Андрей Воронин

Атаман. Охота на отражение

Герои, события и места действия — вымышлены. Любое совпадение с реальными людьми и ситуациями — случайно.

Пролог. Дурная репутация

1.

Атаману позвонили среди ночи. Юрий проснулся, помотал головой, выругался. Он терпеть не мог такие вот ночные встряски. Даже не потому, что они, как правило, означали какие-то проблемы. Просто вы найдите хоть одного человека на свете, чтобы был в здравом уме и при этом не любил бы нормально поспать.

Терпухин протянул руку к телефону и снял трубку.

— Я слушаю, — сказал он, чуть откашлявшись.

— Юрий? Это сосед твой, Прохоров.

Терпухин потратил несколько секунд на то, чтобы сообразить. Потом догадался, что соседом этот человек может называться только по здешним меркам. Он живет на хуторе в пятнадцати километрах от станицы — ну какое тут соседство, если мерить мерками нормального человека.

— А, Николай… Ты чего всполошился в такое время? — спросил Атаман.

С Николаем Прохоровым они общались достаточно плотно — хуторянин, мужчина сорока пяти лет, три месяца назад вышел в отставку по ранению: получил осколок самодельной противопехотной мины в Чечне, так что теперь жил фактически на полутора легких.

Атаман сошелся с ним именно на почве обсуждения чеченской войны. Прохоров, хоть и командовал мотострелковым батальоном, отзывался о кампании исключительно негативно и любил повторять, что если бы не присяга, то он бы не по чеченцам стрелял, а по тем, которые сидят в мягких креслах и стелют необстрелянных пацанов в этой проклятой дыре, как солому.

В общем, какой бы ни была позиция Николая, но в Чечне за его голову назначили довольно весомую награду. И если бы не его выход в отставку, может, и нашла бы эта награда какого-нибудь моджахеда.

— Юра, ты только не сочти меня полоумным, но что-то нехорошо вокруг хутора. Кто-то с фонариком ходил, теперь вот собаки надрываются. Мне это не нравится. Шкурой чувствую.

Терпухин насторожился. Прохоров не получил в наследство от своих военных будней традиционные нервные расстройства. Значит, что-то происходит на самом деле.

— А может, картошечкой твоей поживиться решили? Слышал — у Возницыных гектара три выкопали да еще и самого хозяина из ружья чуть не пристрелили?

— Это я, конечно, помню. Только картошка моя растет совсем не в той стороне.

— Ясно. Так что требуется от меня?

— Да я толком не знаю. Не мешало бы подстраховаться, попросить тебя подъехать. А с другой стороны, стыдно. Вдруг тревога ложная?

— Стыдно не стыдно, а если все-таки нет? Тогда что?

— Тогда, судя по всему, будет мне несладко.

Атаман ненадолго задумался. Тут, в степи, как и несколько лет назад, было неспокойно. И подход ко всему требовался исключительно местный, в полном соответствии с известной пословицей про свой устав и чужой монастырь.

Конечно, это могли быть простые охотники до легкого хлеба, вздумавшие устроить набег на одинокий хутор с населением в одну семью. Но нельзя забывать и про ту самую награду за голову Прохорова. Ее ведь никто не отменял — не такая эта называющая себя мусульманской братия. Ее злоба не имеет срока давности и не проходит лишь потому, что человек отошел в сторону. Чеченская кровная месть — это похлеще, чем корсиканская вендетта.

— Ладно, Николай. Ты не волнуйся. Я, наверное, подъеду к тебе все-таки.

— Погоди. Не рви сердце. Я немного осмотрюсь, проверю, что и как, а потом еще раз позвоню и скажу — или тебе приехать, или ложиться спать. Короче, я…

И тут связь прервалась.

Атаман, нахмурившись, посмотрел на трубку, в которой раздавались короткие гудки. Чем бы ни был вызван обрыв связи, он не предвещал ничего хорошего.

Юрий стал одеваться.

После того как была застегнута последняя пуговица на камуфляже, он отбросил угол паласа, открывая доступ к люку в подпол. Там Атаман хранил то, чего ему, строго говоря, не полагалось. И уголовных статей он за этот небольшой арсенал мог обрести столько, что хватило бы на очень приличный срок.

Терпухин спустился вниз, включил свет. Озарившееся холодным галогеновым сиянием подземелье было небольшим, почти кубическим, стены были отделаны широкими досками, стругаными и промазанными олифой. Здесь не было традиционных для американского кино стеллажей с множеством устрашающих «стволов». Только старый комод у одной из стен, а еще стол и стул.

Терпухин выдвинул нижний ящик комода, извлек оттуда пенопластовый лоток с гранатами «ф-1». Взял две штуки, сунул в карман куртки. Из среднего ящика вытащил пистолет Стечкина. Эта машинка появилась у него не так давно — после удачного общения с одним ушлым типом, занимающимся торговлей всякими смертоносными железяками. К пистолету Терпухин захватил две запасные обоймы. Подумал: а не запастись ли еще и патронами? Но в итоге решил не заниматься ерундой. В конце концов, не с одним же только «АПС» он поедет к Прохорову!

То, что Терпухин собирался взять, находилось у него прямо в доме, так как не попадало под категорию запрещенного оружия.

Он садился в машину, отягощенный охотничьим карабином «манлихер» и тяжелым «ножом выживания» на поясе. Этакий тесак в лучших традициях старины Рембо. Очень неплох как рабочий инструмент, а уж по части психологического устрашения. Атаман однажды только показал его противнику — и хватило! Правда, «противник» тот — трое сосунков, пожелавших сатисфакции за небольшой урок хороших манер, преподанный им Терпухиным в городе. Главное, не поленились, выследили, приехали, бряцая газовыми пистолетами и китайскими складными «навахами». Юрий вышел к ним с этим вот килорезом. И получилось, как в старом фильме про крокодила Данди.

Карабин привычно лег на специальную подставочку между передними сиденьями — Терпухин сам смастерил это устройство по примеру того, что видел в кино про американских полицейских.

А теперь надо было быстро двигать на хутор Прохорова.

2.

Прохоров осторожно вышел в сени, посмотрел сквозь широкое окно наружу, туда, где еще недавно мельтешили огоньки маленьких китайских фонариков-карандашиков. Теперь темнота казалась просто непроглядной. Август — самая пора таких ночей, хоть глаз выколи.

Николай шагнул на крыльцо, прислушался, принюхался. Степь пахла как обычно. Однако воздух был тяжелый и вязкий. Судя по всему, погода должна была испортиться в ближайшее время. Как бы в подтверждение этих мыслей, позади дома полыхнула беззвучная зарница, на долю секунды выхватив местность из мрака.

Прохоров, оглядывавший поверх забора окрестности, заметил еще что-то не очень уместное в степи среди ночи. Недалеко от хутора стояла машина… Или показалось? Черт его знает! Он стал ждать следующей вспышки.

Отключившийся телефон, говоря откровенно, очень беспокоил. Хотя с поправкой на древние деревянные столбы и старые, прогнившие провода, ведущие к хутору это достижение цивилизации, тревожиться не стоило. в обычных обстоятельствах.

Но сегодня никак не получалось списать пропавшую связь на поломку линии. Тревожно все это, ох как тревожно!

Машинально Николай посильнее сжал цевье двустволки. Ощущение под пальцами шлифованного дерева придавало некоторую уверенность. Хотя, конечно, какая тут уверенность — темнотища, гроза, какие-то сволочи околачиваются возле хутора.

Хоть бы Терпухин скорее подъехал, что ли!

Захотелось курить. Прохоров пошарил по карманам, но помятая пачка из-под «Балканской звезды» оказалась пустой. За сигаретами надо было идти в дом.

Полыхнуло еще раз — куда ярче. И прежде чем раздалось гулкое урчание далекого раската, Прохоров убедился: машина вправду была. Легковая, темного цвета, она стояла примерно в трехстах метрах от хутора. Прохоров почувствовал, как защемило под сердцем. Одновременно напомнило о себе поврежденное легкое — вначале короткой вспышкой боли, а потом спазмом тяжелого сиплого кашля. Кое-как справившись с ним, Прохоров сплюнул на землю и в свете очередной зарницы увидел, что кашляет он кровью.

Мысленно он пообещал себе: если этой ночью все разрулится в нормальном русле, то с утра он поедет наконец к врачу.

Гром ударил над степью сочным округлым басом. На него заполошным лаем отозвалась Грета — кавказская с примесью немецкой овчарка. Злющая и истеричная от такого генетического безобразия в своей крови, она признавала хозяином только Прохорова, а жену его и детей терпела. Кусать не пыталась, но даже самый младший из троих отпрысков — Васятка — не приближался к этой зверюге.

Прохоров повернулся в ее сторону, хотел было прикрикнуть.

Выстрел прогремел совсем не страшно, а по сравнению с раскатом приближающейся грозы — даже игрушечно. Грета обиженно взвизгнула, потом залаяла, но с такой болью, что Николая передернуло.

Когда раздался второй выстрел и лай захлебнулся, он уже бежал туда, на задний двор, пригибаясь и взводя курки ружья.

Собака лежала бесформенной грудой, не шевелясь. Прохоров, увидев ее в блеске зарницы, выругался, вскинул ружье и провел стволами вдоль забора, ища мишень, в которую прямо сейчас можно всадить заряд крупной картечи. Пожалел, что не зарядил ружье пулей.

Нет никого. Будто это просто залетела от далекой грозы шальная молния, громыхнула здесь, во дворе, и завершила свою сверкающую жизнь, прихватив Грету.

Прохоров отчетливо услышал громкий шорох слева от дома. Бросился на звук, увидел мелькнувшую тень — явно человеческую. Не тратя времени на окрики и вопросы, рванул спусковые крючки ружья. Дуплет разорвал в клочья напряженный предгрозовой воздух. С громким звоном разлетелась на куски сохнущая на заборе трехлитровая банка.

В ответ выстрелили. Пуля глухо стукнула в стену над головой. И сразу же с другой стороны забора послышалась гортанная, знакомая речь. Чеченцы! Откуда, зачем? Хотя зачем — понятно. Видимо, не дает кому-то покоя назначенная награда.

Перезаряжая на ходу ружье, Прохоров бросился в дом. И тут кто-то упал ему в ноги. Теряя оружие, Николай полетел головой вперед и так ударился о нижнюю ступеньку крыльца, что из глаз посыпались искры.

Сверху уже наваливались, заломали за спину руки. Прохоров рванулся, изворачиваясь, лягнул кого-то, и тут ему в солнечное сплетение врезался приклад ружья — будто бы локомотив на полной скорости. Воздух, казалось, весь вылетел из легких. Прохоров потерял сознание.

3.

Очнулся он оттого, что его ударили по лицу. Ударили сильно, унизительно. Прохоров ощутил во рту соленое, хотел провести рукой по губам, но руки оказались связанными позади спинки стула. Николай еще не успел этого понять, как последовала вторая оплеуха — такая же хлесткая, но безопасная. Как в кино: «Бить буду аккуратно, но сильно!» Только здесь, похоже, далеко не комедия.

Он открыл глаза и увидел собственную гостиную. Правда, виделась она не очень ясно — мало того что на лице налипло изрядное количество подсохшей крови, так еще и некто не поленился направить в лицо связанному пленнику настольную лампу.

— Свет уберите! — проворчал Николай.

Лампа померкла.

— Так удобнее? — произнес хрипловатый голос, владелец которого теперь вырисовывался неверным силуэтом в каскаде разноцветных пятен, пляшущих перед глазами.

— Гораздо, — ответил Прохоров.

Сзади и сбоку всхлипнули. Николай ухитрился развернуться, увидел жену, тоже привязанную к стулу. Детей не было, и это вызывало тревогу.

Когда зрение Николая немного прояснилось, оказалось, что говоривший молод, черноволос, несколько массивен. И красив дикой, опасной красотой, какой может похвастаться тигр.

— Это что за игры? — неприветливо спросил Прохоров.

— Зачем игры? — удивился кавказец. — Это по-настоящему. Играть с тобой и твоими домашними мы еще даже не начали. Но обязательно начнем.

Это было произнесено таким тоном, что Прохоров ощутил приступ отчаяния. Пошевелил руками, ногами. Ну да, спеленали на совесть, из такого бы даже Гудини не сразу выбрался. А с поправкой на то, что тут пять мордоворотов известного фенотипа, великий фокусник мог разве что положиться на Бога.

— А это обязательно? Я понимаю: ко мне у вас счеты, но при чем моя семья?

— Семья? Да ни при чем. Но если мы тут будем играть в рыцарей, то ничего не добьемся. Зарежем тебя — и что? Кому ты, на хрен, интересен? А вот ежели еще и поиграем с твоими родичами — другое дело. Тогда, может, шакалы вроде тебя трижды подумают, прежде чем соваться в Ичкерию!

— Глупости это. Все, что будет, — на вас просто обозлятся и при первой возможности вас прикончат.

— Нас и без того прикончат! И злиться на нас еще больше — глупо. Год назад мы взяли немало вашей злобы.

Прохоров несколько секунд соображал — что же такого было год назад, чем могли отличиться эти ребята?

И вдруг понял. Но не поверил.

— Вы что, тоже в Беслане были?

Чеченец, который вел беседу с Прохоровым, сверкнул ослепительной улыбкой.

— Какой ты догадливый! Да, не обошлось там без нашего присутствия. Только чудом спаслись. Аллах нас любит, оказывается. Мы уходили тайными тропками, а потом просто затерялись у вас тут. Несложно, право слово! Юг — через одного все черные!

— Жаль, что вы ушли, — покачал головой Николай.

Чеченец пожал плечами.

— Это не нам с тобой решать. Если Аллаху было угодно, чтобы мы спаслись, значит, на то его воля, и плевать на ваши пули, милицию и тому подобное! И значит, мы должны его отблагодарить. Понимаешь?

Прохоров зажмурился от ненависти, которая в этот момент блеснула в глазах «воина пророка».

— Меня там не было, — пробормотал Николай и пожалел о сказанном. Эх, будь он один, не раздавайся рядом плача до смерти перепуганной жены. наверное, тогда изображать героя было бы несложно.

Прохоров молча посмотрел в глаза чеченца. Тот ухмыльнулся.

— Умар, ты чего тормозишь? — зло проговорил другой боевик.

— Что? Не терпится? Послушай, Джафар: если ты торопишься в любом деле — никогда по-настоящему не почувствуешь вкуса жизни. Настоящий джигит никогда не торопится, когда речь идет об удовольствии. Запомни: ты можешь есть, пить, смотреть на звезды, быть с женщиной — но все это требует неспешности и смакования. И месть — тоже. Вот смотри: перед нами враг. Если бы мы его просто пристрелили — это было бы хорошо. Но когда ты увидишь его муки, когда ты не только его прикончишь, но и весь его поганый род пресечешь на корню — вот тогда ты почувствуешь истинный вкус мести. Понимаешь?

Джафар внимал словам Умара только что не с раскрытым ртом. Видно было, что тяжеловатый чеченец — главарь в этой группке. И подчиненные его почти боготворят.

Это плохо. Очень плохо.

Умар между тем присел на корточки перед связанным Прохоровым и спросил:

— Вот у тебя, майор, трое детей. Правильно? Два мальчика, девочка — прекрасная девочка. но я не о том. Я хочу спросить тебя: кого из них ты не любишь больше всего?

— Что ты мелешь? — напрягся Прохоров.

— Я не мелю. Просто мне очень трудно выбрать того из твоих детей, с которого я мог бы начать свою. процедуру.

На несколько секунд повисла пауза. А потом отчаянно закричала Галина. Она рвалась в своих веревках, пытаясь освободиться.

— Чего ты мечешься? — презрительно спросил Умар. — Я еще ничего не делаю. А если и начну, то твои истерики мне по барабану.

Прохоров отметил, что этот боевик не очень вписывается в свой образ. То он говорит, как дворовое отребье, а то начинает строить фразы почти интеллигентно.

— Так как, майор? Что скажешь?

Прохоров процедил сквозь зубы:

— Если хоть волос на голове тронешь.

— И что? — рассмеялся чеченец. — Что ты мне сделаешь? Мы позаботились о том, чтоб тебя малость обломать. Ладно. Значит, молчишь. Получается, что ты всех своих детей любишь одинаково? Очень хорошо. Ты правильный отец, майор. Нельзя любовь свою промеж детей не поровну делить.

Прохоров молчал, исподлобья буравя Умара ненавидящими глазами.

А чеченец, почувствовав кураж, уже откровенно играл на публику, причем напропалую — и для своих помощников, и для пленников.

— Значит, так. Придется по жребию, чтоб никому обидно не было. А то обидятся дети на несправедливость.

Галина закричала что-то. Умар нахмурился, покачал головой:

— Я не понимаю тебя, женщина.

— Лучше меня первой убей! — кричала Галина.

— Нет, это ты зря. Убить тебя — нехитро. А когда ты увидишь смерть своих детей.

И Умар решительно шагнул из комнаты в коридор. Галина выла, из прокушенной нижней губы текла кровь. Прохоров услышал, как в прихожей грохнула подвальная дверь. Ясно, куда эти твари подевали детей.

Николай рванулся еще и еще. Стул покачнулся, потерял равновесие и вместе с привязанным пленником обрушился на пол. Прохоров ударился головой, и свет в его глазах вновь померк. Но совсем ненадолго, на этот раз его привел в чувство отчаянный плач Васьки.

— Поднимите его, что вы смотрите?! — рявкнул Умар.

Чеченцы поставили стул на место. Николай взглянул на жену и увидел, что она в глубоком обмороке: повиснув на веревках, она скособочилась на сиденье, напоминая огромную тряпичную куклу.

— Я подумал, что так будет правильно, — глумливо сказал Умар. — Просто у вас в обществе принято, чтобы мужчины были на первом месте. Это называется джентльменством. Вот пусть твой сын и проявляет джентльменство.

— Ты зверь, — сказал Прохоров. — Ему же только пять лет!

— Без разницы. Он — мужчина. Наша с вами война идет уже вторую сотню лет и будет продолжаться еще столько же. Из этого щенка вполне может вырасти боец. Тем более что отец бойцом был настоящим. Стоит ли оставлять в живых того, кто потом будет убивать чеченских людей?

Остальные четверо боевиков одобрительно загудели. Прохоров подумал, что эти твари похожи на стаю какой-то мелкой хищной швали. Они только так и способны воевать — уничтожая детей и женщин.

Прохоров стал дергать веревки, связывающие запястья. В комнате было жарко, пот тек по его телу, кожа стала скользкой. Возможно, что-нибудь получится.

Умар приказал привести в чувство Галину. Потом ей зажали голову так, чтобы она смотрела не отрываясь.

