Андрей Воронин

Слепой. Волчанский крест

Глава 1

С низкого серого неба крупными хлопьями валил мокрый снег. Резкий, пронзительный ветер гнал его навстречу, хлестал сырыми плетями по лицу, норовя залепить глаза, забивал тающую на лету дрянь в каждую щель, в каждую складочку одежды. Под ногами хлюпала и чавкала ледяная грязная каша; машины проносились мимо с мокрым шорохом и плеском, и за каждой, как коричневатый туман, облаком клубилась взметенная колесами грязь. Сквозь пелену косо летящего снега перемигивались разноцветными фасеточными глазами новомодные светофоры повышенной яркости; во многих окнах, несмотря на дневное время, горел свет, казавшийся в этой серой туманной мгле каким-то болезненным, нездоровым. Над Москвой бушевала очередная весенняя метель, и никто даже не пытался утверждать, что она последняя, хотя март уже перевалил за середину и подаренные дамам на праздник тюльпаны давно завяли и осыпались.

Ветер со снегом хлестал в согнутые спины прохожих, выворачивал наизнанку редкие мокрые зонты, рвал их из рук, задирал тяжелые полы намокших пальто. Под навесами автобусных остановок жались друг к другу, как овцы в загонах, люди; у обочин тихо гнили, заваленные слежавшимся, перемешанным с едкими химикалиями грязным снегом забытые нерадивыми хозяевами автомобили. Мокрые рекламные растяжки надувались, как паруса застигнутого внезапным шквалом корабля; по загорелым, обветренным щекам пятиметровых ковбоев с рекламы сигарет «Мальборо» текла талая вода, и казалось, что ковбои плачут, внезапно убоявшись рака легких, о котором предупреждала сделанная внизу рекламного плаката неброская надпись.

Человек, шагавший навстречу ветру по Тверской, не боялся ни рака легких, ни цирроза печени, ни мокрого снега, ни ветра, ни вообще чего бы то ни было — такой, по крайней мере, у него был вид. Кожа его широкого, скуластого лица была выдублена почище, чем у рекламных ковбоев; рост, ширина плеч, а также прочие габариты внушали невольное уважение всякому, кто бросал на этого прохожего мимолетный взгляд. На мохнатой шапке с болтающимся сзади пушистым волчьим хвостом тяжелой сырой нашлепкой лежал снег, грудь и плечи потертой кожаной куртки также были покрыты трескающейся, поминутно отваливающейся мокрыми пластами и сейчас же снова вырастающей снежной коркой. Сырые хлопья таяли на светлых прокуренных усах и налипали на густую рыжеватую бороду, придавая прохожему сходство с Дедом Морозом — вернее, с западным Санта-Клаусом, поскольку для Деда Мороза борода у него была коротковата.

Легкая не по сезону потертая коричневая кожанка, судя по всему, если и не поднималась в небо, то, как минимум, хранилась когда-то на складе вещевого довольствия ВВС — российских, а может, еще и советских. На ногах у этого странно и старомодно одетого человека красовались тяжеленные яловые сапожища на меху, с пряжками на икрах — теплые, непромокаемые, более уместные где-нибудь в заболоченной тайге, чем на Тверской, в самом центре Москвы. Обладателя давно вышедшей из моды волчьей шапки, военно-воздушной кожанки и сапог заполярного образца можно было, хоть и с некоторой натяжкой, принять за дачника, но только по одежде. Одного взгляда в это обветренное бородатое лицо было достаточно, чтобы понять: нет, такой человек не станет убивать время, возделывая грядки. У людей постарше, помнивших золотые времена расцвета диссидентства и бардовского движения, нездешний вид бородача вызывал вполне определенные ассоциации — что-нибудь наподобие «Песенки полярных летчиков»: «Кожаные куртки, брошенные в угол, тряпкой занавешенное низкое окно»…

Охранник салона-магазина «Эдем», специализировавшегося на торговле дорогими ювелирными изделиями, был слишком молод и недалек, чтобы помнить диссидентов, бардов и прочую муру, связанную с «флибустьерским дальним синим морем». Ему было двадцать три, он четырежды в неделю посещал тренажерный зал, наращивая мускулатуру, занимался боевыми единоборствами, обожал песни Михаила Круга и зачитывался романами Роберта Говарда — не всеми, разумеется, а лишь теми, что повествовали о подвигах Конана-варвара. Под белоснежной рубашкой, которая обтягивала крутые плечи охранника, на выпуклой, как наковальня, груди красовалась цветная татуировка, изображавшая того самого варвара — в полный рост, с выставленной напоказ чудовищной мускулатурой и громадным мечом в руке.

Короче говоря, никакой «фантастики-романтики» в вошедшем в магазин нелепо одетом человеке, облепленном тающим снегом, охранник не углядел. В зеркальном тамбуре, стряхивая с одежды мокрые хлопья, тут же превращавшиеся в воду, стоял типичный лох, по ошибке сунувшийся не в те двери, а то и вовсе завернувший погреться, как будто тут не элитный ювелирный салон, а дешевая тошниловка, где торгуют пивом и гамбургерами с собачатиной. Покинув стенку, которую до этого подпирал, охранник неторопливо двинулся навстречу вошедшему.

Собственно, фейс-контроль как таковой в его обязанности не входил: в конце концов, оставлять свои деньги в кассе магазина никому не возбраняется. Однако, судя по одежде, денег на то, чтобы сделать покупку в «Эдеме», у вошедшего могло хватить лишь в том случае, если он ради этой покупки продал собственное жилье.

Хотя… Обветренное бородатое лицо в сочетании с волчьей шапкой и тяжелыми сапогами наводило-таки на мысли о таежных просторах — тех самых, где скрываются неисчислимые богатства, от нефти и газа до алмазов величиной с кулак взрослого мужчины. Оттуда, из-за Уральского хребта, порой приезжают фрукты, способные в один присест опустошить даже витрины «Эдема», расплатившись за все наличными, прямо не отходя от кассы. И грязноватая матерчатая сумка — цилиндрическая, из тех, что когда-то звались «батонами», — висевшая за левым плечом странного посетителя, могла вмещать не бутылку водки, подштанники и драный, провонявший дымом свитер, а что-нибудь около миллиона зеленых американских рублей. Еще как могла!

Впрочем, с таким же успехом она могла содержать в себе и обрез охотничьей двустволки, заряженный медвежьим жаканом или, боже сохрани, крупной сечкой — то бишь рублеными гвоздями, которые при выстреле с небольшого расстояния производят в человеческом организме такие разрушения, что никакой картечи даже и не снились. Охранник представил себе, как смотрелся бы обрез в красной, здоровенной, как лопата, лапе таежного романтика. Увы, обрез гораздо лучше сочетался с этой разбойничьей рожей и яловыми сапогами, чем, скажем, тугая пачка стодолларовых банкнот.

Человек в волчьей шапке вдруг спохватился, повернулся к входной двери, приоткрыл ее и щелчком выбросил на улицу окурок папиросы, сделав напоследок глубокую затяжку. Входя из тамбура в торговый зал, он выпустил из легких дым, при этом отчетливо завоняло паленой паклей. Охранник, продолжая сомневаться, сделал еще один шаг, и тут посетитель впервые взглянул прямо ему в лицо.

Это был спокойный, заинтересованный взгляд, в котором без труда угадывался полунасмешливый вопрос: «Тебе чего, братишка?» Взгляд этот в сочетании с габаритами посетителя и его легкими, непринужденными движениями произвел на охранника неожиданно глубокое впечатление. Вообще-то, он неоднократно говорил всем, у кого было желание его слушать, что чем больше шкаф, тем громче он падает. Однако теперь охранник вдруг сильно усомнился в своей способности опрокинуть вот этот отдельно взятый, одетый в потертую пилотскую кожанку «шкаф». Почудилось вдруг, что силой остановить этого странного типа будет все равно что пытаться боксировать с паровозом. Охранник внезапно, впервые в жизни, устыдился своих наращенных с помощью химии мышц и своей самонадеянной татуировки. Перед ним стоял настоящий Конан-варвар — правда, в российском и слегка осовремененном варианте; это был один из тех самородков, о которые можно гнуть ломы и ломать дубовые брусья.

Короче говоря, охранник и сам не заметил, как слегка попятился, уступая посетителю дорогу. Тот отвел от него пристальный, обманчиво доброжелательный взгляд и прошел мимо, обдав охранника сложной смесью запахов. Пахло от него скверным табаком, мокрой псиной (это от шапки, пропади она пропадом!), водочным перегаром, чесноком и сапожным кремом. то есть, пардон, старорежимным удушливым гуталином.

Первые два или три шага по гладким, сверкающим, как зеркало, полированным каменным плитам посетитель сделал осторожно, как по катку, но затем, убедившись, по всей видимости, что подошвы находятся в достаточно надежном сцеплении с полом, зашагал увереннее. Мокрый волчий хвост мотался у него между лопаток, пятнистая от влаги матерчатая сумка висела за плечом, сапоги оставляли на стерильно чистом полу мокрые грязноватые отпечатки, потертая кожанка поскрипывала при каждом шаге. В просторном, как актовый зал, залитом ярким светом помещении сразу стало как-то тесновато. «Здоровенный, черт, — глядя в широкую спину посетителя, с завистью подумал охранник. — Метра два с гаком, и плечи, как у племенного быка. Здоровый, блин, как самосвал!»

Он поймал на себе удивленный, вопросительный взгляд продавца и, сделав непроницаемое лицо, отвел глаза. Ну, хрена ли пялиться? Да, тип, спору нет, странноватый, но у нас свободная страна, где каждый имеет право выглядеть как хочет. А здесь тебе не режимный объект, куда посторонним вход воспрещен, а магазин, хоть и дорогой. Не хочешь его обслуживать — сам ему об этом скажи, если говорилкой рискнуть не боишься. Порядка он не нарушает, стибрить ничего не пытается. по крайней мере, пока. Когда возникнут проблемы, тогда и посмотрим, как с ним быть, а пока что он, как говорится, в своем праве.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — с подчеркнутой, почти издевательской вежливостью поинтересовался продавец, бросив в сторону охранника еще один недовольный, полупрезрительный взгляд.

Посетитель, который рассеянно разглядывал витрину с массивными золотыми крестами, пользовавшимися большой популярностью у братвы, которая побогаче, и у политиков, которые недалеко от нее ушли, повернулся к нему всем своим массивным, кряжистым, как дубовый комель, телом и откровенно оглядел продавца с головы до ног. Похоже, осмотр его не удовлетворил: рыжеватая борода ехидно шевельнулась, серые глаза сощурились, скрывшись в густой сетке мелких морщинок, упрятанные под навесом прокуренных усов губы сложились в насмешливую улыбку, и хрипловатый голос поинтересовался:

— А постарше никого нету?

И без того достаточно индифферентная физиономия продавца окончательно закаменела, превратившись в некое подобие посмертной гипсовой маски.

— К сожалению, нет, — произнес он ледяным тоном.

Посетитель еще раз оглядел его от прилизанной макушки до того места, где фигура продавца переходила в свое отражение в стекле витрины, с явным сомнением цыкнул зубом, пятерней пригладил усы и бороду, собрав с них капельки талой воды, и равнодушно, как бы от нечего делать, спросил:

— А ты тут как — просто побрякушки продаешь или маленько разбираешься, что к чему?

— Маленько разбираюсь, — не без яду заверил его продавец и постучал указательным пальцем по приколотой к нагрудному карману рубашки табличке, где, помимо его имени и фамилии, была указана также должность: «продавец-консультант».

— Ишь ты — консультант, — с насмешливым уважением протянул посетитель. — Стало быть, тебя-то мне и надо. Ну-ка погляди, сколько это может стоить?

С этими словами он запустил свою огромную лапищу куда-то за пазуху, долго там рылся и наконец выудил оттуда какой-то предмет, который показал продавцу, держа на ладони. Охраннику была видна только массивная цепь желтого металла, свисавшая, покачиваясь, между его большим и указательным пальцами. Судя по характерному маслянистому блеску, это было червонное золото, и притом обработанное с мастерством, доступным далеко не каждому из теперешних ювелиров.

Охранник увидел, как у продавца разом округлились глаза и рот. Это длилось какую-то долю секунды; в следующее мгновение продавец овладел собой и протянул руку, чтобы пощупать лежавший в широкой ладони посетителя предмет.

— Э, э, — предостерегающе воскликнул тот, — полегче, сынок! Глазами смотри! Что ты, ей-богу, как маленький? Еще лизни его. Или на зуб попробуй.

Продавец послушно отдернул руку и даже убрал ее за спину, но тут же спохватился и оперся ею о прилавок.

— Ну? — спросил посетитель.

— Так, на глаз, что-то определенное ответить трудно, — замялся продавец. — Если это то, чем кажется.

— Когда кажется, креститься надо, — перебил посетитель. — На кой ляд ты тут стоишь, если на глаз золото от чугуна отличить не можешь? Стал бы я в такую даль переться, если б не знал, что везу. Я тебя, сынок, не спрашиваю, что это такое; я тебя спрашиваю: сколько ты мне за это дашь?

— Одну секунду, — сказал продавец и, судя по характерному движению руки, нажал спрятанную под прилавком кнопку.

Неприметная дверь в дальнем конце торгового зала почти сразу отворилась, и оттуда вышел Пал Палыч во всей своей красе — низенький, толстенький, морщинистый и лысый как колено. Лысину его окружали смешно торчащие в разные стороны седые кудряшки, из-за которых Пал Палыч смахивал скорее на Абрама Моисеевича или Гирша Мордехаевича. Колобком подкатившись к посетителю, он сунул любопытный нос ему в ладонь, чему бородач не препятствовал.

— Ну вот, — с добродушным упреком сказал бородач, адресуясь к продавцу, — а говоришь, ты тут самый старший. Ну как, папаша, хороша вещица?

Пал Палыч озадаченно хмыкнул, нацепил на переносицу очки, заглянул в ладонь бородачу через сильные линзы, а потом, словно этого было мало, извлек из внутреннего кармана мятого, засаленного пиджачка мощную лупу и глянул сквозь нее.

— Недурно, — заявил он наконец, — очень недурно! Поздравляю, молодой человек, вы обладаете довольно ценным предметом. Не желаете ли продать?

— А для чего, по-вашему, я сюда притащился? — грубовато осведомился бородач. — Ясно, желаю! Только эта штучка хороших бабок стоит, за рупь двадцать я ее хрен кому отдам.

— Разумеется, разумеется! — с энтузиазмом воскликнул Пал Палыч. — О чем вы говорите! Конечно же! Десять тысяч вас устроит?

— Рублей, что ли? — пренебрежительно уточнил бородач, делая попытку спрятать свое сокровище в огромном кулаке.

— Что вы, как можно?! — оскорбился Пал Палыч. — Евро, разумеется!

«Охренеть можно, — подумал ошеломленный охранник. — Десять тысяч евриков! Правильно говорят: не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Если сам Палыч вот так, с ходу, готов отвалить за эту хрень такие бабки, сколько же она на самом-то деле стоит? Что вдвое дороже — это факт, даже к гадалке не ходи. А пожалуй, что и больше. Вон, у старого хрена аж очки раскалились от жадности, прямо трясется весь, как эпилептик, впору «скорую» вызывать.»

Бросив вызывающий победный взгляд в сторону младшего продавца, — дескать, что, съел? — охранник начал осторожно, бочком придвигаться к бородачу, чтобы заглянуть ему в пятерню и увидеть наконец, что же он такое притаранил, из-за чего Палыча чуть Кондратий не обнял.

Не тут-то было! Бородач, словно у него на затылке под волчьей шапкой была припрятана запасная пара глаз, покосился на него через плечо и слегка выставил обтянутый коричневым облупленным рукавом локоть. Охранник, впрочем, успел разглядеть, что на ладони у него лежит крест — здоровенный нательный крестище, впору какому-нибудь епископу или даже патриарху, на массивной золотой цепи, которая одна, наверное, стоила половину его годового жалованья. а может, и больше. Тяжелый крест был богато изукрашен каменьями, и цветными, и прозрачными, — бриллиантами, рубинами, сапфирами, а не ограненным стеклом. Охранник быстро сообразил, что клиента, как говорится, разводят на пальцах: крестик этот стоил как-нибудь побольше десяти тысяч; имея связи и хорошо подвешенный язык, его можно было задвинуть за все тридцать, а при удачном стечении обстоятельств так и за добрых пятьдесят.

Ведь как оно нынче делается у умных-то людей? Допустим, предмет сам по себе имеет определенную ценность. Взять, к примеру, орден какой-нибудь — старинный, с брюликами. Святую Анну какую-нибудь. Ну, Анна и Анна. Вещь, конечно, дорогая, но и только. А вот если к этой Анне присочинить красивую историю — типа ее сам Суворов Александр Васильевич с груди снял и какому-нибудь герою, чудо-богатырю земли русской, на простреленный мундир прицепил, — тогда, ребята, за эту самую Анну с клиента можно вдесятеро содрать. Есть такие чудики, что готовы за вещицу с биографией не глядя отвалить целое состояние. И то, что биография эта в девяноста девяти случаях из ста на поверку оказывается липовой, их нисколько не волнует: каждый почему-то убежден, что обвести вокруг пальца могут кого угодно, но только не его. А некоторые, хоть и подозревают, наверное, что их разводят, заботятся только о том, чтобы легенда была сфабрикована на совесть — так, чтобы расколоть ее могла только самая тщательная, непредвзятая профессиональная экспертиза. На такую экспертизу они свое приобретение нипочем не отдадут и будут до конца жизни хвастаться перед знакомыми: видали, чего у меня есть? Ясно, орденов таких навалом, а вы гляньте-ка на это! Наградные документы — раз, письменные свидетельства очевидцев памятного события — два, а вот и тот самый мундир, на который генералиссимус Суворов собственноручно прицепил снятый прямо со своей груди орден, — зеленый, пыльный, с дыркой от пули и с пятном засохшей геройской крови. Мундир, конечно, зеленый и с дыркой, а не орден.

И между прочим, Палыч по части сочинения таких вот легенд был великий мастер. Точно, конечно, не скажешь, но похоже, что всю эту индустрию изобрел и наладил то ли он сам в одиночку, то ли в компании с коллегами. Но что у истоков стоял — это, братки, медицинский факт. Ясно, в последние годы он остепенился, забросил сомнительные делишки, начал, понимаешь, беречь репутацию. Однако когда подворачивался случай, вполне мог тряхнуть стариной. Вот как сейчас, например. Ведь видно же, что крест этот и сам по себе бешеных денег стоит, а если к нему еще легенду присобачить, это уже будет настоящая сенсация. Открытие сезона! Аукцион! Чемодан бабок.

Ай да Палыч! Ай да сукин сын!

А Палыч тем временем вовсю подтверждал высокое мнение охранника о своей персоне, обламывая клиента, который вздумал, видите ли, торговаться и вместо предложенных ему десяти кусков запросил аж двадцать. В чем-то он был, несомненно, прав, вещь того стоила, да только не на таковского напал: Палыч стоял насмерть, как двадцать восемь героев-панфиловцев в одном флаконе, и явно не намеревался ничего добавлять сверх предложенной суммы.

Аргументация у него была железная. Во-первых, втолковывал он клиенту, выручить за эту вещь больше десяти тысяч будет трудно — даже ему, Палычу, с его огромным опытом и солидной репутацией. А ведь есть еще накладные расходы, налоги и т. д., и т. п. Но, согласитесь, он же сидит здесь не просто так, не для собственного удовольствия, а ради материальной выгоды. Потому что есть-пить-одеваться надо даже старику. Верно? Верно!

Во-вторых, еще неизвестно, стоит ли вещь даже тех денег, которые он, Палыч, готов за нее заплатить.

— Вам повезло, молодой человек, такие вот кресты — моя слабость, мой конек. Пользуйтесь случаем, юноша, никто, кроме меня, за него вам столько не предложит.

В-третьих, происхождение данного предмета, прямо скажем, туманно.

— Нет, я вас умоляю, не надо мне ничего рассказывать! Сказать можно это, сказать можно то, но ясное, чистое происхождение — это знаете что? Документы, свидетельства, печати, фотографии. товарный чек, наконец. Прошу еще раз заметить: я обладаю достаточным опытом и репутацией, чтобы не бояться сопряженного с данной сделкой риска, но таких, как я, в Москве немного и с каждым днем становится все меньше. И я — единственный, кого интересуют именно нательные кресты. Кто-то другой просто не станет с вами связываться, побоится.

В-четвертых, юноша, я не сын Рокфеллера и даже не его племянник. Десять тысяч — это все, что я могу вам предложить. Больше нет ни в кассе магазина, ни в сейфе, ни даже, извините, в моем бумажнике. Что, простите? Подождать? Бога ради! Но, придя сюда завтра или, скажем, через неделю, вы можете обнаружить, что в моем распоряжении нет даже этой суммы. Более того, успокоившись и поразмыслив, я могу просто передумать.

О, разумеется, вы можете обратиться в другое место! Только не надо забывать, что это Москва. Вы телевизор смотрите иногда? Знаете, сколько людей пропадает без вести в нашей столице каждый год? Да что там, каждый божий день! Знаете? Ну вот. А я лично знаю людей, которые вас за эту вещицу прирежут и глазом не моргнут. И ничего им за это не будет, потому что они на таких делах собаку съели. И тело ваше никогда не будет найдено, и вообще. Да нет, я вас вовсе не пугаю. Я же вижу, это бесполезно. Вы же настоящий сибирский богатырь, вы ничего на свете не боитесь. Ступайте. Не силой же мне, старику, вас удерживать, это было бы смешно и неприлично. Ступайте, и дай вам бог вернуться из этого вашего коммерческого вояжа живым. Да нет уж, какие тут к дьяволу шутки.

Все это произносилось ласковой скороговоркой, с шутками и прибаутками, и примерно к середине разговора даже охранник, точно знавший, что к чему, невольно поверил, что Палыч питает к клиенту искреннее расположение и желает ему, дураку, только добра, даже в ущерб собственному бизнесу. О, Палыч был мастер обувать людей в лапти, да так, чтобы они, обутые, его еще и благодарили. Словом, на то, чтобы клиент окончательно спекся, старику понадобилось четыре с половиной минуты — охранник засек время по часам, заключил сам с собой пари и проиграл: он думал, что процесс уламывания продлится не меньше десяти минут.

— Короче, — сказал по истечении названного срока положенный на обе лопатки бородач. — Уговорил, отец. Забирай! Хороший ты человек, и дело с тобой иметь приятно. Недосуг мне по вашей Москве бегать, мне бабки срочно нужны. Жалко, что ты такой бедный, а то бы мы с тобой нормальный бизнес наладили.

— Бизнес? — рассеянно переспросил Палыч, изучая крест через мощный бинокуляр при свете двухсотсвечовой электрической лампы. За разговором он успел переместиться за свою конторку, и теперь клиент, поставив локти на прочный барьер, беседовал с его блестящей, обрамленной седыми кудряшками лысиной. — Бизнес — это хорошо. А бедность — понятие относительное. В конце концов, я мог бы взять ссуду в банке или у кого-то из своих старых клиентов. Было бы стоящее дело, а деньги, молодой человек, найдутся. На то, знаете ли, и бизнес, чтоб с бедностью бороться!

Говорилось все это рассеянно, между делом, просто чтобы не молчать. Денег у Палыча хватало для любого бизнеса — ну, разве что какой-нибудь металлургический комбинат был ему не по карману. Да и какой бизнес мог предложить ему этот сибирский валенок? Организовать шоу-программу и за деньги гнуть в ночных клубах подковы и прочие скобяные изделия? На что он еще годится, этот медведь с волчьим хвостом на затылке? Тряпок приличных купить не сумел, а туда же — бизнес.

— Бизнес, папаша, нормальный, — заявил между тем бородач. — Мировой бизнес, тебе такой и во сне не снился. Я гляжу, побрякушки у вас в витринах — так себе, ширпотреб.

— Клиенты не жалуются, — осторожно возразил Палыч, сдвигая на лоб бинокуляр. Его мутноватые стариковские глазенки вдруг сделались остренькими, как пара буравчиков. — А что, вы можете еще что-то предложить? Что-то, что, по вашему мнению, не является ширпотребом?

— Ну а то, — сказал бородач. — Стал бы я с тобой иначе разговоры разговаривать.

— И много у вас таких. э. предметов? — совсем уж осторожно, даже вкрадчиво, поинтересовался Палыч.

— А сколько тебе надо? — напрямую бухнул бородач, воображая, по всей видимости, что говорит уклончиво, намеками, и вообще ведет себя в высшей степени хитро и дипломатично.

Палыч, который, надо отдать ему должное, тоже умел видеть, что творится кругом, казалось, всей поверхностью тела, повернул голову и строго посмотрел сначала на младшего продавца, а потом и на охранника. Под этим суровым, предупреждающим взглядом охранник опомнился и аккуратно закрыл рот, а продавец, тоже опомнившись, выдвинул у себя за прилавком какой-то ящик и принялся без всякой видимой нужды что-то в нем перебирать.

— Прошу поправить, если я ошибаюсь, — сказал Палыч, — но у меня такое впечатление, что вы нашли клад или что-то в этом роде.

— Может, и нашел, — сказал бородач, верно оценив прозвучавшую в реплике Палыча вопросительную интонацию. — Только это, папаша, никого не касается, и тебя — в последнюю очередь. Нашел не нашел — твое дело сторона, понял?

— Понял, — ласково сказал Палыч.

От этой его ласковости охраннику стало немного не по себе. Он тоже кое-что понял.

Он видел, что руки младшего продавца замерли, перестали перебирать в ящике побрякушки, и понял, что продавец тоже обо всем догадался и теперь ждет событий, которых, кажется, уже не миновать. Клад. Да еще состоящий из таких или примерно таких игрушек, как этот крест! Поставки он решил наладить, олух царя небесного. Ну, теперь молись!

— Короче, — продолжал бородач, который, продемонстрировав свою непроходимую тупость, уже не казался охраннику таким уж мощным и несокрушимым, — мое дело предложить, твое — отказаться. Я привожу побрякушки, ты даешь нормальную цену, и мы расходимся до следующего раза — ты меня не видел, я тебя не знаю. Если устраивает, могу снова быть у тебя через неделю. Успеешь бабки достать?

— Думаю, да, — сказал Палыч, бросил еще один быстрый, косой взгляд на охранника и вдруг, подняв левую руку, трижды ущипнул себя за мочку уха.

Со стороны этот жест выглядел совершенно невинно. Люди вечно хватают себя за разные места, особенно когда задумаются и перестанут следить за своими руками. Но у Палыча, во-первых, была привычка в задумчивости массировать переносицу, а во-вторых, вот это движение — три щипка за мочку левого уха — было между ними оговорено давным-давно.

Это, черт его подери, был сигнал к вполне определенным, конкретным действиям.

— Палыч, — неожиданно охрипшим голосом произнес охранник, — мне бы в сортир на минутку. Ты не против?

— Против, — сказал Палыч. — Я против того, чтоб ты обмочился прямо тут и испортил нам все удовольствие от сделки. Давай, только быстро.

— И расстегнуться не забудь, — добавил бородач, явно почувствовавший себя здесь своим в доску — чуть ли не деловым партнером. — А то неприятно, когда в ботинках хлюпает.

Охранник не обратил внимания на это напутствие и поспешил скрыться в подсобном помещении, на ходу вынимая из висящего на поясе чехла теплую от соседства с телом трубку мобильного телефона.

* * *

Захар Макарьев сидел на переднем сиденье, справа от водителя, — на том месте, которое принято называть «хозяйским», — и сквозь забрызганное грязью окно смотрел на проплывающие мимо московские улицы.

Москва ему не нравилась — была она слишком большая, шумная и суетная да вдобавок ко всему еще и неожиданно грязная — словом, совсем не такая, какой Захар привык видеть ее по телевизору. А уж черных-то, черных!.. В самом деле, кавказцев тут было столько, что Макарьев, ей-богу, не понимал, против кого, собственно, чеченские террористы проводят свои террористические акты. Ведь тут же, куда эту треклятую бомбу ни подложи, непременно зацепишь парочку своих земляков! В метро куда ни глянь — черные. На улице — черные. В магазине — опять они. А уж на рынках-то, на рынках!.. Да мать моя, мамочка, чего про рынки говорить, когда подойдешь к менту дорогу спросить, а он обернется — ба! — и этот черный! По-русски лыка не вяжет, а туда же, погоны нацепил, страж порядка.

И машины. Это же сосчитать невозможно, сколько их тут! И все несутся как на пожар, хотя в правилах дорожного движения черным по белому написано: в черте города — шестьдесят кэмэ в час, и не больше. Читать они, что ли, не умеют или тут, в Москве, законы не такие, как во всей России?

Машин Захар побаивался даже тогда, когда шел по тротуару, отделенный от проезжей части широким газоном с деревьями и даже с металлическим ограждением. Что ограждение, когда они несутся, как из пушки? Не дай бог, откажет на такой скорости рулевое — никакое ограждение не спасет. На такой скорости можно сквозь кирпичную стену проехать.

Сейчас, когда он находился внутри несущейся по Тверской машины, а не снаружи, ему было ненамного веселее. Таксист гнал как сумасшедший, совершая такие маневры, за которые в родной Захаровой Волчанке его бы непременно догнали, выволокли за шиворот из машины и ввалили бы ему по первое число — так, чтоб забыл, где у машины перед, а где зад. Впрочем, другие участники движения в долгу не оставались, и только мужская гордость мешала Захару Макарьеву зажмуриться и сидеть так, пока они не прибудут по назначению.

Такси наконец остановилось, напоследок окатив погребенный под огромным сугробом газон потоком грязной талой жижи из-под колес. На противоположной стороне улицы Захар разглядел зеркальную витрину и вывеску с названием магазина — «Эдем». Это вроде бы рай. Ну-ну.

— Подождем, — сказал он таксисту.

Тот в ответ только равнодушно пожал плечами. Ему была обещана двойная оплата, счетчик щелкал, так почему бы и не подождать? Как говорится, солдат спит — служба идет.

Захар Макарьев выковырял из-под одежды трубку мобильника, казавшуюся в его мосластой ладони маленькой и несерьезной, вроде одноразовой китайской зажигалки, неуклюже потыкал пальцем в подсвеченные красным клавиши и с важным до комичности видом приложил трубку к уху.

— Ну, — сказал он недовольно, дождавшись ответа, — где ты лазишь? Я уже на месте. Что?.. Ага, вижу.

Он уже действительно разглядел Горку, который, вынырнув из стеклянных дверей какой-то забегаловки, торопливо шлепал по снеговой жиже к машине. Одной рукой Горка прятал в карман телефон, а другой — утирал влажные, лоснящиеся губы. Жест был очень характерный, и Захар подумал, что зря, наверное, взял с собой этого алкаша. Нужно было позвать кого-то другого, но кого? Кто в Волчанке не алкаш? Зато Горка — свой в доску, пуд соли вместе съели. И главное, он один из немногих, кто полностью в курсе — не чуть-чуть, не более или менее, а полностью. Больше Захара и Горки про все эти дела знал разве что мэр Волчанки Николай Гаврилович Субботин да этот его здоровенный прихлебатель, который, если верить Горке, в данный момент обретался внутри «Эдема».

Горка был невысокий, щупленький, весь какой-то сгорбленный, скрюченный, краснорожий и носатый. Из-за этой несерьезной внешности его, собственно, и звали Горкой — не Егором, не Егоркой даже, а именно Горкой, причем все, от мала до велика. Просто в голову никому не приходило назвать этого шибздика полным именем. Даже участковый как-то раз, составляя протокол за выбитое по пьяному делу соседово окошко, так и написал в своей филькиной грамоте: Горка. Потом, конечно, спохватился, зачеркнул и написал как положено.

Зато фамилия у Горки была знатная — Ульянов. Из-за этой фамилии, ясное дело, пытались его Лениным дразнить, однако кличка не прижилась — не похож он был на вождя мирового пролетариата, хоть убей. А еще Горка был охотник — чуть ли не первейший на всю волчанскую округу. Хаживал он и на лося, и на кабана, и на медведя — даже, между прочим, с рогатиной. Белку, бывало, бил в глаз с тридцати шагов — ясно, до тех пор, пока не начал всерьез закладывать за воротник. Зато с ножом Горка до сих пор управлялся, как никто. Ну, чистый артист! При желании мог прямо на ходу шкуру снять — неважно с кого.

Словом, если подумать хорошенько, лучшего напарника для поездки в Москву Захару Макарьеву было днем с огнем не найти.

Пока Горка, плюхая по слякоти растоптанными, сто лет не чищенными башмаками и поминутно оскальзываясь, шел к машине, Захар успел вспомнить все это и еще кое-что. То, например, как в метро их остановил милиционер — слава богу, не черный, а свой, русский, хотя тоже тот еще козел. Остановил, как водится, для проверки документов — принял, надо полагать, за гастарбайтеров из Украины или Белоруссии. Паспорта у них оказались в порядке, железнодорожные билеты тоже, так что все обошлось благополучно. А могло ведь и не обойтись, потому что у Горки, чтоб ему пусто было, при себе имелся пакет. Обыкновенный такой пакет — полиэтиленовый, черный, обтерханный и мятый, и этот пакет он непринужденно перекладывал из руки в руку прямо перед носом у мента, пока искал по карманам свой паспорт. Раз пять, наверное, переложил — будто нарочно, ей-богу. А Захар стоял рядом, обмирая, и ждал, что менту все это вот-вот надоест и он просто так, от нечего делать, пожелает взглянуть, что там, в этом пакете, лежит. А дальше — как в песне: «Вот пуля пролетела, и — ага.» Захар в тот момент едва-едва в штаны не навалил, а Горке — ну хоть бы что!

В последний раз поскользнувшись на узенькой, пробитой наискосок через толщу сугроба тропке и едва не сев при этом тощим задом в ледяную лужу, Горка уцепился одной рукой за дверную ручку, а другой — за крышу кабины. Пакет при этом с глухим стуком ударился о дверцу. Он так и ходил пропустить сто граммов с этим пакетом. Вот ведь сволочь отмороженная, прости господи!

Дверной замок негромко щелкнул, машину слегка качнуло, и Горка плюхнулся на заднее сиденье. Едва он закрыл дверь, как по салону разнесся отчетливый запашок — смесь ароматов только что выпитой водки и давно не мытого тела.

— Ну? — не оборачиваясь, спросил Захар.

— Туточки он, — дыша перегаром, скаля в довольной ухмылке мелкие гнилые зубы и шурша пакетом, доложил Горка. — В магазине.

— Ясно, что не в шалмане, где ты квасил, — не упустил случая съязвить Захар.

— Да ладно, квасил, — отмахнулся Горка. — Подумаешь, пропустил сто грамм для храбрости. Сто грамм даже солдатам перед атакой выдавали. Наркомовские, понял?

— Знаю я твои сто грамм, — проворчал Захар, вызвав на индифферентной морде таксиста тень понимающей усмешки. — Давно он тут?

— Да уж минут двадцать. Медленно ты добираешься.

— Сам попробуй быстрее, — огрызнулся Макарьев. — Это ювелирный? — спросил он у таксиста.

— Самый крутой, — ответил тот. — Ну, если не самый, то, как говорится, один из.

— Вот козел, — через плечо сказал Захар Горке.

— А то ты не знал, — откликнулся тот и опять красноречиво зашуршал пакетом.

— Слушайте, мужики, — сказал таксист, видимо что-то такое смекнув. Или просто почувствовав. — Вы соображаете, что в случае чего меня про вас обязательно спросят?

— Не факт, — тоже моментально все поняв, ответил Захар и достал из внутреннего кармана турецкой кожанки туго набитый бумажник. — Но если спросят, ты ведь найдешь что ответить? — добавил он, протягивая таксисту стодолларовую бумажку.

Тот бумажку не взял и продолжал смотреть Захару в лицо, как бы вовсе не замечая денег. Макарьев кривовато усмехнулся, достал из кошелька вторую бумажку. Таксист опять не шелохнулся.

— Будет с тебя, — ласково сказал ему Захар. — Жадность фраера сгубила.

Горка сзади зашуршал пакетом. Таксист моргнул, перестал играть в гляделки и взял деньги. Он действительно был сообразительным парнем.

Денег Захару было не жаль. Вчера они с Горкой — не в ущерб порученному делу, естественно, — впарили одному здешнему делку партию необработанных изумрудов. Камешки были плохонькие, зато делок попался валенок валенком, хоть и корчил из себя крутого столичного барыгу. Словом, деньги у Захара с Горкой сегодня водились. С учетом всего этого таксисту можно было отстегнуть и побольше, но с какой стати? Пусть спасибо скажет, что башку не отбили.

Около магазина, за которым наблюдали Захар с Горкой, вдруг остановился джип — здоровенный, как грузовик, черный, с тонированными, тоже черными, как полированный антрацит, стеклами. Захар всю жизнь не мог взять в толк, на кой черт горожане покупают себе эти полноприводные чудища. Бензина такая хреновина жрет немыслимое количество, а комфорт в ней по сравнению с обычным легковым автомобилем очень даже относительный. Ну, солидно, а дальше что? Понты понтами, но надо же и какие-то мозги иметь! Все они там, в больших городах, малость чокнутые, а уж в Москве и подавно. Вот говорят, что Москва, мол, большая деревня. Да ничего подобного! Дурдом это, а не деревня! Но что большой — это факт.

Из джипа, прямо как в кино, полезли рослые молодые ребята — спортивные, плечистые, здоровые, крепенькие, как боровики, все до единого в коротких кожаных куртках. Захар насчитал четверых; из выхлопной трубы джипа выбивался едва заметный беловатый дымок, и это означало, что в машине остался еще и водитель.

Четверо скрылись в магазине. Скрипя пружинами, Захар обернулся на сиденье и глянул на Горку. Тот только плечами пожал: а черт его знает, как это понимать!

Захар попытался припомнить полученные инструкции.

А инструкции были такие: с Сохатого глаз не спускать, выяснить, зачем он, стервец такой, поехал в Москву, а по возвращении обо всем подробно, толково доложить.

И еще: неважно, вернется Сохатый из столицы в родную Волчанку или сгинет без следа. Важно, чтобы тут, в Москве, он не вел ни с кем длинных задушевных бесед. Вот это вот самое главное и есть: чтобы он, сундук двухметровый, ненужным людям лишнего не наболтал.

И вот — пожалуйста. Мало того что Сохатый уже почти полчаса торчит в этом магазине, так теперь туда еще и братва пожаловала.

Нет, конечно, Сохатый — мужик крепкий, и при прочих равных условиях вот эти четверо мордоворотов были бы ему на один зуб — так, легкая разминка перед настоящим делом. Даже в Волчанке, где мало кто из мужиков жалуется на здоровье, о нем ходили легенды. Захар однажды своими глазами видел, как Сохатый одним ударом кулака свалил с копыт осатаневшего племенного быка, который удрал от зоотехника и битых полтора часа носился по всей Волчанке, распугивая народ. Так что если братки и впрямь приехали в магазин, чтобы потолковать с Сохатым, то их ожидал сюрприз.

Хотя Москва — это тебе не Волчанка. Вряд ли братва явилась с пустыми руками. Ведь чего только на свете не навыдумывано! Электрошокеры всякие, газовые баллончики, шприцы со всякой дрянью и даже пневматические пистолеты, чтобы этими шприцами стрелять. Свалят с ног, как того племенного быка, спеленают, упакуют, отвезут в тихое, укромное местечко и там, никуда не торопясь, вытянут из него все, что знает. А знает он, сука здоровенная, много. Своим землякам он этого не сказал, жлобина такая, а этим скажет как миленький. Потому что церемониться с ним здесь не станут — если понадобится, жилы будут тянуть, а то просто вкатят дозу какого-нибудь наркотика, и дело в шляпе.

Этого нельзя было допустить. Для этого Захара с Горкой сюда и послали. Дело было нелегкое и, похоже, опасное, но и наградить их обещали по-царски. Так что.

Раздумья Захара были прерваны неожиданным появлением на тротуаре одного из братков. Появился он не совсем обычным способом, а именно вылетел спиной вперед сквозь двойную зеркальную витрину, в водопаде стеклянных осколков, с грохотом, дребезгом и звоном — вылетел, как будто им из пушки пальнули, смачно шмякнулся спиной в слякотное месиво на тротуаре и замер, распластавшись, как пустой мешок, неподвижный и весь в зеркальных блестках, как эстрадный певец в сценическом костюме.

— Ни хрена себе! — отреагировал на это диво таксист, который, хоть и прожил всю жизнь в Москве и всякого насмотрелся, явно видел такие номера только по телевизору.

Зато Захар с Горкой видывали и не такое и ни капельки не удивились. Ведь там, внутри, находился не кто-нибудь, а Сохатый. Что ему какая-то витрина, пусть себе двойная и сделанная из закаленного стекла? Однажды Сохатого по пьяному делу занесло на строительство коровника, который возводили заезжие шабашники, и бригадир этих самых шабашников что-то не то ему сказал — обидное что-то и даже, наверное, оскорбительное, потому что Сохатый, хоть и был, как все по-настоящему сильные люди, миролюбив и добродушен, взял и закатал этому типу хорошую плюху — без затей, в грудину, чтоб, чего доброго, не убить. Так вот, получив от Сохатого эту «благодарность с занесением в грудную клетку», шабашник своей широкой спиной проломил не какую-то там витрину, а кирпичную перегородку. Грудную кость Сохатый ему сломал кулаком, а ребра, четыре штуки, не выдержали, когда бедолага стенку таранил. Сюда же и сотрясение мозга — шутка ли, такая куча кирпичей и все по башке!

Ничего этого Захар с Горкой таксисту, ясное дело, рассказывать не стали — не до того им было, время поджимало. Сохатый влип в историю, и теперь этого дурака надо было выручать. То есть не выручать, конечно, — на хрен он, бык безмозглый, кому сдался? — а. как бы это сказать.

Ну, словом, действовать им сейчас надлежало по обстоятельствам и так, чтобы Сохатый никому ничего не сказал. Повезет дураку уцелеть — пусть живет, а не повезет — ну кто ему, спрашивается, виноват?

Шлепая по лужам, они перебежали улицу (Горка при этом чуть не попал под машину) и оказались аккурат около бандитского джипа. За спиной взревел двигатель и дико взвизгнули покрышки сорвавшейся с места машины — таксист, которому велено было ждать, плюнул, сволочь такая, на деньги и унес ноги. В Волчанке ему бы за это башку открутили, чтоб другим неповадно было. Да и здесь, в Москве, у него еще оставались вполне реальные шансы получить урок хороших манер, потому что номер его машины Захар Макарьев запомнил очень даже хорошо. Дайте только из этой заварухи выбраться, а там поглядим.

Из магазина сквозь выбитую к чертям витрину доносились вопли, грохот и звон бьющегося стекла. Быком ревел Сохатый; что-то трещало, и было не разобрать, мебель это ломается или чьи-нибудь кости.

Водитель джипа не усидел за баранкой и открыл дверь, явно намереваясь принять участие в увеселении. Он успел осторожно спустить с хромированной подножки левую ногу в начищенном до блеска тупоносом ботинке, и тут Горка, пробегая мимо, задержался на какую-то долю секунды и коротко взмахнул рукой. Тускло блеснуло широкое, отточенное до бритвенной остроты самодельное лезвие, раздался противный чмокающий звук — и водитель, сжимая будто вмиг одевшимися в блестящие красные перчатки ладонями перерезанное горло, запрокинулся назад и мешком съехал с сиденья в снежное месиво, которое прямо на глазах начало превращаться из серо-коричневого в красно-бурое.

Захар на бегу заглянул в лицо братишечки, что валялся на тротуаре, припорошенный сверху осколками витрины. Этому парню повезло меньше, чем бригадиру шабашников, — Сохатый с ним не церемонился и бил, что называется, на поражение. От этого удара физиономия бедняги вдавилась внутрь и расплющилась, как донышко алюминиевой миски, по которому хватили кувалдой. Из кровавой каши двумя неподвижными стеклянными шариками смотрели широко открытые глаза. Они не мигали, да и без того было ясно, что лежащий на тротуаре человек мертв, как кочерга.

Захар перешагнул через труп, и в это время где-то внутри магазина звонко бахнул выстрел. На улице кто-то завизжал, и зеваки, которые уже начали кучковаться вокруг, брызнули в разные стороны, как воробьи.

— Ну, семь-восемь! — азартно воскликнул Горка, широким жестом отбрасывая в сторону свой пакет.

Пакет бесшумно опустился в лужу — пустой, ненужный, — и Горка, зачем-то отпихнув Захара, первым ворвался в магазин прямо через выбитую витрину, на ходу передергивая затвор обреза. Обрез у него был знатный, от мосинской трехлинейки; с этим самым обрезом еще Горкин прадед, Евграф Ульянов, земля ему пухом, охотился на комиссаров, присланных в Волчанку его однофамильцем, Владимиром Ульяновым-Лениным.

— Молись, суки столичные! — во всю глотку радостно завопил Горка и пальнул из обреза.

Такой он был, Горка. Хлебом его не корми, а дай кому-нибудь мозги вышибить. Очень он это дело любил и, когда подворачивался случай, про все на свете забывал, даже про собственную шкуру.

Захару, конечно, тоже случалось руки замарать, и не раз, однако головы он от запаха крови не терял. И сейчас, ныряя в оставленное Горкой облако порохового дыма с «тэтэшником» в руке и с холодной жабой под ложечкой, Захар Макарьев уже понимал, что дело дрянь и что обещанного царского вознаграждения им с Горкой скорее всего не видать как своих ушей.

Глава 2

— Господи, Федор Филиппович! — воскликнул Глеб Сиверов с немного театральным отчаянием. — И вы туда же!

— А кто еще? — заинтересованно спросил генерал Потапчук.

— Да все кому не лень, — безнадежно махнув рукой, ответил Сиверов. — Телевидение. Газеты. Радио. Тетки какие-то в метро.

— В метро?

— Ну да, представьте себе, в метро! Решил, понимаете ли, время сэкономить, воспользовался общественным транспортом. Чтоб я еще раз. Но это отдельная история. Так вот, в метро народ так и гудит: про перестрелку в «Эдеме» слыхали? не слыхали? Да как же! Жуть! Море крови, груды трупов. А теперь и вы о том же. Ну, разнесли вдребезги ювелирный магазин. Тоже мне, событие! По-моему, давно пора. Этот «Эдем» — то еще местечко. Помните, как возле него «шестисотый» спалили?

Ирина Андронова негромко кашлянула в кулак. Она это помнила. Как горела машина, она не видела, зато видела обугленный остов, довольно долго торчавший прямо напротив входа в дорогой ювелирный магазин как своеобразный памятник столичному модус вивенди. Особую выразительность данному монументу придавал мусор, набросанный в выгоревший дотла салон прохожими, — пакетики из-под чипсов, обертки от шоколадок, банановая кожура и прочие прелести.

Говорить об этом Ирина не стала. В данный момент она просто ждала своей очереди, давая генералу ввести своего подчиненного в курс дела, а подчиненному — выразить испытываемое им по этому поводу неудовольствие. Сегодня ей было что сказать; только одного она никак не могла понять: какое отношение имеет так называемый «волчанский крест» к перестрелке в «Эдеме»?

— Судя по всему, — вторя ее мыслям, продолжал Сиверов, — там произошла самая обыкновенная бандитская разборка. Не понимаю, какое отношение это радостное событие имеет к нам, особенно к Ирине Константиновне. Это ведь даже не антикварная лавка.

— Возможно, ты все поймешь, если дашь мне сказать хотя бы пару слов, — саркастически заметил Федор Филиппович. Он внимательно посмотрел на Глеба, словно ожидая возражений, но тот предпочел смолчать. — К тому же, — удовлетворенно кивнув, продолжал генерал, — информация, полученная от старушек в метро и даже от диктора столичного телевидения, вряд ли полнее той, которой располагаю я.

— Будем надеяться, — бодро, с оптимизмом произнес неугомонный Сиверов.

Федор Филиппович только вздохнул.

— Итак, — снова заговорил он, — на месте происшествия обнаружено восемь трупов и трое раненых, из которых один скончался в больнице.

— Ого, — с уважением произнес Сиверов. — Хорошо порезвились ребятки!

— И не говори, — согласился Потапчук. — Между прочим, тот, который умер на больничной койке, был ранен не пулей, не осколком и не ножом, а. чем бы ты думал? Кулаком! Один из покойников тоже был убит ударом кулака в лицо.

— Ничего себе, — сказал Глеб. — Так даже я не умею. Это ж какая силища должна быть у человека!

— Неимоверная, — кивнув, подтвердил Федор Филиппович. — Из обладателя этой силищи патологоанатомы извлекли восемнадцать пуль — как пистолетных, выпущенных из разных стволов, так и автоматных. Сам он, впрочем, тоже отбивался не одними кулаками. Стрелял из маузера — старого, десятизарядного, времен Первой мировой и Гражданской.

— С ума сойти, — искренне сказал Сиверов. — «С-девяносто шесть»?

— Ум-гу. Модель шестнадцатого года.

— Елки-палки! Кто ему позволил так обращаться с антиквариатом?

— Это только присказка, — обнадежил генерал. — Братва, с которой воевал этот чудо-богатырь, судя по всему, крышевала «Эдем» и прибыла туда по приглашению персонала. Зачем — спросить, увы, не у кого. Заведующий, он же главный эксперт, убит, охранник, который дежурил в тот день, тоже убит, а младший продавец хоть и невредим, но, похоже, слегка тронулся умом на почве пережитого. Во всяком случае, ментам, которые навещали его в Кащенко, ничего не удалось добиться. Похоже на то, что умники из «Эдема» пытались грубо кинуть клиента, который показался им стопроцентным лохом, и наскочили на неприятный сюрприз. Клиент приехал не один, на улице его дожидались двое приятелей, и, когда в магазин прибыла братва и там начали ломать мебель, эти самые приятели подоспели с тыла. У одного из них был «ТТ», а у другого — обрез трехлинейки образца 1891 года.

— Ой-ей-ей, — сказал Сиверов. — Они что, Музей Революции ограбили?

— В глубинке по чердакам да сараям еще и не такое можно найти, — возразил генерал. — Главное, что пользоваться этими раритетами они умели отменно.

— В глубинке? — мгновенно ухватился за ключевое слово Глеб.

— В самой что ни на есть. Северный Урал. Но об этом позже. Позволь, я для начала изложу все по порядку, тут есть кое-какие любопытные моменты, в которых не мешало бы разобраться. Словом, судя по всему, первым в магазин вошел этот богатырь, обладатель смертоносного кулака и старинного маузера. На его трупе обнаружили паспорт. Так вот, фамилия этого человека была Сохатый.

— Хм, — сказал Сиверов. — Нарочно он, что ли, ее поменял? Удивительное соответствие формы и содержания!

— Некоторое время ничего не происходило, — продолжал генерал. — Заметьте, времени было час дня, так что свидетелей оказалось предостаточно. Только особого толку от их показаний до сих пор не видать. Так вот, примерно в тринадцать тридцать к «Эдему» подкатил черный внедорожник «шевроле». Из него выгрузились четверо молодых людей и вошли в магазин, оставив водителя за рулем. Почти сразу в магазине началась драка. Немного не так, — перебил сам себя Федор Филиппович и как бы в раздумье пригубил кофе. — «Началась драка» — это не совсем то выражение. Четверо свидетелей, друг с другом незнакомых и никак между собой не связанных, утверждают, что один из пассажиров «шевроле» вдруг ни с того ни с сего просто вылетел на улицу прямо сквозь двойную витрину из закаленного стекла. Как в кино. Медики утверждают, что в этот момент он был уже мертв. Причина смерти — удар кулаком в лицо. То есть они говорят, что подобный эффект мог бы произвести удар торцом бревна или, скажем, кувалдой, но ничего похожего в «Эдеме» обнаружить не удалось.

Слушая генерала, Ирина Андронова испытывала странное, двойственное чувство. Дело было вовсе не в излишне, с ее точки зрения, подробном описании неаппетитных частностей происшествия в «Эдеме» — за время своего знакомства с Потапчуком и Сиверовым она уже успела привыкнуть к подобным разговорам. Некоторое, и притом вполне законное, недоверие вызывали сами подробности, которые казались не просто невероятными, а невозможными. Можно было подумать, что Федор Филиппович не то разыгрывает их с Глебом Петровичем, не дожидаясь наступления первого апреля, не то пересказывает бабьи сплетни — опять же с непонятной целью. Позабавиться, что ли, решил? Какие-то вооруженные антикварными стволами налетчики с Северного Урала, какие-то кинематографические полеты сквозь витрину, и все это — в центре Москвы, в двух шагах от пересечения Тверской и Садового кольца.

С другой стороны, это, как ни крути, был генерал ФСБ Потапчук, Ирине хорошо знакомый и до сих пор не выказывавший склонности ни к дешевым розыгрышам, ни к азартным пересказам глупого чужого вранья. Несомненно, любой офицер спецслужб, не говоря уж о генерале, просто обязан быть мастером по части лжи и дезинформации. Ирина не сомневалась, что за время знакомства и совместной работы Федор Филиппович лгал ей тысячу раз, но ей ни разу не удалось не то что поймать его на лжи, но даже и научиться различать, когда генерал искренен, а когда — не совсем. Он был настоящим профессионалом и вряд ли стал бы, давая задание своим агентам, пичкать их непроверенной информацией. Но пока что рассказ его казался басней.

И при чем здесь все-таки «волчанский крест»?

Ирина посмотрела на Сиверова, борясь с желанием задать вопрос, который, она знала, прозвучал бы глупо и неуместно. Тут она сообразила, что ждет этого вопроса от Глеба — ждет, что он в своей обычной манере примется теребить генерала ироническими замечаниями, вызовет огонь на себя и в ходе неизбежной перепалки ситуация как-нибудь прояснится. Но Глеб Петрович, вопреки обыкновению, не стал ничего говорить. Он сидел вытянув ноги, в позе полного расслабления, и сосредоточенно наблюдал за интимной жизнью пестрых тропических рыбок в просторном аквариуме, устроенном в тумбе стеклянного стола. В аквариуме негромко журчала вода, рыбы плавно помахивали развевающимися, как флаги сказочных королевств, хвостами, подсвеченные скрытыми лампами пузырьки воздуха сверкали, как капельки расплавленного серебра, длинные ленты и плети подводных растений медленно струились, ни на мгновение не прекращая движения и при этом всегда оставаясь на месте. Подвижные блики отражались в темных стеклах очков, которые, как всегда, мешали до конца разглядеть и правильно оценить выражение лица Сиверова, придавая ему сходство с бесстрастным манекеном из магазина готовой одежды. Как обычно в таких случаях, Ирина попыталась угадать, о чем он думает, и, как всегда, нисколько в этом не преуспела.

— Дальше события развивались стремительно, — продолжал Потапчук. — Из такси, стоявшего напротив магазина, выскочили двое. Свидетели утверждают, что так могли быть одеты только провинциалы, и открывшиеся впоследствии обстоятельства этому не противоречат. Таксист немедленно дал тягу, однако его удалось найти. Он заявил, что один из этих двоих сел к нему в машину недалеко от Казанского вокзала и велел отвезти к «Эдему», причем явно очень торопился. Возле магазина попросил подождать, пообещал двойную оплату и кому-то позвонил. Тогда из расположенного поблизости кафе вышел второй и тоже сел в машину. Из их разговора таксист понял, что они следят за кем-то, кто находится в данный момент в «Эдеме», и замышляют явно что-то не слишком хорошее.

— Следят? — встрепенулся Сиверов.

— Так сказал таксист. Ему показалось, что пассажиры говорили о своем земляке без особой нежности, наоборот, весьма недоброжелательно. Им почему-то очень не понравилось, что тот забрел именно в ювелирный магазин, а не в пельменную или, скажем, ГУМ. Таксист, конечно, мог ошибиться, — поспешно добавил Федор Филиппович, предвосхищая возражение Сиверова, — но вот какая штука, Глеб Петрович: из восемнадцати пуль, которые патологоанатомы извлекли из трупа Сохатого, одна была выпущена из винтовки Мосина старого образца. вернее, как ты сам понимаешь, из обреза такой винтовки. Да, это могло произойти случайно. В магазине творился ад кромешный, там, по-моему, до сих пор не навели порядок, да и вряд ли скоро наведут. В общем, поймать шальную пулю было немудрено. Вот только эта самая пуля от винтовочного патрона 7,62 старого русского образца была выпущена Сохатому в затылок с очень близкого расстояния, почти в упор.

— Контрольный?

— Судя по всему. И это при том, что, как только в магазине завязалась драка, земляки поспешили Сохатому на помощь. Именно на помощь! Потому что, пробегая мимо джипа, на котором приехали бандиты, один из них, почти не останавливаясь, прямо на бегу, перерезал глотку водителю. Просто махнул рукой — и человека не стало. А потом выхватил из полиэтиленового пакета обрез и с воплем кинулся в бой.

— Значит, — задумчиво сказал Глеб, — этот Сохатый действительно не был их другом. По-моему, он что-то такое знал, чего не следует знать посторонним, и те двое из такси старались не столько его выручить, сколько гарантировать его молчание. Видимо, дырок в нем под конец оказалось слишком много, чтобы оставалась хоть какая-то надежда вытащить его оттуда живым, и слишком мало, чтобы быть уверенными в его молчании. Вот они и приняли, так сказать, радикальное решение. Вы сказали, что они были его земляками?

— Так точно, — сказал Потапчук. — Это можно считать установленным фактом, потому что тело одного из них тоже осталось в магазине и при нем также обнаружился паспорт и железнодорожный билет, — вся эта компания, видишь ли, вовсе не собиралась надолго у нас задерживаться. Некто Макарьев Захар Иванович, уроженец и житель поселка Волчанка, что на Северном Урале. Как и Сохатый.

У Ирины Андроновой перехватило дыхание: она вдруг поняла, зачем ее сюда позвали, к чему весь этот разговор и что будет сказано далее. Поселок Волчанка на Урале. «Волчанский крест»! И тайна, ради сохранения которой кто-то, рискуя собственной жизнью, кинулся в неравный бой со свирепыми, как голодные зимние волки, московскими бандитами, а потом недрогнувшей рукой застрелил земляка. «Волчанский крест»! Ну конечно. Вот оно что.

Федор Филиппович между тем пел дифирамбы Сиверову, утверждая, что, не будь тот таким хорошим оперативником, его непременно следовало бы перевести в аналитики, поскольку он схватывает все буквально на лету и делает правильные выводы из фрагментарной и довольно противоречивой информации. На Ирину генерал при этом не смотрел вовсе, из чего следовало, что это лирическое отступление должно помочь ей немного прийти в себя.

— Не желаю в аналитики! — дурачился Глеб Петрович. — Хочу в начальники! В генералы желаю!

— Ишь чего захотел, — ворчливо вторил ему Потапчук. — Ты на себя полюбуйся, генерал! К твоим черным окулярам да еще и генеральские погоны — получится вылитый Пиночет!

— И давно пора! — с энтузиазмом подхватил Сиверов. — Я не социолог, но сдается мне, что добрая половина россиян давно уже скучает по хорошей, основательной хунте. Да меня же на руках носить станут, особенно если я для начала шлепну парочку министров — принародно, где-нибудь возле памятника Минину и Пожарскому.

Они беседовали в таком стиле еще минуты две или три, а потом Сиверов вдруг снова сделался серьезным. Произошло это именно в тот момент, не раньше и не позже, когда Ирина разобралась наконец в своих мыслях, более или менее разложила все по полочкам и немного успокоилась. Такое странное совпадение (совпадением скорее всего не являвшееся) ее немного рассердило: она всегда считала, что умеет владеть собой, и то обстоятельство, что Сиверов — не генерал, не полковник даже! — читает ее мысли, как детскую азбуку, естественно, обрадовать ее не могло.

— Сейчас я вам докажу, что вполне созрел для генеральского мундира, — обращаясь к Потапчуку, заявил Глеб. — Сейчас, Федор Филиппович, я блесну своей интуицией и аналитическим складом ума. Что мы имеем? Некто Сохатый приезжает сюда из какой-то богом забытой Волчанки и направляется, что характерно, не на Черкизовский рынок, не в ГУМ и даже не на Красную площадь, а в «Эдем», который хорошо известен в определенных кругах Москвы, но вряд ли популярен среди обитателей Волчанки. При этом за ним по пятам следует парочка его земляков, о чем он, похоже, не догадывается. Все трое вооружены — далеко не по последнему слову истребительной техники, но вполне солидно, как будто затеяли разборку или крупный налет. Следовательно, все они если не ждут неприятностей, то, как минимум, имеют их в виду. Сохатый заходит в «Эдем», и буквально через несколько минут туда прибывает полный джип братвы. Мирные переговоры длятся секунды две-три, после чего начинаются военные действия. Кстати, вы так и не сказали, чем все кончилось.

— Ну, чем. — Потапчук пожал плечами. — Эти сибиряки оказались на диво ловкими ребятами. Они почти отбились, но тут подкатил второй джип — видимо, кто-то успел позвонить и предупредить, что дело намного серьезнее, чем ожидалось. Как бы то ни было, вторая группа оказалась вооружена автоматами. Крыть сибирякам было нечем, на такой горячий прием они наверняка не рассчитывали, а то бы, наверное, притащили с собой какой-нибудь «гочкис», «льюис» или «максим». Сохатый и Макарьев погибли на месте, а вот третьему — тому, что был с обрезом, — как-то удалось уйти. Его ищут, но до сих пор не нашли.

— Значит, уже не найдут, — констатировал Сиверов. — Сколько прошло — двое суток? Ну, так он уже, наверное, к родным местам подбирается. Засядет на какой-нибудь заимке и будет сидеть, пока пыль не уляжется. А скажите, Федор Филиппович, там, в магазине, не нашли чего-нибудь такого-этакого. не совсем обычного? Заметьте, — пояснил он без видимой необходимости, — это была демонстрация аналитического склада ума. Ну как, удалось мне блеснуть?..

— Считай, что удалось, — помолчав, признал Потапчук. — Хотя, если бы этот третий оказался чуточку проворнее, и тебе, и мне оставалось бы только строить догадки. Впрочем, виноват. Если бы эта штуковина не осталась на месте преступления, мы с тобой узнали бы обо всем из газет, в крайнем случае — из милицейской сводки. А так. Понимаешь, на полу за конторкой, где убитый эксперт обычно изучал и оценивал принесенные клиентами на продажу украшения, нашли одну не совсем обычную вещицу. Кое у кого возникло предположение, проверить которое я попросил Ирину Константиновну. Вы можете нам что-нибудь сказать? — обратился он к Ирине.

— Думаю, что могу, — сказала Андронова и полезла в сумочку за фотографией.

* * *

Бандитский джип Горка Ульянов бросил в нескольких кварталах от магазина. Джипа было жаль, Горке он понравился — в самый раз для Волчанки машина! У Макара Степаныча, конечно, тоже джип, но поплоше, пожиже, да и годами постарше, самое меньшее, вдвое. Эх! Кабы не это дело.

Бензина в баке было чуть ли не под пробку, машина перла, как паровоз, и отлично слушалась руля, но Горка понимал, что далеко на этом роскошном американском драндулете уехать ему просто не дадут. Братва — она и в Африке братва. Сами станут искать, ментов подключат обязательно, и — амба. Хорошо, конечно, что вот этот «шевроле» с ключом в зажигании и с работающим двигателем так удачно, вовремя подвернулся под руку. Но удача удачей, а головой думать тоже надо. Потому что, как говаривал Горкин прадед, Евграф Евстигнеевич Ульянов, шибко хорошо — тоже нехорошо. Пытаться вырваться из города на этой машине было все равно что прилепить себе на лоб бумажную мишень из школьного тира, вернуться к развороченному магазину и, дергая прохожих за рукава, объяснять: дескать, вот он я, моя работа!

Настроение у Горки было поганое. Жаль было джипа, жаль обреза — проверенного, прадедовского, надежного. Это было не просто оружие, а что-то вроде семейной реликвии. Как принес его прадед с Первой мировой, так он в семье и прижился. Четыре поколения Ульяновых холили его и лелеяли. Вырезать охотничьим ножом незатейливые узоры на ложе еще прадед начал. Дед тоже резал, и отец, и Горка руку приложил, так что московским ментам не железка простая досталась, которой давно пора было ржавым прахом рассыпаться, а настоящее, чтоб ему пусто было, произведение искусства. Тут — листики, травка всякая, там — зверушки разные, зайчики да медведи, а на шейке приклада, которая после знакомства с прадедовой пилой превратилась в рукоятку, — зарубочки. Аккуратные такие зарубочки. Которые постарше, потемнее да помельче, те прадедовы: зарубка — комиссар, зарубка — комиссар. Потом дедовы пошли, до- и послевоенные, за ними отцовы, а с самого краешка, где еще место оставалось, Горкины пять штук. Если б не вся эта галиматья, он бы после сегодняшнего дела еще три вырезал, да, видно, не судьба. Эх!..

Захара тоже было жалко, ну, да куда ж попрешь против автоматов? Срезали, суки, прямо под корень, без малого пополам перерубили человека. Хорошо хоть неженатый он был, Захар-то. Не придется, по крайней мере, с вдовой объясняться, сиротам в глаза смотреть не придется.

Вот кого Горке не было жалко, так это Сохатого. И пулю ему, лежачему, в затылок Горка влепил, прямо скажем, с превеликим удовольствием. Давно Сохатый на это напрашивался, вот и дождался своего часа. Одна беда — побрякушку, которую он сюда из Волчанки, не подумавши, привез, пришлось там, в магазине, оставить. Цена ей, конечно, немалая, но Макар Степаныч, поди, тоже человек. Должен понять, что не было у Горки другого выхода. Ну, не было! Сунулся бы он обратно за этой цацкой — ни цацки не было бы, ни Горки, ни вестей, которых Макар Степаныч в Волчанке дожидается. Ничего бы не было, кроме еще одного покойника.

Сказать по правде, Горка до сих пор не мог взять в толк, как ему удалось выбраться из этой передряги не просто живым, а невредимым, без единой царапины. И ведь, казалось бы, за спины чужие не прятался, первым в пекло нырнул, прямо на стволы бандитские. Двоих наповал уложил, не считая Сохатого, а самого — ну хоть бы разочек задело! Видно, сказки насчет таежного духа, какими в Волчанке детишек стращают, не такие уж и сказки. Сберег Горку Большой Хозяин, от неминуемой смерти сберег! Значит, так надо было. Значит, имелись у него насчет Горки какие-то свои, хозяйские планы.

Перестрелку Егор запомнил плохо. Помнилось только, как запрыгнул в магазин через выбитую витрину и пальнул из обреза в чье-то оскаленное, широкое, с полной пастью золотых зубов, бледное рыло. Потом — провал, а дальше сразу же — лежащий на полу мордой вниз в луже собственной крови Сохатый, нацеленный ему в затылок обрез с последним патроном в стволе и четкая, как афиша на стене поселкового клуба, мысль: надо валить, пока не пришили. Вокруг грохотало, звенело и лязгало, на голову, за шиворот, в лицо сыпалось стекло пополам со штукатуркой; по магазину слоями плавал вонючий пороховой дым, на полу, среди осколков, мусора и кровавых пятен, блестели рассыпанные золотые побрякушки. Горка увидел, как от Захара во все стороны полетели какие-то кровавые клочья. В звенящей, черной пустоте проплывали обрывки каких-то смутных впечатлений: далекий вой милицейских сирен, выстрелы, матерные вопли, тусклый блик на испачканном кровью лезвии.

Горка загнал джип в какой-то двор, аккуратно поставил его на стоянку перед подъездом типового шестнадцатиэтажного дома, заглушил двигатель, вышел и на всякий случай, засунув руки в карманы, с независимым, хозяйским видом попинал носком грязного ботинка передний скат. Скат был черный, мокрый, оскаленный стертыми металлическими шипами и твердый, как дерево. Горка продул «беломорину», четко осознавая при этом, что папироса очень слабо вяжется с дорогим джипом, ловко прикурил от спички, сунул обтерханный коробок обратно в карман и, стараясь не спешить, зашагал прочь. Потом все-таки не выдержал, обернулся и еще раз поглядел — да нет, не на джип, черт с ним, с джипом, а на дом. Это ж надо, какую махину отгрохали! И ведь не одна она тут такая, а столько, что и не сосчитаешь. Елки-моталки! Ведь в один такой дом, ну от силы в два, вся Волчанка войдет, и еще, гляди, место останется! И чего людям спокойно не живется? Так и норовят в кучу сбиться, да потеснее, чтоб ни вздохнуть, ни охнуть.

Города Егор не знал, и это была еще одна причина, по которой ему лучше было даже не пытаться выехать отсюда на чужой машине. Да хоть бы и на своей! Все равно такая езда — до первого перекрестка, до первого, мать его, постового мента. Это все равно как если бы какой-нибудь москвич, всю свою жизнь, с пеленок, проживший в такой вот шестнадцатиэтажной дурище и не умеющий елку от березы отличить, приехал бы в Волчанку и один, без провожатого, подался в тайгу. Или, того хлеще, решил бы на лодке прокатиться — сначала вниз по ручью, через который поселок свое название получил, и дальше, по Вишере. Далеко бы он уплыл? А? То-то.

Вот и Горка сейчас очутился в похожем положении. Все кругом было чужое, незнакомое и опасное. Да только не такой человек был Горка Ульянов, чтобы бояться и. как это у городских называется?.. нервничать, вот. Город все-таки не лес дремучий — авось не заблудимся!

Вообще, снаряжая их с Захаром в дорогу, Макар Степаныч очень хорошо все объяснил. Дескать, если не знаешь, куда забрел, спроси дорогу до ближайшей станции метро. Нашел метро — считай, что ты дома. Там везде, на каждой станции, схемы висят. Читать умеешь? Ну вот! Это ж проще, чем в карте разобраться, тут даже компаса не надо. Ты на станции такой-то, а нужна тебе станция такая-то. Проложи по схеме маршрут, запомни, где пересадка, и езжай себе спокойненько до самого вокзала.

Только на вокзал Горка ехать не собирался. Еще чего! Захар с Сохатым в магазине остались, и у каждого — паспорт с пропиской, билет обратный. Менты — это ладно, это еще куда ни шло. А вот если местная братва через ментов узнает, откуда к ним такие веселые да озорные гости пожаловали, тогда Горку на вокзале подстерегут всенепременно — высмотрят в толпе, отволокут в сортир и кончат там по-тихому. Кому это надо?

Поэтому из Москвы Горка решил выбираться, как из чужого, незнакомого леса — по сторонам света. Ехать ему надо было более или менее на восток и по возможности так, чтобы пореже засвечивать свой паспорт с волчанской пропиской.

Начал он, как и велел Макар Степаныч, с метро. На лотке Горка приобрел плохонькую карту города и по ней определился с направлением. Из трех возможных вариантов он выбрал четвертый, а именно Каширское шоссе, которое вело на юго-восток, почти на юг, то есть совсем не туда, куда ему было надо. На Северный Урал по Каширскому шоссе не бегают, а значит, и искать Горку Ульянова на этом шоссе никто не станет. Не такая он важная птица, чтоб из-за него брать в оцепление двенадцатимиллионный город, да и кому это под силу? Шерстить будут самые вероятные направления — вокзалы, Ярославское шоссе, Щелковское, шоссе Энтузиастов. Да и будут ли еще? Но во избежание неприятных сюрпризов Горка решил считать, что — да, будут, и, спустившись в метро, проложил по схемке курс до станции «Домодедовская».

Снова выбравшись из душного подземелья на волю, в ненастные послеполуденные сумерки пополам с сырой метелью, Горка первым делом купил себе хот-дог и употребил его с пивом, потому что не знал, когда у него в следующий раз будет возможность пожрать — хоть как-нибудь, не говоря уж о том, чтобы поесть по-человечески.

Здесь же, возле станции метро, Горка взял такси. На вопрос, как далеко согласен везти, таксист, пожав плечами, ответил, что ехать готов хоть во Владивосток, лишь бы у клиента было чем расплатиться.

— Деньги — говно, — сообщил ему Горка и в подтверждение своих слов продемонстрировал перетянутый аптечной резинкой тугой бумажный цилиндрик — свою долю от их с Захаром общих капиталов. — Поехали в эту. как ее, суку. в Каширу!

— Дорого обойдется, — заметил таксист, запуская двигатель.

— Деньги — говно, — повторил невозмутимый Горка, и машина тронулась.

На окраине Каширы таксист разбудил задремавшего пассажира. Тот сладко потянулся, протирая кулаками заспанные глаза, и тупо заморгал на косо летящий в темноте, подсвеченный фарами снег.

— В Кашире куда? — спросил усталый таксист. Горка огляделся, крутя головой и поскрипывая старенькой турецкой кожанкой, зевнул, показав плохие зубы и, продувши «беломорину», равнодушно заявил:

— Да вот тут вполне сойдет.

После чего, как был, с папиросой в зубах, пырнул таксиста в бок своим самодельным охотничьим ножом, кованым, закаленным по особому рецепту, острым как бритва и не боящимся ничего — ни костей, ни гвоздей, ни других лезвий. Хороший был нож, и в таксиста он вошел, как в мягкое масло, по самую рукоятку, — у того только глаза выпучились да челюсть отвисла. Из открытого рта выплеснулась струйка темной крови, стекла по подбородку, и таксист молча повалился грудью на баранку.

— Четыре сбоку, ваших нет, — сам не вполне понимая, что, собственно, имеет в виду, сказал ему Горка и погасил в салоне свет, а потом, дотянувшись, выключил фары и габаритные огни.

Под монотонный шорох бьющего в окна снега он спокойно и методично, никуда не торопясь, обобрал мертвеца, присвоив выручку и, главное, документы — права, техпаспорт и прочую макулатуру. После этого Горка закурил и вышел из машины.

Кругом было темно, хоть глаз коли, и в темноте падал снег — уже не такой мокрый, как днем, но не менее противный. В отдалении сквозь косую сетку метели тускло светились окна каких-то пятиэтажек, горели фонари — еле-еле, вполнакала. Дымя папиросой и озираясь, Горка обошел машину спереди, открыл дверцу и, взяв за воротник, выбросил тело водителя на дорогу.

В Серебряных Прудах он заправил машину, а в Михайлове бросил ее и пересел на рейсовый автобус, которым без проблем добрался до Рязани. Оттуда продолжил свой путь на северо-восток — где на электричках, где на попутках, — и, только добравшись до Нижнего и вконец вымотавшись от такой езды, позволил себе сесть в поезд, который шел в его родные края.

Жить Горке Ульянову оставалось совсем недолго, но, окрыленный удачей, он об этом даже не подозревал.

Глава 3

Негромко постучав и, как всегда, не дожидаясь ответа (которого никто давать и не собирался), в кабинет вошла секретарша — пожилая, некрасивая, но зато толковая и внушающая доверие. Доверие она внушала всем без исключения, начиная с крикливых местных теток, явившихся на прием к мэру качать права и толком не представляющих, чего они, собственно, хотят, до проверяющих всех мастей и рангов, даже правительственных чиновников из самой Москвы. Упомянутые тетки (а заодно и дядьки) немедленно проникались к секретарше теплыми чувствами и видели в ней свою заступницу (каковой она действительно являлась, но только изредка, когда дело того стоило), а проверяющие, бросив на нее один лишь взгляд да перебросившись парой ничего не значащих слов, сразу понимали, что при такой секретарше и начальник, то бишь мэр, непременно должен быть человеком солидным, значительным, компетентным и уважаемым — именно таким, какой требуется поселку Волчанка для дальнейшего развития и процветания. Наличие в приемной вместо длинноногой вертихвостки этой пожилой, благообразной, неизменно внимательной и вежливой дамы сразу расставляло все точки над «i», убеждая посетителей в том, что официальное лицо, занимающее кресло главы поселковой администрации, — это именно официальное лицо, а не какой-нибудь сластолюбец, привыкший разводить шуры-муры на рабочем месте.

Помимо редкого умения внушать доверие не только к себе, но и к своему начальству, секретарша обладала целым букетом иных, не менее ценных достоинств. Она, к примеру, прекрасно заваривала чай и кофе, а также пекла отменные пироги со всякой всячиной, которыми регулярно и безвозмездно потчевала не только своего начальника, но и весь личный состав поселковой администрации. К этому все давно привыкли и воспринимали как должное. Да и чему тут было удивляться? Алевтина Матвеевна была бездетной вдовой, и заботиться, кроме своих сослуживцев, ей было не о ком.

В прошлом была она не просто баба, мужняя жена, а матушка. В смысле, попадья. Привез ее сюда, понятное дело, супруг, отец Андрей. как же, дай бог памяти, была его фамилия? Ну вот, уже и не вспомнить. Хотя, если подумать, фамилия Алевтины Матвеевны — Карташова. Паспорт после смерти мужа она вроде не меняла, так что и батюшка скорее всего был Карташов. А, да кому теперь до этого какое дело? Неважно, как его фамилия, важно, что был он, прости господи, дурак набитый. А уж упрямый!..

Принесла его сюда нелегкая лет десять, если не все пятнадцать тому назад откуда-то из центра, из цивилизованных мест — из Ярославля, что ли, а может, и из Пскова. Батюшка, человек немолодой, солидный и, по слухам, пользовавшийся в кругах священнослужителей очень неплохой репутацией, с благословения чуть ли не самого московского патриарха прикатил в здешние места по собственному почину, обуреваемый сумасбродной, фантастической идеей — возродить к жизни Волчанскую обитель. Это ж надо было такое придумать!

Сколько раз ему говорили!.. Просили. Уговаривали. Объясняли. Да чуть ли не в ногах валялись: брось ты эту затею! Ну гиблое же дело! На кой ляд тебе сдались эти развалины? В поселке, что ли, места не хватает? Ведь туда, к монастырю, ни проехать, ни пройти! Дикие места, туда местные уж лет сто, а то и все сто пятьдесят носа не кажут! Дурная у этого монастыря слава, и на молебны свои ты туда никого калачом не заманишь даже в большой церковный праздник. Да и не будет там никаких молебнов, не выйдет из этой затеи ничего хорошего. Одно слово — проклятое место!

Нет, не послушал. Обет у него, видите ли, был, или послушание, или как еще это там у них называется. Господь, говорит, не выдаст. Ну-ну.

Короче говоря, взял батюшка солдатский вещмешок, разузнал у кого-то дорогу (оторвать бы болтуну его поганый язык!) и утречком налегке отправился в тайгу. Один отправился: провожатого из местных, волчанских, для такой экскурсии было не найти. Ну и никто его больше не видел — ни живого, ни мертвого. Сгинул без следа вместе со своим вещмешком, как и не было его.

Искали, конечно, да что толку? Это ведь не парк Сокольники, это — Северный Урал! Лес дремучий, скалы отвесные, студеные быстрые ручьи, расселины бездонные. Звери — волки, медведи, росомахи, рыси всякие. Да что росомахи, что рыси! В окрестностях монастыря такие зверушки водятся, что росомаха твоя им — на один зуб. Сказки? Пускай сказки. А батюшка, отец Андрей, где? Да разве он один? Много народу в тех местах без следа сгинуло — и до него, и после.

Словом, священник сгинул, и монастырь, который местные жители с давних пор повадились именовать не иначе как Волчанской пустынью, до поры оставили в покое. Пустынь. Какая это, в сущности, пустынь? Пустынь — это ведь вроде староверский монастырь, а этот, здешний, к староверам отношения не имел. Обычный православный монастырь, но название прилипло, присохло так, что не отдерешь.

Но речь совсем не о монастыре, а о матушке, Алевтине Матвеевне. Поплакала она, конечно, но не так, как волчанские бабы, которых, когда выть начнут, по всему поселку слыхать, а тихонечко, в платочек. А потом, отплакав свое, почему-то не укатила обратно в свой Ярославль (или все-таки Псков?), а решила остаться. Так и заявила — прямо тут, в этом самом кабинете: куда, мол, я отсюда поеду? Отца Андрея косточки где-то в здешних лесах лежат, а кроме этих косточек, у меня, говорит, никого и ничего нету. Так что останусь. Если, конечно, вы не возражаете.

Ну, а чего тут возражать-то? Охота тебе, имея возможность на Большую землю удрать, сидеть в этой дыре, так кто тебе слово поперек скажет? Сиди!

Домишко, который батюшке по приезде выделили, ясно, за ней оставили и даже подправить помогли за счет поселкового бюджета. Выделили ей и материальную помощь — вроде на похороны, хоть хоронить-то как раз было и нечего. Было у местных жителей, в том числе и у мэра, подозрение, что осталась она в Волчанке не просто так, а в надежде на какое-то чудо — ну, вроде того, что муженек ее жив и однажды, выйдя из леса в драной рясе, постучит в окошко. Странный народ эти верующие! Все-то они молятся, все ждут каких-то чудес. Будто не знают, что если и случаются на этом свете чудеса, так исключительно поганые — такие, что и врагу не пожелаешь.

Бессменный волчанский мэр, Николай Гаврилович Субботин, как и все окружающие, проникся к вдове доверием и сочувствием и не просто разрешил ей остаться (запретить-то он не мог, не имел ни права, ни, главное, необходимости), но и помог с работой. Потому что на одних молитвах да «гробовых» батюшкиных грошах долго, сами понимаете, не протянешь.

С работой в Волчанке всегда была некоторая напряженка, но для вдовы Николай Гаврилович расстарался и устроил ее не куда-нибудь, а к себе в администрацию — правда, для начала уборщицей.

С ее появлением в администрации Николая Гавриловича вдруг начались какие-то перемены — не сказать, чтобы плохие, скорее наоборот, но какие-то странные. Прежде всего, в высших инстанциях — и в районе, и в области даже — вдруг ни с того ни с сего перестали пенять на качество составления получаемых из Волчанки официальных бумаг — всяких там отчетов, планов, графиков и прочей ерунды. А то ведь, бывало, невозможно было в районной администрации показаться. Чуть заметят — и сразу: что это у тебя, Николай Гаврилыч, за грамотеи там сидят? Ведь не бумаги шлют — готовый анекдот! Ты сам-то читаешь, когда подписываешь? Это ж читать невозможно! Ты бы для своих сотрудников ликбез какой-нибудь организовал, что ли. Да и сам того. повнимательнее, в общем.

И вдруг как отрезало. Николай Гаврилович перемену заметил не сразу (это, когда тебя сроду не ругали, а потом вдруг начали, сразу замечается, а если наоборот, так, бывает, и не заметишь; не ругают — и хорошо, промолчали — и ладно), а когда заметил все-таки, удивился. Что такое? Рукой махнули? А может, снять хотят и только удобного момента дожидаются?

Оказалось — нет. Взял он как-то в руки пару документов, подготовленных для отправки в область, вчитался и ахнул: ну ни сучка ни задоринки! Сам-то он в больших грамотеях тоже никогда не числился, но тут и ежику было понятно, что бумажки составлены на высочайшем уровне. Ну просто экстра-класс! Ни тебе ошибки, ни помарки, да и стиль изменился: все кратко, но доходчиво и, главное, исчерпывающе. Прочитал — и никаких вопросов, вся информация как на ладони. Составляла бумажки старая грымза Вера Анатольевна, у которой вечно на уме только куры, свиньи да сын-алкоголик, а печатала его тогдашняя секретарша Зинка, у которой и вовсе никакого ума сроду не было, а были только длинные ноги, крепкий зад да вымя, как у коровы-рекордистки. Она и печатала-то двумя пальцами, носом в клавиши, подолгу выискивая каждую букву.

Словом — чудеса. Вот и говори после этого, что их на свете не бывает.

И еще заметил он со временем, что все сотрудники поселковой администрации как-то уж очень ласковы с новой уборщицей. Сроду за ними такого не водилось, а тут — ну хоть ты их к ране прикладывай! Даже пресловутая Вера Анатольевна, которая прославилась в Волчанке тем, что всех без исключения посетителей неизменно встречала одной и той же фразой: «Ну, какого хрена приперся?»

Короче говоря, без негласного служебного расследования тут было явно не обойтись. Но едва Николай Гаврилович за такое расследование взялся, как сразу же выяснилось, что расследовать тут нечего. Оказалось, что во всей администрации, а может, и во всей Волчанке он один до сих пор понятия не имеет, что Алевтина Матвеевна до замужества успела окончить — что бы вы думали? — философский факультет самого МГУ!

Не филологический, где учат запятые правильно ставить и приставку от суффикса отличать, а вот именно философский!

Так-то вот. Получалось, вообще-то, что по образованию своему Алевтина Матвеевна должна была не шваброй в коридоре возить, а сидеть в его, Николая Гавриловича, кресле. Да и оно ей, честно говоря, было, что называется, «не в уровень», низковато.

Конечно, кресло свое мэр ей уступать не стал. Оно ему и самому еще не надоело. Однако же и держать такого полезного человека в уборщицах было просто-напросто смешно и где-то даже неприлично. Вообще, Николай Гаврилович Субботин, как неглупый человек и опытный руководитель, понимал, что такие ценные кадры надобно держать рядом с собой, под рукой, где они, во-первых, принесут ощутимую пользу, а во-вторых, будут находиться под постоянным присмотром. Умного человека, как ни крути, лучше иметь своим другом, чем врагом, да и вообще.

Словом, с той поры Николай Гаврилович был за Алевтиной Матвеевной как за каменной стеной. И, что характерно, народ волчанский питал по отношению к ней такие же чувства: не овчаркой хозяйской она для них была, а благодетельницей, матушкой-заступницей. Чем плохо? Как говорится, и волки сыты, и овцы целы, и авторитет власти сам собой поддерживается на должном уровне.

Вот такая была у него секретарша. Не каждый мэр, даже и в столице, может похвастаться, что его секретарша имеет диплом философского факультета МГУ.

Так вот, постучав и сделав небольшую паузу (во время которой начальство, как это частенько и бывало, имело возможность привести себя в порядок, снять ноги со стола или убрать с глаз долой бутылку и стакан), Алевтина Матвеевна вошла в кабинет.

— Что у тебя? — откидываясь в кресле, добродушно поинтересовался мэр.

Недавно приобретенное кресло было новомодное — просторное, мягкое, вертящееся, с черной кожаной обивкой, с удобными подлокотниками, высоченной спинкой, с регулировкой высоты и со специальным шарниром, позволявшим слегка отклонять его от вертикали и продолжать руководить течением волчанской жизни почти что полулежа. На фоне российского триколора, под портретом Президента, это новое кресло смотрелось в высшей степени солидно и основательно. Правда, к чертову шарниру у себя под седалищем надо было еще привыкнуть: едва ли не всякий раз, забыв о нем и так же, как сейчас, откинувшись на спинку, Николай Гаврилович испытывал крайне неприятное чувство потери равновесия. Вот и теперь ему почудилось, что он утратил точку опоры и сию минуту, прямо при секретарше, вместе с проклятым креслом грянется оземь, задравши ноги к потолку. Однако на этот раз ему удалось совладать с собой, не схватиться рукой за край стола и не засучить ногами по полу в поисках опоры. «Срамота, — подумал он, восстановив душевное и физическое равновесие. — Волчанский мэр собственного кресла испугался! Одно слово — тайга. Ау, цивилизация!»

— Басаргин в приемной, — сообщила секретарша.

Этого она могла бы и не говорить, поскольку широкая, бурая, как пережженный кирпич, украшенная лихими усами а-ля комдив Чапаев физиономия предводителя волчанских ментов капитана Басаргина уже маячила позади нее чуть ли не под самой притолокой. Басаргин вытягивал шею, заглядывая в кабинет, ему явно не терпелось. Алевтина Матвеевна, казалось, вовсе его не замечала, хотя не заметить начальника милиции, стоящего у тебя за спиной на расстоянии менее полуметра, было решительно невозможно: распространяемые им ароматы алкогольного перегара и чеснока Николай Гаврилович чуял через весь просторный кабинет.

