже не скрывал волнения, он еле сдерживал слезы, боясь, что они капнут на священный манускрипт.

На рассвете профессор свернул наконец рукопись. Убрал ее в роскошный ларец и бережно обернул его пурпурным бархатом с золотой бахромой. Никаких старых тряпок и железной шкатулки. Но все та же котомка, изъеденная морской солью, пожелтевшая от дорожной пыли, — не следовало привлекать внимания. Фичино поблагодарил ученика, который помогал ему всю ночь.

— Вы готовы исполнить свой долг, брат Мартин?

— Отступать уже поздно.

— Тогда остается лишь молиться.

Они оба преклонили колени. Фичино обернулся к брату Бенуа, намереваясь призвать его присоединиться к ним и обратиться к Господу. Но тот уже дремал, уронив руки, и похрапывал, как старый кот. На губах играла блаженная улыбка. Ему снился тот, кому в скором времени предстояло появиться на свет в затерянном уголке Палестины, этот бастард, которого он, наверное, никогда не увидит, если его план потерпит неудачу.

*

Солнце зашло за линию крыш, окрасив черепицу медно-красным цветом, позолотив купола отблесками своего огненного нимба; лучи, как молоточки, стучали по блестящей мостовой, словно ковали железо на наковальне. После ночи, населенной тайнами и призраками, Авиафар и Вийон ощущали бодрость. Это лучезарное утро разом прогнало все сомнения и тревоги.

Посланцы Святой земли вновь натянули заплатанные плащи и обули веревочные сандалии. Франсуа аккуратно обернул пакет грубым пергаментом, затвердевшим от времени, смятым и скатанным в комок, чтобы болтающаяся в котомке шкатулка не била его по ребрам. Авиафар задавался вопросом, где Вийон раздобыл эту кожу, исписанную полинялыми чернилами. От нее исходил тошнотворный запах плесени, который уж никак не мог привлечь воров-карманников.

Профессор проводил гостей до ворот Академии. Появился вчерашний студент, бодрый и проворный, смерил монахов взглядом с ног до головы.

— Проводи наших славных гостей во дворец. Люди герцога ожидают их, чтобы отправить в Рим.

Паломники пустились в путь. Франсуа, задрав голову, шел позади Авиафара и проводника: он с восхищением рассматривал балконы в цветах, статуи на фасадах, фрески, украшавшие фронтоны. Так прогуливается беззаботный прохожий. Сделав несколько шагов, он остановился: заскорузлый край свитка торчал из котомки. Он засунул его обратно, рассохшаяся бумага хрустнула. Трамбуя кусок старой кожи, отчего на котомке вздулся холст, он был похож на нищего, который стыдливо прячет свои лохмотья. Фичино издали наблюдал за ним: проделки монаха не могли ввести его в заблуждение. А лукавая усмешка брата Бенуа, которую он успел заметить перед тем, как тот свернул за угол, окончательно поколебала доверие ученого.

Павел II величественно прошествовал через весь зал. При его приближении кардиналы склоняли головы. Их сутаны колыхались пурпурными волнами, по которым его белоснежная сутана плыла, словно парус. Святой отец ступал по ковру, ведущему к возвышению. Архиепископ Анджело стоял у колонны бокового нефа. Он вытянул шею, стараясь разглядеть, что происходит в глубине зала, там, где находились знатные гости. Пьеро ди Козимо де Медичи среди них не было, своим отсутствием он демонстрировал неодобрение происходящего. В сущности, папа связал ему руки. Здесь его представлял сын, Лоренцо Великолепный, более тонкий и умный, более дипломатичный. Молодой вельможа был одет в блестящий камзол, золотая и серебряная парча сверкала и переливалась в свете витражей. Он сидел с прямой спиной, высоко поднятой головой, всем своим видом — выражением лица, яркой внешностью, вызывающей роскошью наряда — демонстрируя презрение к этому строгому залу. Два сопровождавших его монаха сидели позади. Их нечеткие силуэты едва вырисовывались в глубине, чуть наискосок, словно это были тени блестящего аристократа. На коленях у одного из них лежала заплатанная котомка. Она все еще была набита пергаментом, служившим упаковкой. Его желтые смятые края все время вылезали из котомки, жесткие, словно свиная шкура, с пятнами плесени, лоснящиеся, изъеденные временем. Бедный монах пытался затолкать их обратно, будто стыдился этого убожества. Но непокорная кожа опять разворачивалась и лезла наружу, смущая его все больше. Анджело с задумчивым видом наблюдал за этим человеком. Его сандалии были покрыты пылью, плащ выцвел на солнце. Но во взгляде сияла гордость. Возможно, это был единственный набожный человек среди присутствовавших.

*

Украшенный драгоценными камнями ларец лежал на возвышении. Лучи от сверкавших камней складывались в четкую призму. Папа медленно поднимался по ступенькам, закрывая своим силуэтом сияющее облако вокруг изумрудов и горного хрусталя. Он взял протянутый секретарем ключ и преклонил колени, вставляя его в замок. Присутствовавшие простерлись ниц. Он осторожно приподнял крышку, шепча благословение, затем, увидев выцветшие буквы, осенил себя крестом и разрыдался. Святой отец коснулся священного манускрипта кончиками пальцев, не решаясь взять в руки. Пергамент такой хрупкий! Архивариусы Ватикана советовали беречь его от света. Один из них уже приступил к чтению латинского перевода, сделанного учеными.