Чеченец вытащил из чехла на поясе длинный узкий кинжал, напоминающий морской кортик, и, отпустив руку Васи, перехватил его за волосы.

Теперь уже закричал и Прохоров. Потому что понял: все кончено, никакой надежды. И Терпухин, зараза, пропал где-то на пути к хутору.

Галина лишилась сознания, когда Умар, ощерив зубы в бешеной ухмылке, стал отрезать ребенку голову. Васятка захлебнулся криком и обмяк, подергиваясь. Николай, натянув путы, в отчаянии рычал. Ребенок еще несколько раз дернулся и затих.

Тело Васятки упало на пол. Голова осталась в кулаке боевика.

— Сволочь, мразь. — цедил сквозь зубы Николай, почувствовавший, что веревки все-таки стали поддаваться.

— Ничего, это ненадолго, — «успокоил» Умар. — Ты по кавказским меркам человек не очень многодетный. Хотя, конечно, было бы интереснее, окажись у тебя с полдюжины выродков.

Умар снова ухмыльнулся и отправился в подвал. Мимоходом бросил:

— Двое, проверьте, как там на улице. Мало ли чего!

Два боевика из четырех выскользнули вон из дома.

4.

Темно-зеленая «Нива» Терпухина пылила по степной дороге. Юрий негромко ругался вслух — трудно разогнаться на этой грунтовке. Еще недавно дорога была ровная и плотная, но потом по ней прошла техника на строительство ветки магистрального газопровода, и под ее беспощадными гусеницами наезженная грунтовая дорога превратилась в раздолбанную колею, на которой даже днем нельзя было держать скорость больше семидесяти километров в час. Иначе или подвеска автомобиля полетит, или у автомобилиста внутренние органы поотрываются.

Ночью — и говорить нечего. Тридцать километров, не больше. И как ни старался Терпухин, он не мог ехать резвее.

У Атамана было очень дурное предчувствие. Как будто и ехать уже нет смысла. Юрий отгонял от себя эти мысли и продолжал всматриваться в призрачный в свете фар пейзаж.

Пятнадцать километров растянулись на сорок минут. Наверное, еще никогда Атаман не чувствовал себя настолько опоздавшим.

Еще издали он увидел стоящий возле хутора автомобиль и немедленно погасил фары — мало ли что там сейчас. Свернув с дороги, Атаман оставил машину и, закинув за спину карабин, пригибаясь, побежал к хутору. Под ботинками негромко похрустывала начавшая жухнуть трава.

Атаман открыл капот машины, вырвал клеммы аккумулятора. Если эти люди приехали сюда с добром, то потом он извинится. А если со злом — их ждет неприятный сюрприз.

Надвигалась гроза, на небосводе вовсю играли зарницы, и уже слышался гром. Светящиеся окна хутора выглядели на фоне этой апокалипсической картины особенно неестественно.

Атаман подобрался к забору, остановился, прислушался. Наверное, было бы непоправимо глупой идеей сунуться на хутор сразу же. Брошенная машина — это, конечно, еще не показатель, но, с другой стороны, пропавшая связь — тревожный сигнал.

Вначале он не слышал ничего. Потом из дома донесся невыносимый для нервов, режущий по сердцу ржавой пилой женский крик. От него у Атамана возникло инстинктивное стремление немедленно ворваться в дом. Терпухин удержал себя, потому что скорее всего все закончилось бы для него летальным исходом. Что бы там ни происходило, кто бы ни «наехал» на Прохорова, эти люди при оружии. Иначе не сунулись бы к военному, пусть даже и в отставке. Значит, и отваги на то, чтобы всадить в незваного гостя пулю-другую, у них достанет.

Терпухин начал быстро соображать. Итак, свет горит только в трех окнах. Можно попробовать пробраться вон к тем трем темным окошкам, осторожно выставить стекло — и вперед. Нападения изнутри ждут гораздо меньше. Тут уже можно сработать, как говорится, без сучка, без задоринки.

Он перелез через забор. Выругался, вспомнив, что у Прохорова есть собака, да такая вредная и злая, что без пули в упор не обойтись, если что.

Но собака не подавала признаков жизни. Терпухин подумал, что ее наверняка прикончили.

Если бы кто-то был во дворе, он услышал бы стук подошв о землю. Но как раз в этот момент гроза снова дала о себе знать, бабахнув так, что мир вздрогнул. Упали первые капли крупного дождя. Они были маслянисто-теплыми — нормальный летний ливень, под которым нельзя замерзнуть, зато укрыться от него можно только под надежной крышей, а не под хлипким зонтиком или китайским дождевиком. Юрий подумал об этом и удивился — ну и туфта в голову лезет.

Он пробежал к темным окнам. Ощупал рамы, посетовал на то, что хозяином Прохоров был славным — ни дребезжания, ни слабины. Штапики прибиты так, что и не поддеть. Но придется.

Атаман вытащил нож, стал цеплять острием тонкие рейки.

Из дому снова донесся крик — теперь, судя по всему, детский. Терпухин выругался. Блеснула молния, Юрий дождался раската и, когда гром разразился над хутором, ударил локтем в стекло. Подождал несколько секунд, убедился, что никто не спешит на шум, и уже хотел было лезть, когда из-за угла вывалились двое.

Терпухин отпрянул от окна, а те застыли. Повисла короткая пауза, в течение которой все соображали, что делать.

Действие началось одновременно — чеченцы схватились за ремни автоматов, перетаскивая оружие из-за спины. Атаман заученным движением послал в свободный полет нож. Трехсотграммовая «игрушка», прошелестев в воздухе, по самую рукоять ушла в грудь чеченцу. Энергии удара хватило, чтобы того приподняло в воздух и опрокинуло наземь спиной.

Тихий стон поверженного еще не успел отзвучать, а Терпухин уже налетел на второго чеченца. Тот, шипя что-то на своем языке, воевал с предохранителем. Не то чтобы оружие отказало — нет, просто пальцы бандита заплетались, отказывались работать со скоростью, полагающейся в таком случае.

Атаман, правда, тоже не успел. Он вцепился в автоматное цевье, отвел в сторону ствол, и тут оружие выпалило. Вспышка на секунду озарила задний двор, Атаман почувствовал жар от выстрела, автомат упал на землю. Терпухин ударил растопыренной пятерней по лицу чеченца. Тот, взвыв, отшатнулся.

Юрий продолжал атаку: пнул тяжелым ботинком в колено бандита, добавил кулаком слева в скулу.

В доме суматошно захлопали выстрелы. Атаман, понимая, что ситуация пропащая, попытался добить упавшего врага, но тот вывернулся, схватил Терпухина за ноги, опрокинул, и они покатились по земле.

Атаман исхитрился и оказался сверху, от души приложившись лбом куда-то в район переносицы чеченца. Тот, издав кваканье, обмяк. Терпухин вцепился правой рукой ему в кадык, сжал пальцы и почувствовал, как они обхватили хрящик. Крутанул, ощутив рвущуюся плоть. Чеченец выгнулся дугой, потом обмяк окончательно. Атаман разжал пальцы, вырванное горло упало в пыль.

Быстро поднявшись, Терпухин извлек нож из груди первого убитого и побежал в дом.

5.

Умар приволок в комнату дочь — четырнадцатилетнюю Настю. Та, бледная и дрожащая, даже не пыталась сопротивляться, пока не увидела кровавую лужу, в которой плавало обезглавленное тело ее младшего брата. Тут она не выдержала, закричала, стала царапаться. Умар, не выпуская ее одежды, взмахнул рукой, хлестнул по лицу. Крик перешел в жалобный стон. Настя упала на колени. Умар взял ее за волосы, развернул лицом к отцу.

Прохоров увидел, что красивое лицо его дочки пересекает багровая полоса — этот гад своей лапой рассек ей кожу.

Умар спросил:

— Она ведь еще девушка?

Прохоров рванулся, чувствуя, что веревки, кажется, поддаются. Чеченец, покачав головой, констатировал:

— По лицу вижу, что девушка. Это хорошо. Это как цветок, который ты можешь сорвать в самом потаенном ущелье.

Он схватил визжащую Настю, полез ей под ночнушку.

За домом грохнул выстрел. Вот уж что никак не перепутаешь с громом! Прохоров понял: Терпухин все-таки пришел, а значит, еще есть надежда. Он снова раскачался на стуле, упал на бок, стал дергать руками в тугих петлях.

Умар жестом остановил рванувшихся к выходу боевиков:

— Стоять! Сначала с этими разобраться!

С этими словами он вонзил нож девушке в живот. Настя, глухо застонав, скорчилась на полу, зажимая рану.

Умар приказал:

— Последнего пащенка сюда!

И тут он заметил, что Прохорову почти удалось вытащить одну руку. Чеченец, выругавшись по-своему, обрушил тяжелый ботинок на голову Николая. Тот затих — удар напрочь вышиб из него сознание. Чеченец подошел к рюкзаку возле стены, вытащил небольшую коробку с проводами. Нажал на ней кнопку, бросил на пол, пошел вон из гостиной. Навстречу ему волокли старшего сына Прохорова — одиннадцатилетнего Алешу.

Умар, перехватив ребенка, тоже пырнул его ножом и отбросил в комнату — туда, где начинал приходить в себя Прохоров, где билась в путах ожившая Галина. где отсчитывала последние секунды перед тем, как сработать, зажигательная бомба.

Они вышли на улицу и быстрой трусцой побежали прочь от дома.

Терпухин влетел в дом.

— Николай! — заорал он.

В ответ — женский крик. Он уже бывал у Прохоровых, так что планировку знал. Атаман, держа карабин наперевес, ворвался в гостиную. И остолбенел — такого он еще не видел. Кровь, казалось, была повсюду. Ее тяжелый запах стоял в комнате, смешиваясь с жалобными стонами. Двое привязанных людей, двое детей. трое. Господи! Ребенка-то за что?

И тут Терпухин увидел бомбу. Он ничего не успел сделать, только машинально отшатнулся.

За дверью глухо ахнуло, зазвенели стекла. Волна пламени, коричневого от дыма, вырвалась в коридор. У Терпухина на голове затрещали волосы. Он инстинктивно бросился туда, где был выход.

Вывалился на улицу, упал на живот. Свежий воздух и теплый дождь показались ему обжигающе ледяными. Он оглянулся. Дом горел. Спасать кого-либо не было смысла — живых там нет.

Атаман выругался, ударил кулаком по земле и вскочил. Рванулся к машине. Пробежал триста метров, увидел автомобиль бандитов. Рядом с ним никого не было. Атаман бросился к своему.

«Нива», по счастью, была цела. Терпухин повернул в замке ключ и услышал шум мотора. Рванул с места.

Чеченцев он догнал через несколько минут — как и предполагалось, они уходили к железной дороге. Терпухин до упора вдавил педаль газа в пол и, не обращая внимания на выстрелы, врезался в сжавшуюся кучей четверку врагов. Двое чеченцев отлетели, как кегли. Третий завизжал свиньей, когда «Нива» раздробила ему ногу. Четвертый — Умар — попытался бежать. Юрий поймал его в свет фар, поехал следом.

Чеченец бежал к видневшейся впереди балке. Он не пытался отстреливаться, он просто спасал шкуру.

Терпухин вскинул карабин одной рукой, по-казачьи, будто стреляя из седла. Грохнул выстрел. Чеченец кувыркнулся через голову и замер.

Юрий наехал колесами ему на ноги, выскочил из машины. Умар, рыча от боли и страха, дергался на земле. Терпухин присел над ним и едва успел перехватить руку с ножом. Нет, все-таки это настоящий зверь! Атаман вцепился руками в запястье чеченца, крутанул его, ломая сразу во многих местах.

— Животное, — спокойно сказал он. — Детей-то за что?

— Все-ех! Всех вас под корень!!! — завизжал Умар.

Атаман вытащил нож.

На него накатила такая волна ненависти, что он решил не сдерживаться. Иногда просто необходимо забыть, что ты не зверь.

Когда он возвращался к тем, кого сбил, позади лежало нечто бесформенное, ничем не напоминающее человека.

Дождь смывал кровь — черную, как у демона.

Остальных чеченцев Юрий добил с тем же остервенением. И только потом его согнуло пополам в приступе жесточайшей рвоты.

6.

Майор Коптев посмотрел на Терпухина исподлобья.

— Ты чем думал, когда все это устраивал? Скажи на милость? Что это вообще за самосуд?

— Интересное кино! А они тут, значит, действовали по закону и чести?

Коптев засопел возмущенно, покосился в сторону «труповозки», куда пять минут назад закончили укладывать чеченцев. Да, если говорить честно, было чем возмущаться ему, заместителю начальника Ростовского областного управления по борьбе с терроризмом. Когда тебя вызывают на место по факту появления там группы чеченских боевиков, то никак не можешь ожидать, что эту самую группу ты получишь в разобранном виде.

Бедный стажер Румянцев даже хлопнулся в обморок, когда увидел, что этот чокнутый казак умудрился сотворить с главарем.

— Товарищ майор, вы мне скажите — это нормально, когда тут устраивается охота за головами? Вы ведь не видели, что в доме творилось. А я видел, и теперь не знаю, сколько времени мне это будет сниться.

Коптев понял, что сейчас никак не докажешь вины этого человека. По закону он виноват. Но по совести — нет. Если быть честным до конца, то на зверство всегда надо отвечать тем же, чтобы впредь неповадно было.

— Так что, мне идти вещи собирать? — спросил Терпухин.

— Это зачем еще?

— Ну, арестовать вы меня собираетесь?

Коптев махнул рукой:

— Толку-то.

Дальше началось светопреставление. Атамана повезли в город. И уже там ему начали полоскать мозги. Самое интересное: речи об аресте не шло. Кажется, чины не хотели раздувать дело о самосуде. Им было выгодно, что кто-то взял и уничтожил отряд боевиков.

Но криков и скандала было немерено. Атамана обозвали отморозком, сводили в морг — показать, что он натворил. Будто бы он не видел.

Потом скандал закончился и началось интересное.

Доктор из морга предложил всем посмотреть на фотоснимки левой ладони уничтоженных чеченцев.

— Это еще что такое? — удивился начальник отдела полковник Григорян.

— Это шрам, — пояснил доктор. — Очень любопытный шрам. Одинаковый у всех пятерых.

На фотоснимке были руки, а на руках — рубец, по форме напоминающий ветвистое дерево, направленное кроной к пальцам.

— Ух ты! — проговорил Терпухин. — А я-то думал, что этих ребят уже не осталось!

— Каких? — нахмурился полковник.

— Это «анчары», — пояснил Атаман. — Есть такая организация. То есть это теперь я знаю, что есть. А думал, что их всех перебили.

— Что это еще за «анчары»? — проворчал Григорян, которому только этого не хватало для полноты счастья.

— Давняя история. Когда-то у Усамы бен Ладена было нечто вроде личной гвардии. Они назывались «черными аистами». Про них-то вы слышали?

Было бы странно, если бы про «аистов» не слышали. Все нетерпеливо закивали.

— Так вот, — продолжил Юрий. — Примерно за год до вывода войск из Афганистана Усама решил, что ему нельзя воевать с Союзом только на своей территории. И он стал готовить людей для проникновения к нам. Это было несколько эмиссаров-мусульман, подкованных идеологически и больших спецов по части военного дела. Как раз к началу войны в Карабахе они были готовы, и их переправили на Кавказ. Собственно, «анчаров» эти эмиссары привезли в качестве домашней заготовки. У бен Ладена работа с идеологией была поставлена не хуже, чем в коммунистической партии. Идея этой группировки вот в чем: анчар — дерево ядовитое. Его соком травили наконечники стрел, просто добавляли его в пищу и питье неугодным. Вот и получается примерно следующее. Как сок анчара поражает врага изнутри, так и вы — проникните в самое сердце чужой страны и разите оттуда. «Анчары» некоторое время активно участвовали в чеченской кампании. А потом чем-то не угодили Дудаеву. И тот устроил небольшие внутренние разборки, размолотив их в пух и прах.

— Значит, не полностью размолотил, — проворчал полковник.

— Не удивляюсь, — пожал плечами Атаман. — У «анчаров» есть убежище в горах. Видимо, Дудаев не добрался до него сразу. А потом его убили. А последователи то ли не знали, то ли не захотели доводить дело до конца.

— И чего нам теперь ожидать? — спросил полковник.

— Откуда я знаю, — ответил Атаман. — Но вряд ли будет хуже, чем сейчас.

Его отпустили утром. И это, как оказалось, отнюдь не было концом истории.

Глава 1. Третья жертва

1.

По меркам ГУВД капитан Ревякин был молод и для своего звания, и для занимаемой должности. А был он, ни много ни мало, следователем по особо важным делам. И это в двадцать семь лет! Сам Ревякин по этому поводу загадочно улыбался и говорил: «Уметь надо».

А он — умел. Даже у тех, кому Сергей Ревякин был глубоко неприятен, не вызывала никакого сомнения компетентность молодого следователя. И вопросов о наличии некоей «волосатой лапы», пропихнувшей его на этот пост, не возникало вообще. Просто потому, что таковой лапы в семье Ревякиных отродясь не было.

И династической преемственности тоже не наблюдалось. Отец Сергея работал в обслуживающем персонале курортного комплекса, а матери у следователя не было уже давным-давно.

Три недели назад ему отдали в разработку дело об убийстве. В порту к одному из волнорезов прибило тело, завернутое в полиэтиленовую пленку. Тело выловили баграми рабочие и немедленно, не разворачивая его, вызвали портовую милицию.

Прибыла оперативная группа, посмотрела. Зрелище было — не приведи господь! Молодого парня исполосовали так, что места живого не было. Это было явно не случайное и точно не бытовое убийство. В быту все нисколько не красивее, напротив. Но такое.

Однозначно: пытали этого пацана еще живым. А потом, когда неизвестным мучителям надоело глумиться над человеком, они аккуратно пробили ему сердце чем-то вроде заточки или стилета.

Дело забрало себе ГУВД и передало тощую картонную папку прямо в руки молодому и хваткому следователю Ревякину.

Тот взялся за установление личности покойника. И обнаружил, что установить ее не представляется возможным. Лицо — от него мало что осталось. Зубы? Крепкие, здоровые, без пломб и повреждений. Отпечатки пальцев, правда, сняли. Но толку — никакого. Этот парень, кем бы он ни был, не проходил ни по одному делу.

Ясно, пожалуй, было только то, что убитый — кавказец. Это доказывалось и строением черепа, и особенностями волосяного покрова на теле, и цветом кожи — характерно смугловатым.