— Пусть заходит, — распорядился Субботин. — Заходи, Семен!

Алевтина Матвеевна обернулась, будто бы для того, чтобы передать его слова Басаргину, и с отлично разыгранным удивлением уперлась взглядом в светлые пуговицы милицейского мундира. Взгляд ее ненадолго задержался на криво сидящей форменной заколке для галстука, а затем, уже подольше, на скверно выбритом подбородке начальника милиции. Только изучив этот подбородок во всех предосудительных деталях, Алевтина Матвеевна посмотрела Басаргину в глаза и ровным, неизменно вежливым тоном произнесла:

— Входите, пожалуйста. Николай Гаврилович вас примет.

Басаргин сделал странное движение, будто намереваясь войти во вместилище власти сквозь секретаршу или даже прямо по ней — рыпнулся, как говорили в подобных случаях в Волчанке. Однако Алевтина Матвеевна умела не только сама соблюсти правила хорошего тона, но и заставить следовать этим правилам людей, знавших об их существовании разве что понаслышке. Причем удавалось это ей, как правило, без единого слова, одним только взглядом — доброжелательным, но твердым. Она будто слегка удивлялась тупости собеседника: дескать, в чем дело, уважаемый?

Под этим взглядом Басаргин, несмотря на свою вошедшую в поговорки толстокожесть и не менее пресловутую твердолобость, неловко попятился, освобождая дорогу. Секретарша, однако, не стала торопиться: обернувшись к Субботину, она все тем же ровным, хорошо поставленным голосом спросила:

— Может быть, чайку, Николай Гаврилович?

— Спасибо, Матвеевна, пока не надо, — ответил мэр, вновь откидываясь на спинку кресла. — Если понадобится, я скажу.

Алевтина Матвеевна кивнула, то есть слегка наклонила голову с идеально прямым пробором — и, негромко стуча низкими каблуками, вышла из кабинета мимо посторонившегося посетителя. Басаргин вошел, плотно закрыл за собой дверь и, приблизившись, без приглашения плюхнулся на полумягкий стул для посетителей. Фуражку с орлом он положил на стол для совещаний, продул папиросу, придерживая мизинцем табак, чтоб не разлетелся по всему кабинету, чиркнул колесиком архаичной, еще советских времен, бензиновой зажигалки и выпустил на волю облако дыма, воняющего паленой шерстью. Вид у него при этом был угрюмый и какой-то злобно-торжествующий, как будто Басаргин с трудом сдерживал желание провозгласить что- ибудь вроде: «Ну вот, допрыгались. А я ведь предупреждал!»

Впрочем, такой или примерно такой вид у начальника милиции был всегда, даже когда он сидел с приятелями за бутылкой самогона и точно знал, что в любой момент может без труда раздобыть добавочную дозу. Разогнав ладонью дымовую завесу, Николай Гаврилович снисходительно глянул на посетителя поверх очков и осведомился:

— Ну, что у тебя опять стряслось?

Басаргин перекосил рот в подобии иронической улыбки и хмуро ответил:

— Не у меня. У нас. А точнее, у тебя.

— Ну? — предчувствуя недоброе, поторопил его Субботин.

— Хрен гну! — огрызнулся Басаргин. — Не нукай, поди, не запряг. Из Москвы запрос на Сохатого пришел, вот тебе и «ну»!

* * *

Положив на край стола фотографию, врученную ей накануне генералом Потапчуком, Ирина Андронова нервно закурила и немного помолчала, чтобы собраться с мыслями. Сиверов, взглядом спросив разрешения, взял фотографию, глянул на нее и положил на место. Похоже было на то, что изображенный на снимке предмет не вызвал у него не только эмоций, но даже и интереса. Впрочем, иначе и быть не могло: Глеб Петрович подвизался совсем в иной области и был далек от декоративно-прикладного искусства, да и склонности украшать себя побрякушками за ним вроде бы не наблюдалось. Теперь, убедившись, что найденный, как он и предполагал, на месте перестрелки предмет представляет собой ювелирное украшение и находится, таким образом, за пределами его компетенции, Слепой терпеливо ждал, когда специалист в лице Ирины Константиновны разъяснит ему значение данной находки.

Федор Филиппович ждал того же, и не менее терпеливо. Значение надо было разъяснять.

— Изображенный здесь предмет, — собравшись с мыслями, произнесла Ирина, — напоминает так называемый волчанский крест — украшение, вошедшее во многие каталоги и до сих пор считающееся безвозвратно утраченным. Этот крест еще называют демидовским, по фамилии промышленника, который одно время им владел. Разумеется, — спохватившись, добавила она, — это может быть удачная копия, сама по себе представляющая немалую ценность.

— А определить, копия это или оригинал, вы не можете? — спросил Потапчук.

— По фотографии — нет, не могу, — сказала Ирина. — И никто не может.

— Разумеется, разумеется, — поспешно произнес генерал. — Извините, я вовсе не сомневаюсь в вашей компетентности. Просто — ну, а вдруг?

— Так этот крест, выходит, с биографией? — заинтересовался Сиверов.

— Да, — подтвердила Ирина. — Причем, как у многих подобных вещей, биография эта не совсем ясна, а конец ее и вовсе, как говорится, теряется во мраке. Так что, если в «Эдеме» нашли не копию, а настоящий демидовский крест, это обещает стать настоящим событием.

— Демидовский, говорите, — пробормотал Сиверов и умолк, хотя сказал далеко не все, о чем думал.

Ирина уже и сама поймала себя на том, что назвала крест демидовским, а не волчанским. Сглазить, что ли, побоялась? Уж очень хорошо все совпадало: жители североуральской Волчанки, пытавшиеся продать в Москве нечто подозрительно напоминающее бесследно пропавший где-то в их родных местах драгоценный крест. В конце концов, даже если кто-то из тамошних умельцев оказался способен создать такую совершенную копию — а Ирина в этом сильно сомневалась, — то для работы ему было необходимо иметь перед глазами оригинал. По описанию или зарисовке, даже по фотографии такой точной копии не сделаешь. А между тем, согласно официальной версии, оригинал пропал больше полутора веков назад. Так что это — в самом деле сенсация?

— Что ж, вы нас заинтриговали, — сказал Федор Филиппович. — Теперь, быть может, посвятите нас в подробности?

— Да, собственно, каких-то особенных подробностей нет, — сказала Ирина, снова принимаясь разглядывать фотографию. — Данный нательный крест был изготовлен по заказу императорского двора в самом конце восемнадцатого века на фабрике Фаберже. Причем занимался его изготовлением сам Фаберже, лично, что, как вы понимаете, придает кресту дополнительную ценность. По неизвестным причинам заказ не был выкуплен, и ювелир выставил крест в свободную продажу. Он был приобретен в начале тысяча восьмисотого года богатым купцом Демидовым. Не тем, знаменитым, а его однофамильцем. Этот Демидов, судя по описаниям современников, да и по его поступкам тоже, был большой чудак и оригинал. Он поставлял ко двору малахит и уральские самоцветы, мыл золото и на этом разбогател. А потом построил вблизи своего прииска, или рудника, или как это у него называлось, монастырь. Представляете? Северный Урал, глухомань, горы, а он строит в этой глуши монастырь!

— Истинно русский человек, — пробормотал Сиверов. — Сначала всю жизнь вкалывает, как ломовая лошадь, стремясь заработать побольше денег, обманывает, ловчит, даже кровь проливает, а как разбогатеет, вдруг начинает своего богатства стесняться. Совестно ему, видите ли, быть богаче других. Тут и начинается строительство монастырей, раздача милостыни миллионами и прочие вещи, которых европейцу не понять. Причем для того, чтобы замолить грехи, избирается, как правило, самый дикий из всех возможных способов.

— Да, скифы мы, да, азиаты мы, — проворчал Потапчук. — Тебе не надоело? Веками мы, русские, болтаем про то, какие мы особенные, ни на кого не похожие, наболтали уже с три короба, а что толку? Что там дальше было с этим крестом, Ирина Константиновна?

— Крест Демидов подарил монастырю, точнее, его настоятелю. В начале семидесятых годов девятнадцатого века монастырь был закрыт по распоряжению московского патриарха и при прямой поддержке императорского двора. Фактически его взяли штурмом, пролив при этом немало крови с обеих сторон. Настоятеля, насколько мне известно, лишили сана и сослали в пожизненную каторгу.

— Ого, — с уважением сказал Сиверов. — Конец девятнадцатого века, просвещенная монархия, а действовали, как при Петре Алексеевиче. Даже, пожалуй, как при Иване Васильевиче. С чего бы это?

— Я не могу дать исчерпывающего ответа, — призналась Ирина. — Во-первых, это вопрос уже не искусствоведческий, а исторический, причем узкоспециальный. А во-вторых, источники описывают те события достаточно глухо и невнятно. Похоже, речь шла о какой-то ереси, зародившейся в стенах монастыря. Отец-настоятель, насколько я поняла, взялся читать окрестным обитателям откровенно разрушительные проповеди, одинаково неприятные как для официальной церкви, так и для царских чиновников.

— Причем неприятные настолько, что власть была вынуждена пойти, как это теперь называется, на непопулярные меры, — вставил неугомонный Глеб Петрович, который, как только речь зашла о смертоубийстве, сразу оживился. — Да, раз так, невнятность исторических источников вполне понятна. В конце концов, если упомянутую ересь четко, во всех подробностях, исчерпывающе изложить на бумаге, получится что-то вроде парадокса: то, что ты так стремился уничтожить, стереть из памяти людской, окажется тобою же увековеченным. Да я и не уверен, что дело было в одной только ереси. Была ли она вообще, эта ересь?

— Ты действительно чувствуешь себя достаточно компетентным, чтобы рассуждать об этом с таким умным видом? — поинтересовался Потапчук.

— Я просто предположил, — кротко сказал Сиверов. — Сами посудите, монастырь стоит в таких местах, где люди больше рубят малахит, добывают самоцветы и моют золотишко, чем молятся. Даже за недолгий срок там могли скопиться очень солидные богатства, а казна — она ведь вечно испытывает недостаток «живых» денег.

— Ты про какую казну толкуешь? — подозрительно осведомился Потапчук.

— Про царскую, — с самым невинным видом пояснил Глеб Петрович.

— А почему в настоящем времени?

— Исключительно от неучености. От серости, в общем. Есть у меня почему-то ощущение, что с тех пор немногое изменилось.

— Эк тебя повело, — проворчал Федор Филиппович. — Могу тебя утешить: предположение твое не так уж далеко от истины. Во всяком случае, генерал-майор Рыльцев, руководивший штурмом, послал губернатору в высшей степени разочарованный отчет: никаких материальных ценностей, за исключением скудной хозяйственной утвари, в монастыре обнаружить не удалось. За что, кстати, он и был буквально через месяц отправлен в отставку.

— Рыльцев в пушку, — скаламбурил Сиверов.

— Возможно, возможно, — задумчиво проговорил генерал. Он вертел в руках пустую чашку, с задумчивым видом изучая замысловатый узор кофейной гущи на ее донышке, как будто там, в этих коричневых разводах, скрывалась разгадка без малого полуторавековой тайны волчанского креста. — Всякое возможно, Глеб Петрович. Твоя гипотеза, по крайней мере, объясняет, каким образом вот эта штуковина, — он кивнул в сторону все еще лежавшей на стеклянной крышке стола фотографии, в которую снизу то и дело тыкались мордами глупые тропические рыбы, — выплыла на свет божий из глубины веков. Но я читал отчет Рыльцева, и я повторяю: бумага была составлена совершенно растерянным человеком, не обнаружившим в монастыре ничего из того, что он ожидал там обнаружить. Поверь моему опыту, я за свою жизнь прочел тонны рапортов и отчетов, как правдивых, так и выдуманных от первого до последнего слова, и как-нибудь способен отличить продуманную, преднамеренную дезинформацию от изумленного вопля болвана, который, сунувшись у себя дома в сортир, очутился вдруг в кабине грузового лифта. Простите, Ирина Константиновна.

— Нет, отчего же, — сказала Андронова, медленно приходя в себя. — Сравнение достаточно яркое и образное. Только я теперь не понимаю, зачем вам понадобилась моя консультация. Вы ведь знаете обо всем этом впятеро больше меня! Как оказалось, — добавила она зачем-то, борясь с детским чувством обиды.

— Так уж и впятеро, — благодушно возразил Федор Филиппович. — Просто у меня было время подготовиться, да и рылся я в тех архивах, куда вам, Ирина Константиновна, доступ закрыт. А консультация ваша, поверьте, просто необходима. Потому что без твердой уверенности, что на данной фотографии изображен именно тот крест, который промышленник Демидов подарил настоятелю Волчанской обители отцу Митрофану, все мои гипотезы суть обыкновенные домыслы и пустая трепотня, вроде той, которой так любит заниматься в вашем присутствии наш Глеб Петрович.

Сиверов неопределенно крякнул, сигнализируя о том, что выстрел попал в цель, а может быть, просто слегка подыгрывая генералу. Ирина пожала плечами и потянула из пачки новую сигарету.

— Все равно, — сказала она. — Что толку от моего участия, если я ничего не могу утверждать с уверенностью? Глядя на фотографию, я не могу сказать даже, золото это или, к примеру, латунь.

— Золото, золото, — заверил ее генерал. — Из-за латуни никто не стал бы устраивать в центре Москвы филиал Бородинского сражения. Да и милицейские эксперты как-нибудь способны отличить огурец от картошки. Впрочем, к чему пустые разговоры? Дело ведь, согласитесь, не в том, золото это или свинец. Речь идет о том, копия это или оригинал. Вы могли бы дать заключение по этому вопросу, подержав крест в руках?

— Я не большой знаток ювелирного дела, — призналась Ирина, — моя специальность, как вы знаете, живопись. Но думаю, что смогла бы.

— В таком случае вперед, — бодро произнес Федор Филиппович и, вынув из внутреннего кармана пиджака, положил перед ней полиэтиленовый пакет, сквозь который тускло поблескивало золото и искрились разноцветными огоньками драгоценные камни.

Глава 4

Днем солнце уже ощутимо пригревало, так что на шоссе асфальт был сухим и чистым, хотя лес по обочинам все еще стоял по колено в слежавшемся, смерзшемся чуть ли не до каменной твердости снегу. Темная, почти черная зелень деревьев, мокрая темно-серая, тоже почти черная кора ветвей, серый корявый асфальт, белый снег да по-весеннему голубое небо над узким коридором проложенного через лес шоссе — вот и все, что было видно из окон мчащейся на северо-восток машины.

Утреннее солнце, зависшее почти прямо по курсу, слепило глаза. Опущенные солнцезащитные козырьки помогали слабо, и все пятеро пассажиров огромного, жадно глотающего вонючую солярку «хаммера» сидели в темных очках, как герои импортного фильма про какую-нибудь мафию. Машина, сконструированная для езды по пересеченной местности, шла ровно и плавно, хотя из-под днища, не смолкая, доносились частые, неровные и гулкие удары колес о неровности запущенной, разбитой дороги.

Ни водитель, ни пассажиры не отпускали обычных в подобных случаях язвительных замечаний: они знали, что это пока еще только цветочки. Ягодки поджидали их впереди, и именно поэтому, отправляясь в путешествие, они оседлали не скромную «девятку», которая обеспечила бы им относительную незаметность, не роскошный «лэндкрузер» или «шевроле», а вот этот «хаммер» базовой армейской комплектации — не слишком уютный, далеко не комфортабельный, без кожаных сидений и электронных наворотов, с плебейским дизельным движком, но зато с высоченной посадкой, усиленной подвеской и с проходимостью, которая действительно позволяла довольно уверенно двигаться по бездорожью.

Сидя в самом углу заднего сиденья и уныло глядя в забрызганное грязью окно на несущуюся мимо пеструю черно-белую ленту заснеженного леса, Рыжов тихо, про себя, тосковал. Те, кто ехал сейчас вместе с ним в сторону Уральского хребта на этом могучем американском звере, плохо представляли себе, что их ждет. Фактическая сторона дела была им известна во всех подробностях, но факты — это еще не все. Они до мельчайших деталей знали, что произошло в «Эдеме», но они не видели, КАК это происходило. Рыжов, в отличие от них, это видел. Ему посчастливилось подъехать к магазину во втором джипе, когда у этих бешеных сибиряков уже почти кончились патроны, но даже за те считаные секунды, что прошли до полного завершения перестрелки, Рыжов успел увидеть, ощутить и понять вполне достаточно, чтобы теперь не испытывать по поводу возложенной на него миссии ни малейшего энтузиазма. У него было чувство, что там, в «Эдеме», он прошел по самому краешку. Ехать после этого на Урал означало испытывать судьбу, но это был как раз тот случай, когда его личным мнением никто не интересовался. Рыжов был единственным, кто видел сумевшего слинять из «Эдема» сибирского отморозка достаточно близко и остался при этом в живых. Это знакомство стоило ему новенькой, приобретенной всего неделю назад французской кожанки стоимостью почти в тысячу евро, которую этот уральский пельмень одним движением распорол наискосок от правого плеча до левого бедра; мастерский удар острым как бритва ножом наверняка выпустил бы Рыжову кишки, если бы он, собираясь на дело, не прихватил по привычке монтировку, которая в тот момент лежала у него за пазухой и приняла на себя удар. Ребята потом долго с уважением разглядывали безнадежно угробленную куртку и оставшуюся на металле монтировки глубокую зарубку, восхищаясь твердостью и остротой лезвия, которым эта зарубка была сделана. В результате осмотра было единодушно признано, что Рыжий родился в рубашке и что после данного происшествия жить ему вечно — ну, как минимум, до глубокой старости.

Сам Рыжов, хоть и рад бы с этим согласиться, вовсе не чувствовал себя человеком, над которым отныне покровительственно простерта широкая, надежно хранящая от любых неприятностей длань судьбы. Напротив, его одолевали дурные предчувствия. Стоило закрыть глаза, и он снова, будто наяву, видел стремительный, как молния, блеск отточенного металла, слышал свистящий шорох, с которым широкое лезвие вспарывало тонко выделанную телячью кожу, и противный, скрежещущий лязг, раздавшийся, когда нож натолкнулся на спасительное железо монтировки. Конечности у него при этом делались ватными, а где-то под ложечкой, распространяясь затем по всему организму, зарождалась противная мелкая дрожь.

Это казалось странным даже ему самому. Он бывал в крутых переделках, и ребята в бане с уважением разглядывали его шрамы — один, этакой спиральной воронкой, на груди, и другой, бугорком, под лопаткой, где автоматная пуля, пройдя навылет и задев по дороге верхушку легкого, улетела в неизвестном направлении. Помнится, Рыжов добрых полгода носился с идеей пометить эти дырки, вытатуировав под одной из них слово «вход», а под другой, соответственно, «выход». Потом, правда, он махнул на это дело рукой: во-первых, такая татуировка — украшение сомнительное, а во-вторых, и без нее отлично видно, где тут вход, а где выход. А кому не видно, тому, значит, этого видеть и не надо. Не хватало еще, чтоб лохи на пляже в него пальцами тыкали.

Короче говоря, Дима Рыжов по кличке Рыжий был человеком бывалым, стреляным и битым, ничего на свете не боялся и давно привык относиться к реальной угрозе собственной насильственной смерти с философским безразличием. Но тот удар ножом в «Эдеме» что-то надломил в нем. Рыжий по-прежнему был готов без колебаний принять участие в самой крутой разборке, в любом, даже смертельно опасном, деле, но мысль о том, что ему доведется еще хотя бы раз пережить встречу с человеком из «Эдема», повергала его в состояние близкое к панике. Тот парень с ножом словно загипнотизировал его, и никакие доводы разума не помогали Рыжему избавиться от внушения. Его будто отравили, или заколдовали, или сглазили; как это ни назови, дело тут явно было нечисто, и от этого Рыжему становилось еще страшнее.

Словом, отбояриться от этой поездки он пытался по-всякому. Даже нарисовал довольно похожий портрет человека с ножом, поскольку с детства отличался способностями к этому делу и всю жизнь баловался дружескими шаржами на всех, с кем ему доводилось встречаться. За портрет ему сказали спасибо, но ехать пришлось все равно, и теперь, сидя на заднем сиденье мчащегося на восток «хаммера», Рыжий изнывал от тоски и дурных предчувствий.

Попутчики не разделяли его чувств. Прямо перед ним, рядом с водителем, горой затянутого в дорогую черную кожу мускулистого мяса возвышался несокрушимый Бек, и весеннее солнышко золотило короткий ежик волос на его исполосованной приметными шрамами макушке. Шрамы были очень характерные — такие остаются от удара металлическим прутом; злые языки поговаривали, что в той давней драке Беку отбили последние мозги и что он ни черта не боится просто потому, что у него на это не хватает соображения. Говорить с Беком о каких-то там предчувствиях, сглазах, нечистой силе и постгипнотических внушениях было все равно что пытаться втолковать медведю законы термодинамики или статьи Уголовного кодекса.

За рулем сидел Шумахер, получивший свое прозвище не за красивые глаза. Когда в голову ему приходила мысль принять участие в нелегальных ночных гонках по городу, он бил своих соперников как хотел одной левой; кто-то другой мог на время завоевать титул чемпиона стрит-рейсинга только тогда, когда в гонках не участвовал Шумахер. К титулам он был равнодушен, но почти все заработанные деньги тратил, как правило, на доведение своего личного «тандерберда» до немыслимого, небывалого совершенства. Реакция у него была просто фантастическая, прямо как у накачанной адреналином кошки, и это не раз спасало ему жизнь не только на шоссе, но и в драке: пока противник размахивался, чтобы нанести Шумахеру удар, тот успевал в зависимости от обстоятельств либо раз пять навесить ему по чавке, либо сделать ноги.

Сидевший прямо за водителем Орлик тянул срочную в спецназе, успел от души повоевать в Чечне, и этим все было сказано. Втиснутый между ним и Рыжим, щупловатый с виду, неопределенного возраста человек по кличке Сухой был каратист — настоящий, при черном поясе, чемпионских титулах и всем прочем. Когда-то, на взлете своей спортивной карьеры, он попал в уличную драку и малость увлекся. Несдержанность эта стоила ему шести лет отсидки, после чего о спорте, ясный пень, пришлось забыть. Сухой был незаменим в рукопашной; когда доходило до дела, он буквально взрывался, превращаясь в сплошной клубок непредсказуемо выстреливающих в разные стороны рук и ног, которых, казалось, сразу становилось штук двадцать и которые с одинаковой легкостью ломали дерево, кирпич, кости, гортани и хребты. Клубок этот стремительно перемещался из стороны в сторону, выкашивая боевые порядки противника, что твой пулемет; чего Сухой не умел, так это ловить зубами пули, хотя, глядя на него в деле, можно было заподозрить, что насчет пуль он просто скромничает.

Словом, народ в «хаммере» сидел отборный, и никого из них, за исключением Рыжего, дурные предчувствия не мучили. Они просто не видели в предстоящем деле ничего особенного. Для ментов у них были припасены деньги в количестве достаточном, чтобы купить с потрохами половину областного управления; для лохов имелись кулаки и оружие. Подкрепленная подобным образом их напористая наглость могла сокрушить и не раз сокрушала любые преграды, и эта поездка воспринималась ими всего лишь как очередное, вполне рутинное дело, которое нужно было поскорее провернуть.

До самой крыши покрытый белесыми разводами соли, звероподобный, огромный, как грузовик, «хаммер» с бешеной скоростью мчался на северо-восток, глотая километры и выплевывая их из выхлопной трубы. Московская братва, не привыкшая прощать обиды и подставлять вторую щеку, ехала в богом забытый уральский поселок Волчанка, чтобы отыскать Горку Ульянова и доходчиво объяснить ему, как полагается вести себя в гостях.

* * *

Помолчав немного, чтобы переварить только что полученное неприятное известие, Николай Гаврилович Субботин, волчанский мэр, крякнул и, наклонившись, полез в тумбу письменного стола. Некоторое время оттуда доносилось приглушенное звяканье, после чего покрасневшая от прилива крови физиономия главы поселковой администрации вновь взошла над краем стола, как диковинная, очкастая и усатая луна.

— Дверь запри, — сказал он начальнику милиции.

Понимающе усмехнувшись, Басаргин встал и, тяжело бухая сапогами, подошел к двери. Замок дважды щелкнул, и начальник милиции, все так же тяжело ступая, вернулся к столу, на котором уже стояли литровая бутылка неплохой екатеринбургской водки, два граненых стакана и блюдечко с закуской — слегка обветренными солеными огурцами, копченым салом и хлебом. Закуски было совсем мало, но, в конце концов, они собирались не поесть, а именно выпить.

Субботин ткнул толстым пальцем в клавишу архаичного селектора.

— Меня ни для кого нет, — сказал он в микрофон и выключил селектор, а потом, подумав всего секунду, и вовсе вынул вилку из сетевой розетки.

— Эх, Семен, Семен, — вздохнул он, наливая себе и Басаргину по полстакана водки, — хоть бы раз от тебя хороших вестей дождаться! А знаешь, как в старину поступали с гонцами, которые приносили плохие вести?

— Знаю, — принимая из рук мэра стакан, невесело ухмыльнулся в чапаевские усы Басаргин. Держа окурок двумя пальцами, он в последний раз затянулся, рискуя подпалить предмет своей гордости, и раздавил обуглившийся на конце картонный мундштук в придвинутой Субботиным малахитовой пепельнице. — Только, дядя Коля, ты не торопись эти методы на практике применять. Чует мое сердце, дела у нас теперь пойдут так, что, если гонцов за плохие новости кончать, в Волчанке скоро вообще никого не останется — один ты, да и то.

Не договорив, он небрежно отсалютовал мэру стаканом и одним махом выплеснул его содержимое в широкую глотку. Глаза у него заслезились и мигом порозовели; чувствовалось, что этот стакан сегодня был для него далеко не первым.

— Ты не думай, — шумно понюхав хлебную корку, продолжал капитан, — я не паникую. Только, дядя Коля, лучше бы ты меня почаще слушал, особенно в таких делах. Ты, конечно, у нас в Волчанке всему голова, только в своей работе я как-нибудь не хуже тебя разбираюсь. Мог бы и посоветоваться.

— А я что, не советовался? — сердито и немного смущенно огрызнулся Субботин.

— Советовался, ага, — согласился Басаргин и сунул в рот ломтик сала. — Только поступил все равно по-своему, — продолжал он, жуя. — А результат — вот он. Запрос из московского уголовного розыска, с Петровки.

Субботин огорченно крякнул, тоже выпил водки и сунул в рот ломтик соленого огурца.

— Ладно, — проворчал он, хрустя и причмокивая, — не учи отца детей делать. Что там с Сохатым? Неужто повязали?

— Бог миловал, — вертя на столе пустой стакан, сказал Басаргин. — Кончили его. Паспорт и обратный билет на трупе нашли, отсюда и запрос.

— Да ну?! — помолчав, словно для того, чтоб переварить это известие и собраться с силами, изумился Субботин. — Сохатого кончили? Никогда бы не поверил, что такое возможно. Он же здоровый как бык!

— А пуле все равно, бык или не бык, — возразил Басаргин. — А из Сохатого их, между прочим, восемнадцать штук вынули. Ну, и он, конечно, в долгу не остался. Короче, магазин этот, где его прихватили, — в хлам, хоть ты его заново, с самого фундамента, отстраивай. Трупов — гора, как после террористического акта, кровищи — море, и посреди всего этого добра — Сохатый со своим маузером. Ей-богу, за такие дела я б его сам убил с превеликим удовольствием.

Субботин не стал упоминать о том, что для такого дела у Басаргина коротковаты руки; впрочем, промелькнувшая по широкому усатому лицу капитана тень свидетельствовала о том, что схожая мысль пришла в голову и ему.

— А. э?.. — помолчав, с вопросительной интонацией произнес Николай Гаврилович.

— А я откуда знаю? — мгновенно сообразив, о чем идет речь, пожал плечами Басаргин. — В запросе про крест ничего не сказано. Думаю, эти бандюки, которые на Сохатого наехали, успели его прибрать к рукам.

— Жалко, конечно, — задумчиво, явно просчитывая в уме какие-то варианты, произнес Субботин. — Хорошая была вещичка. Ну, да что ж теперь попишешь? Ладно! Это мы как-нибудь переживем. Главное, что у Сохатого рот на замке. Помер, и молодец. Теперь можешь писать в Москву все как есть — шпана, мол, рожа каторжная, протокольная, от такого всего можно ждать. Насчет креста не заикайся. Даже если он московским ментам в лапы угодил, все равно. Нам-то, тебе-то откуда знать, у кого Сохатый его уворовал? Может, он в самой Москве кого-нибудь ограбил. Мы за него не в ответе. Он — полноправный гражданин Российской Федерации, несудимый, неподнадзорный — имеет полное законное право ехать куда хочет, и мы с тобой ему не указ. Кто мы ему — мамки, няньки? Мы и знать не знали и ведать не ведали, что его сдуру аж в самую Москву занесло. Так ведь? Ладно, давай за упокой его грешной души, что ли.

Он мастерски, не примериваясь, налил себе и Басаргину еще ровно по полстакана и с торжественным видом официального лица, присутствующего на траурном митинге и только что произнесшего прощальную речь, поднес свою порцию ко рту.

— М-да, — неопределенно промямлил Басаргин, покачивая водку в стакане и задумчиво наблюдая за тем, как она плещется. — Так-то оно так. Только это, дядя Коля, еще не все.

— Чего? — Стакан с водкой замер у самых губ Субботина, очки тревожно блеснули. — Что еще стряслось?

— Да уж стряслось. Запрос-то, видишь ли, не на одного Сохатого пришел.

— А на кого ж еще-то? Он ведь один в Москву уехал.

— Это мы так думали, что один. А только, дядя Коля, в том самом магазине еще одного нашего волчанского нашли.

— Это кого же? — осторожно, чтобы не расплескать, ставя стакан обратно на стол, поинтересовался Николай Гаврилович. Рука у него заметно дрожала, и стакан он опустил очень вовремя.

— Макарьев Захар, — сказал Басаргин.

— Кто?!

Капитан не стал отвечать на этот риторический вопрос — он знал, что Субботин, дядя Коля, хорошо расслышал произнесенное имя с первого раза.

— Ну, Макар Степанович, — переварив полученное сообщение и немного переведя дух, зловещим тоном произнес Субботин. — Ну, сука мордастая!.. Подбираешься, значит. Вынюхиваешь.

— Похоже на то, — не стал спорить Басаргин, который и сам был не в восторге от новостей.

— Вот же мразь, — продолжал вполголоса бушевать Николай Гаврилович. — Родственничек, чтоб ему ни дна ни покрышки! Кто его приютил, кто пригрел? Кто денег на раскрутку дал? Бизнесмен хренов! Да если б не я, где бы он сейчас был?

— Думаю, на нарах, — предположил Басаргин. — Или в земельке.

— Да тут и думать нечего! Ах ты подонок! Вот это и называется — пригрел змею на груди! С-сук-кин сын, безотцовщина!

Набычившись, он немного подышал носом, чтобы успокоиться, и остро посмотрел на Басаргина исподлобья, поверх сдвинутых на кончик носа очков.

— Ну, чего притих? Давай, сыпь дальше! Что там еще в этом твоем запросе? Я же вижу, что у тебя для меня еще что-то припасено!

Басаргин длинно, тоскливо вздохнул.

— Говорил я тебе, дядя Коля, — не удержавшись, снова напомнил он. — Нельзя было на такое дело Сохатого отправлять. У него ж башка, как у дятла, — сплошная кость и ни грамма серого вещества.

— Ну конечно! — с огромным сарказмом воскликнул Субботин. — Вижу я, куда ты клонишь! Тебя надо было отправить, да? По Москве прошвырнуться, людей посмотреть, себя показать, с б. ми тамошними потереться. Так? Оно, конечно, завлекательно! А только подумай, Сема, племяш ты мой драгоценный, что бы я этим упырям из МУРа ответил, если б они запрос не на Сохатого, а на тебя прислали? Одно дело — этот бык безмозглый, браконьер, и совсем другое — начальник волчанской милиции, племянник главы поселковой администрации. Вот это и было бы, как в твоем стишке.

— Каком еще стишке? — трусливо отводя глаза, делано удивился Басаргин. До сего дня он и понятия не имел, что Николай Гаврилович, оказывается, осведомлен о его юношеской выходке.

— Не скромничай, — проворчал Субботин вполне, впрочем, добродушно. — Знаем, в курсе. Как там у тебя было? «Мой дядя самых честных правил.»

— Так это не у меня, — продолжая упрямиться, смущенно возразил Басаргин. — Это ж у Пушкина!

— У Пушкина одно, а у тебя другое. Не помнишь? Погоди-ка. Сейчас-сейчас. — Николай Гаврилович наморщил лоб, припоминая, а потом торжественно, с преувеличенной артикуляцией, продекламировал: — Мой дядя самых честных правил, когда от спирта занемог, он клизму сам себе поставил, да жалко, вытащить не смог. Поэт! А?

Басаргин про себя поразился тому, сколько лет, оказывается, дядя Коля бережно хранил в памяти переделанный школьником Семой Басаргиным стишок, чтобы, когда настанет нужный день и час, ткнуть его носом в эту безответственную детскую пачкотню. Да, дяде Коле палец в рот не клади. Впрочем, в Волчанке это и так знали все, и притом без всяких стихов.

— Да ладно, не пыхти, — добродушно произнес Субботин. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Это я, Сема, к тому, что, если б запрос из Москвы прислали на тебя, получилось бы точь-в-точь как в этом твоем стишке: сам себе клизму поставил, а вытащить — хрена лысого! Это, Сема, был бы полный и окончательный абзац, понимаешь?

— Да понимаю, не дурак, — глядя в стол, проворчал Басаргин.

Сейчас, когда он был смущен и сидел потупившись, как пойманный за нехорошим занятием школьник в кабинете директора, вдруг стало отчетливо видно, что, несмотря на кирпично-красную широкую физиономию, чапаевские усы, медвежье телосложение, кобуру на поясе и капитанские погоны на широких, покатых плечах, начальник волчанской милиции еще совсем молод, никак не старше тридцати. «Послал Бог помощничка», — подумал Субботин, глядя в его покрытую густыми спутанными волосами макушку. Впрочем, Бог тут был ни при чем, и Николай Гаврилович знал это лучше, чем кто бы то ни было: помощников он себе выбирал сам, обдуманно и придирчиво. И то, с чем не сумел справиться Басаргин, кого-то другого на его месте просто раздавило бы в лепешку, расплющило бы в тонкий блин. Виноват был не Басаргин, виноваты были обстоятельства. А если хорошенько разобраться, так и не обстоятельства даже, а. Ну, неважно. «Он клизму сам себе поставил, да жалко, вытащить не смог», — еще раз вспомнил Николай Гаврилович, дивясь тому, как иногда сочиненная из пустого детского озорства шутливая строчка спустя десятилетия вдруг становится пророческой.

— А раз понимаешь, перестань ныть, — строго сказал он. — В Москву ему захотелось. Будет тебе еще и Москва, и Париж, и Канарские острова! Не спеши, а то, как говорится, успеешь. Ну, так что там еще, в этом запросе?

Басаргин поднял голову. Морда у него до сих пор сохраняла детское обиженное выражение; видимо, он и сам это чувствовал, потому что, прежде чем заговорить, забрал физиономию в пятерню, помял немного, словно пытаясь вручную придать ей приличествующий случаю вид, и только после этого сказал:

— Там, в магазине, кроме Сохатого и Захара, был еще кто-то из наших. Невысокий, щуплый, хорошо владеет ножом. И обрез после него остался — от старой мосинской трехлинейки, с резным ложем.

— Мать-перемать, — сказал Николай Гаврилович. — Ну, правильно! Два сапога пара, где один, там и другой. Это они, значит, так на охоту ушли! На Денежкин, понимаешь, ручей!

— Ну да, — кивнув, сказал Басаргин. — Хорошо поохотились, шестерых завалили. Так вот, москвичи и спрашивают, не знаю ли я, часом, кто он был, этот третий.

— Не знаешь, — твердо отрезал Субботин. — Даже предположить не можешь.

— Ну, это само собой, — с кривой ухмылкой ответил капитан. — Сами разберемся, по-соседски. Я вот тут подумал: может, взять этого говнюка к себе и немного с ним поработать?

— Бесполезно, — подумав, возразил мэр. — Только лишние разговоры по поселку пойдут. И потом, что толку? Что он нам такого расскажет, чего мы сами не знаем? И без него, засранца кривоносого, ясно, что Макар Степаныч что-то разнюхал. А что именно разнюхал, этот твой охотник, пальцем деланный, поди, и сам не знает. Невелика птица, чтоб Макар с ним откровенничал.

— Тоже верно, — рассудительно согласился капитан. — Просто руки чешутся за эту сволочь малость подержаться.

— Потерпи, придет и его черед, — пообещал мэр. — А что, он уже в поселке?

— Утречком объявился. Говорит, из леса, а по времени выходит, что с нижегородского поезда.

— Э, что время! — отмахнулся Субботин. — Этот его знаменитый обрез не хуже визитной карточки, так что время можно не подсчитывать, и так все ясно. Как же это он так прокололся?

— Видать, горячо было, — предположил Басаргин.

— То-то, что горячо, — проворчал Субботин. — Вот и поехал бы ты вместо Сохатого в Москву. Лежал бы сейчас в морге с восемнадцатью дырками в шкуре. Эх! А жалко все-таки Сохатого. Раз уж Макар на это дело вырулил, сам он теперь не остановится. Сохатый бы нам сейчас очень пригодился!

— Сами справимся, — проворчал Басаргин.

— Ясно, справимся. Выхода у нас другого нет, так что, хочешь не хочешь, а придется справиться. С Горки Ульянова глаз не спускай, да и за Макаром приглядывай.

— Легко сказать — приглядывай за Макаром!

— А без труда, Сема, не выловишь рыбку из пруда. Ну, если по делу у тебя все, — Субботин покосился на часы, которые показывали, что до конца рабочего дня осталось минут двадцать, — тогда давай выпьем по-человечески. Хватит уже пищеварение себе портить этими разговорами! А то придется, как в твоей поэме, клизму друг дружке ставить.

— Да ладно вам, дядя Коля.

— Так и я говорю: ладно. Ну, за Сохатого! Пусть ему чужая земля пухом будет.

Глава 5

Возвращаясь из управы в отделение милиции, капитан Басаргин попытался еще раз спокойно, без спешки обдумать ситуацию. Присланный из столицы запрос его, как и Субботина, беспокоил не очень: он и без дяди Коли знал, как поступить с этой бумажкой. Черновик ответа уже был им продуман во всех деталях, и Николай Гаврилович не добавил к придуманному ранее ничего нового. Ну да, Сохатый — тип с ярко выраженными антиобщественными наклонностями. Ну да, не углядели, дали уехать в Москву. Хотя это, между прочим, законом не воспрещается. Захар Макарьев — дружок его закадычный, куда один, туда и другой. Насмотрелись телевизора, дурачье, и решили срубить деньжат по-легкому — не иначе как с пьяных глаз, на трезвую голову такое не придумаешь. В общем, грохнули их там, у вас, и слава богу, а кто в кого стрелял и почему — сами разбирайтесь, благо покойнички в вашем огороде, а не в моем, да и зарплаты у вас как-нибудь посолиднее тех, что мы в своей Волчанке получаем. Вот и отрабатывайте.

Вот только приказ дяди Коли не трогать этого слизняка Горку Ульянова капитану не нравился. Семен Басаргин был человеком действия, и ходить кругами около заведомой мрази, приглядываться да принюхиваться ему совсем не улыбалось. Была бы его воля, он решил бы эту проблему в два счета. Начал бы с Горки, а кончил, сами понимаете, его хозяином, Макаром Степановичем Ежовым, которому дядя Коля несколько лет назад столь неосторожно помог деньгами и своим авторитетом.

Макар Степанович приходился Субботину, а значит, и Семену Басаргину каким-то дальним родственником — так, ничего особенного, седьмая вода на киселе. До девяносто восьмого года, до печально знаменитого «киндерсюрпризового» дефолта, он имел где-то в Подмосковье какое-то свое дело — что-то такое покупал, что-то продавал, одним словом — спекулировал помаленьку, получал навар. Дефолт оставил его, как и многих других, в буквальном смысле слова без штанов, с голой ж. на морозе и с многотысячными долгами в придачу. А хуже всего было то, что Макар Ежов задолжал людям, которые долгов не прощали, то есть, попросту говоря, братве, самым обыкновенным бандитам. И когда те пристали с ножом к горлу, требуя назад свои деньги, не придумал ничего умнее, как рвануть в глушь, на Урал, к родственнику под крыло.

Николай Гаврилович, добрая душа, родственника пригрел, и не просто пригрел, а заплатил из своих немалых, нетронутых дефолтом капиталов его долги и даже дал денег на раскрутку нового бизнеса. Только одно условие поставил: бизнес организовать здесь, в Волчанке, чтоб способствовать не только наполнению собственных карманов, но и развитию поселка, который приютил его в трудную минуту.

Деваться Ежову было некуда, условие он принял и честно выполнил — полностью, до последней запятой. Бизнес его процветал и ширился, налоги рекой потекли в поселковый бюджет, появились рабочие места — штука в Волчанке в последние десятилетия, можно сказать, невиданная. На окраине поселка в два счета выросло аккуратное, крепенькое, как боровичок, здание фабрики, непроезжая в распутицу дорога на добрый метр поднялась над землей и оделась в бетон, и поползли по ней, рыча и дымя выхлопными трубами, невиданные ранее в здешних краях большегрузные трейлеры — «МАЗы», «МАНы», «мерседесы» да «вольво». В Волчанку они везли, смешно сказать, самый обыкновенный мусор, собранный и отсортированный в больших городах, а из Волчанки — сладкую газировку, разлитую в бутылки, произведенные из этого мусора.

Волчанский завод безалкогольных напитков. Смешно, правда? А дело между тем пошло, да как!..

Не пренебрег Ежов и местным, так сказать, колоритом. Немного окрепнув и перестав балансировать на грани банкротства, он открыл при своем заводе небольшую мастерскую, где наспех обученные каменотесы потихоньку резали всякие безделушки из малахита, которого в здешних, воспетых еще Бажовым местах было пруд пруди. Не то чтобы речь шла о действительно богатом месторождении, — боже сохрани! — но материала для изготовления, скажем, пепельниц вроде той, что стояла на столе у дяди Коли, небольших статуэток да перстеньков, хватало с избытком — стоило только отойти на полкилометра от поселка, наклониться и, содрав мох, приглядеться к тому, что лежит прямо у тебя под ногами. И эта безделица, поначалу казавшаяся пустой затеей, тоже давала доход — не шибко большой, но стабильный.

Словом, никто и оглянуться не успел, как Макар Ежов сделался вторым после Николая Гаврилыча человеком в Волчанке. Строго говоря, ему бы давно уже полагалось стать первым, поскольку настоящая власть всегда оказывается в руках у того, кто богаче. Кто платит, тот и заказывает музыку — так было, есть и будет до тех пор, пока материальные и духовные блага продаются и покупаются за деньги. Если предприятие является основным и едва ли не единственным источником налоговых поступлений в местный бюджет, владелец данного предприятия автоматически становится первым лицом, под дудку которого пляшут все, начиная с мэра и кончая последним подзаборным алкашом. Это логично, это закономерно, и именно на это, надо полагать, с самого начала рассчитывал Макар Степанович Ежов. И Басаргин не мог сдержать злорадной ухмылки всякий раз, когда думал о том, как, черт возьми, крупно обломался этот деятель, затеяв свои игры именно в Волчанке.

Потому что здесь такая логика не работала, и власть, которая уже давно должна была незаметно, потихонечку перетечь из рук Субботина к Ежову, даже и не думала куда-то течь.

Макар Степаныч, надо отдать ему должное, был далеко не дурак и, очевидно, уже не первый год ломал голову, пытаясь понять, почему так получилось.

Басаргин знал почему. Сохатый, земля ему пухом, тоже знал; вообще, об этом знали многие. А догадывались, пожалуй, все. И Ежов, похоже, тоже начал догадываться. Да и как было не догадаться?

Ведь что такое мэр такого поселка, как Волчанка? Это — мятый пиджак, засаленные брюки с пузырями на коленях, галстук под правым ухом, нечищеные ботинки, невнятная, сумбурная речь, самомнение не по чину, непроходимая глупость и склонность к мелким взяткам. Именно к мелким, поскольку крупных ему никто не предлагает.

Николай Гаврилович Субботин, в принципе, соответствовал этому описанию, но только внешне. И вот такой человек, с виду представляющий собой стопроцентное пустое место, буквально по первой просьбе, не говоря худого слова, отваливает какому-то сверхдальнему родственнику, которого, может, сроду в глаза не видал, сумасшедшие по любым меркам бабки — отваливает, заметьте, без каких бы то ни было гарантий, просто так, словно они для него ничего не значат.

Сразу возникает вопрос: откуда?

Ответ: от верблюда. Дали тебе денег — молчи и радуйся. Куда ты вообще лезешь со своими вопросами?

Ежов, не будь дурак, так и делал — молчал и вкалывал, отбивая и приумножая денежки дяди Коли. А когда, заработав вполне солидный капитал, не получил вместе с ним ожидаемой власти, наверняка задался вторым вопросом: почему? По какой такой причине людишки, всем, казалось бы, обязанные ему, Макару Степановичу Ежову, по-прежнему души не чают в этом своем обтерханном Гаврилыче?

И тут же, как полагается, ответ: а по кочану!

Такие, с позволения сказать, ответы Макара Степановича Ежова, понятно, удовлетворить не могли, и неудивительно, что он наконец начал проявлять неприятную активность. Сохатого вот выследил. Интересно, много ли Захар с Горкой успели увидеть? И много ли поняли?

По-настоящему худо было то, что и Захар, и Горка родились и выросли в Волчанке, а значит, с малолетства принадлежали к числу тех, кто догадывался, из какого такого места у дяди-Колиной власти ноги растут. Так что, если эти двое хоть что-нибудь увидели, сложить два и два для них не составило особого труда. Ну, Захар-то, положим, помер, не успев ничего толком понять, а вот Горка.

Осторожно ступая по скользкой ухабистой улице между двумя рядами высоких, почерневших от времени и непогоды деревянных срубов, обнесенных такими же высокими, черными, монументальными заборами с воротами в два человеческих роста, Басаргин озабоченно жевал левый ус. Горка. Горка болтался по поселку с самого утра, если вообще не со вчерашнего вечера, и при желании мог уже десять раз рассказать о результатах своей поездки Ежову. Его бы сразу шлепнуть, еще на дальних подступах к Волчанке, да где ж ты за ним уследишь! Слез ведь небось с попутки километрах в пяти, если не в десяти от поселка и подошел лесом, со стороны огородов. Он, Горка, тот еще волчара, из капканов уходить умеет.

А теперь, когда он все рассказал Ежову, кончать его — только себя тешить. Ежов — дело иное. Вот бы кого придавить! Да только уж очень заметная фигура. И в районе его знают, и в области, и в Москве у него знакомых да партнеров хватает. Такого человека по-тихому не кончишь, такое дело на тормозах не спустишь. Сам с расследованием не справишься — пришлют из области так называемую помощь, и тогда уж, считай, полный карачун. Нет, прав, прав дядя Коля, нельзя этих сволочей до времени трогать. Присматривать за ними надо, факт. Покуда тихо сидят — пусть живут. А как только сунутся в лес. Ну, словом, не они первые, не они последние. В здешних лесах за последние полтораста лет столько народу без вести пропало, что, как сосчитаешь, жуть берет.

Басаргин представил, каково сейчас в лесу, среди заснеженных, обледенелых скал и таких же холодных и твердых, как скалы, уснувших до весны деревьев. Картинка получилась не самая заманчивая, но что поделаешь, служба!

Он поскользнулся на обледеневшем ухабе, с трудом удержал равновесие и, выйдя из задумчивости, заметил, что на улице полно народу. На ежовском заводишке кончилась смена, работяги валом валили домой, по дороге сворачивая то в один, то в другой шалман, чтобы перехватить на скорую руку свои законные сто пятьдесят граммов, покуда их не схватили за эту самую руку драгоценные супруги. Шалманы, кстати, все как один принадлежали все тому же Ежову. Это было очень удобно, поскольку позволяло снова, и притом без особых усилий, класть себе в карман львиную долю выданной работягам зарплаты.

С Басаргиным здоровались. Он, не задумываясь, отвечал на приветствия — работала укоренившаяся с раннего детства привычка здороваться с каждым встречным и поперечным, да и положительный имидж власти (то есть дяди Коли) надлежало поддерживать денно и нощно.

Драгоценные супруги — те из них, по крайней мере, кто имел счастье быть замужем за запойными мужиками, — уже были тут как тут, хватали своих благоверных за рукав, а то и за шиворот и с визгливой руганью оттаскивали прочь от ярко освещенных дверей питейных заведений. Некоторые пришли с детишками — молчаливыми, закутанными до бровей, с малолетства готовыми тютелька в тютельку повторить бесславный жизненный путь своих родителей.

Остановившись, Басаргин продул «беломорину», выудил из кармана пятнистого бушлата отцовскую бензиновую зажигалку, чиркнул колесиком и вдруг застыл, пораженный непривычным, диковинным зрелищем.

У обочины дороги, забравшись двумя колесами на тротуар, стояла невиданная в здешних краях машина — здоровенный, до самой крыши покрытый белесыми разводами соли и дорожной грязи тускло-черный «хаммер» с московскими номерными знаками. Вид у машины был усталый, угрюмый и грозный, как у только что вышедшего из боя танка; включенные габаритные огни тускло светились сквозь сплошной слой грязи, с грубого железного бампера неопрятной бородой свисали коричневые сосульки.

Возле радиатора «хаммера», где, наверное, было чуточку теплее, топтался какой-то нездешний мужик — молодой, спортивный, в дорогой кожаной куртке, с непокрытой, коротко остриженной головой. Воротник куртки стоял торчком — видать, у приезжего мерзли уши, — в зубах дымилась сигарета. С виду — стопроцентный братишка, и, между прочим, «хаммер» с московскими номерами этому предположению никоим образом не противоречил.

Братишка топтался возле своей железной американской зверюги не просто так: останавливая прохожих, он совал им под нос какую-то бумажку и о чем-то спрашивал. Волчанцы отрицательно качали головами, недоуменно разводили руками и всеми прочими доступными им средствами демонстрировали полную неспособность помочь — при всем своем горячем желании, естественно.

Басаргина это всеобщее неведение нисколько не удивило. Напротив, он бы очень удивился, если бы волчанские мужики и бабы пустились в разговоры со столь явно выраженным московским бандитом — с его кожаной курткой, стрижкой ежиком, стволом за пазухой и баснословно дорогим «хаммером». Да и спрашивал он, надо полагать, о чем-то, чего чужаку знать вовсе не полагалось.

Вообще, народ в Волчанке был вполне душевный, приветливый и хлебосольный — нормальный русский народ, те самые «дорогие россияне», о которых, помнится, любил со слезой в голосе поговорить незабвенный Борис Николаевич. Однако, в отличие от всех прочих россиян, волчанцы имели свой собственный, один на всех секрет. Одни о нем знали, другие только догадывались, но даже догадками своими никто из них с посторонними делиться, ясное дело, не собирался. Хорошо им здесь, в Волчанке, жилось, и каждый, что характерно, знал: хорошо ему до тех пор, покуда сор из избы не вынесен.

Басаргин снова чиркнул колесиком, закурил, и, в четыре длинные затяжки выкурив «беломорину» почти до самого мундштука, не глядя, бросил окурок в сугроб. Поправив на голове фуражку (с фуражкой он явно поторопился, к вечеру опять начало подмораживать, и уши у него мерзли, но, конечно, не так, как у московского братишки), капитан зашагал прямиком к «хаммеру».

Братишечка завидел его издали и, казалось, обрадовался, как родному. Басаргин вяло козырнул и, невнятно представившись, сказал:

— Вы, я вижу, нездешние.

— Неужели так заметно? — весело, как будто с ним тут шутки шутили, изумился братишечка.

Вместо ответа Басаргин красноречиво покосился на московские номерные знаки и со свойственной всем без исключения ментам натужной, ненатуральной вежливостью потребовал предъявить документы.

Документы были предъявлены без малейшего промедления и оказались, как и следовало ожидать, в полном порядке. Правда, «хаммером» братишка управлял по доверенности, и это послужило небольшим плюсом для капитана Басаргина: все-таки приятно было сознавать, что даже в Москве не каждый сопляк может позволить себе купить такое вот корыто. Представить себе было жутко, сколько оно может стоить.

— Какими судьбами? — осведомился капитан, четким, заученным движением возвращая водителю документы.

Краем глаза он фиксировал заинтересованные взгляды земляков. Впрочем, капитан не обольщался: круговая порука хороша, когда ты являешься одним из ее звеньев. А вот если, к примеру, этот бритый подонок сейчас достанет какой-нибудь навороченный заграничный ствол и пальнет капитану Басаргину чуток пониже кокарды, пресловутая круговая порука мигом обернется против него: сразу же выяснится, что никто из прохожих ничего не видел и не слышал, а если, не дай бог, удастся неопровержимо доказать, что он присутствовал на месте преступления, скажет, скотина такая, что ничего не помнит — ну, типа испугался или пьяный был.

— Слушай, командир, — вместо ответа горячо и искренне произнес братишка, — нам тебя сам бог послал. Чес-слово! Думали уже, что зря сюда из самой столицы пилили. Корефана надо найти, а ваши автохтоны то ли не знают ни хрена, то ли боятся чего-то. Дикие они у вас тут какие-то, ей-богу!

— Это да, — солидно согласился Басаргин. — Есть маленько. А ищете-то кого? Фамилия, имя?

Братишка замялся ровно на секунду.

— Не знаю, — честно признался он. — Ну вот, поверишь ты: забыл спросить! Встретились в одной забегаловке — там, у нас, в Москве, — выпили пивка, потом, как водится, водочки. потом опять пивка. Ну, короче, он мне и бакланит: давай, говорит, братан, приезжай ко мне в Волчанку! Места у нас, говорит, классные. Рыбалка там, охота.

— Какая сейчас рыбалка? — хмуро спросил Басаргин.

Он был слегка обижен. Что же они, за последнего лоха его держат? Кто он им — валенок сибирский, уральский пельмень? Приехали к человеку в гости и даже имени его не знают. Ну ясно: там, где они на самом деле повстречались, было не до взаимных представлений и прочей дипломатии.

«Горка, сучий потрох, — подумал Басаргин. — Тебя, подонка, за это убить мало!»

— Ну, охота, — сказал между тем братишка.

— Охота — это да, — согласился капитан. — Охота в наших краях знатная — что зимой, что летом. Только сейчас оно. ну, не то чтобы опасно, но горы все-таки. Снег, лед, камни.

— Э, командир! — весело перебил его братишка. — Ты меня, конечно, извини, но что это за горы — Урал? Я в Альпах бывал, а ты мне — горы. И вообще, пойми, жизнь у нас с пацанами такая, что лета ждать — ну никак не получается. Можно ведь и не дождаться. Врубаешься?

— Секу помаленьку, — снисходительно усмехнувшись в усы, ответил Басаргин. — Только вы давайте, знаешь, без глупостей. У нас тут места тихие, не хотелось бы. гм. ин-цин-дентов.

— Ин-цин-дентов не будет, — в точности скопировав его произношение, заверил братишка и энергично потер ладонью мерзнущее ухо. — Стволы зарегистрированы, лицензию оформим как полагается. Главное, кореша бы нашего найти. Неужели же он, козел, отправил нас за семь верст киселя хлебать, а сам, падло, живет себе в каком-нибудь Бутово?

— Очень может быть, — авторитетно поддакнул Басаргин. Он никуда не торопился; братишка явно мерз, и это было неизъяснимо приятно. — Как он хоть выглядел-то?

— Ну, маленький, щупленький, носатенький. Такой, знаешь, мозгляк. Но пьет, как лошадь.

— У нас тут все пьют, как лошади, — сказал Басаргин. — Что ты хочешь — Урал, Сибирь почти что. Маленький, говоришь? И нос вот такой, — он показал, — набок маленько?

— Ну! — обрадовался вконец закоченевший братишка. — Ну, командир?..

— Ты не нукай, — осадил его капитан.

— Извини, — мигом отработал назад сообразительный Шумахер. — Да вот, глянь-ка. Это один из наших пацанов изобразил. Вроде похоже.

С этими словами он протянул Басаргину ту самую бумажку, с которой давеча приставал к прохожим.

Капитан взглянул.

Бумажка представляла собой обыкновенный листок в клеточку, вырванный из обыкновенного блокнота. На листке шариковой ручкой был набросан портрет — не столько, впрочем, портрет, сколько шарж, — здоровенная башка с костлявой физиономией, оттопыренными ушами, жидкими волосенками и огромным кривоватым носом, а под ней — карикатурно мелкое туловище с анемичными ручонками, одна из которых сжимала тоже карикатурно огромный нож подозрительно знакомых очертаний.

Сомнений не оставалось: на бумажке был нарисован Горка Ульянов.

Цель прибытия братишек на черном «хаммере» в забытую богом Волчанку теперь тоже не вызывала сомнений. Цепочка была простая: крест — трупы в магазине — паспорта с пропиской и железнодорожные билеты — Волчанка — человек с обрезом. А про паспорта и билеты небось узнали через знакомых в своей московской ментовке, которые одной рукой шлют запросы капитану Басаргину, а другой — сливают информацию бандитам.

Надо было что-то решать, причем быстро. Времени на то, чтобы спросить совета у дяди Коли, уже не осталось. Случилось то, чего все они боялись: в Волчанку явились чужаки, и не просто так, а чтобы выяснить то, что некоторые из волчанцев знали наверняка и о чем все остальные догадывались.

Лес, подумал Басаргин. Зима. Тайга, горы. А что? Пошли на охоту и пропали. Первые они, что ли? Предупреждали ведь их. Не послушались, ушли. В нетрезвом, конечно же, состоянии. Ну, и каюк. А?..

— Так это ж Горка Ульянов, — сказал он, возвращая братишке портрет. — В смысле, Егорка, Егор. Да, охотник он знатный, это без дураков. Только закладывает в последнее время здорово. Если вам охота нужна, вы его перед выходом не поите. А то будет вам приключение — врагу не пожелаешь. Вон, по этой улице предпоследний дом.

— Женат? — деловито спросил братишка, пряча портрет во внутренний карман куртки.

— Откуда? — пожал плечами Басаргин. — Кто за такого пойдет?

— Факт, — согласился братишка, — я бы ни за что не пошел.

Они немного посмеялись, и в ладони у капитана каким-то непостижимым образом очутилась купюра достоинством в сто долларов США. Потом Басаргин продул «беломорину» (стодолларовая бумажка все тем же непостижимым способом переместилась из его ладони в карман форменных брюк), закурил сам, дал прикурить братишке, который похвалил его почти что антикварную зажигалку, и черный «хаммер» укатил, мрачно сияя сквозь слой дорожной грязи кроваво-красными габаритными огнями.

Басаргин проводил его долгим многообещающим взглядом и, пересмотрев свои планы, поспешил уже не в отделение милиции, а к себе домой.

* * *

— Не нужно сердиться, Ирина Константиновна, — миролюбиво произнес генерал Потапчук, рассеянно поглаживая кончиками пальцев лежащий на столе крест. — Это вовсе не мистификация и не спектакль. Согласитесь, я уже староват для таких вещей.

Краем глаза Андронова заметила мимолетную, но весьма красноречивую улыбку, появившуюся при этих словах на губах Сиверова, который сидел в своем кресле с безучастным, скучающим видом, по обыкновению не снимая темных солнцезащитных очков. Глеб Петрович, по всей видимости, имел свое собственное мнение на этот счет, в корне отличавшееся от мнения, только что высказанного генералом. И Ирина при всем своем уважении к Федору Филипповичу в данном случае была согласна не с ним, а скорее с Сиверовым. Несомненно, драматический эффект, произведенный внезапным появлением на сцене легендарного волчанского креста, был тщательно и не без удовольствия рассчитан и подготовлен. Разумеется, Федором Филипповичем, и никем, кроме него.

— Я просто хотел построить нашу беседу определенным образом, — продолжал оправдываться генерал, — чтобы по мере возможности избежать переливания из пустого в порожнее и сэкономить тем самым ваше драгоценное время. Так вы подтверждаете, что это именно демидовский крест, а не его копия?

Не торопясь с ответом, Ирина снова взяла в руки крест и еще раз придирчиво осмотрела его со всех сторон, хотя никакой нужды в этом не было. Крест был увесистый, довольно крупный — сантиметров двадцать в длину и десять-двенадцать в поперечнике, — затейливо-вычурный, богато и со вкусом украшенный. Прикрепленная к нему массивная золотая цепочка, тоже затейливая, непонятно как переплетенная, мягко змеясь, струилась по пальцам, плавными кольцами ложась на стеклянную крышку стола. Для своего возраста и с учетом сложной биографии крест на диво хорошо сохранился — он выглядел так, словно только что вышел из рук мастера, и это было единственное обстоятельство, способное вызвать хоть какие-то сомнения в его подлинности.

— Я — да, подтверждаю, — сказала Ирина, с неосознанным сожалением выпуская крест из рук. — Но, повторяю, я не эксперт в ювелирном деле. Я могу назвать вам пару-тройку имен.

— Простите, Ирина Константиновна, — мягко перебил ее генерал. — Я могу назвать больше, но дело иметь предпочитаю все-таки с вами. Огласка пока представляется мне преждевременной. Кроме того, посудите сами: ну откуда в какой-то богом забытой Волчанке возьмется столь точная копия исчезнувшего почти полтора века назад предмета? Кто ее мог изготовить? И главное, по какому образцу?

Ирина молча кивнула: генерал повторял вслух ее собственные мысли.

— Кроме того, — продолжал Федор Филиппович, — я не вижу в таком копировании ни малейшего смысла. Добро бы, кто-то пытался обмануть богатого коллекционера и продать ему копию по цене оригинала. Но ведь этот. э. Сохатый пришел не к коллекционеру, а в магазин. То есть он заранее намеревался продать эту вещь за бесценок. Следовательно, настоящей цены данного предмета он себе просто не представлял. Верно?

— М-да, — неопределенно промолвила Ирина.

В рассуждениях Федора Филипповича было слишком много слабых мест, и вряд ли он об этом не знал. А Сиверов и не скрывал, что исполнен скепсиса. «Кстати, — подумала Ирина, — а что тут делает Глеб Петрович? Зачем вообще понадобилась эта встреча на конспиративной квартире? Раз уж господин генерал взял на себя смелость разъезжать по Москве с волчанским крестом за пазухой, почему он не подъехал ко мне на работу или домой? Моя так называемая экспертиза заняла от силы две минуты, так к чему такая громоздкая прелюдия?»

Она посмотрела на Глеба. Тот все еще сидел с непроницаемым выражением лица, которое сделало бы честь каменному истукану с острова Рапа-Нуи, и было невозможно угадать, что он обо всем этом думает и знает ли, какова цель его присутствия на данном совещании.

— Разумеется, перед тем, как дело будет сдано в архив, а крест перейдет в распоряжение какого-нибудь музея, мы проведем детальную экспертизу с привлечением лучших специалистов, — поспешно сказал генерал, чутко уловив прозвучавшие в неопределенной реплике Ирины нотки сомнения.

— Прошу прощения, — подал голос Сиверов. — Я не понимаю, что этому мешает сейчас.

Он не спросил, зачем его сюда позвали, но теперь, после сказанного, стало ясно, что он, как и Ирина, пребывает в полном неведении по этому поводу.

— Видишь ли, Глеб Петрович, — задумчиво, словно еще не успел окончательно решить, стоит ли делиться с коллегами этой информацией, проговорил Федор Филиппович, — пока я копался в архивах, пытаясь разузнать побольше об этом кресте, на глаза мне попались кое-какие данные, весьма любопытные. Ирина Константиновна, — спохватился он, — прошу меня простить. Вы ведь, наверное, торопитесь? Если да, я вас больше не задерживаю.

«Нет уж, дудки!» — хотела сказать Ирина, но сдержалась и спокойно произнесла:

— С вашего позволения я бы осталась. Если, конечно, то, что вы собираетесь рассказать, не представляет собой государственную тайну.

— Ну, в какой-то степени. — протянул Потапчук. — В какой-то степени, Ирина Константиновна, даже сам факт нашего с вами разговора представляет собой тайну — если не государственную, то, как минимум, служебную. Оставайтесь, бога ради, я совсем не то имел в виду. Просто думал, что вы спешите, и не хотел. как это. докучать вам своим обществом.

— Благодарю вас, — холодновато сказала Андронова и вынула из пачки очередную сигарету. — Вы мне нисколько не докучаете. Скорее напротив.

Сиверов с легкой, немного насмешливой улыбкой дал ей прикурить и, отойдя в дальний, плохо освещенный угол, принялся возиться с кофеваркой, постукивая и позвякивая. Федор Филиппович со стариковской неторопливостью снова упаковал волчанский крест в полиэтилен и спрятал во внутренний карман пиджака. Под пиджаком на нем была черная водолазка, и Ирина вдруг подумала, что на фоне этой водолазки драгоценный крест работы Фаберже смотрелся бы очень неплохо. Федор Филиппович с этим крестом на шее выглядел бы, наверное, странновато и даже нелепо, зато сам крест смотрелся бы просто отменно. Ирина предусмотрительно воздержалась от вертевшегося на кончике языка легкомысленного предложения и приготовилась слушать.

— Так вот, — оправив лацканы пиджака, снова заговорил генерал, — как уже было сказано, Волчанская обитель прекратила свое существование в самом начале семидесятых годов девятнадцатого века, а именно в мае тысяча восемьсот семьдесят второго. Почему именно в мае, думаю, объяснять не надо. Раньше туда было просто не добраться, вот и все. Для взятия монастыря штурмом понадобился батальон пехоты и артиллерийская батарея, которую, сами понимаете, пришлось тащить туда на руках. Что послужило причиной таких крутых даже по тогдашним понятиям мер, неизвестно. Есть несколько версий, более или менее правдоподобных, но я не стану утомлять вас деталями, тем более что прямого отношения к делу они, на мой взгляд, не имеют. Наиболее интересной мне представляется, увы, самая фантастическая версия, согласно которой настоятель монастыря, отец Митрофан, на старости лет впал не просто в ересь, а в самое настоящее чернокнижие, чуть ли не дьяволу начал поклоняться. Да-да, — перехватив удивленный взгляд Ирины, добавил генерал, — тот самый отец Митрофан, которому промышленник Демидов еще на заре века презентовал пресловутый крест. В ту пору старику было уже больше ста лет — сто двенадцать, что ли, точно не помню.

— И этого старца сослали в каторгу? — удивился из своего угла Сиверов.

— Представьте себе. Правда, до острога он так и не дотянул, скончался на этапе. Ну-с, так вот, обитель была уничтожена. А когда потрепанный батальон со своими пушками и пленными монахами, выполнив боевую задачу, двинулся восвояси, в горах произошел обвал, похоронивший под собой почти всю артиллерию и часть пехоты. Что послужило причиной обвала, опять же, неизвестно.

— Чары, — со зловещей уверенностью объявил Сиверов, разливая кофе. — Черная магия отца Митрофана.

Глеб Петрович, разумеется, шутил, но в полумраке освещенной только подводными лампами стола-аквариума квартиры эта шутка прозвучала так, что Ирина поежилась.

— Как бы то ни было, — оставив эту реплику без ответа, продолжал Федор Филиппович, — дорога к монастырю была фактически уничтожена.

— Руины поросли лесом, — мечтательно произнес Сиверов, выставляя на стол курящиеся горячим паром чашки, — и с тех пор в них обитают лишь лисицы, совы да нетопыри.

— Что там стало с руинами, я не знаю, — проворчал Потапчук. — Наверное, ты прав — именно лисицы да совы и именно обитают. Но, как ты выразился, с тех самых пор в окрестностях монастыря и расположенного близ него поселка Волчанка начали происходить какие-то странные события. Я имею в виду бесследные исчезновения людей.

— Бесследное исчезновение человека в лесистых горах — событие неприятное, но не такое уж и странное, — заметил Глеб. — Места-то дикие! Заблудился, повредил ногу, и пиши пропало. Я уж не говорю о диких зверях.

— Да-да, конечно, — с подозрительной кротостью согласился генерал. — Звери, пропасти, горные ручьи. Да. Но, видишь ли, таким образом может потеряться один человек. Ну, двое. А что ты скажешь насчет целой геологической партии? Вот, изволь. — Он снова полез за пазуху, достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, неторопливо развернул и нацепил на нос очки. — Я тут подготовил себе шпаргалку, чтобы ничего не забыть и не перепутать. Итак, читаю. Тысяча восемьсот девяносто девятый год, геологическая партия императорского географического общества. Восемнадцать человек, снаряженные по последнему слову тогдашней науки и техники, с богатым опытом подобных экспедиций. Прибыли в Волчанку третьего июня, через два дня отправились к верховьям ручья, и больше их никто никогда не видел. Далее. Тысяча девятисотый год, спасательная партия, отправленная на поиски уцелевших членов экспедиции географического общества. В конце мая двинулись по следам исчезнувших геологов. Как в воду канули. В тысяча девятьсот восьмом, после окончания русско-японской войны, о Волчанке вспомнили. Туда был отправлен следователь из Петербурга, некий Аристарх Иванович Стародубцев, который хотел разобраться в причинах исчезновения двух экспедиций, каковые даже тогда показались кое-кому достаточно загадочными и странными.

Стоит ли говорить, что Стародубцев в Петербург не вернулся?

— Действительно занятно, — потягивая кофе, задумчиво проговорил Сиверов. — Но ведь это же наверняка не все, верно?

— Верно, — согласился генерал. — О том, сколько комиссаров, уполномоченных и продотрядов бесследно исчезло в тех краях в период с девятьсот восемнадцатого по тридцать третий год, я говорить не буду, поскольку в этих исчезновениях, на мой взгляд, как раз нет ничего загадочного и необъяснимого. Помните обрез, найденный в «Эдеме»?

— Да, — сказал Глеб, — традиции живучи.

— Вот-вот. С тридцать третьего по тридцать девятый в тех местах было относительно тихо — я думаю, просто потому, что туда никто не совался. В тридцать девятом через те края проходила очередная геологическая партия. Искали медь для нужд оборонной промышленности. Исчезли без следа вместе с палатками и оборудованием.

— А по сараям у местных жителей пошарить не догадались? — спросил Сиверов.

— Не ты один такой умный. Догадались, конечно, как-никак это был тридцать девятый год. Кого-то посадили, кого-то даже расстреляли, но, сами понимаете, сделано это было просто для того, чтоб душу отвести и поскорее закрыть дело. Никаких прямых улик обнаружить так и не удалось, имущество экспедиции исчезло без следа, как и сама экспедиция. В середине пятидесятых там пытались искать уран, и с тем же результатом. О следственных бригадах, чересчур активных участковых и случайно оказавшихся в тех местах охотниках я молчу. Не говорю также о местных жителях, которых за все эти годы в окрестностях Волчанки и тамошней обители пропало что-то около полутора десятков. В семидесятых об этой местности уже начали поговаривать как об аномальной зоне. Упоминались геомагнитные аномалии, сводящие с ума компасы, нарушающие работу аппаратуры и в конечном итоге способствующие потере ориентации в пространстве, что и приводит к плачевным последствиям; выходы ядовитых газов, вмешательство инопланетян и прочая чепуха в этом же роде. По слухам, в той местности потерялись несколько уфологов, но, поскольку они действовали на свой страх и риск, без ведома официальных органов, эти слухи остались непроверенными: с таким же успехом эти люди могли потеряться где-то еще, а то и вовсе сменить место жительства, не уведомив об этом своих знакомых. Затем, в самом начале восьмидесятых, какой-то энтузиаст из министерства культуры раскопал в архивах упоминание о фресках, некогда украшавших монастырский храм. Их будто бы написал кто-то из известных художников-иконописцев. дай бог памяти.

— Иннокентий Волошин, — подсказала Ирина. — Был такой монах в Троице-Сергиевой лавре. Я помню, отец об этом рассказывал. Только я тогда не поняла, чем кончилась эта история с фресками. А может, не запомнила по малолетству.

— Вероятнее всего, ваш отец просто не стал говорить, чем все это кончилось, чтобы не травмировать детскую психику. А кончилось, Ирина Константиновна, тем же, чем и всегда: группа столичных реставраторов, отправленная для обследования монастырских фресок, бесследно исчезла.

— Господи, какой кошмар! — пробормотала Ирина.

— Не понимаю, — сказал Сиверов. — Воля ваша, Федор Филиппович, но все это звучит, простите, как неумная шутка. Я тут попытался представить себе карту. Места, конечно, глухие, но ведь не настолько же!

Ирина посмотрела на него с благодарностью. В словах Глеба Петровича звучал голос разума, слегка разрядивший сгущающуюся атмосферу иррационального ночного кошмара. При том, что Федор Филиппович рассказывал весьма интересные вещи, Ирина уже начала жалеть, что не воспользовалась предложением покинуть это сборище.

— Ты прав, — согласился с Сиверовым генерал. — Не такая уж там и глухомань, особенно теперь. Я навел справки. Поселок, можно сказать, процветает. Там построили завод безалкогольных напитков, а где завод, там, естественно, и дорога, и соответствующая инфраструктура. Так что место достаточно цивилизованное по тамошним меркам.

— И что?

— А ничего. В смысле, проникновение цивилизации в те места никоим образом не сказалось на. гм. доступности Волчанской обители. Последнее зарегистрированное исчезновение отмечено в середине девяностых, когда в Волчанку из Пскова прибыл отец Андрей Карташов. Прибыл он туда, имея благословение московского патриарха на возрождение обители. С областными властями этот вопрос был согласован, никто не возражал. Так вот, этот самый отец Андрей пропал, как только попытался просто дойти до монастыря — осмотреть, так сказать, материальную базу.

— Дьявольщина какая-то, — сердито сказал Сиверов. — Ну хорошо, а что говорят местные? Ведь не может же быть, чтобы за все эти годы никто не поинтересовался их мнением!

— Местные.

Федор Филиппович кривовато усмехнулся и, снова сложив вчетверо свою шпаргалку, убрал ее во внутренний карман пиджака. Ирина встретила этот жест вздохом облегчения: честно говоря, ей уже начало казаться, что страшный список пропавших без вести никогда не кончится.

— Местные, Глеб Петрович, конечно, не молчат, — все с той же кривой, скептической улыбкой продолжал генерал. — Причем, что характерно, сегодня, на заре третьего тысячелетия, они слово в слово пересказывают басни, которыми их предки потчевали полицейских чиновников в самом начале позапрошлого века. Это, кстати, выглядит довольно странно. Местные поверья и легенды, конечно, живучи, но за столько лет, передаваясь из уст в уста, они неизбежно должны были претерпеть заметные изменения. Этого, однако, не произошло, и это, господа мои, очень, очень странно. Можно подумать, что все волчанцы говорят чистую правду — и тогда, и сейчас.

— Что же в этом странного? — пожал плечами Глеб. — Люди иногда говорят правду — нечасто, но все-таки говорят.

— Хороша правда! — фыркнул Потапчук. — Они, друг мой, утверждают, что после насильственного закрытия монастыря в его развалинах поселилась нечистая сила — чуть ли не семейство оборотней, да-с. Дескать, отец Митрофан, чернокнижник, этому каким-то образом способствовал. И теперь всякому, кто попытается приблизиться к монастырю, уготован, сам понимаешь, страшный конец. Единственный местный житель, который пытался выдвинуть другую версию, — учитель физики из местной школы. Так вот, он всерьез утверждал, что в окрестностях монастыря обитает семейство, гм. снежных людей. И даже, заметь, показывал фотографии, которые якобы сделал сам. Снимков этих я не видел, они где-то затерялись, но читал их описания. Так вот, изображенные на фотографиях объекты могут с одинаковым успехом являться как пресловутыми снежными людьми, так и не менее пресловутыми оборотнями.

— А также плодом фантазии и мастерства фотографа-ретушера, — иронически добавил Глеб. — Ей-богу, Федор Филиппович, ну смешно же! Где он сейчас, этот первооткрыватель? В психушке?

— Пропал без вести, — сдержанно ответил генерал. — Отправился на фотоохоту за своим снежным человеком и не вернулся.

— Черт возьми, — сказал Сиверов. — Что же там происходит?!

— Вот ты мне все и объяснишь, — сказал Федор Филиппович.

— Простите?

— Выяснишь, что там происходит, и доложишь мне.

Ирина невольно прижала к губам ладонь, чтобы сдержать удивленный и, чего греха таить, испуганный возглас. «А ведь он женат, — подумала она некстати. — Господи, каково же приходится его жене?! Или она такая дурочка, что за столько лет ни о чем не догадалась? Ведь однажды он просто уедет в очередную командировку и не вернется, и больше она его не увидит — ни живого, ни мертвого. И где его похоронили, никто не скажет.»

— Да, — веско произнес Сиверов после довольно продолжительной паузы. — Понимаю, я далеко не самый лучший из ваших подчиненных. Я давно догадывался, что вы мечтаете от меня избавиться. Но мне даже в голову не приходило, что вы, Федор Филиппович, выберете для этого такой изуверский способ! Скормить меня снежному человеку, да еще и оборотню! Бегите отсюда, Ирина Константиновна, — задушевным тоном продолжал он, обращаясь к Андроновой. — Бегите без оглядки! Вы же видите, это страшный человек! Он же не остановится! Сначала отправит меня в тайгу на корм каким-то волосатым людоедам, а потом, когда соскучится, пошлет вас в какие-нибудь мрачные подземелья — якобы обследовать обнаруженные там произведения искусства, а на самом деле — на растерзание вампирам.

— Все сказал? — холодно осведомился Федор Филиппович.

— Может, и не все, но кого это интересует? — с хорошо разыгранной горечью человека, понимающего, что оспорить несправедливо вынесенный смертный приговор уже не удастся, сказал Сиверов. — Когда отправляться?

— Не сейчас, — ответил генерал.

— И на том спасибо. Значит, я могу проститься с семьей?

— Перестань паясничать. Поедешь в конце апреля. И поедешь не один, а в составе комплексной экспедиции. Кроме тебя, там будут геологи и двое реставраторов, которые намерены все-таки осмотреть пресловутые фрески. И мне бы очень хотелось, чтобы все они вернулись домой целыми и невредимыми. Если, конечно, тебя это не очень затруднит.

Сиверов вздохнул — на этот раз, кажется, вполне искренне.

— Вернутся, — пообещал он. — Хотя, если честно, я почти уверен, что меня это, как вы выразились, затруднит. Очень затруднит.

Глава 6

Горка Ульянов добирался до Волчанки кружным путем полных четверо суток, а добравшись, сразу же, не заходя домой, невыспавшийся, усталый как собака и голодный как волк, небритый и воняющий застарелым потом и перегаром, кинулся к Макару Степанычу — докладывать.

Откровенно говоря, идти к Ежову после всего, что с ним приключилось в Москве и по дороге домой, Горка малость побаивался. Как-никак отправляли их с Захаром в столицу не воевать и не разносить вдребезги дорогие магазины, а смотреть да слушать. Виноватым в чем бы то ни было Горка себя не чувствовал, но начальство — это ведь такой народ, что сначала даст по шапке, а потом, как поостынет, может, и разберется, за дело человек пострадал или просто так — потому, что не успел вовремя доказать, что не верблюд. Хуже нету — доказывать, когда тебя и слушать не хотят. Шлепнут не разобравшись, а потом извиняться поздно будет. На хрен она сдалась Горке Ульянову, эта посмертная реабилитация? И он не враг народа, и на дворе, прямо скажем, не тридцать седьмой год.

Деваться, однако, было некуда — разве что податься в бега и жить в таежной берлоге, как какой-нибудь медведь. А жрать что, особенно зимой? Лапу сосать по-медвежьи? Чего-чего? Охотиться? Голыми руками? Ножиком? Лук со стрелами смастерить? Сам попробуй, если такой умный, а потом советуй. Да и с какого такого переполоха ни в чем не повинный Горка должен в дикари лесные записываться?

Да ладно бы, кабы это еще помогло. Так ведь не поможет! Макар Степаныч, ежели захочет, под землей сыщет, а не то что в лесу. И тогда уж точно прикончит без разговоров, потому как, если побежал, значит, виноват. Неважно в чем, главное, что виноват.

Короче, сразу же по прибытии в Волчанку Горка, как был, не опохмелившись даже, робея, предстал пред светлые очи Макара Степаныча. Ежов, вопреки ожиданиям, встретил его ласково, мягко попенял за то, что не звонил (а Горка уже и не помнил, где и при каких обстоятельствах посеял выданный Ежовым перед отъездом мобильный телефон), и погоревал по убитому в Москве Захару. Помянули его, как водится, по русскому обычаю; после третьей поминальной рюмки в голове у Горки малость прояснилось, и он, кашлянув в кулак, принялся излагать, как было дело.

И опять же, против ожиданий, Макар Степаныч остался Горкиным рассказом доволен. То есть сказал, конечно, что, дескать, напортачили вы, ребятки, наследили, мол, как корова в валенках, но тем дело и кончилось. Главное, сказал он, удалось выяснить, зачем Сохатый в Москву ездил. Осталось, мол, только выяснить, откуда дядя Коля, Николай наш Гаврилович, при нужде эти цацки таскает.

Короче, обошлось. И вознаграждение обещанное Макар Степаныч — вот ведь душа-человек! — выдал Горке в двойном размере: на самого Горку, значит, и на покойного Захара. «Выпей, — сказал, — за упокой его души. — А у меня, — говорит, — еще дела, так что извини, компанию я тебе не составлю».

Выйдя из здания, где Макар Степаныч оборудовал свою контору — или, как в Москве говорят, офис, — Горка сделал над собой усилие и отправился не в ближайшую тошниловку, до которой было рукой подать, а домой. Там он первым делом затопил печку, чтобы хоть немного прогреть вымороженные за время его отсутствия комнаты, а потом, прикинув, что к чему, собрал кой-какое бельишко и направился прямиком в общественную баню. Конечно, баня у Горки имелась своя, но уж больно ему не хотелось сейчас с ней возиться. Это ж воды натаскай — раз, протопи — два, да и париться в собственной бане надо как полагается — с чувством, с толком, с расстановкой. Гляди, чтоб к полуночи управиться. А выпить когда? А к бабе?

К бабе, конечно, можно было сходить и немытым. Мыться специально для того, чтоб заглянуть на огонек к веселой и безотказной вдовушке Настюхе, Горка не привык, потому что считал это барством. Но сейчас, имея полные карманы денег, он именно так себя и ощущал — барином, который от щедрот своих, от широты душевной и по врожденной своей доброте может потешить несчастную одинокую бабу, разочек, просто для разнообразия, вскарабкавшись на нее в свежевымытом виде. И чтоб, понимаешь, носки под кроватью не стояли, а лежали, как им полагается.

Словом, Горка отправился в поселковую общественную баню, которая, на его счастье, в этот день работала. Там он отскреб с себя многодневную грязь, неплохо попарился (неплохо, ясное дело, для общественной бани, дома мужики хозяину руки бы оборвали за такой пар и другим концом на место вставили) и даже, понимаешь ты, побрился.

После бани он заглянул домой, проверил, как там печка. Дрова как раз успели прогореть, и Горка хозяйственно закрыл вьюшку, чтоб тепло в трубу не вылетало. Уходя, он не стал запирать дверь — воровства промеж своими в Волчанке до сих пор не водилось. Не завелось как-то, вот ведь какая история.

Время было еще не позднее, солнце только-только начало склоняться к западному горизонту, но заняться было нечем, трубы горели, душа просила общения, а тело — ну, чего оно обычно просит после недельного воздержания? Так что Горка решил не откладывать дела в долгий ящик и, здороваясь по пути с прохожими, бухая по скользкой дороге кирзовыми сапогами, надетыми вместо осточертевших городских ботинок, зашагал прямиком в магазин.

Прихватил пару пузырей и пакетик леденцов для Настюхи. Продавщица знала его как облупленного — да и кто не знал? — и, отпуская Горке леденцы, понимающе усмехнулась. Ульянов немного поговорил с ней, пожаловался, что охота на Денежкином ручье в этот раз не задалась, и, подкрепив таким образом свое шитое белыми нитками, никому не нужное алиби, отправился к вдове.

У Настюхи его, однако, поджидал сюрприз в виде сидевшего за столом в горнице Платона Егорьева. На столе стояла початая бутылка белой, а в стеклянной вазочке лежали, пропади они пропадом, леденцы — точно такие же, как в Горкином пакетике, других-то в магазине в этот раз не было, не завезли других.

Ну, как тут быть? Мужики степенно поздоровались за руку, делая вид, будто знать не знают, зачем, по какой такой нужде каждый из них сюда заявился. Чтобы сгладить возникшую неловкость, Горка выставил на стол принесенные с собой бутылки. Леденцы, понятное дело, выкладывать не стал. Выпили, закусили чем бог послал, поговорили о погоде, об охоте, о последних волчанских новостях, которых Горка, ясное дело, еще не знал (на охоте он был, на Денежкином ручье, если кто забыл).

За разговором как-то незаметно усидели всю выпивку. Ну а чего не усидеть-то? Пили ведь как русские люди, полными стаканами, а не рюмками, как какие-нибудь интеллигенты или эти. космополиты всякие. Потом Горка заметил, что Платон поглядывает на часы, и засобирался — не его был черед, а того, кто первым пришел.

Хотя тут, конечно, можно было и поспорить. Платон Егорьев был женат и к Настюхе явился не по нужде, как Горка, а для баловства. Мог бы, между прочим, и уступить, войти в положение. Поднимать этот вопрос Ульянов, однако, не стал: выпили они изрядно, а пьяные споры известно чем кончаются. Платон был мужик здоровенный, вроде Сохатого, хотя, конечно, чуток пожиже, и Горку он мог перешибить пополам одной левой. Кабы дело того стоило, Ульянов бы, конечно, не сплоховал: на то и нож, чтоб тот, кто сильней, руки свои держал при себе. Но пугать людей ножом Горка не умел, да и Платон был не из пугливых. Тогда что же — резать? Убивать? Это из-за Настюхи, что ли? Да пропади она пропадом! Свет на ней клином не сошелся.

Провожая Горку к выходу, Настюха шепнула ему на ухо, чтоб возвращался через пару-тройку часов, когда Платон отправится домой, к жене. «Может, приду», — блюдя свое мужское достоинство, неопределенно и не слишком ласково буркнул Горка и вышел вон.

По дороге опять зашел в магазин, взял еще водки и ливерной колбасы на закуску. На улице около магазина ему повстречался знакомый мужик, с которым они и сцепились. Горке было сказано, что он ни черта не смыслит в охоте; стерпеть такое Ульянов, ясное дело, не мог: дал обидчику в глаз, получил сдачи, а потом их растащили некстати случившиеся поблизости бабы. А может, как раз и кстати, потому что охота — это вам не какая-нибудь Настюха, за сомнение в своих охотничьих талантах Горка Ульянов и впрямь мог пырнуть человека ножом, и очень даже запросто. Но все хорошо, что хорошо кончается; растащили — и ладно. Во время данного инцидента водка, по счастью, не пострадала, поскольку упала, слава богу, в сугроб. Горка поднял обе бутылки, рассовал их по карманам старенькой телогрейки, сунул за пазуху сверток с колбасой, поправил на макушке облезлую заячью ушанку и, прижимая к наливающемуся под левым глазом фингалу горсть снега, нетвердым шагом побрел домой.