*

Иисус знал, что скоро умрет, и не скрывал Своего страха. Анна пытался Его ободрить, уверяя, что жертва будет не напрасной. Но Христос не принимал утешений. Он не желал смириться с судьбой. Ведь Его убивают для того, чтобы Он замолчал? Потому что Его речи настолько же беспокоят Иерусалим, насколько и кесаря? Напрасно иудеи верят, что Его казнь усмирит гнев римлян. Многие погибнут, как и Он. Храм будет разрушен, сказал Иисус. И Рим падет.

Переводчик внезапно прекратил чтение. Павел II поднялся и сурово провозгласил, что откровения, которые последуют далее, относятся к временам грядущим и обнародовать их преждевременно — неразумно. Мудрость Христа будет ложно понята верующими и извращена противниками веры. Раздался недовольный ропот разочарованных кардиналов, но святой отец уже запер ларец. Ключ он передал секретарю, а камерарий папы поспешно унес священный текст в хранилище. Тем же вечером солдаты ватиканской гвардии собрали всех толкователей, имевших доступ к запискам Анны, и предали их смерти.

*

— Пиши так. Есть начало и есть конец. Храм будет разрушен. И Рим падет. И наконец Бог упокоится с человеком…

— Ты богохульствуешь!

— Какой отец хотел бы пережить своего сына?

Я потребовал от подсудимого отречься от сказанного. Тщетно. Он упорствовал.

— Пиши так. Есть до и есть после. Все начинается и все завершается, когда умирает первый невинный. И Бог умирает вместе с ним. Это ты богохульствуешь, отрицая Его смерть, Его печаль.

— Что же ты за иудей, если говоришь так?

*

Сидя у огня, Павел II в последний раз перечел показания Назарянина, Его обличительную речь в адрес священников и кесарей, пророчества о злодеяниях, которые будут свершаться во имя Его, отказ от снисхождения по отношению к Нему, от какого бы то ни было погребения, Его прощальное письмо Марии. В сущности, Христовы обличения, будь они обнародованы, повредили бы не только кюре, но и раввинам. Братство никогда не имело намерений распространять эти тексты. Просто сводились счеты между Римом и Иерусалимом, и никого другого это не касалось. Освобождение одного из их соратников — всего лишь предлог. Охотники за книгами ожидали подходящего момента. Похоже, как раз сейчас он и настал: христианство переживало не лучшие времена. Они слепо бросились в битву на стороне тех, кто, как они полагали, может победить в Париже, Флоренции, Амстердаме — и кто обманет их при первом удобном случае. Они слишком в себе уверены. Являя миру записи Анны, братство не просто бросает вызов папству. Оно демонстрирует свою силу, оно не сомневается, что одержало первую победу. Но войну против иудеев и ученых-гуманистов выиграет все-таки Церковь. Какие злобные физиономии скорчат Людовик XI и все эти Медичи, когда увидят, как их союзники обугливаются на кострах инквизиции.

Павел II возблагодарил Господа, возложившего на него миссию: хранить веру и передать последние слова Христа тому, кто имеет право их знать. Он сумеет выполнить ее. Папа вызвал секретаря и продиктовал ему указания для инквизиции, повелев ужесточить цензуру против еретиков и душить иудеев повсюду, где их только отыщут. Он призвал королей-католиков поддержать его в борьбе с противниками Господа и их враждебными действиями. Сомнения покинули его. Теперь он знал, что избран Провидением, дабы защитить послание Спасителя от людского безумия. Люди еще не готовы внимать Божественной Истине. Он, Павел II, станет направлять их. Ватикан будет хранить истину запечатанной в своих подвалах, пока не настанет день Откровения.

Если жители Палестины не постигли глубокого смысла слов Назарянина, так это оттого, что читали их не как верующие, не как посвященные. Анна серьезно ошибался: Христос не богохульствовал. Бог истекал кровью Человека и плакал Его слезами. «Он упокоится», — убежденно сказал Иисус, невзирая на возражения возмущенного первосвященника. Те, кто отвергают это пророчество Господа нашего Иисуса, отрицают и страдания Бога. Стало быть, им надлежит преподать урок страдания.

— Я не вижу здесь ни заглавия, ни подписи.

— И все же это рукопись «Завещания».

— Бессмысленного завещания.

— Бессмысленного?

— Вийон не умер, насколько мне известно.

Фуст воздержался от ответа. Ему было неведомо, что стало с поэтом. Шартье вернул ему стопку листов. Епископ Парижский категорически противился публикации баллад мэтра Франсуа. Их и без того достаточно ходило в списках. Ну что ж, нет так нет — книгопечатник убрал сборник в ящик своего письменного стола.

Они вдвоем склонились над столом, заваленным книгами. Шартье был несговорчив. Он быстро сортировал книги, отвергая большинство предложенных сочинений. Однако недовольные гримасы прелата отнюдь не смущали Фуста. В конце концов, Людовик XI, весьма довольный первыми парижскими изданиями, по-прежнему покровительствовал печатникам. Он оказывал поддержку двум факультетам, на которых занимались гуманитарными науками. Один находился в Валансе, другой в Бурже, поскольку Сорбонна категорически отказывалась потворствовать интеллектуальной распущенности. Не стоило удивляться, что Шартье пребывал в дурном настроении. Ему было известно, что университетские профессора тайно посещают печатников. Поэтому какая разница, даст он разрешение на публикацию какого-то произведения или нет. Книга все равно будет выпущена.