Кавказец — это хреново. Публика с этих ненормальных гор всегда отличалась повышенной склонностью к выяснению каких-то отношений по-свойски, ножом и пулей. И вообще кавказец сродни стихийному бедствию. И пусть себе морщат лбы в гримасе отвращения всяческие сторонники пацифизма и того, что все люди братья. Любой человек, не понаслышке знакомый с криминальной средой, знает: южане — это проблемы.

Нет, тут речь не о нормальных людях с Кавказа. Те спокойно приезжают, селятся, вливаются в общество, не замыкаясь при этом в диаспоры, не растекаясь по кланам, каждый из которых в чем-то сродни сицилийским объединениям.

Дело на поверку оказалось крайне неприятным. И в течение первых пяти дней расследования Ревякин не узнал о погибшем ни крупицы нового, за исключением того, что ему рассказали судмедэксперты.

А потом произошло второе убийство.

Девушку нашли недалеко от курортного комплекса «Лазурный». Почерк и метод были такими же, как в прошлый раз. И девушка тоже оказалась «кавказской национальности». Как и в прошлый раз, больше не удалось узнать ничего. Только и пришлось связать между собой первое и второе происшествия. И того парня в порту, и девчонку убивали одинаково.

Ревякин рискнул даже сказать, что это серия. Типичная серия, только пока еще не проявившаяся настолько, чтобы понять, в чем ее суть, где искать зацепку для дальнейшего поиска. То, что жертвы кавказцы, — этого маловато.

Маньяки — они ведь очень логичны. Они всегда имеют некую зацепку для своих убийств. Или этим негодяям достаточно того, что намеченная жертва родом из Грузии, Осетии или той же злополучной Чечни? Право же, такой вариант казался куда менее предпочтительным.

Но капитан, наученный, что жизнь редко идет на поводу у человека и раскладывается в нужный «пасьянс», все-таки настроился на худшее. В частности, на то, что серия убийств получит продолжение.

Что и произошло сегодня ночью.

Капитана подняли с постели в пять утра — ровно на полтора часа раньше, чем он привык просыпаться. Он выслушал короткий доклад с места происшествия и немедленно отправился туда, открыв в машине форточку, чтобы хоть как-то отогнать сон. Прохладный ветер августовского утра действительно оправдал надежды капитана — к месту убийства он прибыл уже вполне свежим.

На сей раз это была самая окраина Хостинского района, крохотная улочка, не отмеченная ни на одной туристской карте, известная, пожалуй, только здешним жителям. Улица почему-то носила имя Пожарского. Хотя, наверное, даже самый дотошный и эрудированный историк не смог бы сказать, какое отношение имеет московский князь к приморскому Сочи.

Улочка была аховая. Судя по застройке, она появилась в тридцатые годы прошлого века. Двухэтажные деревянные дома барачного типа, обшитые узкой доской, покрашенные в грязнокоричневый цвет, ощутимо просели посередине. Тротуаров тут не было — только щербатая донельзя проезжая часть, обрамленная пыльной грунтовой обочиной.

Милицейские машины и люди скопились как раз посередине этого заповедника трущоб. Красно-синие отблески плясали на окружающем, медленно тускнея по мере того, как восток краснел зарей.

Ревякин поставил свой «фольксваген» в десятке метров от оцепления, вышел и направился к толпе. Его не остановили — то ли знали, то ли поняли, что так уверенно и спокойно шагать может только уполномоченное лицо.

— Приветствую, Григорий Аркадьевич, — сказал Ревякин медэксперту.

— Здравствуй, Сережа! Ну, хоть у тебя хватило такта не начинать здесь бодяги с «добрым утром».

— Какое оно к чертям собачьим доброе! — отмахнулся Ревякин.

Григорий Аркадьевич помахал в воздухе руками в резиновых перчатках.

— Гадость самая настоящая, — сообщил он.

— Опять наш случай? — спросил следователь.

— Думаю, да. Снова девушка, снова кавказской наружности, насколько это можно определить по тому, что осталось от лица.

Ревякин посмотрел на тело, лежавшее неподалеку и накрытое серой простыней. Около тела топтались двое здоровенных милиционеров. Ревякину они знакомы не были, из чего Сергей сделал вывод: местные.

— Кто нашел? — спросил он.

Ему ответил оперативник из группы, прибывшей на место преступления.

— Бомжик местный. Вон он стоит! — опер махнул рукой в сторону очень неопрятного мужика, стоявшего у дежурного «козлика» и, судя по обреченному виду, уже мысленно примерявшего на себя тюремный клифт.

— Пошли, — скомандовал Ревякин.

Они подошли к бомжу.

— Фамилия!

— Ярошев, — ответил бомж.

— Как ты ее нашел?

— Эту. покойницу-то?

— Да, именно покойницу.

Бомж остервенело почесал голову. Капитан Ревякин машинально отодвинулся подальше.

— Так это. Я домой шел. Вон тут живу, одна тетка мне флигелек сдает.

— Прямо так и сдает? — удивился Ревякин.

— Ну, не сдает. Просто она меня давно знает. Сказала — селись, живи. Ну, я и живу, а чтобы не в нахлебниках быть, так грядки ей прополю, двор приберу.

— И во сколько же ты возвращался?

— Да где-то в шесть. Я на ночной дискотеке был. Там, когда закрывается, много чего можно найти. Бутылки, деньги теряют. Ну и всякое такое.

Вмешался оперативник:

— Это точно — «всякое такое». У него в рюкзаке полсотни пивных бутылок, мобильник за триста баксов, полпачки «Кэптен блэк». Нормальный улов.

— Мобильник вернуть собирался. — торопливо заверил бомж.

— Свежо предание, — пробормотал Ревякин. — Ладно, с этим мы отдельно разберемся. Давай дальше про то, как труп нашел.

— Это, я иду, а тут около люка собаки околачиваются. Целой кодлой! И прямо лезут туда, лапами по нему скребут. Я подошел, думаю — чего они делают? Взял палку свою, разогнал. Потом подковырнул крышку, смотрю — скинуто вниз большое что-то, завернутое. И нога торчит из скрутка. Человечья. Я перепугался, стал стучаться в дом к деду Микашу, у него телефон есть. Позвонил, и ваши приехали.

Бомж рассказывал быстро, частя словами, глотая окончания. По всему было видно — не светит ему перспектива оказаться в тюряге. Ревякин прикинул, что в другом случае дядька был бы просто идеальным козлом отпущения. Сваливаешь на него все три убийства — и точка. А если не захочет подписать показания сразу — есть немало весьма действенных способов убеждения. Чаще всего не оставляющих на том, к кому они применены, ни малейшего следа. Ревякин, как ни крути, был ментом. И ему приходилось не раз прибегать к различным «низким методикам». Только в одном следователь был верен себе: он никогда не применял их к человеку, в чьей виновности были серьезные сомнения. Потому что с перепугу на себя наговорить может каждый.

— А ты никого не видел?

— Да говорю же — я на ночной дискотеке был. Она называется «Матрица». На пляжу тут, недалеко. Можете спросить — меня там знают.

Следователь вопросительно посмотрел на оперативника. Тот пожал плечами:

— Есть тут дискотека «Матрица». Она сезонная — работает с мая по октябрь. Там большей частью туристы околачиваются, причем не из самых малоимущих. У бомжей тут подобные места поделены четко. И кого попало близко не подпустят. Значит, можно на самом деле подъехать на эту дискотеку и спросить, появлялся ли там вот этот хмырь.

От взгляда Ревякина не ускользнуло то, что при этих словах на лице бомжа отразилось нешуточное облегчение. И для себя следователь решил: нет, этот мужик не виноват. Конечно, надо его вывернуть наизнанку по части того, что он видел и слышал. Но и только. К слову, и окрестных жителей надо внимательно поспрашивать — что кто видал?

Ревякин возвратился к судмедэксперту.

— Григорий Аркадьевич, когда примерно ее убили?

— Пока что, без вскрытия, я не могу говорить уверенно. Но в общем — вчера. Причем не то чтобы недавно. Трупное оцепенение уже почти прошло, осталось ограничение подвижности в некоторых суставах. Так что давно уже.

— Ясно. Значит, скорее всего ее просто сюда привезли.

— Видимо, так, — согласился эксперт. И покосился на окрестные дома. — И вот что характерно: ведь никто ни черта не видал. Можно даже не опрашивать, разве что для порядка.

— Нет, это вы уже несколько преувеличиваете, — сказал Ревякин. — Так вообще можно просто взять и списать эту самую покойницу в архив с пометкой, что смерть произошла от естественных причин. Вот такое удивительное заболевание приключилось с несчастной — смертельное и непонятное. Или как вариант можно свалить все на самоубийство.

Эксперт смутился:

— Я не о том. Просто места такие, что особого рвения в разговорах с милицией не дождешься.

— Понимаю. Но вот, к примеру, этот домик подлежит натуральному потрошению, особенно те квартиры, которые выходят окнами на улицу. Наверное, я сам займусь этим.

Он подошел к телу, осторожно приподнял покров. Убитая лежала на спине, скалясь в небо перекошенным ртом. Ревякин присмотрелся и понял, что у нее откушена нижняя губа. Не то сама постаралась, в муках, не то убийца решил добавить в свой образ действия новый штришок. В остальном зрелище было ничуть не менее отвратительным. Общее впечатление: девчонке устроили нечто сродни визиту в застенки инквизиции. А может, и пострашнее.

Сергей покачал головой, натянул простыню. Почувствовал, как к горлу подкатывает тугой колючий желвак. Вот так всегда — ему было жалко убитых, если это были женщины. Мужчины не вызывали ничего, кроме нормальных служебных ощущений. А вот женщины.

Ревякин представил на месте этой девчонки свою мать. Его передернуло.

Следователь быстро огляделся — еще не хватало, чтобы кто-то видел, как его тут «плющит» на почве собственных расшатанных нервов. Идиотская неделя, если по совести! Да и не только неделя. Все время, в течение которого он тычется, как слепой котенок, в поисках маньяка.

Ревякин подошел к кинологу Саше, вернувшемуся с собакой откуда-то из-за оцепления:

— Ну, а ты что скажешь?

— Ничего утешительного, — пожал плечами невысокий плотненький кинолог. — Песик просто ничего не видит. Наверняка приехал на машине, отодвинул крышку, сбросил труп — и до свидания. Тварь!

— Правду говоришь! Моя бы воля, найди я этого выродка, он бы у меня не дожил до суда. Да что там суд! Он бы и до КПЗ не дотянул.

— Точно. Вообще вот такое зрелище не мешало бы увидеть хоть раз всем этим правозащитникам, помешанным на гуманизме.

— Да ну! Ты что! — отмахнулся капитан Ревякин — Как можно такое говорить? Это же всё — насквозь выдуманное. Знаешь, а ведь у нас, у работников уголовного розыска, заведомо расшатанная психика и искаженная система ценностей. И закомплексованы мы настолько, что нам никакой психоаналитик не поможет! Так что этот труп — просто выдумка. А если и не выдумка, то наше желание воздать за зверство по заслугам — лишь последствие того, что нас в детстве обижали хулиганы. О! Сашка, тебя хулиганы когда-нибудь обижали?

Кинолог пожал плечами:

— Бывало, конечно. Но я и сам их обижал нисколько не меньше.

При взгляде на плотную, монолитную фигуру Сашки сомнений в том, что он способен обидеть, не возникало.

— Ну, значит, это только я полностью бесперспективный. Я ведь не то чтобы сильно мог за себя постоять. Хотя при необходимости.

Они посмеялись еще немного над тем, что такое психика среднестатистического работника уголовного розыска. Правда, смех получался не слишком веселый.

Ревякин подошел к уныло курящему начальнику местной опергруппы.

— Скажи, а вот этот цирк, он давно тут происходит? — следователь указал на многочисленных зевак, выстроивших собственное оцепление помимо милицейского. Блеск жадных до развлечений глаз нисколько не потускнел по случаю рассвета.

— Да практически с того момента, как мы прибыли. А вон те трое — они с самого начала вместе с бомжем паслись.

Глянув в сторону, куда показала рука оперативника, Ревякин увидел неопрятную тетку в овчинной душегрейке, тощего мужика, сложившего руки на причинном месте, будто опасающегося внезапного удара в пах, и жирного подростка неопределенного пола, зевающего с таким увлечением, что ему всерьез угрожал вывих нижней челюсти.

— Погоди-ка, я угадаю! Это та самая тетка, которая так щедро выделила этому бомжу жилье?

— Она самая. Копылова Агата Марковна.

— Нормальное имечко!

— Да все нормально, — сказал оперативник. — Она, можно сказать, потомственная интеллигенция: сама — бывшая учительница, мать — тоже что-то по этой части, отец вообще был доктором наук.

— Ну, это многое объясняет. Надо бы с ней переговорить.

Следователь направился к этой троице. Завидев приближающегося следователя, тетка, думая, что делает это незаметно, толкнула своего мужа локтем в бок. Тот немедленно принял такое положение в пространстве, которое очень напоминало стойку «смирно».

Ревякин представился.

— Копылова Агата Марковна, — сказала тетка.

— Пушкарев Леонид Владленович, — назвался мужик.

Подросток ничего не произнес. И вообще, он посмотрел сквозь Ревякина, будто сквозь стекляшку.

— А это Копылов Миша. Мой сын.

На слова матери подросток отреагировал пренебрежительной гримасой. Следователь подумал, что парнишка наверняка не сахар. Это нормально для детей, воспитанных в семьях педагогов. Черт его знает, почему, но те, кто прекрасно учат и воспитывают чужих отпрысков, не очень часто способны то же самое сделать со своими.

— Скажите, Агата Марковна, вы на самом деле сдаете жилье Ярошеву?

Тетка энергично закивала:

— Сдаю. Только не за деньги. У него их вечно нету, а работать по дому надо. Мой муж один не справляется.

— Ясно. И что вы можете сказать нам про вашего квартиранта?

— А что говорить? Хороший мужик. Только не следит за собой. Его жена бросила, так он запил по-черному. Прямо страшно. И опустился, и ничего ему не надо. Дома нету. А человек он хороший. Чего ему скитаться?

— Понятно. Дело хорошее.

— Вы только не думайте, что это он сделал! — твердо сказал тощий Леонид Владленович. — Колька Ярошев никогда и мухи не обидит.

— А вы, может, видели или слышали что-нибудь этой ночью? К примеру, огни фар, шум мотора, речь кавказскую?

— Да мы живем вон там, — Копылова показала куда-то в глубину дворов. — У нас даже окна не на эту сторону выходят. Ничего не слышали. Спали мы.

Подросток шмыгнул носом и пробубнил:

— Да тут ченчебосов всяких живет полрайона. Кто угодно завалить мог. Мы с пацанами тут нормально пройти не можем, чтоб эти козлы не прикопались!

Агата Марковна охнула. Видимо, сказанное сыном шло вразрез с ее педагогическими принципами.

Вообще, если этой тетке уже больше пятидесяти лет, то пацан получается поздним ребенком. Дополнительные проблемы на голову родителей.

— Ты думаешь, кто-то из местных это мог сделать? — нахмурился следователь.

— Из местных — не знаю. Они вроде не такие бешеные. Но тут же приезжих всяких столько — жопой ешь!

Копылова опять издала задушенный стон.

Ревякин еще немного порасспрашивал Мишу о том, что представляет собой кавказское население этого района. Подросток отвечал охотно и многословно. Следователю пришлось приложить немало усилий к тому, чтобы из этого потока информации выловить ту, которая на самом деле представляла интерес.

В общем, картина все-таки обрисовалась.

Итак, уроженцев Кавказа тут на самом деле хватало. Район был не престижным, соответственно, нетрудно было обзавестись жильем. Получалось, что любой, кто приезжал в Сочи из Грузии, Чечни или Осетии, первым делом обращал внимание именно на этот квартал.

Селились здесь только те, кому не хватало денег на обустройство в более благополучном месте. И отнюдь не всегда это были люди нормальные. Завелось и с десяток откровенных отморозков. Они время от времени наводили немало шороху.

Ревякин взял это себе на заметку. Отморозков, имеют они отношение к происшедшему или нет, все равно надо прощупать. Может, что всплывет.

В основном здесь жили трудяги. Кто-то ишачил на такого же кавказца, но богатого, продавал фрукты на базаре, вкалывал на строительстве коттеджей по восемнадцать часов в сутки.

Понизив голос, Миша рассказал и про то, что здесь есть мастерская по изготовлению всяческой портняжной подделки. Конечно, это не Малая Арнаутская в Одессе, но примерно каждые десятые поддельные джинсы на рынках Сочи происходят именно отсюда.

Снова Ревякин решил проверить. Трудно сказать насчет убитого парня, но вот почему бы девушкам не иметь отношения к этому подпольному цеху? Хотя, конечно, глупо это — убивать и прятать тело здесь, если можно увезти его подальше и не портить отношения с милицией.

А то, что местные милиционеры прекрасно знают об этой подпольной мастерской, — козе ясно! Такое не спрячешь, если не договориться с тем, кто ищет, специально. Итак, возьмем на заметку: участковый тут наверняка купленный. А может, и не только он.

Ревякин уточнил, где именно искать и отморозков, и мастерскую. Миша был готов только что не проводить до дверей, но вмешалась Агата Марковна. Она вполне мудро решила, что на пользу ее сыну такое пойти никак не могло. Так что рвение подростка ограничилось лишь подробным рассказом, из которого Ревякин уяснил, что без вопросов к местной милиции ему не обойтись.

Сочтя, что первоначальную информацию от семейства Агаты Копыловой он получил, следователь отпустил всех домой. Туда же он отправил и бомжа, предупредив, что, если тот попытается исчезнуть, его раскопают хоть в Америке и тогда будет плохо, Ревякин вернулся к оперативной группе.

— Ну что, надо приступать к опросу жильцов ближних домов. Как у нас с людьми?

С людьми было не то чтобы слишком хорошо, но и эти шестеро имеющихся в распоряжении очень могут пригодиться.

— Ну, приступаем, — сказал Ревякин. — Теперь главное — подавить чувство вины за то, что мы устроим мирным и ничего не подозревающим гражданам неурочную побудку.

Обход квартир — занятие нудное и малоинтересное с любой точки зрения. Может, именно потому его нередко обходят вниманием кинематографисты и писатели. А ведь именно самая рутинная и безынтересная работа приносит наибольшие результаты. Фильмы о том же Джеймсе Бонде — это красиво и эффектно, но сплошь и рядом наиболее важную информацию для разведки приносят малозаметные клерки, имеющие доступ к документам особой ценности.

За два часа Ревякин и его люди успели поговорить со всеми, кто мог хоть что-то рассказать относительно зверского убийства, совершенного этой ночью.

Картина вырисовалась, мягко говоря, не самая радужная. Мало того что никто ничего не прояснил, так в придачу буквально от всех жителей района веяло каким-то иррациональным страхом.