Горке было хорошо. Пьяная муть в голове, кирзовые сапожища на ногах, водка в карманах драной телогрейки, лысая заячья шапка на макушке и синяк под глазом означали, что все опасные приключения остались позади, что он вернулся к себе домой и что Волчанка приняла его как родного — напоила, накормила, обогрела и по-родственному, любя, подбила глаз. Горка побывал в чужих краях, добрался аж до самой Москвы — в общем, обогатился новым жизненным опытом, расширил свой кругозор. Жаль было только, что опытом этим ни с кем, кроме Макара Степаныча, не поделишься, и расширенный кругозор, видать, тоже придется держать при себе. Зато жив остался, не в пример Сохатому и Захару.

Старый, еще прадедовский дом встретил Горку уже устоявшимся сухим теплом, расползавшимся по всем углам от приземистой, широкой русской печи. Привычным размашистым жестом повесив на торчащий из стены дубовый колышек облезлую шапку, хозяин, стуча сапогами, подошел к столу, выставил на него водку, выложил колбасу, пачку «Беломорканала» и обтерханный спичечный коробок.

Голая лампочка на обросшем грязью шнуре заливала тусклым желтушным светом мрачноватое помещение со стенами из тесаных бревен. Там, где к стене изо дня в день, из года в год прикасались лопатки сидящих под нею людей, отполированные этими прикосновениями бревна лоснились, будто лакированные. Меблировка была скудная, зато основательная: дубовый, неподъемной тяжести, широкий и длинный, как взлетная полоса аэродрома, темный от времени стол, такие же неподъемные, изъеденные жучками-древоточцами табуреты, окованный железом сундук, широкая лавка — все это было в незапамятные времена вручную, с помощью пилы, топора и рубанка, сработано Горкиным прадедом, Евграфом Евстигнеевичем. На фоне этих несокрушимых столетних монстров драный раскладной диван, выпущенный советской мебельной промышленностью в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, смотрелся просто-напросто кучкой кое-как собранного вместе, неизвестно чем скрепленного хлама. Старый, немногим моложе дивана, черно-белый телевизор марки «Восход» таращил из угла подслеповатое бельмо маленького, захватанного жирными пальцами, засиженного мухами, заросшего липкой коричневой грязью экрана. Хозяин из Горки Ульянова был никудышный, прямо как из дерьма пуля; Горка этого, во-первых, ни от кого не скрывал, а во-вторых, ничуточки не стыдился. Много ли человеку надо? Печка топится, с потолка за шиворот не каплет — чего еще-то?

Впрочем, теперь, когда в кармане зашевелились солидные по его меркам деньги, да еще под пьяную руку, Горка всерьез призадумался, не купить ли ему по случаю какую-нибудь подержанную машину. «Мерседес» ему, конечно, не потянуть, но на старенькую «копейку», пожалуй, хватит. А если поднатужиться, поторговаться хорошенько да еще и призанять, то хватит и на «шестерку», и даже, может быть, на «девятку».

А только куда, скажите на милость, на ней тут поедешь? Тут, братцы, нужен хороший джип — вот вроде того, на котором Горка по Москве катался. Эх, хороша была машина! Жалко, что бросить пришлось, ей-богу, жалко!

И вот тут-то, вспомнив про бандитский джип, Горка наконец унюхал, что в доме пахнет чем-то не тем. Пахло табачным дымом, причем курили здесь не махру, не самосад, не «беломор» и даже не «приму», а хороший, дорогой импортный табак, которого тут, в Волчанке, никто, кроме Макара Степаныча, не употреблял.

Поначалу Горка даже решил, что запах этот ему почудился. Там, в бандитском «шевроле», запах стоял очень похожий — дорогой табак и такой же дорогой, тонкий, как женские духи, одеколон. Вот он и подумал: видать, стоило вспомнить про тот джип, как и запах тут же вспомнился.

Стоя посреди комнаты в распахнутой телогрейке, Горка осторожно повел длинным, слегка искривленным носом. Нет, ему не почудилось: в комнате пахло дымом дорогих сигарет, каких он сроду в рот не брал. Что, Макар Степаныч в гости пожаловал? Ох, сомнительно что-то.

С видом рассеянным и благодушным Горка взял со стола папиросы, несколько раз чиркнул спичкой по разлохмаченному боку картонного коробка и наконец закурил. Все так же лениво и рассеянно, нога за ногу, будто не зная, куда себя девать, попыхивая папироской, с левой рукой в кармане, бормоча на ходу себе под нос какую-то невнятицу, Горка двинулся к старинному комоду, на котором стоял телевизор. Там, в комоде, во втором сверху ящике, под стопкой ветхих, неглаженых, но зато чистых «семейных» трусов хранился у него трофейный немецкий парабеллум, привезенный дедом из самой Германии в памятном сорок пятом году. Остановившись перед комодом, Горка все так же рассеянно подержался за телевизор, будто прикидывая, не поглядеть ли ему какой-нибудь сериал, почесал в затылке, зевнул и осторожно потянулся к ящику. Хмеля у него не осталось уже ни в одном глазу — выветрился, будто его и не было.

Пальцы уже легли на бронзовую загогулину ручки, готовясь выдвинуть ящик, и тут откуда-то сзади — надо понимать, из-за занавески, что отгораживала угол с кроватью, — послышался незнакомый мужской голос:

— Даже и не думай, мудило!

Горка замер и, сождав маленько, медленно, осторожно обернулся.

— Не это, случаем, ищешь? — насмешливо поинтересовался одетый в черную кожаную куртку, широкий, как шкаф, почти наголо остриженный мужик, небрежно подкидывая на ладони парабеллум, в котором, как отлично видел со своего места Горка, отсутствовала обойма.

В другой руке мужик держал пистолет, и дуло через всю комнату смотрело Горке в живот.

Из-за печки неторопливо выдвинулся еще один бритоголовый; третий, с автоматом под мышкой, вышел из соседней комнаты, а потом из сеней, больше не скрываясь, топоча, как табун лошадей, в комнату ввалились еще двое. По фасону было видать, что ребята нездешние; ну, а откуда и по какой такой причине они вдруг свалились Горке на голову, долго гадать не приходилось.

Непонятно было только, как они, суки, его нашли, как вычислили.

Зато было ясно, что дело — труба. Если уж люди не поленились приехать по его душу из самой Москвы, значит, Горкино поведение в столице им крепко не понравилось. Значит, как в песне поется: прощайте, скалистые горы.

На всякий случай Горка решил прикинуться валенком. Его лиловатые, сморщенные, как горловина старого солдатского вещмешка, губы растянулись в неуверенной улыбке, открыв редкие порченые зубы; густые, кустистые брови приподнялись, отчего кожа на низком лбу собралась горизонтальными складками, и Горка с недурно разыгранным удивлением произнес:

— Милости просим, гости дорогие. Откудова же это вы, такие, ко мне пожаловали? Надо чего? Или просто так, дорогу спросить?

Здоровенный шкаф с пистолетом, который прятался за занавеской, недобро ухмыльнулся:

— А то ты не знаешь.

— Да откуда же? — еще сильнее изумился Горка, возвращаясь к столу. — Чего-то я вас, мужики, не пойму ни хрена. Пить-то будете? Нет? А я рвану чуток. Может, тогда соображу, чего вам от меня надобно.

Как ни странно, против этого никто не возражал. Горка зубами сорвал с бутылки алюминиевый колпачок и хорошенько отхлебнул прямо из горлышка. Водка привычно обожгла пищевод, ударила в нос и заставила заслезиться глаза. Крякая, шмыгая носом и утираясь засаленным рукавом, Горка краем глаза наблюдал за гостями, но ничего утешительного не увидел: гости глаз с него не спускали, а тот, что прятался за занавеской, до сих пор держал его под прицелом, как будто опасался, что щуплый Горка вдруг возьмет и раскидает их, пятерых здоровых мужиков, как сопливых ребятишек.

— Гляди, Рыжий, — сказал этот тип, — тот?

Горка повернул голову и встретился глазами с одним из бандитов, что вошли в горницу из сеней. Никакой он был не рыжий, а скорей уж блондин, и на Горку смотрел как-то странно, будто через силу. В этом взгляде Ульянов врожденным чутьем охотника угадал смертельный страх, а угадав, вспомнил этого человека. Из черного провала, где прятались подробности перестрелки в ювелирном магазине, вдруг всплыло вот это испуганное лицо, наискосок перечеркнутое стремительным взмахом ножа, и Горка окончательно понял, что отнекиваться и «вертеть хвостом» ни к чему: не поможет это, все у них давным-давно решено, приговор вынесен еще в Москве, и сюда, в Волчанку, ребятки приехали не разбираться, не выяснять что-то, а приводить этот приговор в исполнение.

— Тот, — с трудом сглотнув, сказал блондин по кличке Рыжий.

— А, — отбросив притворство, с кривой ухмылкой протянул Горка, — вон оно что. Крестничек! Как же ты уцелеть-то ухитрился? Это ж, поверь ты мне, небывалое дело, немыслимое! Ну, стало быть, жить тебе вечно. За твое здоровье!

С этими словами он поднес ко рту бутылку, которую до сих пор держал в руке, но пить не стал. Вместо этого Горка метко и очень сильно швырнул бутылкой в здоровяка, который целился в него из пистолета. Реакция у здоровяка оказалась что надо: он успел прикрыться скрещенными руками, бутылка ударила его по локтю и отлетела в сторону, щедро разбрызгивая на лету прозрачное, остро пахнущее содержимое.

Досматривать это кино до конца Ульянов не стал. Спрятанный за голенищем нож, как живой, прыгнул ему в ладонь, а сам Горка, разворачиваясь на лету, как пружина, прыгнул к тому из московских гостей, кто стоял к нему ближе всех и был на вид, во-первых, постарше, а во-вторых, пожиже остальных. Кованый, тусклый, широкий, острый как бритва клинок привычно описал стремительную дугу в горизонтальной плоскости — дугу, которая неминуемо должна была пройти через глотку москвича, прорезав ему еще один рот пониже подбородка.

Да только как раз тут-то Горка и не угадал. Потому что ближе всех к нему (и не случайно) стоял не кто-нибудь, а Сухой — обладатель черного пояса, чемпионских титулов и прочей дребедени, про которую Ульянов в жизни своей слыхом не слыхивал. Таких бойцов, как Сухой, Горка видел разве что по телевизору, да и то крайне редко — когда телевизор работал, когда Горка находил время его смотреть и, наконец, когда бывал достаточно трезв, чтобы хоть что-то в нем разглядеть. А поскольку показывали таких бойцов только в неправдоподобных фильмах про заграничную жизнь, в реальность их существования Горка Ульянов, как и все прочие волчанцы, не верил ни на грош. Поэтому, когда Сухой встретил его атаку в своей фирменной манере, Горка просто не понял, что, собственно, произошло.

Каким-то непостижимым образом миновав глотку, которую должен был взрезать до самого позвоночника, Горкин нож, опять же как живой, вырвался вдруг из его руки, пулей пролетел по траектории, заданной хозяином в начале замаха, с треском вонзился в бревенчатую стену и застрял там, зло, с низким глухим гудением, вибрируя. Горка этого не видел, потому что сам в это время летел в противоположную сторону, ничего не чувствуя и не замечая, кроме странного онемения во всем теле и мельтешивших перед глазами разноцветных звездочек. Пролетев, сколько было ему отмерено, Горка сгреб с комода встретившийся на пути телевизор и вместе с ним, грохоча, обрушился в угол, где и замер.

Некоторое время московские гости молча, с невольным уважением смотрели то на Сухого, то на торчащий в стене нож, то на Горку. Потом Орлик кашлянул в кулак и, закидывая за спину так и не пригодившийся автомат, негромко сказал, адресуясь к стоящему в расслабленной позе каратисту:

— Ну, ты, брателло, того. Просили же тебя — поаккуратнее!

— Да в порядке он, — с брезгливой миной вытирая полой куртки ребро ладони, вошедшее в соприкосновение с Горкиной телогрейкой, успокоил присутствующих Сухой. — Дайте человеку хотя бы разобраться, на каком он свете.

И оказался прав. Не прошло и тридцати секунд, как торчащие из кучи тряпья рыжие кирзовые сапоги зашевелились, скребя рантами по грязному полу. Из угла послышалось кряхтение, какое-то хлюпанье и невнятное бормотание, из которого можно было разобрать лишь то, что Горке больно и муторно и что он обладает довольно богатым, по преимуществу непечатным лексиконом. Убедившись, что с ним все в порядке, могучий Бек, неопределенно усмехаясь, шагнул в угол, наклонился и, нашарив в груде тряпья и мусора воротник телогрейки, рывком придал Горке сидячее положение. Воротник оторвался с гнилым треском и остался у Бека в кулаке; бандит не глядя швырнул его под стол и брезгливо вытер ладонь о штаны.

Орлик открыл уцелевшую бутылку водки, глотнул немного из горлышка, просмаковал с видом знатока во время ответственной дегустации, а затем, порывшись на задернутой грязной, выцветшей ситцевой занавеской полке, достал оттуда помятую алюминиевую кружку. Налив ее почти до краев, Орлик подошел к Горке, опустился на корточки и протянул ему кружку. Ноздри шевельнулись, учуяв знакомый запах, глаза открылись. Горка вцепился в кружку обеими руками и жадно, не отрываясь, осушил ее. После этого с шумом перевел дыхание и обвел своих гостей изумленным взглядом слезящихся, мутных глаз. Наконец этот взгляд сфокусировался на Орлике, который все еще сидел перед Горкой на корточках, держа на коленях автомат.

— Ну, что, Егор Ульянов-Ленин, педрила ты кривоносый, — весело и дружелюбно сказал ему Орлик, — очухался маленько? Давай-ка, брат, потолкуем.

Некоторое время Горка, казалось, обдумывал это предложение. Потом вялым движением смахнул с левого плеча обломок оклеенной полимерной пленкой «под дерево» древесно-стружечной плиты, из которой был изготовлен корпус погибшего в неравном бою с московскими бандитами телевизора «Восход», почмокал разбитыми губами и наконец сказал:

— Зря вы сюда приехали, ребята. Мне терять нечего, поэтому говорю как на духу: ехайте-ка вы отседова, покуда целы. Нехорошо тут. Для своих нехорошо, а для таких, как вы, и подавно. Не сносить вам тут головы, и толковать мне с вами больше не о чем.

— Разговорчивый, — не оборачиваясь, все так же весело и бодро констатировал Орлик. — Это уже хорошо. Давай-ка, Егор Ульянов, с этого места поподробнее. А за заботу наше большое человеческое спасибо тебе.

— Да пошел ты, — сказал Горка, и тогда Орлик, не размахиваясь, коротко и очень сильно ударил его по носу.

Задушевный разговор в доме Егора Ульянова продолжался почти до утра. А перед самым рассветом московские гости вместе с хозяином покинули дом и, никем не замеченные (если в Волчанке хоть что-нибудь вообще когда-либо оставалось незамеченным), пешком двинулись туда, где, заслоняя полнеба, невидимый в предрассветной тьме, над поселком громоздился один из отрогов Уральского хребта.

* * *

Так уж повелось, что если в окрестностях Волчанки кто-то исчезал, то бесследно, раз и навсегда — словом, так, что родственникам не приходилось тратиться на похороны. И опять же, исчезновения эти, как правило, подолгу оставались незамеченными. Заводу, что построил тут Макар Ежов, едва-едва сравнялось восемь годков — срок по любым меркам плевый, особенно если речь идет об изменении привычек и жизненного уклада целого поселка. Ну что — завод?.. Люди в Волчанке веками кормились с горы да с тайги, а ни в гору, ни в тайгу на часок да на денек никто не ходит — ходят туда на недели, а бывает, что и на месяцы. Случалось и так, что годами люди пропадали, а потом возвращались, как ни в чем не бывало. А что такого? Брел себе человек по тайге, наклонился над ручейком водицы испить, видит — самородок. К примеру. Лоток-то для промывки смастерить — дело нехитрое. Ну, и сидит на этом ручье, покуда все, что можно, оттуда не выгребет, а сколько времени на это понадобится — одному Господу Богу ведомо.

Поэтому, если о местных, коренных волчанцах говорить, никогда нельзя с уверенностью утверждать, что вот этот, к примеру, человек пропал без вести, а этот, наоборот, в лесу охотится, потому что ему, видишь ты, мясца свеженького захотелось. Или там рыбки. Так же и Горка Ульянов. Вернулся это он из Москвы (то есть с охоты, конечно, с Денежкина ручья), суток дома не побыл, водки вдоволь насосался, все в доме кверху дном перевернул и снова в тайгу подался. Ну, а чего? Сам ведь сказывал: неудачно, мол, поохотился, с пустыми руками вернулся. Вот, значит, отдохнул маленько да и пошел себе упущенное наверстывать. Вернется, нет ли — кто ж его знает? Да и неинтересно это никому, ежели разобраться. Не такой уж это был незаменимый для волчанского общества человек.

Так думал капитан Басаргин, стоя посреди стылой и разгромленной горницы в доме Горки Ульянова. С того дня, как московские братки на черном «хаммере» спросили у него дорогу к Горкиному дому, пошли уже четвертые сутки. Времени было четвертый час ночи, самая глухая пора, когда все кругом, у кого совесть чиста, спят, как сурки.

Капитан курил, и дым его папиросы, смешанный с паром дыхания, клубился вокруг голой сорокаваттной лампочки, освещавшей картину царившего в Горкином обиталище разгрома. Собственно, разгром был не так уж и велик, Басаргин видывал в этом доме картинки и похлеще. Что телевизор вдребезги и кровь на полу — это ерунда, в пьяном виде человеку нос себе расквасить ничего не стоит, а телевизор этот давно уже просился на помойку. Вот только нож. Не мог Горка Ульянов, коренной местный житель, уйти в тайгу без своего знаменитого, ручной работы, прославленного на всю округу ножа. А нож — вон он, в стенке торчит, словно Горка, как дитя малое, напоследок развлекался тут игрой в индейцев или этих. коммандос каких-нибудь.

Дымя неизменной «беломориной», капитан взялся за удобную костяную рукоятку и, раскачав, не без труда вытащил прочно застрявший клинок из цепких деревянных объятий. Хороший был нож, но уж больно приметный; если бы не это обстоятельство, Семен Басаргин без раздумий оставил бы этот ценный предмет себе. Сказать, что Горка подарил? Ох, не пролезет этот номер! С ножом этим Горка не расстался бы ни за какие деньги, а если б вдруг и решил его кому-то подарить, то уж никак не капитану Басаргину, менту поганому и заклятому Горкиному неприятелю. В глаза-то, конечно, никто ничего не скажет, но разговоры пойдут непременно, потому что народ в Волчанке догадливый, даже, мать его, чересчур.

Вот, к примеру, тот же Горка Ульянов. Ведь не знал же ничего толком, догадывался только и, однако же, сумел из своих догадок, как из разбросанных частей мозаики, составить правильную картинку. На что, интересно, он рассчитывал, когда москвичей к монастырю повел? Ну, ясно же на что. Толком ничего не зная, надеяться он мог только на везение — терять-то ему все равно было нечего. Дескать, своего, волчанского, лесной дух, может, и не тронет, тем более что поначалу будет занят гостями. А может, Горка по наивности своей полагал, что никакого лесного духа и вовсе нету, что слухи про него нарочно распускают, чтоб народ от монастыря отвадить. Если так, то рассчитывал он, наверное, там, в лесу, в заснеженных скользких скалах, как-нибудь улизнуть от своих мучителей, а потом подстеречь их и по одному, по очереди, без спешки с ними рассчитаться.

Только зря надеялся. Потому что, чтобы к монастырю сходить и назад живым вернуться, догадываться мало — надо знать. В кругу надо быть, среди избранных, а не с боку припека, как этот алкаш кривоносый.

Басаргин осторожно, чтобы не порезаться, опустил нож в карман, потушил о край стола окурок, тоже спрятал в карман и еще раз огляделся напоследок. Кажется, гости не оставили после себя никаких видимых следов — если, конечно, не считать того, что до сих пор торчало посреди огорода. Вернее, посреди того места, где у нормальных людей бывает огород, а у Горки Ульянова давно уже не росло ничего, кроме крапивы да могучего, едва ли не в человеческий рост, ядреного бурьяна. Капитан погасил свет и, прихватив оставленные в сенях короткие и широкие, подбитые мехом охотничьи лыжи, направился в это самое место.

Готовясь взять Горку Ульянова за штаны, московские братишки поступили, в общем, довольно умно. Горкин дом стоял предпоследним в ряду, так что особых хлопот москвичам выполнение их хитрого замысла не доставило. Они проехали улицей до самого конца, а за околицей свернули с дороги и прямо так, по целине, вспарывая бампером своего «хаммера» слежавшиеся, уже порядком осевшие сугробы, по широкой дуге подъехали к дому сзади, прямо сквозь гнилой забор загнали «хаммер» в огород и оставили там под прикрытием покосившегося сарая, где Горкины предки когда-то держали скотину и куда сам Горка не заглядывал, наверное, уже лет пятнадцать. Стоя сейчас на краю огорода, Басаргин хорошо видел и пролом в заборе, и оставленную «хаммером» глубоченную колею, и сам «хаммер» — угрюмый, грязный, черный, весь пятнистый от снега, который трое суток подряд то падал на него, то подтаивал на весеннем солнышке, то снова замерзал, схваченный ночным морозцем. Сейчас, в темноте, «хаммер» был почти незаметен, да и днем его неплохо маскировал бурьян, почерневшие стебли которого торчали из снега — густо, как рожь на колхозном поле или молодые березки, поднявшиеся на месте старого лесного пожара.

С хрустом ломая твердый, как стекло, наст, раздвигая бурьян и на каждом шагу чуть ли не по колено проваливаясь в снег, Басаргин приблизился к машине, воткнул лыжи вертикально в сугроб и снова закурил. В руке у него появился блестящий ключ с плоской пластмассовой головкой и болтающимся на цепочке брелоком иммобилайзера. Капитану никогда раньше не приходилось пользоваться этой штуковиной, но он полагал, что как-нибудь справится. И точно: стоило ему лишь нажать большим пальцем зеленую кнопку, как «хаммер», ожив, приветственно пиликнул сигнализацией и моргнул подфарниками — дескать, заходи, мужик, милости просим!

Поразмыслив, нет ли тут подвоха, капитан осторожно взялся за дверную ручку и потянул. Дверь открылась с мягким щелчком; из вымороженного салона потянуло погребом. Только пахло в этом погребе не гнилью да плесенью, не сырой землей и даже не квашеной капустой, а дорогим табаком и одеколоном. Ну, и совсем слегка — соляркой.

Басаргин открыл заднюю дверь, забросил в просторный салон лыжи и поставил на пол между сиденьями принесенную с собой пятилитровую пластиковую канистру, в которой при этом что-то маслянисто булькнуло. Водительское сиденье негромко скрипнуло, приняв на себя его немалый вес, дверной замок тихонько щелкнул. На ощупь вставив ключ в замок зажигания, Басаргин повернул его на одно деление. На приборной панели загорелись лампочки, под капотом негромко зажужжало. Попыхивая папиросой, капитан подождал, давая свечам хорошенько нагреться. Он был готов к тому, что, простояв трое суток на морозе под открытым небом, дизельная машина не захочет заводиться, однако, стоило ему повернуть ключ, движок включился и застучал ровно, мощно и почти неслышно.

Басаргин нашарил справа от себя рычаг коробки передач, выжал сцепление, и тяжелый «хаммер», сдержанно зарычав, тронулся с места. Под колесами захрустел, ломаясь, крепкий ночной наст, стебли бурьяна заскребли по днищу; капитан задействовал раздаточную коробку и прибавил газу. Колеса подпрыгнули, преодолев какое-то скрытое под снегом препятствие, машину качнуло, как лодку в шторм. «Хаммер» миновал высокую, почерневшую от непогоды поленницу, с треском сшиб, задев бампером, гнилую собачью будку, в которой давно уже никто не жил; заросшая черной грязью алюминиевая миска, валявшаяся рядом с будкой еще с тех пор, как из нее ела последняя из живших у Горки Ульянова лаек, расплющилась в тонкий блин под огромным, обутым в шипованную зимнюю резину колесом, чуть слышно звякнула ржавая собачья цепь. Не тратя времени на открывание вмерзших в наметенный под ними сугроб ворот, капитан проехал прямо сквозь них, и ворота послушно разлетелись вдребезги, осыпав машину дождем гнилых досок и деревянной трухи. На ветровое стекло упало несколько комьев снега; нашарив рычажок, Басаргин смахнул их «дворниками», свернул налево и, миновав крайний, пустующий дом, по накатанной дороге погнал машину прочь от поселка. Когда редкая цепочка огней, обозначавшая центральную улицу Волчанки, скрылась во тьме за поворотом, капитан включил фары и закурил новую папиросу.

Холодный, но уже по-весеннему яркий рассвет застал Басаргина на льду озера, которое значилось далеко не на каждой карте здешних мест и даже не имело официального названия. Волчанские жители, однако, знали это место хорошо, ходить сюда не любили, а именовали озеро попросту — Чертовой Прорвой. Дно его, если оно тут вообще имелось, располагалось на очень большой глубине. На какой именно, никто не знал и узнать, насколько было известно Басаргину, не пытался.

Место было красивое, хотя и мрачноватое, окруженное крутыми лесистыми склонами, потаенное. Не тратя времени на любование здешними красотами, до которых ему, к слову, не было никакого дела, весь начеку, как взведенный курок, придерживая левой рукой ручку приоткрытой двери, Басаргин вел машину по скользкому льду, слушая, как тот потрескивает под ее тяжестью. Этот звук напоминал сочный хруст, с которым разламывается пополам спелый арбуз; Басаргину не так уж часто доводилось слышать, как ломаются арбузы, и этот звук относился у него к числу наиболее ярких врезавшихся в память впечатлений. Сейчас он, правда, означал кое-что иное, куда менее приятное; глядя в щель между дверью и порогом, капитан видел, как по рыхлому, полупрозрачному льду, змеясь и удлиняясь на глазах, разбегаются предательские трещины, сквозь которые местами проступала вода.

Наконец он решил, что хватит испытывать судьбу, и остановил машину, тем более что и так уже выехал, считай, на середину озера. Как только капитан заглушил двигатель, доносившийся снаружи хруст стал громче, отчетливее. Басаргин выпрыгнул на опасно прогибающийся лед, первым делом выхватил из салона свои лыжи, которые в случае чего могли послужить опорой, и, бросив их себе под ноги, замер, прислушиваясь.

Осторожно, бочком придвинувшись к стоящему с сиротливо распахнутыми дверцами «хаммеру», Басаргин дотянулся до канистры, свинтил пробку и расплескал содержимое емкости по салону. В морозном утреннем воздухе отчетливо запахло керосином. Капитан бросил канистру на сиденье; туда же полетел знаменитый нож Горки Ульянова.

Через несколько секунд «хаммер» уже превратился в косматый шар всепожирающего пламени, а Басаргин, разбрызгивая сапогами подледную воду, оскальзываясь, держа под мышкой лыжи, торопился прочь по тонкому льду. С разбега проскочив полутораметровую полосу плескавшейся у самого берега темной ледяной воды, он воткнул лыжи в снег и присел на камень, глядя на полыхающий посреди озера дымный костер. Черный дым, завиваясь штопором, уходил в безоблачное, прямо на глазах наливающееся радостной весенней синью небо, красные отблески весело плясали в лужах талой воды, которой вокруг «хаммера» становилось все больше.

Басаргин неторопливо продул папиросу и закурил, борясь со знакомым неприятным ощущением, которое в последнее время все чаще стало его посещать. Показалось вдруг, что он уже давненько, едва ли не с самого начала, занимается тут, в Волчанке, чем-то не тем, чем должен бы заниматься начальник милиции, и чем, помнится, намеревался вплотную заняться зеленый лейтенант Семен Басаргин, возвращаясь по окончании милицейской школы в родные места.

А с другой стороны — ну чем таким особенным он тогда собирался заняться? Чем таким хитрым, недоступным пониманию простого смертного вообще должен заниматься начальник милиции? А? Порядок обеспечивать — вот чем. Устанавливать его и поддерживать. Так ведь капитан Басаргин только этим круглые сутки и занят! Другое дело, что порядок — это такая штука, такое слово, в которое каждый человек вкладывает свой собственный смысл. Покойный Горка Ульянов, к примеру, считал, что в доме у него царит полный и окончательный порядок, и всеми силами старался его поддерживать. И кому какое дело, сколько у него под кроватью грязных носков, а за печкой — тараканов, пока он соседям жить не мешает?

Тут, конечно, можно возразить, что дело милиции, вообще-то, следить за соблюдением законности, а не какого-то там непонятного порядка. Но, во-первых, следить за соблюдением этой самой законности должна не милиция, а прокуратура (все по тому же закону, между прочим), а во-вторых, кто посмеет сказать, что капитан Басаргин этим не занимается? Закон в Волчанке соблюдают все, от мала до велика, — по крайней мере, все, для кого он писан и кого касается. А где оно по-другому? Везде ведь одно и то же, а кое-где еще и похуже. Так что капитан Басаргин со своими обязанностями справляется, будьте уверены!

Вся эта демагогия, она же софистика, как обычно, помогала очень слабо. От таких приступов неуверенности в себе, в дяде Коле и в деле, которым они сообща занимались уже далеко не первый год, Семена Басаргина всегда спасали совсем другие соображения — такие, что их он боялся до конца формулировать даже мысленно. Начнешь все это целенаправленно обдумывать, назовешь, хотя бы даже и про себя, вещи своими именами, а потом, того и гляди, проговоришься — по пьяному ли делу, во сне ли, неважно. Важно, что говорить об этом нельзя, иначе — кердык.

Подтаявший, рыхлый озерный лед не выдержал наконец совокупного действия огня и тяжести. Что-то лопнуло со звуком, похожим на винтовочный выстрел, раздался протяжный, душераздирающий треск, пылающий посреди озера костер шевельнулся, и Басаргин увидел, как тяжелая машина, покоробленным черным контуром виднеющаяся сквозь завесу ревущего огня, накренилась и начала медленно, будто нехотя, уходить кормой под расступающийся, изломанный, встающий дыбом лед. Пламя лизало черную воду и торопливо карабкалось наверх по обугленным бортам, будто спасаясь от неминуемой гибели; погружаясь в озеро, раскаленный металл шипел так, что это слышал даже сидевший на берегу Басаргин. Вода вскипала вдоль бортов над расширяющейся полыньей, смешиваясь с дымом, серым облаком заклубился пар. Внутри этого облака что-то трещало, постреливало, стонало; снова раздался звучный хруст, и задранный нос «хаммера» рывком осел, провалился и начал быстро погружаться в воду. Огня и дыма становилось все меньше, а пара, наоборот, больше, пока над волнующейся, бурлящей, черной, как нефть, поверхностью Чертовой Прорвы не остался только уголок железной крыши с пляшущими на нем жалкими язычками умирающего пламени. Затем откуда-то из-под воды, громко, на все озеро, булькнув, вырвался огромный пузырь воздуха, крыша качнулась и погрузилась целиком, оставив после себя только пар да рваную радужную пленку на мелких беспорядочных волнах. В утренней синеве медленно рассеивалось дымное облако — уже не черное, а серое, с каждой секундой делавшееся все бледнее и прозрачней.

Басаргин сунул в карман потухшую папиросу и встал. Конечно, ничто не мешало ему просто бросить окурок в снег, но без следа — это значит без следа. И если кто-нибудь когда-нибудь захочет понять, куда, черт возьми, запропастился «хаммер» с московскими номерами вместе со всеми людьми, которые в нем сидели, то ни здесь, ни в Волчанке, ни где бы то ни было еще этому любопытствующему типу не удастся отыскать ничего, что могло бы послужить ключом к разгадке этой тайны.

Без следа — значит без следа.

Капитан привычно протолкнул носки сапог в петли лыжных креплений, поправил на голове шапку и развалистой, скользящей походкой бывалого охотника и прирожденного лесовика двинулся по следам «хаммера» назад, в сторону поселка, чтобы успеть вернуться до начала рабочего дня и, как положено, провести утренний развод для десятка находящихся у него в подчинении бездельников в милицейских погонах.

Глава 7

Начальник экспедиции Петр Владимирович Краснопольский, несмотря на солидный послужной список, докторскую степень и обилие научных публикаций, а также вопреки ожиданиям Глеба Сиверова, оказался человеком далеко не старым, даже не пожилым, жилистым, сухопарым, гладко выбритым и без малейших признаков хрестоматийной «ученой» близорукости. Он не носил ни бархатных беретов, ни выгоревших на солнце детских панамок; вместо овеянной романтикой, исхлестанной ветром и дождями брезентовой штормовки на нем была удобная и теплая, но вполне обыкновенная спортивная куртка, а также в высшей степени обыкновенные джинсы и кроссовки ностальгического белого цвета. Прическу Петр Владимирович имел густую и темную, с легкой проседью на висках, курил «Мальборо» и был резок в движениях, речах и манерах.

— Ума не приложу, — возвращая Глебу документы, без обиняков объявил он, — на кой ляд мне сдался второй водитель.

— Я хороший водитель, — с улыбкой разводя руками — дескать, начальству виднее, а я-то тут при чем? — сказал Глеб.

Он уже добрых десять минут изо всех сил старался понравиться Петру Владимировичу, но нисколько не преуспел, и это занятие начало ему надоедать. Он и сам знал, что начальнику экспедиции его попросту навязали, невзирая на оказанное яростное сопротивление. Знал он также, что Краснопольскому, знающему и опытному геологоразведчику, очень не по душе вся эта затея с комплексной экспедицией: одно дело — рассматривать парочку включенных в состав твоей партии московских реставраторов в качестве попутчиков, если даже не совсем приятных, то хотя бы нейтральных, и совсем другое — иметь этих реставраторов в качестве своих подчиненных и нести за них всю полноту ответственности. Они-то, утонченные творческие натуры, корифеи, понимаешь ли, изобразительного искусства, в гробу видали и тебя, и твои начальственные полномочия! У тебя, геолога, своя работа, у них — своя, в которой ты ни черта не понимаешь и которой поэтому руководить и управлять не можешь. Не можешь, но должен, потому что за результат отвечать все равно тебе. А им на твою ответственность плевать, они сами — взрослые, опытные, ответственные люди.

То есть это они так считают. А сами-то!.. Один — старикан в бороде, в полотняной дачной кепочке блином и в очках с толстенными стеклами, другой — сутулый жердяй не от мира сего, и с первого взгляда видно, что большой любитель дешевого портвейна. В тайгу они собрались, в горы. Хороши они будут в горах со своими чемоданами и этюдниками!

(Этюдники были здоровенные, угловатые, на раздвижных дюралевых ножках, очень потрепанные и видавшие виды — потертые, в пятнах краски и светлых проплешинах, оставшихся там, где пятна краски были соскоблены вместе с покрывавшим фанеру лаком. Глеб собственными ушами слышал, как Краснопольский спрашивал у реставраторов, за каким дьяволом (он так и сказал: «за каким дьяволом») им в тайге понадобились этюдники. Старикан в полотняной кепочке (Аристарх Вениаминович Покровский, один из старейших и опытнейших реставраторов России, имя которого даже Ирина Андронова произносила с благоговейным трепетом) с изысканной вежливостью и немного смущаясь объяснил хмурому начальнику экспедиции, что этюдники им с коллегой понадобились, чтобы ходить с ними на этюды, ведь как раз для этого они и предназначены. «Там ведь, говорят, места красоты необыкновенной, — смущенно пробубнил он в косматую, веником, седую бороду. — Жаль будет даже не попытаться запечатлеть такую натуру». Выслушав это объяснение, Краснопольский молча повернулся на каблуках и удалился по своим делам. Как господа реставраторы намерены карабкаться к расположенному в труднодоступной скалистой местности монастырю со своими громоздкими дорожными чемоданами (один из них даже на колесиках!), он спрашивать не стал — наверное, побоялся, что ему ответят и что ответ этот ему не понравится.)

Поэтому, разумеется, понаторевший в неравных схватках не только со слепыми и бездушными силами природы, но и с российской бюрократией, еще более слепой, медлительной и бездушной, чем какой-нибудь ледник, Петр Владимирович Краснопольский не мог испытывать к навязанному ему водителю теплых чувств.

С этим нужно было что-то делать. Хуже нет, чем пытаться обеспечить безопасность человека, который в силу своих предубеждений готов заранее, даже не выслушав до конца, категорически отвергнуть любой твой совет, любое предложение. А Краснопольский, судя по всему, был настроен именно так. Если бы не давление, оказанное на него высоким начальством, он бы, наверное, просто послал Глеба к чертовой матери вместе с его липовыми документами и рекомендациями.

— Хороший водитель? — с оскорбительным сомнением в голосе переспросил Петр Владимирович. — И что, у вас богатый опыт?

— Весьма, — не моргнув глазом ответил Сиверов. — Последний мой рейс был в Италию.

— И как, — прикуривая сигарету, сквозь зубы поинтересовался Краснопольский, — удачно съездили?

— Даже очень, — ответил Глеб, который решил, что настало время немного расшевелить этого типа. — Грузовик, который я вел, был подбит из гранатомета, сгорел и утонул в Средиземном море.

Это была почти правда, но, судя по взгляду, брошенному на Глеба поверх сложенных трубочкой ладоней, Краснопольский воспринял его слова как неумную шутку.

— Миленькая перспектива, — проворчал он, окутываясь душистым дымком вирджинского табака. — Должен заметить, у вас довольно своеобразное чувство юмора. Чересчур вычурное для водителя экспедиционного грузовика. Боюсь, нам будет трудно найти общий язык.

Это уже был, что называется, вопрос ребром. Глебу почти открытым текстом предлагалось незамедлительно, не дожидаясь отправления поезда, пересмотреть свои планы на ближайшее будущее и во избежание неприятных эксцессов отказаться от участия в экспедиции. Сиверов даже немного расстроился: господин Краснопольский вел себя, ей-богу, как дитя малое. Что это, в самом деле, за капризы? Ну ладно, не нравится тебе эта экспедиция. Ни цель ее не нравится (что такому восходящему светилу отечественной геологии, как П. В. Краснопольский, какой-то малахит, самоцветы какие-то!), ни состав, сомнительно усиленный реставраторами с их чемоданами и этюдниками. Ну, так откажись сам! Не можешь? Тогда, братец, не ной. И тем более не срывай свое дурное настроение на такой мелкой сошке, как экспедиционный водитель, который, как и ты, рад бы отказаться от участия в этой поездке, да вот, как и ты, не может.

— Знаете, — задушевным тоном произнес Глеб, холодновато посверкивая на Краснопольского темными стеклами очков, — я, признаться, этого тоже боюсь. Найти общий язык нам с вами просто необходимо, потому что. Ну, словом, водитель — это, знаете ли, моя вторая специальность. Так сказать, по совместительству.

— А первая? — нисколько не обманутый доверительным тоном Сиверова, еще неприветливее поинтересовался Краснопольский.

— В данном случае — консультант Министерства культуры, — скромно объявил Глеб.

— Консультант? — Губы Петра Владимировича тронула ироническая улыбка, получившаяся кривой и двусмысленной из-за торчавшей в уголке рта сигареты. — Надеюсь, не по вопросам черной магии?

Глеб сдержался и не стал напоминать ему, что в наши дни цитирование «Мастера и Маргариты» уже не является таким гражданским подвигом, как в середине прошлого века. Тем более что у него наготове имелся куда более неожиданный ответ.

— Вы почти угадали, — сказал он. — Отчасти — да, именно по этим вопросам. Но лишь отчасти.

Некоторое время Краснопольский молча разглядывал его сквозь дым своей сигареты недобро прищуренными глазами, пытаясь, по всей видимости, решить, шутит Глеб или говорит серьезно и как с ним надлежит поступить в каждом из этих случаев. Нехорошая пауза была прервана донесшимся из репродуктора безликим женским голосом, который объявил, что до отправления их поезда осталось пять минут.

В лице начальника экспедиции при звуках этого голоса что-то изменилось, обмякло: он понял, по всей видимости, что за пять минут уже ничего не решишь и что нового, абсолютно ненужного ему человека теперь придется терпеть, по крайней мере до станции назначения.

— Полезайте в вагон, — не выпуская из зубов сигареты, неприязненно процедил он.

— Одну секунду, — сказал Глеб и, вынув из внутреннего кармана куртки, отдал Краснопольскому несколько сложенных вчетверо листков компьютерной распечатки — копию тех материалов, с которыми Федор Филиппович ознакомил его и Ирину Андронову на конспиративной квартире. — Прочтите это, пожалуйста. Вам сразу станет ясно, кто я, зачем и почему.

— Когда выходишь на эстраду, стремиться надо к одному: всем рассказать немедля надо, кто ты, зачем и почему, — рассеянно пробормотал Краснопольский, принимая листки.

— Вот именно, — суховато согласился Глеб. — Только мы не на эстраде, и я вас очень прошу: поменьше распространяйтесь о том, что узнаете, перед своими подчиненными. Тут нет никаких секретных данных, однако. Ну, словом, вы все поймете сами, когда прочтете.

Петр Владимирович поморщился, будто отведав неимоверной кислятины, и демонстративно повернулся к Глебу спиной, небрежно заталкивая листки в боковой карман куртки. Сиверов вздохнул, предвидя неизбежные проблемы, поправил на плече ремень рюкзака и полез в вагон, попутно подтолкнув застрявший в дверях чемодан Аристарха Вениаминовича. Старик, воспитанный в традициях позапрошлого века, рассыпался в многословных благодарностях, а когда оказалось, что место Глеба находится в одном купе с реставраторами, длинно и витиевато выразил свою радость по этому поводу. Сиверов понятия не имел, чем эта радость вызвана, и решил до окончательного выяснения данного обстоятельства считать, что понравился старику просто по контрасту с начальником экспедиции.

Второй реставратор, худой, костлявый и сутулый мужик лет сорока с хвостиком, представился Гошей. Мог бы и не представляться: Глеб и так знал, что зовут его Георгием, что фамилия его Зарубин и что он уже дважды пытался лечиться от алкоголизма, который, пока он не приобрел ярко выраженных антиобщественных форм, в наше время принято стыдливо называть «склонностью к спиртному». Эту свою склонность реставратор Гоша проявил сразу же, как только поезд тронулся и плавно пошел вперед, оставляя позади медленно пустеющий перрон.

— Ну что, коллеги, — потирая руки, возбужденно провозгласил Гоша, — это дело надо отметить, как вы полагаете?

С этими словами он вынул из сопутствовавшего чемодану и этюднику туго набитого полиэтиленового пакета бутылку портвейна и торжественно водрузил ее на стол. Аристарх Вениаминович тихонько вздохнул, но отказываться от угощения не стал, а принялся покорно и даже с некоторым нетерпением распаковывать такой же, как у Гоши, разве что чуть менее объемистый пакет. Откидной столик у окна моментально скрылся под грудой аппетитной домашней снеди; Глеб внес в это традиционное дорожное безобразие свою скромную лепту, выложив в общую кучу пирожки и котлеты, которые дала ему в дорогу жена. За окном неторопливо плыли заборы, пакгаузы, закопченные многоэтажные здания из желтого полуторного кирпича, бесконечные гаражные кооперативы, платформы пригородного сообщения и прочие уродливые сооружения — одним словом, задворки, которыми каждый большой город почему-то неизменно поворачивается к проходящей через него железной дороге. Безопасности участников экспедиции к верховьям реки Волчанки пока ничто не угрожало, а значит, Глеб не только мог, но даже и был обязан поближе сойтись с коллективом и немного поработать на образ профессионального шофера, который расслабляется, не имея необходимости ни свет ни заря садиться за баранку.

Гоша Зарубин пил жадно и много разглагольствовал об искусстве, делая основной упор на свою персону и ее значение в важном деле сохранения национального культурного наследия. Аристарх Вениаминович, сославшись на возраст и пошатнувшееся здоровье, не столько пил и закусывал, сколько пригубливал и отведывал, хотя и с видимым удовольствием. Говорил он мало, больше слушал, а когда говорил, то в основном расспрашивал Глеба — о работе, о семье, о шоферском житье-бытье. Старикан оказался в высшей степени интеллигентный и приятный в общении, врать ему было неловко, и Сиверов был благодарен бесцеремонному Гоше всякий раз, как тот, соскучившись без всеобщего внимания, перебивал его, изрекая что-нибудь вроде: «Это все ерунда. А вот я однажды.»

Проводница уже давно проверила билеты и ушла, проворчав на прощанье что-то неодобрительное, а в липкой, захватанной пальцами зеленой бутылке осталось совсем немного вина, когда дверь купе с характерным скользящим громыханием отъехала в сторону и в образовавшуюся щель заглянуло хмурое лицо Краснопольского. Начальник экспедиции с пренебрежительной усмешкой окинул взглядом картину железнодорожного пиршества и сухо сказал:

— Молчанов, на два слова.

Глеб встал и мимо посторонившегося начальника вышел в коридор. За его спиной Краснопольский вполголоса, но очень внушительно объяснял реставраторам, в основном Гоше, правила поведения в экспедиции. Правила эти не дозволяли регулярно распивать спиртные напитки, а наоборот, предусматривали весьма суровые меры воздействия на нарушителей сухого закона. Пристыженный Гоша вяло отругивался, но Краснопольский его не слушал.

— Попрошу вас учесть это на будущее, — строго произнес начальник экспедиции и с грохотом задвинул дверь купе.

Повернувшись к поджидающему его Глебу, Краснопольский пару секунд пристально вглядывался в его лицо, а потом, убедившись, по всей видимости, что собеседник трезв и способен поддерживать деловой разговор, осведомился, курит ли он.

Сиверов не стал отрицать наличия у себя этой вредной привычки, и они с начальником вышли в тамбур, где и закурили каждый из своей пачки. Произошло это потому, что Краснопольский Глебу сигарету не предложил, а протянутую им пачку проигнорировал, тем самым демонстрируя, надо полагать, свое отношение как к Глебу, так и к переданной им информации.

Колеса под полом бодро грохотали по стыкам, вагон слегка покачивало, за окном мелькали пригородные платформы, зеленеющие рощи, луга, перелески и прочие прелести подмосковного пейзажа. Пользуясь тем, что глаза у него скрыты темными очками, Глеб разглядывал Краснопольского, стараясь подавить в себе растущее чувство неприязни к этому излишне резкому, грубоватому человеку. В конце концов, работенка ему и впрямь досталась не самая легкая и приятная, а бумаги, переданные Глебом (вернее, содержавшаяся в этих бумагах информация), никак не могли способствовать улучшению настроения Петра Владимировича.

— Учтите, я сразу понял, кто вы такой, — сказал Краснопольский после пары глубоких нервных затяжек. — Даже без этих бумаг.

— Правда? — вежливо изумился Глеб.

— Представьте себе. От вас за версту смердит Лубянкой. Одни эти ваши темные очки чего стоят!

— Темные очки я ношу потому, что у меня повышенная чувствительность к дневному свету, — любезно пояснил Сиверов. — А что касается смрада, то смердеть от меня в данный момент может разве что портвейном, да и то не за версту, как вы изволили выразиться, а лишь чуть-чуть.

Краснопольский слегка смешался, но тут же взял себя в руки. Чувствовалось, что он вырос в интеллигентной семье, с детства наслушался диссидентских разговоров на кухне, спецслужб боялся на клеточном, генетическом уровне и потому делал все от него зависящее, чтобы этот свой унизительный страх скрыть от всех, в том числе и от самого себя.

— Кстати, о портвейне, — сказал он с прежним неприязненным напором. — Имейте в виду, что, если вы и впредь будете вербовать себе союзников среди моих подчиненных подобным образом, я найду способ от вас избавиться. Водитель-пьяница — это же готовый кандидат на первоочередное увольнение! И никакая Лубянка там, в горах, мне не помешает.

— То есть подписывать своей кровью доносы на коллег вы отказываетесь, — констатировал Глеб, — и, следовательно, передавать вам адреса явок и пароли бессмысленно. Жаль! А я так на вас рассчитывал! На Лубянке остро не хватает именно таких людей, как вы, — полагающих, что они все еще живут в тридцать седьмом году и являются объектом пристального внимания палачей из НКВД, а также буквально на каждом шагу закатывающих по этому поводу истерики. Послушайте, Петр Владимирович, вы прочли то, что я вам передал?

— Да прочел я, прочел, — с досадой произнес заметно смущенный этим неожиданным нападением Краснопольский. — Насчет истерик — тут вы, наверное, правы, извините. Но эти ваши бумаги. Вы что, всерьез полагаете, что я поверю в эти басни?

— А вы что полагаете? — развивая успех, напористо спросил Глеб. — Что я вам тут мозги пудрю, а сам послан, чтобы следить за вами и предотвратить утечку информации? Помилуйте, Петр Владимирович, вы ведь не уран едете искать, а, смешно сказать, малахит! И притом там, где его уже однажды нашли и даже довольно успешно добывали.

Это была правда — столь же чистая, сколь и горькая. Основной целью экспедиции являлась оценка запасов, оставшихся в заброшенном Демидовском месторождении, расположенном в непосредственной близости от Волчанского монастыря. Строго говоря, это и вовсе была никакая не экспедиция, а так, обычная рутинная командировка, кратковременная вылазка — почти что турпоход. То, что это несерьезное дело, которое было по плечу любому практиканту, поручили такому специалисту, как Краснопольский, явилось результатом ведомственных интриг, его собственной неуживчивости и прискорбной склонности резать правду-матку, чего начальство, как известно, не любит. Немудрено поэтому, что данная поездка воспринималась Петром Владимировичем как пустая трата времени и служила дополнительным поводом для раздражения. И именно поэтому Глеб просто обязан был заставить его воспринимать себя всерьез, поскольку в противном случае данное им Федору Филипповичу обещание — постараться, чтобы эта экспедиция в полном составе вернулась домой, — превратилось бы в пустое сотрясение воздуха.

— Да оставьте вы в покое этот малахит! — вполне предсказуемо раздражаясь, воскликнул Краснопольский. — Ведь все это невозможно воспринимать всерьез!

— Что нельзя воспринимать всерьез? — сказал Глеб. — Исчезновения людей — это, по-вашему, шутки?

— В тайге люди исчезали всегда, — упрямился Петр Владимирович, — и будут, наверное, исчезать еще очень долго — до тех пор, пока ее окончательно не сведут под корень для нужд бумажной и мебельной промышленности. Ну и что?

— Действительно — ну и что? Я только хочу обратить ваше внимание на то обстоятельство, что из интересующего нас с вами района за сто с лишним лет не вернулась ни одна из посланных туда экспедиций. Вы вдумайтесь: ни одна! Вы что, хотите пополнить эту статистику?

— Как так — ни одна? Я думал, это просто выборка случаев исчезновения, куда благополучно завершившиеся экспедиции просто не вошли.

— Ничего подобного, — возразил Глеб. — Это хроника освоения тех мест без каких бы то ни было купюр.

— Действительно, выглядит странно, — задумчиво пробормотал Краснопольский, вытаскивая из пачки новую сигарету. — Но это все равно ни о чем не говорит! — воскликнул он, найдя новый аргумент. — Ведь с момента последнего исчезновения прошло больше тридцати лет!

— А между первым и последним — семьдесят пять, — хладнокровно напомнил Сиверов. — Ну и что? Каким бы ни был фактор, приводящий к гибели экспедиций, он остается неизменным на протяжении десятилетий, даже веков. С чего вы взяли, что он больше не действует?

— А с чего вы взяли, что действует?

Глеб вздохнул.

— Интересный вы человек, — сказал он. — Скажите, вы всегда приставляете дуло к виску и спускаете курок, когда хотите проверить, заряжено ли ружье? Нельзя же быть таким, извините, тупым! Вы что, хотите из одного упрямства погубить людей?

— Ничего я не хочу, — устало произнес Краснопольский, пряча обратно в пачку сигарету, которую раздумал курить. — Ни людей губить, ни верить в байки про оборотней и снежного человека. А вы хотите, чтобы я поверил?

— Да, — сказал Глеб. — Но не в снежного человека. Поверьте, пожалуйста, что, если вы попытаетесь двинуться к верховьям Волчанки без меня или вопреки моему прямому заявлению о том, что это опасно, я вас остановлю — если понадобится, силой.

— Это как же? — насмешливо растягивая слова и меряя Глеба с головы до ног оценивающим взглядом, поинтересовался начальник экспедиции.

— Прострелю вам ногу, — спокойно ответил Слепой. — А еще лучше — ягодицу. Это будет безопасно для жизни, но зато очень больно, стыдно и неудобно. Вы даже сидеть не сможете, и спать придется на животе. Конечно, в этом случае не будет никакого малахита, но зато и смертей тоже не будет.

— Прекрасно! — обдумав это заявление, с горечью сказал Краснопольский. — Был начальник хоть и хреновой, но все-таки экспедиции, а стал — никто. Заложник в руках чокнутого маньяка.

— Чокнутый или не чокнутый, а стреляет этот маньяк прилично, — заверил его Глеб, которому это пустое препирательство уже успело порядком надоесть.

* * *

Сразу после полудня, подгадав к обеденному перерыву, в заводской офис Макара Степановича Ежова с подобающей случаю скромной помпой прибыл глава местной администрации.

Хотя Макар Степанович и не ждал этого визита, полной неожиданностью или чрезвычайным происшествием он для него не явился. Волчанка — поселок небольшой, все друг у друга как на ладони, и мэр тут, хоть и пользовался должным уважением и даже почетом, был к людям все-таки намного ближе, чем какой-нибудь президент или, не к ночи будь помянут, губернатор. Макару Ежову он и вовсе приходился родственником (как, к слову, и многим другим людям, занимавшим в поселке ключевые административные посты), Волчанкой они правили, можно сказать, вдвоем, рука об руку, и, несмотря на наметившееся между ними в последнее время противостояние, отношения им приходилось поддерживать прежние, то есть родственные. Оба понимали, что худой мир лучше доброй ссоры, и, продолжая потихонечку гнуть каждый свою линию, не забывали время от времени наведываться друг к другу в гости — посидеть по-родственному, пропустить по паре рюмок и поговорить о всякой всячине, в том числе, конечно же, и о делах.

Вот и сегодня Субботин вдруг, без всякой видимой причины решил провести обеденный перерыв не дома, десятками поглощая со стола свои любимые пельмени с уксусом под несмолкающую воркотню вечно чем-то или кем-то недовольной супруги, а в кабинете у Ежова. Бывало, случалось и наоборот — Макар приезжал в администрацию, и там, запершись в кабинете мэра, они пили водочку под румяные и душистые пирожки секретарши Алевтины Матвеевны, — но такое происходило нечасто. Субботину, как ни крути, приходилось беречь свой авторитет, да и кабинет у него был, увы, не чета тому, что отгрохал себе, наладив производство, Ежов. Этот, отдав родственнику долги и как следует раскрутившись, денег не считал и не радовался, как ребенок, дешевому офисному креслу, купленному взамен старого, чуть не развалившегося прямо на боевом посту. В офисе у него чего только не было, и Николай Гаврилович, честно говоря, приходил сюда, как на экскурсии, поглазеть, хотя, конечно, тщательно это скрывал. Денег у него было как-нибудь не меньше, чем у Макара Ежова, а пожалуй, и побольше, но, в отличие от родственника, волчанский мэр по уже укоренившейся привычке держался в образе простачка без лишней копейки за душой. Да и удовлетворительно объяснить происхождение своих капиталов той же налоговой инспекции он, не в пример Макару, конечно же, не мог. Против налоговой эта маскировка помогала отлично, а вот Ежов его уже давно раскусил, только, кажется, до сих пор не мог понять, что к чему.

Макар Степанович встретил мэра на крыльце заводоуправления, пронаблюдал, стоя на верхней ступеньке, за тем, как родственник грузно выбирается из облепленной грязью черной «Волги», а потом, когда этот процесс благополучно завершился, спустился вниз и пожал гостю руку.

Они были очень разные и в то же время чем-то похожи: оба большие, высокие, широкие в кости и оттого кажущиеся грузноватыми. Только Субботин был старше, шире лицом, волосы имел седые и носил на верхней губе аккуратно подстриженные усики, а Ежов рано облысел, был гладко выбрит, и в чертах его холеного, приветливого лица угадывалось что-то лисье.

Рукопожатие, как всегда, было по-мужски крепким (какой-нибудь городской очкарик, удостоившись такого рукопожатия, еще долго застегивал бы ширинку левой рукой), а после непременных, ставших уже ритуалом похлопываний по плечам, заглядываний в лицо и вопросов типа «Ну, как сам-то?» родственники рука об руку поднялись на второй этаж, где размещался кабинет Ежова.

Войдя, Николай Гаврилович сразу же направился к просторной нише у занавешенного вертикальными жалюзи окна, где стоял низкий столик с двумя очень удобными мягкими кожаными креслами, и без приглашения опустился в то, из которого был лучше виден кабинет. Здесь он закурил, привычно отмахнулся от Ежова, который, как всегда, попенял ему за то, что травится отечественной дрянью, и принялся, опять же как обычно, исподтишка разглядывать обстановку — гладкие кремовые стены с какими-то непонятными картинками, сверкающий, как стекло, пол, диковинную, непонятно из чего изготовленную мебель и прочие причуды человека, которому деньги девать некуда. Над столом, в тоненькой, почти незаметной, покрашенной под обыкновенное железо (а может, и впрямь железной?) рамке висела картина, изображавшая не президента, не губернатора и даже не суровый местный пейзаж, а, представьте, голую бабу. Баба лежала на боку, лицом к Николаю Гавриловичу, выставив напоказ все свои прелести, и было решительно непонятно, что сие должно означать — уж не то ли, что письменный стол Макара Ежова, помимо работы, предназначен и для иных, более интересных дел? Оно-то, конечно, на таком столе этими самыми делами могло бы единовременно заниматься человек пять — это если считать без баб, а с ними, значит, все десять получится. Да только разве ж можно такие вещи афишировать? Это ж кабинет начальника, а не бордель!

Но главной загадкой для Николая Гавриловича всегда был и по сей день оставался потолок. Идеально ровный, белоснежный, чуточку шероховатый, он шел какими-то ступеньками, да не прямыми, а плавно изогнутыми, как рояльная дека или след волны на речном берегу. Субботин все время гадал, из какого материала и какими инструментами был изготовлен этот диковинный потолок, и никак не мог угадать. И ведь не инопланетяне его делали, не иностранцы даже, а обыкновенные уральские мужики, которых Макар нанял не то в райцентре, не то в области. «Что-то я начал от жизни отставать, — как обычно, подумал Николай Гаврилович, украдкой разглядывая все эти застывшие белые волны со слепящими точками каких-то очень уж ярких, хоть и совсем маленьких светильников. — Скоро от всего подряд шарахаться начну, как деревенская лошадь.»

— Слушай, Макар, — неожиданно для себя спросил он, — а из чего, скажи ты мне, у тебя потолок сделан? Что-то я смотрю-смотрю, а никак не соображу.

Ежов перестал звякать бутылками в баре и повернул к нему изумленное лицо.

— Ты чего, Гаврилыч, — осторожно спросил он, — шутишь, что ли? Или вправду не знаешь?

— Знал бы — не спрашивал, — буркнул Субботин, проклиная черта, который дернул его за язык.

— Да гипсокартон обычный, — таким тоном, словно это все объясняло, сказал Ежов.

Он уже было снова повернулся к бару, но его остановил новый вопрос Субботина.

— Это сухая штукатурка, что ли?

— Н-ну. да, вроде того.

— Так это ж не материал, а чистое дерьмо! Как же она у тебя на потолке-то держится? У нас мужики, помню, пробовали ее гвоздями прибивать, так шляпки, понимаешь, насквозь проходят и не держат ни черта. Намучились только, изломали всю эту штукатурку в куски, все двадцать листов, и в овраг выбросили. Во, матерились! Она же, сволочь, даже тогда бешеных денег стоила, а уж теперь-то, поди, и подавно.

— Это когда Сохатый с Басаргиным ремонт делали? — роясь в баре, уточнил Ежов. Он хохотнул и покрутил головой, как человек, позабавленный и немного удивленный чужой тупостью. — Как же, как же, слыхал я эту историю, помню.

Он вынырнул из бара и подошел к столику, за которым сидел гость. В правой руке у него была обыкновенная водка, хотя и очень неплохая — «гжелка», привезенная, надо думать, из самой Москвы, а в левой — квадратная бутылка с какой-то коричневой дрянью внутри и косо наклеенной черной этикеткой, на которой золотом был нарисован хлыщ во фраке, котелке, высоких сапогах и с тросточкой. Николай Гаврилович заграничных напитков не любил, и Макар об этом помнил, уважал консервативный вкус родственника и всегда, когда тот его навещал, выставлял на стол водку.

— Да, помню, — выставляя на стол блюдечки (для себя с нарезанным лимоном, а для Субботина — с соленым огурцом, тоже нарезанным), повторил Ежов. — Так ведь они, кажется, этот свой гипсокартон гвоздями, чуть ли не соткой, прямо к бревнам приколачивали?

— Ну, — сказал Николай Гаврилович. — А как же иначе-то? Чем же его крепить — клеем, что ли?

Ежов фыркнул и, разливая напитки, принялся подробно и довольно толково объяснять, как надлежит крепить гипсокартон к стенам, а если захочется, то и к потолку. Под разговор о каких-то металлических направляющих, саморезах, грунтовке и прочем они выпили по одной и закусили чем бог послал. Наконец Николай Гаврилович уверенно кивнул, показывая, что насчет гипсокартона он все понял. На самом-то деле он не столько понял, сколько притомился слушать эту чепуху; Ежов, надо отдать ему должное, чутко уловил перемену в его настроении и, на полуслове оборвав свои разглагольствования по поводу каких-то виниловых обоев, которые, оказывается, можно красить, и не один, мать его, раз, сказал:

— А я вот, как вспомню ту историю, все голову ломаю: откуда у Сохатого столько денег взялось, чтобы вот так запросто двадцать листов гипсокартона в овраг свалить?

— Украл где-нибудь, — не моргнув глазом, равнодушно предположил Субботин. — А может, зверя набил да шкурки сдал. Или на камешки набрел. У нас ведь они, считай, под ногами валяются. Надо только знать, кому их продать. Чего это у тебя такое? — спросил он, указывая на квадратную бутылку. — Попробовать дашь или для себя прибережешь?

— Виски, — с оттенком удивления сказал Ежов. — «Джонни Уокер» — шотландское, высший сорт. Что это с тобой сегодня, Гаврилыч? — спросил он, наливая Субботину виски. — То гипсокартон тебе вдруг понадобился, то виски.

— От жизни отстал, — кратко пояснил мэр. — Надо наверстывать.

Он пригубил виски, посмаковал, а потом выпил залпом и закусил — не лимоном, как Ежов, а все тем же соленым огурцом.

— Ничего, — сказал он, жуя и причмокивая, — мягкая, зараза. Только бочкой малость отдает и еще самогонкой чуток, а так — ничего. Но лучше нашей водки все равно ничего нету!

— М-да, — неопределенно произнес Ежов, наливая ему водки. — От жизни, говоришь, отстал. Не верится что-то. Хотя, если разобраться, дело это нехитрое. Чуть, понимаешь, отвлекся, на небо загляделся, и готово: стоишь один посреди чиста поля, с голой задницей на ветру, и непонятно, куда вся толпа убежала, покуда ты ворон считал. Да, это верно, отставать в наше время нельзя. А я вот, не поверишь, тоже чувствую, что начинаю отставать. Вроде все у меня нормально, а чувство такое, будто я и половины возможностей, которые тут, прямо у меня под ногами, лежат, не использую.

— Да ну? — прохладным тоном удивился Субботин. — Куда ж тебе, Макар Степаныч, еще больше возможностей? Ты ж у нас и так крутишься, как белка в колесе. Гляди, надорвешься, здоровье потом ни за какие деньги не купишь. Время нынче знаешь какое? Мужики в тридцать лет от инфаркта помирают, а все почему? Больше всех им надо было, все на свете хотели успеть. А все на свете успевать не надо. Ни к чему это! Копай себе свой огородик, пока земля родит, а что там, на соседских грядках, растет — не твоего ума дело.

От этой отповеди, произнесенной почти открытым текстом, Макар Степанович слегка переменился в лице, но Субботин его не жалел. Он и сам был слегка выбит из колеи тем, как напористо и нагло, тоже чуть ли не прямым текстом, Ежов опять попер в атаку на окопы, от которых его уже сто раз отгоняли беглым ружейным огнем.

— Не скажи, — быстро восстановив душевное равновесие, возразил Макар. — Если б все так рассуждали, мы б до сих пор в пещерах жили и с дубиной за медведями гонялись.

— А может, так-то оно бы и лучше было, — заметил Николай Гаврилович, для разнообразия кладя на язык ломтик лимона. — Фу ты, кислятина!

— Э, — воскликнул Ежов, — да ты у нас, оказывается, враг прогресса!

Субботин торопливо запил «кислятину» водкой, крякнул и, утирая согнутым указательным пальцем заслезившиеся глаза, проворчал:

— Давай-давай. Напиши письмо в районную газету: глава Волчанской администрации Субботин — враг прогресса. и всего прогрессивного человечества.

— Точно! — весело, даже как-то чересчур, подхватил Ежов. — Скрывает от общественности факт наличия на вверенной ему территории семейства снежного человека с целью, уйдя в отставку, присоединиться к племени и развязать партизанскую войну за возвращение всего населения Урала и Восточной Сибири к первобытному состоянию.

— Чего? — поперхнувшись от неожиданности огурцом, спросил Николай Гаврилович. — Ты что это, братец, несешь? Выпивка в голову ударила?

— Ну а чего? — нисколько не испугавшись, с самым невинным видом сказал Ежов. — Вот ты, хозяин здешних мест, можешь мне сказать, что у тебя в окрестностях Волчанской пустыни делается?

— Ничего там особенного не делается, — хладнокровно ответил уже успевший успокоиться мэр.

— Да ну?! — не поверил Ежов. — Я заготовителей своих, которые для камнерезной мастерской материал собирают, в ту сторону ничем не могу загнать — ни кнутом, ни пряником. А ведь там, около монастыря, говорят, целый малахитовый рудник был, до конца не выработанный. Казалось бы, иди и бери сколько хочешь. А они не идут. Неделями по лесу без толку бродят, а в сторону монастыря — ни-ни. С чего бы это?

— Это уж ты у заготовителей своих спрашивай, — сложил с себя ответственность Николай Гаврилович. — Я-то тут при чем? Колючей проволоки вокруг поселка нет, милицейских кордонов тоже. Законом это не запрещено — пусть идут куда вздумается! Да и тебя самого никто не держит, раз тебе так любопытно. Поди проверь, если людям не веришь.

— Да как же им верить-то, Гаврилыч, — с тоской воскликнул Ежов, — когда они врут кто во что горазд!

— А что врут-то?

Субботин чувствовал себя хозяином положения и держался спокойно, пряча насмешку. Зато Ежов чем дальше, тем больше горячился.

— А то ты не знаешь, что они врут! — воскликнул он. — Одни про оборотней каких-то плетут, другие, блин, про снежного человека. Один мне вообще заявил: если, говорит, на бабу его наткнешься, считай, повезло. Она, говорит, добрая, если ее не злить да если без детеныша. А если, говорит, самца повстречаешь, мужика, значит, ейного, тут тебе и амба. Бред какой-то!

— Ясное дело, бред, — авторитетно подтвердил Субботин. — Про снежного человека — это Колодников, учитель школьный, царствие ему небесное, придумал. Это у него пунктик такой был — снежный человек. Очень ему хотелось Волчанку прославить, ну, и себя заодно, вот крыша-то, как говорится, и поехала. Да, бред — он и есть бред.

— Вот я и говорю, — решив, по всей видимости, что ему наконец-то удалось пробить брешь в глухой обороне Николая Гавриловича, вкрадчиво произнес Ежов, — что там, вокруг монастыря, на самом деле творится?

— А я откуда знаю? — аккуратно, с мастерством опытного бюрократа пуская разговор по замкнутому кругу, удивился Субботин. — Я в тех местах сроду не бывал. Сказано: плохо там, пропасть можно, — вот я и не ходил. И никто не ходит, а почему — этого, поди, никто уж толком и не знает. Кругом других мест навалом, что тебе, свет клином на этом монастыре сошелся? От него уж, поди-ка, и следа не осталось. Да и рудник, то бишь каменоломня, про которую ты мне тут толкуешь, тоже, думается, пустой номер. Павел-то Демидов, который ее при царе-батюшке разрабатывал, небось не глупее нас с тобой был. Он ее еще в девятнадцатом веке бросил, а почему? Кончился камень, прогорело предприятие — вот и весь сказ.

— А я другое слыхал, — вставил Ежов.

— Ты и про снежного человека слыхал, — не давая ему развить эту тему, возразил Николай Гаврилович, — и даже, как я понял, про каких-то там оборотней. Мало ли что народ от нечего делать плетет! Я, когда малой был, про здешние места от старух таких сказок наслушался, что, помню, темноты бояться начал. Как свет гасить, так я в рев. И ничего, жив, как видишь.

— Да уж вижу, — с неопределенной интонацией проговорил Макар Степанович и пригубил виски.

В голове у него крутилась всякая чертовщина вроде того, что было бы неплохо где-то раздобыть что-нибудь этакое, замысловатое, химическое, вроде пресловутых препаратов для промывания мозгов. Раздобыть и подсыпать старому хрену в водку, потому что споить его просто так, без химии — дело немыслимое, а трезвый он никогда ничего не скажет. Или выписать сюда к себе хорошего гипнотизера. Да только все это — пустой номер. У старого борова железное здоровье и совершенно непрошибаемая психика, а большинство гипнотизеров — обычные шарлатаны, жулики. Конечно, нет результата — нет и денег, это ясно. Но первая же неудачная попытка вырвать у Субботина нужные сведения силой или хитростью кончится для Макара Степановича весьма плачевно — хорошо, если успеешь хотя бы ноги унести, но это вряд ли. Да и удачная, если уж на то пошло, будет означать самую настоящую войну, причем на территории Субботина, и в этой войне Макар Ежов будет с самого начала обречен на поражение и бесславную, безвестную гибель. Даже те, кто был по тем или иным причинам обижен на мэра и в данный момент поддерживал Ежова, в случае открытого столкновения должны были неизбежно принять сторону того, кто сильнее, в надежде уцелеть и получить вознаграждение за свою собачью преданность.

Потому что «тех или иных» причин обижаться на Николая Гавриловича у волчанцев не было. Существовала только одна такая причина: непричисление к кругу избранных, в который входило процентов шестьдесят взрослого населения поселка. Причем внутри этого большого круга угадывалось существование другого, куда более узкого, включавшего в себя многочисленную родню Субботина и отдельных особо полезных и преданных индивидуумов наподобие Сохатого. Вот в этот-то круг посвященных и стремился проникнуть Макар Степанович, вот туда-то его, черт возьми, и не пускали, лениво и неубедительно отрицая сам факт существования каких-то кругов и тайн.

А тайна была. Вот, к примеру, члены большого, «внешнего» круга посвященных, то есть обычные волчанские мужики, получившие свой статус избранных не иначе как по наследству от родителей, то и дело приносили Макару Степановичу на продажу для нужд его камнерезной мастерской то кусок первосортного малахита, то горсть знаменитых уральских самоцветов — тоже первосортных, крупных и без единого изъяна. Если их спрашивали, откуда такая красота, они с охотой отвечали, указывая всякий раз куда угодно, только не в сторону Волчанской пустыни. И всякий раз посланные в указанном направлении заготовители Ежова возвращались если не с пустыми руками, то с такой добычей, на которую и глядеть-то было жалко. Один из них — самый, пожалуй, догадливый, но при этом самый глупый, потому что был, как и сам Макар Степанович, нездешним, приезжим, — однажды прямо заявил Ежову, что хорошие камни приносят не иначе как со старого рудника, из окрестностей монастыря, и что он, человек разумный и в бабьи сказки не верящий, пойдет туда сам и принесет невиданную добычу.

Надо ли говорить, что Ежов его больше не видел?

Но что камни! Больше всего Макара Степановича интересовало, откуда у его родственника Субботина вдруг взялись такие сумасшедшие деньги. На его оклад главы поселковой администрации шибко не разживешься, и что-то не видать, кто мог бы давать ему такие взятки, о которых некоторым министрам остается только мечтать. Откуда такие деньги, скажите на милость? Ну ладно, рудник, камешки, пусть даже золотишко. Но, разворовывая недра и продавая краденые изумруды в таких сумасшедших количествах, Субботин давным-давно попался бы и сейчас сидел не в кресле главы администрации, а на шконке в лагерном бараке. А у него и бабок куры не клюют, и все шито-крыто.

И Сохатый, доверенное лицо, закадычный дружок субботинского племянника Семки Басаргина, погиб, между прочим, в самом шикарном ювелирном магазине Москвы, пытаясь сбыть, по словам Горки Ульянова, вовсе не пригоршню необработанных полудрагоценных камней, а здоровенный, шикарный золотой крест с бриллиантами, рубинами и сапфирами. Каково, а?!

И кстати, куда это запропастился сам Горка? Вернулся из Москвы, показался на глаза и пропал — ни слуху ни духу. Слухи ходили разные, и все как один дурацкие — опять про оборотней, про снежного человека, про какого-то лесного духа и прочую дребедень. Зато широкую, глубоченную колею, оставленную в Горкином дворе автомобилем, который въехал сзади в огород сквозь забор, а выехал спереди на улицу прямо через запертые ворота, Макар Ежов видел своими глазами, как и все, кому не лень было дойти до Горкиного дома и поглядеть. Ну и что? Басаргин, который проводил расследование, буквально на следующее утро установил, что колею эту оставил своим «Уралом» заводской водитель Григорий Шапкин, который, поспорив накануне с Горкой Ульяновым около магазина об охоте, получил в глаз, дал сдачи, но этим не удовлетворился и, дождавшись ночи, из хулиганских побуждений разворотил Горке забор, раздавил собачью будку и вышиб ворота посредством вверенного ему казенного автомобиля означенной выше марки. В пьяном виде, разумеется, а то в каком же!

Шапкин, на испитой морде которого действительно красовался огромный иссиня-черный фингал, вины своей не отрицал и валил все на водку, которая его и попутала. Еще Шапкин твердо, в письменном виде, пообещал, что своими руками и за собственный счет восстановит и забор, и ворота, и даже собачью будку, как только хозяин предъявит ему такое требование. Свидетелей драки у магазина и ночного ралли в Горкином огороде оказалось хоть отбавляй. Шапкина пришлось на две недели отстранить от работы и перевести в слесари, а что до самого Горки, то он, по мнению все того же Басаргина, отправился в лес на промысел. Что он там промышляет в такую погоду, в снегу по самое не балуйся, капитан ответить затруднился, но предположил, что белку. И это при том, что охотой Горка всерьез не занимался уже лет пять и даже не имел собаки!

Словом, история эта была шита белыми нитками, но предъявить начальнику милиции Макар Ежов не мог ничего. Да и слишком сильно интересоваться Горкиной судьбой он тоже не мог: это означало бы официально, во всеуслышание признать, что алкаш и хулиган Егор Ульянов являлся одним из ближайших помощников предпринимателя Ежова. Об этом и так знал весь поселок, как и о многом другом, но произносить такие вещи вслух в Волчанке было не принято. Все было хорошо, пока все помалкивали, и Ежов понимал, что не ему менять эту традицию, поскольку он сам давно увяз в здешней круговой поруке по самые ноздри.

Вот, к примеру, если твердо потребовать от Басаргина произвести расследование по факту исчезновения Горки, если написать заявление и вообще подойти к делу формально, по закону, отказать капитан не посмеет. Да и зачем ему это? Наоборот, им с Субботиным это только в жилу! Ну, скажет, извини, Степаныч, сам напросился. И сразу же вопрос: в каких отношениях вы были с пропавшим Ульяновым? Что-что? Что он вам приносил — камешки? Это какие же, позвольте узнать? Ах, самоцветы! А документы у вас в порядке? Так вы что же — закон нарушаете, недра разворовываете? Ну, и так далее. А Горку он при этом все равно не найдет. И никто не найдет, как это тут, в Волчанке, испокон веков повелось: раз пропал человек, значит, искать его бесполезно.

— Что-то Горки твоего давно не видать, — будто подслушав его мысли, рассеянно, как бы между прочим, заметил Николай Гаврилович.

— Какого еще Горки? — очень натурально удивился Ежов и тут же сделал вид, что спохватился. — А, Ульянова! Да какой же он мой? С каких это пор алкаши подзаборные в «моих» числятся?

— Вот это правильно, — подумав, одобрил избранную им линию поведения мэр. — Это ты молодец. Я всем говорю: думать надо, с кем компанию водить, а с кем, может, и не следует. Я Семену так и сказал: не станет, мол, Макар с этой сволочью связываться, зачем это ему? А он мне: нет, дескать, интересуется, беспокоится, как о родном!

— А, — будто припомнив, равнодушно произнес Ежов, — так это когда было-то! Просто Горка мне какой-то особенный камешек обещал.

— Тихо, тихо! — перебил его Субботин. — Про эти ваши дела я знать ничего не хочу. Про что не знаю, за то не накажу, верно ведь? Ты все-таки думай, Макар, кому и что говоришь. Я — лицо официальное, на такие вещи реагировать должен. А реагировать, как положено, по закону, — значит половину Волчанки без хлеба оставить. А я не изверг, не сатрап какой-нибудь, мне люди дороже, чем буква закона.

— Знаю, Гаврилыч, — преодолев желание поморщиться, сказал Ежов. — За то тебя народ и ценит, за то и уважает.

Он собирался закончить эту льстивую фразу ироническим полунамеком, который вернул бы разговор в интересующее его русло, но не успел: на столе зазвонил телефон. Макар Степанович проигнорировал эту помеху, но телефон даже и не думал успокаиваться — он продолжал пиликать настойчиво и непрерывно, не давая открыть рта, и чувствовалось, что звонивший твердо намерен стоять на своем до победного конца — до тех пор, пока тут, в кабинете, не поднимут лапки кверху и не снимут трубку.

— Ответь, что ли, — проворчал Субботин, придя, по всей видимости, к такому же выводу. — Все равно ведь не отстанут.

Макар Степанович встал, подошел к рабочему столу и сердито сорвал трубку.

— Слушаю! — рявкнул он. — Да, — сказал он тоном ниже, — здесь.

И, повернувшись к Субботину, зажав ладонью микрофон, добавил:

— Тебя, Гаврилыч. Секретарша.

— Черти, — выбираясь из кресла, проворчал мэр, — пообедать спокойно не дадут. Ну, что там у тебя стряслось, Матвеевна? — сказал он в трубку.

Секретарша, надо полагать, принялась объяснять, что стряслось. Объяснений этих Ежов, естественно, не слышал, но по изменившемуся лицу Гаврилыча понял, что стряслось что-то действительно из ряда вон выходящее — поганое что-то, о чем ему, Макару Ежову, скорее всего не расскажут.

Однако на этот раз он ошибся. Бросив в трубку отрывистое: «Сейчас буду», Николай Гаврилович длинно и замысловато выматерился, грохнул трубкой по аппарату, потом, не удовлетворившись этим, хватил кулаком по столу и сказал:

— Так-то, Макар Степаныч. Не хотят они, суки, нас в покое оставить! Ну никак не хотят! Вместе нам надо держаться, Макар, не то слопают.

— Да что случилось-то? — удивился Ежов.

— Гости пожаловали, — неприязненно кривя рот, сообщил Субботин. — Из самой, мать ее за ногу, столицы нашей родины, города-героя Москвы.

Глава 8

Потратив впустую несколько часов, намаявшись и окончательно устав выслушивать однообразные, одинаково уклончивые и неопределенные ответы копавшихся у себя в огородах и во дворах аборигенов, в шестом часу вечера Глеб Сиверов вновь очутился на центральной улице поселка Волчанка, что стоял на берегу одноименного ручья, впритык к одному из отрогов Уральского хребта. Отрог, поросший густой щетиной хвойного леса, громоздился над поселком по левую руку от Глеба; справа, едва различимый в сиреневой предвечерней дымке, смутно синел еще один, дальний, мало чем отличавшийся от своего собрата.

Воздух был чист и свеж — выбросов налаженного местным олигархом по фамилии Ежов производства по переработке мусора в полиэтиленовые бутылки не хватало, чтобы на равных тягаться с могучим, напоенным живительным кислородом дыханием тайги. Закуренная Глебом сигарета, хоть и была уже двадцать пятой по счету за этот долгий, бездарно потраченный день, как и все предыдущие, показалась ему необыкновенно вкусной. Наверное, из-за воздуха, который вопреки усталости и разочарованию поднимал настроение и пробуждал зверский аппетит ко всему, что в суете большого города воспринимается просто как дань привычке: к еде, сигаретам, выпивке, женщинам — одним словом, к жизни.

Стоя на дощатом тротуаре, покуривая и ловя взгляды аборигенов, которые, разумеется, уже все до единого знали, кто он и чего хочет, Глеб вспомнил свою попытку раскрутить это дело нахрапом, с наскока. К главе поселковой администрации Краснопольский его с собой, конечно же, не взял, поскольку Глеб по-прежнему значился в платежной ведомости как Федор Молчанов, сменный водитель экспедиционного грузовика и по совместительству разнорабочий. Появление начальника экспедиции в кабинете здешнего мэра в паре с обыкновенным шофером выглядело бы довольно странно, да и членам самой экспедиции лишняя пища для размышлений была ни к чему — ее у них и без того хватало. Поэтому Глеб, отчасти подогреваемый неприязнью Петра Владимировича, которой тот по-прежнему не скрывал, решил попробовать самостоятельно обеспечить экспедицию проводником из местных, а заодно проверить, так ли страшен здешний черт, как его намалевал генерал Потапчук.

И сразу же убедился, что воистину страшен.

Аборигены стояли насмерть, как наполеоновская гвардия против англичан в битве при Ватерлоо. Одни заявляли, что впервые в жизни слышат, будто в окрестностях Волчанки когда-то существовал монастырь и тем более какой-то там рудник. Другие, те, что были чуточку умнее, существования названных объектов не отрицали, но, когда Глеб спрашивал про дорогу, только разводили руками: а черт его знает, где это!

Третьи, самые умные, авторитетно заявляли, что дороги никакой нет — завалило дорогу — и что искать обходные пути бессмысленно: пути эти, хоть, наверное, и существуют, ровным счетом никуда не ведут, поскольку и монастырь, и рудник были сметены с лица земли тем самым обвалом, что уничтожил дорогу. Нет там ничего, камни одни да деревья, и слава у тех мест дурная. Нечего там делать, ей-богу, нечего! Нет, и сам не пойду, и вас не поведу, и дорогу объяснять не стану. Как я ее тебе объясню, когда сам не знаю? Это искать надо, пробовать. Не-а, и пробовать не хочу. И за деньги не хочу, потому что у меня своих дел выше крыши. Сейчас, все брошу и пойду с вами на месяц по лесу шастать, только вот галоши надену. Огород вовремя не вскопаешь — считай, урожая нет. Дрова, опять же, надо заготовить, крышу подлатать. Лето в наших краях короткое, а по осени, в дожди, я что же, деньгами твоими крышу покрою? Печку ими всю зиму стану топить? Нет, браток, ты не обижайся, но это дело не по мне — и недосуг мне, и вообще.

А из приоткрытых дверей, из подслеповатых окошек, из-за сараев и поленниц на философствующих подобным образом попахивающих потом и перегаром отцов семейств настороженно, с одинаковым выражением какого-то странного, испуганного ожидания в глазах смотрели молчаливые бабы и притихшие ребятишки. Впрочем, ребятишки-то как раз больше глазели на чужака в темных очках, казавшегося им, наверное, странным, нелепым и страшноватым, как пришелец с другой планеты.

Это была стена. Как там насчет оборотней и снежных людей, Глеб по-прежнему не знал, но в том, что все население Волчанки накрепко повязано круговой порукой, убедился практически сразу.

Вообще, поселок показался Глебу довольно странным. Взять, к примеру, питейные заведения. Народу здесь проживало никак не более полутора — двух тысяч человек, но Глеб, гуляя по улицам, насчитал восемь забегаловок, и это при том, что в подобных населенных пунктах наличие даже одного кафе вовсе не является обязательным. А уж если в такой вот дыре в придачу к одному шалману вдруг появляется второй, между ними неизбежно начинается жестокая конкурентная борьба на выживание, вплоть до поджогов и кровопролития с летальным исходом.

Что касается конкуренции, то ее, по мнению Глеба, в данной ситуации можно было избежать единственным способом: если все питейные заведения сосредоточены в одних руках, то и конкуренции между ними, понятное дело, не может быть никакой. А если эти же руки вдобавок владеют единственным в поселке промышленным предприятием, вообще получается замкнутый цикл: выданная рабочим зарплата, пройдя через кассы кафе и баров, снова почти целиком вернется в тот же карман, из которого была выплачена. Чем плохо? Вот только заведений все равно было многовато: чтобы все они сохраняли рентабельность, таких заводиков, как тот, что принадлежал господину Ежову, в поселке должно было насчитываться не меньше трех.

Глеб подумал, не попытать ли ему счастья в одном из этих шалманов, но тут напротив него, подняв облако пыли, притормозил белый «опель-фронтера» — двухдверный, замызганный, как все здешние машины, но довольно ухоженный. Густо затонированное стекло рывками поползло вниз, и в образовавшемся проеме возникло лицо — ухоженное, гладкое, чисто выбритое, с высоким лбом, плавно переходящим в затылок, и с немного лисьими чертами лица, говорившими о хитрости и изворотливости ума.

— Эй, земляк! — окликнул Глеба обладатель этой занятной, явно нездешней физиономии. — Садись, подвезу!

— Земляк? — с прохладцей изумился Сиверов.

Он уже понял, кто перед ним, но демонстрировать свою осведомленность, разумеется, не торопился.

— Земляк, земляк, — подтвердил владелец джипа, являвшегося здесь, по всей видимости, верхом роскоши. — Ты ж из этих, из московских гостей, верно?

— Предположим, — сказал Глеб.

— Ну, так и я московский! То есть был московский, пока меня дефолт сюда не загнал.

— А, — сказал Глеб, — знакомая история.

— А то, — слегка погрустнев, сказал пострадавший от дефолта владелец единственного на весь поселок джипа. — Эта история всей России в память врезалась. Ну, давай садись, расскажешь, как там Москва! Стоит?

— Да, вроде пока не упала, — забираясь на переднее сиденье, сказал Глеб. — Разве что после моего отъезда.

Водитель хохотнул, отдавая должное шутке, и представился:

— Ежов моя фамилия, Макар Степаныч. Можно просто Макар.

Глеб в ответ попросил называть его Федором, и волчанский олигарх Макар Ежов взялся за рычаг переключения скоростей.

— Ну, чего, — спросил он, — куда тебя везти-то?

— Кабы я знал, — невольно подстраиваясь под манеру речи собеседника, признался Глеб.

— Да, ехать у нас тут особо некуда, — согласился Ежов. — А ты чего посреди улицы торчишь как неприкаянный?

— Да понимаешь, — пожаловался Глеб, — пытался я среди местных проводника для экспедиции найти. Куда там!

— Что, не хотят? — удивился Ежов. — Странно.

— А то не странно! Можно подумать, им деньги не нужны.

— Деньги, брат, всем нужны, — сказал Ежов, — особенно моим нынешним землякам. Те, что на меня работают, еще как-то живут, а остальные. — он безнадежно махнул рукой. — Нищета, одним словом! Действительно, странное дело. Чем это им ваша экспедиция так не понравилась, что они даже от денег отказываются? Погоди-ка! — воскликнул он, словно осененный какой-то внезапно появившейся мыслью, и Глеб подумал, что у Макара Степановича недурные актерские способности. — А вы куда идти-то собрались?

— К верховьям Волчанки, — сообщил Глеб. — К заброшенному руднику. К монастырю, в общем.