Гийом Шартье вспомнил, как показал Вийону урезанное издание «Государства» Платона, плохо переплетенное, со множеством ошибок, продававшееся из-под полы. Сидя в камере, на волоске от виселицы, Вийон сразу же понял важность этого текста. В самом деле, король настолько проникся идеями Res Publica, «общего достояния», что захотел воплотить их. Именно по его соизволению Марсилио Фичино перевел на французский записки Николая Кузанского о принципах правления народом и для народа. Людовик XI восторгался его идеями до такой степени, что находил «прекрасными» последние произведения, представленные охотниками за книгами на одобрение короны. Благодаря эпитету «прекрасный» (belle), который взяли на вооружение и придворные, и университетские профессора, теперь литературу называли не иначе как «беллетристика». Странно, что наука не разделилась еще на «прекрасную» и «уродливую».

По мере того как епископ отодвигал к краю стола отвергнутые сочинения, печатник послушно складывал их в ящик. Там вперемешку валялись трактаты Лукреция и неаполитанские мадригалы, чертежи небесного свода и любовные истории.

Когда Гийом Шартье наконец ушел, Фуст бессильно опустился на стул. Он открыл ящик стола, достал оттуда «Завещание» Вийона и наугад прочел несколько строк. На этих страницах жили шлюхи и высокородные дамы, разбойники и нотариусы, дворяне и ремесленники, образы пронзительно-трогательные и уродливо-гротескные. Любовь и вкусная еда занимали персонажей стихов куда больше, чем вопросы о форме земли: плоская ли она, круглая или четырехугольная. Ибо Вийон не просто глашатай новой эры, он могильщик эры минувшей. Он подвел черту под умирающей эпохой. А сам отказался умирать вместе с ней. Он скрылся, одурачив кюре и жандармов, честолюбивых королей и жадных епископов, завещав легенду о себе и мотив своей песни тому, кто захочет принять это наследство. К людям завтрашнего дня он не обратился ни с пламенным воззванием, ни с убедительной речью. Он просто им подмигнул.

Дождь барабанил по флорентийским крышам, на ветру хлопали створки ставней. С грозным ревом ветер врывался в трубу таверны, но, пока протискивался через нее, задыхаясь от золы и копоти, его звучный рык превращался в глуховатый жалобный стон, который и доносился из очага. На скамейках теснились тосканские крестьяне в лохмотьях и флорентийские горожане, закутанные в плащи. Когда дверь таверны с грохотом распахнулась, ледяной холод хлестнул их по щекам. Задрожали огоньки свечей, готовые вот-вот погаснуть. На пороге появился здоровенный верзила. Широкие плечи, укутанные в подбитую мехом накидку, перегородили дверной проем, не пустив в помещение порыв ветра. Вошедший всматривался в полумрак, пытаясь разглядеть лица, словно кого-то искал. Владелец таверны собрался было его отругать, но слова застряли у него в глотке, когда прибывший повернулся к нему. Усмешка терялась среди глубоких рубцов и шрамов на его лице и была похожа на открытую ножевую рану. С большим облегчением хозяин увидел, что тип закрыл наконец за собой дверь и направился вглубь зала.

В углу сидел монах с опущенным на глаза капюшоном. В растрескавшихся ладонях он сжимал кружку горячего сидра, чтобы согреться. Когда на стене появилась гигантская тень человека в накидке, монах даже не пошевелился.

— Брат Бенуа?

Тот кивнул. Великан опустился на скамью и налил себе выпить.

— Какие новости из Галилеи?

Вместо ответа монах поднял кружку, сделал большой глоток и рукавом вытер губы. Капюшон скрывал его лицо, торчал один только подбородок, при красноватом свете очага выделялась искривленная линия губ, чуть приподнимаясь к скулам.

— Привет, Колен.

Кокийяр потерял равновесие, скамейка опрокинулась. К большому удовольствию присутствовавших, он растянулся во весь рост на грязном полу таверны. Бормоча ругательства, поднялся, готовый надавать тумаков насмешникам, бросил презрительный взгляд на недостойную его внимания аудиторию, повернулся к ней спиной и кинулся в объятия Франсуа. Публика пребывала в изумлении: то ли чудовище сожрет жертву, которую стискивает в своих лапах, то ли монах примется размахивать крестом и отразит нападение воплем: «Изыди, Сатана!»

Наконец Колен ослабил хватку и вновь уселся на скамью. Он казался спокойным, только щеки пылали от возбуждения. Разочарованная публика, лишенная зрелища, потеряла к нему всякий интерес. И все же двое приятелей предпочитали разговаривать тихо, склонившись друг к другу через стол. Колен с любопытством рассматривал Франсуа.

— Слишком хорошо выглядишь для монаха.

— Спасибо охотникам за книгами.