Именно за этот страх и решил зацепиться Ревякин. Если он есть — значит, есть и причина, его породившая.

На месте происшествия присутствовал местный участковый — Игорь Калитин. Это был небольшого роста мужичок, на котором милицейская фуражка смотрелась как-то неубедительно.

— Что тут вообще у вас происходит? — спросил у него Ревякин.

— Да хрен его знает, — пожал плечами участковый. — В последнее время тут кавказцы сильно притихли. Они и раньше вели себя более-менее пристойно — еще не обжились толком, наглости не почувствовали, но теперь — тише воды, ниже травы. Самому ничего не понятно.

— А расспрашивать пробовал?

— Так, товарищ капитан, вы что, не знаете эту братию? Из них вообще ни хрена не вытянуть. Себе на уме. диаспора, мать ее!

— Плохо это, товарищ участковый! Тебе полагается знать, чем дышит народ на вверенной тебе территории.

— Сам знаю. Но я вот что хочу сказать, товарищ капитан: они точно чего-то боятся. Или кого-то. Если бы это был просто какой-то полоумный, решивший, что может резать кавказцев, ему бы скоренько доказали, что он ошибается. У них, у этих ребят, руки длинные. А раз тут такое напряжение, то получается — не простой это маньяк.

Ревякин призадумался. Наверное, участковый не ошибался. Вообще, любая диаспора жителей Кавказа, где бы она ни находилась, отличается агрессивностью. Это для них нормальное состояние. И если уж их заставили бояться.

— А может, кто-то маскируется под маньяка? — предположил участковый.

— Например? — сдвинул брови Ревякин.

— Да какие-нибудь отморозки вроде фашистов. Что, мало дебилов на Руси?

— Как-то не вяжется. Кавказцев у нас побаиваются. Скинхедам, к примеру, проще отдубасить негра из университета. А вот чтобы грузина или чеченца — вряд ли. Потому что знают, твари: сегодня они ему ребра поломали, а завтра их по одному перережут. И никакая идеология не поможет.

Участковый покачал головой:

— Да я не про скинов. Есть же организации и посерьезнее. Почему бы им не решить, что надо устроить в нашем родном курортном городе зачистку?

— Ничего себе методы! Что-то слишком. — усомнился капитан Ревякин.

— Не слишком. Они у нас в последнее время просто сбрендили. Верите, нет, не так давно поймали какого-то панка местного и привязали на рельсах. Так бедолагу и порезало на куски. Если уж они с каким-то неформалом так обошлись, то что про ченчебосов говорить?

Ревякин покосился на участкового, употребившего то же слово, что и подросток Миша.

— Хорошо. Допустим, — согласился Ревякин. — Подскажешь, кто тут в районе по неофашизму заморочен. Мы его своими силами пощупаем.

— Подскажу.

— И еще — надо знать, кто здесь главный у кавказцев. Хочу я с ними сам переговорить, раз пошло такое кино с охотой на людей. Может, получится выведать хоть что-то.

— Тоже расскажу. Их тут несколько. Чеченец, осетин, грузин. По национальному принципу делятся.

— И как они все тут уживаются? Без войны?

— Пока мирятся друг с другом. Вообще тут больше беженцы всякие. Такие, которым винегрет, творящийся на Кавказе, не нужен. Они от него сбежали не для того, чтоб на новом месте то же самое затевать. Хотя, по чести говоря, хватает и противоположного. С ними пытаемся бороться, насколько возможно.

— Хорошо, — устало сказал Ревякин. — Давай делись адресами.

2.

Он пришел на доклад к начальнику ГУВД не в самом лучшем настроении. Третье убийство, налицо очень опасная серия, а результатов — ноль без намека на палочку.

Начальник, относившийся к Ревякину очень хорошо, спросил:

— Что, совсем раскис?

— Да, не без того, — ответил следователь. — Но это скоро пройдет, и я снова буду готов рыть рогом землю.

— Откуда у тебя рогам взяться? Ты же не женат! — рассмеялся генерал-лейтенант Макаренко. — Присаживайся поближе. Рассказывай.

Ревякин последовательно, неторопливо и обстоятельно поведал обо всем, что видел и слышал сегодня утром. Показал фотоснимки, записи показаний свидетелей…

Макаренко открыл сейф, достал плоскую бутылочку с армянским коньяком. Налил себе и Ревякину, сел в свое необъятное кресло и сказал:

— Скверное дело. И знаешь, Сережа, я все понимаю — и то, что все население кавказское боится, и что жители темнят… но пойми: надо с этим делом разобраться как можно скорее. Просто потому, что город у нас, скажем так, не особенно располагает к затяжным расследованиям. Здесь очень многое зависит от отдыхающих. А они, изволите знать, не поедут в город, где орудует маньяк-убийца. А сколько еще мы сможем скрывать от прессы, что он таки орудует?

— Да я все прекрасно понимаю! — воскликнул Ревякин. — Но с этими черномазыми никакого общего языка не найти! Я битый час потратил на одного их бугра! Я голову готов прозакладывать: он что-то знает! А как это знание из него вытянуть, если он боится до дрожи в коленях? Это не для красного словца — у него натурально коленки дрожали! Как быть?

Генерал-лейтенант задумчиво отхлебнул из бокала.

— Помощника тебе надо.

— С людьми у меня все в полном порядке, — сказал Ревякин. — Двенадцать человек в общей сложности задействовано!

— Я не о том, — покачал головой Макаренко. — Тебе бы такого помощника, с которым все эти напуганные и несчастные стали разговаривать.

Ревякин рассмеялся. Генерал-лейтенант посмотрел на него с легким недоумением. Следователь пояснил:

— Как мне кажется, такого помощника они должны бояться больше, чем маньяка. Представляю, каким чудовищем он должен быть!

— Дело не только в страхе, — возразил генерал. — Тебе нужен человек, который хорошо знал бы эту среду, ее обитателей, мог бы с ними поговорить в некотором смысле на их языке. Они — люди другого склада ума, они уважают силу. Причем даже не столько ту, которая проявляется внешне, сколько внутреннюю. Перед сильным человеком они откроются.

Ревякин покачал головой с озадаченным видом:

— Вы мне просто ребус какой-то загадываете, товарищ генерал-лейтенант. Я кого-то не знаю, кого вы мне прочите в помощники?

Макаренко ответил:

— Ты много кого не знаешь, Сережа.

— Так о ком речь-то? — с нетерпением в голосе осведомился Ревякин.

— Его фамилия Терпухин. Ну-ка, навскидку, ничего не вспоминаешь?

Ревякин почесал подбородок, задумчиво хмыкнул:

— Что-то всплывает такое, с ним связанное, что-то очень шумное.

— Ну, в общем, ты прав — действительно шумное. Хорошо, не буду с тобой играть в загадки. Юрий Терпухин, в некоторых кругах известный как Атаман. В прошлом году он в одиночку расправился с группой чеченских отморозков. Там было шестеро, сумевших выбраться из Беслана и по пути решивших устроить казнь отставному офицеру федеральных войск. Этот офицер успел позвать Атамана на помощь, но тот опоздал. Так Терпухин догнал чеченцев и устроил такое… Его не стали сажать, потому что пользу он принес нешуточную. Но шума было — не приведи господь!

— И какое отношение Терпухин имеет к Сочи?

— Он сразу после того, как с него слезли федералы, поехал отдохнуть в наши края. И снова вляпался в историю. Долго рассказывать, но в общем и целом он снова «отличился». Видимо, не пошла человеку впрок та история с приятелем. С тех пор кавказцы Сочи, я бы так сказал, неровно дышат к Терпухину.

— Но если он снова что-то натворил, то почему его не посадили?

— На сей раз вообще ничего не доказали. Формально все знали, что Шалмана Руфиева порешил именно он. Реально — никаких улик. Отпустили через три дня после задержания. И попросили свалить в родные палестины и не появляться в Сочи больше никогда.

— Ясно. Значит, вы мне в помощники прочите ненормального отморозка? Это, по правде говоря, меня не особенно радует.

— Никакой он не отморозок, Сережа. Я с ним разговаривал, я его неплохо понял. Нет, он просто человек, который убедил себя: со зверями надо обращаться по-зверски. Когда-нибудь у него это пройдет.

— Или не пройдет, и он останется таким же отмороженным.

— Нет, у этого наверняка пройдет. Он дядька рассудительный, хладнокровный… Нет, его злости надолго не хватит.

— Короче, вы мне предлагаете его найти?

— Предлагаю. Подъехать к нему в станицу, поговорить, передать, что ему дается нечто вроде индульгенции на пребывание в нашем городе. Понимаешь?

— Ну, не знаю, — с сомнением в голосе произнес Ревякин.

— Ты подумай, я же не тороплю.

Следователь кивнул. Хотя большого энтузиазма он не испытывал. Так получилось, что капитан Ревякин не отличался особой склонностью к жестким методам ведения расследования. Только пару раз за свою карьеру он врезал допрашиваемому. Второй раз — случай особый. Перед следователем сидела такая мразь, что его терпение все-таки лопнуло. Ревякин встал, неторопливо обошел стол и коротким жестким ударом в солнечное сплетение вышиб из гаденыша дух, заодно сметя с его тонких губ глумливую усмешечку.

— Я мог бы посмотреть на его дело? Ну, я имею в виду этого… Руфиева.

— Можешь. Зайди в архив, посмотри. Только, я еще раз тебя прошу, не надо делать скоропалительных выводов. Это не такой страшный человек, каким может показаться.

— Я посмотрю, — кивнул Ревякин.

Генерал отпустил Сергея, порекомендовав долго не затягивать с размышлениями — не дай бог, случится еще жертва.

Ревякин отправился в архив немедленно после разговора с генералом. Расписавшись в толстой амбарной книге, он прошел в царство пыльных старомодных стеллажей, ломящихся под весом картонных папок различной толщины. Пахло старой бумагой, пылью, немного сыростью.

Ревякин с трудом отыскал папку с делом Руфиева. Он была совсем тонкой. На лицевой стороне обложки стояла виза о прекращении дела.

Он забрал папку, прошел к кафедре, за которой скучала работница архива — пожилая женщина с лейтенантскими погонами. Ревякин положил перед ней взятое дело.

— Запишите. Нужно взять для ознакомления.

Архивистка безразлично скользнула взглядом по обложке папки, снова взяла амбарную книгу и написала около фамилии Ревякина номер дела.

— Не задерживайте, — тоном лишенным всяческого намека на эмоции пробубнила она.

Следователь молча вышел.

В кабинете он поставил кофе и стал просматривать материалы дела.

По первому впечатлению следователь не мог согласиться с тем, что этого Терпухина не стоит сажать. Фотоснимки убитого Рафиева заставили его содрогнуться. Такое чувство, что этого бедолагу прокрутили на большой скорости в бетономешалке.

Хотя, если говорить по правде, то какой он к чертям собачьим бедолага?! Через него шла торговля наркотой в школах, на дискотеках, в университете. Несколько случаев рэкета, одно недоказанное убийство. Короче, стандартный джентльменский набор. Пожалуй, в городе стало спокойнее без этого типа.

Но не таким же способом надо вершить закон! Если устраивать из каждого разбирательства бойню… то, может, кто-то и призадумается. Ревякин поразился собственной крамольной мыслишке, отогнал ее, стал изучать дальше. Нет, определенно ему не нравился Терпухин. Вот так, по определению. А с виду — нормальный человек, очень располагающая внешность. Да и Атаман — это не просто «погоняло». Он на самом деле атаман. Казак, черт бы его побрал.

Ревякин облокотился на раскрытую папку, задумался.

Получается какая-то ерунда. Он должен прибегнуть к помощи преступника, чтобы поймать другого. Кто хуже — неизвестно. Маньяк уродовал свои жертвы очень старательно, но этот ненормальный казак его почти превзошел. Рафиев небось успел не раз попросить, чтобы его поскорей добили…

Собачья смерть!

Но этот Атаман прекрасно знает тутошних кавказцев, способен их разговорить. А без него, если честно, дело может затянуться еще не на одну жертву. И что тогда делать? Еще немного — и расследование возьмет на контроль мэрия. Тогда, если не выдать срочного успеха, могут и головы полететь.

Может, есть смысл попробовать?

Так и не придя ни к какому решению, Ревякин закрыл папку с делом Рафиева. Посмотрел на часы. Было почти шесть вечера. Пора домой.

А дома — никого. Пусто и тихо. Он так и не привык к тому, что его некому встретить с работы, что некому пожаловаться на чертовы обстоятельства, выкручивающие наизнанку, что некому положить голову на колени и притихнуть, впитывая целебное молчание…

Нет, все равно пора. От такого сидения ничего не изменится. Убийство само не раскроется.

Для очистки совести он позвонил в морг, узнал, что нового. Эксперт сообщил только то, что было уже известно и так. Ревякин со вздохом повесил трубку.

Бросив папку в сейф, он вышел из кабинета, запер дверь, спустился вниз и остановился на крыльце управления. Солнце светило вовсю, аж глазам было больно. Ревякин надел темные очки и пошел к своей машине.

Из окна второго этажа на него пристально смотрел Макаренко. На лице пожилого генерала было странное выражение. Как будто бы ему было жаль капитана Ревякина.

На город опускался вечер — еще один прекрасный вечер позднего августа. Бархатный сезон, красота и благолепие.

И какой дикостью выглядят эти убийства…

Глава 2. Проблемы психики

1.

Она бежала по узкому темному коридору, прямому, словно стрела. Впереди не было ничего, кроме темноты. Под ногами пружинило и тряслось. Словно ноги ступали по тугому желе. Смотреть вниз не хотелось, потому что верилось: лучше не станет. И вообще — лучше не станет никогда.

Ника споткнулась, с трудом вернула равновесие. И услышала позади шаги — гулкие, размеренные, неторопливые. Их звук почему-то вызывал в ней такой ужас, что из горла рвался стон — на крик не было никаких сил.

Она побежала быстрее, хотя ноги не слушались, заплетались, казалось, что они были без костей. Ника закусила губу, захрипела, стала выкладываться в каждый шаг, как в рывок на стометровку. Это было невыносимо трудно, но, кажется, бежать быстрее получилось.

Несмотря на все ее усилия, шаги приближались. Ника даже не удивлялась тому, что они звучат так звонко, словно для преследователя пол коридора был вовсе не желеобразным, а вполне твердым и плотным. Ей было слишком страшно, чтобы пытаться что-то анализировать.

Преследователь приближался. И в металлический ритм его шагов вкрадывалось еще что-то. Ника мало-помалу узнавала в этой посторонней примеси человеческий голос. Он казался ей знакомым, но даже под угрозой смертной казни она бы не сказала почему.

Голос говорил что-то, его интонации не были угрожающими, слов не удавалось разобрать. Ника не хотела понимать, что ей говорят. Почему-то казалось, что от этого будет только хуже.

Ноги уже не чувствовались, а тьма стала настолько глубокой и непроглядной, что теперь только по ритмичному вздрагиванию тела можно было понять: она продолжает бежать. Голос сзади нарастал, заполнял собой все окружающее, начинали различаться некоторые слоги — каркающие, неприятные, злые. Она зажала уши ладонями, но даже сквозь них продолжала слышать все.

И когда ее схватили за плечо, она закричала.

И проснулась.

Ее держал за плечо муж. На его лице было выражение испуга и волнения.

— Ничка, что с тобой? — спросил он, когда жена перестала кричать. — Опять кошмары?

Она энергично закивала головой.

— Все, все, успокойся… это только сон, — прошептал Виктор, прижимая трясущуюся женщину к себе.

— Опять какой-то голос… опять этот коридор. Боже, как я устала! Витя, отдай меня ветеринарам, пусть усыпят, — улыбнулась она уголками губ.

— Ну, раз снова шутишь, значит, жива! — Виктор погладил ее по голове. — А ветеринарам я тебя отдавать не намерен. Завтра поедем к доктору Лаврентьеву, попросим его повнимательнее приглядеться к твоим неприятностям.

Ника прижалась к мужу. Он укачивал ее в своих объятиях до тех пор, пока она не уснула снова. К счастью, этой ночью кошмаров больше не было.

2.

Это началось месяц назад.

Ника и Виктор к тому времени жили вместе уже пять лет. Жили, что называется, душа в душу. За все эти годы у них не было ни одного серьезного разлада. Ну, а мелкие свары — про них не зря говорят: «Милые бранятся — только тешатся».

Но месяц назад началось что-то странное и нехорошее. Вначале Ника стала замечать за собой, что боится остаться дома одна. Ей казалось, что в квартире что-то не так, что это вообще чужое жилье. Как женщина достаточно волевая и не склонная к депрессивным состояниям, она подивилась и стала бороться с этим по своему методу — просто не обращать внимания, жить в нормальном ритме.

Некоторое время это работало безотказно. Но потом состояние стало ухудшаться. К беспокойству стали добавляться сны. Они случались чуть ли не каждую ночь, всякий раз были какими-то невразумительными, сумбурными и тяжелыми. И всякий раз Ника просыпалась в холодном поту и с криком.

На это, разумеется, обратил внимание Виктор. Он мягко, тактично расспросил, что происходит, и предложил сходить к психологу.

Для Ники, как для большинства людей, большая часть жизни которых пришлась на конец советского времени и постсоветский разлад, психолог и психиатр были синонимами. Ассоциации были соответствующие: больничные палаты с решетками, дюжие санитары, транквилизаторы. В худшем случае — смирительная рубашка.

Так что Ника далеко не сразу согласилась с предложением мужа. Понадобилось еще несколько ночей с кошмарами, чтобы она наконец поддалась на его уговоры и отправилась с ним к доктору Лаврентьеву. Этот психолог работал в ведомственном санатории ФСБ, и попасть к нему на прием, если ты не работаешь в этой структуре, можно было исключительно по знакомству. А Виктор был знаком с Лаврентьевым еще со школьных времен: жили они раньше в одном подъезде. Потом доктор переехал на другой конец города, но приятельство не прервалось.

Петр Иванович — не старый грузноватый мужчина — принял Нику вечером, в конце рабочего дня. Кабинет его был оформлен уютно и ничем не напоминал медицинский.

Он выслушал все жалобы, стал неторопливо и корректно расспрашивать женщину о ее образе жизни. Интересовался, не переутомляется ли она, не случается ли стрессов на работе.

Ника честно ответила, что с ее работой крайне сложно получить стресс. Действительно, ее должность не располагала к неприятностям. Она работала менеджером по контактам с VIP-клиентами на одном из предприятий, принадлежащих Виктору. Должность была сродни «свадебному генералу», так как Ника участвовала в работе только тогда, когда на фирму приходил тот самый VIP.