— К монастырю? А, ну, тогда понятно. — Ежов усмехнулся и покачал головой. — Сочувствую. Ни хрена у вас не получится. Не пойдут они. Сами не пойдут и вас не поведут.

— Это я уже понял, — с легким раздражением сказал Глеб. — Не понял только почему.

— Дикий народ! — огорченно объявил Ежов. — Они этого монастыря как огня боятся. У меня тут камнерезная мастерская — ну, там безделушки всякие из малахита, колечки с самоцветами, если попадутся ненароком. Так вот, не поверишь, мои заготовители туда, к монастырю, под страхом смерти идти не хотят. А там, около монастыря, как раз ведь малахит брали, что-то ведь должно было остаться, наверняка осталось — не все же эти древляне в девятнадцатом веке выгребли. Уж я их и уговаривал, и грозил — нет, ни в какую!

— А чем объясняют? — заинтересовался Глеб.

На лисьей физиономии возникла хмурая, кривая улыбка.

— Да уж объясняют. — пробормотал Ежов. — А тебе-то неужто до сих пор никто не объяснил?

— Нет, — честно ответил Сиверов, — никто. Так, отнекиваются под разными предлогами. Дескать, дороги не знаем да недосуг.

— Вот, значит, как, — задумчиво произнес Ежов. Он взял с приборной панели пачку хороших сигарет, сунул одну в зубы и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки. Глеб протянул ему свою. — Стесняются, значит, — благодарно кивнув, сквозь зубы проговорил Макар Степанович, прикуривая сигарету. — Ну, тогда и я ничего не скажу. Если у них язык не повернулся, то мне помалкивать сам бог велел.

— Э! — воскликнул Глеб, менее всего ожидавший такого поворота столь удачно начавшейся беседы. — Слушай, земляк, так нечестно! Ты ведь знаешь, где тут собака зарыта, так почему не сказать?

— Да ни хрена я не знаю, — с какой-то непонятной, но явно непритворной, искренней тоской уныло произнес Ежов и снова махнул рукой с зажатой между пальцами дымящейся сигаретой. — Чего не знаю, про то молчу — такой у меня, понимаешь, принцип. А бабьи сказки пересказывать — слуга покорный! Если тебе эту хрень пересказать, ты же первый меня дураком назовешь, и поделом. Хотя, конечно, дыма без огня не бывает, — добавил он задумчиво.

— Загадками говоришь, земляк, — упрекнул его Сиверов. — Ну хоть намекни, в чем тут соль! Ты пойми, у нас же командировка, задание. Дело же стоит! С нас ведь спросят.

— Сочувствую, — повторил Ежов. — А только, если тебя там, в Москве, спросят, а ты ответишь так, как хочешь, чтоб я тебе сейчас ответил. Ну, словом, мигом в психушке окажешься. С диагнозом «белая горячка», понял?

— Не понял, — обиженно надувшись и очень стараясь не переиграть, сказал Глеб.

— Поймешь, — видимо, что-то решив, пообещал Макар. — Знаю я, куда тебе надо. Есть тут у нас один, он тебе все подробненько расскажет.

— Старик какой-нибудь? — пренебрежительно спросил Сиверов. — Сказочник местный?

— Во-первых, не такой уж он и старик, — решительно втыкая передачу, возразил Ежов, — но что сказочник — это факт. Директор школы, понял? Историк он, вот и собирает, значит, легенды о здешних местах. Он тебе все по полочкам разложит в лучшем виде. Только ты с ним поаккуратнее. В глаза хотя бы не смейся, а то, не дай бог, обидится. Он ведь мэру нашему родственник. как и я, впрочем. Что, не ожидал? Ничего, привыкай, тут тебе не Москва. И вообще, ты что не в курсе, что все люди — братья?

Посмеиваясь, он дал газ, и замызганный белый джип, волоча за собой хвост едкой пыли, покатился по немощеной, но довольно ровной центральной улице поселка.

* * *

— История эта, при всей ее таинственности и увлекательности, не слишком правдоподобна, — предупредил директор волчанской школы.

Сергей Иванович Выжлов, как и подавляющее большинство его земляков, отличался крупным, массивным телосложением. Над широким, уже успевшим покрыться первым весенним загаром лицом красовалась копна непослушных русых волос, серые глаза смотрели с привычным прищуром, а громкий, хорошо поставленный голос и неторопливая, размеренная речь выдавали в нем педагога так же явно, как запись в трудовой книжке. При этом ни старенький пиджак, ни застиранная голубая рубашка со старомодным галстуком, не снятые Сергеем Ивановичем даже дома, не могли скрыть мощного разворота плеч и красноречивой выпуклости широченной груди. Рукава пиджака не то чтобы трещали на бицепсах, но были достаточно туго на них натянуты, и Глеб, наметанным глазом профессионала оценив фигуру Выжлова, от всей души посочувствовал нарушителям школьной дисциплины, если таковые в здешней школе каким-то чудом до сих пор не перевелись. Еще он подумал, что обижать Сергея Ивановича, открыто насмехаясь над его рассказом, действительно не следует: бог с ним, с мэром, но, если вот этот педагог, разозлившись, пустит в ход кулаки, обидчику не поздоровится. Директору было, наверное, около сорока; определить его возраст точнее Глеб затруднился, поскольку Выжлов относился к тому типу людей, которые уже к двадцати годам приобретают вид сорокалетних и сохраняют его лет до шестидесяти.

— Обожаю таинственные истории с налетом мистики, — заявил, дуя на блюдечко с чаем, Покровский. — Проза жизни так скучна и утомительна. Бог с ней. Расскажите нам о монастыре!

Аристарха Вениаминовича Глеб с Ежовым подобрали на полпути к дому директора. Покровский брел куда глаза глядят и наслаждался свежим воздухом, равно как и красотами окружающей поселок природы. Сиверов подумал, что присутствие при будущем разговоре этого интеллигентного старикана может оказаться полезным: Покровский обладал редкостным даром располагать к себе людей, и ему директор школы мог рассказать такое, чего ни за что не сказал бы Глебу.

Доставив их к дому Сергея Ивановича, предприниматель сразу уехал, сославшись на натянутые отношения с директором школы. «Моя протекция в данном случае вам больше навредит, чем поможет», — заявил он, захлопнул дверь своего джипа и укатил. Впрочем, Сергей Иванович встретил их как дорогих гостей безо всякой протекции, накормил до отвала (хоть и числился до сих пор в холостяках) и долго расспрашивал о столичной жизни — о театрах, выставках и всем таком прочем. Сидя в этой глуши один на один с телевизором, он основательно стосковался по настоящей, не прошедшей сквозь бездушную мясорубку телекамеры, живой человеческой культуре.

Когда дело дошло до чая с брусничным вареньем, гостям наконец удалось свернуть разговор на странное нежелание местных жителей приближаться к монастырю и даже о нем говорить. Сергей Иванович обсудить эту тему не отказался, но предупредил, что история, которую он намерен рассказать, прозвучит не слишком правдоподобно.

— Что ж, — сказал Выжлов, получив от Аристарха Вениаминовича косвенное заверение в том, что рассказчика не поднимут на смех, — извольте. Как вам, должно быть, известно, Волчанская обитель была основана в конце восемнадцатого века на деньги богатого местного купца и промышленника Ивана Демидова. Не того, который сейчас работает на телевидении, разумеется, — поспешно добавил он, не в первый раз, по всей видимости, предвосхищая плоскую остроту слушателей. — За это, а также в благодарность за многочисленные щедрые пожертвования после смерти Демидов был похоронен на территории монастыря, согласно некоторым источникам — прямо в монастырском храме. Заупокойную молитву над его телом читал сам отец Митрофан — первый и единственный настоятель Волчанской обители.

После смерти Ивана Акимовича род Демидовых не утратил связи с монастырем. Сын промышленника, Павел Иванович, продолжал щедро жертвовать монастырю деньги, а ближе к старости, в начале семидесятых годов позапрошлого века, вообще начал поговаривать о том, чтобы отойти от дел, принять постриг и провести остаток дней своих в молитвах и благочестивых размышлениях. Хотя, надо вам заметить, что, согласно всем дошедшим до нас источникам, как устным, так и письменным, монастырь к тому времени стал далеко не лучшим местом для подобных занятий. Отец Митрофан, которому тогда уже давно перевалило за сто лет, похоже, окончательно выжил из ума и ударился чуть ли не в чернокнижие. Во всяком случае, среди местных жителей монастырь уже тогда начал пользоваться дурной славой, а отца Митрофана в здешних краях считали самым настоящим колдуном. Вот тут-то и начинается легенда.

Увлекшись собственным рассказом, Сергей Иванович встал из-за стола и, заложив руки в карманы просторных брюк, неторопливо прошелся взад-вперед по комнате — точь-в-точь как учитель, прохаживающийся во время урока вдоль классной доски. Широкие, тесанные вручную половицы тяжко поскрипывали под его ногами, задумчивый взгляд был устремлен в никуда. Глядя на него сейчас, можно было забыть о его мощном телосложении, более приличествующем молотобойцу, нежели работнику народного образования; перед Глебом и Аристархом Вениаминовичем был настоящий энтузиаст, фанатично преданный делу возрождения и сохранения истории родных мест.

— В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году, — продолжал Выжлов, рассеянно и в то же время ловко продувая мундштук папиросы, — будучи по делам в уездном городе, сын Павла Ивановича Демидова, Аким Павлович, выпускник Петербургского университета, наследник огромного капитала и преемник отцовского дела — бизнеса, как теперь принято выражаться, — повздорил в ресторане с сыном губернатора, который тоже оказался в уезде по какой-то своей надобности. Не поделили они какой-то пустяк — говорят, ссора возникла чуть ли не из-за ресторанной певички, за которой оба, перебрав шампанского, вздумали ухлестывать. Сын губернатора сказал что-то оскорбительное, а Демидов в ответ ударил его. Полагаю, — перебил себя Выжлов, — что это была простая пощечина. Здоровьем Акима Господь Бог не обидел, так что, если б ударил по-настоящему, губернаторскому сынку было бы уже не до дальнейшего выяснения отношений, а Демидов почти наверняка угодил бы в тюрьму.

Прозвучало это как-то так, что Глеб сразу почувствовал: Сергей Иванович знает, что говорит. Ему сразу вспомнился земляк директора школы, который во время перестрелки в столичном ювелирном магазине убил двоих, всего лишь ударив каждого по разу кулаком.

— Словом, — продолжал Выжлов, — дело дошло до дуэли. Стрелялись из новомодных тогда револьверов — если источники не врут, французских «лефоше».

— Калибр двенадцать миллиметров, — сказал Глеб, — модель, дай бог памяти, восемьсот сорок пятого года. Мягкая свинцовая пуля на выходе оставляла дыру величиной с кулак.

Он немедленно пожалел о сказанном, поймав на себе пытливый, заинтересованный взгляд Выжлова. Покровский кашлянул в кулак и, рассеянно поглаживая бороду, сказал:

— Экие, право, ужасы вы говорите, Федор Петрович. Неужели с кулак?

— Примерно, — лаконично ответил Глеб.

— Да, — произнес Сергей Иванович, — у вас завидная осведомленность по части стрелкового оружия.

— Интересовался, — подпустив в голос немного смущения, заявил Глеб. — Нравятся мне эти штуковины, есть в них какая-то красота. Конечно, увлечение детское, но что поделаешь?

— Не понимаю, — сказал Аристарх Вениаминович. — Какая красота может быть в орудии убийства?

— Отчего же, — возразил Выжлов. — Страсть к оружию у большинства мужчин в крови. Мужчина — воин и охотник. В последнее время мы стараемся об этом забыть, но что толку прятаться за иллюзией мира и благополучия, когда ни того, ни другого на самом деле не существует? Вы со мной согласны, Федор Петрович?

— Я об этом как-то не думал, — солгал Глеб. — А подумал я сейчас знаете о чем? Ваша неправдоподобная, как вы выразились, история пока что не содержит в себе ничего неправдоподобного. Даже наоборот! Ну в самом деле, кому какое дело до того, из какого оружия стрелялись какие-то никому, в сущности, не известные молодые забияки в тысяча восемьсот затертом году? Однако же источники, на которые вы ссылаетесь, указывают, что это были револьверы, и даже называют их марку.

— Ну, в этой части мое повествование опирается на достоверные факты, и одним из источников, на которые я ссылаюсь, был, знаете ли, полицейский протокол, отсюда и такая точность. Короче говоря, они стрелялись. Вообще, шансов остаться в живых после этой дуэли у сына губернатора было мало. Он был бездельник и повеса, любил выпить, и после ссоры, которая послужила причиной дуэли, устроил с приятелями грандиозную попойку. Так что на рассвете следующего дня, явившись на место дуэли, наверняка чувствовал себя далеко не лучшим образом — и голова трещит, и руки дрожат. Да-с. Что же касается Акима Демидова, то он, по отзывам современников, был отменным стрелком — что называется, бил белку в глаз, и не в переносном, а в самом прямом смысле. А уж по такой мишени, как его обидчик, он бы точно не промахнулся.

Выжлов сделал эффектную паузу. Глеб на эту удочку не клюнул — он спокойно прихлебывал душистый настой таежных трав, который тут именовался чаем, и смотрел в окно, где кроваво-красный шар заходящего солнца уже коснулся черных верхушек леса. Зато Аристарх Вениаминович, не то снедаемый любопытством, не то просто испытывающий неловкость оттого, что рассказчику не задают вопроса, которого он ждет, не смог промолчать.

— Вы хотите сказать, что результат дуэли получился не совсем таким, какого можно было ожидать? — спросил он.

— Угадали, — сказал Выжлов, заметно польщенный вниманием, проявленным к его рассказу столичными гостями. — Они тянули жребий, и первым выпало стрелять Демидову. Исход дуэли, таким образом, был фактически предрешен. Но его револьвер дал осечку, сын губернатора в свой черед выстрелил и попал противнику в грудь. Учитывая тогдашний уровень развития медицины и. э. характер повреждений, так точно описанный Федором Петровичем, — Выжлов бросил в сторону Глеба еще один быстрый, испытующий взгляд, — Демидова можно было считать покойником. Поговаривали, кстати, что осечка не была случайной. Револьверы-то принадлежали сыну губернатора, так что всякое возможно. Впрочем, эти сведения не были в ту пору ни подтверждены, ни опровергнуты, да и револьвер из пары Аким выбирал собственноручно.

Глеб подумал, что зарядить в каждый из револьверов по испорченному патрону, а потом прокрутить барабан своего, пропустив этот самый патрон — плевое дело. Говорить этого вслух он, однако, не стал — во-первых, чтобы не перебивать рассказчика и не уводить разговор в ненужном направлении, а во-вторых, чтобы лишний раз не привлекать внимания к своей персоне. Выжлов и так смотрел на него как-то странно, не очень-то, судя по всему, поверив в сказочку о детском платоническом увлечении историей огнестрельного оружия.

— Думаю, не надо говорить, что отец был буквально убит горем, — продолжал Сергей Иванович. — Аким был его единственным сыном, наследником, продолжателем его дела. Кроме того, Павел Иванович его просто любил. Он созвал настоящий консилиум, сулил докторам любые деньги, но они только разводили руками, утверждая, что, если бы не железное здоровье Акима, тот уже давным-давно был бы мертв и что после таких ран не выздоравливают. И тогда обезумевший от горя Демидов бросился за утешением к своему духовному наставнику, в монастырь.

Отец Митрофан, как я уже говорил, к тому времени приобрел славу колдуна и чернокнижника. Не знаю, за одним ли утешением Павел Иванович Демидов отправился в монастырь или он уже тогда имел в виду нечто иное. Как бы то ни было, отец Митрофан проникся к нему сочувствием и, по слухам, предложил провести над раненым Акимом некий нечестивый обряд, в результате которого тот должен был превратиться в. гм. прошу прощения, но из песни слова не выкинешь. словом, в оборотня.

— Но помилуйте! — вскричал впечатлительный Аристарх Вениаминович, явно не ожидавший, что история, поначалу казавшаяся столь увлекательной и правдоподобной, так скоро закончится откровенной чепухой.

— Я ведь предупреждал вас с самого начала, — сказал слегка обиженный этим недоверчивым возгласом Выжлов. — Это легенда.

— Но ведь даже в легенде должна быть какая-то внутренняя логика! — запротестовал Покровский.

— Логика в этом как раз есть, — пришел на помощь хозяину Глеб. — Согласно верованиям разных народов, рана, смертельная для человека, не причиняет оборотню никакого вреда. Его вообще можно ранить только серебром, а этот губернаторский сынок вряд ли был настолько предусмотрителен, что позаботился зарядить свой «лефоше» серебряными пулями.

— К тому же, — подхватил Выжлов, — вы же не станете отрицать, что истории об оборотнях являются неотъемлемой частью фольклора любой народности! Откуда такое единодушие, вы не задумывались? Оборотни, вампиры, драконы, наконец. Почему фантазия людей, живших в разных местах, в разных условиях и никак между собою не связанных, работала в одном и том же направлении? А может быть, это не фантазия? Может быть, это память о тех временах, когда подобные существа свободно разгуливали по планете?

— Веруя в Бога, приходится признать и существование дьявола, — вставил Глеб.

— И кроме того, — обрадованный неожиданной поддержкой с его стороны, добавил Сергей Иванович, — это ведь был не двенадцатый век, не пятнадцатый даже, а вторая половина девятнадцатого. Не имея реальной подоплеки, подобная история просто не могла бы возникнуть. Народ здесь, конечно, в те времена жил достаточно дикий, непросвещенный. Ну, так и придумали бы сказочку, скажем, про лешего какого-нибудь или в крайнем случае про вурдалака.

— Я как-то не ощущаю принципиальной разницы между вурдалаком и оборотнем, — признался Аристарх Вениаминович, задумчиво копаясь в бороде. — Впрочем, прошу прощения. Я сам рвался послушать красивую легенду и сам же не даю вам слова сказать. Ума не приложу, с чего это во мне вдруг проснулся материалист и прагматик. Наверное, просто от неожиданности. Простите старика! И продолжайте, прошу вас.

— Уверяю вас, я нисколько не задет вашей реакцией, — сказал Выжлов. — Когда я сам впервые услышал эту историю, я реагировал гораздо более бурно. Откровенно говоря, я просто рассмеялся. Н-но. Впрочем, я лучше действительно продолжу.

Так вот, доведенный до полного отчаяния Павел Демидов доставил своего умирающего сына в Волчанскую обитель. Легенда гласит, что он поставил отцу Митрофану условие: дескать, если уж сын мой обречен служить дьяволу в обличье зверя, так подавай и мне такую же долю! Говорят, жена последовала за ним — была она, по слухам, его бледной тенью и во всем его слушалась, так что ее мнения по этому вопросу, я думаю, никто особенно и не спрашивал. Пока отец Митрофан готовил умирающего юношу к обряду, Павел Демидов составил завещание, в котором все свое движимое и недвижимое имущество, не говоря уж о деньгах, оставил монастырю. Отрешившись таким образом от дел мирских, он вверился чернокнижнику, и с тех пор никто не видел ни Павла Ивановича, ни его жены, Ольги Степановны, ни сына, Акима Павловича. Зато доподлинно известно, что сын губернатора, ранивший Акима на дуэли, через месяц был найден мертвым. Череп его был размозжен, лицо обезображено ударом когтистой лапы, а горло перегрызено, то есть вырвано. По свидетельствам очевидцев, зафиксированным, опять же, в полицейских протоколах, этот молодой человек, которому еще не исполнилось двадцати пяти, был совершенно сед, а уцелевшая половина лица была искажена смертельным ужасом.

За неимением лучшего объяснения эту смерть объяснили нападением диких зверей — предполагалось, что это могли сделать росомаха или медведь. Однако местные жители придерживались на этот счет иного мнения, которое, между прочим, разделял даже губернатор. По его неоднократным доносам в тысяча восемьсот семьдесят втором году и было принято решение об упразднении Волчанской обители. Местные жители к той поре уже обходили монастырь десятой дорогой, боясь оборотней и злых чар окончательно выжившего из ума отца Митрофана, но монахи во главе с настоятелем оказали пехотинцам генерала Рыльцева самое ожесточенное сопротивление, так что монастырь пришлось брать штурмом, как крепость, и даже с использованием артиллерии. Известно, что во время двухнедельной осады часть личного состава батальона погибла. гм. ну, примерно таким же образом, как сын губернатора. Монастырь, однако, был взят, уцелевшие монахи во главе с отцом Митрофаном связаны и отправлены в уезд. Перед уходом генерал Рыльцев распорядился взорвать все, что только можно было, в том числе и штольню, где Демидовы много лет добывали малахит для императорского двора. А на обратном пути его воинство угодило под непонятно откуда взявшийся обвал, похоронивший под собой всю артиллерию и два десятка солдат. Пленные монахи, в том числе и отец Митрофан, были приговорены к пожизненной каторге, но старик до каторги не дотянул, скончался на этапе. А к монастырю с тех пор дороги нет, и ни один из смельчаков, пытавшихся ее найти, оттуда не вернулся — ни живым, ни мертвым.

Аристарх Вениаминович покашлял в кулак, отхлебнул остывшего чая и спросил:

— И вы полагаете, что дорогу к монастырю до сих пор охраняют эти. э. оборотни?

Выжлов, выглядевший в сгущающихся сумерках просто темным силуэтом на фоне окна, пожал могучими плечами.

— Я их, слава богу, не видел, — сказал он. — Но местные охотники рассказывают странные вещи, говорят о каких-то следах — непонятно, человеческих или звериных. А один так и вовсе утверждает, что в голодные зимы прикармливает этих странных существ. Говорит, что оставляет им мясо, хлеб, объедки и наутро все это исчезает, а в снегу — все те же следы. Мой покойный коллега, Илья Борисович Колодников, учитель физики, всерьез утверждал, что в окрестностях поселка обитает семейство снежного человека. Он даже сделал несколько снимков, но после его исчезновения эти фотографии тоже куда-то пропали.

— Исчезновения? — переспросил Аристарх Вениаминович.

— Он отправился выслеживать этого своего снежного человека, — пояснил Выжлов, и по голосу чувствовалось, что он печально улыбается. — Хотел сделать хороший, четкий снимок крупным планом. Это был его конек — снежный человек и прочие таинственные штуки в этом роде. У него дома полки так и ломились от соответствующей литературы: снежные люди, неопознанные летающие объекты, Баальбекская платформа и все такое прочее. В оборотней он, конечно, не верил, но неверие его не спасло. Хороший был человек, и не старый еще, и вот такой нелепый конец.

Скрипнув половицами, Выжлов шагнул к двери. Щелкнул выключатель, и стало видно, что на лице у директора школы действительно играет невеселая, немного смущенная улыбка, а добрейший Аристарх Вениаминович щурится от света и одновременно качает головой — сокрушенно и вместе с тем недоверчиво. Его можно было понять: приняв только что услышанную историю на веру, он должен был, во-первых, отказаться от своих материалистических воззрений, а во-вторых, признать, что приехал в такую даль скорее всего напрасно. Никаких фресок в расстрелянном из пушек, взорванном монастыре, естественно, не сохранилось, и проверить, так ли это, не было никакой возможности, потому что несуществующую дорогу охраняют, видите ли, оборотни, они же — снежные люди. Какая разница? Что пнем по сове, что совой об пень — сове все равно.

— Ох-хо-хонюшки, — с огромным огорчением произнес Аристарх Вениаминович. — Да, рассказали вы нам историю. Не знаю, право, что и думать.

— Я не стану утверждать, что кто-то там, в Москве, совершил большую ошибку, прислав вас сюда, — сказал Выжлов. — Хотя именно так я, честно говоря, и думаю. Мне просто не хотелось бы, чтобы с вами здесь что-нибудь случилось. Только не подумайте, что я вас отговариваю, упаси бог! Ведь, с другой стороны, этот миф давно пора развенчать. если это миф. Одно я могу сказать наверняка: никто из местных жителей не возьмется показать вам дорогу к Волчанской обители. Ни за какие деньги.

— Ловко это у вас получается, — с расчетливой холодностью сказал ему Глеб. — С одной стороны, нельзя не признать, с другой — нельзя не согласиться. Ну а сами-то вы что по этому поводу думаете?

— Я? — Сергей Иванович, казалось, был очень удивлен этим вопросом.

— Да, именно вы! Хорошо, я спрошу иначе. Вот вы, историк родного края, собиратель фольклора, энтузиаст своего дела. Неужели же вам ни разу не захотелось самому пойти и посмотреть, что делается в монастыре? Проверить, наконец, что в этом вашем мифе, он же легенда, правда, а что — досужий вымысел?

— В одиночку? Слуга покорный! Я ведь только что рассказал вам, что случилось с нашим физиком, Ильей Борисовичем.

— Ваш Илья Борисович мог сломать ногу, оступившись на камнях, — жестко сказал Глеб. — Как и священник, отец Андрей, о котором вы почему-то умолчали. И умирать от голода и газовой гангрены в нескольких часах ходьбы от поселка, пока вы и ваши земляки пересказывали друг другу сказки про оборотней. Простите, я не имел намерения вас обидеть, — добавил он тут же. — Просто очень уж все это дико. Ну хорошо, один идти вы боитесь. Но нас же много! Пойдемте с нами, в конце концов!

Некоторое время Выжлов, стоя, разглядывал его сверху вниз с таким выражением, словно не мог решить: поговорить с ним еще или прямо сейчас дать в ухо. Потом вздохнул и, закуривая новую папиросу, глуховато произнес:

— Вам, столичному жителю, конечно, трудно это понять. Но. Нет. Нет и нет! Во-первых, на кого я брошу школу? Учителей некомплект, я один веду четыре предмета — историю, иностранный язык, русскую литературу и физическое воспитание. А во-вторых. Ну хорошо, я просто боюсь! Такой ответ вас устраивает?

— То есть вы верите в оборотней? — продолжал напирать Глеб.

— Я верю в статистику, — сказал Сергей Иванович. — А статистика утверждает, что участники карательной экспедиции генерал-майора Рыльцева были последними, кому удалось вернуться из окрестностей монастыря живыми.

С этим спорить было трудно, тем более что именно этот аргумент Глеб сам недавно приводил начальнику экспедиции Краснопольскому в качестве доказательства своей правоты. Ввиду бесполезности продолжения разговора, а также позднего времени, гости распрощались с радушным хозяином и, не столько обогащенные, сколько озадаченные полученной информацией, неторопливо побрели по плохо освещенным улочкам в гостиницу, где их давно уже поджидал усталый и злой, как черт, после бесплодного разговора с мэром начальник экспедиции Петр Владимирович Краснопольский.

Глава 9

Аристарх Вениаминович Покровский спал плохо — не в силу каких-то особенных обстоятельств, а просто потому, что был уже далеко не молод и успел обзавестись целым букетом старческих болячек, к числу которых относилась, увы, и бессонница. Она, проклятая, будто в жмурки с ним играла, то не давая вечером уснуть, то, наоборот, пробуждая его ни свет ни заря. Никаких лекарств от этого недуга, за исключением обыкновеннейших валериановых капель, Аристарх Вениаминович не принимал принципиально, вполне резонно заявляя, что без острой нужды травиться химией, приобретая вместо вполне безобидной хвори целую охапку других, куда более зловредных, он не собирается.

В тот вечер, невзирая на рассказанную директором местной школы жутковатую историю (в которую он, к слову, не очень-то и поверил), Аристарх Вениаминович заснул, как младенец. И, как и следовало ожидать, проснулся в четвертом часу утра, и сна — ни в одном глазу. Особенной бодрости в организме также, увы, не наблюдалось, да Покровский на нее и не рассчитывал: в его возрасте, проспи ты хоть три часа, хоть тридцать три, молодым, будто заново родившимся, поутру себя все равно не ощутишь.

За окном гостиничного номера брезжил серенький предутренний полусвет, на соседней койке заливисто храпел, распространяя кислый запах алкогольного перегара, драгоценный коллега Аристарха Вениаминовича Гоша Зарубин, посвятивший всю вторую половину вчерашнего дня экскурсии по местным барам. За вечер он обошел их все, завершив турне в номере гостиницы, с бутылкой приобретенного в магазине дешевого крепленого вина. Когда Покровский вернулся от директора школы, Зарубин эту бутылку уже почти прикончил и заметно обрадовался, когда Аристарх Вениаминович, сославшись на усталость, отказался от предложенного стаканчика.

Лежа в полумраке на узкой гостиничной кровати и слушая грозный, похожий на рычание голодного льва в африканском вельде Гошин храп, Аристарх Вениаминович попытался обдумать услышанную накануне историю, благо делать все равно было больше нечего. В оборотней он по-прежнему не верил ни на йоту — не так его воспитали, не так была прожита жизнь, чтобы на слово, без доказательств, поверить в подобную мистическую ерунду. Священник-чернокнижник. Это в здешней-то глуши! Возможно, на старости лет, выжив из ума, этот их отец Митрофан действительно измыслил какую-то ересь собственного, домашнего разлива и начал эту ересь проповедовать, за что и был в результате наказан в полном соответствии с тогдашними суровыми нравами. Но чернокнижие, колдовство?! Нет, нет и нет, этого быть попросту не могло.

Тогда что же — действительно снежный человек? Но ведь это почти то же самое! Мы — люди современные, в вампиров и оборотней не верим, а вот в снежного человека или какого-нибудь плезиозавра, обитающего в шотландском озере Лох-Несс, поверить готовы. Как дети малые, ей-богу. Кроме того, ни одно из имеющихся в мире свидетельств о встречах со снежным человеком не способно навести на мысль, что это загадочное существо настолько агрессивно, что может истребить целую геологическую партию. Хотя, с другой стороны, если снежный человек оторвет тебе твою старую глупую голову, рассказывать об этом коллегам и соседям ты уже не пойдешь, это факт. Рассказывать могут живые — те, кому в силу каких-то причин повезло уцелеть, не навлечь на себя гнев таинственного обитателя снегов. А те, кому не повезло, молчат.

В полутьме провонявшего перегаром и несвежими Гошиными носками гостиничного номера Аристарх Вениаминович невесело, скептически усмехнулся в бороду. Предполагать можно все что угодно — в том числе, кстати, и наличие в здешних краях такого неизвестного современной науке явления, как оборотень. Но, не увидев своими глазами, утверждать что бы то ни было с уверенностью нельзя. А что можно утверждать с уверенностью? Что мы видели своими глазами? То, что местные жители ни за какие коврижки не желают идти в монастырь, и даже директор школы — человек явно неглупый, здоровый, сильный и не робкого десятка — прямо признался, что идти туда боится. Одними бабьими сказками целый поселок, как ни крути, не запугаешь. Значит, что-то такое тут все-таки есть.

Вот тебе, Аристарх Вениаминович, и фрески работы Иннокентия Волошина! Вот тебе и забытый памятник русской архитектуры! Вот и получил ты, старый дурень, то самое сильное эстетическое впечатление, за которым сюда ехал. Сам напросился, думал хоть напоследок, на склоне дней, открыть для людей что-то стоящее, положить в сокровищницу русской культуры еще одну жемчужинку. Не по чину занесся, господин Покровский!

Аристарх Вениаминович даже тихонько закряхтел от досады и попытался подумать о чем-нибудь другом, более приятном, чем постигшее его тут разочарование. Однако мысли так и бегали по кругу, все время возвращаясь к рассказанной директором школы истории. В конце концов старый реставратор подумал, что напрасно себя изводит: окончательное решение принимать все равно не ему и, уж конечно, не директору местной школы, а Петру Владимировичу Краснопольскому. Он человек сухой, резкий и в высшей степени прагматичный, и в багаже у геологов, Аристарх Вениаминович сам это видел, имеется оружие — хорошие современные карабины, с которыми не страшны ни волки, ни медведи, ни снежные человеки.

Правда, серебряные пули Петр Владимирович вряд ли догадался прихватить.

Поймав себя на этой мысли, Покровский немножко разозлился и решил, что пора вставать, пока не додумался до чего-нибудь похлеще. Тем более что за окном уже совсем рассвело, часы показывали без четверти шесть, и из леса, окружавшего поселок, доносилось многоголосое щебетание встречающих утро птиц.

Старик выбрался из кровати, оделся, подумал, не открыть ли ему окно, но пожалел Гошу: комары тут были серьезные, самые настоящие упыри, и спящий мертвым сном крепко поддавшего накануне человека Зарубин был для них завидной жертвой — пока проснется, выпьют досуха, и гляди еще, чтоб до костей не обглодали.

По дороге в уборную, которая тут размещалась в конце коридора, Аристарх Вениаминович размышлял, действует ли на комаров всосанный вместе с кровью пьяного человека алкоголь. К окончательному выводу он прийти не успел — его отвлекли сердитые голоса, доносившиеся, несмотря на ранний час, из-за двери номера, занимаемого Краснопольским. Прислушавшись, старик с некоторым удивлением убедился, что начальник экспедиции спорит не с кем-нибудь, а со сменным водителем экспедиционного «газона» Федором Молчановым, и не по поводу какого-нибудь мелкого нарушения или поломки автомобиля — нет, куда там! Спор шел о перспективах всей, понимаете ли, экспедиции, а также о том, что можно, а чего нельзя делать ее участникам в ближайшее время, например сегодня.

Покачивая головой, с казенным полотенцем через плечо, старик продолжил путь к местам общего пользования. Чему тут, в конце концов, удивляться? Этот Молчанов, несомненно, умеет водить грузовик, но его настоящие таланты и интересы явно лежат в какой-то иной области, и Петр Владимирович, похоже, прекрасно об этом осведомлен. Да и догадаться, в сущности, нетрудно. Во-первых, еще один водитель экспедиции ни к чему, а во-вторых, сразу видно, что роль простого шофера так же подходит Молчанову, как уссурийскому тигру — амплуа домашней киски.

Аристарх Вениаминович умылся, почистил остатки зубов и, перекинув через плечо влажное полотенце, пошел по коридору обратно. В номере начальника экспедиции уже было тихо. Гоша по-прежнему храпел на своей кровати, и даже в той же позе. Широким потоком вливавшийся в комнату через окно солнечный свет его явно не беспокоил, но Покровский все равно задернул занавески. Пока он этим занимался, взгляд его упал на лесистый отрог, что громоздился над поселком, — огромный, угрюмый, с голыми, почти отвесными скалистыми выступами и прочими красотами, подобающими данной дикой, едва-едва освоенной человеком местности.

Покровский подумал, что, судя по невольно подслушанному спору, день сегодня намечается свободный, пустой и что, следовательно, ничто не мешает ему привести в исполнение свой замысел, ради которого он тащил в такую даль тяжеленный ящик с красками, — сделать пару этюдов с натуры. Это занятие Аристарх Вениаминович любил и уважал, поскольку считал, что без работы с натурой художник уподобляется собаке, вечно ловящей себя за хвост, варится в собственном соку и мало-помалу деградирует, начиная маскировать отсутствие настоящего мастерства модными приемчиками. В искусстве Покровский был реалистом и считал, что человеку, не умеющему грамотно изобразить простейший школьный натюрморт, какую-нибудь вазочку с фруктами или хотя бы композицию из геометрических фигур, вообще не следует браться за кисть. Это свое убеждение (или заблуждение, с точки зрения многих современных художников) Аристарх Вениаминович отстаивал всячески и был так же строг к себе, как и к окружающим. Выходы на пленэр были для него альфой и омегой профессионального роста, а рисовать в Сокольниках, Измайловском парке и иных лесных массивах столицы ему уже, честно говоря, наскучило. Поэтому, пристраивая на костлявом старческом плече испачканный засохшими масляными красками брезентовый ремень тяжеленного этюдника, Покровский пребывал в приподнятом настроении. На время он даже позабыл о вчерашнем разговоре с Выжловым, но вспомнил о нем сразу же, едва вышел на крыльцо гостиницы.

На крыльце, мрачно дымя сигаретой, с унылым и обиженным на весь мир видом сидел Петр Владимирович Краснопольский. Часы показывали десять минут седьмого, и было совершенно ясно, что начальник экспедиции понятия не имеет, на что убить этот еще не успевший толком начаться, но уже безнадежно испорченный, вычеркнутый из жизни день. Реставратор вежливо поздоровался, справился о том, как спалось на новом месте (получил в ответ только безнадежный возглас: «А, какое там!..»), и попросил разрешения отлучиться — если, конечно, для него нет никакой работы.

Краснопольский с видимым усилием сосредоточил на нем свое внимание, некоторое время молча смотрел на этюдник, словно пытаясь припомнить, что это за предмет и каково его назначение, а потом вяло кивнул и сказал:

— Да, конечно. Ступайте, Аристарх Вениаминович. День все равно пропал, так что ступайте. Только не уходите далеко, здесь все-таки не Подмосковье.

— Разумеется, — согласился Покровский. — Благодарю вас.

У него чесался язык пересказать Петру Владимировичу содержание вчерашней беседы с директором школы, но он сдержался по двум причинам. Во-первых, историю про купца и промышленника Демидова, превратившего себя и всю свою семью в оборотней, начальнику экспедиции почти наверняка уже поведал Молчанов — не зря же они спозаранку подняли пыль до небес, едва не перебудив всю гостиницу! А во-вторых, утро было такое чудесное, яркое и чистое, что его не хотелось портить. Не хотелось терять время на разговор с мрачным, озабоченным, рассерженным человеком, не хотелось выслушивать его скептические, ядовитые замечания, не хотелось припоминать подробности этой дикой, ни с чем не сообразной истории. А хотелось, наоборот, поскорее выбрать местечко, откуда открывается хороший вид, установить этюдник и взяться за любимое дело.

Так он и поступил. Долго искать подходящее место не пришлось. Еще из окна своего номера Аристарх Вениаминович высмотрел далеко выдающийся из лесистого склона скальный выступ с двумя растущими над самым обрывом корявыми, искривленными непогодой пихтами. Вещица должна была получиться очень занятная, с настроением, требовалось только найти хороший ракурс. Покровский миновал два дома и свернул в короткий боковой проулок, который вскоре вывел его на полого поднимающуюся вверх, к горе, свежо зеленеющую луговину. Здесь паслась одинокая тощая лошадь рыжей масти, не обратившая на Аристарха Вениаминовича с его этюдником ни малейшего внимания. Повернувшись спиной к покосившимся заборам и замшелым крышам поселка, Покровский некоторое время маневрировал по луговине, выискивая упомянутый выигрышный ракурс, а когда тот наконец нашелся, раздвинул дюралевые ножки этюдника и прочно утвердил их на каменистой почве.

Он откинул и закрепил винтами крышку ящика, в результате чего этюдник превратился в подобие мольберта, и установил на место лист заранее загрунтованного картона. Налил в плошку льняного масла из лежавшего тут же, в этюднике, пузырька, достал старательно вычищенную перед поездкой палитру, перебрал кисти и принялся выдавливать из сморщенных свинцовых тюбиков краски.

Работа сразу захватила его, изгнав из головы посторонние мысли. На время он забыл обо всем, даже о цели своего приезда сюда, целиком сосредоточившись на попытке запечатлеть на картоне неуступчивую твердость и холодный, тяжелый объем иссеченной глубокими трещинами скалы. Он как раз трудился, передавая контраст между этой холодной твердыней и солнечным светом, нежно золотившим неровную округлость ее каменного бока, когда краешком глаза уловил у подножия выступа какое-то движение. Он вгляделся, но движение не повторилось. «Белка», — подумал Аристарх Вениаминович, возвращаясь к работе. Пребывая в состоянии творческой эйфории, он оставил без внимания зародившееся где-то на самом краешке сознания сомнение: это каких же размеров должна быть белка, чтобы даже его стариковские глаза углядели ее на расстоянии в добрых полторы сотни метров?

Впрочем, через секунду он уже снова забыл обо всем, кроме своей работы. Комары, от которых сердобольный Аристарх Вениаминович спас дрыхнущего без задних ног Гошу, очень быстро обнаружили, что у старика заняты руки и что эффективно отмахиваться от них он, таким образом, не в состоянии. Крылатые кровососы не замедлили этим воспользоваться, и Покровскому, чтобы не быть съеденным заживо, пришлось-таки положить палитру на этюдник и вступить в неравную битву с таежными вампирами. Перед выходом из гостиницы он густо намазался репеллентом; если бы не это обстоятельство, ему бы, наверное, пришлось с позором отступить, оставив поле боя за комарами. Но самые отчаянные и голодные прорывались-таки сквозь завесу неприятного для них запаха; их то и дело приходилось прихлопывать, а поскольку до этого Аристарх Вениаминович держал в левой руке грязную палитру, очень скоро его лоб, нос, щеки и даже борода покрылись живописными цветными пятнами различных оттенков, от ядовито-зеленого до небесно-голубого.

За всеми этими перипетиями Аристарх Вениаминович, естественно, не заметил, как существо, ошибочно принятое им за белку, двигаясь вниз по каменистому склону прямиком к нему, еще несколько раз мелькнуло в просветах между стволами деревьев, едва различимое на фоне серых, поросших изумрудным мхом камней. Горбясь и припадая к шершавым стволам, оно передвигалось без единого звука, пока не достигло опушки леса прямо напротив погруженного в творческий процесс реставратора, метрах в двадцати от него.

Покровский по-прежнему ничего не замечал, пока его не отвлек от работы какой-то странный звук. Откровенно говоря, звук этот его не только и не столько отвлек, сколько напугал до полусмерти, ибо был не просто странным, а каким-то диким, потусторонним и вдобавок очень громким.

Вздрогнув и схватившись за сердце рукой, в которой держал перепачканную краской кисть, Покровский поднял голову и увидел, что напугавшие его звуки издает лошадь, до сего момента мирно пасшаяся поодаль. Ее вопли при желании можно было назвать испуганным ржанием, но, на взгляд Аристарха Вениаминовича, это были именно вопли ужаса и отчаяния существа, решительно неспособного совладать с внезапно подступившей паникой. Несчастное животное билось на привязи, рискуя переломать себе все четыре ноги, а заодно и шею. Потом колышек, к которому была прикреплена привязь, выскочил из земли, и лошадь, неловко, рывками переставляя спутанные передние ноги, отчаянно брыкаясь задними, мотая головой и высоко задирая хвост, хромающим неуклюжим галопом унеслась прочь, сопровождаемая металлическим позвякиванием волочившейся сзади цепи.

— Ну, знаете ли, — строго сказал ей вслед Аристарх Вениаминович, — вы бы все-таки постеснялись! Что это с вами?

Лошадь ему, разумеется, ничего не ответила, поскольку к этому моменту уже скрылась в соседнем проулке. Гвалт, поднятый дворовыми собаками в ответ на ее панические вопли, тоже начал понемногу смолкать. Аристарх Вениаминович помассировал ладонью грудь в районе сердца, где сейчас ощущалась какая-то пустота, словно этот важный внутренний орган, уйдя от испуга в пятки, до сих пор не вернулся на свое место, крякнул, укоризненно покачал головой и снова взялся за кисть.

Перед тем как возобновить работу, он, однако, чисто механически окинул взглядом опушку леса, пытаясь понять, с чего это вдруг взбесилась заморенная деревенская лошадка. Неужто комары допекли?

И вот тут-то Аристарх Вениаминович Покровский заметил то, при виде чего с ним едва не случился настоящий сердечный приступ. Прямо напротив, шагах в тридцати, на опушке леса из густых можжевеловых кустов, раздвинув колючие ветви, на него глядело существо, наружность которого заставила старого реставратора испустить тихий испуганный возглас и, побледнев, снова схватиться за сердце.

* * *

Перевернутый этюдник валялся на боку, и видно было, что его не отшвырнули пинком, как можно было ожидать, а просто ненароком уронили: рядом с тем местом, где он лежал, виднелись окруженные комками свежей, только что вывороченной земли отверстия, оставленные его заостренными снизу дюралевыми ножками. Тюбики с красками, кисти, пузырек с льняным маслом, пятнистая тряпка, о которую Аристарх Вениаминович вытирал кисти, — все это хозяйство лежало тут же, в траве, и выглядело нисколько не пострадавшим. Только большая, пестрая от выдавленных на нее красок палитра валялась далеко в стороне, как будто кто-то запустил ее по ветру с целью проверить, далеко ли она улетит, или просто с досадой отбросил, убедившись, что этот необычно яркий, пестрый предмет не представляет никакой кулинарной ценности.

— А вы уверены, что не сами его перевернули? — спросил хмурый Краснопольский, явно думая о чем-то своем.

— Представьте, да, — с достоинством ответил реставратор, — я в этом твердо уверен.

Он уже оправился от недавно пережитого шока, хотя от него до сих пор на пять шагов шибало валидолом. Правда, привести себя в порядок Аристарх Вениаминович не успел, и Глеб, несмотря на серьезность ситуации, с трудом сдерживал улыбку, глядя на его сине-зеленую бороду, желтый лоб, разноцветные щеки и черный, как у актера ТЮЗа, исполняющего роль пуделя Артемона, кончик носа.

Опустившись на корточки, Глеб осмотрел землю в поисках следов, но, как и ожидал, ничего особенного не обнаружил. Редкая, с трудом пробившаяся сквозь каменистую почву предгорья трава была примята, но и только: для того, чтоб на земле остался четкий след, тут было слишком твердо.

— Простите, Аристарх Вениаминович, — поднимаясь с корточек, как можно мягче сказал он, — не обижайтесь, бога ради, но. может быть, вам все-таки померещилось?

Старик с независимым, слегка оскорбленным видом вздернул испачканную краской бороду.

— Да-да, — довольно язвительно произнес он, — конечно. Старый дурень наслушался на ночь страшных сказок, вот ему и видится всякая чертовщина. Разумеется, это первое, что приходит в голову. Еще, полагаю, вы могли заподозрить, что я на старости лет решил немного похулиганить и с некоторым опозданием устроил первоапрельский розыгрыш. Уверяю вас, это не так. Я видел эту тварь наяву, собственными глазами и так же отчетливо, как вижу вас в данный момент. Если угодно. э, да что попусту болтать!

С этими словами он выхватил из нагрудного кармана своего пятнистого «охотничьего» жилета новехонький блокнот, из другого извлек цанговый карандаш с мягким толстым грифелем, открыл блокнот и принялся что-то рисовать в нем резкими, уверенными штрихами.

Пока он этим занимался, Сиверов и Краснопольский обменялись долгими многозначительными взглядами. В глазах начальника экспедиции читался немой вопрос, но вместо ответа Глеб лишь едва заметно пожал плечами. Краснопольский сердито прихлопнул на щеке комара, бросил под ноги окурок и немедленно закурил новую сигарету: стоило перестать дымить, как приободрившиеся кровососы немедленно бросались в очередную массированную атаку. Постояв тут минуту, было очень легко понять, каким образом некурящий Покровский ухитрился испачкать краской и лицо, и одежду, и даже волосы под своей дачной полотняной кепчонкой.

— Вот, извольте, — сердито произнес Аристарх Вениаминович, протягивая Глебу и Петру Владимировичу открытый блокнот.

На белом без линий листке красовался небрежно и одновременно блистательно выполненный портрет странного существа — несомненно, человекоподобного, хотя и явно не человека. Ушедшая в широкие покатые плечи заостренная кверху голова, косматое, сгорбленное туловище с мощной грудной клеткой и свисающими ниже колен руками, а также коротковатые кривые ноги были обозначены лишь общим контуром, зато морда (или все-таки лицо?) получилась как живая, поскольку именно она, по всей видимости, произвела на художника наиболее глубокое впечатление.

Честно говоря, вызвать некоторое потрясение мог даже рисунок, и Глеб мимоходом подумал, что у старика либо не такое уж больное сердце, либо на редкость уравновешенная психика. Неожиданно увидев в кустах неподалеку от себя этакую харю, даже молодой, здоровый человек запросто мог умереть от инфаркта. А харя — не лицо и даже не морда, а вот именно харя — была такая, что произвела бы фурор даже на костюмированной вечеринке в честь Дня всех святых. В том случае, естественно, если бы участники упомянутой вечеринки не разбежались кто куда, едва завидев это морщинистое зверское рыло, беспорядочно поросшее пучками длинных жестких волос, скалящее в мрачной ухмылке кривые звериные клыки и пристально глядящее из-под массивных надбровных дуг взглядом, от которого по спине бежали мурашки.

Глебу не раз доводилось видеть фотографии так называемого снежного человека. О достоверности и подлинности их можно было спорить сколько угодно, но все они, несомненно, изображали одно и то же существо — нечто среднее между крупным самцом гориллы и необыкновенно рослым неандертальцем. Нарисованная же Аристархом Вениаминовичем тварь эти снимки ничуть не напоминала; если честно, больше всего она смахивала именно на оборотня из голливудского фильма ужасов.

Это, между прочим, было странно. В конце концов, что такое оборотень? Это человек, умеющий превращаться в то или иное животное. В Европе чаще всего говорят о вервольфах — человековолках, японцы рассказывают о кицунэ — оборотне-лисице. Известны истории о людях, превращавшихся в медведей. Но речь всегда идет о превращении именно в животное, в зверя, а не в странный гибрид человека и хищника наподобие пациентов уэллсовского доктора Моро или булгаковского Шарикова в послеоперационный период. Нынешний образ оборотня от начала и до конца создан именно в Голливуде — во-первых, чтобы не возиться с недисциплинированными кусачими зверушками, а во-вторых, чтобы было страшнее. И вообще, черт возьми, по всем поверьям оборотень превращается в зверя только в полнолуние. А сейчас никакое не полнолуние, да и день на дворе, елки-палки!

С усилием оторвав взгляд от жуткого рисунка, Глеб испытующе покосился на Покровского. Чтобы было страшнее. Да, с какой стороны ни подойди к этому происшествию, простой и логичный вывод об устроенной стариком мистификации напрашивается сам собой. Одно непонятно: за каким дьяволом ему это понадобилось? А с другой стороны, это ведь не убийство, при расследовании которого первым делом надо искать серьезный мотив (какового, кстати, может не оказаться и в ряде случаев действительно не оказывается — по крайней мере, заслуживающего внимания). Да, даже убийства порой оказываются немотивированными. Бес попутал, водка подвела, ничего не помню, поссорились, разозлился, так получилось — одним словом, я не хотел, оно само как-то.

А чтобы просто пошутить, разыграть коллег, достаточно минутного перепада настроения и наличия у человека хоть какой-то фантазии. После истории, рассказанной вчера вечером директором школы, Глеба самого так и подмывало учинить что-нибудь в этом же роде. Вот только рисовать он не умел, идти к лесу с утра пораньше ему было незачем, да и его испугу вряд ли кто-нибудь поверил бы всерьез. А по зрелом размышлении такая выходка в сложившейся ситуации казалась ему неуместной. Ну, а Аристарх Вениаминович, вполне возможно, придерживался на этот счет иного мнения. С его точки зрения, очень может быть, затея удалась на славу и была как раз той встряской, в которой нуждались они с Краснопольским. Старик, наверное, слышал, как они ругались с утра пораньше в номере у начальника, и мог таким вот не вполне традиционным способом выразить свое личное отношение ко всей этой историко-мистической белиберде.

Глеб вспомнил, как они с Краснопольским сломя голову неслись из гостиницы сюда, на эту луговину, и мысленно усмехнулся: да, если это была шутка, она удалась на славу. Краснопольский, человек бывалый, стреляный воробей, несмотря на спешку, ухитрился прихватить с собой карабин. Карабин этот, скорострельная «сайга», до сих пор был у него в руках. Петр Владимирович мыкался с ним, явно не зная, куда девать эту оказавшуюся ненужной штуковину, и, похоже, чувствовал себя круглым дураком. Ему, как и Глебу, по всей видимости, пришло в голову, что он стал жертвой не слишком умного розыгрыша.

Тут Глеб вспомнил кое-что еще. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничего похожего на искомый предмет, он немного удивился и даже испытал что-то вроде легкого разочарования: затевая эту мистификацию, старик мог бы проявить больше внимания к мелочам. Тем более что не такая уж это и мелочь.

— Послушайте, Аристарх Вениаминович, — сказал он, возвращая реставратору блокнот, — это все очень любопытно, но где, позвольте узнать, этюд, над которым вы тут работали?

Глаза Краснопольского мигом прищурились, и в них сверкнул огонек сердитого удовольствия: он явно подумал о том же, что и Глеб, а именно о том, что им удалось поймать старого шутника с поличным. Этюды он здесь писал, престарелый клоун!..

Растерянность, изобразившаяся в этот момент на испачканном лице Аристарха Вениаминовича, казалось, служила наилучшим подтверждением подозрений в его адрес. Он суетливо огляделся и развел руками.

— Ума не приложу. Я оставил его здесь, прямо на этюднике. И ветра как будто нет.

— Ветра нет, это точно, — зловеще ровным голосом произнес Краснопольский.

«Но пурга налицо, — мысленно добавил Глеб. — А скоро, судя по некоторым признакам, разразится настоящая буря».

— Позвольте! — воскликнул Покровский, прочтя мысли начальника экспедиции на его потемневшем, со вздувшимися желваками лице. — Даже как-то странно. Вы что, действительно подозреваете меня?.. А не кажется ли вам, что я уже немного стар для подобных шуток?

Краснопольский в ответ проворчал что-то неопределенное и вместе с тем неприязненное; Аристарх Вениаминович слегка повысил голос, но Глеб уже перестал их слушать, потому что заметил след.

Утренняя роса уже высохла, испарилась, но трава, по которой недавно прошлись, еще не успела распрямиться до конца. С того места, где стоял Сиверов, была хорошо видна неширокая полоса примятых стеблей, кратчайшим путем, строго по прямой, уводившая от перевернутого этюдника к опушке леса. Не спуская с этой полоски глаз, Глеб медленно двинулся вдоль нее. Уже на полдороге он спохватился, что надо было, наверное, взять у Краснопольского карабин, но только мысленно махнул рукой: какого черта?! Можно подумать, там, в кустах, его кто-то поджидает.

— Молчанов, куда? — окликнул его Краснопольский.

Глеб только молча указал рукой себе под ноги. Можжевеловые кусты были уже совсем рядом, от них исходил резкий запах джина, такой густой, словно кто-то плеснул прямо из бутылки на раскаленную плиту. Оглянувшись, он увидел, что Краснопольский идет к нему, тоже стараясь не наступать на оставшийся в траве след и держа карабин поперек груди, то есть более или менее на изготовку.

Раздвинув колючие ветви, Глеб первым делом увидел этюд — вернее, то, что от него осталось. Четырехугольник плотного картона был косо разорван вдоль, как клочок туалетной бумаги; впрочем, это все-таки был обычный картон, довольно тонкий, и разорвать его сумел бы даже старик.

Продравшись сквозь колючую заросль, Глеб опустился на одно колено и подобрал обрывки. Масляная краска на картоне была совсем свежей, и на ней виднелись смазанные следы пальцев того, кто так варварски разделался с этюдом. Сам этюд был написан мастерски, Глеб убедился в этом, как только сложил половинки вместе. Работа была почти закончена; Сиверов довольно слабо разбирался в живописи, но все-таки усомнился в том, что опытный, серьезный художник мог вот так запросто уничтожить такую удачную вещь ради какой-то дурацкой шутки.

Потом он увидел то, что заставило его мигом позабыть не только о живописи и живописцах, но и о многом другом. С краю, где Аристарх Вениаминович изобразил повисшее над утесом похожее на клочок ваты, опущенной в текучую воду, облачко, виднелись расположенные широким полукругом вмятины, словно кто-то пробовал этюд на зуб. Попробовал, нашел несъедобным и в сердцах разорвал пополам, а половинки бросил на землю. Причем, судя по оставленным отпечаткам, прикус у этого «кого-то» был довольно странный.

Справа под чьей-то ногой отчетливо хрустнула сухая ветка. Глеб резко обернулся, схватившись за пистолет, которого при нем не было, но это оказался всего-навсего Краснопольский. Свято исповедуя принцип «умный в гору не пойдет», Петр Владимирович не стал ломиться напрямик через колючие кусты, а обогнул их и теперь стоял перед Глебом с карабином в опущенной руке и с очередной, только что закуренной, сигаретой в зубах. Смотрел он при этом не на этюд, а на правую руку Глеба, которую тот все еще весьма красноречиво держал под левым лацканом куртки.

Сиверов вынул руку из-под мышки, где, увы, ничего не висело, и молча показал ему обрывки этюда. Краснопольский чертыхнулся, увидев отпечаток зубов, а потом, попыхивая сигаретой, заметил:

— А старик-то настоящий мастер!

— Он один из старейших и самых опытных реставраторов России и всего постсоветского пространства, — сообщил ему Глеб, — а это такая школа, что многим нынешним живописцам даже и не снилась. Вы бы с ним поласковее все-таки.

— Да, наверное, придется, — рассеянно откликнулся Краснопольский, задумчиво разглядывая широкое полукружье оставленных чьими-то острыми зубами вмятин на покрытом свежей краской картоне. — Уважаю людей, которые что-то могут делать по-настоящему хорошо.

Он достал откуда-то из-за пазухи сложенную в несколько раз топографическую карту здешних мест и вдруг, вынув изо рта сигарету, впился в этот бумажный сандвич зубами. Глеб даже слегка испугался — ко всем прелестям своего поганого характера Петру Владимировичу не хватало только оказаться припадочным, — но тут же сообразил, что к чему, и стал с интересом ждать продолжения.

Стиснув бумагу зубами так, что на скулах вздулись желваки, Краснопольский выпустил ее изо рта и вернул туда сигарету, которой тут же с удовольствием затянулся. Выдув длинную струю дыма в самый центр кружившейся над ним стайки комаров, Петр Владимирович поднес сложенную карту с четким полукружьем своего прикуса к обрывку этюда, который уже держал наготове Глеб. Отпечаток зубов на картоне был шире раза в два — два с половиной; зубы эти впечатляли своими размерами и остротой, а в том месте, где его коснулись клыки, плотный картон был без малого прокушен насквозь.

— Надо же, какая здоровая скотина, — пробормотал Краснопольский и завозился, убирая за пазуху карту. — Ба! А это что такое?

Глеб посмотрел туда, куда указывал стволом своего карабина Краснопольский, и увидел довольно приличных размеров кучку рыхлой земли, вывороченной каким-то уж очень трудолюбивым кротом. На ней, будто нарочно оставленный, красовался четкий отпечаток босой ступни, своими очертаниями лишь отдаленно напоминавшей человеческую. Ступня была длинная, широкая и плоская, заметно искривленная вовнутрь и с непропорционально короткими пальцами. Отпечаток каждого пальца заканчивался царапиной, оставленной, несомненно, длинным и довольно острым когтем. Подойдя, Петр Владимирович поставил рядом со следом свою ногу, но Глеб и без этого видел, что оставившая след ступня была примерно вдвое длиннее и шире человеческой.

— Так, — многозначительно сказал Краснопольский и выпрямился.

— М-да, — согласился Глеб.

Без долгих обсуждений было ясно, что удобная во всех отношениях версия об устроенном Аристархом Вениаминовичем розыгрыше накрылась медным тазом: у старика просто не было ни времени, ни технических возможностей для столь тщательной подготовки.

— Теперь я понимаю, почему сюда послали именно меня, — неожиданно сказал Краснопольский.

— Вас сюда послали, потому что вы поссорились с начальством, — сказал ему Глеб. — Я лично знаком с вами всего пару дней, но даже у меня периодически возникает желание послать вас еще дальше.

— Ваша осведомленность меня удивила бы, не знай я, кто вы такой на самом деле, — не остался в долгу Петр Владимирович. — Но речь не об этом. Послать подальше, говорите? Так ведь я вам об этом же толкую! Ведь есть же места гораздо более далекие, чем Северный Урал, и задачи куда менее перспективные, чем та, которую передо мной поставили! Здесь все-таки имеется шанс хоть что-то найти и оставить этого жирного борова с носом.

Глеб не стал уточнять, кто такой этот жирный боров: подробности конфронтации Петра Владимировича с начальством его в данный момент не интересовали.

— Ну, и почему же жирный боров послал вас именно сюда, в Волчанку? — спросил он.

— Потому, что отсюда еще никто не возвращался, — со странным спокойствием произнес Краснопольский. — Думаете, то, что написано в тех ваших бумагах, было для меня открытием? Но я, грешным делом, думал, что это какая-то ошибка или даже шутка. Знаете, бывают такие шутники, хорошо знающие: что написано пером, не вырубишь топором. Они пошутят, а потомки, кретины, воспринимают эту шутку как исторический факт.

— Но теперь вы переменили свое мнение, — не без иронии подсказал Глеб.

— Даже не знаю, — признался Петр Владимирович. — Мне ясно одно: местное население чего-то сильно боится. А вот это, — он кивнул на след, — очень хорошо объясняет чего. Ну, а ваше мнение?..

— А мое мнение не изменилось, — сказал ему Глеб. — Прежде чем соваться к монастырю, надо хорошенько разобраться, что тут происходит.

— И что вы намерены предпринять в этом направлении?

— Завтра поеду в область, зайду в архив или краеведческий музей и поинтересуюсь, насколько рассказанная директором здешней школы история соответствует действительности. Он очень много ссылался на документы, так вот мне хотелось бы самому на них посмотреть.

— А мне что прикажете делать?

— Вы меня спрашиваете? — изумился Глеб. — Займитесь чем-нибудь полезным, развивающим.

— Ясно. Кино, вино и домино, — сказал Краснопольский. — Черт! Ну что за жизнь!

Сиверов оставил это восклицание без ответа, хотя положение, в котором оказался Петр Владимирович, вызывало у него определенное сочувствие. Вся эта экспедиция являлась лишь прикрытием для деятельности Глеба. А ведь это же были живые люди, специалисты, и у каждого из них имелись свои планы, мечты и стремления. Краснопольский хотел поскорее попасть на старый рудник, оценить запасы месторождения и до конца лета, быть может, успеть сделать что-то по-настоящему нужное, полезное. Аристарх Вениаминович Покровский бредил бесценными фресками, которые, быть может, уцелели в развалинах монастыря. «Спаси и сохрани» — для него эти слова были не молитвой, а чем-то вроде девиза, который кратко и исчерпывающе описывал суть его профессиональной деятельности. То же относилось и к его непросыхающему напарнику Гоше Зарубину; Аристарх Вениаминович относился к этому пьянице с видимым уважением, а уважение такого человека, как Покровский, надо было заслужить. И всех их, от Краснопольского до экспедиционного водителя Пермяка, который по вполне понятным причинам косился на Глеба, как свинья на ветчину, надлежало сберечь и защитить, чтобы они целыми и невредимыми вернулись по домам.

Эта задача сама по себе представлялась трудновыполнимой, а ведь существовала еще загадка волчанского креста, тайна многочисленных, пропавших без вести экспедиций. Где-то здесь, в поселке, жил-поживал таинственный обладатель художественно оформленного винтовочного обреза, виртуозно владеющий ножом, — тот самый, третий, которому посчастливилось живым уйти из разгромленного ювелирного магазина, оставив целую кучу трупов. Этот человек, судя по всему, многое знал, но Глеб почему-то сомневался, что он по собственной воле принесет ему в гостиничный номер свои письменные, нотариально заверенные показания.

О твари, напугавшей Покровского, Сиверов почти не думал. Она была материальна, а значит, смертна; то, что способно оставить след на рыхлой земле, так же способно и лечь в эту землю. Даже если для этого придется специально отлить серебряную пулю.

— Ладно, — сказал он Краснопольскому, — пошли отсюда, пока нас эти кровососы живьем не сожрали.

— А это? — спросил Петр Владимирович, снова указывая на след.

— Ну, что «это»? — пожал плечами Сиверов. — В конце концов, обратитесь в милицию. Вы начальник экспедиции, вам и карты в руки. Даже интересно, что местные городовые вам наплетут. Попробуйте заставить их пойти по следу с собакой. Тут навалом охотников, а значит, есть и хорошие собаки. Хотя мне почему-то кажется, что из этого ничего не выйдет.

— Мне тоже, — признался Краснопольский. — Но попробовать, наверное, стоит.

— Наверное, — равнодушно согласился Глеб, и они двинулись туда, где Аристарх Вениаминович Покровский, обиженно ворча, собирал в этюдник рассыпанные краски.

Глава 10

Субботин задумчиво побарабанил пальцами по краю стола и, чиркнув спичкой, прикурил потухшую было папиросу с изжеванным картонным мундштуком. На Николае Гавриловиче был давно не глаженный, лоснящийся на локтях и около карманов серый пиджак, из-под которого виднелась не слишком свежая полосатая рубашка со старомодным, заметно сбившимся на сторону однотонным галстуком. Лицо у волчанского мэра было широкое, скуластое, с прячущимися в припухших веках юркими, живыми глазками и со щетинистой полоской не совсем ровно подстриженных усов на верхней губе. Седеющие, но еще очень густые и пышные волосы Николая Гавриловича в данный момент были взлохмачены, поскольку, пребывая в задумчивости, Субботин непрерывно их ерошил; вообще, вид у него был забавный, почти комичный, и даже повешенный прямо над креслом мэра портрет президента, казалось, косился на него с ироническим, немного насмешливым выражением: дескать, хороша у нас на местах исполнительная власть!

Первому впечатлению было легко поверить, особенно если не знать, что он занимает свое место уже добрых пятнадцать лет. Сменялись губернаторы и президенты, страну швыряло из стороны в сторону, как корабль на штормовых волнах, а Николай Гаврилович спокойно рулил своей крошечной Волчанкой вот из этого убогого кабинетика и, казалось, чувствовал себя вполне уверенно, а главное — уютно. Такое политическое долголетие этого пожилого комика вряд ли объяснялось тем, что про Волчанку просто забыли, махнули на нее рукой; в конце концов, в любой стае всегда найдется молодой, сильный, честолюбивый самец, считающий, что старого вожака давно пора пустить на удобрения. Чиновничья жизнь похожа на игру «царь горы»: удержаться на вершине всегда труднее, чем туда залезть, даже если «гора», которую ты оседлал, представляет собой всего-навсего малоприметную кочку. Несомненно, у Николая Гавриловича Субботина имелся какой-то секрет, благодаря которому он мог вполне комфортно чувствовать себя на верхушке своей персональной кочки. Глядя на его сбившийся галстук и обоняя исходящий от Николая Гавриловича слабый, но явственный запах водочного перегара, Петр Владимирович Краснопольский думал о том, что в этом мизерном, забытом богом и людьми местечке что-то уж очень много секретов.

— Это просто черт знает что такое! — объявил наконец Субботин, сильно разочаровав этим возгласом начальника экспедиции, который ожидал, что после столь длительной паузы глава администрации родит что-нибудь более конструктивное или хотя бы осмысленное. — Опять двадцать пять за рыбу деньги! А ты что молчишь, Семен? На твоей земле творится какая-то чертовщина, а ты помалкиваешь, будто тебя это не касается!

Начальник местного отделения милиции капитан Басаргин демонстративно пожал широкими плечами.

— А что я могу сказать? Собаки след не взяли — покрутились немного, потявкали, а потом погнались за белкой. По-моему, так там и не было никого.

— То есть как это «не было»? — возмутился Субботин, предвосхитив реплику Краснопольского. — А старика кто напугал: белочка? зайчик? А отпечаток на земле кто оставил: бурундук?

— Да нет там никакого отпечатка! — в свою очередь возмутился Басаргин.

— Не понял, — строго сказал Субботин. — То есть, по-твоему, что же — вот, товарищ из Москвы, начальник экспедиции, ответственное лицо, — он сказки нам тут рассказывает?

Басаргин дернул плечом и промолчал, хмуро глядя на Петра Владимировича исподлобья. Этот взгляд, казалось, говорил: ну, московский гость, давай, не стесняйся; сам наврал — сам и выкручивайся.

— След был, — стараясь говорить спокойно, произнес Краснопольский. — Я видел его своими глазами. Но, пока мы вернулись туда с капитаном, он исчез. Осталась только рыхлая земля, как будто туда вообще никто не наступал.

На широком, обветренном лице капитана Басаргина застыло скучающее выражение, означавшее, по всей видимости, что он считает этот разговор пустой тратой времени.

— Значит, — осторожно, почти ласково, как с больным, заговорил Субботин, — что же получается? Кроме вас и этого вашего водителя, отпечатка на земле никто не видел. Собаки след не взяли, хотя собачки у наших охотников, скажу я вам, дадут сто очков вперед любой ищейке. Так что же у нас с вами выходит, Петр Владимирович, дорогой?

Краснопольский вдруг опять, как всегда не к месту, вспомнил свое любимое литературное произведение — «Мастера и Маргариту» Булгакова, а точнее, тот эпизод, где поэт Иван Бездомный объясняется с главным врачом психиатрической лечебницы, заявляя, что не позволит рядить себя в сумасшедшего. Именно это и даже теми же словами хотелось сейчас сказать Петру Владимировичу, ибо его как раз таки рядили в сумасшедшего, и притом довольно недвусмысленно.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы, — забудем об этом.

— Хорошенькое дело — забудем, — неприязненно произнес Басаргин. — Половину поселка на уши поставили, а теперь — забудем?

— Хорошо, — с нажимом и не менее неприязненно повторил Краснопольский, — приношу вам свои извинения за, так сказать, ложный вызов. Хотя ложным он вовсе не был.

— «Извинения», — передразнил Басаргин с таким видом, словно это слово было ему незнакомо и вдобавок неприятно.

— Больше мне вам предложить нечего, — сказал Краснопольский. — Или вы хотите упечь меня за решетку?

— Я бы вас упек, — сказал Басаргин, — да закон не позволяет. И психиатра своего у нас в Волчанке нет. Так что, покуда не начали по поселку с топором бегать, я с вами ничего сделать не могу. А вот кто-нибудь другой — да, может.

— Семен! — возмущенно, тоном радушного хозяина, в доме которого попытались нанести оскорбление дорогому гостю, воскликнул Субботин. — Ты что такое несешь?! Что товарищ из Москвы о нас подумает? Ты на что, вообще, намекаешь?

— А я не намекаю, — непримиримо проворчал Басаргин. — Я прямо говорю. Жили мы — горя не знали, а тут опять начинается.

— Что начинается? — резко спросил Краснопольский, не давая мэру влезть в сделавшийся интересным разговор со своим бессмысленным умиротворяющим лопотанием.

— Известно что, — глядя мимо него оловянными упрямыми глазами, сказал капитан. — Уж сколько лет эти твари к поселку на пушечный выстрел не подходили, а тут — снова-здорово!..

— Семен! — в ужасе воскликнул мэр.

— Что — Семен? Все про это знают, в Волчанке только про то и разговоры — опять, мол, началось. Это, Николай Гаврилыч, такое дерьмо, что его никакой газеткой не прикроешь!

Субботин дрожащей рукой раздавил в массивной малахитовой пепельнице окурок папиросы, откинулся на спинку кресла и прикрыл ладонью глаза, как бы стесняясь смотреть на Краснопольского. Вид у него был в высшей степени растерянный, сконфуженный и огорченный, как у человека, который много лет прятал от знакомых умственно отсталого родственника, а тот вдруг взял да и вышел из своей комнаты в разгар веселой вечеринки, пуская слюни и нечленораздельно мыча.

— Так, — сказал Краснопольский. — По-моему, лед тронулся. И что все это должно означать?

Басаргин, играя желваками на скулах, посмотрел на мэра. Последний, хоть и сидел, по-прежнему прикрывая лицо ладонью, заметил этот взгляд, а может быть, просто угадал.

— Давай-давай, — глухо, из-под ладони, безнадежно произнес он. — Сказал «а», говори и «бэ». Давай! Сам срамись и меня, старика, срами. Не было печали.

— Ну что вам сказать. — хмуро произнес капитан. Он явно избегал смотреть Краснопольскому в лицо и казался по-настоящему смущенным. — Сами поймите, в каком мы с Николай Гаврилычем положении. Вроде официальные лица, не пристало нам бабьи сплети пересказывать. Однако из песни слова не выкинешь. Есть тут что-то, понимаете? И отпечаток этот, который вы со своим водителем видели, конечно, был. Верю, что был, а что толку-то? Теперь его там нету, собаки след не взяли, а значит, доказательств никаких. Это такая хитрая сволочь!.. Да и кому они нужны, доказательства? Тут, в Волчанке, все от мала до велика всё знают без никаких доказательств. Да я вам больше скажу! Если б собаки след взяли, они бы по нему нипочем не пошли. Не говоря уж о людях.

— Постойте, — перебил его Краснопольский. — Вы, вообще, о ком говорите?

— А я не знаю, о ком я говорю! — почти выкрикнул Басаргин. — Они, сволочи, мне документы свои не показывали. Знаю только, что они появляются, когда кто-то начинает шибко Волчанской пустынью интересоваться. Вот тогда они тут как тут — высматривают, вынюхивают. Поджидают, словом. Бывает, на глаза кому покажутся — вроде, значит, предупреждают. И если это их предупреждение без внимания оставить, к монастырю сунуться — все, амба.

— Ну, знаете, — после паузы, во время которой более или менее справился с охватившим его изумлением, сказал Краснопольский. — Это действительно черт знает что!

— Вот и я о том же, — по-прежнему пряча лицо под ладонью, слабым голосом поддакнул мэр. — Черт знает, а мы — нет.

— Двадцать первый век на дворе, — напомнил Краснопольский. — У вас на столе стоит вполне современный телефон с автоматическим определителем номера и факсом, у вашей секретарши — компьютер. А вы мне тут рассказываете. я не знаю. сказки какие-то!

— Сказки, — скривившись, передразнил Басаргин. — След видели? Видели! Минуту назад рубаху на себе рвали, доказывали, что это вам с пьяных глаз не померещилось. А когда с вами согласились, нате вам — сказки!

— Извините, — сказал Краснопольский. — Хорошо, пусть не сказки. Пусть в здешних лесах действительно обитает какое-то неизвестное науке животное.

— Животное, — вполголоса перебил Субботин. — Животное ли?

— которое действительно считает монастырь своей территорией и никого туда не пускает, — упрямо договорил Краснопольский. — Ну, а добраться туда на вертолете разве не пробовали?

— Пробовали. — Николай Гаврилович отнял от лица ладонь и завозился, добывая из криво надорванной пачки новую папиросу. — В семидесятых, еще на моей памяти — да. Было дело. И тоже, как вы, геологи.

— Ну, и что?

— А ничего. Ничего и никого. Вертолет этот потом две недели с воздуха искали — не нашли. Семен правильно сказал: вы войдите в наше положение! Действительно, сказки какие-то, но люди ведь на самом деле пропадают! И на самом деле, покуда вы тут не объявились, эти твари к поселку даже не подходили. А тут — здравствуйте, пожалуйста! Как будто донес им кто или сами почуяли.

— А вот я слышал, что в поселок они приходят регулярно, — сказал Краснопольский. — Якобы кое-кто из местных их даже прикармливает в голодные зимы.

Басаргин с Субботиным переглянулись, и на лицах у них появились одинаковые пренебрежительные ухмылки.

— Я даже знаю, от кого вы это слышали, — сказал мэр.

— Вот это как раз и есть сказки, — уверенно добавил Басаргин. — Я вроде по долгу службы обязан ко всем одинаково относиться, без предвзятости, потому что перед законом, значит, все равны. Но то перед законом! А по жизни. — Он огорченно покрутил головой и почесал в затылке. — Ну вот что ты с ними будешь делать! Ей-богу, грешно так говорить, но. Не знаю, как там у вас, в Москве, а у нас, если, значит, интеллигент, так обязательно какой-то пыльным мешком стукнутый. Особенно в школе. Это не школа, а какой-то дурдом! Один другого хлеще, честное слово! Что Колодников, физик покойный, что сам директор. Про оборотней небось плел, да? Про Демидова-купца, про дуэль, про Степку Прохорова — как он, значит, чуть ли не с руки этих сволочей кормит. Слушайте вы их больше!

— Да я уж и не знаю, кого мне слушать, — устало признался начальник экспедиции. — Вы же сами крутите то в одну сторону, то в другую! То сказки, то не сказки, то верь, то не верь.

— Что же делать, — сочувственно и вместе с тем жалобно сказал Николай Гаврилович, — если тут все так переплелось.

Он сцепил пальцы рук, показывая, как сложно переплелись в Волчанке сказка и быль.

Краснопольский решительно поднялся.

— Понятно, — сказал он. — Вижу, помощи мне от вас не дождаться.

— Да все что угодно! — горячо запротестовал Субботин, тоже поднимаясь из-за стола. — Буквально все, что в наших силах! Но заставить людей идти с вами я не могу, не имею права. А по своей воле они к монастырю не пойдут. Никто, даже самые отчаянные.

— Понятно, — повторил Петр Владимирович, сухо попрощался и вышел, сдержав желание напоследок изо всех сил хлопнуть дверью.

В приемной он встретился глазами с пожилой некрасивой секретаршей. Взгляд у нее был сочувственный. Поймав на себе этот взгляд, Краснопольский рассердился еще сильнее, сдержанно, не слишком приветливо кивнул секретарше на прощанье и покинул здание поселковой администрации, исполненный самых негативных эмоций, а главное, уже почти перестав отличать причудливый вымысел от реальности, которая, честно говоря, тоже выглядела достаточно причудливо.

* * *

— Здесь, — сказал Сергей Иванович Выжлов, постучав ладонью по крыше кабины и заглянув снаружи в открытое окно.

Глеб остановил экспедиционный «ГАЗ-66» (который все геологи, кроме, разумеется, Краснопольского, именовали «шестьсот шестьдесят шестым» за скверный, воистину адский нрав) возле почерневшего от времени и непогоды домишка под затянутой изумрудным мхом крышей — не железной, не шиферной и даже не покрытой рубероидом, а, черт возьми, настоящей тесовой.

Даже из машины и даже сквозь пушистое одеяло мха было видно, что тес местами основательно подгнил и что это стоящее на самом краю леса жилище уже долгое время пребывает в полном небрежении. Огородничать тут никто даже и не пытался, двор представлял собой обширное, заросшее травой и основательно замусоренное пространство. Ворота сарая были распахнуты настежь и, судя по тому, что створки успели врасти в землю, находились в таком состоянии далеко не первый год. Перед ними стоял накрытый прорезиненным брезентом мотоцикл с коляской, заваленный старой почерневшей листвой, ветками, хвоей и прочим лесным мусором; спущенные шины прятались в траве, которая вокруг них казалась особенно густой — потому, наверное, что к мотоциклу уже сто лет никто не подходил. Дом равнодушно таращился на белый свет подслеповатыми, заросшими грязью и пыльной паутиной окошками; на глазах у Глеба двор длинными, струящимися прыжками пересекла белка и, взлетев по стволу старой, разлапистой ели, исчезла в ветвях.

На шум подъехавшей машины откуда-то из-за дома вышел хозяин — мрачный сутулый мужик, черный, как грач, и косматый, как леший. На широких костлявых плечах, как на вешалке, болталась просторная рубаха навыпуск, на ногах были рыжие кирзовые сапоги, а мосластая рука сжимала потемневшее топорище без топора. Оранжевый от ржавчины топор был в другой руке; мужик держал эти два предмета как-то так, что Глеб засомневался: а знает ли он, что с ними делать?

Выжлов легко и привычно, будто практиковался в этом каждый день, выпрыгнул из кузова, знаком попросив Глеба и Краснопольского обождать в кабине. Петр Владимирович закурил, скептически разглядывая все вокруг и в первую очередь хозяина — если, конечно, это был именно хозяин, а не снежный человек или оборотень.

Сквозь опущенное стекло до них долетали обрывки неторопливого разговора — что-то про лопнувший обух, про деньги, которых стоит новый топор, и про хороших хозяев, у которых, если хорошенько поискать, можно найти все, чего душа пожелает, — хоть запасной топор, хоть гайку нужного размера, хоть пулемет — исправный, смазанный, готовый к употреблению в любой момент.

Затем снаружи донеслось произнесенное Выжловым слово «Москва», и оба, обернувшись, поглядели на машину. Хозяин неторопливо пристроил свой ржавый топор на верхний торец гнилого заборного столбика, сунул топорище под мышку, угостился папироской из протянутой Выжловым пачки, прикурил от поднесенной им же спички и что-то неразборчиво пробормотал сквозь дым, глядя на носки своих кирзовых сапог. Выжлов снова обернулся и почти незаметно махнул рукой, предлагая спутникам присоединиться к разговору.

Так они и поступили. Косматый мужик действительно оказался хозяином этой, с позволения сказать, усадьбы. Звали его Степаном Прохоровым, и он с первого взгляда произвел на Глеба впечатление человека нелюдимого и немного не от мира сего — словом, как раз такого, что стал бы подкармливать таинственных обитателей здешних лесов, предпочитая их общество обществу обычных людей. Его внешность и манеры странно гармонировали с окружающей обстановкой. Приткнувшаяся к лесистому боку горы усадьба была наполовину поглощена мрачным хвойным лесом, отчего здесь даже в солнечную погоду было сумрачно и сыровато. Где-то на задах, скрытый в зарослях гигантских лопухов и бурьяна, этого вечного и неизменного спутника пришедшего в упадок человеческого жилья, негромко журчал ручеек — приток Волчанки, которая и сама недалеко от него ушла и могла именоваться рекой лишь с очень большой натяжкой. В остывающем, дышащем лесной сыростью воздухе тоненько, с недвусмысленной угрозой звенели комары; черные еловые лапы со всех сторон обрамляли залитую красным закатным солнцем панораму окраинной улицы поселка. Глеб вдруг поймал себя на том, что ему не хочется заходить в дом и уж тем более в непроглядную тьму, что царила за распахнутыми настежь воротами сарая. Днем не захотелось бы, а уж сейчас, в сумерках, и подавно.

Впрочем, ни в дом, ни тем более в сарай их с Краснопольским никто и не приглашал. Вряд ли там, внутри, их поджидало что-либо необычное или, боже сохрани, опасное; просто Степан Прохоров был не из тех людей, что бросаются на шею первому встречному — как говорится, милости просим, хлеб-соль выносим. Если попросить, он бы, наверное, дал и хлеба, и соли, и воды из колодца; он без раздумий снял бы с себя и отдал нуждающемуся последнюю рубашку. Но чувствовалось, что навязывать свое гостеприимство этот косматый тип не станет никому. Люди ему были явно неинтересны, и терпел он их с видимым трудом.

Глеб заметил, что приткнувшаяся к сараю рядом с поленницей собачья будка пустует. В свете того, что рассказывал о хозяине Выжлов, отсутствие во дворе собаки выглядело вполне логичным и хорошо укладывалось в рамки тех мрачных бредней, которые участники экспедиции выслушивали уже вторые сутки подряд. Ни одна порядочная собака не потерпит, чтобы по охраняемому ею участку шастали посторонние твари непонятной породы (согласно самой распространенной в здешних краях версии — оборотни). И никакой уважающий себя оборотень не позволит, чтобы на него гавкали и хватали его за волосатые пятки. Так что собаку, если она тут когда-то и была, скорее всего сожрали.

Поймав себя на этой мысли, Глеб ужаснулся: это ж надо, до чего его довели! Еще немного, и впору будет расхаживать по Волчанке с самодельным распятием в одной руке и с пистолетом, обойма которого полна серебряных пуль, в другой.

— Вот, Степан Савельевич, — сказал Выжлов, и Глеб автоматически занес в память имя очередного человека, который скорее всего ничем не мог (или не хотел) ему помочь. — Вот это — ученые из Москвы. Интересуются твоими приятелями. Встречу не устроишь?

Степан Прохоров внимательно, будто силясь прочесть какие-то скрытые письмена, осмотрел из-под кустистых черных бровей сначала Краснопольского, а затем и Глеба, пыхнул торчащей из косматой смоляной бороды папироской и хриплым медвежьим голосом заявил:

— Встречу устроить — раз плюнуть. Я для этого и не нужен вовсе. В лес пускай идут, будет им встреча. Только они ей не обрадуются, нет.

Прозвучавшая в его словах угроза казалась особенно реальной по той причине, что Прохоров даже не собирался угрожать — он просто предупреждал, констатировал факт.

Это почувствовали все, в том числе и Выжлов, который болезненно поморщился и, обернувшись к Краснопольскому, прижал к сердцу ладонь, принося безмолвные извинения за своего земляка.

— Да брось, Степан, — сказал он искательно. — Ну что ты, ей-богу? Зачем же людей-то пугать?

— А зачем детишек малых волками пугают? — прохрипел Прохоров, посыпая папиросным пеплом свою ветхую, полуистлевшую от старости рубаху. — Или, скажем, электричеством? Не знаешь? А я тебе скажу. Чтоб живы остались вот зачем. Знали чтобы, куда соваться можно, а куда — ни-ни. А твои ученые за смертью своей сюда приехали — сам, что ли, не видишь?

— Ну, это мы еще поглядим, — не выдержав, сказал Краснопольский.

— Вот, — по-прежнему обращаясь к Выжлову, произнес Прохоров таким тоном, словно реплика Петра Владимировича все объясняла. — Видал? Поглядят они! Карабинами с головы до ног обвешаются и, значит, глядеть пойдут. А зачем, для чего? Гордыню свою тешить? Ну, так я им в этом деле не помощник. Им, лесным-то людям, и без того несладко живется. А подстрелят которого? Это вряд ли, конечно, ну а вдруг?

— Ну а просто посмотреть? — спросил Глеб. — Издалека, одним глазком? И никаких карабинов. А?

Прохоров вперил в его лицо неприветливый, звериный взгляд, вызывавший инстинктивное желание отшатнуться, как от толчка, и опустить глаза.

— Нет, — твердо сказал он, адресуясь на этот раз непосредственно к Сиверову. — И не проси. Знаю я вас, городских. Говорите одно, думаете другое, а делаете третье. Да и все нынче так-то, даже наши, волчанские. Нет!

— Ну, на нет и суда нет, — не стал спорить Сиверов, видя, что это пустой номер. — Но рассказать-то ты о них можешь?

— А чего рассказывать? — угрюмо проворчал Прохоров. — Вон, Иваныч, поди, все уже рассказал, у него это ловчей, чем у меня, получается.

— Ну, Сергей Иванович нам легенду рассказал, — возразил Глеб, — а ты, как-никак, очевидец.

— Почему легенду? — удивился Прохоров. — Легенда — это ведь, как я понимаю, вроде сказки.

А то, про что тебе Иваныч толковал, — чистая правда.

— Да какая там правда! — насмешливо отмахнулся Глеб.

— А некоторые вообще считают, что вся эта история — сплошное вранье, — подхватил Краснопольский, который, как всякий опытный руководитель, умел в случае необходимости перешагнуть через собственную порядочность и грубо манипулировать людьми.

— А! — воскликнул Выжлов. — Ну конечно, вы ведь сегодня общались с нашим начальством. Сами посудите: ну что они могли вам сказать? Ведь главная их задача — как можно дольше сохранять статус-кво, чтобы все было тихо-мирно, чинно-благородно. Конечно, они готовы что угодно объявить враньем. А то понаедут сюда ученые, корреспонденты, телевидение. Кому это надо?

— По-моему, как раз городскому начальству это было бы на руку, — заметил Краснопольский. — Это же слава! А слава — это туристы и, следовательно, деньги.

— Это по-вашему, — сказал Выжлов.

— Точно! — поддержал его Прохоров. — А они, между прочим, тут, в Волчанке, живут — и Субботин, и племяш его, Басаргин. От Пал Иваныча с Акимом Палычем их никакие корреспонденты не защитят. Придут ночью, из постельки вынут, в лес утащат и там порешат.

— Вы говорите о Демидовых? — удивился Краснопольский. — Так что же, вы действительно верите, что они оборотни?

Прохоров немного смущенно крякнул, полез в карман просторных, заправленных в сапоги, изукрашенных пятнами разного происхождения и расцветки, драных штанов и вытащил пачку папирос. Он курил «Север» — дешевую, суперкрепкую, набитую в короткие и довольно тонкие гильзы дрянь. Глебу вспомнилось, что в старые добрые времена такие вот папироски из-за небольших размеров называли «гвоздиками».