Франсуа с удовольствием разглядывал недоуменную физиономию старинного приятеля. Когда Колен напряженно размышлял, черты его лица словно сводило судорогой, выступали вены на лбу, будто он поднимал тяжелое бревно.

— Ты что, сообщник этих нечестивцев?

— Зато не доносчик. Каждому свое.

— Ну это уж слишком!

Колен был оскорблен. Чудом ускользнув из засады, в которую попал обоз, он добрался до Италии: надо было заставить Федерико заплатить должок. По пути, чтобы не умереть с голоду, промышлял мелкими кражами, а неподалеку от Пармы наткнулся на конных стражников. Книготорговца он выдал, спасая свою шкуру. Всего лишь отплатил флорентинцу той же монетой…

— А ты взял и освободил этого Федерико! И какой ценой! Спускаешь по дешевке слова Господа нашего Христа!

Франсуа пожал плечами. Одним глотком он опустошил кружку, не глядя на приятеля, делая вид, будто не замечает сердитого взгляда. На мгновение показалось, что он вовсе забыл о его присутствии и глубоко задумался, рассеянно глядя на отблески огня, плясавшие на стене. Разозленный Колен громко выругался, встал со скамьи и бросил на стол пару монет. Удержав друга за рукав, Франсуа протянул ему котомку и сам откинул клапан.

Колен подкинул на руке сумку: вроде легкая. Заглянул внутрь: там не было ни денег, ни слитков золота. Ловко, как это умеют делать грабители, он быстро ощупал ткань, помял пальцами углы и швы. Зная любовь Франсуа ко всякого рода розыгрышам, кокийяр ему не доверял. Держа котомку на весу, он внимательно рассматривал ее содержимое, но внутри увидел лишь какой-то мятый сверток. Он достал пакет, повертел его, разглядывая со всех сторон, и стал разматывать ветхий пергамент, в который тот был завернут, — словно очищал луковицу. Затем бросил лохмотья на пол. Внутри он нашел краюху черствого хлеба. Раздраженный этой находкой, он засунул в котомку руку по локоть, поскреб ногтями заскорузлое дно, обнаружил потайной карман, впрочем пустой, а Вийон между тем подбирал упавшие обрывки пергамента. Когда он выпрямился, в руках у него была целая пачка.

— Вот слова Иисуса.

В полумраке таверны листки выглядели особенно жалкими: землистого цвета, с выцветшими чернилами и пятнами плесени, едва различимыми буквами, теряющимися в складках кожи. Без иллюстраций, даже без полей, просто нечеткие каракули по всей странице. Колен решил, что Франсуа смеется над ним. Ну ничего святого!

— А во дворце у папы вовсе не последняя воля Спасителя, а совсем другое завещание.

— Завещание бродяги вроде тебя?

— А кому еще записывать россказни какого-то смертника?

— И святого?

Вийону вспомнились скитания по пустыне, постепенное посвящение в тайну, знакомство с кумранскими рукописями, то, как он трудился над подделками, как их правил Гамлиэль, а переводил Авиафар. Никто не подозревал, насколько его подражания и «упражнения в стиле» придутся кстати. Да и сам Франсуа дал согласие на эту игру лишь потому, что надеялся таким образом выйти сухим из воды и спастись из лап братства.

— Выпутываться было надо. Но не так же!

— А как, по-твоему?

— Ты же всех одурачил!

Колен смотрел на ссохшиеся обрывки свитка. Ему не давал покоя вопрос, почему добрый Господь претерпел муки, а какой-то проходимец, стоявший сейчас перед ним, гордится, что оставил всех в дураках: Рим, Иерусалим и даже самого Сатану. Наверное, ответ здесь, на этих потемневших листках, небрежно брошенных на грязный стол таверны. Они, эти куски пергамента, лежат сейчас между ними, как Иисус был распят на кресте между двух разбойников.

— Так что же сказал Христос?

— Не знаю. Я ведь не читаю по-арамейски.

У Колена перехватило дыхание: Вийон даже не прочитал завещание Христа! Просто состряпал какую-то фальшивку на свой вкус. Колен поскреб подбородок. Не мог же Вийон один сочинить подделку, которая обманула ученых-богословов! Чтобы совершить такое святотатство, ему наверняка понадобилась помощь наставника, сведущего в Священном Писании, и переводчика, способного переложить разглагольствования парижского стихотворца на арамейский язык, а еще содействие искусного переписчика и других фальсификаторов, подделавших чернила и пергамент. Целая команда обманщиков и богохульников.

Франсуа дал Колену время прийти в себя, затем все же решил внести полную ясность.

— Помнишь отца Поля?

Колен кивнул. Вийон рассказал ему, как, вернувшись в монастырь, он убедил приора помочь ему спасти завещание Христа от лап инквизиторов. А еще от охотников за книгами. Он предъявил ему другое завещание, «Балладу распятого», которую втайне сочинил в пустыне. Поль, читавший и изучавший записи Анны, предложил Франсуа внести кое-какие поправки, а затем брат Медар и другие монахи впряглись в работу. Сказавшись больным, Вийон отложил отъезд в Акко. В течение трех дней Айша готовила ему травяные настои, вызывавшие жар и лихорадку. Она-то надеялась, что Франсуа прибегнул к этой уловке, чтобы подольше оставаться с нею. Вийон настаивал, чтобы она поехала с ними, переодевшись цыганкой, но Гамлиэль категорически воспротивился. И лишь когда корабль отплыл, Вийон узнал истинную причину отказа: беременная Айша боялась, что он не захочет ребенка. Она сочла излишним сообщить ему эту новость: вдруг, обретя свободу, Франсуа примет решение больше никогда не возвращаться на Святую землю?