Но последнее, несмотря ни на что, случалось редко. То есть у руководства фирмы было очень узкое понятие о том, кто такой «особо важный клиент». И Ника участвовала в работе фирмы пару раз в неделю.

Так она и сказала психологу. Тот понимающе хмыкнул и перенес разговор в русло жизни семейной. Но тут доктору и подавно нечем было поживиться. Нормальная семья, нормальные отношения. Благолепие и гладь.

Лаврентьев, улыбнувшись, сказал, что тогда он решительно отказывается понимать, что порождает кошмары. Хотя, конечно, человек — субстанция непростая и логике не всегда следует. Вполне может статься, что разуму захотелось такого простого развлечения, как отрицательные эмоции. Но снаружи их добыть не получается, вот и приходится несчастному изворачиваться, выдумывать себе неприятности внутренние.

Он предложил Нике обратиться к психиатру из того же санатория. Женщина отказалась. Но доктор Лаврентьев не зря работал психологом в санатории ФСБ. Дело свое он знал туго, поэтому сумел добиться согласия Ники на поверхностное обследование.

Психиатр, круглый лысый мужчина, обаял Нику с первых минут общения, и она легко согласилась протестироваться.

И опять ничего. Озадаченный доктор пробовал подступаться к ней с разных сторон, разными методами. Все напрасно — мозг женщины отказывался признаваться, в чем причина неприятностей.

Психиатр предложил сделать недельный перерыв. Ну а дальше — взяться за лечение более серьезно. Если понадобится. А если не понадобится, тем лучше. Будет в этом мире еще один человек, которому не требуется медицинская помощь. Не в том ли радость каждого нормального доктора?

3.

Первая ночь после визита к врачу прошла спокойно. Ника спала не просто без кошмаров, а вовсе без сновидений. Провалилась в мягкое уютное забытье и вынырнула из него на запиликавший будильник. Виктор, судя по всему, уже уехал на работу — он всегда просыпался раньше. Ника удивилась — это же как она устала, что не заметила ухода мужа! Обычно Ника просыпалась сразу, как только он начинал шевелиться.

Ника приняла душ, позавтракала, навела традиционную утреннюю «боевую раскраску» и спустилась в гараж, где стоял ее серебристо-фиолетового цвета «рено» — мужнин подарок. Она села за руль и отправилась на работу.

Едва она вошла, как к ней подбежала секретарша Лерочка:

— Вероника Яковлевна, вас директор зовет!

Ника сразу поняла: у нее сегодня будет работа. Оказывается, фирма попала в поле зрения и интересов тех людей, которые отвечали за поддержание в надлежащем состоянии дачной усадьбы, ни много ни мало, самого Путина. Сейчас там предстояла какая-то крупная пертурбация. А фирма, где работала Ника, занималась оформлением интерьеров.

Разумеется, по всем параметрам предстоящий клиент попадал в категорию VIP. И заниматься им должна была Ника.

Ника понимающе кивала на пространные объяснения директора, прикидывая, как ей поступить с этим важным клиентом.

— Так кто там предполагается? — спросила она.

— В каком смысле? — удивился директор.

— Ну, я имею в виду — мужчина или женщина?

— Ах, ты про это… Мужчина. И судя по голосу — достаточно молодой, чтобы ты могла на него повлиять.

— Ага, блесну харизмой! — рассмеялась Ника.

Директор поддержал ее осторожным смешком с примесью иронии. Дескать, давай блистай, раз уж дал тебе Бог помянутую харизму на надлежащем уровне!

«Государевы люди» ожидались через полчаса. Ника осмотрелась в кабинете на предмет чего-нибудь неподходящего и компрометирующего. К примеру, конфетного фантика или позабытого где-нибудь в укромном месте чайного пакетика. Есть за ней грешок — по случаю не особой востребованности своей позволять себе в рабочем помещении мелкие неряшества.

Кабинет удивил отсутствием какого бы то ни было «компромата». Наверное, здесь уже побывала уборщица.

Остальное было за Никой. Она прикинула, что именно нужно сделать, чтобы ее кабинет произвел на будущего клиента благоприятное впечатление.

Включила компьютер, вывела на монитор каталог первой попавшейся дизайнерской конторы, разложила на столе несколько глянцевых журналов. Поглядывая в зеркало, прикинула, какое выражение следует напустить на лицо.

За десять минут до прихода посланца с дачи Путина позвонил муж. Сделал вид, что хочет просто перекинуться парой словечек. Ника уловила в голосе Виктора некоторую фальшь. Ясно: беспокоится. И одновременно стесняется в том признаться, не хочет показаться чрезмерно навязчивым.

Но все равно Нике было очень приятно.

Ровно в назначенное время в дверь кабинета вежливо постучали. Вошел клиент.

Это был мужчина лет примерно тридцати двух. Рост выше среднего, телосложение спортивное, но никак не массивное. Скорее оно напоминало танцора, нежели борца или бойца. Волосы черные с синеватым отливом, зачесанные назад. Аккуратная щетина на лице выглядела естественно и даже эстетично, что, разумеется, должно было означать тщательную и продуманную работу стилиста.

Лицо спокойное, красивое, явно с примесью кавказской крови, но не ярко выраженной. Наверное, этот тип имеет успех у женщин!

Едва рассмотрев визитера поближе, Ника стала ощущать легкое беспокойство. Хотя не понимала, почему это происходит. Более того, она отчетливо заметила за собой желание ни в коем случае не смотреть ему в глаза.

— Здравствуйте, — улыбнулся гость. — Меня зовут Гарри. Гарри Артузов.

— Добрый день, — она сумела произнести первую фразу профессионально вежливым тоном.

Сочетание его имени и фамилии было весьма необычным. В другое время Ника наверняка озадачилась бы тем, что же за родословная у этого типа. Но сейчас она отчаянно боролась с беспокойством, твердо вознамерившимся перерасти в полноценную панику.

Артузов, видимо, заметил на ее лице признаки этого внутреннего конфликта и, разумеется, неправильно истолковал их. Потому что сказал:

— Это у меня мать армянка, а отец — русский. Ничего себе имечко получилось! А поменять… нет, негоже человеку отказываться от того, что наречено ему свыше.

— Вы полагаете, что имя — это свыше? — спросила Ника, которой надо было сказать хоть что-нибудь.

Артузов, однако, счел вопрос достаточно серьезным и важным, чтобы ответить на него без малейшей тени иронии:

— Разумеется! Имя — это такая же необходимая человеку вещь, как глаз или рука! Поверьте, я не шучу.

— Ну что же. Поверим, — согласилась Ника, почувствовав, что приходит в себя.

Артузов уселся за стол напротив нее. Положил около себя дорогую кожаную папку, посмотрел Нике в глаза и весело спросил:

— А чего вы так беспокоитесь? Наверное, вам тут напели: придет такая персона, что от ее важности штукатурка на стенах сворачивается. Так ведь?

Кажется, он отличался еще и некоторой проницательностью. Ника улыбнулась:

— Примерно так. Конечно, про подхалимство речи не шло, однако попросили отнестись к вам соответствующим образом.

— Ясно. Вот и относитесь. Как к другим — так и ко мне. Это, как мне кажется, наиболее соответствующий образ.

Ника кивнула. В другое время этот человек вызвал бы у нее симпатию. Но только не сегодня. Каждый прямой взгляд, брошенный на него, повергал женщину в состояние легкой паники. Что за ерунда! Нике и в голову не приходило, что дело тут отнюдь не в ней, а как раз в этом высокопоставленном клиенте.

Артузов перешел к делу:

— Итак, как вам уже сказали, я представляю здесь группу обслуживания дачи «Бочаров ручей». Собственно, я ее возглавляю. И сейчас у нас там предстоят некоторые события, требующие основательного вмешательства в состояние дачи. Коротко говоря, мы намерены делать ремонт. Не капитальный, а косметический, но требуется приложить много усилий, чтобы все было на самом высшем уровне.

— Чем мы можем вам помочь?

— Ваша фирма имеет очень хорошие рекомендации. С вами сотрудничали и остались довольны многие понимающие люди в этом городе. Мы навели справки, и вам отдано наше предпочтение.

— Очень приятно. А что именно вам требуется?

Гарри Артузов полез в папку, вытащил оттуда тонкий файл с распечатанными листами белой бумаги и конверт. Судя по всему, в нем лежали какие-то фотоснимки.

— Собственно, вот здесь — планы помещений, в которых намечается ремонт, и несколько фотоснимков, чтоб вы могли иметь представление, о чем идет речь. Пока можете ознакомиться, высказать соображения.

— Ну, судить о помещении по фотографиям…

— Ничего, вы посмотрите, прикиньте, что и как. А потом организуем вам и выезд на местность.

Ника взяла пакет. Поймала себя на том, что отчаянно пытается не дотронуться при этом до самого Артузова. При этом она испытывала не отвращение, а страх, причем достаточно сильный.

Ника отбросила от себя дурацкие мысли и стала изучать содержимое папки.

Да уж, работенка предстояла немалая. Черт его знает, кто хозяйничал на президентской даче раньше, но руки бы ему следовало обломать по самые корни. Ощущение такое, что о дизайне человек хорошо если слышал. Он превратил убранство дачи в нечто тяжелое, давящее роскошью, превратил просторные помещения, где, по идее, должно быть вольготно, в копилки для неуклюжих мебельных гарнитуров.

Ника, качая головой, рассматривала фотографии.

Артузов спросил:

— Вам все это тоже не нравится?

— Абсолютно. Что это вообще такое? Кого вы нанимали на работу?

— Я на тот момент не нанимал никого. Я вообще работаю в «Бочаровом ручье» третий месяц. И только сейчас удалось убедить руководство в необходимости приведения этого места в цивилизованный вид. А то мне все это, — он кивнул на снимки, — напоминает оформление дворца негритянского царька где-нибудь в Экваториальной Африке. Тоже все напоказ, чтоб соседи могли завидовать. Но так же нельзя!

— Нельзя. Ну, так что бы вы хотели? Есть пожелания по поводу оформления?

— Кое-что есть, но только в самых общих чертах. Я еще буду разговаривать и с руководством, и с самим Президентом. Но, прежде чем заводить эти разговоры, надо иметь хоть что-то в качестве предложения.

Он сделал паузу, выбрал из фотографий несколько, изображавших интерьер чего-то вроде конференц-зала.

— Это комната для официальных встреч. На даче Президент не только отдыхает, но и работает. Тут стоит мебель застойных времен. Причем, если честно, не самая лучшая. Стулья из красного дерева, сиденья натуральной кожи — а сделано все такими корявыми ручонками, что прямо тошно. Стол — это вообще недоразумение. Вот вам и надо будет поработать, чтобы этот зал приобрел нормальный современный вид. Но без особой футуристичности! Пусть все будет примерно в прежнем ключе, но как-то одушевленнее, чтоб настраивало на рабочий лад, чтобы не давило своей стариной. Гадость какая!

— Да, там есть что поменять. Причем стилистика зала не пострадает вовсе.

— Ну а насчет остального, думаю, вы тоже все прекрасно понимаете. Жилое помещение должно быть уютным, чтоб там хотелось жить, а не чувствовать себя набобом. Президент попросил не трогать только его личный кабинет. Но это понятно — помещение полностью обставлено по его указаниям и пожеланиям.

— А каковы сроки?

— Достаточно сжатые. Если вы беретесь, то буквально в течение трех дней будет получено разрешение на ваш допуск внутрь дачи.

Ника подумала, что этот VIP-клиент из числа не самых трудных. Это одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что сейчас он сговорчив и не устраивает истерик. Плохо — потому что именно вот такие, покладистые и открытые, зачастую потом оказываются законченными сволочами. И сдавать им работу — пытка.

— Мы возьмемся, — улыбнулась Ника своей самой лучезарной улыбкой.

Вот еще что было интересно. Артузов никак не реагировал на то, что ему улыбается очень красивая женщина. Обычно мужчины-клиенты к такому отнюдь не равнодушны. А этот, при всей своей вежливости, обходительности и предупредительности, как будто за свинцовой плитой.

Одно из двух — либо он замороченный профессионал, не видящий дальше своего поручения, либо «голубой». Сейчас в помощниках у высшей касты этого добра до чертиков. Ну и хорошо, если честно. Тут и так от присутствия этого типа мурашки по коже не просто бегают, а натурально галопируют. Ника не удивится, если найдет потом на себе множество синяков.

Артузов собрал фото и планы в одну стопку, пододвинул к Нике:

— Это вашим специалистам в качестве рабочего материала. Как договорились, в течение трех дней я с вами свяжусь на предмет получения вами и вашими сотрудниками пропуска на территорию дачи. Что-то надо подписывать?

— Да, стандартный договор, — Ника достала из папки несколько бланков с уже готовой формой.

Артузов пристально ознакомился с документами, кивнул, достал из нагрудного кармана дорогущий и толстый, словно оглобля, «паркер». Поставил в графе «подпись клиента» заковыристый автограф.

Ника отметила, что нечто в движениях руки этого типа кажется ей необычным. Что — она сказать не могла.

А потом Артузов ушел, и Ника почувствовала, насколько ей стало легче. От нахлынувшей слабости она положила голову на руки. Она была близка к обмороку.

Когда ее немного отпустило, Ника задумалась, чем могла быть вызвана столь бурная реакция на этого человека. Казалось бы, обыкновенный, ничем не примечательный. Уж точно не обладатель пугающей внешности в духе киношных страшилок, где даже самый симпатичный злодей носит на себе отпечаток безумия.

Если бы ничего другого не было и только Артузов послужил причиной такого состояния, все-таки можно было бы это списать на подсознательную антипатию к визитеру. Говорят, бывает иногда такое. Нечто вроде аллергии на человека. Но в сумме с прочим это не просто волновало: это откровенно и изрядно пугало. Если с кошмарными снами еще как-то можно было смириться, то перенос страхов на реальность не лез ни в какие ворота.

Ника подумала: а может, прав доктор Лаврентьев, и не мешало бы пройти нормальное, полноценное обследование? И вздрогнула от этой мысли, потому что фактически она означала признать себя психически нездоровой. Нику это не устраивало.

Она нажала кнопку на селекторе и попросила принести в кабинет чашку кофе. Подумав, уточнила: кофе с коньяком, чтоб сильнее подействовал.

Потом, когда в чашке уже показалось перемазанное гущей дно, Ника решила: надо подождать до следующей встречи с этим Артузовым. И если тогда ничего не изменится — она согласится на стационарное исследование.

Пришел директор, спросил, как прошла встреча. Одобрительно покивал, увидев подписанный договор. Уже в соответствии с ним агентству полагалась кругленькая сумма за выезд бригады специалистов на место. Директор пообещал, что, если дело дойдет до заключения договора о производстве работ, Ника получит хорошую премию.

Можно подумать, это имеет какое-то значение! Когда работаешь в компании, фактически принадлежащей твоему мужу, можно позволить себе не обращать внимания на зарплату.

4.

Ника решила поговорить о происшедшем с мужем. Все-таки Виктору она доверяла по-настоящему. И хотела бы, чтобы он выслушал и помог.

Вечером, после ужина, когда они сидели в гостиной перед включенным телевизором, Ника взяла пульт и уменьшила звук практически до минимума. Виктор пристально посмотрел на жену.

— Что, опять проблемы? — спросил он.

— Да, не без того, — ответила Ника, подтянув колени к подбородку.

— Что случилось? — Виктор подсел ближе, осторожно обнял ее за плечи.

Ника прижалась к нему, некоторое время молчала.

— Ну, так что? — спросил муж.

Ника рассказала ему о визите Артузова и о том, в каком состоянии тот ее оставил в итоге. Виктор слушал внимательно, даже сочувственно.

Наконец спросил:

— А ты точно помнишь, что этот Артузов с тобой никогда прежде не пересекался? Я это к тому говорю, что, может, вы учились вместе или что-то в этом роде. А он был твоим недоброжелателем…

— Да нет, точно, никогда раньше я с ним не встречалась! — твердо ответила Ника.

— Тогда я даже не знаю, что сказать. А он точно вел себя нормально?

— Очень даже прилично вел. Честно говоря, весьма приятный клиент. Побольше бы таких. Если только он потом не окажется отморозком.

— Это еще как? — удивился Виктор.

— А вот так. Бывает такая категория покупателей. Они сначала ведут себя по-человечески, нормально, а потом начинаются проблемы. То им не так, это. Предъявляются претензии к суммам, выставленным нами за работу. Чаще всего им это никак не помогает, но столько крови портит нам — страшно подумать.

Виктор только покачал головой. В принципе, если дело бы дошло до серьезной грызни, он мог бы устроить «козью морду» кому угодно. Но в данной ситуации — едва ли.

— Может, тогда тебе не стоило связываться с этим типом?

— А кто мог подумать, что я так на него отреагирую? Ну сказали — придет тип из обслуги путинской дачи. Сказали — обработать по высшему разряду. И все!

— Это да. Знать бы, где упадешь — соломки бы подстелил.

— Все равно ничего не понимаю.

Виктор обнял ее за плечи:

— Я же говорю — тебе не помешает как следует провериться у врачей. Там, в этом пансионате, очень толковые специалисты!

— Витя, я не сумасшедшая!

— А я и не говорю, что это так!

— И тем не менее ты настаиваешь на обследовании у психиатра. Или даже на стационарном обследовании. То есть ты хочешь положить меня в психиатрическую клинику.

Виктор терпеливо объяснил:

— Ника, стационар может и не понадобиться. Это самая крайняя мера, и я надеюсь, что до нее дело не дойдет. Тебя посмотрят там же и под надзором Лаврентьева, чтобы не было никаких перегибов.

— Прямо там?

— Конечно! Это же не просто место отдыха! Это в том числе реабилитационный центр. Там проходят восстановление работники ФСБ, иногда даже спецназовцы. Поверь, тамошние специалисты прекрасно знают, что такое стресс и как из этого состояния вытаскивать!

— А если это не стресс?

— Но что же еще? Ты никогда не была предрасположена к отклонениям в психике. Сама рассказывала, что даже в школе ты была на удивление спокойным ребенком и свой переходный период ты пережила без единой проблемы.

Ника покачала головой:

— Нет, я все равно боюсь.

— Ника, по-моему, сейчас все гораздо хуже. То, что происходит, сильно мешает тебе жить. И представь, что будет, если это, не дай бог, пойдет по нарастающей.

Ника всхлипнула. Ей было нечего возразить. А Виктор добавил:

— Есть еще одно. Ты только не пугайся, но такие симптомы бывают еще и в начальной стадии опухолей мозга. Не хватало только подобной проблемы! Давай мы все-таки комплексно обследуем тебя.