— Как тебе, понимаешь, объяснить, — озадаченно проворчал Степан Савельевич, чиркая спичкой о коробок. — Оборотни, не оборотни. Это, браток, вопрос тонкий.

Четвертая по счету спичка наконец загорелась. Прохоров затянулся и выпустил из легких облако ядовитого, резко пахнущего дыма. Комары, что стайкой толклись перед его потным лицом, испуганно шарахнулись кто куда.

— Тут, понимаешь, какое дело, — с прежним смущением, будто опасаясь, что над ним станут смеяться, продолжал он, дуя дымом на спичку. — Это они сперва вроде оборотней были. А только потом приметили, что, как вернут себе человеческое обличье, так и стариться начинают — ну, как обычные люди, вроде нас с тобой. Да и несладко, знаешь, человеку в лесу-то, особенно зимой, в мороз да в пургу. И недобрые люди, опять же, — кто белку промышляет, кто золотишко. Могут ведь и стрельнуть, а человеческое тело пули боится, ему серебра не требуется — свинца с головой хватит. Вот они перекидываться-то и бросили. А потом хватились, попробовали — ан не получается! Видать, отца Митрофана чары вместе с его смертью развеялись, и в каком, значит, виде они, все трое, в это время были, в таком и до веку остались.

То ли бесхитростный и не слишком правдоподобный рассказ Степана Прохорова произвел на Глеба куда более сильное впечатление, чем можно было ожидать, то ли на него начала действовать недобрая атмосфера этого сумеречного места, но он вдруг почувствовал, что откуда-то — скорее всего из леса — за ним пристально наблюдают. Чужой взгляд упирался между лопаток, как твердый палец, и его хотелось оттолкнуть.

— Исчерпывающая информация, — с кривой усмешкой сказал Краснопольский.

— Чего? — не понял Прохоров.

— Складно, говорю, у вас получается. Откуда же вы все это знаете, если не секрет?

— Известно откуда, — попыхивая папиросой, степенно ответил Прохоров. — Сами сказали, оттуда и известно.

— Так они у вас еще и разговаривают! — тоном человека, которому все стало окончательно ясно, воскликнул Краснопольский.

— Зачем «разговаривают»? — возразил Прохоров. — Ничего они не разговаривают. Звериная глотка — она для разговора не приспособлена, говорящие звери только в сказках бывают. Просто мы друг дружку уже годков двадцать, поди, знаем. Вот и научились понимать — я их, а они меня.

— Прелестно, — скептическим тоном сказал Краснопольский и прихлопнул на шее комара. — А нельзя ли им как-нибудь объяснить, что мы никому не хотим зла? Нам ведь только и надо, что заглянуть в старую штольню и осмотреть монастырь. А потом мы сразу уйдем и не станем их больше тревожить. Сможете?

— Я-то смогу, — с сомнением ответил Прохоров, — да только без толку это. Не послушают они. Им ведь все равно, добра ты им желаешь или, может, зла. Они монастырь поставлены охранять — такой им был отца Митрофана последний наказ. И от злых охранять, и от добрых, видишь ты, какое дело. Покуда живы, они туда никого не пропустят. А живы они, покуда от монастыря хоть камень поверх земельки виднеется. А как рассыплется Волчанская пустынь прахом, тут, значит, и им конец — сгинут без следа, и весь хрен до копейки. Так я их, по крайней мере, понял, — добавил он рассудительно.

— Значит, договориться с ними никак нельзя, — констатировал Краснопольский.

Судя по тону, этот разговор был для него чем-то вроде игры и ни одному услышанному от Прохорова слову Петр Владимирович не верил ни на грош. Степан Савельевич, однако, то ли не уловил этого нюанса, то ли просто оставил его без внимания.

— Никак, — авторитетно заявил он. — Э, да что там! Стоит мне только словечком на эту тему обмолвиться — оторвут башку и на елку забросят! Им же ни хрена не докажешь! Ольга Степановна — та еще ничего, особенно если ее не злить. Разве что пугнет маленько, а так — ничего. Ну, одно слово — баба. А Пал Иваныч — тот лют. Ох, лют! Да и сынок, Аким, значит, тоже недалеко от бати ушел. Да чего там долго говорить, звери — они и есть звери. Я бы, может, и рад с ними дела не иметь, от меня уже соседи шарахаются, а приходится. Они-то уж привыкли. Попробуй не принеси угощение — того и гляди, самим угостятся, им это раз плюнуть. Старика-то вашего, художника, который из них напугал?

— Да он как-то забыл представиться, знаете ли, — иронически ответил Краснопольский.

— Да ясно, что паспорт не показал! Масти-то он какой?

— Вроде бы серой. Светло-серой.

— Да не серый он, а седой. Пал Иваныч это был. Сам, значит, пожаловал. Проведал, значит, что вам пустынь Волчанская нужна, и пришел поглядеть. Ну, и намекнуть, конечно, чтоб в лес не совались, беду не кликали.

— Тьфу, — тихо, но очень отчетливо произнес Краснопольский.

— А ты не плюйся, — тоже негромко, но очень внушительно отреагировал на это Степан Савельевич. Противореча собственным словам, он тут же звучно отхаркался и сплюнул в траву у забора. — Не плюйся, — повторил он, утирая губы грязным рукавом. — Лучше всего собирайте-ка вы свои манатки и езжайте, откуда приехали. Пока целы, ясно? Я вот сейчас с вами разговоры разговариваю, а сам думаю: а ну как Пал Иваныч про эти наши разговоры проведает — чего тогда со мной будет? Да и не со мной одним, — добавил он, многозначительно посмотрев на Выжлова.

Директор школы поперхнулся папиросным дымом.

— Ну, Степан Савельич, ты это брось, — сказал он.

— Да я-то чего? — пожал плечами Прохоров. — Я ничего. Меня бояться не надобно. А надобно — сам знаешь кого.

Сказав так, он вынул из-под мышки топорище, взял лежащий на верхушке заборного столбика топор, молча повернулся к гостям спиной и, шаркая по траве кирзовыми сапогами, удалился по своим делам.

— Тьфу, — повторил Краснопольский, и, поскольку больше сказать было нечего, первым пошел к машине.

Глава 11

Уже в сумерках Глеб остановил грузовик у калитки дома, где жил Сергей Иванович. Выжлов спрыгнул из кузова на землю и подошел к кабине попрощаться.

— Может, чайку? — предложил он.

Сказано это было со странной многозначительностью, словно директор школы приглашал их не чайку попить, а принять участие в каком-то заговоре. Глеб переглянулся с Краснопольским и, уловив в сумраке кабины его чуть заметный кивок, заглушил двигатель. Затем погасил фары, спрыгнул на землю и, разминая ноги, вслед за хозяином двинулся к дому. По дороге ему подумалось, что вечерние чаепития у директора школы, кажется, понемногу становятся доброй традицией. Как будто они сюда чаи гонять приехали!

Чаек у Сергея Ивановича на этот раз состоял из бутылки водки и вяленого мяса, запах которого вызывал обильное слюноотделение. Краснопольский покосился на водку как на своего личного врага, но тут же махнул рукой, сказав:

— Где наша не пропадала!

— Вот это по-нашему, — засмеялся Выжлов. — В самом деле, где? Вы знаете, — продолжал он, энергичным жестом сворачивая с бутылки крышечку, — я тут недавно видел по телевизору выступление какого-то умного гражданина. К сожалению, не помню, как его зовут. Так вот, он всерьез утверждал, что мы, русские, пьем гораздо меньше любого другого европейского народа, но зато последствия пития у нас, в России, самые катастрофические. Он даже довольно толково объяснил, почему это происходит. Европа пила веками, в результате чего организм среднестатистического европейца перестроился, приспособился и в нем появился, как он это назвал, «порченый» ген. А русские спиртного не знали до царствования Петра, и у нас этого пресловутого гена нет. Потому-то нас так и разбирает.

Он выставил на стол старинные, синего стекла, рюмки, предварительно сильно дунув в каждую из них — надо полагать, для пущей чистоты. Услышав характерное бульканье льющейся из бутылки жидкости, Краснопольский оторвался от изучения довольно богатой библиотеки Сергея Ивановича и, скрежетнув по полу ножками придвигаемого табурета, подсел к столу.

— Ну-с, за что выпьем? — как-то вяловато, без своей обычной энергичной резкости поинтересовался он.

— Я хочу выпить за вас, — торжественно провозгласил Выжлов. — Чтобы у вас все здесь получилось.

— Ваши бы слова да Богу в уши, — вздохнул Краснопольский и, отсалютовав присутствующим рюмкой, выпил водку залпом, как лекарство. Вид у него был усталый и огорченный.

— Еще я хотел перед вами извиниться за своих земляков, — продолжал Выжлов, задумчиво жуя. — Да и за себя тоже. Честное слово, дикость какая-то! Понимаете, когда живешь здесь с самого рождения, эта дикость всасывается с молоком матери, входит в плоть и кровь. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Краснопольский. — Но от этого не легче.

— Поверьте, я от всего этого тоже не в восторге, — сообщил Сергей Иванович, наливая по второй. — Вы закусывайте, закусывайте. Это, знаете ли, медвежатина, вы у себя в Москве такого мяса, наверное, и не пробовали.

— Я геолог, — бледно улыбнувшись, напомнил Краснопольский.

— Ах да, пардон! Ну вот, не удалось похвастаться, удивить столичных гостей местным колоритом. Гости-то, оказывается, этим колоритом сыты по горло!

— Нет, почему же, — вежливо возразил Петр Владимирович, — против медвежатины я ничего не имею. Пробовать, конечно, приходилось, но не могу сказать, что сыт ею по горло. Я в последнее время наслушался столько вранья, что самому говорить неправду как-то тошно.

— Это не вранье, — задумчиво возразил Выжлов. — Вернее, не совсем вранье. Если человек, скажем, искренне заблуждается, это ведь не значит, что он лжет, верно?

— М-да, — неопределенно промолвил Краснопольский и выпил, не дожидаясь тоста и ни с кем не чокаясь. Похоже было на то, что он твердо решил сегодня надраться. — Надо ли это понимать так, — продолжал он сдавленным голосом, — что, рассказывая вчера сказки моим подчиненным, вы искренне заблуждались? А теперь, что ли, перестали? Прозрели, да?

— Я говорил не о себе, — спокойно возразил Выжлов. — Я просто пересказал легенду. Которая, согласитесь, неплохо объясняет все, что тут происходит, и которая, повторяю, настолько въелась в сознание людей, что они искренне воспринимают ее не как легенду, а как правдивое, целиком достоверное изложение реальных событий.

— Объясняет, — с горечью повторил Краснопольский. — Я где-то читал, что гипотеза о существовании Бога очень удобна: она позволяет все объяснить, ничего не узнавая.

— Я тоже это читал, — согласился Выжлов. — Только не помню, где именно.

— На все Божья воля, — будто не слыша, продолжал начальник экспедиции, — все в Божьей руке, Бог дал, Бог и взял. Действительно, дикость! Оборотни какие-то. ч-черт!.. необратимые! Чего только люди не придумают, лишь бы ничего не узнавать! Сочиняют одни бредни, чтобы подкрепить ими другие, которые, в свою очередь, подпирают третьи, чтоб те не рассыпались.

— Я с вами целиком и полностью согласен, — сказал директор школы и аккуратно, не пролив ни капли, наполнил рюмки по третьему разу. — Вчера после ухода ваших товарищей я долго об этом размышлял, а сегодня, послушав Степана, окончательно понял, что с меня довольно. Хватит! В конце-то концов, я человек с высшим образованием, и то, что можно простить охотнику, три четверти жизни проводящему в лесу, для меня непростительно. Да, привыкнуть можно ко всему на свете. Можно, наверное, приучить себя есть кал и даже начать со временем получать от этого процесса определенное удовольствие. Но я так жить не желаю! Целый поселок живет, как в каменном веке, боясь какой-то лесной нечисти, кикиморы болотной! Надоело!

— Вы решили уехать? — не слишком заботясь о том, чтобы это прозвучало натурально, изумился Краснопольский.

— Я решил пойти с вами к монастырю, — спокойно, будто не заметив насмешки, заявил Выжлов. — В конце концов, если бы не было людей, нарушающих запреты и табу, человечество до сих пор существовало бы в каменном веке.

— Ну, положим, человечеству до ваших волчанских тайн нет ровным счетом никакого дела, — сказал Глеб, чтобы скрыть вполне естественное изумление.

Решение директора школы застало его врасплох, и он, честно говоря, не знал, что ответить по существу. Помимо всего прочего, Глеб сильно сомневался в том, что школьный учитель может принести экспедиции хоть какую-то пользу в качестве проводника. Сергея Ивановича можно было понять: он выбрал самый подходящий момент, чтобы внутренне взбунтоваться против того, что именовал дикостью. Как ни крути, а затевать подобный бунт легче, чувствуя поддержку ученых столичных скептиков, вооруженных к тому же мощными охотничьими карабинами. Осуждать его за это было нельзя; даже если бы геологи и реставраторы прибыли сюда на танках и с огневой поддержкой с воздуха, принятое Сергеем Ивановичем решение все равно потребовало бы незаурядной смелости. Вот только будет ли от этого решения толк? Все-таки директор школы — далеко не лучшая из кандидатур на почетную должность проводника.

— У человечества, — по инерции добавил Сиверов, — хватает других забот, ему ваши оборотни до лампочки.

— Ой ли? — живо возразил Выжлов. — Если удастся добыть это существо, человечество, как мне кажется, такая находка заинтересует гораздо сильнее, чем запасы малахита в заброшенной больше века назад штольне. Ведь это же новый, неизвестный науке вид! Возможно, это — то самое пресловутое недостающее звено в эволюционной цепи. И не ископаемое, заметьте, а ныне здравствующее!

— Гомо волчанис, — подсказал Глеб. — А, Петр Владимирович? Как вам нравится перспектива вписать свое имя золотыми буквами в историю мировой антропологии? «Человек Краснопольского» — это звучит гордо! Что, в самом деле, по сравнению с этим какой-то малахит?

— Если бы нам удалось просто добраться до демидовской штольни и осмотреть ее, я бы с удовольствием уступил эти лавры Сергею Ивановичу, — сказал начальник экспедиции. — В конце концов, это ведь его идея. А меня сюда не за снежным человеком прислали, а именно за малахитом. Какой из меня к черту антрополог?

Глеб внимательно посмотрел на него сквозь темные стекла очков. После утреннего происшествия с Аристархом Вениаминовичем начальник экспедиции не только перестал демонстрировать Глебу свое подчеркнуто неприязненное отношение к правоохранительным органам, но и, напротив, принялся ему подыгрывать, да так ловко, что Сиверов то и дело начинал подозревать в этом какой-то подвох. Вот и сейчас Петр Владимирович не смог бы высказаться более уместно, даже если бы Глеб его об этом попросил.

— Из меня антрополог, — развивая мысль, закончил Краснопольский, — как из школьного учителя — Дерсу Узала.

Выжлов наконец понял, что подразумевал этот быстрый обмен ироническими репликами.

— Что? — растерянно переспросил он. — А! Вот вы о чем. Да господи, боже мой! За кого вы меня принимаете? По-вашему, школьный учитель — это диагноз? Я похож на хрестоматийного очкарика, недотыкомку, который способен заблудиться по дороге из кухни в сортир? А ну-ка, пойдемте! Пойдемте, пойдемте! Я сам виноват, хороший хозяин первым делом ведет гостей по всему дому, показывает, где у него что. Пойдемте!

Переглянувшись, Глеб и Краснопольский поднялись с насиженных мест, вслед за хозяином вышли из комнаты, миновали короткий неосвещенный коридорчик и вошли в другое помещение. Выжлов щелкнул выключателем, и Петр Владимирович, не сдержавшись, длинно присвистнул.

Это было что-то вроде кабинета — комната, где хозяин наверняка проводил большую часть свободного времени, и, надо полагать, не без удовольствия. Помещения, куда заходят раз в полгода, как правило, не отделываются с такой любовью и старанием.

Почти половину торцовой стены занимал огромный, искусно сложенный камин — вещь в деревенском доме невозможная ввиду своей полной неприспособленности к климатическим условиям России и явной в связи с этим бесполезности. Камин был не кирпичный, а каменный, и некоторые камни, даже на непрофессиональный взгляд Глеба Сиверова, подозрительно смахивали на малахит. Прямо над камином висела, грозно выставив длинные, как кинжалы, желтоватые клыки, огромная, великолепно препарированная кабанья голова. Посреди кабинета, занимая добрую треть его площади, лежала, распластавшись на полу, гигантская медвежья шкура с хорошо заметной пулевой пробоиной прямо между глаз, а подле каждого из двух стоявших тут удобных, глубоких кресел в качестве ковриков для ног лежали две волчьи, также впечатлявшие своими размерами. Мертвые волки, скалясь, глядели друг другу в глаза, а со стен на них безмолвно взирали рогатые оленьи головы и прочие, более мелкие трофеи.

— Это все ваше? — с уважением спросил Краснопольский.

— Это далеко не все, — скромно ответствовал Выжлов, — а лишь то, что удалось сохранить.

Приспособление, при помощи которого было добыто все это косматое великолепие, тоже было здесь. Над искусно сработанным, антикварного вида, низким столиком к стене была приколочена еще одна волчья шкура, а на ней, поблескивая красным деревом и вороненым, с серебряной насечкой металлом стволов, висело охотничье ружье — старое, прошлого, а может быть, и позапрошлого века, страшно дорогое и очень красивое.

— Ба, «зауэр»! — воскликнул Глеб, издали разглядев в сложном переплетении черненых и посеребренных резных завитков знаменитое некогда фирменное клеймо. — «Три кольца»!

— Вы действительно хорошо разбираетесь в оружии, — заметил Выжлов. — Наследственное ружьецо, передается у нас из поколения в поколение. Вот вам, кстати, еще одна легенда, на этот раз семейная. Мой дед рассказывал, что ружье это было подарено одному из наших предков самим Акимом Демидовым, которого тот якобы спас от неминуемой гибели на охоте.

— Ис этим вы ходите в лес? — искренне ужаснулся Глеб.

— Раньше ходил, — с улыбкой признался Выжлов, — а потом перестал, совесть замучила. Купил себе современную магазинку, полуавтомат, но разве можно сравнивать! Скорострельность — это ладно, но точность боя совсем не та, да и удовольствие, признаться, тоже. Да и вообще я в последнее время что-то охладел к охоте. Варварское это занятие, и оправдать его можно только острой необходимостью, которой у меня, к счастью, нет.

Глеб наклонился и осмотрел дыру в медвежьем лбу. Дыра была здоровенная, круглая, оставленная, на глаз, пулей, выпущенной из охотничьего ружья двенадцатого калибра.

— Впечатляет, — сказал он. — Судя по этому вентиляционному отверстию, глаз у вас верный, рука твердая, а нервы прямо-таки железные. Ведь не в бок, под лопатку, а прямо в лоб! Он же, наверное, вас в это время прекрасно видел.

— Видел — не то слово, — Выжлов зябко передернул мощными плечами. — Он на меня бежал. Видели когда-нибудь, как атакует медведь? Он же прет, как тепловоз! Кажется, что его из пушки не остановишь. Бр-р-р!

— То есть выследить в лесу зверя, добыть его, а потом еще и вернуться с добычей домой вы в состоянии, — констатировал Краснопольский. — Что ж, если вы еще не передумали, добро пожаловать в команду! Лучшего проводника нам, пожалуй, не найти.

— Вы мне льстите, — рассеянно произнес Сергей Иванович, выдвигая один из ящиков массивного, тоже очень немолодого письменного стола. Он извлек оттуда не что иное, как подробную топографическую карту волчанских окрестностей — как показалось Глебу, куда более подробную, чем та, которой располагал Краснопольский. — Вот если бы Горка. в смысле Егор Ульянов, был здесь! Вот это следопыт! Прирожденный охотник и, как вы, — он кивнул Глебу, — обожает оружие. Нож у него был исключительный, ручной работы, да такой, что им железный лом можно было перерубить, только б силы хватило. И острый как бритва. А на серьезного зверя знаете с чем он ходил? Никогда не догадаетесь!

Глеб уже догадался, с чем ходил на серьезного зверя отсутствующий в данный момент по месту постоянной прописки однофамилец Ленина, но озвучивать свою догадку, разумеется, не стал. Тем более что догадка эта, как водится, влекла за собой новую загадку, и даже не одну, а как минимум две. Первая загадка была довольно простая: где сейчас отсутствующий Егор Ульянов? Ответов на нее могло быть множество, и все они не имели особого значения, потому что на нет и суда нет. Зато вторая загадка казалась Глебу куда более сложной и, главное, важной: зачем Выжлов об этом заговорил? Сам, по собственной инициативе, без единого наводящего вопроса. Что ему известно о перестрелке в «Эдеме»? Что он думает об истинных целях экспедиции, о чем догадывается, что подозревает?..

— С обрезом! — торжествующе объявил Выжлов. — С прадедовским обрезом трехлинейной винтовки Мосина образца тысяча восемьсот девяносто первого года. Представляете? Он в этом своем обрезе буквально души не чаял, в свободное время все что-то вырезал на ложе, так что под конец это был уже не обрез, а настоящий образчик народного творчества. Вам бы, Федор Петрович, с ним познакомиться, — обратился он к Глебу, — вы бы мигом нашли общий язык.

— Да, — стараясь говорить как можно равнодушнее, согласился Сиверов, — это было бы любопытно.

— Увы, — отвечая на вопрос, которого Глеб не задавал, развел руками Выжлов, — его сейчас нет. Ушел в лес и, как всегда, никому ничего не сказал: куда уходит, надолго ли. Одно слово — охотник!

— Давайте посмотрим карту, — предложил Краснопольский, который ничего не знал о перестрелке в «Эдеме» и потому нисколько не интересовался какими-то резными обрезами и прочей не относящейся к делу чепухой.

Некоторое время они разглядывали карту, азартно водя по ней пальцами и карандашами. Краснопольский по ходу дела возмущался тупостью людей, устроивших монастырь рядом с каменоломней, а каменоломню — в таком труднодоступном месте, что хватило одного несчастного обвала, чтобы навсегда закрыть туда дорогу. Выжлов, посмеиваясь, отвечал, что у предков, видимо, были какие-то свои соображения, в свете которых труднодоступность монастыря представлялась скорее благом, чем недостатком, и что своя каменоломня под боком — это очень удобно, поскольку она является источником ценного отделочного материала, который при желании можно использовать и в качестве материала строительного. Услыхав про строительный материал, Краснопольский красноречиво покосился на камин, в грубой кладке которого предательски зеленели очень приличные куски малахита, и Глеб, перехватив этот взгляд, убедился в том, что его догадка была верна: это действительно был малахит, который у местных жителей, похоже, ценился немногим дороже обычного булыжника.

Через некоторое время обнаружилось, что за окном совсем стемнело, а водка кончилась. После короткого обсуждения вторую бутылку единогласно решили не открывать. Было решено также, что экспедиция в полном составе выступит к верховьям Волчанки послезавтра, прямо с утра, а завтрашний день будет целиком посвящен приготовлениям.

И вот, когда они уже стояли в дверях, Сергей Иванович Выжлов на прощанье удивил их еще раз.

Подстрекаемый, несомненно, обитающим в каждой бутылке спиртного бесом, ничего не знавший о волчанском кресте и прочей уголовщине, не имеющий в силу этого своего незнания почвы для подозрений и потому проникшийся к Выжлову глубокой симпатией, Краснопольский, пожимая хозяину на прощанье руку, с легкой подковыркой спросил, не страшновато ли тому все-таки отправляться прямиком в логово оборотней.

— Страшновато, — честно ответил Сергей Иванович. — Но я на всякий случай подготовился.

С этими словами он открыл обнаружившийся в углу кабинета замаскированный дощатой обшивкой стальной оружейный шкафчик. Там действительно стояло неплохое охотничье ружье с магазином на десять патронов, а на нижней полке, как положено, разместился ящик с боеприпасами. Присев на корточки, Выжлов поднял крышку ящика и извлек оттуда жестяную банку из-под растворимого кофе, внутри которой что-то перекатывалось с тяжелым металлическим стуком.

— Вот, — сказал Выжлов и снял с банки крышку.

Вид у него был немного смущенный, и, заглянув в банку, Глеб сразу понял почему. Внутри, поблескивая, как крупные капли ртути, лежали увесистые металлические шарики. Если бы не яркий блеск, Глеб с уверенностью сказал бы, что это ружейные пули. Это и были ружейные пули, но отлили их явно не из свинца.

— Простите, — ошеломленно произнес Краснопольский, — но либо я, геолог, ничего не понимаю в металлах, либо это — серебро.

— Самородное, как и полагается для такого рода дел, — смущенно подтвердил Выжлов. — Этот самородок лежал у меня лет десять — с тех пор, как я случайно подобрал его во время охоты на берегу ручья. И вот, видите, пригодился.

В наступившей после этого сообщения изумленной тишине Сергей Иванович аккуратно закрыл банку, но Сиверов успел заметить, что одна из пуль была с легким дефектом. На ее гладком круглом боку виднелись какие-то царапинки или вмятинки, оставшиеся, по всей видимости, там, где металл расплавился не до конца, сохранив легкий намек на первоначальный рельеф поверхности самородка. Только вот самородка ли? То, что видел Глеб, больше всего напоминало рельефный рисунок горделиво расправленного птичьего крыла — такого же, как у орла, ныне, как и встарь, украшающего собой российский герб.

* * *

Избавившись от гостей (вот уж действительно, гость — что в горле кость), Степан Прохоров немного повозился на заднем дворе, пытаясь насадить найденный в углу сарая ржавый топор на старое топорище. Оно оказалось велико; Степан на глаз стесал его, держа тупой ржавый топор за шершавый обух. Работать таким инструментом было неудобно, да и думал он в это время совсем не о работе, а о других, куда более важных вещах, так что стесалось у него, мягко говоря, малость побольше, чем надо бы. Теперь слишком тонкий конец топорища следовало отпилить и начинать все сызнова. Прохоров сходил в сени, отыскал среди кучи хлама ножовку, вышел с нею во двор и при угасающем вечернем свете осмотрел ржавые, тупые зубья, доброй трети которых к тому же не хватало. Не удовлетворившись результатами осмотра, он пощупал зубья подушечкой большого пальца, но те от этого не сделались острее. Прежде чем пытаться что-то отпилить этой железкой, ее следовало хорошенько наточить; чтобы наточить ножовку, полагалось сначала найти напильник, который, к слову, уже в прошлый раз ни к черту не годился и не пилил железо, а только скреб по нему, издавая противный визг. Так было в прошлый раз, а прошлый раз был, если Степану не изменяла память, года два, если не все три назад.

Обернувшись, он вялым, равнодушным жестом швырнул негодную ножовку через проем открытой настежь двери в темные сени. В сенях загрохотало, залязгало, что-то обвалилось с глухим тяжелым шумом. Топорище можно было попробовать укоротить двуручной пилой, но орудовать ею в одиночку неудобно, и вообще. Вообще, ну его к лешему! На кой ляд, скажите на милость, Степану Прохорову на ночь глядя может понадобиться топор? Пусть его валяется — авось до утра не пропадет.

Степан понимал, что с ним творится что-то неладное, причем уже давненько — с тех пор, пожалуй, как от него сбежала жена. А может, началось это еще раньше, годков этак десять-двенадцать назад, когда пропала его охотничья собака. Жена-то скорее всего как раз потому и сбежала, что стало ей со Степаном и его странностями окончательно невмоготу. Ну, опять же, и леший с ней. Баба — не топор и не пила, без нее в хозяйстве обойтись можно, и даже запросто. И Степан обходится, и Горка Ульянов обходился, пока в лесу не сгинул.

Однако странности Степановы, похоже, все эти годы не стояли на месте — развивались, прогрессировали, как ученые люди говорят. И довел его этот прогресс до сегодняшнего вечера, когда оказалось вдруг, что даже с таким пустяковым делом, как насадка топора на готовое топорище, Степан Прохоров справиться уже не в состоянии. Мужики узнали бы — не поверили. Да и сам Степан, расскажи ему кто-нибудь, что коренной волчанский житель, взрослый, здоровый и не безрукий мужик не сладил с таким плевым, минутным делом, нипочем бы в такое не поверил. Как можно?!

И однако же, факт налицо: Степан Прохоров с этой пустяковиной не справился. Ни пилы у него в хозяйстве не оказалось, ни топора, ни, главное, желания все это иметь, заниматься такими вот пустячными, повседневными делами. Хорош хозяин, нечего сказать.

Решив, что на сегодня хозяйственных дел с него довольно, Степан Савельевич отправился ужинать. Ужин его состоял из кастрюли пустых макарон, заправленных для питательности подсолнечным маслом, и литровой бутылки термоядерного, настоянного на лесных травах самогона собственного приготовления. Вообще, летом Степан Прохоров закладывал вполне умеренно — не то, что зимой, когда ему чуть ли не каждый день приходилось становиться на лыжи и, преодолевая леденящий ужас, идти к тому месту, где он уже много лет подряд оставлял немудреные гостинцы для лесных людей. Вот тогда он пил по-настоящему — пол-литра перед прогулкой и еще пол-литра, а то и целый литр сразу после возвращения. И еще по дороге прикладывался, но это уже аккуратно, в меру — чтоб, значит, где-нибудь в сугробе не уснуть и не замерзнуть к такой-то матери.

Но сегодня Выжлов со своими гостями разбередил ему душу, и вместо привычной стопочки на сон грядущий Степан решительно брякнул на стол целую литровку. Пропади они пропадом, эти гости! Встречу им организуй. Интервью, понимаешь ли, устрой! Олухи царя небесного, сами ведь не знают, о чем просят. Это ж немыслимое дело! Смерть верная — вот что это такое.

Хлопнув для разгона почти полный стакан, Прохоров вяло поковырялся щербатой вилкой в тарелке с холодными, подернутыми противной пленкой застывшего масла макаронами. Еда не лезла в горло, в голове беспорядочно теснились обрывки мыслей и воспоминаний, подернутые, как макароны жиром, пеленой алкогольного тумана.

Собаку, кажись, звали Фимкой. Или Жучкой. Да нет, Белкой! Белка она была, вот. Надо же, и это забыл. А какая была собака! Умная, к человеку ласковая, до зверя жадная — словом, такая, что даже Горка Ульянов, первейший в то время на всю округу охотник, завидовал и все пытался перекупить. Большие, между прочим, деньги предлагал, да Степан не уступил — самому, мол, пригодится. Вот и пригодилась, да только не ему.

В тот день Степан с женой гуляли на свадьбе у родственника. Все у него в ту пору имелось — и жена, и родственники, которые не стеснялись признаться, что состоят со Степаном Прохоровым в родстве. Теперь-то, поди, и под пыткой не сознаются, что за одним столом сидели, из одной бутылки пили, а потом, как у русских людей заведено, целовались, плакали и пели «Ой, мороз, мороз». Ну и леший с ними, кому они нужны-то?

Короче говоря, на свадьбе они выпили — Степан побольше, жена поменьше, но выпили оба, и притом крепко. Жена наутро говорила, что сквозь сон вроде слыхала собачий лай и даже проснулась, но сама выйти побоялась, а Степана добудиться не смогла. Видно, Господь его в ту ночь уберег, потому что, кабы не водка, Степан бы, конечно, выскочил на мороз в одном исподнем, с ружьишком наперевес — уж очень он своей Белкой дорожил, никому б ее не дал в обиду. Собака тогда, может, и уцелела бы, а вот он сам.

Ну, словом, обнаружилось все, когда Степан поутру отправился Белку свою кормить и нашел вместо нее пустую будку, оборванную цепь и кровавые пятна на взрытом, истоптанном снегу. Крови было уйма, невозможно поверить, что в одной небольшой собаке ее столько помещается. И еще были там следы, при одном взгляде на которые тоскливый мат замерз у Степана в глотке и ледяным катышком провалился вниз, куда-то под ложечку.

Да, вот тогда-то все и началось. Разглядев в кровавых сугробах отпечатки громадных когтистых ступней — не лап, а именно ступней, вроде человеческих, только намного больше, Степан Прохоров мигом смекнул, что к чему. Зима стояла лютая, голодная, и лесная нечисть, про которую он до этого только слыхал, но которую ни разу не видел, потянулась поближе к человеческому жилью, где, если перешагнуть через страх, всегда найдется чем поживиться. И раз уж протоптали тропинку к его избе, значит, жди теперь, когда они снова пожалуют. Собаки-то им надолго не хватит — вон, ножищи какие! Это какое же при таких ступнях должно быть тулово?.. Такое попробуй прокорми!

Густо залитый кровью сугроб со страшными следами Степан тогда быстренько перекопал, а жене сказал, что Белку задрали волки. Хотел еще обругать дуру бабу за то, что, услыхав ночью собачий лай, не подняла шум, не пальнула из ружья хотя бы и в воздух, прямо через форточку, — хотел, да не стал. Потому что подумал: а ну как послушается? Придут это они в следующий раз, начнут около дома шастать, а она, дура, возьмет да и пальнет. Костей ведь не соберешь, хоронить нечего будет! Только и останется от тебя, что кровь на снегу да, может, кишок маленько, если ненароком потеряются.

С тех пор и начал Степан прикармливать тех, кто в лесу под Волчанской пустынью обитал. В первый же день пошел по оставленному в глубоком снегу следу — километров пять прошел, дальше побоялся, — и оставил на приметном камешке одного из трех имевшихся тогда в его хозяйстве поросят. Теперь-то он уже и не помнил, сам до этого додумался или подсказал кто.

Степан плеснул себе еще настойки. Коричневая, как крепкий чай, семидесятиградусная жидкость пахучим, душистым огнем обожгла пищевод, в голове начался знакомый приятный шум, похожий на тот, что бывает, если приложить к уху морскую раковину или хотя бы пустой стакан. Раньше, когда Степан Прохоров пил обычную водку или даже самогон, но тоже обычный, без добавления особых, секретных травок, выпивка не производила на него такого приятного, успокаивающего, умиротворяющего эффекта. А потом кто-то — Сохатый, что ли? — надоумил его делать эту настойку, дал рецепт и показал, где нужные травки растут. Хороший мужик Сохатый, только вот пропал чего-то, как и Горка с дружком своим закадычным Захаром Макарьевым. Да, разбредается из Волчанки самый крепкий, коренной народ. Кто на заработки уезжает, а кто. Ну, в общем, пропадают люди, и не всегда поймешь, куда они подевались.

Да, так вот с этой самой настойкой однажды получилась интересная вещь. Зашла к ним как-то на огонек бабка Манефа, местная знахарка, травница, которую половина Волчанки именовала ласково «баушкой», а вторая ругала старой ведьмой. Много всякого про бабку Манефу рассказывали — и хорошего, и плохого. Было в этих рассказах и откровенное вранье, но была и правда, всем известная, — то, например, что скотину она умела выхаживать, как ни одному ветеринару, будь он хоть трижды академик, даже и не мечталось, а еще то, что любила бабуся, чего греха таить, пропустить рюмочку в приятной компании.

Степанова жена, зная про эту ее слабость, с почетом усадила старуху за стол и поднесла стаканчик вот этой самой настойки. На блюдечке поднесла, с поклоном, как дорогой гостье. А бабка на настойку глянула, понюхала да и выплеснула, грымза старая, все до капельки прямо в открытое окошко. «Этого, — говорит, — я пить не стану. И ты, — говорит, — Лизавета, не пей, и мужу своему, дураку набитому, не давай». Сказала, встала и пошла себе, не попрощалась даже, сволочь такая. Ну точно старая ведьма!

А где-то через месяц после того случая Лизка, жена, от Степана и сбежала — прямо в чем была, даже вещи не собрала. Прохоров поначалу даже решил, что ее в лес утащили, но потом кто-то из соседей сказал, что видал ее в райцентре, где у нее, дуры, жила сестра. Ну, и леший с ними с обеими, без них даже веселей. Неясно только, сама она на такое безобразие отважилась или ее все ж таки бабка Манефа подбила? И спросить ведь не у кого, померла бабка-то, через полгода после того и померла.

После ухода жены жизнь Степана Прохорова окончательно окуталась туманом, из которого он выныривал лишь время от времени — когда на целое лето, когда на месяц, а бывало, что и всего-то на несколько минут. После пары стопок, принимаемых на ночь как лекарство, он поутру не всегда помнил, как ложился спать. А зимой, в самую горячую, жуткую свою пору, Степан, по правде говоря, редко мог отличить явь от бредового сна, истинные свои встречи с бывшими Демидовыми от встреч, привидевшихся, пока валялся на полу возле печки или брел в полусне, ничего не соображая, по заснеженной зимней тайге. Да так-то оно, пожалуй, и лучше, потому что трезвому такую жизнь нипочем не осилить.

За окном сгущались синие сумерки, а в доме, пока Степан предавался воспоминаниям, сделалось уже совсем темно. Из этого, между прочим, следовало, что он скорее всего опять незаметно для себя отключился — на этот раз временно, всего на каких-нибудь полчаса. А может, и не отключался вовсе, а просто задумался, как это частенько случалось с ним в последнее время.

Сидеть одному за столом в пустом темном доме вдруг показалось как-то жутко. Степан зажег спичку, нашел на подоконнике керосиновую лампу и засветил фитилек. Электричества у него не было уже лет пять, потому что до этого он года три за него не платил. Его и предупреждали, и просили, и грозились, да только что толку-то? Он ведь не потому не платил, что не хотел или, скажем, денег на это не имел, а просто потому, что все время забывал про эту мелочь. А потом вернулся как-то домой из лесу, глядь, а провода-то обрезаны! Значит, электрик приходил да нарочно так ловко подгадал, что Степана в это время дома не было. Ну и леший с ним. Тыщу лет люди без электричества жили, так неужто Степан Прохоров отмеренный ему остаток без этой ерунды не протянет? Телевизор все равно мертвый, а без холодильника и обойтись можно. Чего в нем хранить-то, в холодильнике, какие такие разносолы?

Слабенький оранжевый огонек высветил середину комнаты с накрытым для ужина столом, а углы окончательно утонули в беспросветном, шевелящемся мраке. Веселее от такого освещения не стало — пожалуй, наоборот, сделалось еще тоскливей. Прохоров торопливо надорвал свежую пачку «Севера», прикурил от лампы и плеснул себе с полстакана настойки, но тревожные мысли все равно не уходили, и виноват в этом, разумеется, был директор школы со своими учеными московскими гостями. Степана очень беспокоили последствия, которые мог иметь этот ненужный разговор. Что-то он сегодня распустил язык, наговорил лишнего с три короба, а зачем, почему — непонятно. Ну, ясно, он пытался этих дураков городских в лес не пустить — чтобы, значит, и сами целы остались, и людей лесных чтоб попусту не тревожили. Одним словом, чтоб беду не накликать.

Но за язык-то его какой леший тянул? Сказал бы: так, мол, и так, ничего не видел, ничего не знаю, а если вам сказки надобны, к старикам нашим ступайте — они вам такого порасскажут, что в охапке не унесете. Они бы и отстали. А только не отстали бы они все равно, не зря ведь приехали не одни, а с Выжловым. Готовились, стало быть, точно знали, к кому идут.

И все-таки надо бы как-то поосторожнее. А то, понимаешь, распустил язык! Зверями обозвал, душегубами. Так-то оно, конечно, так, да только кому же приятно про себя такое слышать? Как бы в самом деле Пал Иваныч не осерчал.

Проснулся он оттого, что все тело у него затекло и терпеть это стало невозможно даже пьяному. Попробуйте-ка выспаться, лежа мордой на столе! Нет, несколько часов, конечно, протянуть можно, особенно если хорошенько перед этим выпить, но до утра в такой позе не проспишь, это факт.

Степан выпрямился, массируя одной рукой ноющую поясницу, а другой — одеревеневшую, неповоротливую, как еловое полено, шею. Огонек керосиновой лампы едва мерцал и был уже не оранжевый, а синеватый — верный признак того, что керосин в банке выгорел до капли и фитиль вот-вот потухнет. Эти мерцающие вспышки почти ничего не освещали; Степан подумал, что керосину надо бы долить, но тут же махнул рукой: на кой ляд это ему сдалось? До кровати он доберется и на ощупь, а экспериментировать с керосином впотьмах да еще по пьяному делу — занятие нездоровое. Еще, чего доброго, прольешь, а там и до пожара недалеко.

В голове стояла привычная муть, и Степан, по правде говоря, был немного удивлен тем, что после такой дозы своей фирменной настойки сумел проснуться посреди ночи. Подумаешь, поясницу ломит. Подумаешь, шея затекла. Если припомнить, ему случалось засыпать в таких местах и в таких позах, что у нормального человека хребет бы треснул, а ему — хоть бы что, спал до утра, как младенец. А тут, гляди-ка, подскочил — неудобно ему, видите ли, стало. Неужели организм так привык, приспособился к настоечке, что она уже перестала оказывать на него свое обычное воздействие? Вот это, ребятки, нехорошо, это, прямо скажем, никуда не годится. Сейчас-то ладно, а зимой как же быть?

Похлопав ладонью по столу, он нащупал картонную пачку, вытряхнул из нее папироску, продул и, особым образом смяв мундштук, сунул в зубы. Прикурить от синеватой, умирающей искорки, что мерцала за темным от копоти ламповым стеклом, было невозможно, а куда подевал спички, Степан не помнил. Наудачу ощупав карманы, он обрадовался: спички были тут, в правом кармане штанов. Всего оставалось штук пять, не больше, руки слушались плохо, так что добывание огня естественным образом превратилось в сложную и ответственную, требующую полной сосредоточенности процедуру. Когда предпоследняя по счету спичка наконец загорелась, Прохоров осторожно прикурил и хотел уже, по своему обыкновению, дунуть на спичку дымом, как вдруг заметил в дрожащих оранжевых отсветах что-то большое и косматое, вроде накрытой звериной шкурой двухсотлитровой бочки из-под солярки, неподвижно стоящее около печки.

Тут до него вдруг дошло, что он уже некоторое время — наверное, с того момента, как проснулся, — ощущает какой-то посторонний запах. Дух был тяжелый, звериный, с примесью трупной вони и какой-то плесени; наверное, его и разбудил-то именно этот запах, а вовсе не вывихнутая поза, в которой угораздило уснуть.

Спичка догорела до конца, обожгла пальцы и погасла раньше, чем Степан успел разглядеть ночного гостя во всех подробностях. Да он, собственно, в этом и не нуждался, поскольку уже точно знал, кто к нему пожаловал, догадывался, чем вызван этот нежданный визит, и предполагал, чем он должен завершиться.

С таким трудом закуренная папироса выпала изо рта, на мгновение повисла, запутавшись в косматой Степановой бороде, и упала куда-то под стол. Прохоров вскочил, опрокинув табурет, попятился, наткнулся в темноте на что-то твердое, косматое, ответившее на его прикосновение коротким горловым звуком, в котором чудилась холодная насмешка, шарахнулся в другую сторону, споткнулся о табурет, запутался в нем непослушными ногами и с грохотом рухнул на грязный пол, больно ударившись спиной и локтями.

Керосиновая лампа вдруг загорелась ярче — ровно настолько, чтобы лежащий на полу Степан мог разглядеть в полумраке два громоздких, косматых, сгорбленных силуэта, которые, сойдясь вместе, медленно двигались на него. Он видел, как влажно поблескивают длинные клыки, слышал негромкое горловое рычание, чувствовал спиной и локтями, как шевелятся, прогибаясь под тяжестью огромных мускулистых туш, широкие, тесанные вручную половицы.

Он завозился, как раздавленный жук, перевернулся на живот и встал — сначала на колени, а потом и на ноги. Гости остановились в двух шагах от него, продолжая чуть слышно ворчать широкими звериными глотками. Вонь от них исходила такая, что Степан наконец понял, почему ни одна из волчанских собак не могла взять их след. Дело было не в том, что собаки не могли унюхать зверя; просто идти к источнику этого запаха они не желали.

— Братцы, — заплетающимся от самогона и ужаса языком пролепетал Степан, — вы чего, братцы? Вы чего это удумали, а? Это ж я, Прохоров Степан! Я ж вас сроду в обиду не давал, вы это чего?..

Один из зверей — в темноте не разобрать было, какой он там масти, черной или, может, седой, — зарычал громче. Рычание это было прерывистым, почти членораздельным, в нем слышались невнятные обрывки слов — что-то про пустынь, про охотников, про длинный язык. В голову Степану вдруг пришла спасительная, умиротворяющая, очень уютная мысль, что он, наверное, просто спит и видит пьяный сон. Черт бы его побрал, этого Сохатого, вместе с его настойкой! Раньше Степану тоже, конечно, снились кошмары, но такими реальными они не были никогда. Он подумал, что надо бы проснуться и лечь в кровать, чтоб не снилась всякая хренотень, но тут один из гостей — не тот, что рычал и булькал, излагая свои претензии, а второй, который покрупнее, — вдруг резко взмахнул лапой.

Степана обдало смрадным ветерком, у самого лица мелькнули, заставив инстинктивно отпрянуть, кривые длинные когти.

— Это что же, — сдавленным от внезапно вспыхнувшей злости голосом сказал Степан, — это, значит, такая мне за мою доброту ваша благодарность? Нет, ребятки, никакие вы не звери! Звери — они ласку понимают, добро помнят. А вы — ну как есть нечистая сила!

В ответ раздалось рычание, до того напоминавшее хриплый издевательский хохот, что у Степана по спине пробежали мурашки — уже не от страха, а от прихлынувшей ярости. Ну, суки! Собаку отняли — ладно, бывает, на то и тайга. Скотину всю, какая была, сожрали, утробы ненасытные, в раба своего превратили, в прислужника, жену из дома выжили. а, да чего там говорить! Жизнь они, сволочи, у него отняли — всю, целиком, сколько ее было. А благодарность где?! Пришли ночью, когда их не звал никто, забрались в дом и вместо «спасибо» — когтистой лапой по морде?!

Прохоров и сам не заметил, как лежавший на столе хлебный нож очутился у него в руке.

— Не подходи, шкуры! — закричал он, выставив перед собой несерьезное, слишком тонкое и хрупкое, но зато длинное лезвие. — Назад, волосатые! А ну, пошли в свою берлогу, покуда я вам кишки-то не выпустил!

Он и сам не знал, чего, собственно, ожидал от своей безнадежной, продиктованной отчаяньем выходки. Однако угроза, как ни странно, подействовала: косматые ночные гости замерли в нерешительности, будто и впрямь испугались ножа. Ободренный неожиданной, а оттого еще более приятной трусостью противника, Степан начал понемногу то задом, то боком пятиться к кровати, над которой на вбитом в стену ржавом гвозде висела его охотничья двустволка. Туго набитый, уже успевший изрядно запылиться патронташ свисал с того же гвоздя; уверенности, что косматые охранители Волчанской пустыни дадут ему зарядить ружье, у Степана не было, но и выхода другого он не видел. Ружье — это, конечно, тоже не выход, свинцом этих уродов не проймешь, но пропади оно все пропадом! Все равно ведь кончат, за тем и пришли. Ну так пусть хотя бы свинца попробуют! Все лучше, чем без толку в ногах у этой падали косматой валяться.

Да и потом, ножа-то они испугались! Так, может, не все правда, что про них в Волчанке плетут? Может, серебра-то никакого и не надо? Шарахнуть волчьей картечью в волосатое брюхо — сперва одному, потом другому — им и хватит?

До кровати и спасительного ружья оставалось всего ничего, какая-нибудь пара шагов. Ночные гости, в темноте похожие на выходцев из кошмарного сна, все медлили, не то боясь ножа, не то просто никуда не торопясь. И вот тут-то, уже начав отводить назад руку, чтобы не глядя сорвать со стены ружье и патронташ, Степан тренированным, еще не окончательно пропитым чутьем прирожденного охотника уловил у себя за спиной чье-то присутствие. А уловив, вспомнил еще кое-что про этих тварей — не то услышанное от кого-то, не то привидевшееся в навеянном любимой настойкой полубреду. Вспомнил он, что они обычно так и атакуют — двое напирают спереди, отвлекая на себя внимание, а третий в это время подкрадывается со спины, и.

Его, как колодезной водицей, с головы до ног окатило ледяной ночной жутью. Степан начал разворачиваться, норовя полоснуть острым ножиком того, кто стоял сзади, но, конечно, не успел: что-то тяжелое, твердое, ощетиненное острыми и крепкими, как железо, когтями, с нечеловеческой силой ударило его сзади по голове.

Глава 12

Утром следующего дня начальник экспедиции Краснопольский был весел и оживлен. Он выглядел довольным жизнью, и причина этого хорошего настроения, несомненно, крылась во вчерашнем визите к Выжлову. Деятельная натура Петра Владимировича требовала движения, ему хотелось поскорее взяться за дело, и, заглянув в половине седьмого утра в его номер, Глеб Сиверов застал начальника уже одетым, чисто выбритым, сидящим со стаканом чая и неизменной сигаретой над развернутой картой, одолженной вчера у директора школы. Карту он разглядывал с такой жадностью и так увлеченно водил по ней черенком чайной ложечки, что Глебу сразу, с первого же взгляда, сделалось ясно: Краснопольский уже жалеет, что вчера они договорились отложить выход на целые сутки.

Сообщив гражданину начальнику, что утро доброе, и получив в ответ точно такое же сообщение, Глеб напомнил о своем намерении сегодня с утра смотаться в область, чтобы заглянуть в тамошний архив и поговорить с сотрудниками краеведческого музея.

— Охота вам ерундой заниматься, — сказал на это Краснопольский.

— Охота, — ответил Глеб, на что начальник экспедиции только пожал плечами и махнул рукой. Сиверов истолковал этот жест как разрешение убивать время по своему усмотрению.

Это, однако, было еще не все. До областного центра было без малого три сотни километров, причем по очень скверным дорогам, так что, если Глеб хотел вернуться из этой поездки к ночи, а не через пару-тройку дней, ему следовало позаботиться о транспорте, более скоростном, мобильном и надежном, чем здешние рейсовые автобусы. Он не без труда вновь оторвал начальника от созерцания карты и изложил ему эти соображения.

— Так что вам надо, не пойму, — удивился Краснопольский. Он не любил, когда его отвлекали от дела.

— Машину, — стараясь быть максимально лаконичным, чтобы не отнимать у начальства драгоценное время, сообщил Глеб.

— Ах, машину? Гм.

На какое-то время Сиверову даже показалось, что Петр Владимирович ему сейчас откажет и придется затевать длинный, а главное, никому не нужный спор. «Шестьдесят шестой» торчал перед гостиницей, никому не нужный, как минимум, до завтрашнего утра, и повода отказать у Краснопольского не было. Сообразив, по всей видимости, что немотивированный отказ будет выглядеть странно и не слишком умно, Петр Владимирович кивнул.

— Берите, — сказал он, не забыв при этом досадливо сморщиться. — Только о горючем позаботьтесь сами, ваш департамент богаче моего.

Глеб не стал отвечать на шпильку, тем более что эта была чистая правда, сдержанно поблагодарил, забрал ключ от машины и оставил Краснопольского наедине с картой.

Когда Сиверов, закуривая на ходу, вышел на крыльцо гостиницы, прямо перед ним, подняв облако пыли, остановился потрепанный «уазик» с брезентовым верхом. Машина была сплошь темно-синяя, без полос, гербов и бортовых номеров, но на крыше торчала мигалка, а вдоль борта тянулась сделанная по трафарету малоприметная надпись «Милиция». Надпись была такая компактная, будто местные менты стеснялись — то ли того, что им приходится ездить на этой развалюхе, то ли своей принадлежности к правоохранительным органам.

Утреннее солнышко весело блеснуло в запыленном стекле, когда правая передняя дверь «уазика» отворилась, выпустив на тротуар капитана Басаргина собственной персоной. Начальник милиции был одет по форме, при фуражке с орлом и прочих ярких побрякушках, но первым делом в глаза бросалась почему-то кобура. Вместо кителя на капитане была укороченная куртка с поясом на резинке, которая, как правило, почти полностью скрывает висящую под нею на поясе кобуру, оставляя на виду только самый кончик. У Басаргина же кобура была, во-первых, сдвинута на живот, как у эсэсовца, а во-вторых, выставлена из-под куртки напоказ, из-за чего куртка в этом месте некрасиво задралась. Глеб по привычке обратил на эту деталь внимание, но значения ей не придал, решив, что Басаргин, пока ехал в машине, баловался, наверное, с пистолетом, прямо как дитя малое, и забыл потом одернуть куртку.

Непонятно было, по какой нужде капитан при полном параде с утра пораньше прикатил в гостиницу на служебном автомобиле, но это, в конце концов, тоже могло объясняться самыми простыми и естественными причинами. За стойкой администратора сегодня сидела довольно аппетитная дамочка бальзаковского возраста — судя по манере кокетливо стрелять глазками, то ли незамужняя, то ли просто охочая до противоположного пола, — так что капитан вполне мог прибыть сюда вовсе не по долгу службы. Поймав себя на этих размышлениях, Глеб строго напомнил себе, что ему нет до капитана Басаргина никакого дела, весело его поприветствовал и направился к экспедиционному грузовику.

Его остановил оклик капитана, которому, в отличие от Сиверова, похоже, было дело до сменного водителя экспедиции.

— Одну минутку, гражданин!

Глеб обернулся и был неприятно удивлен: во-первых, капитан обращается непосредственно к нему, а во-вторых, ладонь его очень красноречиво лежит на клапане кобуры. И водитель «уазика», как оказалось, уже не сидел за рулем, считая ворон, а стоял рядом с машиной, наполовину скрытый распахнутой дверцей (на тот случай, наверное, если «гражданин» вдруг достанет из кармана пулемет и откроет беглый огонь), и смотрел на Глеба с пристальным профессиональным вниманием овчарки, ждущей команды «фас!».

Сиверов решил до поры до времени не замечать этих странностей. Продолжая приветливо улыбаться, он сделал шаг в сторону Басаргина и остановился.

— Слушаю вас, мой капитан.

Басаргин, подчеркнуто помедлив, все-таки снял руку с кобуры.

— Гражданин Молчанов, Федор Петрович?

— Ну да, — сказал Глеб. — Мы ведь знакомы.

— Задержитесь на несколько минут. Мне нужно задать вам пару вопросов.

— Я весь внимание, — Сиверов всем своим видом изобразил готовность помочь родной милиции.

Басаргин неприятно ухмыльнулся, демонстрируя явное и недвусмысленное сомнение не столько в словах Глеба, сколько в его готовности всячески сотрудничать с правоохранительными органами, и спросил:

— Где вы были сегодня ночью?

Это был очень странный и, главное, совершенно неожиданный вопрос. Но скрывать Глебу было нечего, и он честно ответил:

— У себя в номере. Спал.

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— А как же. Мой напарник, Николай Пермяк. У нас с ним один номер на двоих, так что он просто не мог не заметить моего присутствия. так же, впрочем, как и отсутствия.

— Но он ведь, наверное, тоже спал?

Глеб пожал плечами.

— Наверное. Людям, вообще-то, свойственно спать по ночам.

— Значит, — с торжествующим и грозным видом сказал Басаргин, — с уверенностью утверждать, что вы всю ночь провели в номере, он не может. Верно?

Сиверов подумал, что Пермяк, пожалуй, не стал бы настаивать на том, что его напарник всю ночь мирно спал у себя в койке, даже если бы сам бодрствовал от заката до рассвета, не спуская с соседа глаз. Глеба он невзлюбил с первого взгляда, ибо считал (и не без оснований), что напарник ему нужен, как прострел в пояснице. Он, как и Гоша Зарубин, был не дурак выпить, и наличие в экспедиции второго водителя существенно повышало его шансы вылететь с работы, едва лишь Краснопольский учует исходящий от него поутру запах перегара.

— Это его дело, может он или не может, — сказал Глеб. — Вы его сами спросите. А вдруг он всю ночь бессонницей маялся или, скажем, в сортир каждые десять минут бегал?

Басаргин в сомнении покусал губу. Сиверову его сомнения были понятны. С какой бы целью ни затевался этот странный допрос, капитан, несомненно, судил о людях по себе и своим землякам. В Волчанке же, как нигде, была сильна круговая порука; чтобы слово в слово повторять одни и те же бредни, аборигенам даже не нужно было сговариваться: они и так знали, что врать, причем знали, похоже, с самого рождения. Поэтому Басаргин сейчас наверняка думал о руке, моющей руку, о воронах, никогда не выклевывающих друг другу глаза, а также о вошедшей в легенды взаимовыручке российских шоферов.

Кроме того, Глеб прекрасно видел, что капитан ему верит. Он, наверное, с самого начала не сомневался, что Сиверов, даже если и не спал с вечера до утра в своей постели, явно не совершал этой ночью ничего криминального. А все эти расспросы насчет алиби и прочих страшных вещей преследовали, судя по всему, какую-то иную цель. Это была прелюдия, но вот к чему?..

— Спрошу, — хмуро пообещал Басаргин, явно очень недовольный спокойствием Глеба. — Обязательно спрошу, не сомневайтесь. А такая фамилия — Прохоров — вам что-нибудь говорит?

«Вот так штука, — подумал Глеб. — Что же это он — пугать меня вздумал? Дескать, к Прохорову больше ни ногой, не то худо тебе будет. Странно. Он что — совсем дурак?»

— Прохоров — распространенная фамилия, — сказал Глеб. — У меня было несколько знакомых Прохоровых. Какой из них вас интересует?

Басаргин снисходительно усмехнулся с таким видом, будто не стоял на виду у всей улицы перед гостиницей, валяя дурака, а сидел за столом у себя в кабинете, а то и в допросной камере следственного изолятора и выслушивал басни взятого с поличным уголовника.

— Прохоров Степан Савельевич, — сказал он неприятным, «следовательским» голосом. — Местный житель.

— А! — радостно воскликнул Глеб. — Как же, знаю! Не далее как вчера имел счастье познакомиться. По-моему, он чокнутый, как крыса из уборной. Рассказывает, что якобы уже много лет поддерживает самые тесные отношения с этими. вашими. Ну, словом, с оборотнями вашими лесными. Странный человек. А что, он что-нибудь сделал?

— Значит, факт знакомства с Прохоровым вы не отрицаете, — проигнорировав вопрос, с типично ментовским непрошибаемым упрямством продолжал гнуть свою линию капитан Басаргин.

Глеб решил, что капитана пора немножечко осадить, пока он совсем не зарвался и не начал, чего доброго, при всем честном народе размахивать табельным оружием.

— Послушайте, герр капитан, — сказал он, — я что-то не пойму, что у нас с вами за разговор. Если это допрос, то потрудитесь сначала арестовать меня или хотя бы задержать по всей форме. Предъявите обвинение. ну, и так далее. Протокол составьте, а то ведь забудете потом, о чем мы с вами говорили, напутаете, а в результате пострадает кто-нибудь невиновный. А если это просто беседа двух свободных, чтящих российское законодательство и уважающих друг друга граждан. словом, если это просто дружеская болтовня, то либо скажите прямо, что вам от меня надо, либо я буду вынужден прервать беседу и откланяться. У меня, знаете ли, дел по горло.

Краем глаза он заметил, как водитель «уазика» насмешливо покрутил круглой башкой — дескать, дает фраер столичный! — и презрительно сплюнул в пыль у себя под ногами.

— Прохорова вы во сколько видели? — пропустив тираду Глеба мимо ушей, поинтересовался Басаргин.

Платя ему той же монетой, Глеб не спеша вынул сигареты, закурил и выжидательно уставился на капитана с таким видом, словно тот ничего не говорил.

Некоторое время они разглядывали друг друга в упор, причем Сиверов благодаря своим темным очкам имел в этой игре в гляделки явное, неоспоримое преимущество. Наконец Басаргин, у которого явно не было то ли законных оснований для задержания, то ли желания задерживать Глеба, то ли — и скорее всего! — ни того, ни другого, сдался и опустил глаза.

— Надо же, какие вы там, в Москве, дошлые ребята, — проворчал он, вытаскивая из кармана пачку «Беломорканала» и резко продувая мундштук. — Простой шофер, а права качаешь, как академик. Дай-ка прикурить.

Глеб с готовностью — дескать, когда со мной по-человечески, я тоже с дорогой душой — дал ему огня.

— Ты в бутылку-то не лезь, — дымя папиросой и с праздным видом озирая окрестности, миролюбиво сказал Басаргин. — Тебе что, ответить трудно?

— Да нетрудно, в общем-то, — так же миролюбиво сказал Сиверов. — Вечером мы у него были, на закате, часов в семь — в половине восьмого.

— О чем был разговор?

— А ты как думаешь? О том, как бы это нам пройти к монастырю и старой штольне. Ну, он нам и выдал: за смертью, мол, идете, дурачье столичное.

— Поссорились?

Глеб пожал плечами. Ему очень не нравилось направление, в котором развивался данный разговор.

— Я бы с ним поссорился, — сказал он задушевно, — да что толку? Видно ведь, что, с кем из ваших, волчанских, про монастырь ни заговори, результат всегда одинаковый: полные штаны, вонища и ничего больше. Этот монастырь у вас, как я погляжу, вроде слабительного.

— То есть расстались вы мирно? — настаивал Басаргин. — Или не совсем?

— Даже не знаю, — признался Глеб. — Он просто повернулся и ушел, не попрощался даже. Слушай, да ты чего пристал? Куда ты клонишь? Мне не веришь — Краснопольского спроси, начальника экспедиции. Ему не веришь — к Выжлову ступай, к директору школы, мы там вместе с ним были.

Басаргин немного подождал, ничего особенного не дождался и с кривой ухмылочкой заметил:

— А у самого Прохорова спросить ты, значит, не предлагаешь.

— Нет, конечно, — с достоинством ответил Глеб. — Потому что ты его либо уже расспросил, либо расспрашивать почему-то не хочешь. Ты можешь мне по-человечески сказать, что стряслось? Все равно ведь узнаю, в ваших сельских жителях, как в решете, ни черта не держится. И не надо делать большие глаза и рассказывать про тайну следствия. Если б ты меня хоть в чем-нибудь подозревал, говорили бы мы с тобой не здесь, а в кутузке. Так ведь?

— И откуда ты такой грамотный? — Басаргин задумчиво пожевал мундштук папиросы, сжал его зубами, оторвал изжеванный кончик и выплюнул. Обслюненный кусочек бумаги полетел, как пуля из ружья, далеко и мощно. — Ладно, постой тут, никуда не уходи. Я только твоего начальника кликну, а потом подъедем в одно место. Надо бы вам своими глазами посмотреть, чем ваши разговоры кончаются. А то потом, когда волчанские мужики вас на вилы подымать станут, вы жаловаться начнете: почему-де Басаргин, мент поганый, нас не защитил?

Он бросил под ноги окурок, растер сапогом и, больше не глядя на Глеба, целеустремленно взбежал по ступенькам крыльца. Сиверов смотрел ему вслед, еще ничего не понимая, но уже чувствуя, что стряслось что-то очень нехорошее.

Одно было ясно, как божий день: до областного центра ему сегодня не добраться.

* * *

Смазанный кровавый след уводил от огромной темной лужи на полу ветхой избенки Прохорова прочь — в сени, на крыльцо, через заросший травой двор и дальше, в сторону леса. Над свернувшейся кровью, отвратительно жужжа, тучами вились мухи; рядом с обгрызенной мышами ножкой стола валялся отлетевший в сторону хлебный нож — жалкое оружие, первое, что подвернулось под руку, — а по широким неметеным доскам пола редкой цепочкой тянулись кровавые отпечатки левой ступни — правая отпечатков не оставила, потому что ею в кровь не наступали. Отпечатки эти, постепенно бледнея, тоже уходили в сторону распахнутой настежь двери, и над ними тоже кружили мухи. Одна из них, устав кружить, села на руку Краснопольскому, и тот с омерзением ее смахнул. Смотрел он при этом исключительно на отпечатки, и Глеб его прекрасно понимал. Отпечатки были знакомые, точно такой же они видели в лесу — там, где напугавшая Аристарха Вениаминовича Покровского странная тварь по неосторожности наступила на бугорок рыхлой земли.

— Знакомая ножка? — будто угадав его мысли, саркастически осведомился капитан Басаргин.

Торчавший у двери сержант, дымя сигаретой и лениво отмахиваясь от мух, криво, недобро ухмыльнулся.

— Не понимаю, откуда такой тон, — ощетинился Краснопольский. — Вы так говорите, будто в этом есть доля нашей вины.

— Да какая там доля, — безнадежно отмахнулся капитан. — Доля. Это, считайте, ваша работа. Жалко, что в Уголовном кодексе про такие дела ничего не сказано. Я б вас с удовольствием посадил, верите?

— Руки коротки, — окончательно раздражившись, огрызнулся Петр Владимирович.

Пока они переругивались, Глеб еще раз внимательно огляделся по сторонам, но не заметил ничего интересного. На столе стояла помятая алюминиевая кастрюля с недоеденными макаронами; рядом возвышалась на три четверти пустая литровая бутылка с какой-то коричневой, слегка мутноватой жидкостью, а возле нее стоял граненый стакан — тоже мутный, захватанный грязными пальцами, с коричневым ободком вокруг донышка. Табурет был перевернут, под столом валялась папироса с едва обуглившимся кончиком; кроме этого да еще кровавой лужи и ножа, никаких следов борьбы и иного беспорядка в комнате не наблюдалось. Что до грязи и бардака, то они, по всей видимости, являлись неотъемлемой частью того, что неженатый хозяин этого дома считал порядком.

Жидкость в бутылке, понятное дело, являлась самогоном, настоянным на каких-то местных травах. Глебу подумалось, что именно эта штука, быть может, служила для Степана Прохорова источником вдохновения, откуда он непрерывно черпал байки, в которые сам свято верил. Это была неплохая гипотеза, и притом вполне убедительная: развившаяся на почве алкоголизма шизофрения, параноидальный бред, который иногда бывает куда более причудливым и детализированным, чем россказни Прохорова. Вот только кровавые следы на полу — следы, которые даже с очень большой натяжкой нельзя было приписать какому-либо известному современной науке млекопитающему, — никак в эту гипотезу не укладывались. Сумасшедшему ничего не стоит поранить себя или даже убить, но он не может волоком утащить свое мертвое тело в лес, оставляя после себя вот такие ни на что не похожие отпечатки.

Глеб рассеянно протянул руку к стакану, намереваясь его понюхать, — просто так, без какой-то определенной цели, — но его остановил грозный окрик Басаргина:

— Не сметь!

Глеб медленно убрал протянутую руку и только после этого повернулся к капитану:

— Чего орешь? Весь поселок распугаешь.

— Ты ж у нас грамотный, — неприязненно скривив лицо, сказал Басаргин. — Должен бы, кажется, знать, что на месте преступления ничего нельзя трогать.

— Да, — сказал Глеб. — Извини. Знать — это одно, а помнить — другое. Я, видишь ли, редко бываю на месте преступления.

Подумал он при этом, что капитан Басаргин ведет себя как набитый дурак, разыгрывая перед приезжими и собственными подчиненными этакого комиссара Мегрэ. Ничего не трогать на месте преступления. Можно подумать, что он ожидает прибытия экспертов, которые примчатся сюда из области и сразу же кинутся снимать со всего подряд отпечатки пальцев!

— И вообще, — сказал он, — с чего ты взял, что это — место преступления?

— А что же это, по-твоему? — вертя в пальцах незажженную папиросу, поинтересовался капитан.

— Я тебе еще раз говорю: этот ваш Прохоров — ярко выраженный псих. Вчера мы его своим визитом, видимо, здорово разволновали, вот он и решил подкрепить свои россказни этой инсценировкой.

— А следы?

— Да мало ли чем их можно оставить! Следы. Сейчас в любом отделе игрушек продаются такие плюшевые монстры, что, если их лапами где-нибудь наследить, потом целое стадо академиков свихнется, пытаясь понять, что это за зверь тут пробежал.

Краем глаза Глеб заметил, как при этих его словах на лице Петра Владимировича возникло выражение, в котором внезапно вспыхнувшая надежда в равных пропорциях смешалась с искренней досадой. Надеялся Краснопольский, видимо, на то, что все чинимые экспедиции препоны и неприятности остались позади, а досадовал из-за того, что ему самому, ученому, умному человеку, такое простое и логичное объяснение не пришло в голову.

Глеб, который измыслил все это прямо на ходу, просто для того, чтобы спровоцировать Басаргина на дальнейшие действия, искренне пожалел своего временного начальника. Ах, как удобно было бы объяснить все здешние странности выходками деревенского сумасшедшего, который наслушался сказок и вообразил себя одним из их персонажей! Тогда на все это можно было бы с чистой совестью плюнуть и заняться нормальными, простыми человеческими делами: побросать экспедиционное снаряжение в кузов «шестьдесят шестого», рассадить на тюках людей и двинуть к истокам Волчанки. Как в песне поется: «Выверен старый компас, розданы карты и кроки».

Басаргин, в отличие от Краснопольского, воспринял эту версию с насмешливым спокойствием. Застывшее на его украшенной чапаевскими усами физиономии выражение словно говорило: ну-ну, давай, плети дальше, а мы послушаем.

— Сам посмотри, как все красиво складывается, — продолжал Глеб. — Что он псих — этого даже ты не станешь отрицать. И вот, чтоб его бредни больше смахивали на правду, а заодно чтоб нас к монастырю не пустить, — уж не знаю, чем мы ему там до такой степени не занадобились, — он все это устроил. Инсценировка-то простенькая, любительская! Перевернул табуретку, крови налил — неважно чьей, хотя бы и петушиной, — отпечатков на полу наставил, проволок по двору какой-нибудь мешок, и дело в шляпе. А сам, поди, сидит в кустах и в кулак хихикает, глядя, как ты тут следственные действия проводишь.

— Умен, — дослушав его до конца, констатировал Басаргин. Стоявший у дверей сержант при этом опять неприятно ухмыльнулся, всем своим видом выражая полное несогласие со словами начальства. — Моя бабка таких, как ты, быстроумными называла. Такому что ни скажи, а у него уж и ответ готов. По делу, не по делу — неважно, главное, что не промолчал. Ладно, раз вы такие умные, пошли дальше.

Краснопольский бросил на Глеба недоумевающий взгляд, но безропотно последовал за капитаном. Кажется, он был потрясен увиденным гораздо сильнее, чем стремился показать, и почти не огрызался в ответ на двусмысленные реплики Басаргина.

За то время, что они провели в доме, вокруг него собралась толпа: по ту сторону гнилого, покосившегося забора стояло человек двадцать пять — по преимуществу угрюмые, глядящие исподлобья мужики. Перед ними, по эту сторону ограды, прохаживался, шурша сапогами по уже поднявшейся почти по колено сорной траве, еще один мордатый сержант. Люди молчали, но молчание это было недобрым, и, пересекая замусоренный двор под их тяжелыми взглядами, Глеб чувствовал себя без вины виноватым. Ему невольно вспомнились слова Басаргина, сказанные у крыльца гостиницы: дождетесь, дескать, что вас местные мужики на вилы подымут.

Они прошли вдоль полосы примятой, испачканной кровью травы, по пояс в бурьяне преодолели пролом в гнилом заборе и вброд перешли прятавшийся в зарослях гигантских лопухов ручей. Вода в ручье была чистая как слеза, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, почему во дворе у Степана Прохорова нет колодца.

На противоположном берегу ручья в мягкой земле отпечатался еще один след — такой же, как в доме, но уже не левой ноги, а правой. Возле него виднелся четкий отпечаток сапога, из чего следовало, что Басаргин здесь уже побывал и, значит, не просто идет по следу, а ведет московских гостей к какой-то хорошо известной ему цели, имеющей, надо полагать, большое воспитательное значение. Именно воспитательное, потому что никакого иного оправдания этой прогулке Глеб найти не мог, сколько ни пытался.

Вскоре они опять услышали назойливое, басовитое жужжание множества мух. Шедший впереди Краснопольский беспомощно оглянулся на Глеба: он явно уже сообразил, куда их ведут, и не испытывал ни малейшего желания видеть то, что им хотели показать. Но деваться было некуда: Басаргин уверенно и неумолимо, как машина, ломился по кровавому следу через подлесок, а замыкал колонну ленивый и неповоротливый с виду, но явно очень сильный сержант. Сиверов не оглядывался, но все время чувствовал у себя между лопаток его тяжелый, неприязненный взгляд.

Потом они увидели еще двух милиционеров, которые, отчаянно дымя сигаретами и отмахиваясь от мух, стояли над каким-то продолговатым, накрытым куском линялого, ветхого брезента предметом. Из-под брезента торчали уже знакомые Глебу порыжелые кирзовые сапоги. Теперь, когда их владелец лежал лицом вниз, было видно, что каблуки совсем стоптались, а на правом голенище темнело большое засохшее пятно, по которому суетливо ползали, то и дело взлетая и садясь, изумрудные мухи.

Басаргин сделал какой-то знак рукой, и один из сержантов, наклонившись, отвернул край брезента. Краснопольский издал сдавленный горловой звук и отвернулся. Глеб шагнул вперед.

Их вчерашний неприветливый знакомец лежал, прижимаясь к земле левой щекой, и в его открытых глазах копошились мелкие лесные букашки. Затылок у него фактически отсутствовал, снесенный одним мощным ударом; Глеб видел длинные, глубокие порезы, оставленные скорее всего острыми когтями, но по силе удара и характеру повреждений это смахивало на работу молотобойца, мастерски владеющего кувалдой. Если только на свете бывают кувалды с когтями.

Горла у Прохорова тоже не было. На его месте зияла огромная, черная от запекшейся крови круглая дыра с лохматыми краями, более всего напоминавшая след чьего-то укуса. Это было похоже на то, как если бы кто-то, зверски проголодавшись, вырвал зубами бок французской булки. ну, или кровяной колбасы.

— Он так и лежал? — спросил Глеб у Басаргина.

Вопрос был, честно говоря, неуместный. Такой вопрос мог бы задать эксперт, следователь прокуратуры или только что привлеченный к расследованию милиционер, но никак не шофер — мелкая сошка, которую привели сюда заодно с начальником экспедиции в сугубо воспитательных целях, чтобы смотрел, запоминал, делал выводы и впредь не совал свой любопытный нос куда не следует. Однако Глебу были нужны детали, а Краснопольский, похоже, еще недостаточно оправился от шока, чтобы принять участие в разговоре и тем более направить его в нужное Сиверову русло. Начальник экспедиции стоял в сторонке с землисто-бледным лицом и из последних сил преодолевал рвотные позывы. Глебу захотелось сказать ему, чтоб перестал бороться с естественной реакцией организма. Отошел бы в сторонку, поделился завтраком с обитателями местных кустиков — глядишь, и полегчало бы.

Но такой совет тоже прозвучал бы из уст обычного водителя довольно странно, и Сиверов выбрал из двух одинаково неуместных высказываний то, которое было нужнее. Впрочем, у него уже давно было ощущение, что Басаргин поглядывает на него вопросительно и недовольно, явно пытаясь сообразить, все ли московские водители так спокойно реагируют на кровь и имеют привычку вмешиваться в следственные действия или Глеб такой один. Поразмыслив секунду, он решил, что это уже несущественно: над экспедицией все равно сгущались тучи, и какие-то дополнительные подозрения, возникшие у начальника милиции в его адрес, мало что могли изменить в сложившейся ситуации.

— Нет, — медленно, будто сомневаясь, стоит ли с ним разговаривать, ответил капитан. — Это мои ребята его так положили. А он висел. Вон там, видишь?

Желто-оранжевый от никотина палец указал куда-то вправо и вверх. Глеб посмотрел туда и увидел сухой, обломанный не меньше года назад сук, торчавший из ствола сосны на высоте примерно двух метров. Сук был голый, острый, сантиметров семидесяти в длину, слегка искривленный наподобие сабельного клинка и когда-то, наверное, серебристо-серый, а теперь сплошь черно-бурый от запекшейся крови. Широкий, постепенно сужающийся книзу, густой потек того же цвета и происхождения тянулся по стволу дерева до самой земли, теряясь в толстом ковре серебристо-рыжей мертвой хвои.

— Как жук на булавке, — без особой необходимости добавил Басаргин. — Его счастье, что попал он туда уже мертвым. Хороша инсценировка, правда? Японцам с их харакири до нашего Степана далеко!

Глеб хотел что-то ответить, но не успел. С той стороны, где стоял Краснопольский, раздалось утробное бульканье, кашель и густой, отвратительный плеск, свидетельствовавший о том, что взбунтовавшийся желудок начальника экспедиции наконец-то одержал полную и окончательную победу над пытавшимся держать его в узде разумом.

Увидев проступившее в этот момент на усатой физиономии Басаргина выражение мрачного удовлетворения, Глеб сделал в памяти еще одну зарубку. Зарубок этих там было уже много — пожалуй, не меньше, чем на рукоятке знаменитого обреза Горки Ульянова.

Глава 13

— Ну, и что вы теперь намерены делать? — спросил Краснопольский, когда «уазик» тронулся и угрюмую толпу молчаливых волчанцев позади заволокло густой пылью.

Как и предполагал Глеб, Петр Владимирович, расставшись со своим строптивым завтраком, почувствовал себя намного лучше. На обратном пути он умылся водой из ручья, прополоскал рот и теперь выглядел и вел себя, как обычно — был подтянут, сух и резок в мыслях и высказываниях.

— А ничего, — поверх своего левого погона ответил ему с переднего сиденья Басаргин. Дым его папиросы льнул к ветровому стеклу и отчаянно вонял паленой веревкой. — Составлю протокол: так, мол, и так, загрызен диким зверем, предположительно медведем.

— Зверем? — не поверил своим ушам Краснопольский.

— Ну, не человеком же.

Спорить с этим было трудно, но геолог попытался.

— Однако. — начал он, но Басаргин не дал ему высказаться.

— Что «однако»? «Однако» — это из анекдота про чукчу, а у нас тут никаким анекдотом и не пахнет. Что я, по-вашему, должен написать? Что его оборотни прикончили за длинный его язык? Так я в дурдоме ничего не потерял, мне и тут неплохо. Черт вас принес на мою голову. Уезжали бы вы, а? Подобру-поздорову. Какой вам тут к чертям собачьим малахит? Какие, на хрен, фрески?! Нет там ничего, уже который день вам про это талдычат, а вы уперлись как бараны. Люди ведь гибнут!

— Люди гибнут, — нимало не смутившись, согласился Краснопольский. — А начальник милиции сидит сложа руки и пишет липовые протоколы. И не спрашивайте у меня, что еще вы должны написать! — возвысив голос, упредил он очередной риторический вопрос капитана. — Не мне вас учить, что писать. Да и не писать тут надо, а действовать. Одна хорошая облава — и от вашей нечистой силы следа не останется. Ведь двадцать первый век на дворе! Пора бы уже решить, что с вашими оборотнями делать. То ли в заповеднике их поселить под наблюдением ученых, то ли осиновым колом проткнуть. Сколько же можно?!

Сидевший за рулем сержант покосился на геолога через плечо и укоризненно покачал головой, явно поражаясь тому, что на свете бывают такие тупые люди и что кто-то доверяет им руководящие должности. Что с того, что его подчиненные — точно такие же городские охламоны? Чтоб такими руководить, наоборот, нужно быть семи пядей во лбу, а этот — ну, дурак-дураком!

Басаргин, скрипя старыми пружинами, развернулся всем телом назад и уставился на Краснопольского поверх низкой спинки сиденья. Глебу снова, уже не в первый раз, почудилось, что капитан борется с желанием вместо очередной реплики от души врезать собеседнику по физиономии. Принимая во внимание множество нюансов здешней жизни, в которых Сиверову еще предстояло разобраться, выдержке начальника милиции можно было только позавидовать.

— Не понимаешь? — даже с какой-то жалостью произнес Басаргин. — Да, вижу, что не понимаешь. Мы для тебя — просто куча деревенских придурков, которые тени собственной боятся. А я тебе так скажу: да, боимся! Весь поселок боится. В твою ученую голову не приходило, что даже в институтских учебниках не про все написано? Я ведь тоже не церковно-приходскую школу кончал, а что тут творится — до сей поры не понял. Облава. Начнем с того, что в облаву эту никто из наших, волчанских, под дулом автомата не пойдет. Стреляй, скажет, все одно пропадать!

— Да, в это поверить нетрудно, — вынужден был признать Краснопольский.

— То-то. Теперь смотри. Что я могу? Могу, конечно, подкрепление из области вызвать и вообще, так сказать, обратиться к высокому начальству. Доказывать, что я трезвый и в своем уме, мне придется долго, но это бы еще ничего. Но ты же только что видел, что со Степкой Прохоровым сделали! И, заметь, только за то, что он с вами парой слов перекинулся. А если я начну во все колокола трезвонить. Словом, до ночи, может, и протяну, а утра мне уже не увидеть, это даже к гадалке не ходи. Я и то удивляюсь, чего они тянут? Чтоб вы знали, я с самого первого нашего разговора, со дня вашего приезда, на ночь пистолет под подушку кладу.

— С серебряными пулями? — не упустил случая съязвить Петр Владимирович.

Глеб его хорошо понимал: он и сам, честно говоря, удержался от аналогичной реплики с большим трудом.

— Насчет серебра ничего не скажу, — тяжело ухмыльнувшись в прокуренные усы, проворчал Басаргин. — А с пистолетом все-таки спокойнее. Если окажется, что обычная пуля эту сволочь не берет, успею хотя бы застрелиться. Все лучше, чем как Степан. Вот так-то, господа ученые! Да я вам больше скажу! Уверен, что мэр наш, Николай Гаврилович, по вашей милости тоже на ночь вместо бабы ружье под бок кладет.

Даже Глеб, ожидавший чего-нибудь именно в этом роде, был слегка обескуражен откровенностью Басаргина. Причем шокировали не столько слова, сколько то обстоятельство, что начальник милиции высказывал все это в присутствии своего подчиненного. А тот, крутя баранку, не забывал согласно кивать в ответ на каждую произносимую начальством глупость, из чего следовало, что если сам он и не спит с табельным пистолетом под подушкой, так только потому, что имел осторожность не вступать с приезжими в длинные разговоры.

— Вот, Валера не даст соврать, — будто подслушав мысли Сиверова, кивнул в сторону водителя Басаргин. — Предшественник мой, старлей, Мурзин Василий Андреевич, он-то как раз и был такой, какого вам надобно, — с шилом в одном месте. Ничего плохого про покойника не скажу, мент он был настоящий и беспорядка на своем участке терпеть не хотел. Ну, а когда люди пропадают — это, сами понимаете, беспорядок. Так ему, по крайней мере, казалось. Не понял он, не успел понять, что это порядок тут такой.

— Ого! — Краснопольский неприятно хохотнул и отчетливо лязгнул зубами, едва не откусив себе язык, когда машину особенно высоко и резко подбросило на очередной колдобине.

Глебу показалось, что водитель сделал это намеренно; впрочем, так показалось не ему одному, поскольку Краснопольский прожег круглый затылок сержанта неприязненным, сердитым взглядом, а Басаргин негромко буркнул:

— Аккуратнее, Валера, не дрова везешь.

— Да вы философ, капитан, — иронически заметил Петр Владимирович, убедившись, что язык не пострадал.

— Станешь тут философом, — нисколько не обидевшись, сказал Басаргин. — Тут кем угодно станешь. Это вы насчет здешнего порядка? Ну да, так и есть — такой тут, понимаешь, порядок. не совсем такой, как в других местах. Вот если бы вы, к примеру, подбросили над головой кирпич и схлопотали бы этим кирпичом по кумполу, так не стали бы, наверное, кричать: «Ах, почему этот кирпич все время падает вниз, что это за непорядок?!» Потому что на самом деле это закон природы: кирпич всегда падает вниз, а не вверх, и, чтобы череп был цел, не надо его под этот кирпич подставлять. То же самое и тут. Порядок здесь такой: хочешь жить — забудь про Волчанскую пустынь.

«Уазик», отчаянно пыля и дребезжа, как пустое ведро, миновал гостиницу, перед которой праздно калился на солнце обшарпанный экспедиционный грузовик. Петр Владимирович, который в этот момент, склонившись над сложенными лодочкой ладонями, пытался попасть кончиком сигареты в пугливо дрожащий огонек зажигалки, этого не заметил, а Глеб заметил, но промолчал, решив попусту не поднимать шума. Видимо, Басаргин еще не до конца выполнил программу воспитательной работы. Глеб не собирался ему в этом мешать: день все равно пропал, а капитан, увлекшись своими поучениями, мог ненароком рассказать что-нибудь по-настоящему любопытное.

— Вы говорили что-то о своем предшественнике, — напомнил Краснопольский, которого нехитрая дикарская философия Басаргина быстро утомила.

— Ну, так вот он, Мурзин, тоже, как вы, возмущался: отчего, да почему, да разве так можно, чтоб целый поселок каких-то лесных обезьян боялся?! Все норовил охотников собрать и, прямо как вы советуете, облаву устроить. А когда не вышло, стал в область звонить: так, мол, и так, пришлите войска для прочесывания леса. Ну, в области ему, натурально, предложили голову малость подлечить. Так он тогда снюхался с учителем физики — с тем самым, который все снежным человеком бредил. Доказательства надумали добыть.

— Ну? — сказал Краснопольский.

— Чего «ну»? Видите же, что начальник милиции в Волчанке уже не Мурзин, а я. А физику вместо Колодникова школьникам Выжлов преподает, историк по образованию. Вот вам и «ну». Нету больше Васи Мурзина, пропал без вести. На кладбище-то, конечно, камень стоит, да только нет под тем камнем никого. Так-то вот, товарищи ученые. гм. доценты с кандидатами.

Водитель опять кивнул — уверенно, солидно, с видом человека, готового подписаться под словами Басаргина всеми четырьмя конечностями.

Машина продолжала козлом скакать по улицам поселка. Деморализованный увиденным в лесу за домом Прохорова, а также последующими откровениями капитана, Краснопольский по-прежнему на это не реагировал. Глеб же, о котором все словно забыли, не забывал поглядывать в окошко. К этому времени он уже начал догадываться, куда именно их везут, но еще не понял зачем.

— Ваша, с позволения сказать, теория не выдерживает никакой критики, — объявил Петр Владимирович, который с достойным лучшего применения упорством пытался найти логику в окружавшем его со всех сторон мрачном безумии.

— Это почему же? — с равнодушной вежливостью пресыщенного светского льва осведомился Басаргин.

— Вы все время упираете на то, что причиной гибели Прохорова послужил наш вчерашний разговор. А между тем с вами мы беседовали намного раньше, чаще и дольше, и вы до сих пор живы и здоровы.

— Так ведь это смотря как беседовать, — незамедлительно парировал капитан. — Мы с Субботиным просто не советовали вам соваться к верховьям Волчанки, а Прохоров, как я понял, распустил язык, начал повторять вам свои басни про то, какой он лесным людям друг, товарищ и брат. Вот они и показали ему дружбу и братство.

— Бред собачий, — беспомощно нагрубил Краснопольский. — Погодите! — воскликнул он, обретя, как ему показалось, твердую почву под ногами. — А Выжлов? Тот вообще собрался сам, лично, вести нас к монастырю!

За это высказывание Петру Владимировичу следовало бы язык отрезать; впрочем, если Глеб хоть что-то понимал в происходящем, это уже не имело значения.

Басаргин немного помолчал, переваривая только что полученное ценное сообщение, а потом глубоко вздохнул и принялся раскуривать очередную папиросу.

— Вот оно что, — глухо проговорил он сквозь сжимавшие мундштук зубы. — Вот, значит, в чем дело. А я, грешным делом, решил, что это из-за Степана. Вот дурак-то, прости господи!

— Что такое? — заволновался Краснопольский. — Вы это о ком?

Машина остановилась. Пылевое облако догнало ее, обволокло со всех сторон, а потом, редея, лениво уплыло вдоль улицы. Сквозь запыленные окна слева был виден знакомый почерневший забор и редкий, тоже черный от непогоды, резной штакетник заросшего мощной, корявой, полузасохшей бузиной палисадника. Водитель повернул ключ, машина конвульсивно содрогнулась в последний раз, и в салоне стало тихо.