— Эта чертовка приносит тебе одни неприятности. Теперь она еще своего ублюдка на тебя повесит.

Франсуа не стал поднимать перчатку, брошенную ему Коленом. Что мужлан смыслит в сердечных делах? Разве он может понять, что именно эта чертовка и направила его по пути, по которому он сейчас идет? Конечно, ее совершенно не волнует сохранение слов Господа, она же берберка. Зато она поняла, что, спасая послание Христа, Франсуа сохранит собственную душу. Ведь не так важны конкретные слова Назарянина, как таящаяся в них поэзия, Дух, сияющий в каждой строке. И про песни Вийона можно сказать, что в них главное — поэзия и душевные порывы, стоящие за словами. Звучание этих двух голосов надо сохранить любой ценой, ведь это и есть песнь человека.

Айша баюкала Вийона молчанием, ласками, не докучала ему болтовней, но точно так же она чтила дуновение ветра. А Франсуа должен был стать решительным и твердым, ему пришлось вооружиться пером и дерзостью, и не только. Прежде всего ему пришлось идти по следам Христа: из Галилеи в пустыню, из Назарета в Иерусалим, и так шаг за шагом. Странствуя по дорогам, он созидал собственную легенду — подобно тому, как Христос, другой мятежник, другой мечтатель, созидал Свою, шагая из деревни в деревню. Айша понимала все это своей женской душой и хотела быть рядом с Франсуа, как Магдалина, сопровождавшая Иисуса в пути на Голгофу. Она бы не простила себе, если бы не дала Вийону пройти уготованный ему путь, если бы лишила его судьбы.

Колена нисколько не заботила ни собственная участь, ни участь других людей, над превратностями судьбы он лишь насмехался. Он был фаталистом, как мул на пашне. И незачем было надоедать ему всякими разглагольствованиями. Зато он сумел оценить шутку. Франсуа поведал ему, как, добравшись до Флоренции, подменил манускрипт прямо под носом у Авиафара, этого шпиона Гамлиэля, и славного Марсилио Фичино, которому не терпелось как можно скорее освободить своего друга Федерико.

Колен с трудом мог поверить, что Франсуа так легко удалось одурачить братство. А вдруг рукопись, данная ему Гамлиэлем, была такой же фальшивой, как и подделка, сочиненная им с таким воодушевлением? Вийон не удосужился ни прочесть манускрипт, ни убедиться в его подлинности. Может, он только притворялся, что поверил словам отца Поля и Гамлиэля? Зачем он вообще ввязался во все это? А Фичино, а ученые из Ватикана? Неужели Спаситель стал разменной монетой в их игре?

Франсуа, которого не терзали подобные сомнения, гладил пальцами куски пергамента с таким почтением, что Колен пришел в замешательство.

— Я и вправду не знаю, что продиктовал Анне добрый Господь. Подлинные это записи или нет, я поклялся, что Его последние слова никогда не извратят ханжи и святоши, кто бы они ни были: католики, иудеи. И никто не станет произносить их от Его имени, преследуя свои цели.

Колен скривился, а Вийон упивался своим рассказом.

— Ватикан проявил невиданную проницательность, и это делает ему честь. Печать Церкви на моей подделке — своего рода защита от всяких неожиданностей. Теперь любой иной вариант, который попытаются опубликовать враги, будет тут же объявлен сомнительным. Даже если это окажется подлинник.

— А он по-прежнему в руках у охотников за книгами!

— Или у меня, вот в этой самой котомке. Иерусалим был бы заинтересован в том, чтобы папа с ним ознакомился. Ведь большая часть того, что говорит тут Иисус, или подвергнута цензуре, или сочинена Анной, дабы оправдать евреев в глазах Рима. Но если братство вручило мне фальшивку или, скажем так, исправленный вариант, в его интересах отныне хранить в тайне существование подлинного текста.

Колен по-прежнему сомневался. Он протянул котомку Вийону.

— Подлинник это или нет, Иерусалим наверняка сохранил копию.

— Да. Но в любом случае текст нельзя будет использовать дважды.

— Разве только им понадобится опровергнуть твой вариант.

— Который устраивает всех куда больше, чем правда.

Франсуа и Колен дружно рассмеялись. Они налили себе еще по кружке сидра. Чокнулись, совсем как в той, другой, таверне, в Лионе.

— Да уж, никто не решится в этом признаться…

— Христос ведь не может Сам Себе противоречить.

— Великие папы и мудрые раввины не могут ошибаться на этот счет…

— И особенно Шартье, который тебя в это впутал.

Колен на мгновение задумался, его лицо омрачилось.

— А ведь ты тоже попал в ловушку вместе с ними, Франсуа. Отныне тебе придется держать язык за зубами…

— Им это прекрасно известно. Вот почему я уверен, что настоящие записи Анны здесь.

— В таком случае иудеи сыграли с тобой злую шутку. Теперь папские ищейки бросятся в погоню за тобой, а не ними.