Ника почувствовала страх. Это был тот суеверный страх, который охватывает людей, когда речь заходит о раке. А под словом «опухоль» крайне редко подразумевают что-то иное.

Ника покрепче прижалась к мужу и тихонько заплакала. Виктор гладил ее по голове, утешая.

5.

Ночью Ника просыпалась от своих кошмаров дважды. В общем сны представляли собой одно и то же — наступление чего-то неизведанного и крушение под его натиском простого, привычного мира. Кошмары не имели никаких атрибутов, традиционно свойственных этому типу сновидений. Ни тебе маньяков, ни крови, ни падений с большой высоты. Только страшное, непередаваемо мерзкое ощущение чего-то чуждого, неродного, мрачного.

Виктор с утра прочитал ей настоящую лекцию, суть которой сводилась к тому, что без подробного обследования не обойтись. Тогда Ника сказала, что немедленно запишется на прием к врачу-онкологу. Виктор хотел было устроить обследование на базе пансионата, где работал доктор Лаврентьев, но Ника наотрез отказалась, заявив, что кое в чем она и сама прекрасно разберется.

На том и порешили: Ника идет к врачу-онкологу, и если не обнаруживается ничего серьезного, то она непременно соглашается на обследование у психиатра.

Виктор уехал на работу. Ника, чувствовавшая себя после этой ночи разбитой, позвонила в фирму узнать, нужны ли там ее услуги. Шеф ответил, что на данный момент — нет.

Ника облегченно вздохнула и стала листать телефонный справочник Сочи в поисках нормального онколога.

Впечатление достойной кандидатуры произвел доктор из медицинского центра «Гиппократ». Ника позвонила, уточнила расписание и изъявила желание записаться на прием. Ей предложили подъехать через два часа.

Два часа ползли, как черепаха. Ника слонялась по квартире как неприкаянная. Она то сидела перед телевизором, то бралась за книгу, то намеревалась позвонить кому-то из знакомых. Но тут же отбрасывала эту мысль прочь. Ника списала все на состояние ожидания и «подвешенности». Осмотр у онколога — это почти подписание смертного приговора. Мелькнула даже гадкая мысль — составить завещание. Вот так: смеху ради. Как бы отвлечь от себя беду, немного подыграв ей.

Кое-как справившись с упадническими мыслишками, Ника посмотрела на часы и увидела, что можно собираться и ехать.

Медицинский центр «Гиппократ» находился в северной части города, на небольшой зеленой улочке, на которой причудливым образом уживались в качестве озеленения несколько чахленьких пальм, обыкновенная среднестатистическая елка и дуб. Дуб как раз и стоял возле «Гиппократа». А на его стволе красовалась реклама медицинского центра. Нику откровенно передернуло от этого зрелища.

Она некоторое время потопталась перед входом, но потом собралась с духом и перешагнула порог.

После ослепительного солнца снаружи холл показался ей темным. Но, когда глаза привыкли к полумраку, оказалось, что обстановка довольно приятная, подсвеченная там, где надо, неяркими лампами. «Где надо» — это возле регистратуры, на журнальных столиках для посетителей, а также возле роскошного стенда из лакированного дерева, где висело расписание работы кабинетов.

Ника подошла к регистратурной стойке, назвалась, сказала, что ей назначено через пятнадцать минут. Молоденькая сестричка, пробежавшись пальцами по клавишам, уточнила фамилию, а потом предложила пройти на третий этаж. Нике показалось, что в глазах сестры мелькнуло сочувствие. Ну, понятно, она идет к онкологу. Вот и возникли ассоциации.

Ника поблагодарила, вошла в лифт, поднялась наверх.

Разумеется, здесь ничто не напоминало поликлиники и больницы прежних времен. Не было узких коридоров со стенами, выкрашенными тошнотворно-зеленой эмалью, не было гнусного карболочного запаха, очередей в несколько десятков человек. По коридору не ходили неопрятные санитарки. Настоящая цивилизация!

Онколог принимал в триста шестом. Ника подошла. Над деревянной дверью горел плафон с надписью: «Занято». Она села в кресло возле лимонного дерева в кадке, взяла со столика журнал, стала листать его, не особенно пытаясь вникнуть в содержание. Просто надо было как-то занять время.

Через десять минут из кабинета вышел мужчина средних лет и направился к лестнице. Ника вздохнула и зашла в кабинет.

Глава 3. Еще один

1.

Ревякин с самого утра предчувствовал, что этот день так просто не пройдет. Уж слишком хорошо он начался. Ни тебе пьяного скандала за стенкой слева — в соседнем подъезде, ни срочного вызова в пять утра, ничего вообще, что обычно имеет обыкновение портить жизнь нормальному человеку. Особенно работающему в уголовном розыске.

И на работу он приехал исключительно просто. Это уж точно должно было означать наметившуюся впереди неприятность. Ревякин дал себе жесткую установку: не расслабляться. Это не была ни паранойя, ни экзотическая разновидность мизантропии. Ревякин просто боялся сглазить.

С утра он поехал в судмедэкспертизу узнать окончательный вердикт по вчерашней покойнице. Надо было искать ниточку, хотя бы волосок, который может привести к цели, к подонку, занимающемуся на улицах города кровавой охотой.

Он поднялся в морг. Там стоял отвратительный запах. До такой степени, что у Ревякина, зашедшего с улицы, взбунтовался желудок. Потом нос привык, и стало понятно, что запах сегодня такой же, как в любой другой день.

Миновав двери прозекторских, Ревякин поднялся на второй этаж. Там находился кабинет доктора, занимавшегося всеми убийствами «серии», ведомой капитаном Ревякиным.

Доктор курил в форточку, стоя возле окна на несокрушимой армейской табуретке. Оглянувшись через плечо, увидел Ревякина, махнул ему рукой, что одновременно служило приветствием и предложением немного обождать. Сергей уселся на стол.

Доктор выбросил окурок прямо в форточку, нимало не заботясь о том, что может попасть кому-то на голову. Плюхнулся на свое место — напротив капитана.

— Ну, привет, Сережа. Что, за информацией пожаловал?

— Вроде того.

— Информация — это хорошо, — потряс костлявым пальцем патологоанатом. — Это — инструмент власти над миром. И я нисколько не преувеличиваю.

— И как, ваша информация сделает меня властелином?

Доктор ехидно улыбнулся и ответил:

— Рад бы сказать, что сделает, но совести не хватит. Информации много, но она традиционная. Нисколько не превосходит количественно и качественно ту, что мы получали со всех предыдущих жертв.

Ревякин кивком поощрил доктора к продолжению.

Эксперт взял со стола папку с заключением и сопутствующими документами.

— Значит, так. Молодая девушка кавказской национальности. Предположительно чеченка. Я бы даже сказал, скорее всего. Есть некоторые особенности в организме, позволяющие это утверждать. Смерть наступила приблизительно около полудня позавчерашнего дня. Ну, тут, сам понимаешь, ничего конкретного сказать невозможно. Особенно учитывая то, что она добрых несколько часов пробултыхалась в канализации.

— Живая? — ляпнул Ревякин.

Эксперт посмотрел на него не то снисходительно, не то с укоризной:

— Ну как же — живая? Мертвая. И я никому не пожелал бы такой смерти.

Сергей изобразил на лице внимание. Эксперт пожевал губами и продолжил:

— Ну, в общем, картина примерно напоминает прежние. Жертва связывается, после чего из нее самым тщательным образом делается кусок окровавленного мяса. Причем, заметь, заживо. То есть все эти порезы, покусы, ушибы совершаются еще при жизни несчастной жертвы. А потом следует убийство. Тоже вполне традиционное. Укол в сердце чем-то вроде стилета. Причем не банальной заточкой. На этой девушке особенно хорошо заметен характер раны — она нанесена четырехгранным лезвием колющего типа. Убивали именно таким оружием — фабричным либо мастерским, очень острым, из весьма качественной стали.

— Короче, гад хорошо подготовлен, — проговорил следователь.

— Не просто хорошо. Он прекрасно подготовлен во всех смыслах этого слова. Я не удивлюсь, если у него есть медицинское образование.

— Откуда?

— Элементарно, Сергей. Ну, может, насчет образования я загнул, но познания в анатомии человеческого организма у этого урода немалые. Выражается это в том, что подавляющее большинство ранений жертва получает еще живой. После смерти убийца только располосовывает лицо, наносит контрольный укол в основание черепа, сквозь мозжечок. и все, пожалуй.

— А есть какая-то система в уродовании лица?

— Нет, ничего похожего. Несколько взмахов острым предметом, возможно тем же самым стилетом, и физиономия порезана на макароны. После такого опознать можно только по зубам.

— Мрачно. Отпечатки пальцев, я так понимаю, по-прежнему не проясняют дела.

— Вообще-то, сие должно быть яснее вам. Но я уже спрашивал у наших дактилоскопистов. Нет таких отпечатков в базе данных.

Ревякин вздохнул.

— А есть какие-то наводки на то, где ее убили?

Доктор открыл заключение, полистал, потом сказал:

— У нее на коленях ссадины. В них обнаружены микрочастицы дерева. То есть жертва стояла на коленях на очень плохо оструганном деревянном полу. Ну, во всяком случае, характер повреждений именно таков. Еще есть какая-то труха растительного происхождения в волосах. Похоже, что это был сарай с невысокой крышей. Или что-то наподобие шалаша.

— То есть убивали ее за городом?

Эксперт пожал плечами:

— Не могу сказать. И не стал бы ничего утверждать. У нас и в городе можно найти достаточно глухое место. С другой стороны, если ей вставляли кляп.

— А его вставляли?

— После таких повреждений, как у нее на лице, — не знаю. Хотя давай-ка подойдем в прозекторскую. Посмотрю на затылке. Если убийца пользовался кляпом, то там может остаться след. Чтобы кляп было невозможно вытолкнуть языком, его надо очень прочно фиксировать…

Они спустились в полуподвальный этаж, где находились залы для вскрытия. Эксперт и Ревякин зашли в номер второй. Там на блестящем металлическом столе, лежала вчерашняя жертва убийства.

Сейчас, под мертвенным белым светом люминесцентных ламп, она казалась ненастоящей. Будто гуттаперчевая кукла человеческого роста, приготовленная для съемок какого-то триллера или ужастика. Промытые раны темнели на голубовато-белой коже, гораздо страшнее выглядели швы от вскрытия.

Эксперт постоял около убитой, потом выглянул в коридор. Крикнул:

— Семен!

Вошел санитар — крупный детина с огненно-рыжими волосами и веснушчатым лицом. Очень похож на героя детской песенки, пристукнувшего сельскохозяйственным орудием своего старшего родственника. Еще бы Антоном звали.

— Что такое, Михаил Эрихович?

Эксперт указал на труп:

— Давай-ка перевернем ее. Надо кое-что посмотреть.

Санитар громко шмыгнул носом, залез в карман своего серого халата (серого не от грязи, а от природы), вытащил резиновые перчатки. Натянул их на свои лопатообразные лапы.

— Только ты поосторожней, — сказал доктор. — Чтоб не пришлось ее заново зашивать.

Тут Ревякин пожалел, что присутствует и слышит. Он снова почувствовал, что его мутит. Надеясь, что не слишком позеленел внешне, он старался не смотреть в сторону стола.

Меж тем доктор и санитар сноровисто ухватили покойницу и перевернули изуродованным лицом вниз. Тело при этом издало глухой звук.

Патологоанатом осмотрел затылок жертвы.

— Знаешь, Сергей, я не нахожу здесь следов от завязок кляпа. Вообще ничего не нахожу. Так что я уверен, эта несчастная, пока была жива, так кричала, что на ее вопли сбежалось бы пол-Сочи, будь это в городе. Значит, убийство все-таки произошло вне его.

— Или просто в доме, — проговорил Ревякин.

— Или в доме. Но тогда в частном. Ты же знаешь, какая слышимость в нашей среднестатистической квартире.

— Понятно. Но от этого нисколько не легче. Потому что у нас очень много частных домов.

Ревякин вышел в коридор.

В зале зашумела вода, потом появился и подался в противоположный конец коридора рыжий Семен. Следом вышел Михаил Эрихович, отряхивавший с рук водяные капли.

— Ну, все. Пойдем, я отдам заключение. Извини, что не смог быть полезен в надлежащей степени.

— Ничего, тут же не от вас зависит. А скажите, нет ли способа как-то восстановить внешность этой девицы и других трупов?

Доктор задумался.

— Трудно сказать. В принципе, реконструировать можно по черепу. Но здесь наблюдается не только череп, но и само лицо, пусть и в непрезентабельном состоянии.

— Хорошо. Тогда второй вопрос: в нашем городе есть специалист, который смог бы сделать такую реконструкцию?

— Есть. У нас в отделе. Мой коллега. Он по специальности антрополог. А что, есть идея?

Ревякин пожал плечами:

— Ну, я попробую получить санкцию от начальства на такой шаг. Боюсь, иначе будет гораздо сложнее.

— Думаешь, позволят?

— Не знаю. Если честно, не вижу препятствий.

— А как потом объяснять родственникам, с какой стати мы выдаем их кровинушку в запечатанном гробу?

— Ее и так в запечатанном придется выдать. Состояние тела. сами понимаете.

— Попробуйте. Чем черт не шутит? Если получится — будет даже интересно. Ни разу не встречался на практике с такой методикой. Только читал, причем в художественной литературе. Есть такой американский роман — «Парк Горького»…

Ревякин кивнул — он тоже был знаком с этим произведением.

Забрав заключение, следователь отнес его в кабинет. И уже хотел идти на аудиенцию с Макаренко, но зазвонил служебный телефон. Сергей насторожился. Это явно было неспроста — как правило, его находили по мобильному телефону.

Он снял трубку.

— Ревякин слушает.

— Товарищ капитан, на диком пляже нашли еще один труп. Машина за вами уже выехала.

— Хорошо, — сказал следователь, повесил трубку и длинно выругался.

2.

Дикий пляж, пожалуй, давно уже не видел столько одетых людей. Наверное, с тех самых пор, как на его посетителей еще при Советской власти велась охота. То есть когда милицию еще заботил — пусть и для галочки — моральный облик среднестатистического отдыхающего.

Впрочем, сейчас народу дали нормально одеться. Правда, никого не отпускали до тех пор, пока не получали от него свидетельских показаний. Хотя давать их были готовы отнюдь не все. Точнее, никто не хотел.

Отдыхающие жались несколькими нестройными группками, в каждой из которых обсуждались свои варианты того, что произошло и как себя поведут доблестные правоохранительные органы.

Приехав на место происшествия, Ревякин застал уже далеко не всех отдыхающих — из числа опрошенных оставили только непосредственно тех, кто нашел труп. Прочих помаленьку фильтровали и отпускали.

— Что сегодня? — спросил Ревякин у оперативника в мешковатой рубахе в клеточку.

Тот поскреб пятерней коротко стриженную (или длинно бритую) голову и ответил:

— Да что тут? Дело дурное. Пошел мужик в кусты. За надобностью. Видит — а там вот это лежит. Ну, в смысле, жмурик наш. Замотан в полиэтилен, как мумия египетская. Этот мужик взял и развернул слегка. Интересно стало.

Тут оперативник не сдержался и хихикнул.

— Что смешного? — нахмурился Ревякин.

— А то, что бедолагу с перепугу медвежья болезнь хватила. Ясно?

— Я в курсе, что такое медвежья болезнь, — отмахнулся следователь.

— Так потом этот наш орел, когда свое бомбометание закончил, поднял шум на всю округу. И началось: кто начал нам звонить, кто смотреть побежал. Повытоптали все. В придачу звонков мы получили десятка полтора. Дежурный сперва не разобрался, чуть сюда ОМОН не послали с автоматами. Потом только поняли, что паника в одном и том же месте и все звонившие про один труп говорят.

— Кто жертва? — спросил Ревякин.

— Жертва — мужик. Молодой еще, пожалуй.

— Что значит «пожалуй»?

— Изуродован до неузнаваемости. Ну, я и предполагаю, что он молодой пацан. А может статься, и не очень. Тут надо бы докторам прикинуть, что да как.

— Веди, — сказал капитан.

Опер подвел его к месту, где над телом уже корпела экспертная группа. Покойник лежал навзничь на развернутом листе полиэтилена. И зрелище он собой являл, прямо скажем, непрезентабельное.

Ревякин подошел к врачу:

— Когда убили?

— Этой ночью, — ответил тот.

Следователь почувствовал злость. Получается, что этот чертов маньяк уже окончательно слетел с катушек. Мало того что пластает людей направо и налево, так еще и делает это с пулеметной частотой. Позавчера он убил девушку, теперь вот этого…

— Идеи насчет того, сколько он здесь лежит, есть?

— Только в самых общих чертах, — ответил врач. — Судя по оттоку крови вниз, по пятнам и полному отсутствию трупного окоченения, его убили часов двадцать назад. Это было прошлое утро. Но утром сюда никто бы не повез тело. Значит, его привезли ночью. Скорее тоже почти что утром. Потому что господа нудисты тут обитают далеко за полночь.

— В общем, получается, что преступнику повезло, — сказал Ревякин. — Его запросто могли заметить. А может, и заметили. Не было ли тут ночью кого-то, кто мог видеть, как сюда привезли убитого?

Оперативник усомнился:

— Мне кажется, едва ли. Потому что тогда убийца бы заметил. И не стал бы выкидывать здесь труп.

— Не факт. Прикинь ситуацию: пара влюбленных в кустиках…

— Я понял, — кивнул опер. — Только вряд ли кто признается, что он валялся в кустиках. Не тот расклад.

— Это точно. Ну ладно. Значит, видели только тело, а в остальном — голяк?

— Именно так, — кивнул оперативник.

— Это плохо. В придачу еще и позатаптывали все, черти голозадые!

Он сплюнул на песок и пошел разговаривать с теми, кто нашел труп.

Ничего нового не выяснилось. Пришли на пляж, кушали купленные по случаю помидорчики. Одному овощи впрок не пошли, скрутило живот. У туалета была очередь, и, прикинув соотношение желания и возможностей, жертва овощного террора метнулась в ближние кусты.

Дальше — все по тексту рассказанного оперативником.

Ревякин попытался раскрутить свидетеля, не видел ли он следов автомобиля, а если видел, то не разглядел ли их хотя бы приблизительно. Нет, здесь Ревякину категорически не повезло. Бедолага пошел в кустики отнюдь не затем, чтобы разглядывать автомобильные следы.

Следователь настаивал, чтобы тот хорошенько вспомнил. Перепуганный мужчина подумал и выдал очень разумную вещь. Труп, сказал он, лежал в таком месте, куда на машине просто невозможно подъехать.