— Выжлов сегодня утром не вышел на работу, — произнес в этой тишине Басаргин. Капитан сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и голос у него, несмотря на ранний час, был усталый — такой усталый, что Глеб даже не стал спрашивать, откуда, собственно, капитану стало известно о невыходе директора школы на работу в седьмом часу утра. Ведь он подкатил к гостинице, уже зная это! Во всяком случае, с того самого момента он все время был у Глеба на глазах, и Сиверов мог поручиться собственной головой, что никаких сообщений капитан не получал. — Он всегда приходил в школу ни свет ни заря — проверял, все ли в порядке, — вставил Басаргин, который и впрямь, казалось, умел читать мысли. — А вот сегодня не пришел. А уборщица, старая калоша, как на грех, где-то посеяла ключ от входной двери. Ну и, натурально, отправилась к Выжлову, благо от школы сюда рукой подать. Вот. Ну, короче, айда. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Крови там нет, не бойтесь, — с затаенной насмешкой добавил он, заметив колебания Краснопольского.

Капитан солгал — кровь в доме была, хотя и в очень небольшом количестве. Маленькое пятнышко ее темнело на полу кабинета, рядом с оскаленной пастью убитого много лет назад медведя, да на дверном косяке виднелся нечеткий, смазанный отпечаток испачканной ею ладони, как будто кто-то, пытаясь оказать сопротивление, схватился за край дверного проема, но рука не удержалась, соскользнула. Глебу привычно пришла на ум дактилоскопическая экспертиза, но он тут же прогнал эту мысль: расследование проводил не он, и не ему в его нынешнем статусе было требовать каких-то экспертиз.

В большой гостиной, где они давеча пили водку, а также в кабинете, где ее допивали, все было перевернуто вверх дном, переломано и искромсано, как будто тут долго и ожесточенно дрались. Глеб припомнил внушительные габариты и плавные, уверенные движения Сергея Ивановича Выжлова и подумал, что ночным гостям, кем бы они ни были, этой ночью пришлось изрядно попотеть. Дом директора школы напоминал торговый зал московского ювелирного магазина «Эдем» после того, как местная братва пыталась потолковать по душам с уроженцем Волчанки по фамилии Сохатый и его приятелями, Захаром Макарьевым и Егором Ульяновым. Чего не хватало для полноты картины, так это трупов, что, впрочем, было неудивительно: похоже, ночные гости Сергея Ивановича были не из тех, кого можно прикончить ударом кулака.

Замаскированный оружейный шкафчик в углу кабинета был открыт настежь, содержимое зеленого цинкового ящика для боеприпасов рассыпалось по полу. Темно-серый, поблескивающий, как графит, порох был буквально втерт в лежащие на полу шкуры и в щели между половицами ногами, а может быть, и боками дерущихся. Под ногами было полно дроби, картечи, капсюлей и пыжей; повсюду валялись разноцветные гильзы — картонные, пластмассовые и даже старомодные, латунные, с покрытыми зелеными пятнами окисла желтыми боками. И среди всего этого добра радостно поблескивали рассыпавшиеся из кофейной жестянки серебряные шарики — пули, которыми Выжлов заряжал патроны, когда за ним пришли.

Коллекционная немецкая двустволка, нетронутая, висела на стене, зато ее младшей сестре повезло меньше. Скорострельная магазинка с отломанным прикладом и расщепленным ложем валялась на полу среди прочего мусора; видно было, что ею не пользовались как дубиной, а просто лупили обо что-то твердое с намерением сломать — лупили до тех пор, пока ружье и впрямь не сломалось.

— Можно? — спросил Глеб.

— Валяй, — равнодушно пожав плечами, разрешил Басаргин.

Такая уступчивость была понятна Сиверову. Труп, похоже, до сих пор не нашли, и начальник милиции явно предполагал (да нет, пребывал в полной уверенности!), что его не найдут уже никогда. Нет трупа — нет и уголовного дела. Даже пропавшим без вести Выжлова объявят лишь после того, как в правоохранительные органы поступит заявление от обеспокоенных родственников или соседей, которое по закону может быть принято лишь по истечении трех суток с момента исчезновения. И было очень сомнительно, что такое заявление кто-нибудь захочет подать. Родственников Выжлов, кажется, не имел, а соседи. Как и все население Волчанки, они прекрасно понимали, куда делся директор школы, и считали поиски делом бессмысленным и вредным для здоровья. Так что, с точки зрения капитана Басаргина, никакого преступления тут не произошло, и он не видел препятствий к тому, чтобы трогать улики руками, переставлять их с места на место и даже, наверное, выбрасывать.

Краснопольский всех этих тонкостей, похоже, не уловил, но, к счастью, сообразил промолчать. Глеб поднял сломанное ружье и, став боком к столу, передернул затвор. На стол выпали три патрона — все, что было в магазине. Глеб направил стволы в потолок, вхолостую щелкнул курком, понюхал дульный срез и дал понюхать Басаргину. Стволы не пахли ничем, кроме оружейного масла.

— Не успел, — согласно кивнув, авторитетно заявил капитан. — Ясное дело!

Глеб взял один из откатившихся в сторону патронов, вынул из кармана перочинный нож и, поковырявшись, удалил картонный пыж. Перевернув гильзу, он выкатил на ладонь блестящий увесистый серебряный шарик — пулю.

— Да, — признал Басаргин, — ваша правда. Учитель-то наш совсем умом повредился. Действительно, к монастырю собрался, иначе зачем ему серебряные пули? Да-а, дела. А ведь, ей-богу, жалко, что он ни разу пальнуть не успел! Поглядели бы сейчас, как.

Он смешался и, кашлянув в кулак, умолк, как будто вспомнил, что такие разговоры в Волчанке не поощряются.

— Не может быть, чтобы это было правдой, — едва слышно проговорил из своего угла Краснопольский, который опять выглядел так, что краше в гроб кладут.

Басаргин резко повернулся к нему всем телом, тяжело скрипнув половицей.

— Вы, говорят, ученую степень имеете, — с напором произнес он. — Что-то я до сих пор не слыхал про ученых, которые отказываются верить собственным глазам! Смотрите! Разуйте свои ученые глаза и смотрите! За одну ночь — двое! Двое нормальных, работящих мужиков, граждан, между прочим, Российской Федерации — таких же, как мы с вами, русских людей. Это ведь не негры какие-нибудь были, не чеченцы, а коренные волчанские мужики! Я их обоих с малолетства знал, и где они теперь? Подумать же страшно, что они перед смертью пережили, какую муку приняли.

Сиверов, который уже успел сделать то, что собирался, решил, что эту воспитательную беседу пора заканчивать.

— Короче, — нарочито холодно, почти презрительно сказал он в спину Басаргину.

— Чего? — переспросил тот, развернувшись так стремительно, словно собирался наброситься на Глеба с кулаками.

— Я говорю, кончай истерику, капитан, — все с той же наигранной, холодной резкостью произнес Слепой. — Слезу из нас ты все равно не вышибешь.

— А зря, — с горечью сказал Басаргин.

— Зря не зря, а только так оно и есть. Обеспечивать безопасность граждан Российской Федерации, о которых ты тут только что распинался, — это, брат, твоя работа, за которую тебе государство деньги платит. Кстати, на негров твоя защита тоже, по идее, должна распространяться, не говоря уж о чеченцах — они-то как раз и есть такие же российские граждане, как мы с тобой. А траурные митинги устраивать, извини, любой дурак может. Ну? Что ты уставился на меня, как петух на гриль? Ты зачем нас сюда притащил? Чего ты от нас хочешь? Что мы, по-твоему, должны делать?

Басаргин немного подышал носом, успокаиваясь, а потом, глядя мимо Глеба, глухо, с огромной неприязнью проговорил:

— Это уж вы сами думайте, что вам делать. На то вы, понимаешь, и ученые, чтоб мозгами шевелить. А сюда я вас привел, чтоб вам думать было легче. А то ведь, не дай бог, ошибетесь, придумаете что-нибудь не то, отвечай потом за вас. Ну, насмотрелись? Пошли, подвезу до гостиницы, а то как бы с вами по дороге чего не вышло. Серчает народ, так и до беды недалеко. Так что вы, ученые, пока думать будете, поменьше по поселку слоняйтесь. Это мой вам дружеский совет, а не послушаете — пеняйте на себя. Все, поехали, у меня дел по горло!

* * *

Петр Владимирович Краснопольский отложил мощную лупу, вернул Глебу тяжелый серебряный шарик и стал аккуратно составлять обратно в гнезда жестяной коробочки стеклянные пузырьки с реактивами. Было странно видеть у него на носу очки в тонкой золотой оправе, из-за которых начальник экспедиции казался старше своих лет и еще серьезнее, чем был на самом деле.

— Да, — произнес он с осторожностью человека, дорожащего своей репутацией и потому привыкшего воздерживаться от необдуманных высказываний, особенно в области своих профессиональных интересов. — Это, конечно, не моя специализация, да и условий для настоящего анализа здесь, сами понимаете, нет, но, боюсь, вы правы: это серебро не самородное. Слишком уж оно чистое, да и этот отпечаток. Он просто не может быть естественного происхождения, слишком уж напоминает птичье крыло. Похоже, данная пуля когда-то была серебряной монетой царской чеканки.

— Я тоже так думаю, — сказал Глеб. — Занятно, правда?

Они закурили, и дым потянулся в занавешенную пожелтевшей марлей форточку. По ту сторону, привлеченные теплом и светом, толклись и зудели в прохладной ночной темноте крылатые кровососы. Можно было не сомневаться, что заменяющая им ум, честь и совесть, а также все остальное неутолимая жажда крови поможет многим из них преодолеть препятствие и, когда в комнате погаснет свет, Петру Владимировичу Краснопольскому будет весело.

— Занятно? — с вялым удивлением повторил начальник экспедиции. — Ну, не знаю, право. Не вижу в этом ничего особенно занятного. Мало ли по какой причине он скрыл от нас правду. Может быть, просто постеснялся признаться, что, наслушавшись сказок, поступил с прадедушкиным наследством таким странным образом.

— Очень может быть, — рассеянно согласился Глеб, наблюдая, как Петр Владимирович прячет в ящик с оборудованием свою железную коробочку.

Так и не зачехленный впопыхах скорострельный карабин стоял у стены в углу, и свет электрической лампы тускло отражался в вороненом железе и гладком дереве. На свободной кровати лежал развороченный рюкзак, поверх которого была брошена куртка — настоящая, воспетая бардами всех времен и народов штормовка из линялого грубого брезента. При Глебе Краснопольский не надевал ее ни разу, и Сиверов понимал почему: это была его рабочая одежда, а работы пока не было и, что самое обидное, не предвиделось.

— Мы с вами провели бок о бок почти весь день, — сказал Краснопольский, — но, кажется, не перебросились и парой слов.

— Ну, парой-то перебросились, — рассеянно возразил Глеб, разглядывая клубящийся под лампой табачный дым.

— А между тем, по-моему, настало время нам с вами серьезно поговорить, — заявил начальник экспедиции. — Вы отрекомендовались консультантом по вопросам безопасности.

— По большей части это была просто шутка, — сказал Сиверов, подавив вздох.

— Жаль. Боюсь, мне как раз нужна именно такая консультация.

Глеб все-таки не сдержался, вздохнул.

— По идее, я сейчас должен бы обрадоваться, — сказал он. — Но — увы! Лучше бы моя консультация вам не понадобилась. Простите, но ничего утешительного я вам сказать не могу.

Краснопольский поморщился.

— Ничего другого я от вас, признаться, и не ждал. Вы как будто сговорились с местными жителями — делаете все, чтобы усложнить мне работу.

Глеб сделал вид, что очень удивился.

— Например?

— Например, как вы сегодня напустились на этого Басаргина. Это же черт знает что такое! Конечно, он груб, самоуверен и некомпетентен, но чего вы ждали от поселкового милиционера? Надо же как-то сдерживаться! Он и так нам мешает, а вы его еще и злите. Зачем, скажите на милость, дразнить гусей?

— Чтобы гуси разозлились, — резонно ответил Глеб. — Разве может быть какая-то иная цель? Чтобы посмотреть, как они станут себя вести, когда разозлятся.

Теперь удивился Краснопольский, и, кажется, непритворно.

— Вы хотите сказать, что сделали это намеренно, а не просто сорвали на нем раздражение? Но зачем?!

— Вы правильно заметили: он нам мешает, — сказал Глеб. — И по-моему, делает это целенаправленно. Вот мне и захотелось посмотреть, как далеко он готов зайти в своем стремлении нас остановить.

— То есть?..

— Сами подумайте: как повел бы себя грубый, самоуверенный и некомпетентный поселковый мент на его месте? Да еще и обиженный мент, которому указали на его, как вы выразились, некомпетентность. А? Что стал бы делать такой персонаж на месте нашего Басаргина?

— Ну, и что же?

— Все что угодно, только не то, что сделал он. Мне с самого начала показалось, что он ведет себя странно. Наехал на меня с допросом по всей форме, как будто действительно подозревал, что это я перегрыз Прохорову глотку.

— Ну и что тут странного? Типично милицейский подход.

— Будь это типичный подход, и вас, и меня для начала отметелили бы резиновыми палками и бросили на нары. Подержали бы суток трое, а потом начали бы тупо колоть, выбивая признание. Выбили бы или нет — неважно, важно, что, сидя в камере, вы бы уже не помышляли о своей экспедиции. И не говорите мне, что обвинять нас с вами в убийстве Прохорова — абсурд. Людей судили и даже приговаривали к расстрелу и по более абсурдным обвинениям. А мы, как-никак, были последние, кто видел его живым. И Выжлова, который мог бы свидетельствовать в нашу пользу, тоже нет, а уж у него-то мы вообще засиделись дотемна. Понимаете, что я хочу сказать? Если наша экспедиция тут не ко двору, то это великолепный шанс ее прекратить! Такой шанс, что, если б его не было, его бы следовало организовать. И вовсе не обязательно, чтобы все происходило так мрачно и жутко — с побоями, обвинениями и допросами по десять часов. Достаточно было просто задержать нас до выяснения обстоятельств. А они, как вы, наверное, уже поняли, никогда не выяснятся. Если их и выяснит кто, так это уж точно будет не Басаргин. Да и задержания бы не понадобилось. Взяли бы подписку о невыезде, и все.

— Действительно, — озадаченно произнес Петр Владимирович, массируя двумя пальцами переносицу под дужкой очков. — Мне это как-то не пришло в голову. Но зачем это им?

— Для нашего же блага, — объяснил Глеб. — Нам ведь все время твердят, что мы тут смерти ищем. И непременно найдем, если отправимся к верховьям реки. А еще, как вы заметили, считается, что мы своими действиями провоцируем неприятности, которые происходят с местными жителями. То есть, с точки зрения капитана Басаргина, которую он неоднократно и во всеуслышание высказывал, наша деятельность на территории поселка наносит окружающим ощутимый вред. А прекращение оной любым доступным способом пойдет, сами понимаете, на пользу всем — и жителям поселка, и нам с вами, и самому Басаргину, у которого из-за нас перестанет портиться отчетность. Так что грубый и некомпетентный мент на его месте непременно воспользовался бы шансом и законопатил бы нас в изолятор временного содержания.

Краснопольский снял очки, убрал их в футляр и, продолжая массировать переносицу, сказал:

— Признаться, чего-то именно в этом роде я и ждал. Когда он сегодня появился на пороге номера с пистолетом на животе, у меня внутри все оборвалось. А уж когда оказалось, что убит Прохоров, я вообще перестал сомневаться, что нас вот-вот засадят в камеру, и думал только об одном: где в этой дыре найти приличного адвоката. А потом, когда стало ясно, что сажать нас не будут, я решил, что это само собой разумеется: как говорится, не все же в деревне дураки! Ясно ведь, что ни вы, ни я никого не убивали, а раз не убивали — зачем сажать? А теперь, когда вы все так хорошо объяснили, мне остается только развести руками.

— Погодите разводить руками, — посоветовал Глеб, закуривая новую сигарету и снимая со спиртовки медную турку с закипающим кофе. — Это еще не все. Вы, надеюсь, понимаете, что Басаргин не один. Он действует с ведома и при полном одобрении местной исполнительной власти в лице небезызвестного вам Николая Гавриловича Субботина. А мэр, между прочим, имеет и право, и возможность воспрепятствовать вашей работе самыми обычными, формальными и даже законными методами. Он здесь хозяин, и без его разрешения тут никто шагу не ступит. Он мог бы просто запретить вам поход к верховьям реки — официально запретить, понимаете?

— Ну, тут я могу с вами поспорить, — возразил Краснопольский, с благодарным кивком принимая из рук Глеба пластмассовую кружку с крепким кофе. — Мы действуем с разрешения областных властей.

— Согласитесь, области до вас нет никакого дела, — быстро перебил его Глеб. — Да и Москву результаты ваших изысканий, полагаю, не слишком интересуют. Конечно, в министерстве культуры очень ждут отчета нашего уважаемого Аристарха Вениаминовича, но министерство культуры — не совсем та структура, которая могла бы заставить чиновников на местах бросить все свои так называемые дела и суетиться, помогая вам добраться до монастыря. Так что тут Субботин является полновластным хозяином положения. Да, область не возражала против вашего приезда сюда, но она ведь на нем и не настаивала, правда? Измыслить благовидный предлог, чтобы от лица местной администрации наложить запрет на ваши изыскания, не так уж трудно. Впоследствии этот предлог, возможно, будет признан надуманным, а отказ — ошибочным и даже немотивированным, но, пока это случится, лето пройдет, сезон кончится, и вам придется вернуться домой, так и не увидев этого проклятого монастыря.

— Вы правы, — с видимой неохотой признал Краснопольский и пригубил кофе. — Ммм, да вы мастер! Действительно вкусно. Вы прекрасно готовите кофе, и вы, несомненно, правы. Только я все равно никак не пойму, к чему вы клоните.

Глеб отпил глоточек из своей кружки и затянулся сигаретой. Шаткий гостиничный стул скрипнул, когда он переменил позу, положив ногу на ногу.

— Сейчас поймете, — пообещал Сиверов. — Итак, коротко: что мы имеем? Мы имеем тут какую-то непонятную чертовщину, в силу которой все местное население, включая поселковую администрацию и правоохранительные органы, категорически настроено против нас — точнее, против нашего намерения подняться к верховьям реки и осмотреть монастырь и старую демидовскую штольню. Администрация может воспрепятствовать нам в этом двумя путями: наложить формальный запрет под каким-нибудь вымышленным предлогом или просто обвинить в уголовщине. Существует и третий способ, на который намекал наш драгоценный Басаргин: просто поднять нас на вилы. Но ни один из этих способов до сих пор не был использован. И, полагаю, не будет.

— Это почему же?

— Начнем с самого простого — с поднятия на вилы. Круговая порука здесь, конечно, сильна, как нигде, и, когда нас хватятся, весь поселок, как один человек, скажет, что мы ушли к монастырю и сгинули без следа. Полагаю, такое случалось уже не раз. Но! Во-первых, существует шанс, что мы отобьемся и что хотя бы один из нас сумеет уйти достаточно далеко и быстро, чтобы успеть рассказать о том, что произошло. Во-вторых, если мы исчезнем бесследно, нас будут искать, что, согласитесь, вновь создаст ту же проблему, которую кто-то пытался решить, попросту нас прикончив. Кому это надо?

— Да, пожалуй, никому.

— Значит, с вилами мы разобрались. Остаются обвинения в убийстве Прохорова и похищении Выжлова. Мотива у нас нет, зато алиби имеется, и разрушить его будет непросто. Словом, посадить нас на основании этого вздорного обвинения скорее всего не удастся. Тем более что мы — москвичи, и Басаргину волей-неволей приходится предполагать наличие у нас обширных и очень полезных связей и знакомств. Дело неминуемо получит огласку — то есть это он так предполагает, — сюда явится свора столичных адвокатов, начнут разбираться, что к чему, схватятся за голову, ну, и так далее. Это как раз и будет тот самый звон во все колокола, которого так опасается Басаргин.

— Пожалуй, пожалуй, — задумчиво согласился Краснопольский.

— Путь административного запрета при всей его кажущейся легкости тоже нехорош, — продолжал Глеб. — Ведь что получится, если Субботин официально запретит вам работать и вежливенько выставит из поселка коленом под зад? Вы же стребуете с него официальную бумагу и, вернувшись в Москву, начнете там ею перед всеми размахивать: вот, дескать, что чиновники на местах вытворяют! Это же чистой воды беспредел! Бумагу прочтут, пожмут плечами и скажут: да, действительно беспредел. Глупость какая-то, мы с этим непременно разберемся. Проблема, таким образом, окажется решенной всего на один сезон, а в новом сезоне сюда явится кто-то другой. а может быть, даже и вы сами, но уже с такими полномочиями, что оспорить их, не рискуя слететь с насиженного места, здешний миляга мэр не сумеет.

— Так-так, — заинтересовался Краснопольский. — И что же?

— Я, как вы правильно заметили, намеренно старался сегодня разозлить Басаргина. И если я хоть что-то понимаю в людях, он действительно разозлился. Тут бы ему нас и посадить под замок. Или хотя бы наябедничать мэру, попросить, чтоб надавил на вас по-настоящему и выставил вон из поселка. Но ничего подобного, как видите, не случилось. Потому что они с самого начала выработали единственно верную линию поведения и строго ее придерживаются. Заключается же данная линия в том, чтобы внушить вам острое, непреодолимое желание как можно скорее убраться отсюда на максимальное расстояние. Самому, понимаете? Без официальных предписаний и прочего административного нажима.

— Честно говоря, я уже начинаю такое желание испытывать, — признался Краснопольский. — Но что им это даст? Кто мне помешает, вернувшись в Москву, подробно рассказать обо всех здешних безобразиях?

— Если бы вы не знали ответа на этот вопрос, вы бы уже ехали домой, — сказал Глеб. — Но вам этот ответ известен, и только поэтому вы продолжаете торчать здесь, надеясь на чудо. Что вы можете рассказать в Москве? Вы все видели собственными глазами, и вы же сами не способны поверить в реальность увиденного. А уж те, кому вы станете все это рассказывать, и подавно решат, что у вас не все дома. Но даже если вам кто-нибудь поверит и попытается вникнуть в это дело, весь поселок, начиная с мэра и кончая последним бездельником, подробно, в деталях расскажет, что вы и ваши подчиненные тут только и делали, что беспробудно пьянствовали. И ваш рассказ, извините, будет служить тому наилучшим подтверждением. Диагноз — делириум тременс — напрашивается сам собой, вам не кажется?

— Да уж, это факт, — печально согласился Краснопольский.

— Испугавшись и уехав отсюда по собственной воле, вы окажетесь перед довольно сложным выбором. Можно сказать правду и в результате прослыть алкоголиком и чокнутым лгуном, неспособным справиться даже с таким пустяком, как оценка запасов давным-давно открытого, известного месторождения. А можно состряпать фальшивый отчет, из которого будет явствовать, что месторождение себя полностью исчерпало, а от монастырских фресок, если они там когда-либо и были, ныне не осталось и следа. Первый вариант, как я понимаю, полностью устроит ваше начальство, которое с радостью от вас избавится, а от второго будут в восторге здешний мэр и Басаргин. Эти двое, конечно же, рассчитывают, что вы, как человек неглупый, не станете губить свою карьеру и репутацию из-за такой чепухи, как давно заброшенная малахитовая штольня, и выберете второй вариант. А им ведь только того и надо! Получив грамотно составленный фальшивый отчет, оба министерства — и ваше, и министерство культуры — забудут о Волчанке и ее обитателях надолго, а может быть, и навсегда.

— Черт возьми, — ошеломленно пробормотал начальник экспедиции. — Действительно, все просто, как булыжник! Но зачем им все это? Что, в конце концов, тут происходит?!

— Я приехал сюда как раз за ответами на эти вопросы, — сообщил Глеб. — Не вам одному интересно, куда в здешних краях с конца позапрошлого века одна за другой деваются экспедиции. Этак, знаете ли, научных кадров не напасешься!

— Да, — сказал Краснопольский, — так и вижу газетные заголовки: «Место, куда утекают мозги». Вот такущими буквами. И что вы теперь намерены предпринять?

— Завтра, как и собирался, поеду в область. А вы. — Глеб залпом допил кофе и раздавил в переполненной пепельнице короткий окурок сигареты. — Вы, Петр Владимирович, все-таки подумайте, не убраться ли вам отсюда, пока не поздно. Ей-богу, подумайте.

— Об этом не может быть и речи, — резко ответил Краснопольский.

— Ну, вам виднее. Командовать вами я, к сожалению, не имею права. Однако настоятельно советую вам.

Он замолчал, заметив, что собеседник его не слушает. Петр Владимирович сидел в застывшей, окаменевшей позе и не отрываясь смотрел в окно. Лицо его стремительно бледнело, а глаза и рот открывались все шире.

Глеб резко повернулся в ту сторону, куда смотрел Краснопольский, и едва не окаменел сам, поскольку за темным стеклом на фоне чернильного ночного мрака, освещаемая падающим из окна электрическим светом, маячила жуткая волосатая харя, с почти фотографической точностью повторявшая сделанный рукой Аристарха Вениаминовича Покровского набросок. Глеб успел заметить отсвечивающие кровавым блеском глаза, беспорядочно разбросанные по темной морщинистой коже пучки серебристо-седых, жестких, как проволока, волос, заостренные кверху звериные уши и влажно поблескивающие кривые зубы, которым было тесно в широкой, плотоядно ухмыляющейся пасти.

Косматая когтистая лапа появилась из тьмы и толкнула оконную раму. Стекла противно задребезжали, разболтанный верхний шпингалет выскочил из гнезда. В следующее мгновение раздался негромкий хлопок, стекло коротко звякнуло, и в нем появилась аккуратная круглая дырка. Когтистая лапа мгновенно убралась, волосатая харя за окном вздрогнула, как от сильного толчка, и пропала из вида. Дымящаяся гильза упала на стол и покатилась к Краснопольскому, который явно впервые видел «стечкин» с глушителем не по телевизору, а наяву, в каком-нибудь полуметре от своего лица.

Одним прыжком очутившись у окна, Глеб отодвинул второй шпингалет, рывком распахнул разбухшую раму, выглянул наружу и перемахнул через подоконник. Он исчез мгновенно и бесшумно, будто канул в разверзшуюся прямо под окном бездонную пропасть.

Какое-то время, минуты две или три, ничего не происходило. Затем в темном проеме распахнутого настежь окна все так же бесшумно возникла голова Сиверова. Глеб задумчиво заглянул в слегка подрагивающее дуло карабина, из которого в него целился Краснопольский. Убедившись, что начальник экспедиции уже опомнился, узнал его и не намерен стрелять, Слепой уперся руками в подоконник и ловко забрался в номер тем же путем, каким только что его покинул. В руке у него по-прежнему был пистолет.

— Ушел, — разочарованно констатировал Глеб, закрывая окно и один за другим защелкивая шпингалеты. — Как в воду канул. Вот подонок! Вы бы, Петр Владимирович, если уж решили защищаться с оружием в руках, хоть свет бы выключили, что ли. Ведь комаров полна комната, съедят они вас ночью, и оборотней никаких не понадобится!

Он плотно задернул занавески и вернулся к столу, на ходу убирая пистолет в спрятанную под курткой наплечную кобуру. Краснопольский щелкнул задвижкой предохранителя и отставил карабин на прежнее место, к стене. Вид у него был немного смущенный.

— Вот это рефлексы, — сказал он с уважением. — Впервые вижу профессионала, так сказать, в действии. Здорово вы его пугнули!

— Пугнул. — Сиверов задумчиво вернулся к окну, отдернул занавеску и, прижавшись лицом к стеклу, выглянул наружу. Потом оторвал уголок от лежавшей на подоконнике старой, забытой кем-то из прежних постояльцев газеты, скомкал и заткнул им пулевое отверстие в стекле. — Пугнул, — с прежней задумчивостью повторил он, снова подходя к столу. — Знаете, Петр Владимирович. Не хочу показаться хвастуном, но я никогда никого не пугаю пистолетом. Если я его вынимаю, то для стрельбы, а если стреляю, то на поражение. И, как правило, попадаю.

— И на старуху бывает проруха, — утешил его Краснопольский.

— Рад бы с вами согласиться, да не могу, — печально сказал Глеб. — Понимаете, я отчетливо видел, что попал этой твари в переносицу, точно между глаз.

Демонстрируя отсутствие суеверий, он приложил указательный палец к собственной переносице. Краснопольский смотрел на него во все глаза.

— Надеюсь, вы шутите? — сказал он наконец.

— Надеюсь, вы так не думаете, — ответил Сиверов и, безнадежно махнув рукой, вышел из комнаты.

Глава 14

Ошибку, которую так и не сумел простить себе до конца своих дней, Петр Владимирович Краснопольский совершил на следующее утро.

Накануне сон долго не шел к нему, так что проснулся Петр Владимирович поздно — что-то около половины восьмого. «Консультант министерства культуры по вопросам безопасности» Федор Молчанов уже укатил, оставив в качестве напоминания о себе лишь стреляную пистолетную гильзу на столе, пулевое отверстие в оконном стекле да лужицу грязного моторного масла, поблескивавшую там, где еще вечером стоял экспедиционный грузовик.

Умывшись и приведя себя в порядок, Краснопольский не удержался и вышел на улицу, чтобы осмотреть землю под окном своего номера. Земля была как земля — не земля, собственно, а потрескавшаяся, проросшая жесткой травой бетонная отмостка, на которой не обнаружилось ничего, кроме мелкого мусора, каких-то камешков, пожелтевших окаменелых окурков и осколков стекла — тоже старых, запыленных, явно не имевших ни малейшего отношения к ночному происшествию. Так называемый газон, представлявший собой неширокую полосу щетинистого, твердого, как доска, дерна, также не сохранил на своей поверхности никаких следов; короче говоря, результаты осмотра позволяли с чистой совестью предположить, что вчера вечером они с Молчановым просто-напросто поймали один глюк на двоих. Сейчас, при ярком солнечном свете, такое предположение казалось куда более логичным, а главное, удобным, чем мысль об оборотне, которому нипочем огнестрельное ранение в переносицу.

Поднявшись с корточек, Петр Владимирович сунул в зубы сигарету и вдруг с крайне неприятным чувством обнаружил, что за ним наблюдают. Наблюдение вел капитан Басаргин собственной персоной. Он сидел за рулем синего милицейского «уазика», который напарник Молчанова Пермяк именовал не иначе как «рашн джип», дымил папиросой и равнодушно поглядывал на Петра Владимировича через открытое окно. Выражение лица у него было выжидательное, он будто предлагал Краснопольскому поделиться с ним, представителем правоохранительных органов, своими бедами и заботами, и геологу стоило большого труда удержаться от искушения выложить ему все как было. Если бы не вчерашний разговор с Молчановым, он бы, наверное, так и поступил. Но теперь Краснопольский точно знал: если Басаргин ему и не враг, то уж, по крайней мере, точно не друг — сочувствия, а тем более помощи от него не дождешься.

Поэтому он ограничился вежливым кивком. Капитан кивнул в ответ, подождал еще немного и, поняв, по всей видимости, что жалоб и заявлений не последует, укатил. Проводив его взглядом, Краснопольский вернулся в номер. Тут обнаружилось, что, пока он ползал на карачках под окном и играл в гляделки с капитаном Басаргиным, номер подвергся вторжению так называемой горничной — семипудовой угрюмой старухи, которую весь гостиничный персонал именовал бабой Варей и которой, похоже, побаивались все, начиная с директора гостиницы и кончая здешними тараканами.

Когда Краснопольский вошел, баба Варя энергично вытирала пыль с заряженного карабина. Немедленно выяснилось, что заткнутую обрывком газеты дырку в стекле баба Варя уже обнаружила и молчать по этому поводу она не намерена. Краснопольскому пришлось выслушать довольно длинную и весьма неприязненную тираду о городских бездельниках, которые, перепившись до белых лошадей, развлекаются, паля из карабинов по казенным окнам. Разговаривать с этой бабой о калибрах стволов и типах гильз было, разумеется, бесполезно, а посвящать ее в подробности вчерашнего вечера Петр Владимирович тем более не собирался. Поэтому, дослушав до конца, он отобрал у старой грымзы влажноватый, отчетливо воняющий псиной после знакомства с грязной мокрой тряпкой карабин, запер его в железный ящик, а потом пошел к дежурной и безропотно выложил за продырявленное стекло сумму, которой, наверное, хватило бы, чтобы застеклить половину фасада.

День, и без того пустой и безрадостный, был окончательно испорчен с самого начала. Пребывая по этому поводу в состоянии вполне естественного раздражения, Петр Владимирович не сумел уделить должного внимания просьбе реставратора Георгия Зарубина, которого, по его собственному предложению все в экспедиции, да, наверное, уже и в поселке называли попросту Гошей.

Гоша, совсем как давеча Аристарх Вениаминович, просился на этюды. Он уже был готов и во всеоружии: на голове — широкополая шляпа с накомарником, на плече — тяжелый этюдник, на ногах — прочные походные башмаки, а на испитой физиономии — заискивающая, просительная улыбка человека, которому опостылело без дела сидеть на одном месте, не отличающемся бурным кипением культурной жизни.

Именно эта мысль — о культурной жизни, которой, наверное, так остро не хватает художнику-реставратору в этой чертовой глуши, — поколебала решимость Петра Владимировича ответить на эту несвоевременную просьбу твердым, категорическим отказом. В конце концов, на дворе стояло солнечное, теплое утро и заняться Гоше Зарубину, реставратору, было решительно нечем на протяжении всего нескончаемо длинного, никчемного, пропащего дня. Зная Гошу, можно было не сомневаться, что он уже к обеду будет слегка навеселе, а к вечеру опять напьется до полного беспамятства и уже в начале десятого примется храпеть на всю гостиницу. Призвать его к порядку было невозможно: во-первых, строго говоря, Петру Владимировичу этот служитель муз подчинялся только в полевых условиях, а во-вторых, на все замечания у него был готов типовой, стандартный ответ: «А чем еще прикажете заниматься в этой дыре?»

— Позвольте, а вы не боитесь? — счел своим долгом спросить Петр Владимирович. — Помните, что случилось с вашим коллегой?

— Не боюсь, — демонстрируя завидную храбрость и здравый смысл, а также отсутствие малейшего намека на запах винного перегара, ясным, трезвым голосом ответил Гоша Зарубин. — Спиться тут вконец — да, побаиваюсь, а все остальное — чепуха на постном масле. Оборотни днем не нападают, а звери сейчас сытые: лето на дворе, в лесу этого мяса бегает — во!

Он энергично чиркнул ребром ладони по лбу чуть выше бровей, показывая, сколько сейчас в лесу бегает живого мяса. Насчет оборотней он, разумеется, иронизировал — это было видно по его хитроватой, но, впрочем, вполне добродушной ухмылке.

— Все-таки мне бы не хотелось, чтобы вы шли один, — сказал Петр Владимирович.

— Так я же про это вам и толкую, — обрадовался Зарубин. — Я уже и компанию себе нашел! Вот, Коля согласен меня покараулить, пока я, стало быть, шедевры буду создавать!

Пермяк был уже тут как тут и даже с зачехленным карабином на плече — телохранитель, воин, гроза хищных зверей и в особенности оборотней.

Петр Владимирович откровенно поморщился. Ни для кого в экспедиции не было секретом, что Пермяк с Зарубиным за последние несколько дней крепко подружились на почве общей приверженности к зеленому змию. Впрочем, в данный момент водитель был трезв как стеклышко. Краснопольский не мог даже приказать Пермяку заняться машиной: она вместе с Молчановым укатила в областной центр, и, следовательно, делать второму водителю было ровным счетом нечего. Николай об этом прекрасно знал, это было видно по его физиономии, и Петр Владимирович, мысленно послав все к черту, — что я им, нянька, в самом-то деле?! — сказал:

— Идите. Пермяк, с карабином осторожнее.

— Не маленький, — с достоинством ответил водитель, деловито поправляя на плече брезентовый ремень чехла.

Краснопольский кивнул, повернулся к этой парочке спиной и, грешным делом, сразу же о них забыл, поглощенный иными делами и заботами. В голове у него зрел план очередного визита к Николаю Гавриловичу Субботину. Странноватое словосочетание «волчанский мэр» как нельзя лучше характеризовало этого обманчиво простодушного типа. «Волчанский мэр» — это звучало почти как «тамбовский волк». Петру Владимировичу вдруг до смерти захотелось подергать этого волка за хвост и посмотреть, станет ли тот огрызаться. Или, как и предполагал Молчанов, будет гнуть свою линию — дескать, от души рад бы вам помочь, но что же я могу?..

Вот этот момент и то, как он повернулся спиной и сразу же забыл о своих подчиненных, часто потом вспоминались Петру Владимировичу бессонными ночами, когда к нему приходила и, ухмыляясь, склонялась над изголовьем постели разбуженная неосторожным прикосновением совесть.

* * *

Решение об этой экскурсии было принято накануне, примерно в то время, когда Краснопольский с Сиверовым сидели в номере и обсуждали свои невеселые дела.

То обстоятельство, что принятый на работу в самый последний момент и притом без всякой видимой необходимости сменный водитель грузовика Федор Молчанов с самого начала повел себя не по-товарищески, буквально присохнув к начальнику, было воспринято участниками экспедиции по-разному. Двум геологам, находившимся в подчинении у Краснопольского, на это было глубоко начхать, их интересовали только две вещи: работа и то, чем завершится конфликт Петра Владимировича с институтским начальством. От последнего многое зависело, и геологам следовало прямо сейчас избрать правильную линию поведения: то ли поддержать опального, но знающего и высоко ценимого в научных кругах специалиста, то ли, не теряя времени, заняться сбором компромата, дабы помочь начальству окончательно утопить Краснопольского и заслужить тем самым небесполезную начальственную благодарность.

Аристарх Вениаминович Покровский, по обыкновению, был выше сплетен и интриг. Будучи человеком в высшей степени интеллигентным и незлобивым, он все еще наивно полагал, что все люди — братья и что, следовательно, всякий волен беспрепятственно общаться с тем, с кем ему интересно.

Гоша Зарубин, в принципе, разделял эту точку зрения. Но, поскольку самому Гоше в силу уже известных причин оказалось интереснее всего общаться с водителем Николаем Пермяком, он постепенно, сам того не замечая, стал смотреть на странные отношения начальника экспедиции и сменного водителя грузовика Молчанова с позиций своего собутыльника. Коля же видел в Молчанове всего-навсего стукача, подхалима и проныру, готового, наплевав на элементарный стыд, круглые сутки лизать начальству зад в надежде прочно утвердиться на законном месте Пермяка и, таким образом, вырвать у него изо рта честно заработанный кусок политого трудовым потом хлеба.

О том, что сам Николай Пермяк буквально с первой минуты знакомства с Краснопольским пытался повести себя именно так, то есть завоевать место любимчика, главного доверенного лица и советчика по всем вопросам (в первую очередь, разумеется, кадровым), он по вполне понятным причинам умалчивал. Не распространялся Пермяк и о том, что первые же его поползновения в указанном направлении были пресечены, причем произошло это в высшей степени неприятно. Это обстоятельство, настолько постыдное, что Николай старался о нем вообще не вспоминать, служило дополнительным источником его неприязни как к своему напарнику, так и к самому начальнику экспедиции. Коротко говоря, Николай Пермяк был бы очень доволен, если бы уехавший в область Молчанов, скажем, напился там до беспамятства и вдребезги разбил казенную машину, а Краснопольский, к примеру, вернулся из этой экспедиции с пустыми руками и был бы с позором изгнан из института.

С точки зрения Пермяка, все к тому и шло. Вся экспедиция уже который день торчала в поселковой гостинице, без толку проживая казенные денежки, а начальник и в ус не дул — знай, шептался у себя в номере со своим любимчиком Молчановым да носился с ним в обнимку по всему поселку, собирая бабьи сплетни. Это было бы нормально, будь экспедиция этнографической. Но она-то ведь была геологической, и приехали они сюда не за местным фольклором, а за образцами горных пород — проще говоря, за малахитом! Ну, и за фресками, конечно. Но фрески — это уж как повезет. Либо они есть, либо их нет, и отыскивать их, по горам лазаючи, вовсе ни к чему — в монастыре они, где ж им еще быть-то! И малахит там же, рядом, в старой демидовской штольне. И местоположение обоих этих объектов, между прочим, известно и с точностью до ста метров нанесено на подробную топографическую карту. И расстояния до них — кот наплакал, меньше двадцати километров. И что, казалось бы, мешает пойти туда и за один, от силы два дня сделать дело? Бабьих сказок испугался, начальничек…

В этом месте многомудрые рассуждения Пермяка были прерваны Гошей Зарубиным, который возразил, что Веньяминыч, то есть Покровский, видел пресловутое чудище лесное своими глазами и даже нарисовал его по памяти. А тому, что нарисовал Веньяминыч, верить можно — у него глаз точнее любого фотоаппарата.

Разговор этот происходил в гостиничном номере, который с некоторых пор — а именно с того дня, когда Молчанов, сволочь такая, ничего не объясняя, за собственные деньги снял себе отдельное помещение, — безраздельно принадлежал Пермяку. Гоша гостил тут каждый божий вечер, но спать почему-то упорно уходил к себе, как будто нарочно стремясь свести Покровского с ума своим пьяным храпом. В гости к Коле он, как правило, являлся с парой бутылок своего любимого портвейна; Пермяк выставлял на стол водку или местный самогон, и начиналось то, без чего оба жить не могли, — пьяная застольная беседа с перемыванием костей всем подряд, без исключения.

«Да наврал с три короба твой Витаминыч», — разливая по стаканам водку, заявил Пермяк с тем в высшей степени авторитетным, самоуверенным и немного презрительным видом, который испокон веков присущ многим профессиональным водителям, а также всем без исключения горластым кретинам, привыкшим доказывать свою правоту глоткой, а если понадобится, то и кулаками.

Гоша опять возразил в том плане, что Веньяминыч врать не станет: не так воспитан, да и ни к чему ему это — врать, на что Пермяк, салютуя ему стаканом, с прежним апломбом ответил: «Значит, у старикана маразм. Или померещилось с пьяных глаз. Не бывает на свете такой хреновины, понял? Сказки все это!»

В ответ на это Гоша Зарубин промолчал. Он знал, что Аристарх Вениаминович никогда не лжет, никогда, опять же, не напивается до галлюцинаций и что до старческого маразма ему так же далеко, как, скажем, Коле Пермяку — до должности Президента Российской Федерации. За старика было немного обидно, тем более что снисходительное презрение Пермяка ко всяким художникам и прочей интеллигенции задевало и самого Гошу. Однако Зарубин промолчал, поскольку, во-первых, не умел спорить с людьми, которые не слышат никого, кроме себя, а во-вторых, не хотел лишиться собутыльника.

Ошибочно истолковав молчание реставратора как знак полного согласия, Пермяк по новой наполнил стаканы и принялся развивать тему. Выходило, что начальник экспедиции из Краснопольского, как из дерьма пуля, и что, если срочно не принять каких-то решительных мер, все они так и проторчат в этой богом забытой дыре до белых мух, а потом вернутся в Москву несолоно хлебавши. Коренному москвичу Гоше Зарубину, человеку сугубо городскому и привыкшему гордиться утонченной артистичностью своей натуры, вовсе не улыбалось застрять в Волчанке надолго и до поздней осени кормить местных комаров своей кровушкой. Однако он никак не понимал, какие меры, да еще к тому же и решительные, к скорейшему успешному завершению экспедиции могут принять они — Гоша и Коля, художник-реставратор и водитель раздолбанного экспедиционного грузовика.

Пермяк объяснил. В его изложении все это выглядело совсем просто — проще, чем процесс извлечения спирта из зубной пасты или, скажем, клея «БФ». До монастыря меньше двадцати километров, так? Стоит он у истоков Волчанки, так что и карта с компасом не нужны, не говоря уж о каких-то там проводниках. Иди себе вдоль берега, и дело в шляпе — будь спок, не промахнешься. За день можно без проблем смотаться туда и обратно и, между прочим, в полном объеме выполнить поставленные перед экспедицией пустяковые задачи. Гоша осмотрит развалины и проверит, есть ли там пресловутые фрески, а если есть, то в каком они пребывают состоянии. Справится ведь?.. Да не вопрос, конечно! Ну вот. А Коля Пермяк, человек опытный, сто раз побывавший в геологических экспедициях, тем временем заглянет в демидовскую штольню. Малахит — это ведь не железная руда и не урановая, его простым глазом видно, потому что зеленый. Понял? Выбрать, если есть, кусок покрасивее, принести и сунуть Краснопольскому под нос — любуйся, наука! Только не забудь в дневник экспедиции записать, кто тебе эту хреновину принес. Попробуй не запиши, у меня ведь свидетели имеются!

И что в итоге? Экспедиции этой бестолковой, слава богу, конец. Бабьим сказкам — конец. Краснопольскому тоже конец, не станут его в институте после этого терпеть, уж ты мне поверь, я-то знаю, он с начальством давно на ножах. Про Молчанова и говорить нечего, птичкой полетит — на биржу, работу искать. А Гоше и Коле — почет, уважение и денежная премия в размере месячного оклада. Как минимум. Каково?!

Поскольку за разговором они как-то незаметно для себя выпили весь портвейн и успели основательно приложиться к водке, данная бредовая идея показалась Гоше Зарубину не лишенной привлекательности. Он тоже был не чужд амбиций, и служить бледной тенью великого, всеми признанного и, кажется, вовсе не собирающегося уходить на покой Аристарха Вениаминовича ему уже порядком надоело. Правда, увиденная Покровским на опушке леса несимпатичная прямоходящая зверюга внушала некоторые опасения, но Пермяк развеял их в два счета. Оборотни бывают только в кино, безапелляционно заявил он, а снежный человек на гомо сапиенса не нападает, науке такие случаи неизвестны. Ну, а если нападет, так на то и карабин. Дать разок в воздух, он, собака волосатая, в штаны и навалит. То есть штанов никаких у него сроду не было, но навалит непременно, потому что жить даже снежному человеку, поди, охота.

Гоша, который, по обыкновению, уже с утра пораньше был навеселе (как, впрочем, и Пермяк) и который поэтому ничего не знал ни о гибели Степана Прохорова, ни о таинственном исчезновении директора школы Выжлова, признал доводы собутыльника конструктивными и где-то даже неоспоримыми. Они посидели еще немного, допили водку и обговорили некоторые мелкие детали, после чего расползлись по кроватям, причем Гоша впервые остался ночевать в номере Пермяка. В тот самый момент, когда они, допив водку, закурили по последней перед сном сигарете, Глеб Сиверов прострелил оконное стекло в номере Краснопольского, но Гоша и Пермяк об этом, естественно, тоже не узнали.

Коля разбудил Зарубина ни свет ни заря — в семь часов утра. Они плотно позавтракали свиной тушенкой из личного НЗ запасливого Пермяка, собрали все необходимое и приняли то, что Пермяк называл «шоферским лекарством», — выпили по две столовые ложки подсолнечного масла и сжевали по половинке мускатного ореха. Пермяк авторитетно объяснил, что подсолнечное масло обволакивает содержимое желудка, не давая парам неусвоенного алкоголя вместе с дыханием вырываться наружу, а мускатный орех прекрасно отбивает запах в том случае, если упомянутым парам все-таки удается просочиться сквозь масло.

Действенность этого метода вызывала у Зарубина некоторые сомнения, но спорить с Пермяком он не стал, во-первых, потому, что уже убедился в полной невозможности в чем бы то ни было его переубедить, а во-вторых. Во-вторых, была у него смутная, не вполне осознанная надежда, что, унюхав не уничтоженный «лекарством» перегар, Краснопольский их никуда не отпустит, на корню загубив всю эту затею, которая теперь, на трезвую голову, уже не казалась ему такой уж блестящей.

Начальник экспедиции, однако, ничего такого не унюхал. То ли «шоферское лекарство» подействовало, то ли был он озабочен чем-то другим и потому ничего не заподозрил — кто знает? Ни Гоша Зарубин, ни его приятель Пермяк этого так никогда и не узнали.

Идя с этюдником на плече по улицам поселка, Гоша с очень неприятным чувством ловил на себе косые взгляды волчанцев. Этюдник служил им с Пермяком чем-то вроде пропуска — дескать, мы ничего такого не замышляем, просто идем срисовать с натуры парочку местных пейзажей, — но под этими пустыми, будто бы ничего не выражающими взглядами художник все равно чувствовал себя неуютно. Было у него ощущение, что этюдником тут никого не обманешь и что весь поселок, начиная с мэра и кончая последней дворняжкой, точно знает, куда они собрались, и очень не одобряет их затею.

Все это разбудило былые опасения, но отказаться от участия в вылазке было как-то неловко. Гоша шел вперед, уговаривая себя, что остановиться и повернуть назад никогда не поздно. В конце-то концов, можно ведь и в самом деле развернуть этюдник и что-нибудь такое написать.

Вот это уже была полная и окончательная чепуха. Ни красок, ни кистей, ни палитры — словом, ничего, что требуется для написания самого завалящего этюда или хотя бы неприличного слова на чьем-нибудь заборе, в Гошином этюднике не было. Лежали там четыре бутылки портвейна и две водки, предусмотрительно проложенные завернутыми в целлофан бутербродами, чтоб не брякали. Палка сухой колбасы, которая в этюдник не поместилась, была засунута в чехол вместе с карабином; буханка ржаного хлеба, разрезанная на четыре части, была распихана по вместительным карманам Пермяковой куртки; каждый из них имел по охотничьему ножу, по пачке сигарет и коробку спичек. Помимо колбасы, как уже было сказано, в брезентовом чехле на плече у Пермяка висел скорострельный карабин «сайга», представляющий собой гражданскую модификацию автомата Калашникова, а пояс оттягивал подсумок с запасной обоймой. Для намеченной ими однодневной прогулки длиною менее чем в сорок километров такого снаряжения было вполне достаточно — так, по крайней мере, казалось Зарубину, никогда не выбиравшемуся на природу дальше подмосковных лесов, и Пермяку, который хоть и поездил по экспедициям, но редко удалялся от своего грузовика дальше чем на сто метров.

Поселок с его недружелюбно настроенными аборигенами, которых Пермяк упрямо называл туземцами, вскоре скрылся из вида. Через четверть часа они вышли на берег Волчанки, и здесь Пермяк объявил привал — не потому, разумеется, что устал, а потому, наверное, что, как и Гоша, испытывал смутные сомнения в разумности своего поведения и нуждался в дополнительном источнике решимости.

Источник этот был незамедлительно извлечен из этюдника вместе с парой пластмассовых стаканчиков. Бесстрашные покорители таежных просторов выпили по стаканчику, закусили бутербродами, перекурили и выпили еще. Пустую бутылку Пермяк забросил в кусты на противоположном берегу речки, где она со звоном разлетелась вдребезги, ударившись, надо полагать, о камень. Уж чего-чего, а камней тут было просто завались: Волчанка текла по вымощенному булыжниками ложу, и по обоим берегам ее тянулись широкие каменные россыпи. Идти по булыжникам было не так чтобы очень удобно, но все-таки легче, чем по кустам и скрытым под пушистым покрывалом мха острым обломкам скал.

Когда солнце поднялось выше, выжигая остатки утренней прохлады, продвигаться вперед стало по-настоящему тяжело. По лицу тек липкий соленый пот; снять куртку не давали комары, ухитрявшиеся каким-то образом проникать даже под накомарник. Пермяк почти непрерывно курил, чтобы отогнать кровососов, но это помогало не лучше, чем Гошин накомарник. Но хуже всего был этюдник, совершенно, как оказалось, неприспособленный для долгих прогулок по пересеченной местности. Он был чересчур тяжел, громоздок и угловат; ремень натирал плечо, а фанерные углы так и норовили понаставить синяков на всех частях тела, с которыми соприкасались. Одурманенный портвейном, Гоша Зарубин брел спотыкаясь по раскаленной майским солнцем каменной россыпи, то и дело останавливаясь, чтобы поплескать себе в лицо ледяной речной водицей и прополоскать пересохший рот. Через некоторое время он начал эту воду глотать, хотя никогда до сих пор не позволял себе пить из открытых водоемов и даже к колодцам относился с известной долей брезгливости. Он уже не понимал, кой черт подбил его согласиться на предложение Пермяка, и очень жалел, что отправился сюда, а не на этюды, как сказал Краснопольскому. Стоял бы сейчас спиной к поселковым огородам и возил кисточкой по картону. Милое дело!

Первое время он еще побаивался нападения тех тварей, что давеча так напугали Аристарха Вениаминовича, но постепенно жара, физическая усталость и портвейн сделали свое дело: Гоша отупел и почти совсем забыл об опасности, которая теперь представлялась ему мнимой. Пермяк, не переставая дымить сигаретой, болтал без умолку, повествуя о своих приключениях. Он действительно много поездил с экспедициями, многое повидал и многого наслушался; его повествование могло показаться свежему слушателю довольно интересным. Но Гоша Зарубин, к великому своему сожалению, выслушивал этот монолог уже не в первый и даже не во второй раз: он беспрепятственно изливался из водителя, стоило только тому выпить сто граммов. Реальные и вымышленные эпизоды его богатой биографии следовали один за другим в строгой, раз и навсегда установленной последовательности; рассказывал их Пермяк каждый раз одними и теми же, заученными наизусть словами и даже ругательства, казалось, вставлял всякий раз одни и те же и в тех же самых местах.

Путь им преградила отвесная скала, которая далеко выдавалась в воду. Волчанка яростно бурлила на устрашающего вида порогах, и даже самонадеянный Пермяк отказался от мысли обойти препятствие вброд раньше, чем успел до конца высказать это предложение. Он выплюнул в воду окурок, и тот, вертясь, ныряя и пританцовывая на волнах, унесся вниз по течению со скоростью ружейной пули — так, во всяком случае, показалось путешественникам.

Карабкаясь по крутому, заросшему какой-то колючей дрянью склону в поисках обходного пути, они совершенно неожиданно для себя наткнулись на дорогу. Она была хоть и малоезжая, но самая настоящая — две голые, каменистые колеи среди мха и травы, лениво извивающиеся вдоль лесистого бока горы. Над дорогой почти сплошным пологом нависали ветви деревьев; здесь было тенисто, укромно и по сравнению с раскаленной каменной осыпью довольно прохладно.

— Ну, видал? — торжествующим тоном обратился к Гоше Пермяк. — Дорога! Прямо к монастырю.

— Почему ты думаешь, что обязательно к монастырю? — устало усомнился Зарубин.

— А куда еще? — вполне резонно ответил Пермяк. — Ясный перец, к монастырю! Я же говорил, что все это бабьи сказки, какими детишек пугают. Вот, сам гляди: дорога. Колеи до голой земли выбиты. Чем, спрашивается? Зайцы их, что ли, вытоптали? Да нет, брат, по этой дороге машины ездят. Или, как минимум, телеги. Я тебе знаешь что скажу? Этот их здешний мэр — тот еще перец! По-моему, малахита в демидовской штольне просто немерено. Они, суки, его тут потихонечку ломают и задвигают куда-то за бугор, а бабки, сам понимаешь, в карман кладут.

— Ловко, — сказал Зарубин.

Он присел на мшистый валун и принялся ослаблять винты, которые удерживали крышку этюдника. Пермяк с полным одобрением наблюдал за его действиями и, когда на свет появилась вторая бутылка портвейна, принял живейшее участие в уничтожении ее содержимого. Когда бутылка опустела, он не глядя швырнул ее в кусты.

Бутылка пролетела в нескольких сантиметрах от головы некоего существа, которое, притаившись за толстым стволом старой сосны, наблюдало за манипуляциями путешественников. Существо вздрогнуло и пригнулось, заподозрив в этом неожиданно точном броске какой-то умысел. Однако бросивший бутылку человек явно не интересовался ни ее судьбой, ни конечной точкой ее короткой траектории. Поправив на плече ремень продолговатого брезентового чехла, он дружески хлопнул ладонью по спине своего собутыльника, и, ободренные портвейном, они зашагали по тенистой лесной дороге, по-прежнему сопровождаемые косматой, сгорбленной тенью, что легко и беззвучно скользила через подлесок левее и чуть позади них.

Глава 15

Областной центр встретил Глеба Сиверова уже успевшими основательно подзабыться городскими шумами, сизым чадом выхлопных труб и душным запахом разогретого асфальта. После почти неестественной деревенской тишины и насыщенного кислородом лесного воздуха все это было, как возвращение домой, и, остановив запыленный грузовик в двух кварталах от центральной площади, Глеб позволил себе немного расслабиться: купил мороженое и неторопливо съел его, сидя на скамейке в тенистом скверике, где было полным-полно обремененных внуками, а может быть, даже и правнуками старух.

Когда мороженое было съедено, обертка брошена в урну, а последовавшая за мороженым сигарета выкурена почти до фильтра, Глеб начал действовать. Подробную схему города он предусмотрительно раздобыл и изучил еще в Москве, так что теперь ему не составило особого труда отыскать криминалистическую лабораторию. Удостоверение сотрудника ФСБ и извлеченное из-под подкладки куртки предписание, дававшее ему весьма широкие полномочия, открыли перед ним двери этого серьезного учреждения, а подчеркнутое дружелюбие и ярко выраженная готовность сорить денежными знаками быстро расположили к нему коллектив. В итоге доставленные Глебом образцы были безропотно приняты на анализ, результаты которого ему обещали предоставить по истечении рекордно короткого срока — через два, максимум два с половиной часа.

Из лаборатории Глеб направился прямиком в областной архив, благо тот находился совсем недалеко — две остановки на троллейбусе плюс три минуты неторопливой ходьбы. Архив располагался в длинном одноэтажном здании старинной постройки, более всего напоминавшем лабаз, а может быть, каретный сарай. Внутри, как и в любом другом архиве, стоял плотный, многолетний запах старой бумаги, который ни с чем невозможно спутать. Здесь Глебу охотно пошли навстречу даже без предъявления его бронебойно-зажигательных документов; причиной тому, очень может быть, стала его внешность, явно приглянувшаяся старшему архивариусу — привлекательной даме лет тридцати пяти, носившей на пальцах рук целую коллекцию перстеньков и колечек, среди которых, увы, отсутствовало обручальное.

К сожалению, труды этой приятной во всех отношениях дамочки оказались напрасными: очень быстро выяснилось, что все документы, касавшиеся семейства Демидовых и их бизнеса, а также небезызвестного монастыря, из архива бесследно исчезли. Пухлые картонные папки, в которых эти документы некогда хранились, находились на своих местах и даже остались все такими же пухлыми, но, развязав пожелтевшие тесемки, Глеб не обнаружил внутри ничего, кроме старых газет. Присмотревшись к этим, с позволения сказать, документам немного внимательнее, Сиверов убедился, что похищенные документы были подменены поделенной более или менее пополам подшивкой «Аргументов и фактов» за тысяча девятьсот девяносто пятый год. Из этого следовало, что подмена совершилась после упомянутого года и что провернул это дельце один человек. Никаких пометок на полях, которые обычно делаются почтальонами и которые могли бы навести на след предприимчивого подписчика «АиФ», Глебу обнаружить не удалось.

Глеб не слишком удивился, обнаружив подмену, зато симпатичная архивистка была этим фактом шокирована. Она так и сказала: «Я в шоке!» — после чего попыталась как можно скорее избавиться от Сиверова. Глеб, разумеется, ей такого шанса не дал, спросив, не может ли она припомнить, кто и когда в последний раз интересовался этими документами.

Вопрос явно попал в десятку, потому что симпатичная архивистка буквально на глазах переменилась, сделавшись куда менее симпатичной и приветливой. Она даже попыталась грубить, помянув бездельников, которые отвлекают людей от работы, но это уже были напрасные потуги: когда хотел, Глеб умел быть толстокожим, и для того, чтобы заставить его свернуть с избранного пути, требовалось нечто более весомое, чем обычное хамство насмерть перепуганной растяпы.

Неумелое сопротивление было в два счета сломлено простой демонстрацией служебного удостоверения. Увидав красную коленкоровую книжицу с вытисненным на обложке золотым двуглавым орлом, архивистка схватилась за сердце с явным намерением грохнуться в обморок. Глеб суровым дознавательским голосом посоветовал ей не валять дурака, после чего архивистка взяла себя в руки и довольно связно поведала ему незамысловатую историю об импозантном мужчине, несколько лет назад мимоходом вскружившем ей голову, пока она помогала ему разобраться в переплетении ветвей генеалогического древа рода купцов Демидовых. Сиверов попросил описать этого архивного ловеласа, и женщина выполнила просьбу, причем с точностью, красноречиво свидетельствовавшей о том, что след, оставленный в ее сердце охотником за архивными данными, был глубок.

Услышав, что похититель документов и женских сердец был высокий, плечистый и русоволосый, Глеб кивнул с видом человека, только что получившего подтверждение своих подозрений. Однако архивистка не остановилась на русой шевелюре и серо-стальных глазах, а пошла дальше, подробно описав дубленую кожу широкого лица, рыжеватую бороду, светлые прокуренные усы и кожаную куртку летного образца. Пока она говорила, возникший было перед внутренним взором Глеба образ директора волчанской школы Сергея Ивановича Выжлова померк, уступив место еще более колоритному образу его односельчанина по фамилии Сохатый, геройски павшего в неравном бою с московской братвой. Это было довольно странно: судя по тому, что знал о нем Глеб, человек этот стал бы интересоваться архивными материалами в самую последнюю очередь. Но, с другой стороны, волчанский крест в Москву привез именно он. Неужели все нити порученного Сиверову дела находились в кулаке у этого здоровенного уральского быка? Это было бы очень скверно, поскольку бык приказал долго жить и в силу этого обстоятельства лишился возможности отвечать на вопросы.

Словом, толку от поездки в областной центр пока было мало. Правда, в обмен на вполне искреннее обещание Глеба не давать этому делу официального хода архивистка посоветовала ему обратиться за сведениями по поводу Демидовых и построенного на их деньги монастыря к старейшему сотруднику областного краеведческого музея Иннокентию Павловичу Горечаеву, который, по ее словам, хранил в своей памяти этих сведений больше, чем любое архивное учреждение.

Выбравшись на свежий воздух, Глеб с удовольствием выкурил сигарету. Было самое время наведаться к криминалистам и узнать, что они выяснили.

Криминалисты же выяснили следующее. Кровь, образцы которой предоставил им Сиверов, была человеческой, и принадлежала она двум разным людям, не состоявшим между собой в родстве. Такой результат экспертизы не стал для Слепого неожиданностью: он и не предполагал, что Выжлов и Прохоров окажутся родственниками. Осененный неожиданной мыслью, навеянной разговором с архивисткой, он договорился о срочной отправке образцов крови в Москву. Затем, кое-что припомнив, проконсультировался со специалистами по поводу симптомов отравления галлюциногенными и психотропными препаратами (воспоминание о косматой твари, которая, получив пулю между глаз, преспокойно убралась восвояси, не оставив на память о себе даже капельки крови, не давало ему покоя и отнюдь не способствовало сохранению душевного равновесия). Консультация более или менее убедила его в том, что их с Краснопольским никто не травил; правда, намного легче Глебу от этого не стало, поскольку версия об отравлении хоть как-то объясняла вчерашнее происшествие со стрельбой. Конечно, исключить ее полностью тоже было нельзя, и Сиверов на всякий случай пообещал себе отныне быть более разборчивым в еде и особенно в питье.

Покинув лабораторию, он созвонился с Федором Филипповичем. Здесь, в областном центре, мобильная связь работала прекрасно, и они с удовольствием пообщались — без особой, впрочем, пользы для дела, поскольку доложить по существу Глебу все еще было нечего. Генерал обещал добиться проведения генетической экспертизы в кратчайшие сроки; Сиверов поблагодарил его и прервал соединение, подумав при этом, что было бы очень неплохо дожить до получения результатов. Потапчук никогда не бросал слов на ветер; Глеб знал, что генерал приложит все усилия, чтобы выполнить обещание. Однако доставка образцов крови в Москву, преодоление бюрократических рогаток и прочая ерунда, не говоря уж о самой экспертизе, в любом случае должны были занять несколько дней. Между тем тучи продолжали сгущаться; Глеб кожей чувствовал, как нарастает давление, и предполагал, что долго так продолжаться не может. В такой обстановке три-четыре дня можно было рассматривать не как кратчайший срок, а как целую вечность, прожить которую суждено далеко не всем. Стоя на раскаленной щедрым майским солнцем площади, он вдруг остро пожалел о том, что приехал сюда: ему показалось, что в сложившейся ситуации его профессиональные навыки стрелка и следопыта были бы полезнее, чем все эти теоретические изыскания. Глеб усилием воли подавил в себе внезапно вспыхнувшее желание прыгнуть за руль и на максимальной скорости погнать машину в Волчанку; вместо этого он отправился искать музей.

Областной краеведческий музей размещался в трехэтажном старинном здании красного кирпича, похожем на купеческий особняк. Стрельчатые окна первого этажа были забраны фигурными коваными решетками, у парадного крыльца, угрюмо выставив в сторону улицы тяжелые, наглухо законопаченные черные хоботы, лежали две старинные чугунные пушки — надо полагать, местного производства, потому что в противном случае их нахождение тут было бы сложно объяснить. Глеб, как ни старался, не смог припомнить, чтобы здесь, на Северном Урале, велись масштабные боевые действия с применением такой вот серьезной артиллерии. Карательные экспедиции вроде той, что покончила с Волчанской обителью, — это сколько угодно, но в карательных экспедициях использовалась артиллерия полегче, особенно в такой местности, как эта.

Иннокентий Павлович Горечаев, к счастью, был на рабочем месте. Он оказался в высшей степени приветливым, доброжелательным, а главное, действительно очень знающим стариканом, чем-то неуловимо напомнившим Глебу Аристарха Вениаминовича. Он с радостью сосредоточился на посетителе, и очень быстро обнаружилось, что старик — большой любитель поговорить, как и многие люди его возраста. Правда, в отличие от многих его одногодков, Иннокентию Павловичу было что сказать, и рассказчиком он оказался отменным.

Выслушав в пересказе Глеба краткое изложение легенды о волчанских оборотнях, старик откровенно расхохотался.

— Полноте, юноша! — воскликнул он. — Нельзя же в вашем возрасте быть таким наивным!

— То есть это ложь? — уточнил Глеб.

— Ну, не совсем. Это яркий образчик так называемого народного творчества, где реальные события так тесно переплетены с откровенным вымыслом, что порой бывает трудно отличить одно от другого. Погодите, пройдет еще лет сто, и эта история окончательно превратится в легенду. Точнее, в страшную сказку.

— Ста лет в моем распоряжении, к сожалению, нет, — напомнил Глеб.

— Увы, и в моем тоже! — воскликнул веселый старик. — Это как у одного англичанина во время празднования миллениума спросили, как он намерен провести следующее тысячелетие. Так он ответил, что скучно, потому что, видите ли, большую часть этого самого тысячелетия будет мертв.

— Н-да, — сказал Глеб.

— Совершенно с вами согласен, — правильно поняв эту реплику, сказал Горечаев. — Тонкость английского юмора, на мой взгляд, сильно преувеличена. Ибо что такое английский юмор? Это когда один джентльмен рассказывает другому нечто, чего окружающие не понимают, и именно это обоих и забавляет. Впрочем, виноват, вам, я вижу, не терпится узнать, что в этой сказке ложь, а что, так сказать, намек. Так вот, молодой человек, вымысел в этой истории начинается с момента пресловутой дуэли между Акимом Демидовым и сыном его превосходительства господина губернатора. Начнем с того, что действительность была несколько сложнее. Легенде свойственно четкое деление героев на положительных и отрицательных, что в реальной жизни, согласитесь, встречается не так уж часто. В нашем с вами случае роль положительного героя досталась, несомненно, Акиму Демидову — просто потому, что он является одной из центральных фигур повествования, а еще потому, что ему таки не посчастливилось поймать пулю. Тот, кто первым рассказал эту историю своим односельчанам, сидя на завалинке, наверняка сочувствовал Акиму, жалел его, отсюда и романтический ореол, ныне окружающий далеко не иконописный образ этого пьяницы, бабника и дебошира. Н-да. Кстати, подтверждением моих недавних слов о постепенном превращении рассказа о реальном событии в красивую сказку служит описанный вами эпизод с якобы имевшей место осечкой револьвера. Я знаю эту легенду, но про осечку слышу впервые. Вы об этом не упомянули, но услышанная вами вариация, вероятно, содержит намек на то, что осечка не была случайной.

— Верно, — сказал Глеб, — содержит.

— Ну, вот видите! Правда — по крайней мере, видимая ее часть, — всегда выглядит скучновато, ее так и подмывает немного приукрасить. Была пьяная ссора, была дуэль, а вот осечки не было: Аким Демидов выстрелил и благополучнейшим образом промахнулся, поскольку тоже был не дурак выпить и в то утро пребывал не в самом лучшем состоянии. Да и пользоваться он, знаете ли, больше привык ружьем, чем револьвером. Да-с, так вот, ответным выстрелом он был тяжело ранен и через трое суток, не приходя в сознание, скончался на руках у отца. Произошло это действительно в монастыре. По свидетельствам современников, настоятель монастыря, отец Митрофан, был знатный врачеватель, что, по всей видимости, и снискало ему у жителей окрестных деревень славу колдуна и, как вы выразились, чернокнижника. Ну, сами посудите, какое в наших краях может быть чернокнижие?!

У Глеба вдруг возникло странное ощущение: показалось, что старик намеренно заговаривает ему зубы, подбрасывает информацию к размышлению, а тем временем у него за спиной, скрытое от глаз, происходит что-то по-настоящему важное.

— Второй дуэлянт, сын губернатора, действительно ненамного пережил своего неудачливого соперника, — продолжал Иннокентий Павлович. — Вскоре он был найден мертвым, причем убитым с воистину зверской жестокостью. Официально смерть его была признана результатом несчастного случая на охоте, на деле же губернатор ни минуты не сомневался, что это была месть Демидова-старшего. Попытка провести расследование ничего не дала: чувствуя, что его вот-вот возьмут в крутой оборот, Павел Иванович укрылся под надежной, как ему представлялось, защитой монастырских стен. Все свое имущество он отписал монастырю, так что на требование выдать подозреваемого властям отец Митрофан, сами понимаете, ответил категорическим отказом. Вражда между настоятелем монастыря и светскими властями, до того подспудная, стала явной. Губернатор не пожалел усилий, чтобы добиться закрытия монастыря, и, получив высочайшее дозволение на эту акцию, провел ее с редкой даже по тем временам оперативностью и жестокостью. Правда, монастырских сокровищ, которые наряду с местью являлись одной из основных причин той осады, генерал Рыльцев в монастыре так и не нашел. Лично я подозреваю, что их там и не было, но такая точка зрения, как вы, должно быть, понимаете, для легенды не годится. Куда романтичнее выглядит сказка о фантастическом кладе, скрытом в подвалах разрушенного монастыря. А где клад, там, естественно, и нечистая сила, которая его охраняет. Кстати! — спохватившись, воскликнул Горечаев. — Там, в Волчанке, был, помнится, один энтузиаст, учитель физики. Так вот, он был уверен, что слухи об оборотнях порождены присутствием где-то в окрестностях монастыря семейства снежного человека. Он уверял, что видел это существо собственными глазами, и даже, помнится, представил в доказательство своих слов фотографии.

На губах Иннокентия Павловича играла скептическая улыбка, когда он, поднявшись из кресла, пересек свой крошечный кабинет и принялся рыться в одном из ящиков картотечного шкафчика. Вскоре на стол перед Глебом легли несколько нечетких черно-белых снимков, самый удачный из которых изображал некое сутулое, покрытое густой сероватой шерстью существо, снятое со спины и вполоборота глядевшее на фотографа через плечо. Детали были смазаны, но Глеб без труда узнал кошмарную полузвериную физиономию, в которую не далее как вчера вечером всадил пулю прямо сквозь оконное стекло. Несомненно, эту же жуткую тварь видел и Аристарх Вениаминович.

— Ну, и что вы об этом думаете? — спросил он, перебирая снимки.

— Да что же об этом можно думать?! — всплеснул руками Горечаев. — Любительский фотомонтаж и ничего больше! В провинции, в глубинке, так мало пищи для фантазии, так мало возможностей как-то выделиться из общего ряда, прославить свое имя! Вот люди и предпринимают авантюры, которые им самим кажутся, наверное, гениально остроумными, а со стороны не вызывают ничего, кроме жалости.

Глеб знал, что это не фотомонтаж, но спорить со стариком не стал. Горечаев, наверное, был бы рад такому спору, но толку от дальнейших теоретических словопрений не предвиделось никакого. Теперь, когда документы из архива бесследно пропали (Глеб подозревал, что пропали они окончательно и бесповоротно, отправившись, вероятнее всего, прямиком в печку у Сохатого дома), установить, какая из двух выслушанных им версий одной и той же истории ближе к истине, уже не представлялось возможным. На стороне Горечаева были логика и здравый смысл, на стороне Выжлова — грубая реальность, которую Глеб имел сомнительное удовольствие наблюдать собственными глазами. Разбираться со всем этим все-таки предстояло на месте. Тепло попрощавшись с Иннокентием Павловичем, Глеб с четвертой попытки завел капризный движок «шестьдесят шестого» и, стараясь гнать не слишком быстро, повел машину к выезду из города.

* * *

Уже после полудня, отшагав по лесной дороге километров восемь или даже десять, они снова уперлись в тупик.

Дорога здесь шла по дну узкого распадка, почти ущелья. С двух сторон над ней громоздились почти отвесные, поросшие редким хвойным лесом каменистые склоны. Место было мрачноватое; жара, усталость и тупая головная боль, явившаяся следствием выпитого на солнцепеке портвейна, окончательно скрадывали даже то минимальное очарование, которым это место могло блеснуть.

Там, где ущелье расширялось, образуя что-то вроде небольшого амфитеатра, дорога заканчивалась. Пробитые в траве укатанные колеи описывали неровную окружность, придавая поляне вид конечной остановки какого-то диковинного лесного троллейбуса. Видно было, что когда-то дорога продолжалась от этого места дальше, в глубь распадка, но теперь по ней почему-то перестали ездить — редкая, пробившаяся сквозь каменистую землю трава выглядела нетронутой, растворившиеся в ней колеи заполонил кустарник.

Здесь, в жидкой тени раскидистой сосны, на удобных, будто нарочно положенных сюда плоских камнях, путники прикончили еще по паре бутербродов, запив их очередной бутылкой портвейна. Это была уже третья, и, выкурив после завершающего глотка неизменную сигаретку, Гоша Зарубин почувствовал, что начинает мало-помалу утрачивать связь с реальностью. Ему подумалось, что столько пить в походе по неизвестной, дикой местности, наверное, все-таки не стоило. Потом ему пришло в голову, что и поход этот, пожалуй, был затеян напрасно и что, не будь выпивки, они бы уже давным-давно повернули назад. Получилось, таким образом, что-то вроде парадокса: вроде и пить нельзя, и не пить нельзя, потому что на такое дело трезвый не отважишься.

Поскольку не пить было уже, прямо скажем, поздно, Гоша оставил эти рассуждения и даже не стал высказываться вслух. Пермяк, который, добравшись до конца дороги, почему-то преисполнился уверенности в том, что монастырь и демидовская штольня поджидают их буквально в двух шагах, прямо за поворотом, опять разглагольствовал о том, как лихо они с Гошей умоют этого чистоплюя Краснопольского вместе с его любимчиком Молчановым. Слушая его, Зарубин устало думал о том, что все это может быть так, а может, и наоборот. В конце концов, на карте этой дороги не было, куда она ведет, никто из них понятия не имел, а вывод, что ведет она прямиком к монастырю, был сделан под воздействием дешевого портвейна и потому, что им так захотелось. Вернее, это Пермяку так хотелось, а Гоша просто не стал с ним спорить. Ведь с этими лесными дорогами всегда так: идешь по ней, идешь, надеясь вскорости выйти к человеческому жилью, а она вдруг просто исчезает, теряется в траве прямо у тебя под ногами. Оглянулся — вот они, две четкие, прямые колеи; снова посмотрел вперед — ну нет их! Кончились, иссякли. Приехал сюда кто-то, нарубил, скажем, дров или зайца какого-нибудь подстрелил, сел в машину и укатил восвояси. А ты, дурак, обрадовался: дорогу, видите ли, нашел!

Так что данная конкретная дорога вполне могла вести вовсе не к монастырю, а в какое-то совсем другое место. Вот, к примеру, в это самое, на котором они сейчас сидели. А с другой стороны, не так уж это и плохо. Ну, прогулялись, выпили, поболтали. Ну, и будет! Пропади он пропадом, этот монастырь, кому он нужен? Не нашли — и слава богу! Ведь не зря же, наверное, про него все эти ужасы рассказывают, дыма без огня не бывает.

— Ну, айда, что ли? — спросил так и брызжущий пьяным энтузиазмом Пермяк, и Гоша послушно поднялся с насиженного места, пристраивая на плече жесткий брезентовый ремень опостылевшего этюдника.

За поворотом того, что когда-то было дорогой, их поджидал вовсе не монастырь, а самый настоящий тупик. Когда-то здесь, по всей видимости, произошел мощный обвал, наглухо закупоривший узкое ущелье. Расчистить дорогу так никто и не потрудился — видимо, никому это не было нужно. За десятилетия на крутую каменную осыпь нанесло земли и семян, она поросла мхом и травой, и торчали на ней вкривь и вкось корявые, изуродованные деревья.

— Ну вот, приплыли, — с облегчением констатировал Гоша.

На что Пермяк немедленно и горячо возразил:

— Да ты что?! Гляди, дорога засыпана! Да ты вспомни местные байки! Они же в один голос твердят, что дорогу к монастырю обвалом похоронило. Вот он, обвал! Значит, это та самая дорога и есть. Да отсюда, если побольше воздуха набрать, до монастыря доплюнуть можно! А вон, гляди, и тропка. Я ж тебе говорю, местные брешут, что в голову взбредет, а Краснопольский и уши развесил.

Посмотрев в указанном направлении, Гоша действительно увидел тропу — вернее, то, что могло за нее сойти. Глаз у Пермяка в самом деле был алмаз, и у Зарубина немедленно возникло острое, почти непреодолимое желание у него этот алмаз вырвать и забросить куда подальше. Чтоб ему пусто было, следопыту доморощенному! И чего человеку на месте не сидится, чего неймется?..

— Я туда с этой хреновиной не полезу, — решив слегка взбунтоваться, объявил Гоша и продемонстрировал этюдник.

Поскольку три из шести лежавших внутри бутылок уже были выпиты, а служившие амортизирующими прокладками бутерброды съедены все до единого, этюдник при этом движении издал целую серию громыхающих и лязгающих звуков. Несмотря на то что за время пути он изрядно полегчал, было ясно, что карабкаться по скалам с этой штуковиной действительно нельзя.

— Ну и хрен с ним, — не растерялся находчивый Пермяк. — Оставь его тут. Кому он нужен-то? Или вон в кустики засунь, если боишься, что его белки украдут.

После короткого совещания они извлекли из этюдника бутылку водки, решив, что пока им этого вполне хватит. Вторую бутылку водки и последний портвейн было решено допить на обратном пути, а еще лучше — по возвращении, в гостинице, предварительно посрамив начальника экспедиции, который хоть и доктор наук, а мышей все равно не ловит. Этюдник спрятали в кустах — белки не белки, а береженого Бог бережет — и двинулись вперед, нащупывая подошвами ботинок то, что Пермяк поторопился назвать тропой.

Впрочем, это действительно была тропа — узкая, неровная, крутая и каменистая, но именно тропа, а не одна видимость, как показалось вначале Зарубину. Идти по ней было не сказать чтобы легко и приятно, но все-таки вполне возможно, а лучше всего в ней оказалось то, что подъем довольно быстро кончился. Поднявшись на гребень завала, путники огляделись.

Узкий распадок впереди сплошь зарос густым подлеском, из которого тут и там торчали довольно высокие сосны и ели. Тропа, вопреки их ожиданиям, не спускалась вниз, а, забирая влево, тянулась вдоль склона холма, постепенно поднимаясь к лесистой вершине. Где-то внизу журчал ручеек — видимо, тот самый, что, неведомыми подземными ходами пройдя сквозь толщу скалы, набирал силу и ниже по течению превращался в реку Волчанку. Его негромкий плеск вызывал жажду, но воду они уже всю выпили, а для водки было, прямо скажем, рановато.

— Ничего, — заметив, как облизывается Гоша, утешил его Пермяк, — в монастыре напьемся. Должен же там быть какой-нибудь колодец или родник! Не росу же они тут пили, лбы эти здоровенные.

— Какие лбы? — не понял затуманенный портвейном Гоша.

— Да монахи же! Ну, пошли! Чувствую, идти нам осталось всего ничего.

Косматое чудовище, затаившееся на расстоянии прямой слышимости от них, при этих словах Пермяка нехорошо, многообещающе усмехнулось. Яркое послеполуденное солнце серебрило седой, спутанный мех, поблескивало на обнаженных клыках и острых, длинных, как ятаганы, черных звериных когтях. Когда следившее за путниками нереальное создание слегка повернуло голову, вслушиваясь в голоса, упавший сквозь прореху в пологе ветвей лучик высветил его лицо с круглой черной пулевой пробоиной точно между глаз.

Они двинулись по тропе. Пермяка гнало вперед нетерпение, в чем-то схожее с настоящим безумием. Им как будто овладел демон; размышляя на эту тему, с трудом передвигающий ноги Зарубин подумал, что знает имя этого демона: его звали Белая Горячка. Теперь, когда признаки алкогольного безумия были налицо, Гоша запоздало пожалел о том, что записал Пермяка в приятели и собутыльники, даже не потрудившись узнать, как на того действуют избыточные дозы алкоголя. Нет, безумцем Николай не был; он представлял собой распространенный тип агрессивного дурака, в пьяном виде превращающегося в законченного психа, способного отреагировать на невинную шутку страшным ударом в лицо.

Сам Гоша плелся вперед исключительно потому, что идти назад было дальше, а монастырь сулил прохладу и, быть может, даже воду — ледяную, чистую, родниковую.

Вскоре каменный завал остался позади, и они пошли по мшистому, поросшему хвойным редколесьем, относительно пологому склону. Тропа продолжала карабкаться вверх и налево, все дальше уводя их от сырого дна распадка. Потом Пермяк остановился и указал на что-то Гоше:

— Видал?

Зарубин всмотрелся, но не увидел ничего, кроме квадратной ямы, выдолбленной каким-то психом в каменистой почве. Потом до него дошло, что яма означает присутствие людей, а значит, ходящие по Волчанке слухи действительно безбожно врут. Было только непонятно, что это за яма. Прямоугольные очертания наводили на мысль о могиле, но для могилы яма была и коротка, и мелковата.

— Это, брат, шурф, — ответил Пермяк на невысказанный Гошин вопрос и, прислонив к дереву зачехленный карабин, спрыгнул в яму.

Он немного повозился там, просеивая сквозь пальцы землю и даже, кажется, ковыряя стенки ножом, а потом без посторонней помощи выбрался наверх и протянул что-то Гоше на открытой ладони.

Гоша увидел пару довольно невзрачных зеленоватых камешков.

— Малахит? — спросил он, подумав, что малахит в таком количестве и в таком виде вряд ли может представлять интерес для кого бы то ни было.

— Дурак, сам ты малахит! — сказал ему Пермяк. — Это ж изумруды! Ты погляди, ведь валяются же, считай, на самой поверхности! Ну, ясно теперь, почему им тут геологи и вообще посторонние не в жилу. Имея такую кормушку, я бы сам к ней в жизни никого не подпустил. Вот ловкачи! Ведь целый роман сочинили!

Он спрятал невзрачные камешки в карман брюк и подхватил карабин.

— Айда!

Они встретили еще три или четыре шурфа, выбитых кем-то прямо у тропы. Можно было предположить, что в глубине леса шурфов еще больше. Теперь Пермяк то и дело останавливался, подбирая то один подозрительный камешек, то сразу пригоршню, так что через каких-нибудь полчаса карманы его штанов разбухли, как у маленького мальчика, повсюду таскающего за собой свои сокровища — катушки от ниток, гайки, шурупы, сломанные игрушечные автомобильчики и прочий хлам. Выглядел Пермяк настоящим именинником, и было отчего: если собранные им камни и впрямь были самоцветами, его, несомненно, ждала слава первооткрывателя богатого месторождения. Даже Гоша Зарубин, безнадежно далекий от геологии, понимал, что если драгоценные камни можно вот так запросто собирать прямо у себя под ногами, то по науке, промышленным способом их можно будет добывать тоннами.

Потом Пермяк вдруг остановился и, стаскивая с плеча чехол с карабином, длинно выругался матом.

Гоша поднял глаза и отпрянул. Прямо у тропы на вбитом в землю шесте торчал, скаля серо-желтые зубы, череп какого-то крупного животного — коровы, а может быть, и лося. Ниже черепа к столбу была прикреплена ржавая табличка, отодранная, по всей видимости, с какой-то трансформаторной будки, — человеческий череп на фоне перекрещенных костей. Табличка была вся побита ржавчиной, а кое-где ее вообще проело насквозь, из чего следовало, что висит она тут далеко не первый год.

Намек был предельно ясен. Гошу Зарубина до костей прохватило ледяным кладбищенским холодком, зато Пермяку все было как с гуся вода. Продолжая невнятно, сквозь зубы материться, он рывком сорвал с карабина чехол. Спрятанная внутри палка сухой колбасы вывалилась и тяжело шлепнулась на серебристый мох. Зарубин машинально наклонился и поднял колбасу. Она была липкая на ощупь из-за того, что ее уже полдня таскали по жаре, и Гоша подумал, что есть ее, пожалуй, не следует — того и гляди, пронесет, да так, что до самого поселка будешь лететь со спущенными штанами — на реактивной тяге.

Пермяк с лязгом передернул затвор и выпалил с бедра, целясь в коровий череп. В череп он, конечно, не попал, зато попал в табличку. Над распадком покатилось гулкое эхо; пуля пробила ржавую жесть насквозь и перешибла пополам сухую, серебристо-серую от старости сосновую жердь, на которой крепилось это недвусмысленное предупреждение. В воздух взлетело облачко древесной трухи, полетели щепки. Пробитая табличка упала на землю лицевой стороной вниз, дурацкий череп, кувыркаясь, подкатился к самым ногам Пермяка, и тот от души врезал по нему носком сапога. Разваливаясь в воздухе, череп улетел в кусты. В целом все это получилось довольно эффектно, хотя Гоша все-таки предпочел бы обойтись без стрельбы.

— Суки, — все еще сквозь зубы, но уже со снисходительными нотками победителя процедил Пермяк. — Заразы. Пр-р-роститутки небритые! Взрослые люди, а ведут себя, как дети малые. Козлы деревенские, вонючие, лошаки, пальцем деланные.

Высказавшись, он закурил сигарету, поставил карабин на предохранитель и забросил его за плечо — по-охотничьи, дулом вниз. Чехол, не влезавший ни в один карман, он повесил на ветку и, не оглядываясь на Гошу, целеустремленно, как бульдозер, попер вперед по тропе.

Только пройдя вслед за ним шагов пятьдесят, Зарубин обнаружил, что все еще несет в руке колбасу. Он попытался пристроить ее в какой-нибудь карман, но колбаса была для этого чересчур длинной и отовсюду вываливалась. Тогда он расстегнул куртку и сунул колбасу под ремень, как невиданный кинжал или, скажем, дубинку. Воздух приятно охладил разгоряченное тело под насквозь пропотевшей майкой; комаров и прочей крылатой мерзости тут, наверху, почти не было, и Гоша не стал застегиваться.