— И за всеми христианами, которые, веря Христу на слово, не признают догм.

Колен отставил пустую кружку. Строго взглянув на приятеля, он ткнул пальцем в полотняную котомку на скамье. Теперь на эти старые куски пергамента он смотрел иными глазами. С благоговением.

— И что ты будешь с этим делать?

Лекарь надел черную фетровую шляпу. Она была такой высокой, что задевала рожки люстры. Лоренцо, лежа на диване в библиотеке, все ждал, когда эта остроконечная, как у колдуна, шляпа проткнет паутину, растянувшуюся между хрустальными подвесками, или загорится, коснувшись свечи. Врач, не подозревавший об опасности, преисполненный учености и собственного величия, принялся произносить заумные термины по-латыни и по-гречески, что не сулило ничего хорошего. Он оглашал свой вердикт, обращаясь к книгам, как если бы выступал перед обществом ученых коллег. И лишь когда молодой аристократ стал раздраженно разматывать завязки кошелька, эскулап соблаговолил заговорить яснее. У пациента множество кровоподтеков, ожогов и порезов, не говоря об ужасающей худобе. Плотная еда, в частности окорок пожирнее, наверняка пойдет ему на пользу. А хорошее кровопускание должно избавить его от дурного расположения духа, коим страдают все, кому довелось подвергнуться допросу с пристрастием. Успокоившись, Лоренцо щелкнул пальцами, и лакей без промедления проводил шарлатана до дверей дворца.

Молодой монах, которого до сих пор не было видно, выступил из обширной ниши, украшенной бюстом Козимо, отделявшим полки со старинными фолиантами, латинскими и греческими, от полок с современными книгами, итальянскими и французскими. Он испросил дозволения нанести визит выздоравливавшему. Величественным взмахом руки таковое дозволение было дано, и монах стал подниматься по лестнице.

*

Едва только он вошел в комнату, Федерико тут же сбросил простыни. Ему даже удалось выпрямиться, опершись на перину, он опасался, как бы ему не назначили соборование. Но Авиафар, откинув капюшон, сразу заговорил на древнееврейском. Ему было неведомо, что человек, спасшийся из ватиканских застенков, и есть его вождь, глава братства. Он знал только, что этот человек — иудей, как и он, о чем поведал ему пастух-ессей из Кумрана. Облегченно вздохнув, Федерико предложил посетителю сесть возле постели. Авиафар, пришедший в растерянность при виде жалкого состояния книготорговца, не решался тревожить его вопросами. Больной, любезно улыбнувшись, взял инициативу в свои руки. Он сразу догадался о том, кто этот худой юноша с бледным лицом, так неумело переодетый в монашка.

— А как поживает твой друг Вийон?

Федерико не ожидал ответа. Он даже догадывался, где в данный момент может находиться Франсуа. Неподалеку отсюда, в грязных трущобах, вместе с Коленом.

Именно братство настояло на этой якобы неожиданной встрече. Кокийяру, прятавшемуся в притоне Экса, достаточно было намекнуть, что некий монах по имени Бенуа ожидает его с последними новостями из Галилеи и срочным посланием Вийона для Людовика XI.

Король не довольствовался бы простым письмом Фуста об успехе миссии. Рассказ Колена будет убедительнее. Он поведает, что собственными глазами видел драгоценный документ и что Вийон чувствует себя превосходно. С хорошей новостью Колен поспешит в Париж, где его ожидает щедрое вознаграждение.

Все это, конечно, впечатлило Авиафара. Но что имеет в виду книготорговец?

— Твоя миссия не увенчалась успехом, Авиафар.

Молодой человек вздрогнул: откуда тот знает его имя? Федерико, не обращая внимания на реакцию собеседника, рассказал ему, как ловко Франсуа всех провел. Встревоженный Фичино предупредил Медичи об обмане: монах представил им документ, явно изготовленный недавно, в спешке. Фичино предположил, что братство, не желая выпускать из рук подлинник, рассчитывало на его авторитет в ученом мире, он должен был способствовать распространению подделки, которую брат Бенуа и брат Мартин привезли из Галилеи. Иерусалим и впрямь на это рассчитывал, там нисколько не сомневались, что мэтр Вийон спрячет оригинал и заменит его фальшивкой собственного сочинения. Тогда, в монастыре, Гамлиэль дал французу полную свободу действий, велев отцу Полю принять участие в игре.

Поначалу достопочтенный раввин не был уверен в том, надо ли завлекать Вийона на Святую землю. Теперь он вынужден был признать, насколько проницательным оказался его руководитель. Как только глава братства узнал о существовании поэта парижских предместий, «безумца и мудреца», и прочел рукописи его баллад, привезенных из Парижа одним ревностным охотником за книгами, он сразу понял, что этот неисправимый бунтарь и мятежник сделает все для успеха миссии.