Ревякин про себя высказал несколько нехороших слов по адресу нерадивых сыскарей, не отметивших столь очевидный факт, и попросил показать, где именно нашли труп. Его проводили.

Это оказалась небольшая песчаная лощинка, над которой нависал крупный куст ивы. Пожалуй, здесь на тело можно было наткнуться только в двух случаях: во-первых, если ты точно знаешь, что оно там есть; во-вторых, сдуру — вот так, как сегодня наткнулся этот наевшийся некачественных помидоров нудист.

— Вот тут тело лежало, — показал оперативник.

Можно было догадаться — вмятина на песке, множество следов вокруг: обувь, босые ступни. Потоптанная трава, обломанные ветки куста. Такое чувство, что от переизбытка впечатлений здесь порезвилась рота полноценных африканских горилл. В таком хаосе найти хоть намек на следы не смог бы, пожалуй, и сам Шерлок Холмс.

Ревякин, при всех его талантах, на великого сыщика не тянул.

Он выбрался из лощинки, огляделся, пытаясь предположить, откуда убийца мог притащить сюда тело.

Сторона пляжа отпадала. Также отпадали густые заросли кустарника по левую руку, со стороны городской застройки.

В остальном простор был полный. Ревякин сказал оперативнику:

— Давай-ка мы с тобой пройдемся по окрестностям. Авось обнаружится что-нибудь интересное.

Они стали ходить по дуге, внимательно глядя под ноги.

Автомобильные следы обнаружились метрах в ста от пляжа. Правда, не такие уж и четкие — можно было увидеть только части протекторов. Машина, оставившая эти следы, съехала с шоссе, шумящего в полукилометре отсюда, двинулась прямо через поле, остановилась здесь. Не самое обычное поведение для автомобиля.

— Я вот думаю, не наш ли это клиент? — задумчиво произнес Ревякин.

— Может, и наш, — спокойно подтвердил оперативник. — Еще бы вот знать, когда именно оставлены эти следы.

— Если бы у бабушки росла борода — она бы, скажем так, была дедушкой. Зови народ — пусть снимают слепок. Уже неважно, когда эта телега здесь проезжала. Будем искать.

Оперативник вытащил из нагрудного кармана рацию, отдал команду.

Пришли эксперты, подтянулась остальная оперативная группа. Появился гипс, стали снимать слепок отпечатка протектора резины.

Наконец Ревякину доложили, что работа сделана.

— В целом, — сказал эксперт, — тут уже ничего не разобрать. Песок — очень ненадежная штука для того, чтобы сдерживать следы. Так что мы можем рассчитывать только на автомобильный протектор. Еще могу сказать: тело не волокли. Его несли.

— Ну и ну! — пробормотал Ревякин. — Это же какая силища у мужика!

— Ага. Если, конечно, он один. Но могло быть и несколько злоумышленников.

Следователь поморщился. Такой расклад существенно пошатнул бы его версию о серийном убийце. И хотя Ревякин никогда не замечал за собой склонности к подгонке фактов под свою теорию, развал версии был бы неприятен.

— Могло. Хорошо, исследуйте протектор.

Следователь вернулся на пляж. Тело уже упаковывали в пластиковый мешок — черный и блестящий, как в американском кино. Это новшество появилось в милиции Сочи совсем недавно. Жаркий климат города стал тому причиной. К мешкам обратились сугубо по гигиеническим соображениям.

3.

Через пару часов Ревякин смог вернуться в ГУВД. И практически сразу к нему явился генерал Макаренко. Сергей вздохнул, увидев, как его начальник прикрывает за собой дверь и подсаживается к столу. На всякий случай он настроился на неприятности.

Но Макаренко перелистал бумаги по сегодняшнему убийству и спросил:

— Как думаешь, шума будет много?

— Да уж наверняка, — вздохнул Ревякин. — Угораздило же их подбрасывать покойников именно туда. Не могли уж…

— Их? — нахмурился генерал.

— Ну, в общем, тут такое дело: после осмотра места происшествия появилась идея, что это не обязательно серийный убийца. Вполне возможно, кто-то просто маскируется под него.

— Сережа, шумихи тут будет по самые уши, — мягко возразил генерал Макаренко.

— Это будет другая шумиха, — возразил следователь. — Если убийц несколько, то это уже преступная группа. И у нее есть некие цели. Не бывало в истории такого, чтобы собирались несколько маньяков-убийц и убивали по одинаковому методу. Это вообще абсурд. И что за цели у них? Зачем нужно убивать этих кавказцев?

Генерал спросил:

— Какие у тебя идеи?

— Пока только одна — взять и прошерстить некоторые из наших неофашистских группировок. Им вполне могло, что называется, в поясницу вступить, и решили они таким макаром порядок навести.

Генерал потер переносицу:

— Слишком просто.

— Не хочу усложнять ситуацию без особой необходимости. Тут и так вешаться надо.

— Нет, не надо. Надо искать. Ну, а насколько эта твоя версия о преступной группе обоснована?

— Слабо, если честно. Судите сами. Недалеко от места обнаружения тела мы нашли следы автомобильного протектора. Может, это вовсе не из нашей оперы, но тогда не вполне понятно, зачем машине понадобилось съезжать с шоссе. Съезжать, попрошу заметить, даже не на проселок, а на целину. Потом ехать по целине добрых полкилометра, чтобы в итоге развернуться и вернуться обратно на дорогу.

Генерал кивнул.

— Ну, вполне нормальная аргументация… А может, их просто… нужда заставила?

— Очень культурные люди, — саркастически отозвался Ревякин. — Столько ехать, чтобы справить нужду. Малую, кстати. Потому что человеческое дерьмо обнаружено только возле трупа.

— Откуда? — нахмурился генерал.

— Да отдыхающего с перепугу, когда труп увидел, пронесло… Так вот, преступников могло быть и несколько. Дело в том, что от машины, если на ней в самом деле приезжали убийцы, и до места обнаружения тела нет следов того, что убитого волокли. И на полиэтиленовой пленке, в которую завернут труп, следы тоже отсутствуют. Значит, парня несли. А он не самый худенький. Среднее телосложение, килограммов на семьдесят. В одиночку такого донести непросто. Тем более это добрых двести метров.

Макаренко, пролистывая документы, сказал:

— Согласен. Но все-таки сильный мужик и в одиночку бы твоего жмурика допер. Мы же не думаем, что наш маньяк, если это именно маньяк, хрупкая девица?

— Нет, не думаем. Так какую версию мне прорабатывать?

— Обе, друг мой. Обе. Потому что может получиться и с одной стороны, и с другой. Работай. Если понадобятся люди — дам. Дело окончательно зашло в разряд «срочных».

— Хорошо…

Макаренко отложил папку с бумагами.

— Ну, а как насчет Терпухина?

Сергей поморщился. Он предвидел, что разговор про этого Атамана зайдет в обязательном порядке. Ревякину этого разговора не хотелось. Вообще он предпочел бы забыть об Атамане. С другой стороны, Терпухин знал здешних кавказцев. Это могло помочь расследованию.

— Я посмотрел его дело. Что-то мне он не нравится. Не вписывается в то, что вы про него говорили. Скорее он оставляет впечатление именно такого маньяка, как тот, что сейчас у нас тут орудует.

— Поверь, это не настоящее впечатление. Это обманчиво. Я знаю Атамана.

— Все равно.

— Сергей, мне нужно срочно найти этого живореза. И предъявить его вышестоящим инстанциям. А если не найдем, то придется взыскивать со следователя. Конкретно — с тебя. Этого я не хочу. Потому что парнишка ты толковый, и оттого, что я выгоню тебя из управления, лучше не станет. Понимаешь?

Ревякин покачал головой:

— Это просто тупик какой-то! Или я призываю вашего отмороженного Атамана, или меня увольняют?

— Ну, почему же тупик? Вообще, мне странно слышать это от тебя.

— Товарищ генерал, ну а что мне делать? Извините, я никогда не оказывался раньше в таких обстоятельствах и еще не усвоил, что начальству надо внимать всегда и беспрекословно…

В другое время эта дерзость сорвавшегося от усталости Ревякина не прошла бы ему даром. Но Макаренко был расположен к Сергею в значительно большей степени, чем к любому другому работнику. Поэтому генерал только вздохнул.

А Ревякин, погасив этим выплеском накатившее на него раздражение, сказал:

— Ну хорошо. Допустим, я соглашаюсь выйти на контакт с Терпухиным. Что тогда?

— Тогда для начала тебе надо с ним поговорить и убедить его, что не мешало бы ему появиться непосредственно в Сочи. Сам понимаешь, пока он сидит в своей станице под Ростовом, нам пользы — ноль. Убеждать, нутром чувствую, придется очень крепко. Этот Атаман — на редкость понятливый парень. Ему было сказано, чтоб в этом городе духу его не было, и он указание выполнил и, кажется, всерьез решил продолжать в том же духе. Так что его непросто будет заставить тебя послушать. А дальше тебе придется еще трудней. Атаман — это Атаман. И если кто-то решит, что с ним можно поиграть в крутого парня, то будет очень разочарован, потому что Терпухин порвет его, как Тузик грелку. Особенно если это будет кавказец. Особенно если кавказцем будет чеченец. Придется тебе быть с ним практически все время, чтобы он не наворочал тут…

— Хороша участь — нянька Терминатора! — проворчал Ревякин.

— Ничего, переживешь. Тем более что польза от Атамана достаточно быстро перевесит вред.

— Так. А где он живет?

— Станица Орликовская. Тебе придется туда проехаться.

Следователь удивленно поднял брови:

— А как вы собираетесь обходиться без меня на расследовании?

— Обойдемся. Я лично дам тебе три дня отпуска, чтобы ты смог добраться до Терпухина и поговорить с ним.

Ревякин понял, что от генеральской идеи ему не отвертеться. И задал еще один вопрос, волнующий его:

— А если Атаман решит, что не хочет участвовать? И скажет категорическое «нет»?

— А на нет, Сереженька, и суда нет, — улыбнулся генерал Макаренко.

Ревякину ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

— В разговоре с Терпухиным можешь ссылаться на меня. Это, вполне возможно, сыграет свою положительную роль. Он должен еще помнить, сколько сил я потратил на то, чтобы его не посадили.

— А вы действительно тратили на это силы?

— Было дело.

— И почему же?

— Потому, Сережа, что я всегда был и буду сторонником справедливости. Если кто-то тварь, то обращения он заслуживает соответствующего. Ты смотрел дело Руфиева? Оно не кажется таким уж страшным? Это если не знать еще кое-чего. Ты спроси у меня, из-за чего Терпухин устроил ему самосуд.

Ревякин нечасто видел генерала таким возбужденным.

— Расскажите, — попросил он.

Генерал растянул узел галстука и даже расстегнул верхнюю пуговицу на воротничке форменной рубашки.

— В общем, это дело особое. Оно до сих пор только между мной и Терпухиным. И если я решил его тебе рассказать, то это не значит, что и ты должен кому-то об этом говорить. Вообще желательно, чтобы и Атаман от тебя ничего не слышал.

— Я понял, — кивнул Ревякин.

— Руфиев — он же себя королем чувствовал. Натурально, без притворства. Причем его побаивались — он мог в случае чего и завалить. То, что попало в его дело, — только малая часть реального Руфика… так звали эту сволочь.

Погорел он, впрочем, на бытовухе, как часто бывает с такими деятелями. Просто ехал домой мимо дискотеки и решил девочку подцепить. И, на свое горе, подцепил. Девчонке было девятнадцать лет. Она, конечно, прекрасно понимала, что садиться в машину к ченчебосу — идиотизм. И садиться не собиралась. Тогда Руфиев решил ее пригласить получше. Заодно с подружкой. Вытащил ствол и сказал, чтоб садились. В таких ситуациях мужчине отказать сложно.

Руфиев привез их к себе на дачу, попользовался сам и отдал своим мордоворотам, чтоб тем обидно не было. Так вот, подружка убежать успела… Кого-то укусила, рванулась, а ее сильно и не догоняли. Потому что вторая была. Зато уж эту бедолагу они так измочалили, что, когда она с утра до приемного покоя больницы добралась, медсестра чуть в обморок не упала.

Терпухин, к слову, на эту незадачливую парочку выбрался совершенно случайно. Подружка-то сгоряча решила с моста сигануть. Атаман ее с перил снял, по физиономии настучал и выспросил, в чем дело.

А потом та девчонка в больнице умерла. И что делать родителям? Вроде доказать все можно. А на самом деле мало того, что у Руфиева адвокаты куплены и связей полно, так еще и все знали: если заявят — до суда не доживут.

Атаман и вмешался. Руфиев в машину садился, когда Юрка подбежал, водителя вырубил, самого Руфиева шокером ткнул, вывез за город… Ну, а итог ты знаешь.

Короче, тут Терпухин был прав. И я на этом стоял и буду стоять.

У Ревякина были на сей счет свои соображения. В частности, он полагал, что правосудие должно вершиться не руками каждого, кто возомнил себя законоборцем, а специальной структурой. Ну, может быть, не совсем такой, как теперешняя милиция, загнанная в капкан глупых инструкций, вынужденная, чтобы как-то добиваться нормальной статистики раскрываемости, передергивать во всем, где только возможно.

Но высказывать вслух Сергей не стал. Потому что понял: генерал его в покое не оставит.

Макаренко похлопал Ревякина по плечу и вышел из кабинета. Сергей облегченно вздохнул. Он очень уважал генерала, но сегодня тот, пожалуй, был не в струю. Все эти назидательные истории, неприкрытый нажим, побуждение вывести расследование на фактически незаконные рельсы… Мрак какой-то.

Но надо было действовать.

Ревякин решил начать с проработки второй версии: о том, что эти убийства — не дело рук маньяка. Он зашел в кабинет, где работали его помощники, и сказал:

— Так, уважаемые. Есть важное задание. Вам необходимо, как обычно, в кратчайшие сроки дать мне список всех неонацистских и фашистских организаций города. Особенно тех, кто в последнее время проводил активные акции против кавказцев. Я имею в виду не столько скинхедовские погромы на базаре, сколько что-то посерьезней. Но на погромы тоже внимание обращать.

Отдел зашевелился. Все-таки это было действительно конкретное задание, ничем не напоминающее традиционное «найди то, не знаю что», практикуемое в последнее время.

Сам капитан отправился в лабораторию, где выясняли, что за машина ездила на колесах, оставивших след возле дикого пляжа.

Там его встретили уже готовыми результатами. Впрочем, протекторы были белорусского производства — бобруйского завода «Белшина». Обычно резину этого предприятия использовали на автомобилях отечественных марок.

В общем, опуская технические моменты, получалось, что скорее всего этот ночной автомобиль был марки «Лада». Обыкновенная машина, каких на улицах Сочи превеликое множество. И искать ее, руководствуясь только экспертизой следа, было примерно сродни поиску иголки в скирде сена.

Настроение Ревякина на сегодня было испорчено окончательно.

Глава 4. Дела скорбные

1.

Это был, в отличие от «гнездовья» психолога, нормальный медицинский кабинет. Светлый, белоснежный, блистающий хорошим кафелем, аскетичный по оформлению. Но при том внушающий подсознательное доверие потенциальному пациенту. Дескать, не волнуйтесь, больной, мы непременно вас вылечим.

Именно последнего, если честно, не хватает подавляющему большинству кабинетов, где лечат бесплатно. Основная черта отечественных медицинских учреждений — выглядеть так, будто они — преддверия похоронных контор. Чего только стоит отвратительная зеленая краска на стенах коридоров. Или обшарпанные, затянутые в мутную клеенку кушетки. А инструменты, всегда выставленные напоказ, как прогнозы о невеселом будущем больного.

И доктора там, прямо скажем, соответствуют. Конечно, нельзя обвинять абсолютно всех врачей обычных поликлиник в том, что они сплошь халтурщики и коновалы. Однако зачастую именно так и есть. А если учесть то, как платят государственным врачам, вообще удивительно, как в России до сих пор не вымерла половина населения.

Здешний врач, безусловно, за свою работу получал хорошо. И это делало его внимательным, излучающим обаяние и уверенность в себе.

Он поднялся из-за стола навстречу Нике — высокий, лет пятидесяти, седовласый, крепкий. Лицо вытянутое, костистое, довольно красивое. Длинные усы, как у украинского гайдука, роскошного цвета «соль с перцем». В общем, такому доктору хотелось поверить сразу и в принципе.

— Здравствуйте, — тихо сказала Ника.

— Добрый день, — улыбнулся доктор. — Проходите, присаживайтесь. Меня зовут Игорь Матвеевич.

— Вероника… просто Ника, — представилась она.

Доктор провел ее до стула — удобного, мягкого, усадил, после чего вернулся на свое место.

— Ну, рассказывайте, Ника, что вас ко мне привело, — он едва заметно кивнул медсестре. Та вытащила из стопки чистый бланк, приготовилась его заполнять. Медсестра тоже была соответствующей. Чуть за тридцать, приятной внешности. Цепкие глаза, внимательный взгляд. Профессионалка, черт ее подери.

Ника стала рассказывать. Когда закончила, добавила:

— Я слышала, что подобные вещи могут быть первым признаком…

Игорь Матвеевич покрутил в руках фонендоскоп.

— В целом вы правы, — сказал он. — Все это действительно может иметь место. Но это не обязательно опухоль. Вы могли просто переутомиться, к примеру. Но ладно. Скажите: головные боли у вас часто?

— Нет, не очень.

— Обмороки?

— Тоже не слишком.

— Не замечали за собой, что стали неоправданно худеть в последнее время? Увеличенных лимфоузлов не было?

— Нет, кажется…

Доктор спокойно вел опрос. Медсестра записывала что-то в бланке. Наконец Игорь Матвеевич сказал:

— Давайте сделаем вот что: я направлю вас на компьютерную томографию. Если что-то есть в вашем мозге постороннего — мы это заметим. Но вот так, по первому впечатлению, — вряд ли это имеет отношение к моей компетенции.

Он написал направление, протянул его Нике.

— Прямо сейчас пройдите во второй корпус, там — тоже на третьем этаже — находится специалист. Он вам скажет, что нужно делать. Только скажите, почему вы решили, что это именно ко мне? Может, вам надо было бы к невропатологу или к психологу?

— Я уже была, — ответила Ника, краснея.

Онколог кивнул.

— Потом, когда будут готовы результаты, — снова ко мне.

— Прямо сразу?

— А чего тянуть? Вы же небось сами хотите поскорее разобраться с этой проблемой?

— Очень хочу, — согласилась Ника.

— Вот и замечательно, — улыбнулся Игорь Матвеевич.

2.

Кабинет, где проводилась компьютерная томография, напомнил Нике фантастические фильмы американского производства. Тот же синеватый полумрак, непонятного назначения оборудование, легкий жужжащий шум, как будто течет ток в проводах. И еще то, чего никогда не бывает в кино, — запахи.