Около очередного, выкопанного почему-то прямо в кустах на краю тропы шурфа Пермяк остановился, но искать камешки не стал, а, прислонив карабин к стволу ближайшего дерева, принялся деловито расстегивать штаны. Гоша отошел в сторонку, присел на трухлявый ствол вывороченного давним ураганом дерева и, деликатно отвернувшись, закурил сигаретку. Во рту было сухо, дым царапал горло, как наждак, и вонял паленой тряпкой, как будто Гоша курил не приличную сигарету, а столь горячо любимый местными жителями «Беломор». За спиной слышался треск раздвигаемых веток, кряхтенье и возня. Гоша как раз раздумывал, не хлебнуть ли ему все-таки водки, когда кусты позади него затрещали громче, а затем раздался глухой шум, как от падения чего-то тяжелого.

«Готово дело, — подумал Гоша, — навернулся. Прямо в яму навернулся, урод, на собственное дерьмо. Нужна была ему эта яма. Тоже мне, интеллигент, на ровной земле ему орлом не сидится!»

Он немного подождал, прислушиваясь, но вместо ожидаемого треска веток и раздраженного мата услышал только тоненький писк одинокого комара. Обернувшись, Гоша увидел прислоненный к дереву в метре от шурфа карабин; Пермяка видно не было, из чего следовало, что он действительно кувыркнулся на дно шурфа, не удержавшись на его краю. Как это ни прискорбно, в глубине души, и притом не так уж глубоко, данное происшествие Гошу порадовало, ибо за время их прогулки Пермяк успел ему безумно надоесть. Вот только что это он там притих? Не треснулся ли обо что-нибудь своей дурацкой упрямой башкой? Тащи его тогда на горбу по всем этим колдобинам.

Подождав еще чуть-чуть и ничего не дождавшись, Гоша окликнул товарища и сразу же об этом пожалел. Голос прозвучал одиноко и жалко; он показался Зарубину совсем слабым, слабее комариного писка. Тишина освещенного ярким послеполуденным солнцем леса лениво сглотнула его — как показалось, на полпути до кустиков, подле которых Пермяк минуту назад присел справить нужду. Эта тишина была какой-то неестественной — птицы не пели, и даже ветерок притих, перестал ерошить косматые кроны. Лес будто затаился, подстерегая добычу, и Гоша Зарубин вдруг с полной ясностью осознал, кому суждено этой добычей стать. Это было место, где, случалось, без следа пропадали целые экспедиции, — наверное, вот так же, как пропал только что кряхтевший в нескольких метрах от него Пермяк. Был — и нет его. А теперь пришла очередь Гоши Зарубина — городского придурка, с пьяных глаз притащившегося в эти гиблые места, будто на пикник, с бутылкой водки в кармане, палкой колбасы за поясом и дурацким охотничьим ножиком.

Вот тут Зарубину стало по-настоящему жутко — так, что весь хмель с него мигом слетел, ладони вспотели и сделались липкими, а сердце в груди застучало бешено и гулко, как после длинной пробежки. «Эй, ты чего там?» — крикнул он еще раз хриплым, срывающимся от подступающей паники голосом и, как и прежде, не получил никакого ответа.

Глава 16

Алевтина Матвеевна, секретарша и экс-попадья, вошла в кабинет, бесшумно ступая по мягкому ковру, и поставила на стол большое фаянсовое блюдо со своими знаменитыми пирожками. Дух от них пошел по всему кабинету, и был он таким вкусным, что мог вызвать обильное слюноотделение даже у человека, только что сытно пообедавшего и уверенного, что еще долго не сумеет впихнуть в себя ни кусочка.

Ничего не сказав, лишь едва заметно улыбнувшись и слегка кивнув в ответ на благодарное ворчание мэра, Алевтина Матвеевна вышла из кабинета и прикрыла за собой дверь. После коротенькой, длившейся не долее секунды, паузы послышался отчетливый щелчок, с которым язычок пружинной защелки вошел в гнездо. Секретарша никогда не пользовалась тем обстоятельством, что дверь кабинета была плохо подогнана; всякий раз, выходя, она не забывала прикрыть ее плотно, до щелчка. А если кто-то из посетителей забывал это сделать, она неизменно поднималась из-за своего стола и делала это за него. Поначалу такая подчеркнутая щепетильность казалась Субботину нарочитой, чуть ли не притворной — вот, мол, я какая честная, сама не подслушиваю и другим не дам, — но со временем он привык и уже не понимал, как может быть иначе. Так же постепенно, не вдруг, он привык к тому, что пирожки свои Алевтина Матвеевна приносила к нему в кабинет вот на этом тяжелом расписном блюде, хотя поначалу, помнится, удивлялся: делать ей, что ли, нечего? Это ж надо было специально блюдо из дома притащить! Как будто нельзя взять пирожок прямо из пакета. Как будто он, этот пирожок, станет вкуснее оттого, что его на блюдо переложили! А потом привык, удивляться перестал и начал думать, что так оно и должно быть. Все-таки мэр — не бомж, не алкаш подзаборный, и жрать с газеты ему не пристало, даже когда этого никто не видит.

— Хорошая у тебя, дядя Коля, секретарша, — сказал Ежов, проводив Алевтину Матвеевну долгим задумчивым взглядом. — Не вертихвостка какая-нибудь и дело свое знает туго.

— Хорошая, хорошая, — проворчал из-под стола Субботин, который, наклонившись, рылся в тумбе. — Только ты, Макар, не мылься.

Он вынырнул из-под стола, провел ладонью по красному от прилившей крови лицу и небрежным жестом опытного фокусника, выполняющего незатейливый трюк на детском утреннике, выставил на стол бутылку и два граненых стакана.

— Я говорю, не мылься, — повторил он, отворачивая пробку, — потому что мыться не придется. Не про тебя она писана, Макар Степаныч. Смотри, попробуешь сманить — лично все ребра пересчитаю, вот этой самой рукой.

Иллюстрируя угрозу, которая была шутливой, дай бог, чтоб хотя бы наполовину, он показал Ежову кулак. Кулак у господина мэра был большой и мясистый, истинно мужской; при взгляде на него как-то сразу чувствовалось, что, если Николай Гаврилович плюнет на приличия и сам полезет в драку, его противнику не поздоровится.

— Ну-ну, дядя Коля, — усмехнувшись, сказал Ежов. — Что это ты вдруг — «не про тебя писана, ребра.». Что-то, как я погляжу, у нас в Волчанке в последнее время стало слишком много вещей, которые не про меня писаны.

Рука Николая Гавриловича замерла, немного не донеся горлышко бутылки до стакана.

— Например? — осторожно поинтересовался он, глядя на Макара из-под насупленных бровей.

— Да я так, вообще, — слегка отработал назад Ежов. — На секретаршу вот не заглядывайся. Этого не трогай, того не смей, туда не ходи.

Николай Гаврилович крякнул, отвел взгляд и твердой рукой налил по полстакана водки.

— Значит, ты опять за свое, — сказал он с неопределенной интонацией, завинчивая пробку и отставляя бутылку в сторонку. — Все тебе неймется.

— Ну, а почему бы и нет? — окончательно обнаглев, сказал Ежов. — Мы с тобой родственники, это раз. И потом, если без ложной скромности, я в этом поселке не последний человек. Прямо скажем, второй после тебя.

— Да, от скромности ты не помрешь, это точно, — заметил мэр. — Ни от ложной, ни от истинной, ни от какой.

— Должен бы, кажется, понимать, что вокруг творится, — будто не слыша его, продолжал упрямо гнуть свое Ежов. — А я, веришь, ни хрена не понимаю!

— Не понимаешь — значит, умом не вышел, — придвигая к нему стакан, заявил Субботин. — Или это просто тебе не нужно. Одно из двух.

— А третьего варианта быть не может?

— Например? — удивился Николай Гаврилович.

Он весь кипел от раздражения (опять двадцать пять за рыбу деньги!), но внешне оставался совершенно спокойным и, как всегда, рассеянно-добродушным — этакий деревенский простачок, неизвестно как попавший в кресло главы администрации.

— Ну, например, я могу чего-то не знать, — предположил Ежов. — Чего-то важного и даже, я бы сказал, главного. Ну, вроде ключа к шифру. Если смотреть на шифрованную запись без него, получается какая-то непонятная белиберда, а стоит им воспользоваться, как сразу все становится ясно.

Субботин хмыкнул и легонько стукнул донышком своего стакана о стакан Ежова. Они выпили и не без удовольствия закусили пирожками. Николаю Гавриловичу, который благодаря богатому опыту давно научился по внешнему виду определять, какая начинка находится внутри, достался пирожок с яйцом и зеленым луком — его любимый, а Ежову пришлось довольствоваться начинкой из квашеной капусты, что тоже было недурно.

— А тебе не приходило в голову, — жуя и оттого не совсем внятно выговаривая слова, поинтересовался мэр, — что раз надпись зашифрована, а ключа у тебя нет, то ее именно от тебя и зашифровали? От тебя и таких, как ты, — подумав, поправился он.

— Вот я и спрашиваю, — настаивал Макар Степанович, — почему? От каких это таких, как я?

— Посторонних, — хладнокровно ответил Субботин. — Пришлых.

— Это я-то посторонний?!

— Во-первых, да, — все так же спокойно ответил мэр. — Чтоб своим стать, тут надо родиться и вырасти, да не тебе одному — и отцу твоему, и деду, и прадеду. Вот тогда и лишних вопросов задавать не придется — сам все будешь знать, с самого рождения. А во-вторых — ну, чего ты взвился? Я, может, пошутил. Ты бьешься как рыба об лед, следишь за мной, шпионов подсылаешь, всё секреты какие-то выведываешь. а их, может, и вовсе нету!

Николай Гаврилович развел в стороны открытые ладони, демонстрируя полное отсутствие каких бы то ни было секретов, а затем, снисходительно усмехаясь, долил водки себе и гостю.

— Каких это шпионов я к тебе подсылаю? — сердито осведомился Ежов, принимая стакан и с сомнением в него заглядывая. — Ты что это, дядя Коля, паранойю на старости лет подцепил?

— Ладно — паранойю! — отмахнулся Субботин. — А Захар Макарьев с Горкой Ульяновым зачем в Москву ездили? Скажешь, не ты их туда послал? Если хочешь знать, это у тебя паранойя, а вовсе не у меня! Все тебе тайны какие-то мерещатся, все вынюхиваешь что-то. А вынюхивать-то и нечего! Понял, наконец? И учти, что Захар с Горкой — на твоей совести. Кабы ты, Макарушка, не крысятничал, оба сейчас жили бы и в ус не дули.

— Что-то ты, дядя Коля, сегодня разоткровенничался, — с кривой, нехорошей улыбкой заметил Ежов. — Разговорился что-то.

— Так ведь ты, милок, мертвого разговоришь, — добродушно, как будто это не он только что забросал собеседника оскорбительными обвинениями, сообщил Субботин. — До печенок достал, ей-богу! А еще родственник называется. Давай вот, выпей лучше.

— Нет, ты погоди, — не принял предложенного примирения Ежов. — Раз уж пошел у нас с тобой такой откровенный разговор, ты мне вот что скажи: ну, Захар с Горкой — ладно, пускай. А остальные? Остальные на чьей совести, а?

— Это какие же такие остальные? — удивился Николай Гаврилович.

— Да вот, хотя бы и последние — Степан Прохоров и этот, родственничек наш, Выжлов.

Субботин пренебрежительно фыркнул, плавно покачал стаканом где-то возле виска, намекая, что у собеседника не все дома, и залпом выпил водку.

— Ну, брат, ты и хватил! — произнес он перехваченным голосом, шумно нюхая надкушенный пирожок. — Ну, залудил! Прохоров. Ты у Басаргина спроси, что с Прохоровым, он ведь его нашел. Медведица твоего Степана задрала — видно, с медвежатами была, а он на нее возьми да и нарвись. А что до Выжлова, так с ним и вовсе непонятно — то ли живой он, то ли мертвый, то ли утащил его кто, то ли он сам ушел.

— А серебряные пули?

— Какие еще серебряные пули?

Николай Гаврилович изумленно уставился на Ежова широко открытыми, невинными глазами. Это были самые обыкновенные глаза немолодого, ведущего не слишком здоровый образ жизни человека — серые, чуть мутноватые, с отдающими в желтизну белками, испещренными, если приглядеться, едва заметной сеткой кровеносных сосудов. Но выражали эти глаза в данный момент не больше, чем пара мраморных шариков или просто кирпичная стена, и пытаться что-то в них прочесть было все равно что играть в гляделки с березой. Или, скажем, с елкой.

— Зря ты так со мной, Николай Гаврилович, — отводя взгляд, пробормотал Ежов.

— Как «так»? — с аппетитом уплетая пирожок, осведомился мэр.

— Как с врагом, — пояснил Макар.

— А ты, значит, не враг? — с полувопросительной, полуутвердительной интонацией уточнил мэр. — Друг, значит?

— Друг не друг, а действую с тобой заодно. Подыгрываю тебе как могу, сор из избы не выношу.

— Это правильно, — одобрил Субботин. — Зачем это — сор из избы? Кому он нужен — чужой сор? У всех своего сора хватает, и все его держат при себе. И я свой при себе держу, и ты своим не разбрасывайся.

— Мог бы, кажется, и поделиться, — проигнорировав прозвучавшую в последней реплике мэра недвусмысленную угрозу, попер напролом Ежов.

— Это чем же?..

— Да вот этим. сором.

Субботин сделал вид, что поперхнулся пирожком.

— Сором?! Да Христа ради! Вон под столом полная корзина, если Матвеевна его еще не вынесла. Бери, пользуйся, если своего мало. Тебе ж его каждый божий день на фабрику целыми фурами привозят! И что, не хватает?

— Шутки в сторону, дядя Коля, — напряженно сказал Ежов. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

— Да чтоб я сдох, если понимаю, — лениво солгал Николай Гаврилович.

— Нет, подыхать ты пока погоди. Расскажи сначала, что тут, черт возьми, творится. Что у тебя за дела были с этим быком, с Сохатым? Зачем он в Москву ездил? Куда люди пропадают? Что вы все тут такое знаете, чего я не знаю?

— На самом-то деле тебя вовсе не это интересует, — все тем же ленивым, сытым тоном предположил Субботин.

— Хорошо, пускай не это. Не только это. Ты мне главное скажи: откуда у тебя такие деньги?

— Вот! — тоном человека, услышавшего наконец то, что давно хотел услышать, воскликнул Николай Гаврилович и, поскольку Ежов до сих пор не выпил, слил остатки водки в свой стакан. — Вот что тебе надо-то! — продолжал он, убирая пустую бутылку под стол. — Вот, Макар, что тебе с самого первого дня покоя-то не дает, — откуда? Вот где собака-то зарыта! Знал я, чувствовал, что не надо тебе помогать. Расчувствовался, дурак старый, — как же, родственник в беде! А родственничек оказался из тех, которые, ежели им палец дать, так и норовят всю руку отхватить. Нет, брат, не выгорит у тебя тут ни хрена! Ты скажи, какого рожна тебе надо? На ногах стоишь твердо, дышать я тебе даю, глаза на многое закрываю. Деньги к тебе рекой текут, а тебе все мало?! Вот тебе! — он через стол показал Ежову дулю. — Вот тебе ключ от шифра — читай, чего написано! Не твоего ума это дело — вот что тут написано! Не для тебя положили — не ты и возьмешь. Ты это, Макар, крепенько усвой, если хочешь в наших краях нормально жить.

Он помолчал, отдуваясь, понемногу остывая, как чайник, под которым погасили огонь, потом допил водку, закурил папиросу и уже спокойнее продолжал:

— И еще одно учти. Ты уже столько всякой всячины разнюхал, что жить — неважно, хорошо или плохо, спокойно или беспокойно, а просто жить, понимаешь? — теперь можешь только тут, — он постучал указательным пальцем по столу, — тут, в Волчанке. Это, Макар Степаныч, такое место, что если здесь маленько обжиться, оглядеться — вот, примерно, как ты, — то хода отсюда уже нету. Это место своих не отпускает, а ты, как ни крути, свой. особенно теперь, после этого нашего разговора. Так что думай, как дальше жить, Макар Степанович.

Некоторое время Ежов сидел неподвижно, старательно избегая тяжелого, в упор, взгляда Николая Гавриловича, который каким-то волшебным образом совершенно преобразился и теперь менее всего напоминал доброго и недалекого провинциального дядюшку.

— Ладно, — со вздохом сказал наконец Макар Степанович и поднялся, резко оттолкнув кресло для посетителей. — Будь здоров, дядя Коля. А все-таки зря ты со мной так. Зря. Не подумавши ты это, дядя Коля, ей-богу, не подумавши.

Он повернулся к Субботину спиной и направился к дверям. На полпути его остановил голос мэра, который жестко произнес:

— И еще запомни: никакой я тебе, пащенок, не дядя Коля, а Николай Гаврилович. Тоже мне, племянничек выискался! Запомнишь?

— Запомню, — не оборачиваясь, пообещал Ежов и наконец-то убрался из кабинета.

Дверь за ним, по обыкновению, закрылась не до конца. Алевтина Матвеевна подошла, чтобы ее прикрыть, и, как всегда, заглянула в кабинет — спросить, не надо ли чего начальству.

— Вот что, Матвеевна, — выбирая на блюде самый аппетитный пирожок, рассеянно сказал Николай Гаврилович, — вызови-ка ты мне Басаргина.

— Басаргин с утра в районе, — напомнила секретарша.

— Ах да, в самом деле.

— Что-нибудь срочное, Николай Гаврилович?

— А? Срочное? Да нет. Думаю, что нет. Но как только вернется, пусть сразу же зайдет.

Дверь закрылась, отчетливо щелкнув замком. Николай Гаврилович выбрал наконец пирожок, поднес его ко рту, но передумал и раздраженно швырнул обратно на блюдо. Есть ему не хотелось — хотелось открыть вторую бутылку водки и выпить ее в один присест. Но рабочий день был в самом разгаре, события в Волчанке грозили выйти из-под контроля, и глава поселковой администрации в такой обстановке должен был сохранять ясность мышления. Поэтому пить он не стал, а, закурив новую папиросу, заставил себя сосредоточиться на текущих делах.

* * *

Обнаружив, что в руке у него все еще дымится сигарета, Гоша сделал пару жадных затяжек и постарался взять себя в руки. Пермяк скорее всего просто решил над ним подшутить. Шутка была дурацкая, совершенно не смешная — как раз в духе Коли Пермяка, который за всю свою жизнь не удосужился прочитать пары хороших книжек и потому шутил всегда ниже пояса. А может быть, он и вправду оступился на краю этой чертовой ямы и навернулся вниз. Падал он, конечно, спиной вперед, а это самый неудачный из всех возможных вариантов — так действительно недолго треснуться затылком и потерять сознание.

По сравнению с тем, что ему только что померещилось, предположение, что Пермяк заработал сотрясение мозга, показалось Гоше очень даже привлекательным. Подумаешь, протащить этого увальня десяток километров на горбу! Приятного в такой прогулке, конечно, мало, но зато никакой мистики. Да и Пермяк, очень может статься, очухается и пойдет сам, своими ногами.

Почувствовав себя немного спокойнее — как взрослый, самостоятельный, не верящий в глупые сказки мужчина, житель большого города, которому не пристало бояться кучки жалких, ощипанных деревьев, а не как запуганный детскими страшилками малыш, — Гоша Зарубин поднялся с бревна, на котором сидел, и сделал решительный шаг в сторону шурфа.

И сейчас же из кустов, из самой непролазной гущи, раздался странный, негромкий, но отчетливый звук — не то хрюканье, не то чавканье, не то просто чья-то сытая отрыжка. Звук был густой, звериный; как-то сразу чувствовалось, что в глотку, способную издать такой звук, можно без особого труда протолкнуть футбольный мяч.

Или, скажем, голову.

Гоша почувствовал, что ноги под ним ослабели, а все тело стало невесомым, как будто его надули водородом. Как человек пьющий, и крепко, Гоша не раз попадал в острые ситуации и по опыту знал, что данное ощущение обычно предшествует паническому бегству — по крайней мере, у него, да и у других, наверное, тоже. И он бы непременно побежал, причем с огромным облегчением, но его остановила простенькая мысль: а вдруг это все-таки шутка? Если услышанный только что звук издал Пермяк и если Гоша, испугавшись этого звука, пустится наутек, веселая жизнь ему гарантирована до самого конца экспедиции. Пермяк будет рассказывать об этом на каждом углу, всякий раз добавляя к рассказу новые детали, пока Зарубину небо не покажется с овчинку. А когда покажется, все равно не угомонится — будет хихикать у него за спиной, тыкать пальцем и сочинять все новые небылицы.

Преодолев оцепенение, Гоша сделал еще один шаг, почти уверенный, что вот-вот снова услышит тот же звериный, нечеловеческий звук. Звук, однако, не повторился, и Зарубин зашагал смелее и тверже, с каждым шагом преисполняясь уверенности, что, дойдя до ямы, никакого Пермяка в ней не увидит, а также решимости сказать этому шутнику пару ласковых. А может быть, даже и надавать по ушам — видит бог, он это заслужил, за такие шутки вообще убивать надо.

Он заглянул в яму и сразу понял, что убивать Пермяка ему не придется.

Эта глупая мысль, как пробка, законопатила внутри его оцепеневшего мозга какой-то узкий проход, по которому в сознание могло бы поступить хоть что-то еще. «Хрен ты его теперь убьешь», — думал Гоша Зарубин, глядя на лежащее в квадратной яме скрючившееся в неестественной позе тело. И снова: «Хрен ты его теперь убьешь.» И опять.

Пермяка можно было узнать только по одежде да еще, пожалуй, потому, что никого другого с ними тут не было. Каких-то особых примет экспедиционного водителя Гоша Зарубин не знал, а что касается лица, то оно, можно сказать, отсутствовало. То есть оно было, но имело такой вид, словно Пермяк отвесно спикировал с верхнего этажа небоскреба, приземлившись точнехонько на макушку. В результате на плечах у него теперь вместо головы торчал какой-то кровавый блин, на поверхности которого можно было различить сплющенные, смятые, искаженные, как в кривом зеркале, детали физиономии, показавшейся Зарубину чужой, незнакомой и жуткой, как рожа ходячего мертвеца из фильма ужасов.

Одно было ясно: получить такую травму, свалившись в мелкую, едва по пояс, яму, невозможно. Да и небоскреба никакого поблизости не наблюдалось. Следовательно, кто-то помог Пермяку умереть — умереть мгновенно и грязно, как муха под мухобойкой.

Не сводя глаз с изуродованного трупа, не чувствуя собственного тела, как во сне, Гоша попятился от страшной ямы и не глядя протянул правую руку туда, где стоял прислоненный к дереву карабин.

В тот самый миг, когда Гошина рука коснулась нагретого солнцем вороненого железа, за спиной у него опять раздался знакомый звук, на этот раз более громкий, уже не оставлявший места для сомнений и мыслей о каких-то шутках. Зарубин подскочил как ужаленный и стремительно обернулся, сжимая потными ладонями горячий от солнца карабин.

Тварь стояла прямо перед ним, шагах в десяти, на открытом месте, снизу примерно до бедер прикрытая какими-то кустиками. Была она серебристо-серая, огромная и сутулая, с покатыми костлявыми плечами нечеловеческой ширины и с глубоко ушедшей в эти плечи уродливой головой — не столько, впрочем, уродливой, сколько жуткой, невообразимо отвратной, отталкивающей. Огромная зубастая пасть ухмылялась глупой ухмылкой кретина, предпочитающего всем существующим на свете блюдам свежую человечину; глубоко посаженные глаза поблескивали из-под нависающих надбровных дуг, украшенных длинными пучками жесткой седой шерсти.

Затем тварь шагнула вбок и беззвучно исчезла, скрывшись за стволом старой сосны. Легче от этого не стало: Гоша точно знал, что зверюга где-то рядом и, очень может статься, не одна. А уж о намерениях обитателей здешних мест гадать просто не приходилось — они были недвусмысленны, как удар, расплющивший череп Пермяка.

Затем жуткое создание, по странной ассоциации напомнившее Гоше ожившую химеру с собора Парижской Богоматери, появилось вновь. При этом доброй половины и без того небольшого расстояния, отделявшего эту тварь от Зарубина, как не бывало. Выйдя из ступора, Гоша вскинул карабин и, почти не целясь, нажал на спуск.

И ничего не произошло. Тварь издала низкое, на пределе слышимости, рычание, и пригнулась, явно готовясь к прыжку. В этот момент Гоше, вообще-то, полагалось бы потерять сознание или хотя бы просто завизжать от ужаса, но он, как ни странно, опомнился и сообразил, что карабин просто-напросто стоит на предохранителе. Слава богу, в армии Зарубин в свое время отслужил, а «сайга» мало чем отличалась от родного и близкого большинству россиян мужского пола «калаша». Большой палец Гошиной правой руки будто сам собой нащупал и сдвинул вниз флажок предохранителя, ствол чуть шевельнулся, нащупывая цель, и карабин выпалил с коротким оглушительным звуком.

Тварь стремительно и бесшумно нырнула за дерево, и Гоша выстрелил еще раз — не потому, естественно, что надеялся прострелить толстый сосновый ствол насквозь, а просто потому, что звуки выстрелов вселяли в него бледную тень уверенности в себе. От дерева отлетела длинная щепка, на темном стволе осталась ярко-белая отметина; послышался торопливый, удаляющийся треск и шорох кустов, через которые кто-то драпал — без памяти, напролом, — и снова наступила тишина. Тварь боялась карабина, а это давало Гоше хоть какой-то шанс на выживание. а может быть, и на победу.

Это была мужественная мысль — настолько мужественная, что реставратор Георгий Константинович Зарубин поразился собственному самообладанию. Ему не раз случалось струсить в драке, но, когда дошло до настоящего дела, он оказался способен дать решительный отпор. И кому! Не мелкому уголовнику из подворотни, не пьяному жлобу, претендующему на твою кружку пива в привокзальной тошниловке, а.

А кому, собственно?

Этот неожиданно пришедший в голову вопрос снова заставил Гошины ноги ослабнуть. Потому что оборотень на экране телевизора — это одно, какой-нибудь не изученный современной наукой снежный человек — другое; снежный человек, если он действительно существует, реален, а значит, представляет большую опасность, чем экранный персонаж. Но вот оборотень, шагнувший с экрана прямиком в уральскую тайгу, — это не какое-то там недостающее звено в эволюционной цепи, это — полный абзац. Как говорится, сушите весла.

Он услышал справа от себя рычание и без раздумий пальнул по кустам, откуда оно доносилось. Проклятая тварь перемещалась по лесу на диво незаметно, стремительно и бесшумно. Или она все-таки была не одна?

Из ямы, где лежал труп Пермяка, уже слышалось деловитое жужжание — привлеченные запахом крови мухи слетались на пир. Гошу Зарубина охватило отчаянье, когда он представил себе обратный путь — неимоверно длинный, изнурительный переход по пересеченной местности, да еще и в компании этих. как их. На мгновение соблазнительная мысль о самоубийстве овладела его сознанием. Сунул дуло в рот, нажал — и все твои неприятности позади.

— Да хрен вам, суки волосатые! — истерично взвизгнул Гоша.

В ответ снова раздалось глухое рычание, и он пустился наутек.

Бегство было кошмарным. Пока Гоша бежал, продираясь сквозь кусты и не слыша ничего, кроме производимого им самим адского шума, он пребывал в полной уверенности, что его настигают, уже почти настигли и что на голову вот-вот обрушится такой же ужасный, невообразимо жестокий и сильный удар, как тот, что покончил с Пермяком. Тогда он резко останавливался и разворачивался на сто восемьдесят градусов, готовясь дорого продать жизнь, но позади никого не было. Иногда откуда-нибудь доносился шорох или треск сломавшегося сучка, и тогда Гоша наугад посылал в ту сторону пулю. Гром выстрела ненадолго выводил его из полуобморочного состояния, и некоторое время он бежал, сознательно выбирая дорогу и стараясь прислушиваться к тому, что делалось сзади.

Перебравшись через завал, оказавшись на твердой, укатанной дороге и отмахав по ней несколько километров, Гоша начал мало-помалу успокаиваться. Он уже покинул запретную зону, обозначенную знаком, который так опрометчиво расстрелял Пермяк; он уходил от монастыря, уходил навсегда и с твердым намерением больше никогда сюда не возвращаться. Неужели это так сложно понять? Ему больше ничего не было здесь нужно; мысль о фресках, ради которых его занесло в эту чертову даль, теперь вызывала у Гоши только нервный смех. Какие фрески?! Господи! Да дай только Гоше Зарубину отсюда выбраться — он мусорщиком устроится! Или ассистентом ассенизатора, говно будет возить. С говном как-то спокойнее, за него, по крайней мере, не убивают.

Сам не зная зачем, Гоша высказал все это вслух, и притом довольно громко, обращаясь к притихшему лесу по сторонам дороги. Лес ничего не ответил; потом где-то защебетала какая-то мелкая птаха. Гоша воспринял это как добрый знак и, остановившись, достал из кармана бутылку водки, мимоходом удивившись тому, что она уцелела. Человек погиб, а пузырь, который он собирался раздавить, целехонек. Чудны дела твои, Господи! Жаль только, что от твоих чудес людям никакой радости, наоборот — блевать охота.

Внутри у него все пересохло и, казалось, даже потрескалось от жажды. Гоша нетерпеливо отвинтил пробку, поднес к губам теплое горлышко и сделал хороший глоток. Конечно, вода сейчас была бы предпочтительнее, но при мысли о том, чтобы спуститься через заросли на дно распадка, по которому журчала Волчанка, Гошу пробрал озноб. Тем более что лес уже начал погружаться в вечерние сумерки — Зарубин заметил это, когда, запрокинув голову для глотка, посмотрел в розовеющее предзакатное небо.

Надо было поторапливаться. Путь предстоял еще неблизкий, а очутиться в ночном лесу наедине с населяющими его потусторонними тварями Гоше совсем не улыбалось. Оно и днем-то не слишком весело, а уж ночью. Бр-р-р!

Завинтив пробку, Зарубин сунул бутылку в карман и двинулся в путь, на ходу вгрызаясь в колбасу и глотая ее, как голодный пес, огромными, непережеванными кусками. Он уже начал задумываться о том, что скажет Краснопольскому, как объяснит свое долгое отсутствие и гибель Пермяка. Конечно, надо рассказать правду, убедить этого упрямца поскорее отсюда убраться, но ведь он же не поверит! Ни единому слову не поверит, тем более что перегаром от Гоши, естественно, разит за версту.

И вот тут-то, когда Гоша уже почти успокоился и погрузился в раздумья о делах житейских, имеющих очень мало общего с сиюминутными проблемами выживания, кусты позади и слева от него опять затрещали, да так громко, словно в них ворочалось животное, размерами и весом сопоставимое с японским карьерным бульдозером «Камацу».

Зарубин обернулся, уронив на землю обгрызенную колбасу, и навскидку пальнул по метнувшейся через дорогу сгорбленной, косматой тени. Тень зарычала в ответ, затрещала кустами на другой стороне дороги, и все опять стихло.

Гоша бросился бежать сквозь сгущающиеся сумерки, испытывая примерно те же ощущения, что и человек, проснувшийся после жуткого ночного кошмара, осознавший, что это был только сон, и на середине сладкого зевка вдруг увидевший, что преследовавший его монстр из сновидения стоит, насмешливо скаля клыки, у изголовья кровати.

Зарубин еще дважды выстрелил по кустам, а при попытке выстрелить в третий раз обнаружилось, что магазин карабина пуст. Гоша хрипло выругался на бегу, вспомнив об оставшейся в подсумке на ремне у мертвого Пермяка запасной обойме.

Бросать карабин Гоша не стал. До поселка оставалось от силы километра два, а косматая лесная зверюга, даже если и впрямь имела когда-то человеческий облик и до сих пор хранила под своим толстым звериным черепом искру человеческого разума, вряд ли была настолько продвинутой, чтобы знать, сколько именно патронов помещается в обойме карабина «сайга». Как ни крути, а даже разряженный карабин намного лучше, чем пустые руки, — им можно пугать, а при нужде и воспользоваться как дубиной.

Было уже почти совсем темно, когда Гоша добрался до места, где они с Пермяком устроили первый привал. В полном изнеможении рухнув на четвереньки, реставратор припал потрескавшимися, пересохшими губами к ледяной воде, что, журча, струилась по обкатанным булыжникам. Бесполезный карабин лязгнул о камень. Глотая чистую, сладкую воду, Зарубин услышал, как совсем неподалеку, в поселке, у кого-то дома заиграло радио. Передавали что-то попсовое, но эта ритмичная, кое-как зарифмованная белиберда сейчас прозвучала для Гоши подобно ангельскому хору.

Потом где-то совсем рядом негромко стукнул камень. Гоша поднял голову и увидел справа от себя, на расстоянии какого-нибудь метра, громоздкую, косматую, затушеванную сумерками горбатую громадину, от которой даже на открытом воздухе отвратительно разило какой-то гнилью. Издав задушенный заячий писк, Гоша, как был, на четвереньках, живо попятился от этого кошмара. Но лесное чудище без труда настигло его, одним мощным рывком за шиворот поставило на ноги и нанесло короткий, расчетливый и жестокий удар прямо в лицо.

Глава 17

Уже в сумерках, находясь в какой-нибудь полусотне километров от Волчанки, Глеб увидел на обочине знакомый темно-синий «уазик». Капот был поднят, огни аварийной сигнализации ритмично вспыхивали и гасли, из двигателя выпячивался обтянутый грязноватым милицейским камуфляжем обширный зад. Обе передние дверцы были распахнуты настежь — надо полагать, для сквозняка, — а вдоль машины, дымя папиросой, с хмурым и крайне недовольным видом прохаживался капитан Басаргин. Он начал поднимать руку, но Глеб уже притормозил и включил указатель поворота.

— Какая встреча! — радостно воскликнул Сиверов, когда капитан, обойдя кабину, остановился около водительской двери. — Позагорать решили?

— Тебя-то каким ветром сюда занесло? — хмуро поинтересовался Басаргин, машинально пожимая протянутую Глебом прямо через открытое окно руку.

— А ты мне не рад? — уклонился от ответа Сиверов. — Так я могу и уехать! Ну, что там у вас?

— Да хрен его знает, — сердито проворчал Басаргин, оглянувшись на свою машину. — Гордость отечественного автопрома! Проходимость, понимаешь, повышенная, а вот ездить — ну ни хрена не хочет!

— Знакомая история, — посочувствовал Глеб. — У нас, — он похлопал ладонью по баранке, давая понять, кого имел в виду под словом «нас», — та же история: и проходимость повышенная, и характер, мать его, сложный. Ну что, цеплять будем?

Басаргин, казалось, задумался над этим предложением.

— Нет, — сказал он наконец с какой-то мстительной интонацией, — цеплять не будем. Больно много чести! Пускай ковыряется, умник. Мастер, понимаешь ты, на все руки. Десяти лет машине нет, а она у него ездить не хочет! Если его сейчас на буксире в поселок притащить, — пояснил он, прихлопывая на шее комара, — он еще две недели ремонтироваться будет — канючить, запчасти требовать, права качать. А так, глядишь, за часок-другой управится. Тем более что темнеет уже.

— Да, — согласился Глеб, — темноты у вас, в Волчанке, не только люди, но, по-моему, даже и машины боятся.

Басаргин волком зыркнул на него из-под козырька фуражки, но никакой иной реакции не последовало.

— Меня-то подвезешь? — спросил он, откусывая и выплевывая под ноги обслюненный кончик папиросного мундштука. — А то мне еще надо в отделение зайти, посмотреть, что да как.

— Да не вопрос, — сказал Глеб. — Залезай.

Басаргин пообещал сию минуту вернуться и отошел к «уазику». Стало слышно, как он что-то резко и неприязненно объясняет водителю, на что последний отвечал из-под капота что-то ворчливое, не такое резкое, но тоже неласковое.

Пока они там выясняли отношения, Глеб достал из кармана мобильный телефон. Дорога в этом месте шла между двумя высокими, поросшими лесом холмами, и, поскольку ближайшая ретрансляционная вышка находилась где-то у черта на рогах, связи, как и следовало ожидать, не было и в помине — на дисплее виднелась надпись «Поиск сети». В этом безнадежном деле телефону можно было только посочувствовать; впрочем, в данный момент Глеб не особенно нуждался в услугах оператора мобильной связи, его вполне устраивало наличие самого аппарата.

Увидев, что Басаргин возвращается, он снова включил погасшую было подсветку и приложил молчащий телефон к уху.

— Да, — громко, как будто связь была ни к черту, сказал он в мертвую трубку, — да! Я говорю: да, уже возвращаюсь! Да еду, еду я уже!!! Вот, остановился капитана нашего подобрать. Капитана, говорю! Басаргина! Что?.. Ба-сар-гин!!! Ну! Машина у него заглохла, просит подвезти. Да! Да что вы, ей-богу, как будто я сам не соображу. Минут через сорок, через часок будем на месте. Да! Слышимость плохая, спутник уходит. Все, отбой!

Повернув голову, он встретился взглядом с Басаргиным, который уже успел забраться в кабину. На усатой физиономии капитана застыло недовольное, озадаченное выражение, и Глеб между делом порадовался, что Басаргин не догадывается о повышенной остроте ночного зрения агента по кличке Слепой.

— У нас тут мобильная связь не фурычит, — с оттенком вопроса сообщил капитан.

— А это спутниковый телефон, — небрежно ответил Глеб, от греха подальше пряча мобильник в карман. — Тоже, между прочим, не сахар. Спутникам на орбите тесно, а когда надо, бывает, черта с два ты его поймаешь. Зато когда не надо, — он запустил не успевший остыть движок и включил передачу, — когда не надо — вот, как сейчас, к примеру, — начальство тебя в любой щели достанет. Беспокоится он, видите ли, куда я подевался, почему так долго. — Он вывел машину на дорогу и дал газ. — Вот я ему и говорю: не дрейфь, мол, наука, еду с милицейским сопровождением! Моя милиция меня бережет.

— Сначала ловит, потом стережет, — механически закончил Басаргин. — Да, шагнула техника.

Голос у него был озабоченный и какой-то отстраненно-рассеянный, как у человека, напряженно думающего о чем-то своем, не имеющем отношения к предмету разговора.

— И не говори, — поддакнул Глеб, с некоторым трудом втыкая третью передачу.

Он был доволен. Случайно Басаргин очутился в этот час на дороге или сия нежданная встреча была нарочно подстроена с каким-то умыслом, по-прежнему оставалось только гадать. Зато теперь, когда начальник экспедиции Краснопольский якобы был о данной встрече проинформирован, у Басаргина появился повод для пересмотра планов в отношении Глеба (если таковые у него действительно имелись). Если таких планов у капитана не было, Сиверов ничего не терял, разыграв этот маленький спектакль. А вот если все-таки были. Если были, то нехитрая выходка с телефоном могла избавить от серьезных проблем, самой маленькой из которых стал бы убитый или покалеченный капитан милиции. Потому что попытка осуществить эти самые планы непременно кончилась бы для нападавшего увечьем или смертью: Глеб вовсе не собирался безропотно позволить себя прикончить и закопать в лесу.

Тускло освещенная фарами гравийная дорога пестрой неровной лентой бежала навстречу, желтоватые отсветы скользили по косматой стене подступавшего вплотную к ней леса. В наливающемся густой вечерней синевой небе повисла серебряная монета полной луны. «Полнолуние, — указывая на нее, полушутливо заметил Глеб. — Самое время для оборотней. За сержанта своего не опасаешься?» — «Ага», — невпопад ответил Басаргин, продолжая что-то такое обдумывать. В тусклом свете приборной панели лицо его по-прежнему выглядело угрюмым и недовольным, густые брови сошлись к переносице, а чапаевские усы встопорщились, как у раздраженного кота.

Что бы ни обдумывал бравый капитан, времени у него было кот наплакал. Когда впереди замелькали электрические огни поселка, капитан глубоко, с каким-то облегчением вздохнул и заметно расслабился — не как человек, исполнивший тяжкий долг, а как тот, кто окончательно осознал, что поставленная перед ним задача абсолютно невыполнима и что дергаться поэтому не стоит.

Подъезжая к гостинице, Глеб еще издали увидел небольшую толпу на освещенной площадке перед крыльцом, и давешнее нехорошее предчувствие снова зашевелилось в его душе: похоже, он действительно зря оставил своих временных коллег без присмотра. Но, с другой стороны, это ведь взрослые люди! Не мог же он, в самом деле, объявить военное положение, узурпировать власть в экспедиции и круглосуточно расхаживать вокруг гостиницы с пистолетом наголо! Да если бы и расхаживал — что толку? Пассивная оборона — последнее оружие обреченных.

Он остановил машину, и к ней сейчас же подбежал Краснопольский.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Петр Владимирович, когда Глеб распахнул дверцу и выпрыгнул из кабины на корявый, еще хранящий дневное тепло асфальт. — А, и вы тут! Вот кстати! — добавил он, увидев в кабине Басаргина.

— А где же мне еще быть? — удивился капитан.

Краснопольский ответил на эту реплику непонимающим взглядом, но тут же забыл о недоразумении, явно обеспокоенный чем-то гораздо более важным и, судя по выражению лица, не слишком приятным.

— Ну, что тут у вас стряслось? — спросил Глеб.

Стряслось же следующее. С утра пораньше реставратор Зарубин с разрешения начальника экспедиции отправился на этюды, вдохновленный, надо полагать, благим примером своего старшего коллеги. Наученный горьким опытом Аристарха Вениаминовича, Зарубин ушел из гостиницы не один, а в сопровождении водителя Пермяка, который вызвался исполнять при нем роль личного охранника и с этой целью прихватил с собой карабин. Краснопольский отпустил их со спокойной душой, резонно рассудив, что в случае каких-то неприятностей пальбу из «сайги» услышит весь поселок. Глеб на это заметил, что на всякого мудреца довольно простоты, а прямодушный Басаргин без лишней витиеватости осведомился: «Умней ничего не придумали?»

Петр Владимирович в ответ только виновато крякнул и, поторапливаемый с двух сторон Глебом и Басаргиным, продолжил свою печальную повесть.

Примерно до трех часов пополудни о Зарубине и Пермяке никто не вспоминал. Затем начальнику экспедиции пришло в голову, что живопись живописью, а обед, как говорится, по расписанию; даже если бы Гоша слишком увлекся процессом создания своего шедевра, Пермяк непременно заскочил бы в гостиницу, чтобы заглянуть в экспедиционный котел. Снедаемый смутным и пока еще не очень сильным беспокойством, Краснопольский обратился за консультацией к Аристарху Вениаминовичу: его интересовало, сколько времени занимает написание этюда.

Покровский очень удивился этому вопросу, потому что, хоть Гоша и забрал с собой этюдник, все его краски, кисти и прочие живописные причиндалы остались в номере, частично разбросанные по подоконнику, частично засунутые под кровать. Наведавшись в номер и убедившись в этом своими глазами, Петр Владимирович начал осознавать, что его безбожно надули, а когда реставратор сообщил, что Гоша сегодня ночевал не у себя, а в номере Пермяка, ему стал ясен и смысл надувательства: парочка хитрых алкашей просто-напросто решила устроить себе выходной с пикником на лоне природы. Их нарочитая трезвость и покладистость, заметно тяжелый этюдник Зарубина, не содержавший, как оказалось, того, что должен был, — словом, буквально все свидетельствовало в пользу данного предположения. Скрипнув зубами, Краснопольский пообещал себе по возвращении снять с негодяев головы и стал более или менее спокойно дожидаться этого самого возвращения.

Часов в семь вечера, когда солнце уже готовилось нырнуть за ближайший отрог Уральского хребта, стало ясно, что пикник неоправданно затянулся и пора принимать какие-то меры. Не горя желанием преждевременно обращаться в милицию, Петр Владимирович организовал поисковые мероприятия своими силами. Покровского, как человека пожилого и, очевидно, непригодного к долгим переходам и большим физическим нагрузкам, отправили в поход по местным шалманам, наказав обойти их все до единого и при обнаружении известных лиц немедля брать упомянутые лица за шиворот и гнать в гостиницу поганой метлой. Сам же начальник экспедиции с двумя оставшимися в его распоряжении, одуревшими от безделья и потому обрадованными представившейся возможностью слегка размяться геологами обошел поселок по периметру. Они кричали, звали, заглядывали в каждую канаву и под каждый куст, но не обнаружили никаких следов пребывания Пермяка и Зарубина, не говоря уж о них самих. Когда они уже почти замкнули свой кольцевой маршрут, кому-то показалось, что он слышал далекие звуки выстрелов — одного или двух. Кроме него, этого никто не слышал, да и сам обладатель острого слуха не отрицал, что ему могло померещиться. Между тем уже начинало по-настоящему темнеть; кто-то высказал предположение, что эти двое подонков скорее всего давным-давно сидят в гостинице и, лакая портвейн, потешаются над тем, что, с их точки зрения, наверное, кажется очень удачной шуткой. Поскольку ничего более конструктивного Петр Владимирович своим подчиненным предложить не мог, было решено возвращаться в гостиницу. Они вернулись и, естественно, не обнаружили в гостинице никого, кроме донельзя встревоженного Аристарха Вениаминовича.

— Дрянь дело, — утешил взволнованного начальника экспедиции сердобольный Басаргин. — Ну что вы за люди?! Говоришь вам, говоришь — как об стенку горох! Одно слово — городские. И-эх! Ну, да что теперь?.. Снявши голову, по волосам не плачут. Где, вы говорите, стреляли?

Краснопольский беспомощно оглянулся на одного из своих геологов. Тот развел руками.

— На самом-то деле я вовсе не уверен, что слышал именно выстрелы. что вообще что-нибудь слышал. Это было на берегу реки, мы как раз готовились перейти ее вброд, чтобы вернуться на дорогу к поселку. Вот тогда-то мне и почудилось, будто выше по течению кто-то стрелял.

— Ах, выше по течению! — сказал Басаргин и многозначительно посмотрел на Краснопольского.

Петр Владимирович недовольно крякнул, но промолчал, поскольку, как бы он ни относился к сказкам про оборотней, крыть ему было нечем: игнорируя то, что считал сказками, людей своих он потерял.

— Так, — деловито продолжал капитан, — надо звонить в отделение, поднимать людей. Дайте-ка мне, если не жалко, на минутку ваш телефон.

Обращался он к Краснопольскому, но смотрел при этом на Глеба, из чего следовало, что капитан все примечает и ничего не оставляет без внимания. Сиверов ответил ему безмятежной улыбкой и сосредоточился на процессе закуривания.

— Какой телефон? — хлопая глазами на протянутую руку Басаргина, изумился Краснопольский. — У вас ведь нет мобильной связи!

— Я имею в виду спутниковый телефон, — пояснил капитан, все еще держа на весу протянутую за телефоном руку и продолжая сверлить Глеба пристальным, многообещающим взглядом.

— Нашли время для шуточек, — с огромной досадой произнес начальник экспедиции. — Я возглавляю всего-навсего геологическую партию, а не отряд специального назначения, откуда у меня спутниковая связь?!

— Ну, я просто подумал: а вдруг? — убрав наконец-то руку, сказал Басаргин. — Ладно, позвоню из гостиницы.

Перед тем как подняться по ступенькам, он обернулся и на мгновение наставил на Глеба указательный палец, будто целясь в него из пистолета.

* * *

Медленно, чтобы не слишком трясло, ведя экспедиционный грузовик по центральной улице Волчанки, Сиверов никак не мог понять, что это ему напоминает, а потом вдруг сообразил: это было похоже на прохождение сквозь строй.

Волчанцы неподвижно стояли на дощатых тротуарах, в своих огородах, на крылечках домов — мужчины, женщины, старики и даже дети — и молча смотрели на проезжающую мимо машину. Лица у всех были непроницаемые, как у статуй, но, если Глеб, повернув голову, невзначай встречался с кем-нибудь взглядом, человек немедленно отводил глаза.

Уже на выезде из поселка они увидели стоящий на обочине запыленный джип Макара Степановича Ежова. Хозяин стоял здесь же, привалившись задом к пыльному крылу, и старательно делал вид, что просто считает ворон. Однако, когда Сиверов проехал мимо и поглядел на него в зеркало, оказалось, что Макар Степанович внимательно, не отрываясь и, кажется, даже не мигая, смотрит вслед грузовику. Потом Ежова вместе с его джипом заволокло пылью; серо-желтое облако, клубясь, поглотило дорожный знак с перечеркнутой красным надписью «Волчанка», дорога стала ровнее, и Глеб прибавил газу.

Экспедиция покидала поселок, не выполнив ни одной из поставленных перед нею задач, зато потеряв двух человек и едва не лишившись третьего. Ее начальник, Петр Владимирович Краснопольский, сидел в кабине справа от водителя, молчал и непрерывно курил, сбивая пепел в открытую форточку.

Гошу Зарубина поутру обнаружил один из местных жителей. Отправившись к реке за водой для бани, он наткнулся на прибитое к берегу течением тело, имевшее такой вид, словно им полтора часа играли в футбол двадцать два пьяных медведя. Местный житель немедленно поставил в известность Басаргина, а тот не преминул явиться в гостиницу, чтобы лично обрадовать Краснопольского.

После этого все решилось в течение какой-нибудь четверти часа. События посыпались одно за другим, как камни во время горного обвала. Сначала дуболомы Басаргина, не придумав ничего умнее (а скорее всего, как подозревал Глеб, исполняя прямой приказ своего начальника), доставили тело Зарубина к гостинице и выгрузили прямо на ступеньки крыльца. Аристарх Вениаминович, который и без того все утро ходил бледный и сосал валидол, увидев, что сталось с его коллегой, схватился за сердце и непременно упал бы рядом с телом, если бы его не подхватил один из геологов. Хотя дело обошлось без реанимации (о которой, к слову, вол-чанские эскулапы имели лишь самое общее, сугубо теоретическое представление), сердечный приступ был налицо, и о дальнейшем участии Аристарха Вениаминовича в так называемой работе экспедиции не могло быть и речи.

Затем двое оставшихся в строю геологов, посовещавшись о чем-то в сторонке, подошли к Краснопольскому и прямо заявили о своем решительном нежелании оставаться в этом гиблом месте еще хотя бы на сутки, не говоря уж о том, чтобы, презрев более чем реальную угрозу насильственной смерти, вслед за своим чокнутым начальником двинуться к истоку реки. Они требовали либо немедленно дать им полный расчет, либо прервать работу экспедиции — тоже, разумеется, немедленно — и убраться отсюда всей компанией, пока целы. При этом было понятно, что второй вариант им нравится куда больше, поскольку предполагает доставку их драгоценных организмов к ближайшей железнодорожной станции посредством экспедиционного грузовика.

Басаргин, в присутствии которого господа геологи провозглашали свой манифест, наблюдал за происходящим с кривой иронической ухмылкой, которую не могли скрыть его густые, лихо закрученные чапаевские усы. Глеб, который ничего не провозглашал, а просто стоял в сторонке и фиксировал события в памяти, оценил эту ухмылку по достоинству. Впрочем, ему уже многое было ясно и без каких-то там ухмылок.

Едва геологи закончили свое выступление (выступали они дуэтом, поддерживая и дополняя друг друга, поскольку солировать ни один из них, по-видимому, не отважился), как к гостинице на своей черной «Волге» подкатил господин мэр собственной персоной. Напустив на себя скорбный и вместе с тем укоризненный вид, он выразил Краснопольскому свои соболезнования, не преминув, однако, напомнить, что он предупреждал, пытался объяснить, но его слова не были приняты во внимание, и вот к чему это привело.

Начальник экспедиции, который, собственно, и без того уже был сломлен и вовсе не нуждался в том, чтобы его доламывали, тут же, прямо на крыльце, объявил о своем намерении незамедлительно отбыть в Москву. Он спросил, нет ли у представителей правоохранительных органов и исполнительной власти каких-либо возражений, вызванных необходимостью проведения следственных действий.

Возражений, разумеется, не последовало. Субботин, который, несмотря на скорбное выражение физиономии, выглядел очень довольным, лишь горестно покивал, пожелал им счастливого пути и был таков. Басаргин же прямо заявил, что как-нибудь справится со следственными действиями и без их участия и что без них в Волчанке наверняка станет спокойнее. Как именно он намерен справиться с расследованием, а заодно и с поисками бесследно пропавшего Пермяка, было ясно всем, но и возразить капитану никто не мог. да, пожалуй, и не хотел. Что же до вскрытия тела Зарубина, то начальник милиции заявил, что пусть этим занимаются московские эксперты, а ему, капитану Басаргину, причина смерти ясна и так, без вскрытия. Глеб мысленно согласился как с тем, что сказал капитан, так и с тем, о чем он не упомянул. Причина Гошиной смерти действительно была ясна, а особой разницы между областными и московскими экспертами Басаргин не ощущал: круг заинтересованных лиц ограничивался жителями Волчанки, да и то не всеми; все прочие в любом случае были чужаками. А если во время вскрытия у патологоанатомов вдруг возникнут какие-то вопросы, пусть это лучше произойдет в Москве, откуда до Волчанки не очень-то и докричишься.

Сборы были недолгими. Даже Аристарх Вениаминович, едва придя в сознание, ответил на предложение немного отлежаться в здешней амбулатории решительным и недвусмысленным отказом. «Вы уж, батенька, тогда меня лучше сразу закопайте, — слабым голосом, но очень решительно объявил он Краснопольскому. — Можете даже живьем, хуже все равно не будет».

Так совершился этот отъезд, подозрительно похожий на паническое бегство. Даже Глеб, являвшийся, по идее, самым морально устойчивым членом экспедиции и вдобавок знавший о происходящем больше всех своих товарищей по несчастью, вместе взятых, испытал что-то вроде облегчения, когда Волчанка вместе со всеми ее обитателями осталась позади и скрылась за поворотом дороги. Как будто исчезло какое-то физически ощутимое давление; как будто кто-то огромный и невидимый убрал наконец ладонь, которая не слишком сильно, но откровенно и настойчиво выталкивала их из поселка.

Краснопольский упорно молчал, и в этом чувствовалась какая-то невысказанная обида, как будто в злоключениях экспедиции был виноват не кто иной, как Глеб Сиверов. Позади них, в передней части кузова, возлежал на тюках с так и не распакованным экспедиционным оборудованием все еще бледный как полотно Аристарх Вениаминович. Оба геолога жались к его изголовью — якобы для того, чтобы поддержать и помочь, а на самом деле стремясь держаться подальше от установленного посреди кузова наспех сколоченного местными умельцами гроба, кое-как обшитого листами оцинкованной жести. Солнце карабкалось в зенит, по кабине гулял теплый сквозняк; Глеб то и дело поглядывал в зеркало, но сзади было чисто.

Километрах в десяти от поселка он остановил машину. Краснопольский повернул к нему удивленное лицо и вопросительно поднял брови. Шевельнуть языком, дабы озвучить свой вопрос, он так и не удосужился. Глеб его за это не осудил; строго говоря, теперь ему не было до Петра Владимировича и его подчиненных никакого дела. Ну, или почти никакого.

— Сейчас вы сядете за руль, — сказал ему Сиверов. — Только сначала выслушайте мой последний совет и, умоляю, последуйте ему. Прежде чем двигаться дальше, дайте своим людям карабины и велите держать их наготове. Если Басаргин или кто бы то ни было другой попытается вас остановить, стреляйте — для начала по колесам, а дальше как получится. Очень надеюсь, что для вас все уже кончилось и этот совет вам не пригодится, но береженого, знаете ли, Бог бережет.

— Да, для меня все уже действительно кончилось, — будто только это и услышав, уныло согласился Краснопольский.

— Вы слышали, что я сказал? — сдерживая нетерпение, спросил Глеб.

— Да слышал я, слышал. Постойте! А вы куда?

— На Кудыкину гору, — кратко, но очень содержательно ответил Сиверов, вытаскивая из-за сиденья какой-то длинный и тощий матерчатый сверток.

— Погодите! — видимо что-то сообразив, воскликнул Краснопольский. — Одного я вас не пущу.

— Подите к черту, — отмахнулся от него Глеб. — Вы мне больше не начальник, я вам не подчиненный, и все, о чем вы сейчас думаете, не имеет ровным счетом никакого значения. Значение имеет только то, что вы должны доставить своих людей на станцию и погрузить в поезд. И помните, что я вам сказал: никаких остановок, хотя бы и по требованию человека в милицейской форме, никаких переговоров, никаких демонстраций документов — сразу же стреляйте по колесам и жмите на газ. Кое-кто может решить, что напрасно выпустил нас из поселка, так что не хлопайте ушами.

— Вы думаете.

— Иногда, — прервал ненужные прения Глеб и вылез из кабины.

Захлопнув дверцу, он обошел грузовик спереди и, на ходу разматывая сверток, двинулся к лесу. Сзади послышался чей-то удивленный возглас: «Куда это он?» Подавив желание обернуться и помахать на прощанье рукой, Сиверов перепрыгнул неглубокий кювет и здесь, на опушке, отбросил в сторону мешковину. Старинная коллекционная двустволка тускло заиграла на солнце резным красным деревом и вороненым, с богатой серебряной насечкой, железом стволов. Забросив ее за плечо, Глеб застегнул на талии тяжелый, туго набитый патронташ и растворился в густом подлеске.

Глава 18

Солнце стояло еще довольно высоко, но лучи его уже стали косыми и приобрели теплый красноватый оттенок, предвещавший скорый закат. При таком освещении руины монастыря выглядели очень живописно, и Глеб мимоходом пожалел, что Аристарх Вениаминович Покровский так сюда и не добрался.

Сиверов стоял на макушке лесистого холма и обозревал расположенный в неглубоком распадке монастырь сверху, с высоты птичьего полета. Странно, что здесь, в тайге, где было навалом отменного строевого леса, кто-то не поленился отгрохать эту каменную цитадель. Штукатурка со стен осыпалась почти вся, так что стал виден серый, тесанный вручную камень, лишь в местах дверных и оконных проемов обведенный красноватыми полосками кирпичной кладки. В стенах тут и там виднелись выбоины, оставленные, вне всякого сомнения, артиллерией генерал-майора Рыльцева, которая несколько дней подряд долбила и грызла последнее пристанище бывшего хозяина здешних мест, купца и промышленника Павла Демидова.

Глядя на поле былого побоища сверху глазом опытного военного, Глеб был несколько удивлен непредусмотрительностью строителей, поместивших монастырь в котловине. Если бы он, как и положено твердыне, возвышался на вершине холма, генералу Рыльцеву, очень может быть, пришлось бы вернуться восвояси несолоно хлебавши да еще и с большими потерями в живой силе. Черта с два он бы взял монастырь без тяжелой осадной артиллерии, которую сюда попросту невозможно протащить. А так, конечно, милое дело: расставил батареи на окрестных высотах и лупи в свое удовольствие — двор-то как на ладони!

Впрочем, в ту пору, когда монастырь строили, никто, конечно же, не помышлял о регулярной войсковой осаде с применением артиллерии. Все-таки строили не крепость, а монастырь — божий дом, уединенную обитель для благочестивых размышлений. И потом, низинка — и к воде поближе, и ветра поменьше.

В последний раз окинув долгим взглядом рябые от времени стены, сохранившиеся кое-где остатки стропил и проломленных куполов, полуобвалившуюся ограду и довольно густой лес, заполонивший некогда вымощенный булыжником двор, Глеб сосредоточился на карте. Более или менее сориентировавшись по компасу, наручным часам и высоте солнца, учтя рельеф местности и произведенные по пути подсчеты, он поставил на карте новый крестик, решительно перечеркнув старый. Все-таки наврано вокруг этого монастыря было с три короба. Даже подробная карта окрестностей, подаренная Краснопольскому бесследно исчезнувшим директором школы Выжловым и впоследствии перешедшая к Глебу (о чем Петр Владимирович, наверное, до сих пор даже не подозревал), безбожно врала: если верить ей, монастырь следовало искать километров на десять северо-западнее того места, где он на самом деле стоял. Глеб вышел на него совершенно случайно, идя по азимуту от места, где оставил грузовик, к отмеченной на карте точке. Если бы не везение, ему пришлось бы потратить на поиски дни, а может быть, и недели, которых в его распоряжении, увы, не было.

Поправив на плече ремень двустволки, Сиверов стал спускаться с холма. Двустволка, коллекционный «зауэр», была позаимствована им минувшей ночью из дома Сергея Ивановича Выжлова. То же происхождение имел и висевший у него на поясе патронташ, не говоря уж о патронах, каждый из которых был заряжен серебряной пулей. Думая об этих пулях, Глеб всякий раз ощущал некоторую неловкость и радовался тому, что никто не видит, как он валяет дурака. Генерал Потапчук, узнав, что агент по кличке Слепой отправился на задание со старинной двустволкой и килограммом серебряных пуль, наверное, смеялся бы до упаду. Разумеется, это был каприз, не имеющий, как все капризы, ничего общего с рациональным мышлением и тем, что люди называют целесообразностью. И тем не менее Глебу почему-то казалось важным побить противника не только на его территории, но и по им же придуманным правилам. Оборотни так оборотни, серебро так серебро; короче говоря, назвался груздем — полезай в кузов.

Слепой криво усмехнулся. Каприз, правила. Все это была чепуха на постном масле; если не кривить душой и говорить начистоту, его до сих пор пробирала легкая дрожь при воспоминании о твари, воспринявшей выстрел из «стечкина» в самую переносицу так, словно это был нежный материнский поцелуй перед сном. Что ж, в любом случае пуля, выпущенная из ствола двенадцатого калибра, в отличие от девятимиллиметровой пистолетной, способна снести кому угодно полголовы. И неважно при этом, из чего данная пуля отлита — из серебра, свинца или какого-нибудь титана.

«Вот тогда и поглядим, что он станет делать без башки, — подумал Глеб, на всякий случай снимая ружье с плеча. — Если на него и это не подействует, тогда и вправду останется только хлебнуть святой водицы, перекреститься и пустить себе пулю в лоб».

Он едва не проскочил дорогу — так она заросла. Но все-таки заметил и остановился, озираясь по сторонам.

То, что много десятилетий назад было дорогой, тянулось по дну распадка, минуя монастырь. Когда-то дорогу не поленились вымостить камнем, и теперь редкие островки отполированного дождями и ветром булыжника тут и там проглядывали сквозь серовато-рыжий ковер хвои — в основном на буграх, где ветер сдувал с них лесной мусор. Неистребимая лесная растительность давно пробилась сквозь дорожное покрытие, взломала его, раскрошила и почти поглотила, но все-таки там, где оно когда-то лежало, растительности было меньше и выглядела она пожиже. Ровная, будто проведенная под линейку, полоса этой чахлой, пострадавшей в борьбе за место под солнцем, произрастающей на толстом слое булыжника зелени тянулась в обе стороны и терялась в лесу. Дорога шла мимо монастыря, хотя Глебу удалось разглядеть короткое боковое ответвление, ведущее к заполоненному кустами проему выбитых в незапамятные времена главных ворот. Несомненно, эта дорога соединяла поселок с каменоломней, где некогда добывали отборный, поставлявшийся к императорскому двору, знаменитый на полмира демидовский малахит. Где-то там, вероятно, находилась и штольня, откуда все к тому же императорскому двору, да и не только туда, рекой текли первосортные уральские самоцветы.

Стоя на бывшей дороге со старинным ружьем под мышкой, Глеб еще раз проверил несложную логическую цепочку. Демидов был сказочно богат, да и монастырская братия, надо полагать, не перешагивала через драгоценные камни, когда те подворачивались ей под ноги. Все свое состояние Павел Иванович отписал монастырю; с этим привеском монастырская казна превратилась в такой куш, ради которого тогдашний губернатор не постеснялся взять монастырь штурмом, предварительно хорошенько расковыряв его артиллерийским огнем. Генерал-майор Рыльцев вернулся из своего победоносного набега с пустыми руками; эта информация поступила от Федора Филипповича, и, следовательно, ей можно было верить. Перед тем как покинуть разоренный монастырь, Рыльцев, надо думать, обыскал здесь каждую келью, проверил каждую щель, заглянул под каждый камешек. В его распоряжении был целый пехотный батальон, и вся эта банда вооруженных мародеров так ничего и не нашла. Одно из двух: либо монастырские сокровища — действительно миф, либо они не там искали.

Бросив взгляд в сторону медленно, но верно заходящего на посадку солнца, Глеб решительно зашагал по бывшей дороге прочь от поселка, к каменоломне. «Заодно проверю, есть ли там малахит, — подумал он с улыбкой, — а потом черкну Краснопольскому письмецо. если будем живы».

Каменоломню он отыскал без труда и сразу понял, что только понапрасну бил ноги. Обширный котлован давно утонул в лесу, когда-то отвесные каменные стены сгладились, их занесло землей, затянуло изумрудным покрывалом мха; чахлый подлесок стоял сплошной стеной, но Глебу все-таки удалось найти то, что когда-то служило входом в штольню.

Вход представлял собой пологую, бесформенную каменную осыпь, из-под которой торчали, задрав к небу гнутые, изглоданные коррозией концы, оплетенные сухими побегами вьюнка остатки насквозь проржавевших рельсов. В стороне, милосердно скрытый кустами, валялся на боку остов вагонетки, все еще сохранявший подобие первоначальной формы только потому, что его никто не трогал. Окинув эту картину взглядом специалиста, Глеб понял, что Выжлов говорил правду: вход в штольню действительно взорвали. Вот только произошло это не больше века, а двадцать, от силы тридцать лет назад. Воистину, мифы и реальность переплелись в этом месте куда теснее, чем на овеянной легендами земле древней Эллады.

Хотя все было отлично видно даже издалека, он все-таки подошел ближе и тщательно обследовал завал. Вывод был неутешителен: подрывник поработал на совесть, вход в штольню закупорило надежно — так, что разобрать завал было бы под силу разве что бригаде опытных специалистов, оснащенной современной техникой. Ковыряясь в этой слежавшейся за десятилетия до почти монолитной плотности массе камней по старинке, ломиком и киркой, на такую работу можно было потратить месяцы — и, между прочим, без какого бы то ни было успеха.

Ощущение, что за ним пристально наблюдают, не оставляло Глеба ни на минуту, пока он возвращался от каменоломни к развалинам монастыря. Он смотрел во все глаза, но так и не заметил признаков постороннего присутствия. Видно, такое уж это было место, что никто не мог ощущать себя здесь уютно, и Сиверов, увы, не являлся исключением из общего правила.

Дневной свет постепенно мерк, но Глеба это не слишком беспокоило: он и не рассчитывал управиться со своими делами до наступления темноты. В конце концов, умнее и проще всего было бы явиться сюда не с ружьецом под мышкой и краюхой хлеба за пазухой, а с хорошей снайперской винтовкой, рюкзаком продуктов и канистрой питьевой воды. Оборудовать себе наблюдательный пункт — скажем, вон на той колокольне — и спокойно, никуда не торопясь, ждать возвращения хозяев. Неизвестно, с какой периодичностью они сюда наведываются, но с учетом последних событий ожидание вряд ли затянется надолго. В конце концов, должны же они проверить, все ли тут в порядке! Геологи, конечно, уехали, но кто его знает.

Развлекаясь такими рассуждениями, от которых, увы, было мало проку, он одну за другой обследовал монастырские постройки. Повсюду царила мерзость запустения: облупленные, крошащиеся стены, рухнувшие перекрытия, на трухлявых обломках которых пышно разрослась бледная от недостатка солнца сорная трава и поднялись чахлые, кривые деревца. Кое-где сохранились гнилые остатки дверей — по сути дела, щепки, застрявшие между ржавыми железными полосами оковки. Оконных рам не осталось ни одной, а на стенах, особенно там, куда не попадала дождевая вода, красноречиво чернели языки копоти — следы давнего пожара. Повсюду при его появлении слышались торопливые, сразу же затихающие шорохи — напуганная вторжением чужака в свои владения мелкая лесная живность в спешном порядке пряталась по норам. В наполовину заплывшем землей погребе, куда Глеб сунулся, по ошибке приняв его за подземный ход, под сводчатым каменным потолком гроздьями висели летучие мыши. Они уже начали просыпаться, шевелясь и попискивая, готовые вскоре покинуть свое убежище и отправиться на ночную охоту. Едкие запахи тлена, мышиного помета и сырой, веками не просыхающей штукатурки раздражали обоняние, вызывая непреодолимое желание чихать — чихать отчаянно, безостановочно, до тех пор, пока последняя молекула здешнего затхлого воздуха не будет выброшена вон из протестующих легких.

Глеб четырежды спускался по крошащимся ступеням в сырые, темные подвалы и столько же раз поднимался обратно, не обнаружив внизу ничего достойного внимания. Время от времени под ноги подворачивались рыжие и бугристые от ржавчины чугунные ядра — своеобразные приветы, посланные сквозь века генерал-майором Рыльцевым. А внутри колокольни, из-за рухнувших перекрытий похожей на трубу чудовищного крематория, из поросшей белесой травой груды давно превратившихся в землю горелых обломков торчал проржавевший до почти полной неузнаваемости граненый ружейный ствол. Глебу показалось, что когда-то это был английский штуцер, — если верить историкам, первый образец стрелкового оружия с нарезным стволом, вещь по тем временам невообразимо дорогая и вследствие этого никогда не стоявшая на вооружении российской армии. Впрочем, с уверенностью судить о происхождении данного ствола по уцелевшему ржавому огрызку было трудно; Глеб осторожно потянул, пытаясь вытащить ствол из земли и рассмотреть поближе, и тот отломился с негромким треском, как гнилая ветка.

Последним Сиверов осмотрел монастырский храм — угрюмый, приземистый, похожий на средневековую церковь оборонительного типа. Это сооружение сохранилось немного лучше других — видимо, даже у канониров генерал-майора Рыльцева не поднялась рука расстреливать божий храм прямой наводкой. Стрелять-то они, конечно, стреляли (попробуй-ка не выстрели!), но вот попадали далеко не всегда, примерно один раз из десяти, если не из ста. Сиверов представил себе, как они оправдывались: «Сами не поймем, ваше высокоблагородие: вроде бы наводим как положено, а он будто заговоренный. Как есть нечистая сила!»

Глеб немного постоял на паперти и даже, вопреки собственным незыблемым правилам, выкурил сигаретку. Пустой черный проем огромных дверей зиял у него за спиной, как огромная голодная пасть. Входить туда почему-то не хотелось; чудилось отчего-то, что именно там, под сводами, которые слышали так много обращенных к небу молитв, теперь, будто в насмешку, угнездилось какое-то древнее зло.

Потушив окурок и спрятав его в карман, Глеб вошел в церковь. На поясе у него висел довольно мощный фонарь, но здесь он ему не понадобился: царивший внутри мрак только снаружи казался непроглядным. На деле же сквозь высокие стрельчатые окна и многочисленные проломы в куполе проникало достаточно света, чтобы Сиверов с его кошачьим зрением не рисковал переломать себе ноги.

На полу громоздились груды мусора и обвалившейся штукатурки, перемешанной с жалкими, трухлявыми остатками церковной утвари, однако сам пол уцелел — каменный, шероховатый, а вовсе не малахитовый, как уже успел нафантазировать себе Сиверов. Впрочем, окажись пол малахитовым, его бы здесь точно не осталось. Как ни крути, а малахит — минерал дорогой, царский, и, не найдя здесь иных сокровищ, генерал-майор Рыльцев со своим пехотным батальоном наверняка не поленился бы разобрать пол, а заодно демонтировать колонны и прочие архитектурные изыски, сработанные из этого ценного камня. Да и к чему, собственно, старейшине рода Демидовых, Ивану Акимовичу, было выбрасывать на ветер такие бешеные деньги, отделывая храм затерянного в этой глуши монастыря малахитом?

Глеб прошелся по церкви, привычно отмечая следы тщательного обыска, такие глубокие и основательные, что сохранялись без малого полтора века. Генерал Рыльцев со своими пехотинцами не просто осмотрел храм: тут хорошенько поработали ломами, ища, по всей видимости, замурованные ниши, потайные ходы. Ничего такого они тут не нашли, и неглубокие зазубрины на прочном камне, казалось, до сих пор помнили сыплющие богохульными проклятиями голоса.

Увидел Глеб и фрески — вернее, то немногое, что от них осталось. Полтора века запустения, полторы сотни зим и лет с перепадами температуры, с сыростью и сквозняками сделали свое дело — штукатурка осыпалась почти вся, и реставрировать тут, на взгляд Глеба, было уже нечего. Вообще, церковь, как и весь монастырь, выглядела как гиблое место, в котором совершенно нечего делать. Руины эти, как и любые другие, имели романтический вид только издалека. Глеб давно ушел бы отсюда, если бы не десятки смертей, связанные с этим скучным местом. Эти сырые, разрушающиеся, как остатки гнилых зубов, развалины хранили в себе какую-то тайну, и кто-то прилагал неимоверные, воистину нечеловеческие усилия, чтобы не пускать сюда посторонних.

Потом он наткнулся на лестницу, ведущую вниз, в усыпальницу. Сиверов почесал в затылке: вообще-то, подземные усыпальницы больше характерны для католических храмов, православные на такие изыски обычно не тратились. Однако для чего еще могла понадобиться лестница в алтарной части храма — не потайная, а широкая, почти роскошная, с пологими, тщательно обработанными ступенями и стенами, выложенными красным, когда-то старательно оштукатуренным кирпичом?

— Сера теория, мой друг, но древо жизни вечно зеленеет, — пробормотал Глеб и стал спускаться вниз.

Цитата из Гёте означала, что строить предположения можно до бесконечности, и притом безо всякого толку — лучше просто пойти и взглянуть.

Внизу дневного света не было совсем, и Сиверов, убрав в карман темные очки, включил фонарь. Да, это была именно усыпальница — просторная, рассчитанная, по всей видимости, на то, что в ней будут веками хоронить людей, прославивших свои имена неустанным служением Господу, ну и, разумеется, монастырю. Могил, однако, в ней было только три — три серых каменных параллелепипеда, не украшенных ничем, кроме выбитых на крышках крестов и имен тех, кто здесь покоился. Луч фонарика скользнул по высеченным буквам — Демидов Аким Павлович, Демидов Павел Иванович, Демидов Иван Акимович, даты рождения и смерти, пара немудреных завитушек для пущей красоты, и все. Никаких эпитафий, никаких «Покойся с миром» — только кресты, имена и цифры.

— Вот вы где, господа оборотни, — негромко произнес Глеб, обращаясь к могилам. — А старик-то был прав, — добавил он, имея в виду Иннокентия Павловича Горечаева. — Умерли и похоронены. А мертвые, как известно, не ходят. Если только отец Митрофан на старости лет не ударился в некромантию и не научился оживлять покойников.

Глеб подумал, что если первый и последний настоятель монастыря действительно этому научился, то освоил он данное сложное искусство из рук вон плохо. Лучше бы совсем не брался, чем выдавать на-гора такие, с позволения сказать, результаты. Ведь это даже не зомби, это монстры какие-то!

— Что ж ты, Иван Акимович, — сказал Сиверов негромко, обращаясь к могиле самого старшего из Демидовых, — неужто не можешь потомков своих приструнить? Будто не видишь, что они тут вытворяют. А может, ты с ними заодно?

Потом ему пришло в голову, что чрезмерное увлечение легендами до добра не доводит. Взять хотя бы педагогический коллектив Волчанской общеобразовательной школы. Сначала физик погнался за химерой в образе снежного человека и сгинул без следа, а потом и директор школы, обожавший рассказывать байки, в которых едва ли половина была правдой, договорился до того, что персонажи его рассказов явились к нему домой посреди ночи и утащили в лес. Вот уж действительно, придет серенький волчок и ухватит за бочок! Короче, не ложися на краю.

Он зачем-то толкнул крышку, под которой, если верить надписи, покоился Аким Демидов. Глеб и сам не знал, зачем это сделал. Уж не затем ли, чтобы проверить, на месте несостоявшийся наследник демидовских капиталов или все-таки бродит по лесу, подстерегая неосторожных путников?

Крышка, как и следовало ожидать, даже не шелохнулась, словно была посажена на цементный раствор. Глеб похлопал по ней ладонью, словно извиняясь перед тем, кто под ней лежал, и заметил, что в покрывавшей камень вековой пыли остался четкий след его пятерни. Чертыхнувшись, Глеб уже собрался стереть эту улику рукавом, оставив тем самым новую улику, но уже не такую заметную, но тут луч его фонарика упал на соседнюю гробницу.

Сначала он даже не понял, в чем дело, чем, кроме надписи, один каменный параллелепипед отличается от другого. Затем у него будто открылись глаза, и он понял, что находится на правильном пути.

На плите, что покрывала могилу Ивана Акимовича Демидова, не было пыли.

Конечно, какая-то пыль там присутствовала, но в виде отдельных, незаметных глазу пылинок, а не в виде толстого, пушистого, бархатистого на ощупь слоя, как на могилах Акима и его отца, Павла Ивановича.

Это уже было любопытно. Глеб чувствовал, что пришел сюда все-таки не напрасно.

Он шагнул к могиле старшего Демидова, уперся обеими руками в край каменной плиты и нажал. Плита пошла на удивление легко, словно на роликах, открыв взгляду темный прямоугольник пустоты.

Никакого тела в гробнице не было. Не было и гробницы как таковой; вместо нее Сиверов увидел неглубокую, примерно по грудь, прямоугольную яму, в дальнем конце которой темнело устье узкого, похожего на крысиную нору лаза.

* * *

Глеб шел узким подземным коридором, то и дело ощупывая лучом фонарика низкий сводчатый потолок. Потолок был сырой, с него свисали бледные корни каких-то растений. Местами с потолка капало, стены тоже лоснились от сырости, под ногами чавкала скользкая грязь. Кое-где потолок подпирала весьма профессионально сработанная деревянная крепь. Некоторые бревна были совсем старые, уже начавшие подгнивать, другие же выглядели так, словно их спилили и установили тут несколько дней назад.

Коридор часто делал неожиданные повороты, но Глеб чувствовал, что он движется в сторону демидовской штольни. Это навело его на некоторые размышления — о том, например, что монахи были предусмотрительные ребята и совсем как какая-нибудь лисица или барсук позаботились о том, чтобы в их жилище имелся запасной выход. Вот только почему они им не воспользовались, когда к стенам монастыря подошел генерал Рыльцев со своей артиллерией?

Придумать ответ на этот вопрос Сиверов не успел, потому что коридор кончился и он очутился, где и ожидал, — в штольне, полторы сотни лет назад прорубленной в толще скалы практически голыми руками. Каменные стены, не подверженные внешним воздействиям, хранили на себе следы рубящего инструмента; Глеб довольно долго их рассматривал, прежде чем понял, что его буквально со всех сторон окружает малахит. «Краснопольского бы сюда», — подумал он. Впрочем, Петра Владимировича малахит интересовал мало: он был хороший геолог, с именем и репутацией, и мысли его занимали нефть, уголь, металлы — в том числе, разумеется, и тяжелые, — а также кимберлитовые трубки. Малахит же был для него просто поделочным камнем.

Главный коридор штольни шел почти под прямым углом к проходу, по которому Глеб сюда пробрался. Направо, надо полагать, находился заваленный взрывом выход на поверхность; налево коридор, плавно понижаясь, уходил куда-то в темноту. Глеб двинулся налево.

Подземное эхо дробило и множило шаги. Из-за этого Сиверову все время приходилось останавливаться, чтобы посмотреть, не крадется ли кто-нибудь за ним по пятам. Палец он теперь все время держал на спусковом крючке; из-за фонарика это было довольно неудобно, и Глеб пожалел, что не догадался прихватить с собой моток изоленты. Ведь сам же клал его в бардачок грузовика! Сейчас примотал бы фонарик к стволам, и дело в шляпе.

Идти было неудобно из-за того, что ступать приходилось по остаткам гнилых деревянных шпал, на которых до сих пор лежали обглоданные коррозией рельсы. Свет фонаря отражался в мелких лужицах, что стояли в углублениях между шпалами, и Глеб поневоле задался вопросом: откуда здесь столько воды? Сильных дождей в последнее время не было, так откуда она берется?

Луч света вырвал из темноты еще одну ржавую вагонетку, которая не то сошла в незапамятные времена с рельсов, не то была кем-то с них сброшена, чтобы освободить проход. Теперь она стояла наперекосяк, упершись одним боком в стенку тоннеля; порода, которой она была нагружена, частично высыпалась на землю. Глеб осветил эту кучу и, присев на корточки, поковырялся в ней пальцем. Он мало что смыслил в минералогии, но пяток невзрачных зеленых камешков, извлеченных им в течение десяти секунд из валявшейся под ногами груды измельченной породы, не могли быть ничем, кроме неограненных изумрудов. Это показалось ему странным. Месторождение явно было богатое, но Павел Иванович Демидов прекратил его разработку за много лет до событий, которые привели к штурму монастыря правительственными войсками. С чего бы это? Впрочем, думать на эту тему было бесполезно: Глеб действительно слишком плохо разбирался в данном вопросе, чтобы вот так с ходу дать компетентную оценку запасов давно заброшенного месторождения.

Но и в области его профессиональных интересов по-прежнему оставалось много неясного. Прежде всего, он не мог понять, почему ему позволили зайти так далеко. Он почему-то был уверен, что подобраться к монастырю будет намного сложнее, что эти руины денно и нощно находятся под неусыпным, бдительным наблюдением. И вот он, совсем как герой какого-нибудь мистического триллера или, того хуже, компьютерной игры, без каких-то особых помех проник в древние руины, отыскал тайный подземный ход, и все это совершилось будто само собой, без малейшего намека на какое-то сопротивление.

«Не с той стороны подошел», — подумал Глеб. При своей кажущейся легковесности данное предположение выглядело вполне разумным. Настоящая тайна — достояние немногих, и монастырь скорее всего никогда и не был окружен плотным кольцом кордонов и засад. Легенда повествовала о трех потусторонних созданиях, являвшихся некогда промышленником Демидовым, его сыном Акимом и его женой Ольгой Степановной. Так что, даже если монастырь и впрямь охраняли самые настоящие оборотни, держать под постоянным контролем неисчислимые гектары поросших тайгой горных отрогов они были просто-напросто не в состоянии.

Рельсы вдруг кончились. Луч фонаря скользнул по преграждавшей путь неровной, изгрызенной кирками тупиковой стене забоя и неожиданно провалился в сплошную черноту, растворился в ней без следа, как будто за неровным проломом в каменной стене подземелья зияла извечная пустота вселенского вакуума.

Приблизившись к пролому, Глеб посветил вниз.

Перед ним была огромная пещера — со сталактитами, сталагмитами и прочими подземными красотами, а значит, природного, естественного происхождения. Ее неровный пол располагался метра на полтора ниже уровня штольни; человеку, пребывающему в хоть сколько-нибудь приличной физической форме, не составило бы никакого труда спрыгнуть вниз, а потом выбраться обратно. И при этом от края пролома вниз вела лестница — самая обыкновенная стремянка, дюралюминиевая, с облезлыми, когда-то выкрашенными в веселый красный цвет деревянными ступеньками. Видимо, тот, кто ее здесь оставил, не предполагал, что сюда когда-либо проникнет посторонний.

Лестница выглядела как приглашение. Глеб забросил за плечо двустволку и, негромко напевая «Не счесть алмазов в каменных пещерах.», стал спускаться вниз.

Глава 19

Глеб не сразу понял, что выбрался на поверхность. Снаружи было темно, как в угольном бункере, и, только угодив в какие-то колючие кусты, он сообразил, что такая растительность не характерна для подземелий. Лишь осознав это, он почувствовал, что воздух вокруг него теплый, свежий и благоухающий, без уже сделавшейся привычной сырой промозглой затхлости. Левой щеки ласково коснулся легкий ночной ветерок, и сейчас же над ухом запищал какой-то измученный бессонницей — не иначе как с голодухи — комар. К нему немедленно присоединился второй, и буквально через секунду Сиверова окружило поющее, звенящее облачко.

Глеб полной грудью вдохнул ночной воздух, с удовольствием распрямил затекшую от долгого пребывания в полусогнутом состоянии спину и снял с плеча ружье. За последнюю пару часов эта бесполезная, богато изукрашенная железка, будто нарочно цеплявшаяся за все подряд, успела ему порядком надоесть; он много раз преодолевал острое желание бросить ее под землей вместе с фонарем, в котором в самый неподходящий момент сели батарейки, но вот теперь, кажется, настал момент, когда эта штуковина могла ему пригодиться.

Временно предоставив комарам полную свободу действий и на всякий случай проверив, не взведены ли курки, Глеб осторожно двинулся вперед, старательно прощупывая прикладом ружья чуть ли не каждый сантиметр неровной каменистой почвы у себя под ногами. Предчувствие его не обмануло: не прошел он и пяти метров, как послышался характерный металлический щелчок, за которым последовал тупой удар, от которого ощутимо содрогнулись зажатые в его ладони стволы ружья.

— Затейники, — проворчал Сиверов, поднимая на уровень груди приклад с повисшим на нем металлическим предметом, который на ощупь очень напоминал медвежий капкан.

Глеб осветил эту штуковину, используя в качестве фонарика дисплей мобильного телефона, и убедился, что это был именно капкан — большой, с крупными острыми зубами, очень ухоженный и даже смазанный — судя по запаху, не машинным маслом, а каким-то салом.

Больше капканов ему не встретилось. Не удалось обнаружить также волчьих ям, взведенных самострелов и иных сюрпризов, что, впрочем, говорило скорее о везении, чем об отсутствии в этих кустиках перечисленных выше средств уязвления человеческой плоти. В пользу этого предположения говорил и вполне откровенный запашок, некоторое время доносившийся до Глеба вместе с ветерком откуда-то слева. Там, в кустах, догнивал все-таки не человек, а просто какой-то невезучий обитатель здешних мест — заяц, лисица или, скажем, барсук.

Выбравшись на открытое место, Слепой решил остановиться на ночевку. Брести в темноте по лесистым горам вовсе не улыбалось, да он еще и не решил, куда направиться. Кроме того, он понятия не имел, куда его вывел извилистый подземный проход; определить свое положение в пространстве, а значит, и дальнейший маршрут можно было только с наступлением утра. Правда, насчет местоположения у него имелись кое-какие догадки. Судя по капкану, хранители тайны малахитовой пещеры частенько пользовались этим запасным выходом и опасались, что им сможет воспользоваться кто-то еще, а это означало, что выход из пещеры расположен не так уж далеко от поселка — возможно, намного ближе, чем монастырь.

Над деревьями, будто сжалившись над Глебом, показался краешек полной луны, и вскоре она вышла из-за ближнего хребта целиком — круглая и серебристая, как монета, яркая, как прожектор. При ее свете Сиверов насобирал хвороста и сухих сучьев, и вскоре на небольшой прогалине, защищенной с трех сторон огромными замшелыми обломками скал, разгорелся костерок. Глеб подбросил в огонь немного можжевеловых веток, заметно огорчив уже успевших войти во вкус бесплатной трапезы комаров, и с удобством разместился на мягком покрывале мха. Спать он, впрочем, не собирался: ему многое нужно было обдумать, да и пробуждения человеку, заснувшему в здешних краях, пожалуй, не смог бы гарантировать никто.

При помощи ножа, ствола пистолета и парочки крепких выражений он наконец снял с приклада двустволки намертво вцепившийся в дерево капкан и зашвырнул эту подлую железяку в темноту. Там, в подземелье, ему встретилось около десятка таких вот игрушек, а также штук пять растяжек, прикрепленных к ручным гранатам. По этим гранатам, кстати, можно было изучать историю развития данного рода оружия; самой новой из них была немецкая «колотушка» времен Второй мировой, а самая старая, судя по маркировке на тронутом ржавчиной запале, была выпущена во Франции в тысяча девятьсот двенадцатом году.