Хотя были уже подобраны необходимые тексты: для Медичи — речи римских ораторов, для Людовика XI — сочинения афинских софистов, — это был всего лишь порох, недоставало искры, чтобы поджечь его. Эти прекрасные произведения были готовы сразиться с догмами, а печатники во всей Европе ждали сигнала, чтобы выйти на линию огня. И сигнал этот был подан Вийоном. Именно он — между двумя стаканами виноградной водки или сидра — нашел нужные слова, интонацию, эмоции, которые могут расшевелить людей, пробудить их души. Этого и ждало братство, чтобы перейти к активным действиям. Вот чего недоставало Катону и Вергилию, Лукрецию и Демосфену: живого языка, который был бы понятен государям и обычным горожанам, простакам и студентам. Братству оставалось лишь приправить талант Вийона острым перцем и душистыми травами. Травами, росшими в палестинской пустыне.

Молодой человек был поражен: книготорговец демонстрировал такое знание дела! А какая самоуверенность! Тот нарядный, изысканный флорентинец, которого он знал, исчез, словно и не бывало. Но этот прикованный к постели мужчина, лишенный своих экстравагантных нарядов, с истерзанным телом, покрытым волдырями и кровоподтеками, казался таким же эффектным и ярким. Правда, по-другому. Он был более величественным, более решительным. Авиафар не смел вступить в разговор, не получив позволения. Но один вопрос не давал ему покоя. Почему Вийон мог перемещаться совершенно свободно с котомкой, на дне которой, между грязным бельем и остатками еды, лежала драгоценная рукопись?

Словно прочитав его мысли, больной наклонился к нему.

Неловко поворачиваясь в подушках, стеснявших его движения, он, покашливая, сообщил, что, к величайшему сожалению, у братства никогда не было оригинала записок Анны. Первосвященник спрятал их в одном из рожков семисвечника — священной миноры, которую после разрушения Храма Тит торжественно отвез в Рим.

А в своей котомке Вийон носил всего лишь копию, тогда же сделанную одним писцом и подвергнутую цензуре раввинами Синедриона. Она предназначалась Понтию Пилату и должна была избавить еврейскую общину от мщения, которым угрожал вспыльчивый правитель Иудеи. Впрочем, это тоже были слова Христа, хотя и в усеченном виде.

Только Вийон мог воссоздать послание Спасителя, которое так хотели исказить. Прорицатель и возмутитель спокойствия, как и Назарянин, он сумел расслышать голос Иисуса, хотя его и стремились заглушить. Он проникся звучавшими в этом голосе страданиями, прочувствовал их всей душой. Не как адепт христианства или ученый, а как поэт и брат.

— Вийон вернется на Святую землю, можешь не сомневаться. А ты останешься здесь. Будешь мне помогать.

Авиафар удивился — с такой уверенностью это было сказано. Но ведь Вийон непредсказуем. Он может оправиться в Париж вместе с Коленом. Да куда угодно, не обязательно в Палестину.

Прикованный к постели пояснил:

— Он оставил там свою треуголку.

Дождь закончился перед самым рассветом. Колен и Франсуа провели эту ночь на скамейке, отсыпаясь после попойки. Хозяин таверны с помощью конюха выставил их на улицу, угрожая позвать стражников. Его остановило лишь уважение к монашескому одеянию Франсуа.

Колен, толком не проснувшись, глухо ворчал. У него трещала голова и бурчало в животе. Вийон, более бодрый, чем приятель, грелся под первыми лучами солнца. День обещал быть ясным.

Мостовая, омытая вчерашним ливнем и выметенная ветром, пахла свежестью. Дорога с пятнами луж тянулась мимо притулившихся к крепостной стене домишек. Колен, который ненавидел прощаться, широко шагал, держа путь на север, в сторону Миланского герцогства и Франции. А рифмоплет пусть отправляется куда хочет, он приносит одни несчастья!

Его следы уже затерялись в грязи.

*

Ярмарка раскинулась по берегам Арно, у моста. В размокшей от воды земле барахтались люди и животные. Соломенные настилы указывали места размещения прилавков. Старый кюре ходил среди торговцев, благословляя всех подряд и получая за это то утиную ножку, то кружок колбасы. Подаяния он складывал в полотняную суму. Возле разноцветного балагана стоял книгоноша с деревянным подносом, висевшим у него на шее на двух кожаных ремнях. На подносе был разложен скудный товар: картинки, календари. Неподалеку находилась книжная лавка. Два-три потрепанных требника, какая-то выцветшая гравюра на религиозную тему, несколько табличек с благословениями и пожеланиями здоровья, благополучия и милосердия, такие прикрепляют в доме на дверь или над кухонной печью. С другой стороны — прилавок с письменными принадлежностями: футляр для хранения перьев, сосуд с песком, чтобы сушить чернила, и несколько веленевых листов. Книготорговец был молод, но, похоже, хорошо знал свое дело. Он уже завлек в лавку какого-то местного толстосума и сумел сбыть ему гравюру по сходной цене. Между делом он успел написать для крестьянина прошение к сеньору и составил завещание разорившемуся суконщику. Одновременно он окликал прохожих и предлагал им свои таблички, причем обращался не ко всем подряд, а к самым толстым или самым старым, голос его напоминал воркование голубя, а на лице играла мягкая улыбка. Колбаснику, который вообще не умел читать, он расхваливал необыкновенной красоты каллиграфию требника. Он незаметно поманил рукой случайного зеваку, наблюдавшего за ним с недовольной гримасой, и, таясь от посторонних, достал откуда-то маленькую книгу в переплете — только для него, он больше никому ее не показывал! Этому великому знатоку литературы он спустил ее по дешевке, чуть ли не плача, жалуясь на трудные времена.