Но после того, что Глеб видел в пещере, удивить его таким пустяком, как ручная граната, было уже невозможно.

Пещера действительно была малахитовая — во всяком случае, по преимуществу. Если бы кто-то — ну, например, Федор Филиппович — попросил описать ее, Глеб посоветовал бы товарищу генералу перечитать «Хозяйку медной горы». Дать более подробное и правдивое описание, не будучи специалистом в минералогии, он бы, пожалуй, затруднился.

Рассказать о содержимом тайника — вернее, тайного склада, устроенного в одном из боковых ответвлений подземного лабиринта, — было бы проще, но и тут, чтобы не тратить лишних слов, Глеб прибег бы к литературной аналогии. «Али-Баба и сорок разбойников» — вот что первым делом приходило на ум при виде всех этих ларей, сундуков и ящиков, ломившихся от несметных богатств. Монастырская казна и сокровища рода Демидовых — это было еще не все; похоже, кто-то из уроженцев здешних мест изрядно пополнил эту «малахитовую шкатулку» в годы Гражданской войны: Глеб нашел четыре неподъемных ящика, похожих на снарядные, доверху набитых аккуратно уложенными золотыми слитками. Слитки были маркированы двуглавым орлом, и на каждом был указан точный вес, равнявшийся, если верить выбитой на металле надписи, одному пуду. Здесь же обнаружился длинный, похожий на гроб, зеленый цинковый ящик, в котором было полно полуистлевших бумажных денег — надо полагать, полковая казна какого-нибудь атамана или белогвардейского генерала. Поверх этого ящика, растопырив короткие сошки и задрав кверху толстый алюминиевый кожух ствола, стоял пулемет Льюиса — смазанный, полностью готовый к употреблению, с полным барабаном патронов. Были здесь и гранаты — три почти полных ящика; вот это «почти» и заставило Глеба внимательно смотреть под ноги, когда он, светя себе то зажигалкой, то мобильником, без малого на ощупь брел по извилистому подземному коридору вдоль весело журчащего во тьме ручейка.

Увесистый, пуда на полтора, ларец с серебряными монетами царской чеканки заставил его снова вспомнить о Выжлове. Глебу показалось даже, будто висящий у него на поясе патронташ с серебряными пулями, как намагниченный, потянулся к этому ларцу, словно пули просились домой, в компанию себе подобных. Это снова разбудило старые сомнения, но, в конце концов, монеты для отливки пуль Сергей Иванович мог взять и не отсюда. Эка невидаль — пригоршня серебра, особенно в здешних краях!

Различного размера и конфигурации емкости с драгоценными камнями и ювелирными украшениями, бесценная, судя по виду, церковная утварь, потемневшие от времени иконы в тяжелых золотых окладах, прекрасно сохранившиеся, старательно упакованные в пергамент и мешковину, а позднее заботливо завернутые чьей-то бережливой рукой в герметично закрытые полиэтиленовые пакеты, — все это было разложено и расставлено по отдельности, в строгом порядке, не как в пещере Али-Бабы, а как в хранилище музея или даже банка.

Но больше всего Глеба заинтересовал огромный, окованный черной медью сундук с церковными книгами. Помимо тяжеленных богословских фолиантов, среди которых попадались и настоящие раритеты, тут были церковно-приходские книги с записями рождений и смертей — без малого два века истории Волчанки и окрестных деревень. Глеб начал было разбирать эти полинявшие письмена в поисках ключа к разгадке при свете фонарика (что в итоге и послужило основной причиной безвременной смерти элементов питания), как вдруг увидел торчащий из-под огромной рукописной библии в кожаном, окованном серебром переплете уголок черного полиэтиленового пакета.

Вот это, пожалуй, была его главная находка: документы, похищенные из областного архива, еще какие-то бумаги, свидетельства о рождениях и смертях, какие-то пожелтевшие, нечеткие фотографии — архив семьи Демидовых, путеводитель по запутанным извивам ветвей их генеалогического древа, заботливо кем-то сохраненный и упрятанный подальше от посторонних глаз. Кем же? Неужели Сохатым?

Уже там, в пещере, после беглого осмотра находки у Глеба возникли кое-какие догадки на этот счет. Теперь, на досуге, имея источник света хоть и менее яркий, зато более надежный, чем карманный фонарь на цилиндрических батарейках, он решил просмотреть бумаги более внимательно. Подбросил в костер хвороста, заставив пламя взметнуться вверх, и осторожно вынул из-за пазухи скользкий, тяжелый полиэтиленовый пакет, туго перехваченный натянутой до предела черной аптечной резинкой.

В самую первую очередь его интересовали фотографии — старинные, не слишком четкие дагерротипы, наклеенные на плотный картон. Подписи, сделанные под каждой из них четкой каллиграфической вязью, изобиловавшие ятями и прочими излишествами дореволюционной орфографии, в основном повторяли надписи на могилах, через одну из которых Глеб проник в подземелье. Павел Иванович, Аким Павлович и даже знаменитый зачинатель рода Иван Акимович были изображены на этих снимках, и сейчас, разглядывая их по второму разу и без спешки, Сиверов окончательно понял, почему кому-то понадобилось спрятать их подальше от людских глаз.

— Да, — пробормотал Глеб, аккуратно заворачивая фотографии в отдельный пакет, где они до этого лежали, — правильно говорят: гены пальцем не раздавишь.

В этот самый миг он ощутил чье-то присутствие и поднял голову.

* * *

Тварь стояла напротив, освещенная пляшущими отсветами костра, и огненные блики играли на ее обнаженных в акульей ухмылке клыках. Глаза, как давеча в гостинице, отливали кровавым блеском, серебристо-седой мех при таком освещении казался дымно-оранжевым с глубокими, подвижными черными тенями. Туловище ее было слегка наклонено вперед, длинные руки разведены в стороны в пародии на классическую борцовскую стойку; эта поза позволяла хорошо рассмотреть черное пулевое отверстие в широкой переносице, служившее старому знакомому Глеба наилучшим заменителем визитной карточки.

— А, это ты, дырявый! — сказал твари Глеб. Несмотря на легкий тон, которым были произнесены эти слова, он был встревожен — естественно, не видом ночного гостя, а тем, что тот ухитрился незаметно к нему подобраться. Все-таки здесь была их территория, и чувствовали они себя тут как дома, с чем, увы, приходилось считаться. — Ты бы, приятель, сразу предупредил, что мозгов у тебя нет, — продолжал он, осторожно, по миллиметру, продвигая правую руку к лежащему в стороне — слишком далеко! — ружью. — Я б тогда зря патрон не тратил.

Тварь ответила на эту насмешливую тираду низким, утробным ворчанием.

— Может, хватит? — в уме прикидывая расстояние до ружья, все так же насмешливо поинтересовался Глеб. — Ведь глотку, наверное, уже саднит!

В принципе, достать ружье было можно. Достать, взвести курки, более или менее прицелиться. Вот только было неизвестно, насколько развиты у этой зубастой дряни рефлексы и как быстро она умеет двигаться. Подкрадываться-то она умеет, это уже установлено. А если она вдобавок так же хорошо прыгает, может получиться не совсем так, как хотелось бы.

Тварь, будто подслушав его мысли, шагнула вперед и немного в сторону — в обход костра, к ружью. Глеб подобрался, и в эту секунду у него за спиной раздался чуть слышный шорох.

Сиверов сидел по-турецки, подвернув под себя перекрещенные ноги, и прыгать ему пришлось именно из этой неудобной позы — увы, не к ружью, а совсем в другую сторону, подальше от этого подозрительного шороха.

В то же мгновение что-то тяжелое с гулким звуком ударило в то место, где он только что сидел, — ударило так, что вздрогнула земля и в воздух взлетели вырванные клочья мха.

Лежа на боку, Глеб увидел еще одну косматую, сгорбленную тень, которая качалась в неестественной позе, пытаясь восстановить равновесие, потерянное из-за того, что молодецкий удар завершился совсем не там, где должен был. Сиверов ударил ногой, целясь в солнечное сплетение и вложив в этот удар все, что мог. Попал он, к сожалению, в ребра, но тварь — Глеб заметил, что мех у нее не серебристый, как у его давнего знакомца, а темно-бурый, почти черный, — коротко вякнув, отлетела в сторону и с треском завалилась в кусты. У костра, присыпанная вывороченной землей и клочьями мха, осталась лежать тяжеленная кувалда, к головке которой были намертво приварены четыре загнутых наподобие когтей, остро заточенных обрезка стальной арматуры.

— Ах вы затейники! — с чувством повторил Глеб, и тут на него насел седой зверь с дырой в переносице — тот самый, которого покойный Степан Прохоров уважительно называл Пал Иванычем.

У этого кувалды не было, да она ему и не требовалась — хватка у него оказалась железная, реакция отменная, а сила — просто неимоверная. Поначалу Глебу со всеми его отточенными навыками и секретными умениями пришлось довольно туго, но, чудом вывернувшись из пары захватов и угостив противника парой ударов, он обнаружил-таки у этой твари слабое место. Таковым являлось слабое периферийное зрение и неповоротливая, будто сведенная артритом шея — чтобы посмотреть в сторону, зверюге приходилось разворачиваться всем корпусом, и это давало более легкому и подвижному Сиверову некоторые преимущества.

Только он начал этими преимуществами пользоваться, как вторая тварь — надо полагать, Демидов-младший, Аким Палыч, — отдохнув в кустах и, судя по треску, переломав их все, вернулась к костру и приняла посильное участие в увеселении. К счастью, этой зверюге было далеко до своего папаши — была она еще неповоротливее и при этом заметно слабее, а главное, не мыслила себе драку без своей чертовой кувалды. Поэтому, поднырнув под мощный и резкий боковой удар «Пал Иваныча» и уйдя из поля его зрения, Глеб без особых проблем отправил как раз наклонившегося, чтобы поднять эту самую кувалду, «Акима» головой прямо в костер. На прогалине сразу стало темнее, а спустя мгновение отчетливо запахло паленой шерстью. Пока контуженный черно-бурый «Аким» на карачках, задним ходом выбирался из костра, а потом бил себя лапами по морде и возил косматой башкой по земле, стараясь сбить забавлявшееся с его шерстью пламя, Глеб сосредоточился на «Пал Иваныче».

Он очень быстро понял, что его противники не привыкли иметь дело с жертвами, которые оказывают им достойное упоминания сопротивление. Похоже, обычно нападения начинались и кончались по одному сценарию: один изображает рассерженную гориллу, бьет себя кулаками в грудь и иными способами отвлекает на себя внимание, а в это время другой спокойно заходит с тыла и вышибает из намеченной жертвы мозги ударом своей когтистой кувалды. Впоследствии, если труп удается найти («Если его подбрасывают», — мысленно поправил себя Глеб, уходя от очередного захвата), размозженный череп и борозды от когтей на коже вселяют в свидетелей мистический ужас: такой удар не под силу даже матерому медведю, а значит, речь действительно идет о существе сверхъестественном.

Но сейчас, когда этот коронный удар не достиг цели, а жертва, вместо того чтобы с паническим воем броситься куда глаза глядят или, упав на колени, просить пощады, устроила быстрые танцы у костра, «Демидовы», похоже, немного растерялись. Отступать они, конечно, не думали, но и нападение у них получалось не так чтобы очень — они просто не были готовы к такому повороту событий.

Получив жестокий удар ногой в косматый пах, «Аким» согнулся в три погибели и присел, баюкая пострадавшее место. Краем глаза Глеб отыскал тусклый отблеск угасающего костра на вороненой стали пистолета, который в самом начале схватки довольно ловко выбил у него «Пал Иваныч». Собственная выдумка с серебряными пулями теперь казалась ему еще более никчемной, чем вначале: эти твари испытывали боль, как все живые существа, и управиться с ними можно было вполне обычными средствами. Правда, управляться со своими противниками так называемыми обычными средствами эти двое и сами умели недурно — едва ли не лучше, чем все, с кем до сих пор приходилось встречаться Глебу.

Он потянулся за пистолетом, но «Пал Иваныч», с почти сверхъестественной быстротой метнувшись наперерез, ударил его громадным мосластым кулаком. Если бы этот удар угодил в челюсть, куда, несомненно, и был направлен, Глеб скорее всего просто вышел бы из игры, разделив печальную судьбу московских быков, которым не посчастливилось познакомиться с кулаком Сохатого. Но удар пришелся в ребра; в боку у Сиверова коротко хрустнуло, ноги оторвались от земли, и он, пролетев по воздуху никак не меньше двух метров, упал на землю, чувствительно ударившись боком и локтем обо что-то твердое, продолговатое.

Он почувствовал, что временно лишился способности дышать. В данный момент это было неважно: ушиб диафрагмы — дело вполне обыкновенное. Гораздо важнее было понять, почему этот твердый предмет, на который он упал, кажется ему знакомым.

Пальцы скользнули по шероховатому от серебряной насечки железу, коснулись гладкого холодного металла курков. «Пал Иваныч» шагнул к распростертому на земле, все еще пытающемуся втянуть в онемевшие легкие хотя бы глоток воздуха Глебу, занося для последнего удара громадную когтистую лапу, и замер, увидев поднявшиеся ему навстречу стволы старинного охотничьего ружья.

Глеб выстрелил дуплетом — не нарочно, а просто потому, что не привык пользоваться древними курковыми двустволками да вдобавок был оглушен. Старое ружье, не утратившее, несмотря на возраст и несерьезный, чересчур роскошный вид, способности метать молнии, грянуло, как мортира, выбросив из стволов два длинных снопа пламени. В момент выстрела оборотень резко пригнулся, и два серебряных шарика, которые должны были превратить в кашу его грудную клетку, угодили прямиком в низкий, покатый лоб.

В мерцающем свете костра Глеб отчетливо видел, как звериная голова твари взорвалась, будто была начинена тротилом. В облаке какой-то пыли и трухи во все стороны брызнули куски обросшего седой шерстью черепа; заостренное, как у хищника, ухо вместе со щекой откинулось вбок и повисло на плече. При этом не пролилось ни капли крови, и Сиверов уже не удивился, увидев, что тварь осталась стоять. Он вспомнил собственные размышления как раз по этому поводу; сейчас настало самое время застрелиться, вот только времени на то, чтобы зарядить ружье, уже не было.

Он успел подняться на одно колено, прежде чем лишенное черепной коробки создание бросилось на него, как выходец из ночного кошмара. В этот момент к Глебу вернулось дыхание; он полной грудью втянул воняющий пороховым дымом, паленой шерстью и падалью воздух, не обращая внимания на боль в ребрах, а затем выбросил навстречу атакующему монстру бесполезное ружье таким движением, каким наносят удар штыком.

Дымящиеся стволы вошли прямо в разинутую пасть, казавшуюся еще более жуткой оттого, что лица над ней, можно сказать, не осталось, и воткнулись во что-то твердое. Тварь напоролась на железо с такой силой, что Глеб с трудом удержал ружье, не столько услышав, сколько ощутив ладонями воспринятый и переданный двустволкой хруст ломающейся кости. Наполовину обезглавленный монстр издал мучительный, совершенно человеческий стон и отшатнулся, нелепо размахивая руками.

Тогда Сиверов вскочил на ноги и четким, отработанным движением, как на занятиях по штыковому бою, справа налево, резко и очень сильно ударил прикладом двустволки по остаткам кошмарной звериной башки. Приклад отломился с сухим деревянным треском и повис на ремне, но разнесенная неудачным дуплетом голова отвалилась тоже и жутким, бесформенным, косматым комом улетела куда-то в темноту. На ее месте, в темном отверстии между высоко задранными бутафорскими плечами, показалось бледное пятно залитого струящейся из разбитого носа кровью человеческого лица, и Глеб, не давая противнику опомниться, с размаха, как осиновый кол, вогнал острый обломок ружейного приклада под это пятно — туда, где должно было находиться настоящее горло этого нелепого создания.

— А-кххх, — сказала тварь.

Из открывшегося рта — не звериного, а обычного, вполне человеческого — хлынула темная кровь, и Глебу пришлось посторониться, чтобы тяжелое, косматое, воняющее гниющей, плохо выделанной шкурой тело не упало на него.

Отбросив сломанное ружье, Глеб повернулся ко второму затейнику. Тот уже был на ногах, но, наученный горьким опытом своего товарища, не спешил ринуться в бой.

— Ну?! — с вызовом сказал ему Сиверов, делая шаг вперед.

Черно-бурый затейник — Аким Павлович, так сказать, — попятился на шаг, потом еще на шаг и вдруг, повернувшись к Глебу спиной, опрометью бросился в кусты. Он моментально покинул пределы светового круга, бесследно растворившись во мраке. Надо отдать ему должное, ходить по лесу он умел даже в темноте — исчезновение его было почти беззвучным, и Сиверов лишь изредка слышал, как потрескивают, ломаясь под торопливой ногой, сухие ветки. «Стечкин» уже был у него в руках; Глеб ждал, ориентируясь по этим редким, чуть слышным звукам, и дождался: на гребне невысокой каменистой гряды шагах в тридцати от него на мгновение возник освещенный луной неясный, сгорбленный силуэт.

Сиверов выстрелил. Темный силуэт замер на бегу, покачался, будто выбирая, в какую сторону упасть, но не упал, а, пригнувшись еще ниже, окончательно растворился в темноте. Пока он качался там, наверху, представляя собой отличную мишень, Глеб чуть было не всадил в него еще одну пулю, которая благополучно довершила бы начатое. Однако вовремя опомнился: в этом деле еще оставались вопросы, зато теперь у него появился человек, способный на них ответить.

На всякий случай держа пистолет наготове, Сиверов поднялся туда, где минуту назад видел уцелевшего «оборотня». Он никуда не торопился, поскольку знал: теперь этот тип от него не уйдет.

На серебристых от лунного света плоских камнях отчетливо темнело пятно крови. Цепочка темных капель пересекала каменную проплешину и исчезала в траве. Посмотрев в ту сторону, Глеб увидел внизу, совсем недалеко, светлую ленту грунтовой дороги. Там вдруг вспыхнули рубиновые габаритные огни, заворчал, неохотно заводясь, остывший двигатель, и машина — короткая, высокая, со знакомыми квадратными очертаниями, — дико газанув, сорвалась с места.

Глеб улыбнулся и, на ходу убирая пистолет в кобуру, вернулся к костру. Он подбросил в огонь последнюю охапку хвороста и, присев над телом, которое все еще лежало ничком поверх разбросанных архивных папок, попытался нащупать на шее пульс. Кожа под его пальцами все еще была горячей и липкой от пота, но пульс отсутствовал.

Тогда Сиверов ухватился за косматое плечо и перевернул тело. Подброшенный в костер хворост занялся с сухим треском, пламя взметнулось в ночное небо, осветив окровавленное лицо. Глеб удивленно присвистнул, разглядев вместо усатой разбойничьей физиономии капитана Басаргина мужественные, как у героев Джека Лондона, черты пропавшего без вести директора Волчанской общеобразовательной школы Сергея Ивановича Выжлова.

Глава 20

В амбулатории Глеб наделал-таки шуму, и уходить оттуда ему пришлось через окно. Хуже всего было то, что визит оказался совершенно бесполезным: из пятерых маявшихся на застиранных казенных простынях больных ни один не имел «нужных» симптомов. Двое, помещенные в изолятор, лечились от чесотки — они на всю амбулаторию воняли серной мазью, но в остальном были целы и невредимы. Глеб видел их собственными глазами, но трогать руками поостерегся — у него хватало проблем и без чесотки.

Один страдалец лежал под капельницей, отходя после мощного алкогольного отравления, еще один подцепил в лесу клеща и был госпитализирован с подозрением на энцефалит, и, наконец, последний, самый подозрительный из пятерых, имел гипсовую повязку — правда, не на ноге, как предполагал Глеб, а на левой руке, которую сломал, свалившись с сеновала. В принципе, под гипсовой повязкой могло скрываться что угодно, в том числе и огнестрельное ранение, но данному калеке было уже хорошо за шестьдесят, жизнь и самогон основательно над ним поработали, и на роль оборотня, бесшумно скользящего при луне сквозь густые заросли, он никоим образом не годился.

Глеб забрался в амбулаторию перед рассветом, в час, когда людей одолевает самый крепкий сон, и успел не только потихоньку заглянуть в каждую палату, но и бегло просмотреть сложенные стопочкой на столе у дежурной сестры истории болезни. Сама сестра спала тут же, в круге света от настольной лампы, положив голову на открытую книгу. Глеб сжалился и выключил лампу. Древний тумблер при этом издал звонкий, отчетливый щелчок, медсестра вздрогнула и подняла сначала голову, а потом, заметив улепетывающего Сиверова, жуткий крик, всполошивший всю амбулаторию, а заодно и всю улицу.

Теперь, слава богу, все уже стихло: собаки успокоились и замолчали, женщины в ночных рубашках и наброшенных на плечи платках убрались из окошек, а мужики, одетые в униформу, состоявшую из линялых, растянутых маек, мятых семейных трусов и растоптанных кирзовых сапог, докурив на крылечках свои папиросы и самокрутки и обменявшись с соседями мнениями по поводу раннего переполоха в «больничке», тоже отправились по домам.

В амбулатории тоже стало тихо, хотя зажегшийся свет погас не во всех окнах. Сидя в кустах на противоположной стороне улицы, возле брошенного хозяевами, заколоченного дома, и опять позволяя комарам безнаказанно пить свою кровь, Глеб мучительно раздумывал, как ему быть дальше. Получалось, что он ошибся в своих расчетах: подстреленный им человек не стал обращаться к врачу. И как, спрашивается, его теперь найти? Тайное возвращение в Волчанку и ночной инцидент с оборотнями поставили его в здешних краях вне закона, и Глеб не мог открыто расхаживать по поселку и задавать вопросы. У него имелись кое-какие предположения, но он чувствовал, что проверить их в этой дыре, где каждый у всех на виду и связан с остальными узами круговой поруки, будет не так-то просто.

В отдалении послышался шум движущейся машины, потом из-за угла, золотясь в лучах восходящего солнца, выкатилось облако пыли, а вслед за ним, дребезжа и подвывая движком, в поле зрения Глеба появился знакомый темно-синий «уазик». Похоже, в амбулатории восприняли визит Сиверова всерьез; бог знает что померещилось спросонья дежурной сестре, но два выскочивших с заднего сиденья «уазика» сержанта были в полной боевой амуниции — при бронежилетах, автоматах, резиновых дубинках и даже в касках.

Затем передняя дверь с правой стороны машины тоже открылась, и оттуда, к изумлению Сиверова, легко и пружинисто выпрыгнул капитан Басаргин собственной персоной — живой, невредимый и, в отличие от самого Глеба, прекрасно выспавшийся.

— Вот черт, — ошеломленно пробормотал Сиверов, глядя, как капитан, отдав какой-то приказ своим автоматчикам, легко и непринужденно взбегает по ступеням крыльца.

Проклятый мент даже не прихрамывал, хотя ему сейчас полагалось лежать в кровати, материться сквозь зубы и сосать водку для внутренней дезинфекции и притупления болевых ощущений. Ничего подобного, однако, не было и в помине, и Глеб почувствовал, как его версия, до этого стройная и непротиворечивая, начинает угрожающе качаться, как готовый рассыпаться карточный домик.

По этой версии, «оборотней» действительно было трое, и Глеб ни минуты не сомневался, что одним из них являлся Басаргин. Насчет Выжлова все было уже окончательно ясно, а третьим в этой компании, как не без оснований предполагал Сиверов, был погибший в Москве Сохатый. После его смерти, если следовать простой логике, Басаргину и Выжлову пришлось действовать вдвоем. Причем, когда стало ясно, что Краснопольский со своей экспедицией твердо намерен осмотреть и монастырь, и старую штольню, Сергею Ивановичу пришлось, инсценировав свою смерть, заступить на круглосуточное дежурство. Несомненно, это он убил Пермяка и Гошу Зарубина; Басаргин же в это время подстерег Глеба на дороге. Убрать подозрительного экспедиционного шофера ему не удалось — помог немудреный фокус со «спутниковым» телефоном, — зато алиби на момент смерти реставратора он себе обеспечил. И он же, надо полагать, позаботился о том, чтобы труп Гоши был своевременно обнаружен и в воспитательных целях выставлен на всеобщее обозрение.

Исходя из всего этого, Сиверов не сомневался, что минувшей ночью подстрелил именно Басаргина, и был очень удивлен, узнав, что тот невредим и полон энергии.

Глеб длинно зевнул, едва не проглотив при этом парочку комаров. У него болел поврежденный бок, он устал как собака, не выспался и вовсе не горел желанием выбивать признание из свеженького, здорового, отлично выспавшегося и уверенного в себе Басаргина. Но иного пути покончить с этим делом у него, кажется, не было.

На дощатом тротуаре прямо напротив заросшего палисадника, в котором прятался Сиверов, остановилась какая-то женщина — пожилая, некрасивая, но с лицом отмеченным неизгладимой печатью врожденной интеллигентности, которая здесь, в Волчанке, смотрелась довольно странно. Глеб ни разу не видел секретаршу здешнего мэра Алевтину Матвеевну, но, судя по данному Краснопольским довольно точному описанию, это была именно она.

Алевтина Матвеевна немного постояла, разглядывая замерший у крыльца амбулатории милицейский автомобиль и скучавшего на крыльце вооруженного до зубов сержанта, а потом расстегнула сумочку и принялась сосредоточенно в ней рыться. Не прерывая своего занятия, даже не повернув головы, тихо, но очень отчетливо она вдруг произнесла:

— Вы напрасно сюда пришли. Он у себя дома.

Глеб не стал изумленно вертеть головой по сторонам, отыскивая того, к кому она обращалась. Он и так знал, что здесь никого нет, кроме него самого; следовательно, слова этой почтенной дамы были обращены именно к нему.

— Кто дома? — тихонько спросил он из кустов, мало что соображая, но понимая при этом, что терять ему уже нечего.

— Водитель Басаргина, — вынимая из сумочки пудреницу, сообщила Алевтина Матвеевна. — Он ранен в ногу, ночью к нему приходил врач. Советую вам поторопиться.

Глеб и сам уже понял, что надо поторапливаться. Начальник милиции мог быть кем угодно, но дураком он точно не являлся. Зная о ночном происшествии, он в два счета поймет, кто и зачем посетил под утро поселковую амбулаторию, и тут же отправится проведать больного — если не затем, чтобы устроить у него под кроватью засаду, то наверняка затем, чтобы гарантировать его молчание.

Чего он не понял, так это мотивов, которые двигали секретаршей Субботина, да еще, пожалуй, того, откуда ей столько известно — и о нем самом, и о том, что творится в поселке. На мгновение он даже заподозрил подвох, но затем мысленно отмахнулся от этого подозрения: зная, где он прячется, Басаргин не стал бы разыгрывать целую комедию, подсылая к нему интеллигентных старух, а просто дал бы команду своим сержантам причесать вот эти кустики автоматным огнем. Дом все равно бросовый, так что ни у кого из волчанцев не возникло бы претензий к начальнику милиции. А информация о теле, вытащенном за ноги из переломанных очередями кустов, никогда, ни при каких обстоятельствах не достигла бы посторонних ушей.

— Ну, что вы там сидите? — внимательно разглядывая себя в зеркало, с оттенком нетерпения поинтересовалась Алевтина Матвеевна. — Живот схватило? Это через две улицы отсюда, в переулок направо. Дом номер пять, с зелеными ставнями.

— Откуда вы все это знаете? — все же поинтересовался Глеб.

— Я живу в доме номер семь, — поправляя волосы, сообщила Алевтина Матвеевна.

— А не боитесь, что Басаргин обо всем догадается и припомнит вам вашу нелояльность?

Продолжая смотреться в зеркальце, секретарша едва заметно сдвинула брови.

— Это не имеет значения, — сказала она. — И потом, я буду очень разочарована, если. гм. если по окончании этой истории он еще сохранит способность сводить с кем-то счеты.

Глеб хотел поблагодарить, но она уже бросила пудреницу в сумочку, щелкнула замочком и пошла прочь. Проводив взглядом ее прямую спину и гордо поднятую голову, Сиверов покинул свое убежище и огородами, задами, перепрыгивая гнилые заборы и прячась за сараями, направился по указанному адресу. Подумалось, что секретарша мэра была права, не дав себя поблагодарить: в конце концов, было еще неизвестно, заслуживает ли ее поступок благодарности.

Он добрался до места быстро и еще успел увидеть, как из калитки выходит, держа за руку девочку лет пяти, молодая женщина. Лицо ее было бледным, глаза — заплаканными, а на левой щеке темнел круто запудренный синяк. Глеб вспомнил сытую скотскую физиономию сержанта, обычно сидевшего за рулем басаргинского «уазика», и тихонько вздохнул: почти у каждой сволочи на этой печальной планете имеется семья, и далеко не всегда она воспринимает смерть своего мучителя как избавление. Да и не все они на поверку оказываются такими уж мучителями, зато кормильцем, и порой единственным, является почти каждый из них. Другое дело, что такие, как Басаргин, его водитель и еще многие-многие другие вскармливают своих детенышей чужой кровью, чужими слезами.

Оставив всю эту поэзию до лучших времен (которые, как он подозревал, вряд ли когда-нибудь наступят), Глеб перебежал улицу, проскользнул в калитку, взбежал по ступенькам высокого деревянного крыльца и толкнул незапертую, как это было здесь заведено, дверь.

Мордатый сержант, в данный момент, естественно, одетый не в форменный китель, а в семейные трусы, лежал на кровати и, казалось, дремал. Его обмотанная толстым слоем марли правая нога торчала из-под одеяла, на придвинутой к кровати табуретке стояли бутылка самогона и стакан, мясистая ладонь слабо сжимала пульт дистанционного управления телевизором.

— Просыпайся, соня, — сказал ему Глеб и направил на сержанта пистолет, предотвращая его попытку достать то, что лежало под подушкой.

Сержант узнал его сразу, а узнав, моментально все понял. Сиверову даже не пришлось картинно лязгать затвором, тыкать в сержанта стволом и совершать прочие аллегорические телодвижения — тот заговорил раньше, чем Глеб успел сообщить ему о цели своего визита.

— Я не виноват! — заслоняясь от наведенного на него пистолета обеими руками, взвизгнул сержант. — Это он меня заставил! Он сказал: только попугать, пуганем разочек, и все. А потом. Потом сказал: все, запачкался, тебе отсюда только две дороги: либо со мной, либо на нары.

— Басаргин? — уточнил Глеб и получил в ответ серию энергичных кивков. — Ладно, пой дальше. Только покороче: кто тут кому кум, кто кому сват, когда это все началось и кто этим заправляет?

Сержант начал петь. Подгоняемый и направляемый Глебом, он пел восемь минут (Сиверов следил по наручным часам). На исходе девятой минуты Слепой уже перемахнул через забор, отделявший двор сержанта от луговины, на которой Аристарх Вениаминович Покровский некогда так неудачно пытался написать свой этюд. Еще через минуту, перебегая луговину, он услышал позади себя шум подъехавшей и остановившейся возле дома номер пять машины. А еще чуть погодя, когда Глеб уже нырнул в спасительный кустарник лесной опушки, за луговиной, все в том же доме номер пять, коротко и буднично хлопнул одинокий выстрел, означавший, что местная популяция оборотней только что уменьшилась еще на одну особь.

* * *

В местечках, подобных Волчанке, слухи распространяются если не со скоростью света, то уж со скоростью звука наверняка. Поэтому, явившись в этот день на работу, Николай Гаврилович Субботин был уже более или менее в курсе событий раннего утра. Причем сказать, кто поведал ему об этих событиях, когда и в какой именно форме, он не смог бы даже под пыткой — казалось, новости были просто растворены в свежем утреннем воздухе, и первый же вдох, сделанный на крыльце своего коттеджа перед тем, как спуститься и сесть в машину, снабдил его информацией — увы, неполной, отрывочной и явно искаженной.

Доклад дежурного на входе в здание поселковой администрации не много прояснил. На рассвете кто-то неизвестный забрался в амбулаторию и напугал медсестру. Никто не пострадал, из амбулатории ничего не пропало; по версии милиции, это мог быть какой-нибудь наркоман, забравшийся в медицинское учреждение в надежде стащить упаковку-другую морфия или иного наркосодержащего препарата. Люди капитана Басаргина уже работают с двумя волчанцами, про которых известно, что они хоть раз в жизни, да попробовали наркотик, но результатов пока нет.

В семь часов пятнадцать минут утра в своем доме (улица Лесная, пять) обнаружен мертвым сержант милиции Елкин. По словам капитана Басаргина, который осматривал место происшествия, налицо самоубийство. Елкин с вечера отправился на рыбалку, а под утро вернулся без рыбы и с открытым переломом правой голени. Поднятый с постели врач прямо на дому вправил перелом и наложил сержанту гипс, рассчитывая утром поместить его в стационар. Но вместо того чтобы дождаться утра и отправиться в стационар, сержант подбил глаз жене, накричал на дочь, в результате чего те ушли из дома на час раньше обычного, а затем, приняв на грудь приблизительно шестьсот граммов самогона собственного приготовления, по неизвестной причине выстрелил себе в висок из табельного пистолета Макарова. По данному факту проводится расследование; больше никаких чрезвычайных происшествий за ночь не произошло. Доклад окончен.

— Черт их знает, что они в эту самогонку кладут! — проворчал Николай Гаврилович и, кивнув недоуменно пожимающему плечами дежурному, от которого тоже ощутимо припахивало спиртным, проследовал в свой кабинет.

Сообщение о попытке ограбления амбулатории оставило его, в общем, вполне равнодушным, не вызвав ничего, кроме легкого раздражения: бред какой-то, заняться людям нечем. Зато сержант Елкин — это был совсем другой коленкор, и, шагая по вытертой ковровой дорожке, Субботин подумал, что надо бы серьезно поговорить с Басаргиным. Что-то он совсем распоясался, много начал себе позволять, как будто, черт его возьми, не существует других мер воздействия!

Он распахнул дверь своей приемной и с чувством не слишком приятного удивления обнаружил, что начальник милиции — вот он, тут как тут. Легок на помине! Басаргин лениво, будто через силу, поднялся навстречу Николаю Гавриловичу с одного из стоящих вдоль стены стульев; Алевтина Матвеевна тоже поднялась, оторвавшись от компьютера. Субботин поздоровался с обоими как обычно, хотя у него сложилось впечатление, что во время его отсутствия здесь, в приемной, что-то произошло. Басаргин, всегда немножко угрюмый, сегодня глядел на секретаршу просто-таки волком, а та старательно делала вид, будто, кроме нее и мэра, в приемной вообще никого нет. Получалось это у нее, надо сказать, отменно — можно было и впрямь подумать, что она не видит капитана в упор, словно тот сделан из оконного стекла повышенной прозрачности.

— Я думал, ты расследование проводишь, — не преминул упрекнуть племянника Николай Гаврилович, — а ты, оказывается, у начальства в приемной штаны просиживаешь!

Басаргин в ответ лишь раздраженно дернул левым усом — точь-в-точь как большой рассерженный кот. Это тоже было не совсем обычно: дела делами, родство родством, но, когда мэр шутил, даже угрюмый Семен Басаргин, как правило, считал своим долгом хотя бы улыбнуться.

Не давая зародившейся тревоге пустить корни в душе и отравить весь день, Николай Гаврилович забрал у секретарши почту и уже успевшие накопиться за вторую половину вчерашнего дня бумаги на подпись (черт их знает, откуда они вечно берутся, эти бумаги; поселок-то, извините, с гулькин хрен, а делопроизводство как в мегаполисе!), после чего распахнул дверь своего кабинета и кивнул Басаргину: заходи.

Несмотря на явные непорядки, творившиеся этим утром в его хозяйстве, Семен еще не до конца потерял голову и не стал соваться в кабинет раньше начальства, а, отступив на полшага, замер: «Только после вас». Сделано это было явно через силу и так демонстративно, что Субботину на мгновение захотелось забыть и о благоразумии, и о своем высоком положении, которое, как известно, ко многому обязывает, — словом, обо всем на свете — и прямо тут, на пороге кабинета, на глазах у Матвеевны, закатить Басаргину хорошую оплеуху, чтобы не забывал, с кем, черт возьми, имеет дело.

Разумеется, он сдержался. Гордо прошествовав мимо капитана прямо к своему столу, он по-хозяйски утвердился в глубоком кожаном кресле, после чего открыл папку с бумагами, нацепил на нос очки и сделал вид, что читает.

— Ну, — сказал он, убедившись, что капитан закрыл дверь и присел за столом для совещаний, — рассказывай. Что это за бардак у нас сегодня с утра творится? Сроду не слыхал, чтобы у нас, в Волчанке, кто-то стрелялся. Да еще милиционер! И насчет амбулатории тоже, знаешь ли, непонятно. Все, что там есть ценного, можно в карманах унести, и ни одна собака не помешает. Ну, чего молчишь? Давай выкладывай!

Он поднял глаза и вздрогнул. Басаргин сидел напротив, за столом для заседаний, и смотрел на него в упор таким взглядом, что Николаю Гавриловичу стало действительно не по себе. Похоже, Семен, который сроду ничего не боялся, в данный момент был до смерти напуган.

Басаргин, как ему и было велено, начал выкладывать, и с первых же его слов Субботин понял, что не ошибся: усатый подонок, этот недотыкомка в капитанских погонах, завалил и изгадил все, что можно было завалить и изгадить, и теперь понятия не имел, что ему делать и как быть дальше. Ужаснее всего была полная неожиданность: вроде все шло по плану, все складывалось именно так, как было задумано, и вдруг, когда Николай Гаврилович уже расслабился и мысленно праздновал очередную победу над внешним миром, который то и дело норовил вторгнуться в сферу его интересов и нарушить мирное течение жизни, — вот тут-то, когда, казалось бы, это самое течение было благополучно восстановлено, все и начало рушиться. То, что годами двигалось в нужном, раз и навсегда заданном направлении, вдруг встало на дыбы и повернуло вспять. И ничего невозможно было понять, тем более что говорил Басаргин не от себя, не о том, что видел и пережил лично, а со слов этого своего мордатого водителя, который перед смертью успел, судя по всему, сто раз навалить полные штаны и ничего не соображал от ужаса.

— Да чтоб вас черти взяли! — выкрикнул Николай Гаврилович, когда Басаргин договорил до конца и умолк, угрюмо дымя папиросой. — Ничего нельзя поручить, ничего нельзя доверить! Какой-то вонючий шоферюга.

— Он такой же шоферюга, как я — Иосиф Кобзон, — мрачно огрызнулся Басаргин. — Эх, дядя Коля, говорил я тебе. Чует мое сердце, без Сохатого тут не обошлось. Его это след, из-за него этот хмырь в темных стеклах по нашу душу явился!

— А ты и лапки кверху, — констатировал Субботин. — Говорил он. Я тебе тоже, между прочим, много чего говорил. И насчет этого их шофера, кстати, тебе было ясно сказано: убери, чтоб не смердел. А ты? Телефона он испугался. Тьфу! Ладно, что сделано, того не воротишь. Поднимай своих ментов, берите охотников, собак берите, и чтоб к концу дня его и духу не осталось! Что хочешь на него повесь, но чтоб он у тебя к вечеру был убит при попытке к бегству! Машины у него нет, так что далеко он уйти не мог. Действуй, Семен, действуй! Ну, чего расселся?

— Я вот думаю, — проигнорировав прямой приказ начальства, рассудительно произнес Басаргин, — как он, сука, про Елкина пронюхал?

— Ты на что намекаешь? — насторожился Субботин, уловив в голосе капитана знакомую интонацию.

— Я-то? Я, дядя Коля, не намекаю, я прямо говорю: Матвеевна твоя рядом с Елкиным живет, он в пятом доме, а она — в седьмом. И, если разобраться, любить тебя ей не за что.

Субботин покосился на дверь. Она, как всегда, была плотно закрыта.

— Ты это брось, — проворчал он. — Чего ты к ней все время цепляешься? Она одна троих таких, как ты, стоит.

— Вот про это самое я и говорю, — упрямо произнес Басаргин. — Ума палата, а ведет себя как дура набитая. Ничего не видит, ничего не замечает, пирожки тебе носит, как родному.

— Ладно, — угрюмо и недовольно буркнул Субботин, — с этим мы еще успеем разобраться. Куда она денется? За столько лет никуда не делась, так уж денек-то, поди, потерпит. Займись этим водилой, Семен. Он сейчас наша головная боль, а не Матвеевна.

— Водила никуда не денется, — пообещал Басаргин. — Только это, дядя Коля, еще не все.

— Опять не все?! — Николай Гаврилович немного помедлил, а потом все-таки не выдержал и что было сил хватил обоими кулаками по столу. — Да ты что, в могилу меня решил сегодня свести?! Ну, давай, действуй! Выкладывай, что ты еще для меня приготовил!

Басаргин выложил, и, выслушав его, Субботин почувствовал, что был не так уж далек от истины, помянув могилу: сердце у него впервые в жизни дало сбой и вроде бы даже остановилось на секундочку, а когда снова пошло, застучало неровно, будто через силу, и каждый удар отдавался ноющей болью в груди.

В принципе, этого можно было ожидать, и само по себе данное событие взволновало бы его гораздо меньше. Но оно произошло не вчера и не завтра, а вот именно сейчас, будто кто-то решил покончить с Николаем Гавриловичем Субботиным раз и навсегда, тщательно все спланировал и выбрал для осуществления своих планов самый что ни на есть подходящий момент.

Речь шла о Макаре Ежове, который около часа назад был замечен на своем джипе марки «опель» на заброшенной дороге, что вела в сторону Волчанской пустыни. Даже прождав еще сто лет, Макар не сумел бы выбрать для этой вылазки, которую явно давно планировал, более подходящего времени. В данный момент монастырь никем не охранялся. Сохатый навсегда остался в Москве (вот уж, воистину, проклятый город, дьявольский вертеп!); Выжлов до сих пор, наверное, лежал мертвый у входа в пещеру; привлеченный Басаргиным вместо Сохатого сержант тоже приказал долго жить, а сам начальник милиции сидел тут, в кабинете, и смотрел на Николая Гавриловича перепуганными, преданными собачьими глазами, как будто ждал, что дядя Коля вот сейчас, не вставая из-за стола, решит все проблемы одним взмахом руки.

— Что ж ты, орясина безмозглая, до сих пор молчишь? — с тоской спросил Субботин. — Ты с ними со всеми заодно, что ли?

— Да не молчу я, — вздохнув, тоже с тоской в голосе отозвался капитан. — А просто. Ну куда он денется за час? Это ведь не то место, из которого можно вот так запросто уйти. Он же, сволочь жадная, обязательно погрузкой займется. А как начнет — не остановится, покуда его драндулет брюхом на землю не сядет.

— Да, это на него похоже, — механически, почти не соображая, что говорит, откликнулся Николай Гаврилович. При мысли о Выжлове, валяющемся, как последняя падаль, в лесу на земле, сердце опять тягуче заныло, и откуда-то из глубины души отозвалась другая боль — по Сохатому, который, хоть и не вышел умом и не получил образования, все-таки был у него любимчиком. — Да-да-да. Выходит, надо все бросать и идти туда самому. Вам, безруким, ничего нельзя доверить. Только ты, дружок, со мной пойдешь, понял? Менты твои тупоголовые пускай москвича ловят, а мы займемся Макаром. Все-таки дождался он своего часа! Все-таки нашел, понимаешь, неприятности на свою голову. Ну, значит, так тому и быть.

Порывшись в карманах своего потрепанного костюма, Николай Гаврилович нашел ключ, отпер нижний ящик стола, рывком его выдвинул и достал оттуда пистолет — древний маузер, родной брат того, которым пользовался в московском ювелирном салоне покойный Сохатый, в громоздкой и обшарпанной деревянной кобуре. Кобура была обмотана ремнем, чтоб носить ее через плечо; продумывая свои дальнейшие действия, Николай Гаврилович рассеянно размотал ремень и уже потянул его через голову, но тут Басаргин деликатно кашлянул в кулак.

Спохватившись, Субботин снова обмотал ремень вокруг кобуры, расстегнул свой потрепанный портфель и сунул пистолет туда: секретарше, да и всем прочим, вовсе незачем было знать, что их мэр отправился воевать, как до него, бывало, ходили и отец его, и дед, и прадед. Все они возвращались с победой, и Николай Гаврилович, хоть убей, не видел причины, по которой сегодня должно было получиться как-то по-другому. У каждого рода, как и у каждого отдельного человека, своя судьба. И если ты крепок корнями, если осознаешь свою связь с предками, с судьбой своего рода, если четко знаешь, в чем твое предназначение, и твердо ему следуешь, никакая сила не своротит тебя с земли. А корни у Николая Гавриловича Субботина были такие, что пытаться выдернуть их из этой земли значило бы перевернуть вверх тормашками всю округу — так примерно, как это бывает, когда ураган выворачивает с корнем большое, крепкое дерево.

В приемной он столкнулся с Алевтиной Матвеевной, которая как раз готовилась внести в кабинет поднос с чаем и неизменными своими пирожками.

— Некогда, некогда, Матвеевна! — замахал рукой Николай Гаврилович. — Ты вот что. Меня, наверное, до самого вечера не будет. Так если из области станут звонить или еще чего, ты уж сочини что-нибудь, договорились?

— Конечно, Николай Гаврилович, — своим ровным, хорошо поставленным голосом согласилась секретарша. — Вы хотя бы пирожки возьмите, нельзя же целый день голодным ходить!

Субботину в данный момент было не до пирожков. Он хотел было отмахнуться, но ему вспомнились высказанные Басаргиным подозрения в адрес Алевтины Матвеевны, и он подумал, что с такой головой, как у нее, с этим ее, пропади оно пропадом, философским образованием додуматься она может до чего угодно. За те годы, что просидела тут, в приемной, информации о Волчанке и ее обитателях она наверняка накопила столько, что лишь привычка видеть в Николае Гавриловиче своего благодетеля до сих пор убаюкивала ее опасно острый ум. А если разбудить его неосторожным, не вписывающимся в рамки обычного поведения поступком, из этого черт знает что может получиться!

Пока он все это обдумывал, пирожки, будто по волшебству, уже оказались упакованными по всем правилам — каждый завернут в белую бумажную салфеточку и только затем помещен в полиэтиленовый пакет. Субботин схватил этот пакет, торопливо кивнул в знак благодарности и почти выбежал из приемной, на ходу засовывая пакет в портфель, прямо поверх лежащего там пистолета.

Когда за окном злобно взревел, а потом ровно заворчал, удаляясь, милицейский «уазик», Алевтина Матвеевна вынула из-под стола сумку и стала неторопливо, деловито, с привычной аккуратностью собирать в нее свои личные вещи — фотографию покойного мужа в рамочке под стеклом, небольшую иконку Божьей Матери, чашку, из которой пила чай и кофе, пудреницу и, наконец, фонендоскоп, верой и правдой служивший ей с первого дня работы личным секретарем Николая Гавриловича Субботина. Данный медицинский прибор все эти годы обеспечивал ей прекрасную слышимость даже при плотно закрытых дверях.

Глава 21

Остановив машину, Ежов огляделся.

Кажется, место было то самое. Слева от дороги полого поднимался кверху бледно-серый язык каменной осыпи, а справа в кустах виднелся старый, уже ощетинившийся молодыми побегами какой-то ползучей растительности, огромный сосновый выворотень. Макар Степанович достал из-за пазухи полученное сегодня утром послание и еще раз все проверил. Ну да, так и есть: слева осыпь, справа выворотень, а дальше, как говорится, на Бога надейся, но и сам не плошай.

Он заглушил двигатель, рывком затянул ручной тормоз и, поскольку дорога в этом месте довольно круто шла на подъем, для верности воткнул первую передачу: машина, как ни крути, была уже старовата, чтобы безоглядно полагаться на ручник. Покатится, сойдет с дороги, ссыплется под откос — чем ты ее оттуда выковыряешь в здешней глуши? Да и выковыривать, пожалуй, будет нечего — так, груда ни на что не годного металлолома.

Ежов небрежно затолкал письмо во внутренний карман дорогой охотничьей куртки и начал собираться. Он взял с собой автоматический карабин, пистолет Макарова, естественно нигде, никем и никогда не зарегистрированный, мощный ручной фонарь на шести больших цилиндрических батарейках и рюкзак, в котором лежали только фляга с водой да сверток с бутербродами.

Перед тем как выйти из машины и отправиться навстречу неизвестности, он закурил и еще раз все как следует обдумал. То, что он сейчас затевал, здорово напоминало самую обыкновенную авантюру. Но, если припомнить, вся его жизнь до переезда в Волчанку представляла собой цепь отчаянных авантюр, из которых вот эта, последняя, обещала стать самой удачной. По крайней мере, куш ожидался более чем солидный. А если не повезет. Что ж, здесь, в Волчанке, после ссоры с Субботиным ему все равно ничего не светит — ныне, и присно, и вовеки веков, аминь.

Зато, если автор письма не врет, любимого «дядю Колю» можно будет смело списать со счетов. Набить рыжьем и камешками хотя бы один рюкзак, вывезти добычу из этого гиблого места, а там. Дальше все будет просто. С такими деньгами он наймет хоть целую армию, с помощью которой будет легко объяснить дяде Коле, что с родственниками надо делиться, пока они не решили забрать все.

Основные сомнения вызывало происхождение письма, обнаруженного им рано утром на крыльце своего коттеджа. Письмо, естественно, было анонимным, но автор проявлял такую осведомленность, что в голову поневоле приходила мысль о провокации. Однако утренний переполох в амбулатории и самоубийство водителя милицейского драндулета, казалось, подтверждали то, что было написано в письме. Самоубийство. Ха! Да этот жирный мордоворот вряд ли был в состоянии хотя бы выговорить такое длинное слово! А уж мысль о том, чтобы выстрелить себе в висок, наверняка никогда не пришла бы в его тупую ментовскую башку. Нет, в Волчанке явно что-то происходило, и объяснение, которое давал происходящему автор анонимки, выглядело наиболее разумным, а главное, приятным: казавшийся несокрушимым «дядя Коля» наконец-то дал слабину, потерял почву под ногами и закачался, готовясь рухнуть. Неважно, кто ему в этом помог; важно, что Макар Ежов не станет этому падению мешать и, уж будьте уверены, постарается не упустить своего.

Он вышел из машины, по привычке запер дверцу, забросил на плечи рюкзак и, держа карабин наперевес, начал подниматься по каменной осыпи. Вскоре он увидел на камнях пятна засохшей крови, и это убедило его, что автор письма не лгал: минувшей ночью здесь действительно произошло что-то крайне любопытное.

Кровавый след привел Ежова на гребень холма, откуда он без труда увидел внизу, на огражденной с трех сторон огромными валунами прогалине, черно-белое пятно свежего, еще не пережившего ни одного дождя кострища, возле которого на земле лежала какая-то косматая туша. В стороне что-то поблескивало; приглядевшись, Макар Степанович различил знаменитую выжловскую двустволку с отломанным прикладом и понял, что находится на правильном пути.

Над трупом «оборотня» он остановился. По залитому запекшейся кровью, вздувшемуся, с выбитыми передними зубами лицу ползали мухи; серебристый мех, как живой, шевелился, тревожимый и раздвигаемый полчищами деловитых рыжих муравьев.

— Вот оно, значит, как, — задумчиво пробормотал Макар Степанович, глядя в мертвое лицо наряженного в маскарадный костюм директора школы. — Вот это, значит, кто. С-сука!

Коротко размахнувшись, он ударил мертвеца в ребра носком дорогого заграничного ботинка на толстой рубчатой подошве. В воздух с жужжанием взвилось облако потревоженных ударом мух; ощущение было такое, словно он пнул обернутое звериной шкурой дубовое бревно.

— Р-р-р-р-р!!! Я оборотень! — скорчив страшную рожу, сказал мертвецу Макар Степанович и плюнул, целясь в залепленный черной лепешкой запекшейся крови широко открытый глаз.

Плевок шлепнулся в остывшую золу на краю кострища. Равнодушно перешагнув через тело, Ежов зашагал туда, где сквозь густую заросль можжевеловых кустов едва виднелась узкая черная расселина, служившая, если верить автору письма, входом в легендарную пещеру Али-Бабы.

* * *

Часы показывали уже начало одиннадцатого, когда Николай Гаврилович Субботин, немного отдышавшись на гребне холма, начал спускаться в котловину, на дне которой виднелись поросшие лесом развалины Волчанской обители.

За те годы, что он тут не был, в монастыре и вокруг него мало что изменилось. Разве что деревья поднялись повыше да подлесок сделался гуще — вон, главные ворота совсем затянуло, скоро сквозь них и не продерешься.

Мох, то седой, то изумрудно-зеленый, приятно пружинил под ногами; над головой, в кронах старых деревьев, пересвистывались лесные пичуги. Маузер в деревянной кобуре в такт шагам похлопывал его по бедру — старый, проверенный товарищ, не раз выручавший в прежние лихие времена. Поверх цивильного пиджака с несвежей белой сорочкой и старомодным галстуком эта смертоубойная пушка смотрелась довольно нелепо, но Николая Гавриловича это нисколько не беспокоило — тут не было никого, кто был бы шокирован, увидев волчанского мэра в таком непривычном виде. Из левого кармана пиджака торчал, оттопыривая полу, пакет с пирожками Алевтины Матвеевны: брать с собой портфель Субботин, естественно, не стал, а пирожки прихватил на тот случай, если тут, в лесу, его застигнет приступ голода. А что? Воздух свежий, да и подождать, наверное, придется, покуда Басаргин не выгонит эту крысу из норы.

В монастыре царило прежнее запустение. Можно было подумать, что тут уже лет сто не ступала человеческая нога; в это хотелось верить, но это, конечно, было не так, совсем не так. Николай Гаврилович на всякий случай передвинул кобуру на живот, откинул деревянную крышку и положил ладонь на округлую рубчатую рукоятку пистолета.

Он поднялся по широким, присыпанным лесным мусором, затянутым покрывалом мха ступеням и вступил под дырявые своды монастырского храма. Тут тоже все было как раньше — и десять, и двадцать лет назад, — разве что признаки постепенного разрушения стали более заметными. На алтаре, прямо под проломом в крыше, поднялась молодая, хилая березка, и даже трава какая-то вокруг выросла — знакомая травка, местная, в молодости Николай Гаврилович даже помнил, как она называется. Теперь-то, конечно, забыл, как и многое другое, а раньше помнил. Не та ли это трава, которой Сохатый Степку Прохорова столько лет подряд притравливал? Да нет, кажись, не она, у той листья вроде покруглее.

Он спустился в усыпальницу и включил электрический фонарик. Слабый луч света скользнул по каменным параллелепипедам гробниц и уперся в черный провал открытого лаза. Что ж, так тому и быть! Никто сюда насильно никого не гнал, никто сюда никого не приглашал. Сами пришли, наплевав на многочисленные предупреждения, вот пускай на себя и пеняют. Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. Фильм такой был, «Александр Невский» — смотрели? Оно и видно, что нет. А если смотрели, так, наверное, успели забыть.

Вынув носовой платок, Субботин смахнул многолетнюю пыль с надгробной плиты Акима Демидова и уселся на могиле, погасив фонарик. Дело ему предстояло пустяковое: подождать, пока Басаргин, зайдя с черного хода, выгонит эту сволочь из пещеры прямо сюда, на него, а потом ослепить гада фонариком и, покуда он будет стоять по грудь в яме, моргая, как филин, нашпиговать его, подонка, свинцом, чтоб другим неповадно было. С этим делом справился бы любой горожанин, не говоря уж о Николае Гавриловиче, молодость которого была бурной и прошла как раз в этих местах. И, надо добавить, в компании как раз вот этого пистолета. Что с того, что он старый и громоздкий? Зато надежный и бьет отлично, а патронов к нему, слава богу, завались — предкам спасибо, позаботились. Как чуяли, понимаешь, что придут, настанут времена, когда с оружием в стране станет туго.

В тишине и темноте старого склепа времени как будто не существовало вовсе. Можно было, конечно, снова включить фонарик и, посмотрев на часы, узнать, как долго он тут сидит. Но Николай Гаврилович не стал этого делать. Отблески электрического света мог заметить снизу Макар Ежов, которого он тут караулил, да и к чему оно здесь, время? Наше от нас все равно не уйдет.

Он сидел, держа в руке старый громоздкий маузер со взведенным курком, одолеваемый воспоминаниями. Из темноты всплывали лица — и хорошо знакомые, и давно, казалось, забытые. Они говорили с Николаем Гавриловичем, и голоса их звучали так, словно все они находились рядом с ним — прямо тут, в этом сыром, промозглом каменном склепе. Вспоминались женщины — все, сколько их у него было, — и дети, которых они ему родили. Времена уже тогда наступили сложные, неспокойные; власть дотянула до Волчанки щупальца телефонных проводов, приковала богом забытый поселок к центральным областям страны цепями проезжих в любое время года дорог, насажала повсюду своих людей — словом, окрепла, да так, что с ней уже приходилось считаться. Тогда и появилась у него эта чужая, никчемная фамилия — Субботин. А уж о сыновьях и говорить нечего: им, кровиночкам, Николай Гаврилович не мог дать не только своей фамилии, но даже и настоящего отчества. Помогал чем мог, это верно, особенно тогда, когда, до конца разобравшись в ситуации, сам стал в Волчанке властью, но вот батей никто из них его не называл даже наедине — не могли себе этого позволить, права такого не имели. Так ни разу он этого слова — «батя» — от них и не услышал. А теперь-то уж и подавно не услышит, спасибо москвичам.

«Нет, — подумал он, тиская деревянную рукоятку пистолета. — Нет, попытка к бегству — это, конечно, хорошо. Только пулю этому москвичу между глаз я сам пущу, никому не доверю. Мой он, и точка! Не забыть бы Семена предупредить, а то он у нас на руку скор, ему человека шлепнуть — одно удовольствие, все равно что высморкаться. Что-то долго, кстати, он там возится. Не случилось бы чего.»

И вот тут, стоило ему только об этом подумать, откуда-то из-под земли донесся приглушенный громовой удар, от которого каменный пол под ногами Николая Гавриловича испуганно вздрогнул. За первым ударом послышалась целая серия, с потолка за шиворот посыпался какой-то мусор. Субботин вскочил, включил фонарик и в его неверном, прыгающем свете увидел, как сдвинутая крышка гробницы, служившая дверью потайного лаза, поползла, как живая, сорвалась с каменной подставки и, свалившись на пол, с треском раскололась.

Глава 22

Семену Басаргину приходилось туго — он и не ожидал, что Макар окажется таким хладнокровным ловкачом. Ежов, хоть и был человеком сугубо штатским, обладал, как оказалось, редкой способностью не терять головы при звуках стрельбы и сразу же начал действовать так, словно ничем другим никогда в жизни не занимался.

Теперь, когда по всей пещере метались рыжие сполохи выстрелов, когда пули высекали из малахитовых стен длинные рыжие искры и брызгались каменной крошкой, когда вокруг дико визжали рикошеты и уши закладывало от производимого древним «льюисом» басистого грохота, — Басаргин понимал, что зря послушал дядю Колю. Не пугать надо было Макара, а валить — валить сразу, как лося с номера, наверняка, чтоб уже не рыпался. Но нет, старому хрену хотелось, видите ли, тряхнуть стариной, пальнуть еще разочек из своей ржавой гаубицы — да не по водочной бутылке и не в дерево, а в живого, понимаешь ты, человека! Вот и лез бы сюда сам, раз ему так приспичило! А теперь что же — пропадать?

Басаргин попытался поднять голову, и сейчас же по каменной стене прямо над ним хлестнула очередь. По голове и плечам коротко пробарабанил град каменных осколков, левую икру обожгло, как будто об нее затушили сигарету, — расплющенная в блин пуля, уже лишенная убойной силы, но еще горячая, упала, отскочив от камня, на ногу, отсюда и ожог.

Беда была в том, что на стороне Ежова оказалось подавляющее преимущество в огневой мощи. Он довольно быстро расстрелял обе обоймы своего карабина; Басаргин считал выстрелы и подумал тогда, что это уже все, что Макар иссяк и вот сейчас, сию минуту, побежит спасаться в штольню, прямо навстречу дяде Коле с его маузером. Но не тут-то было! Ежов оказался мужиком запасливым и сообразительным: в кармане у него нашелся предусмотрительно припасенный пистолет, а когда и в нем наконец-то кончились патроны, этот мордатый черт воспользовался пулеметом. И ведь сообразил же, сука, как эта старинная машинка работает! Вот тебе и гражданский, вот тебе и бизнесмен.

Вообще-то, понять упорство, с которым Макар держал занятую позицию, было нетрудно. Уйти тем путем, которым пришел, ему мешал залегший за камешком Басаргин. А воспользоваться стремянкой, по которой мог бы проникнуть в штольню, а оттуда в монастырь, Макар не спешил: стремянка была отлично видна в рассеянном свете поставленного торчком, рефлектором кверху, фонаря, и Ежов понимал, конечно, что видит эту стремянку не только он. Карабкаться по приставной лестнице, паля из старинного ручного пулемета, который, к слову, весит без малого двенадцать кило, — дело немыслимое, а значит, во время подъема, пусть себе и недолгого, Макар будет представлять собой завидную мишень. Промахнуться по такой мог бы разве что последний олух, но тут, в пещере, кроме самого Макара, таких не было.

Кроме того, Ежов, конечно, понимал, что, если он отсюда убежит, вернуться обратно ему уже не дадут. Да и рюкзак, набитый почти доверху, наверняка неподъемный, ему, конечно же, бросать не хотелось. Унести рюкзак он не мог, бросить не хотел, вот и держался до последнего патрона, как защитник Брестской крепости.

Выставив из-за камня поднятый над головой пистолет, Басаргин пальнул вслепую. Бесполезный автомат валялся рядом на камнях — оба рожка капитан расстрелял в надежде напугать Ежова и заставить искать спасения в штольне. Теперь у него остался только старикашка «макаров» — два патрона в рукоятке, один в стволе и еще восемь в запасной обойме. Негусто, конечно, но что поделаешь? Должно же это когда-то кончиться!

Ежов ответил на выстрел длинной, неэкономной очередью — видимо, у него все-таки начали сдавать нервы. Один из камешков, упавших после этого Басаргину за шиворот, оказался довольно крупным изумрудом — капитан убедился в этом, вытащив колючую штуковину из-за воротника. «Не счесть алмазов в каменных пещерах».

Не поднимая головы, капитан выстрелил еще раз. В ответ прогремело два выстрела, а вслед за ними послышался звук, которого капитан ждал уже давно, — отчетливый, сухой щелчок бойка, упавшего на пустой патронник.

Запасных дисков к «льюису» у Ежова не было. Вернее, быть-то они были, но лежали, слава богу, в другом месте, по принципу «подальше положишь — поближе возьмешь». Криво усмехаясь, Басаргин уперся ладонями в камень с намерением встать и придушить подонка голыми руками, и в это самое мгновение что-то с глухим металлическим лязгом упало в шаге от него и, подкатившись, замерло в полуметре от лица.

Ежов все-таки успел найти гранаты. А теперь у него, кретина, хватило ума ими воспользоваться.

Даже не успев толком сообразить, что, собственно, намерен делать, на одном спасительном рефлексе Басаргин схватил ребристое, чуть тронутое ржавчиной стальное яйцо и не глядя швырнул его за спину, в узкий, извилистый, промытый в толще горы давно ушедшим под землю ручьем проход. Граната улетела в темноту, ударяясь об углы и выступы, отскакивая от них, как диковинный железный мячик, и там, в темноте, за углом, рванула, не долетев до пола. Подземелье на миг озарилось дымно-оранжевой вспышкой, от грохота заложило уши, но даже сквозь звон в голове Басаргин различил продолжающийся треск падающих обломков, рассыпчатый грохот рушащихся камней и угрожающее кряканье оседающего потолка. Он обернулся, но ничего не разглядел в выплывающих из сплошного мрака на слабый свет фонаря густых клубах перемешанного с пылью тротилового дыма. В дыму что-то продолжало сыпаться с дробным стуком; крупный, килограмма на три, обломок малахита, вылетев из темноты, больно ударил капитана по ноге.

Басаргин вскочил.

— Стой, урод! — почти не слыша собственного голоса, во всю мощь легких завопил он. — Не бросай, завалит на хрен! Стой, сука!

Ежов его не слушал, а может быть, просто не слышал. В подсвеченных электрическим конусом клубах пыли капитан увидел темный силуэт человеческой фигуры с отведенной для нового броска рукой и, не успев ни о чем подумать, горя только одним желанием — остановить эту сволочь, пока не поздно, — вскинул пистолет, прицелился и дважды нажал на спусковой крючок.

Затвор пистолета заклинился в крайнем заднем положении, но это уже не имело значения: по крайней мере одна из пуль нашла цель. Ежов покачнулся, его ладонь разжалась, и похожая на мелкий, снятый раньше времени ананас граната с глухим стуком упала в один из трех набитых точно такими же ананасами ящиков.

Макар Ежов еще стоял, когда она взорвалась, вызвав детонацию, и вспышка взрыва была последним, что видел капитан Басаргин. Сметенный взрывной волной фонарь погас, и в наступившем мраке что-то тяжелое и угловатое, рухнув с потолка, ударило его по спине — ударило так, что капитан мгновенно отключился.

Когда он очнулся, вокруг стояла кромешная тьма, снизу было холодно и сыро, и откуда-то доносился равномерный шум. Некоторое время капитан пытался сообразить, что ему напоминает этот звук, а потом понял: это было похоже на шипение воды, веером бьющей из зажатого пальцем водопроводного крана. Только этот звук был намного громче и сопровождался множеством других звуков: тихим постукиваньем осыпающихся камней, шорохом оплывающей земли, скрежетом трущихся друг о друга обломков.

Затем капитан осознал, что лежит в воде и что вода довольно быстро прибывает. Он попытался встать, и нижняя часть тела, начиная от поясницы, отозвалась на это движение вспышкой невыносимой боли. Он был засыпан, намертво зажат, раздавлен, как букашка, на которую наступили сапогом, но он еще жил и чувствовал, как прибывает ледяная вода.

Басаргин закричал, но его никто не услышал. Вода продолжала прибывать, и, когда она поднялась до подбородка, в темноте раздался странный звук, как будто некто огромный, величиной с гору, крякнул с досады. Затем что-то протяжно, душераздирающе затрещало, в воду с плеском посыпались обломки, и пол пещеры, дрогнув, начал разламываться на куски и погружаться в пучину гигантского подземного озера, наткнувшись на которое Павел Иванович Демидов полтора века назад прекратил разработку богатого, в высшей степени перспективного месторождения уральских самоцветов.

Многотонные массы камня, рушась и уходя в бездну, увлекали за собой новые пласты. Дно котловины, представлявшее собой свод гигантской пещеры, ходило ходуном, деревья тряслись, как в лихорадке, и падали одно за другим; руины монастыря шевелились, как живые, со стен и башен сыпались кирпичи. Восточная стена колокольни треснула, отделилась от остальных и обрушилась водопадом камня и штукатурки в облаках пыли и черных молниях беспорядочно мечущихся, слепых от дневного света летучих мышей. Казалось, под землей, пробудившись ото сна, ворочается какой-то огромный зверь. Его беспорядочные толчки трижды сбивали Николая Гавриловича с ног, прежде чем он, задыхаясь, весь в пыли и грязи, не помня себя, добрался до склона ближайшего холма и с колотящимся, грозящим выскочить из груди сердцем повалился навзничь, лицом к гибнущему монастырю.

Колокольни уже не было. Субботин увидел, как монастырская церковь вдруг закачалась, словно бумажный кораблик на волнах, а потом накренилась вправо и, разваливаясь на глазах, конвульсивно содрогаясь, начала уходить прямо в землю. Из-под нее выбило гигантский фонтан грязной воды, в котором, кувыркаясь, будто выпущенные из мощной катапульты, летели громадные камни. Склон под Николаем Гавриловичем задрожал и медленно пополз вниз. Субботин перевернулся на живот, а потом поднялся на четвереньки и из последних сил стал карабкаться навстречу этому неумолимому мертвому движению — в клубах пыли, в треске ломающихся деревьев и бешеной пляске сыплющихся сверху, радостно подскакивающих, кувыркающихся камней.

Все стихло примерно через полчаса. Черная поверхность возникшего на месте монастыря огромного озера еще волновалась, и оно все еще продолжало подниматься, но этот процесс замедлялся прямо на глазах, и уже было ясно, что тут, на склоне, примерно в пяти метрах над уровнем воды, Николай Гаврилович в полной безопасности.

Он еще немного полежал на спине, постепенно приходя в себя и слушая, как успокаивается в груди расходившееся сердце, а потом медленно, с трудом сел и нашарил в кармане курево. Глотая горький дым, Николай Гаврилович смотрел на плескавшуюся внизу воду, уже начиная понимать, что в почти двухвековой истории Волчанской обители поставлена жирная точка. Он только что стал свидетелем возникновения в окрестностях Волчанки еще одной Чертовой Прорвы. То есть не Чертовой, конечно, а. ну, скажем, Монастырской. Монастырская Прорва — звучит? Пожалуй. Так это озеро, наверное, и будет называться, потому что такое название первым делом приходит в голову.

Он вдруг заметил, что где-то обронил пистолет. Пустая деревянная кобура по-прежнему висела через плечо на узком кожаном ремешке, а вот пистолета не было. Да оно и немудрено: в том бедламе, что творился тут полчаса назад, можно было и голову потерять, а не то что какой-то пистолет. Субботин замедленными, неуверенными движениями смертельно усталого человека потянул через голову ремень, зачем-то аккуратно обмотал его вокруг пустой кобуры и швырнул в воду. Там плавала пропасть всякого мусора — всплывшая хвоя, пучки травы, мох, листья, вырванные с корнем кусты и молодые деревца, сухие ветки, коряги — все, чему в скором времени суждено было опуститься на дно и гнить там, превращаясь в пушистый ил. Среди всего этого добра у самого берега покачивались на мелких волнах несколько заплесневелых царских сторублевок, а подальше, метрах в двадцати от кромки воды, Николай Гаврилович заметил предмет, подозрительно похожий на форменное милицейское кепи. Сказать с уверенностью, действительно ли это головной убор Басаргина, Николай Гаврилович не мог, да это, пожалуй, и не имело значения. Он хорошо представлял себе, что произошло под землей: рванули гранаты, все три ящика, и подземное озеро, о котором упоминал в своих записках Павел Иванович Демидов, вырвалось на свободу. Судя по масштабам разрушений, сокровища малахитовой пещеры пропали окончательно и бесповоротно — оттуда, с никем не меренной глубины, из-под обломков монастыря и многотонных нагромождений каменных глыб, их не достанут никакие водолазы. «Заставь дурака Богу молиться, так он и лоб себе расшибет», — подумал Николай Гаврилович о Басаргине.

Он закурил еще одну сигарету и вдруг подумал: что ни делается, все к лучшему. Того, что уже было за десятилетия перетаскано из пещеры и частично обращено в деньги, ему хватит на три жизни. Тем более что наследников не осталось, заботиться не о ком. Деньги при нем, власть все еще при нем, и, черт возьми, не надо больше просыпаться по ночам от ужаса при мысли о том, что кто-то проник в пещеру и наложил лапу на фамильное богатство. И не надо больше беспокоиться, как бы эти здоровенные оболтусы не наломали дров, и разоблачения бояться тоже больше не надо, потому что ни доказательств, ни свидетелей, ни соучастников его дел не осталось. Вон они, свидетели, соучастники и доказательства, в озере плавают — ныряй, если охота! Вот это вот и называется: концы в воду. Чем плохо? Это как Семен говорил после того, как утопил в Чертовой Прорве бандитский джип: без следа — значит, без следа.

Конечно, по мелочам подчистить придется. Например, надо похоронить Серегу Выжлова, разобраться с этим шустрым москвичом. Теперь, когда доказательства уничтожены, москвич не представляет никакой опасности — пусть бы бежал в свою Москву, врал начальству про чудеса малахитовой пещеры. Начальство кинется на такое диво поглядеть, а тут — ба! — не то что пещеры с сокровищами, монастыря-то никакого нет, озеро плещется! Что ж ты, скажут, сучонок, тут делал-то столько времени — с бабами водку жрал? И — по шеям, а еще того хлеще — под суд. Это бы, конечно, славно, да только должок за ним числится, слишком много он тут, в Волчанке, накуролесил. Один Серега чего стоил, за него одного рассчитаться — святое дело.

Он бросил окурок в озеро, и тот, коротко зашипев, закачался на грязной поверхности рядышком с царской сторублевкой. Торчащий из кармана пиджака туго набитый пакет напомнил о себе негромким шуршанием. Пирожки, подумал Николай Гаврилович. Это ж надо! Люди померли, целый монастырь утонул, добра на миллионы долларов пропало, а пирожки — вот они, не запылились даже. Ну разве что помялись чуток, так это на вкус не влияет.

А с Матвеевной тоже придется что-то решать, подумал он, разворачивая пакет, из которого в нос так и шибануло знакомым сытным духом. Причем решать быстро, пока из района не прислали на смену без вести пропавшему Басаргину какого-нибудь умника с чувством долга и прочими заморочками. Надо, чтоб к приезду этого самого умника в Волчанке уже все было шито-крыто, чтоб все, кому следовало пропасть, пропали, а у остальных все шло своим чередом — тишь, гладь да божья благодать. Тогда, даже если новый начальник милиции вздумает проводить какое-то расследование, копать чего-то, черта с два он что-нибудь выкопает.

«А жалко Матвеевну, — подумал Субботин, с аппетитом вонзая зубы в румяный пирожок и принимаясь старательно работать челюстями. — Где я еще такую секретаршу найду? Однако Семен, царство ему небесное, правильно подметил: слишком уж она башковитая, а пищи для размышлений у нее теперь выше крыши. Жалко, черт! Ну, да тут уж ничего не попишешь, себя-то, поди, жальче. Одно хорошо: проблем с ней не будет. Много ли ей, пожилой бабе, надо? Придумаем что-нибудь, организуем несчастный случай и похороним с почетом, за счет местного бюджета.»

Он не заметил, как умял два пирожка и взялся за третий. Николай Гаврилович уже начал сминать в кулаке салфетку, в которую тот был завернут, когда в глаза ему бросились темневшие на белой бумаге строчки. Что-то там было написано — шариковой ручкой, знакомым, почти каллиграфическим почерком Алевтины Матвеевны. Случайностью это быть не могло. Матвеевна — баба аккуратная, и раз уж она завернула еду в исписанную бумажку, так, наверное, неспроста. Хотелось ей, видать, чтоб Николай Гаврилович эту ее писанину прочел, и притом так, чтоб ее самой в это время поблизости не было.

Субботин сунул пирожок в зубы, чтобы освободить себе руки, и начал разворачивать исписанную салфетку, мысленно усмехаясь, со снисходительным пренебрежением эстрадной звезды, получившей очередное послание от фанатичной поклонницы. Развернув записку, он разгладил ее на колене, вынул пирожок изо рта, попутно откусив от него добрую половину, и, жуя, стал читать.

Написано, впрочем, было совсем немного, всего- то пара коротких строк. Ничего не поняв, не веря собственным газам, Субботин прочел записку по второму разу, и до него наконец дошел ее смысл.

Резко подавшись вперед, Николай Гаврилович с силой выплюнул недожеванный кусок пирожка, уже понимая, что этим ничего не исправишь, что старая сука со своим хваленым умом рассчитала все тютелька в тютельку и не оставила ему никакого выхода, но не желая этому верить.

Поверить, впрочем, пришлось. Ощутив нарастающее жжение во внутренностях, Николай Гаврилович окончательно все понял. С этим окончательным пониманием он прожил еще около минуты, и то были трудные шестьдесят секунд — пожалуй, самые трудные и мучительные в его жизни.

Примерно через час на берег новенького, с иголочки, лесного озера со стороны поселка вышел Глеб Сиверов. Он немного постоял на гребне холма с видом человека, который не может понять, куда это его занесло, а потом, заметив скорчившееся в нескольких метрах от кромки воды тело, неторопливо спустился вниз. Увидев посиневшее от удушья, жутко перекошенное лицо с выпученными мертвыми глазами, он поставил на предохранитель и медленно убрал в кобуру пистолет.

— Ну и дела, — сказал Слепой, увидев плавающие у берега среди прочего мусора царские деньги. — Дела, — повторил он, подняв с земли мятую исписанную салфетку и сопоставив текст записки с тем, что, скорчившись, лежало у его ног.

«Я все знаю, — было написано на салфетке. — Встретимся в аду».

Присев на корточки, Глеб чиркнул зажигалкой и поднес огонек к уголку салфетки. Прикурив от вспыхнувшей бумаги сигарету, Сиверов положил салфетку на землю и заботливо пошевеливал ее веточкой, пока она не сгорела дотла. Тогда он перемешал пепел и растер его подошвой ботинка, а потом подобрал полиэтиленовый пакет с оставшимися в нем пирожками, сунул туда огрызок пирожка, не доеденного покойным волчанским мэром, добавил для надежности увесистый камень, завязал горловину пакета тугим узлом и бросил его в воду, подальше от берега. Раздался негромкий всплеск, взлетели брызги, и последнее угощение Алевтины Матвеевны благополучно отправилось на дно.

Глеб докурил сигарету, отправил окурок вслед за пирожками, подумал еще секунду, а потом уперся ногой в плечо лежавшего на склоне Субботина и столкнул труп в воду. Прокатившись несколько метров по крутому каменистому откосу, тело с плеском погрузилось в озеро, помаячило немного у поверхности и медленно исчезло из вида, словно растворившись в темной, покрытой пленкой мусора воде.

Без следа — значит, без следа.

* * *

— Кто-то из авторов детективных романов — уже не помню, кто именно, — устами одного из своих героев сформулировал очень правильную мысль: чем сложнее и запутаннее картина преступления, тем проще оказывается его раскрыть, — с глубокомысленным видом сообщил Глеб Сиверов, разливая кофе.

Федор Филиппович взглянул на него с несколько юмористическим выражением, но воздержался от иронического замечания. Сейчас, по прошествии недели, Глеб выглядел вполне обычно. Свежий, гладко выбритый, уверенный в движениях и речах, благоухающий дорогим одеколоном, он нисколько не напоминал то заросшее щетиной, поминутно хватающееся за переломанные ребра чучело, которое генерал застал на конспиративной квартире. Теперь, когда все кончилось, уважаемый Глеб Петрович мог позволить себе с умным видом рассуждать о том, насколько это было просто — понять, что творится в богом забытой Волчанке, и положить конец деятельности так называемых оборотней.

«Пусть болтает, — решил генерал. — Главное, что живой».

Глеб поставил перед ним чашку и опустился в кресло напротив. Садился он все еще осторожно — берег бок; только это да еще плотный, кирпичнокрасный, явно не курортный загар напоминали о том, что последнюю пару недель он провел в основном на открытом воздухе.

— Это был клан, — продолжал Глеб, пригубив кофе и одобрительно кивнув. — Небезызвестный Павел Иванович Демидов, помимо застреленного на дуэли Акима, имел еще одного сына — внебрачного или, как тогда говорили, незаконнорожденного. Данный факт он не особенно скрывал, да в таком месте, как Волчанка, это, пожалуй, и невозможно. Он даже позволил матери дать парню свою фамилию — Демидов, помогал деньгами, и притом довольно щедро, но о наследстве речь, можно сказать, не шла — так, один пункт в завещании, где была названа весьма скромная сумма годового содержания. А после того как Пал Иваныч изменил завещание, отписав все свое имущество монастырю, парень и вовсе остался ни с чем, и это его, как вы понимаете, не обрадовало. Правда, тот факт, что генерал Рыльцев остался с носом, не найдя в монастыре того, что искал, вселял некоторую надежду, и этот Прохор — хоть и незаконнорожденный, но все-таки Демидов — посвятил всю свою жизнь поискам клада, который, по его твердому убеждению, был запрятан где-то там, в монастыре. Наверное, легенду про оборотней придумал и запустил в народ именно он — чтобы, как вы понимаете, кто-нибудь другой ненароком не наткнулся на то, что по праву принадлежало ему.

Глеб глотнул кофе, закурил новую сигарету и поправил темные очки.

— Неизвестно, кто именно нашел клад — сам Прохор Демидов или кто-то из его сыновей, — продолжал он. — Кстати, знаменательно, что в этом роду рождались исключительно мальчики, причем все как на подбор богатырского сложения и, как говорится, приятной наружности — разумеется, чисто славянской. Этакие, знаете ли, богатыри земли русской — косая сажень в плечах, русые кудри, серые глаза. Вам этот портрет никого не напоминает?

— Неужели Сохатый?.. — искренне изумился генерал.

— Представьте себе! Сохатым он был только по паспорту, как, кстати, и его сводный брат, Сергей Иванович Выжлов. Матери-то у них были разные, а вот папаша один — небезызвестный Николай Гаврилович Субботин, глава местной администрации, прямой потомок Прохора Демидова, тот еще ходок. Это у них была такая семейная традиция, аж с девятнадцатого века — наряжаться в клыки и шкуры и патрулировать подходы к монастырю. Каково?

— С ума сойти можно! — честно признался Потапчук. — Ни за что бы в это не поверил, но генетическая экспертиза присланного тобой образца показала, что Выжлов и Сохатый действительно были близкими родственниками. Но какого дьявола они этим занимались? С таким богатством — и сидеть в этой дыре!

— Уж не знаю, какие мотивы двигали данным семейством в самом начале, — сказал Глеб, — но думаю, тут было много факторов. Во-первых, оставленный с носом губернатор наверняка внимательно за ними присматривал. Да и место это после того, как обвал засыпал дорогу, стало труднодоступным, вывезти оттуда такую уйму золота и камней сделалось ой как непросто. И вообще, как говорится, лучше быть первым в провинции, чем последним в Риме. Словом, не знаю, врать не буду. Что же касается Субботина, то он оказался в довольно щекотливом положении. Бросить такое богатство он, естественно, не мог, а предъявить — ну как ты его предъявишь? Откуда, скажут, у тебя столько всего? Клад нашел? Сдай государству и получи свои двадцать пять процентов! Это его, видимо, не устраивало, да и традиция, которой больше ста лет, — это, наверное, уже что-то вроде наследственного сдвига по фазе. Никем, кроме как хранителем и обладателем демидовских сокровищ, он себя, наверное, уже и не мыслил.

— С ума сойти, — повторил Федор Филиппович. — Кучка психопатов. А сколько в том районе пропало экспедиций!

— Ну, к этому-то, пожалуй, приложили руку не только Демидовы, — возразил Глеб. — Поняв, что вот-вот вскроет подземное озеро, Павел Демидов прекратил разработку месторождения, но камешков, да и золотишка тоже, вокруг монастыря всегда хватало. Волчанцы давно привыкли считать их своей собственностью, это был основной источник доходов для всего поселка. Демидовы этому не препятствовали — пусть подбирают, что под ногами валяется, лишь бы к монастырю не совались. Поэтому геологам в тех краях никогда не были рады, и, когда приходила очередная экспедиция, думаю, разбирались с ней сообща — с одной стороны «оборотни», с другой — так называемое мирное население.

— Да, — вздохнул Федор Филиппович, — занятная история. Интересно, что же все-таки стало с этим их мэром? Неужели удрал?

— Не думаю, — сказал Глеб. Генерал смотрел на него исподлобья, испытующе, и поэтому он говорил нарочито небрежно. — По-моему, он остался там, в монастыре. вернее, под ним, вместе с Басаргиным и Ежовым.

— Странная история, — с мягким нажимом произнес Федор Филиппович. — Видишь ли, в тот самый день, когда был затоплен монастырь, из поселка бесследно исчезла секретарша Субботина.

— Секретарша? — изумился Глеб. — Господи, она-то здесь при чем?!

— Вот и я думаю: при чем? — сказал генерал. — Я навел о ней справки. Оказывается, до того, как стать бессменной секретаршей не менее бессменного мэра, она была женой священника, который приехал в Волчанку, чтобы попытаться восстановить монастырь или хотя бы монастырский храм. Священник этот, как ты понимаешь, пропал без следа, а его жена осела в Волчанке. Мне кажется странным, что после стольких лет, мирно прожитых в этой дыре, она пропала в тот самый день, когда погиб последний и главный из ее обидчиков.

Глеб пожал плечами и спрятал лицо в кофейной чашке, жалея о том, что она слишком мала и не может целиком вместить его голову.

— Совпадение, — сказал он, окутываясь сигаретным дымом.

— Странное совпадение, — заметил Потапчук. — Не думал, что ты в такие веришь.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — заявил Сиверов. — Не хотите слушать меня — послушайте хотя бы Шекспира. Он таки был не дурак.

— Ну да, ну да, — язвительно проворчал генерал. — Не знаю. Если он такой умный, что же у него тогда герои один другого хлеще? Ведь кого ни возьми — дурачье, опилками набитое!

— Экий вы. гм. литературовед, — заметил Сиверов.

— Да уж какой есть. Вот тебе, кстати, еще одно совпадение: в тот же день, когда исчезла эта твоя экс-попадья, ее дом без видимой причины загорелся и сгорел дотла.

— Надо же! Чудны дела твои, Господи! А тело?

— Тело не обнаружено. Думаю, его там и не было.

— Ну, это не факт. Может, оно тоже сгорело дотла?

— Точно, сгорело. Предварительно изъяв из сейфа в приемной свое личное дело и стерев все отпечатки пальцев — ив приемной, и в кабинете Субботина. От этой Алевтины Матвеевны ничего не осталось — ни отпечатков, ни фотографий, ни личных вещей. Как будто ее и вовсе никогда не было на свете.

— А кто это установил? — спросил Глеб со всем равнодушием, на какое оказался способен в данный момент.

— Новый начальник милиции. Ему, как и мне, все эти совпадения показались странными. Дотошный тип, скажу я тебе! Сам попытался снять отпечатки пальцев в приемной, а там — чисто! Все стерто, да не просто так, а чуть ли не спиртом.

— Да, действительно, странно. И что же?..

— Да ничего! Обвинить ему эту тетку не в чем, так что в розыск он подавать не стал. Тем более что это, как я понимаю, бесполезно. Под словесное описание подойдет кто угодно, паспорт у нее почти наверняка новый, так что.

Федор Филиппович развел руками, показывая, что искать бесследно исчезнувшую секретаршу Субботина — пустая трата времени. Глеб был с ним целиком и полностью согласен, и это вызывало у него чувство глубокого удовлетворения.

Пользуясь тем, что темные стекла очков скрывают глаза, он смежил веки и сейчас же, словно наяву, увидел залитый закатным солнцем перрон маленького полустанка, по которому, направляясь к своему вагону, уходила пожилая женщина с прямой спиной и гордо поднятой головой. В одной руке у нее была полупустая дорожная сумка, в другой — железнодорожный билет, который купил ей Глеб, чтобы скучающая кассирша, чего доброго, не запомнила ее лица. Потом поезд тронулся и пошел, понемногу набирая скорость. Мимо одно за другим поплыли бледные пятна чужих, незнакомых лиц, с одинаковым выражением скучливого интереса разглядывавших остающийся позади безымянный полустанок и стоящего на пустом перроне человека. Алевтина Матвеевна так и не выглянула в окно, но Сиверов все равно помахал вслед уходящему поезду рукой и неторопливо побрел туда, где оставил «опель» Ежова — машину нужно было отогнать подальше и утопить в каком-нибудь лесном водоеме, чтобы окончательно обрубить все концы.

Глеб открыл глаза, прогнав видение, и с наслаждением потянулся, не обращая внимания на боль в потревоженных ребрах.

— Без следа — значит, без следа, — сказал он вслух и улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд генерала. — Хотите еще кофе, Федор Филиппович?

Content

Андрей Воронин
Слепой. Волчанский крест

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22