Франсуа терпеливо дожидался, пока молодой человек вдоволь наторгуется. Он смотрел, как тот складывает в карманы прибыль, и даже пытался ее подсчитать. Только к вечеру он решился подойти. Любезно поприветствовав книготорговца на правильной «школьной» латыни, протянул ему испещренную помарками рукопись. Молодой человек пробежал глазами текст, поначалу довольно равнодушно, потом заинтересованно. Когда он встречал особенно тонкую рифму, изящную фразу, лицо его озарялось. История довольно любопытная, а какое витиеватое заглавие! Здесь повествуется о печалях и горестях мэтра Франсуа, причиной которых стали его столкновения с правосудием, святым отцом, добрым королем Людовиком, а также с аббатами, раввинами, маврами и разными монголами; рассказ о скорбях изложен в форме рондо согласно парижским вкусам, с мыслями о добром Иисусе, Который спасет его.

С любезной улыбкой торговец вернул рукопись и принялся складывать вещи. Вийон схватил его за рукав:

— Я прошу совсем немного. Мне нужно добраться до ближайшего порта.

Книгоноша задумчиво поскреб подбородок. Сегодняшняя выручка оказалась неплохой. Но надо что-то есть, платить за жилье, купить чернила и бумагу. Останется не так уж много. Сочинение не лишено достоинств. Однако продать его можно лишь в богатом квартале или какому-нибудь искушенному любителю изящной словесности. Торговец наугад назвал сумму. Франсуа нахмурился и робко предложил свою. Молодой человек ухмыльнулся: слишком дорого. Он готов сделать небольшую уступку, но не более. Это ведь совершенно непредвиденные расходы, а он не уверен, что из рукописи получится извлечь выгоду. И даже если получится, то очень нескоро. Он достал из кармана горсть монет, быстро пересчитал, часть положил обратно, остальные протянул на раскрытой ладони. Франсуа был огорчен, но согласился. Впрочем, он попытался выторговать еще хоть несколько лир. Хватит ему носить этот дырявый монашеский плащ, нужна новая одежда. И вообще надо сменить облик.

— У меня есть еще кое-что.

Порывшись в котомке, Вийон достал стопку заскорузлых обрывков пергамента. Торговец со знающим видом принялся рассматривать листки. Сухие и ломкие, они были покрыты неразборчивыми каракулями. Если их как следует поскрести и размочить в масле, они вновь станут плотными. Потом можно разрезать, наклеить на деревянную основу — и получится прекрасная кожа для переплета. А из обрезков можно сделать ремешки для обвязывания книг, чтобы тома стояли ровно и не рассыпались. В целом все это стоило гроши. Франсуа сунул в карман монетку так быстро, словно ему дали золотой. Молодой книготорговец бросил свое приобретение на дно сумки, к старым бумагам и склянкам с чернилами. Франсуа смотрел, как он уходит, пока тот не исчез из виду, унося с собой последнюю волю Христа. Завещание Иисуса в хороших руках. Этот парень вполне может быть Его наследником — в неменьшей степени, чем любой другой. Спасителю не нужен документ от нотариуса. Дело не в этих записях: каждый человек строит свою жизнь, сообразуясь с Его житием.

Франсуа нащупал в кармане монетку. Это так мало и так много за то, чтобы спасти Слово. И вернуть Ему свободу.

*

Незадолго до наступления ночи Вийон вошел в лавку старьевщика и купил себе другую одежду. Он немного походил по темной лавке. Возле самой двери разглядел ивовую корзину со старыми, заскорузлыми тростями и посохами. Сунув руку в этот ворох, наугад вытащил длинную узловатую палку. Протянул монетку хозяину лавки, который его даже не поблагодарил.

Опять пошел дождь. Франсуа какое-то время смотрел на редкие звезды, проступавшие из серой мороси, потом приладил на плечи котомку и пошел по дороге, ведущей прочь из города, к морю.

Произведения Вийона впервые были напечатаны в 1489 году в типографии Пьера Леве в Париже под заглавием «Большое и малое завещание Вийона». Это и все последующие издания, к сожалению, неполные. Рукописи Вийона так и не были найдены.

Примечания

1

Кокийяр — мошенник, бродяга в средневековой Франции. Здесь и далее примеч. пер.

2

Треуголка получила распространение не в XV веке, а позднее, но в книге Жерусальми она — неотъемлемый атрибут Вийона. Автор не задается целью точно воспроизвести эпоху и представляет читателю до некоторой степени альтернативную модель истории Средневековья и эпохи Возрождения.

3

«Антология учения великих монахов об обретении духа Будды с помощью практики Сон Пэгуна Хвасана» (кор.). Первая корейская книга, напечатанная типографским способом.

4

Название «кокийяр» произошло от слова «coquille» (ракушка). Знаком кокийяров и была ракушка.

5

Универсальным человеком (лат.)

6

Земля не есть центр мира (лат.).

7

Ватиканского Секретного Архива (лат.)

8

Гаон — высший авторитет в толковании Талмуда и применении его принципов в повседневной жизни.

Content

Рафаэль Жерусальми
Братство охотников за книгами

Примечания