В кабинете пахло озоном, пластиком, освежителем воздуха, еще чем-то неуловимо знакомым. Запахи смешивались и перетекали один в другой совершенно невероятным образом.

Стол доктора располагался в дальней части этого кабинета. Он был отгорожен от всего остального пластиковой ширмой с изображением китайского пейзажа — храм, загнутые крыши, стилизованные деревья. Надо всем этим багряный дракон распустил по ветру свои длинные усы.

Врач предложил Нике присесть, взял направление, прочел его, открыл журнал, сделал записи. Параллельно задавал ряд вопросов. О наличии металлических коронок на зубах, о травмах в детстве, вообще о травмах головы. Ника отвечала, чувствуя себя, как подопытный кролик перед вивисекцией. Не зря инстинктивно все люди побаиваются врачей. И это объясняется некоторой схожестью докторов и инквизиторов. И те и другие задают вопросы и готовы причинять боль только потому, что так полагается.

Наконец опрос закончился. И началось собственно обследование.

Аппарат для томографии напоминал стиральную машину со снятой крышкой отсека для белья. Голову полагалось засовывать внутрь, и Ника даже хихикнула, представив, как эта штука закрутится и намотает ее на свои внутренние выступы.

Она легла на холодный пластик кушетки, поежилась.

Изнутри аппарат стиральную машину не напоминал.

Потом над Никой двигались какие-то непонятные части, что-то металлически ухало, она ловила собственные ощущения, ей было интересно прочувствовать процесс запечатления мозга. Но ощущения отсутствовали.

Все это продолжалось несколько минут. А потом машина заткнулась, и врач выдвинул кушетку с Никой из-под аппарата.

— Подождите немного, сейчас я распечатаю снимки, — сказал он.

Ника, пользуясь паузой, немного привела себя в порядок. Причесалась, провела помадой по губам…

Минут через пятнадцать ей вручили несколько снимков и бумаг.

В коридоре она не удержалась: остановилась, посмотрела снимки. Но это был не рентген. И ничего она понять не смогла. Тогда заглянула в бумаги. Там было пестро от медицинских терминов. Ника даже немного испугалась. Но на следующей странице в графе «Диагноз» стояла разборчивая, внятная запись: «Патологических изменений тканей мозга не выявлено».

Конечно, особого повода для радости не было. Потому что отсутствие опухоли означало: дело в психике.

Просмотрев результаты томографии, Игорь Матвеевич сказал:

— Ну, я же говорил, что все будет хорошо. Если хотите, если вас это беспокоит, можно назначить вам еще кое-какие анализы. Так сказать, для полного душевного спокойствия.

— Нет, спасибо, — ответила Ника.

Доктор, по-видимому, почувствовал в ней неуверенность, поэтому завел разговор, из которого достаточно быстро выведал все проблемы этой молодой женщины.

Он не поленился дать несколько весьма ценных советов. В первую очередь предложил с помощью того же психолога попытаться разобраться, все ли так уж гладко в ее внешне гладкой жизни.

Ника ушла от него с твердым намерением именно так и сделать. Тем более что она не испытывала симпатии к доктору Лаврентьеву. Может, ей стоит поискать другого психолога?

Она вернулась в холл медицинского центра, просмотрела расписание работающих врачей. Найдя там женщину-психолога, она обратилась к регистратору с вопросом, возможно ли организовать ее консультацию у психолога Котовой.

Регистраторша сверилась с журналом и ответила, что можно прямо сейчас: доктор свободен.

Ника поднялась на второй этаж.

Психолог Котова находилась за деревянной дверью с резными цифрами номера и фигурной латунной ручкой.

Над дверью приветливо горела зеленая лампочка. Ника постучала и вошла.

Психолог Котова оказалась приблизительно ровесницей Ники.

— Елизавета, — представилась врач. — Можно просто Лиза.

— Меня тоже лучше Никой звать. Больше нравится.

Они улыбнулись друг другу.

— Ну, что у вас случилось? — спросила Лиза.

— Может, тогда уж и на «ты» будем? — предложила Ника.

Психолог пожала плечами.

Ника начала рассказывать. Лиза слушала ее совсем не так, как это делал Лаврентьев. Тот изо всех сил напускал на лицо выражение участливого внимания и сосредоточенности. Это было приятно для того, с кем он работал, но одновременно сбивало и путало.

Лиза вела себя по-другому. Она вообще не смотрела на Нику, не пыталась как-то отреагировать на ее высказывания, не демонстрировала всеми силами, как она сочувствует пациентке.

Вдруг Котова спросила:

— Послушай, Ника, а как вы с мужем познакомились?

Ника задумалась. Она так привыкла к супружеству, к тому, что у нее есть Виктор, что не сразу вспомнила, а как, собственно, он появился.

— Ну, вообще-то… Мы давно были знакомы — чуть ли не со школы. Так или иначе общались все время знакомства. А потом всерьез понравились друг другу. И поженились. И живем уже пять лет.

— И у вас, конечно же, все в полном порядке?

— Да. Мы вообще не ссоримся, не напрягаем друг друга…

— Идеальная семья. А скажи, у тебя и у него интересы в постели одинаковые?

— Это ты о чем? — удивилась Ника.

— Я про то, что у вас могут быть трения, почти незаметные, на сексуальной почве. Ты чего-то не любишь, а муж — наоборот. Он чего-то хочет, а тебе это не нравится… Понимаешь теперь?

— Да, понимаю. Но, кажется, ничего подобного нет. Вполне гармонично все.

— Ты уверена?

— Да, уверена, — ответила Ника после небольшой паузы.

— Хорошо. Сколько времени твоим кошмарам?

— Около месяца, — ответила Ника.

— А за этот месяц ничего особенного не случалось? Я не имею в виду что-то плохое. Необязательно. Ну, к примеру, вы не решили вдруг завести ребенка?

— Нет, насчет этого у нас пока единство мнений. Надо подождать еще пару годиков — муж отойдет от дел, останется в своей компании только как глава совета директоров — чисто номинальная должность. И тогда обязательно заведем ребенка.

— А почему у твоего мужа такое отношение к детям? Ведь, если разобраться, никто не мешает вам спокойно воспитать их… Вы будете лишены той проблемы, которая останавливает очень многих людей, — я имею в виду финансовую проблему.

— Виктора, да и меня, волнует, что он сейчас очень много времени проводит на работе. И сейчас, как ни крути, у него не получится принимать участие в воспитании. А он категорически против того, чтобы этим занималась няня. Он хочет сам.

Лиза кивнула. Она нисколько не удивилась этому объяснению — сейчас у людей в ходу и не такие объяснения своему нежеланию заводить ребенка.

— Значит, тут у вас тоже все нормально…

— Да. Вообще я тоже хочу, чтоб у нашего маленького была полноценная семья. И поддерживаю Виктора. В конце концов, я еще достаточно молода и могу позволить себе это ожидание.

За простыми, хотя и достаточно откровенными вопросами психолога крылся глубокий смысл. Собственно, весь этот опрос строился только на том, что человек, который бессознательно врет, обязательно станет противоречить себе в ряде деталей.

Ника противоречила. Лиза фиксировала эти противоречия. Потом, после консультации, она станет анализировать их и на основании анализа сделает выводы.

А Нике было просто очень интересно. Лиза превращала сеанс во что-то вроде задушевной беседы. Собрались две старые знакомые, поболтали за жизнь…

— Тебе придется прийти ко мне еще раз, — наконец сказала Лиза.

— Ну, приду, раз надо, — ответила Ника.

— Понимаешь, сегодня я только собрала информацию. Когда ты придешь в следующий раз, я расскажу тебе, что смогла из этой информации извлечь. Тогда и решим, будем ли мы с тобой работать дальше.

— Хорошо. Ну, а вообще, что-нибудь ты мне можешь сказать сегодня?

Лиза посмотрела в свои записи, помолчала.

— Не очень понятно, откуда у тебя все это. Но зато есть кое-что другое интересное. Скажи, ты всегда носила волосы такой длины?

— Да… Уже лет десять, — ответила Ника. — А что?

— У тебя проскакивает очень странный жест, как будто бы ты постоянно хочешь поправить непослушную длинную прическу. Это почти незаметно. Наверняка этого и ты сама не замечаешь. Но это есть. Еще одно: у тебя необычная походка. Словно ты привыкла ступать не по полу, а по чему-то не слишком надежному.

— Странно, — проговорила Ника.

— Придешь ко мне послезавтра, мы попробуем разобраться в том, откуда у тебя все это взялось. Хорошо?

— Да, конечно. — Ника не возражала.

Она встала со стула, протянула Лизе руку. Та осторожно пожала ее.

— Ну, до послезавтра?

— Счастливо, — ответила Ника и вышла из кабинета.

Лиза посмотрела на свою ладонь. У этой молодой пациентки рукопожатие, как у портового грузчика.

А Ника, спускаясь по лестнице, пыталась восстановить сбивающееся дыхание.

3.

Окончательно Ника успокоилась только в машине. Она села за руль, вцепившись пальцами в его обмотку так, что рукам стало больно. И позволила себе перевести дух.

Итак, что-то у нее не то. Иначе — как объяснить странности в ее поведении? Хорошо, допустим, Лиза права. Но что тогда делать, как себя вести?

Самое интересное — почему-то Ника не имела ни малейшего желания рассказывать о своем визите к врачу Виктору. Наверное, боялась: это заставит его форсировать события, и тогда не избежать больницы.

Ника решила молчать. Сделает вид, что никуда не ходила, кроме онколога. Более того, надо будет потянуть время, чтобы Лиза могла успеть как следует разобраться в ее проблемах. Ника была намерена не жалеть на это денег.

А еще необходимо выяснить, откуда у нее чужие жесты и чужая походка. Это ведь тоже не просто так.

Ника завела мотор и неторопливо выехала со стоянки.

Когда Ника была на полпути к дому, у нее в сумочке запиликал мобильный телефон. Ника, не выпуская руль, достала аппарат, нажала на зеленую кнопочку.

— Привет, Вероника! — это был директор фирмы.

— Привет!

— Тут твой VIP только что позвонил. Сказал, что послезавтра с утра можем приезжать в «Бочаров ручей» осматриваться. Дескать, руководство одобрило нашу кандидатуру на оформление дачи. Так что полный ажур.

— Очень хорошо, — сказала Ника рассеянно.

— Слушай, а что у тебя за голос? Ты что, недовольна?

— С какой стати мне быть этим недовольной? — ответила Ника вопросом на вопрос.

— Я про то же самое. Так вот, Ника, пожалуйста, будь там при полном параде. Ну, чтобы ты не только выглядела, но и работала на пять баллов!

Ника поморщилась. Господи, этот шеф хорош только как лицо административное. Сам он ни черта не смыслит в дизайне. Только и может подбирать денежных клиентов. Не самое плохое качество для директора. Но какого черта он будет ее поучать насчет того, как выглядеть и как себя вести!

— Хорошо! — холодно ответила Ника, надеясь, что директор это поймет и отвяжется.

Не помогло.

— Вот и молодец. Слушай, а мы сможем попробовать получить у них долгосрочный контракт по обслуживанию этой дачки? Ты же только представь себе, какие там вертятся деньжищи!

Ника вспомнила Артузова, и ее передернуло. Нет, решительно непонятно, почему он так ее раздражает! Нормальный мужик. Причем как раз из тех, которые ей симпатичны.

А ведь не исключено, что все это тоже связано с тем, что творится с ней и про что говорила Лиза.

Эта мысль показалась ей здравой, и Ника решила в следующий раз непременно рассказать психологу о том, какие странные реакции вызывает в ней обыкновенный мужчина.

Дома никого не было. Ника зашла в кухню, отыскала в холодильнике пару помидорин, неторопливо сжевала их — по-простому, с солью. Ничего так не налаживает душевное состояние, как еда.

После этой импровизированной трапезы Ника уселась перед телевизором и смотрела его до прихода Виктора.

Он ворвался в комнату, немедленно подсел к жене, нажал на кнопку паузы.

— Солнышко, извини, я даже позвонить не мог. Какой-то полоумный день! Ну, как все прошло?

— Ничего у меня нету.

— Так онколог сказал?

— Да. Мне сделали томографию мозга, и она не выявила никаких отклонений от нормы. Доктор предложил сделать еще дополнительные анализы. Но я пока решила посоветоваться с тобой.

— А для чего нужны дополнительные анализы? — нахмурился Виктор.

— Для того, чтобы я могла быть в полной уверенности, что никаких опухолей у меня не найдено.

Виктор, казалось, некоторое время поколебался. Потом спросил:

— А ты в нормальный центр обращалась?

— Да уж, не в бюджетную поликлинику. В «Гиппократ», если ты про такой слышал. Долго выбирала, варианты были.

— Хорошо, — кивнул муж, глядя в пространство прямо перед собой.

Ника не обратила внимания на этот деловитый взгляд. У мужа на работе порой случались такие авралы, что он и дома ходил с выражением дежурного служебного рвения на лице. Это нормально. Вот позже, когда муж сможет заняться просто координационной деятельностью, став председателем совета директоров.

— Так как ты насчет осмотра решила? — спросил Виктор.

— Слушай, Витя, только не сейчас. У нас там на носу большущая работа, мне надо ею руководить.

— Это что за работа такая, на которой без тебя не обойдутся? — спросил муж.

— Я, по-моему, тебе говорила! На даче Путина собираются делать ремонт. И от нашей фирмы ждут работы по интерьеру. Дизайн с последующей реализацией.

Виктор согласился, что по такому случаю осмотр может и подождать.

4.

До самого послезавтра — со вторника до четверга — Ника находилась в ожидании этой работы. Она спала нормально — без сновидений.

В четверг Ника пришла на работу в состоянии полной боевой готовности. Предвидя, что придется самым непосредственным образом участвовать в процессе изучения «рабочего плацдарма», она оделась практично и не особенно броско, вопреки неуместному замечанию директора. Но, пожалуй, никто бы не осмелился сказать, что в таком виде Ника выглядела хуже.

Косметика — она на то и косметика, чтобы красивые женщины запросто обходились без нее.

В «Бочаров ручей» приехали ровно в десять утра. Корректный охранник у ворот выслушал их, попросил обождать, позвонил по внутреннему телефону, и буквально через несколько минут к ним вышел Гарри Артузов.

Едва он появился, Ника снова почувствовала себя так, как будто у нее на горло наброшена, но еще не затянута удавка. Большого труда ей стоило сохранить деловой вид.

Артузов поздоровался с каждым лично, провел всех через ворота, вручил небольшие пластиковые карточки. На них было пропечатано имя владельца и красовалась его фотография. Ника удивилась: откуда это? Наверное, директор передал.

Артузов объяснил, что на территорию дачной усадьбы работников будет пропускать либо он сам, либо уполномоченное лицо. А вот внутри их перемещения будут фиксироваться постольку поскольку. И именно потому для них сделаны бэджи, которые полагается носить на видном месте, причем обязательно. Иначе можно нарваться на крупные неприятности.

Наконец инструктаж завершился. Артузов исчез, сказав, что его в любой момент можно найти по внутреннему телефону, набрав три двойки.

Теперь Нике можно было приступать к своим прямым обязанностям — руководству специалистами и работой в целом.

Да, работы здесь хватало. Как человек, неплохо разбирающийся в своем предмете, Ника поняла, что последнее обновление интерьера здесь имело место еще во времена Ельцина, причем явно задолго до его отхода от дел. И интерьеры строились под прежнего хозяина дачи, то есть несколько тяжеловесно и старомодно. Неудивительно, что нынешний президент захотел все переделать.

Все разбрелись по дому. Появились в руках блокноты, карандаши, защелкали затворы фотокамер.

Ника принимала участие в работе наравне со всеми, хотя ей надо было либо поощрять одних, либо чуть притормаживать других. Она должна была, выслушав идею одного дизайнера, быстренько соотнести ее с остальными и либо дать ей ход, либо отставить, причем очень корректно. А сделать это было не так-то просто: творческие персоны — такие обидчивые люди!

Но, кажется, все удавалось. Все очень хорошо понимали, на кого они трудятся и насколько велика ответственность за работу такого уровня.

К обеду с предварительными эскизами было покончено. Теперь можно было браться за работу по-настоящему.

Ника позвонила Артузову. За время, прошедшее до его появления, она успела настроиться на встречу с ним. И наверное, поэтому перенесла ее достаточно спокойно. Даже нашла в себе силы пококетничать с этим типом.

И лишь когда они уселись в микроавтобус, Нику передернуло.

Глава 5. Кто на новенького?

1.

Утро было пасмурным. Над степью, клубясь и перекатываясь, плыли тяжелые серые облака. Влажный теплый ветер шуршал травой. По ее густой зеленой щетке бежали к горизонту упругие волны, так что трава напоминала море.

Гудели проводами телеграфные столбы, бредущие колонной в направлении станицы Орликовской. На проводах перекрикивались птицы.

Атаман сидел на крыльце своего дома в плетеном кресле с книгой в руках. Он был в домашнем трико, майке, в шлепанцах на босу ногу. Рядом, на табуретке, красовались полуторалитровая бутылка пива, стакан и фарфоровая тарелочка с орехами.

Терпухин отдыхал.

Вчера утром он с приятелями вернулся с тяжелой и нудной работы — они ремонтировали сенажную башню в десяти километрах от станицы. На это дело их подрядил местный фермер — зажиточный трудолюбивый казак, вертевшийся в своем хозяйстве как белка в колесе. Он тянулся к своей земле и относился к ней с любовью. Урожаи у него неизменно были выше, чем у соседей. А не так давно он выкупил старую сенажную башню. И, на свое счастье, еще не успел в нее ничего заложить, не то рухнула бы не просто старая кирпичная постройка, но и труд нескольких месяцев.

В одиночку башню поднять не получалось никак. И потому фермер поехал в ближайшую станицу, Орликовскую, и попросил подмоги.

Атаман собрал народ, попросил помочь. И первый подошел к фермеру. Вслед за ним вызвались еще пятеро. Все знали толк в строительстве, умели обращаться с кирпичом и мастерком, чтобы дом простоял не один год. Пожалуй, Терпухин хуже всех понимал в строительстве. Но Атаману положено быть атаманом везде.

За неделю башню отстроили. Фермер не мог нарадоваться, долго благодарил, а потом заплатил. Да не скупясь, так, как могут платить те, кто знает цену крестьянскому труду.

Работники отказывались, но хозяин обиделся. И деньги пришлось взять.

Вот и сидел Атаман спокойный и умиротворенный и почитывал «Поднятую целину» — истинно казачью книгу, пока не постучал кто-то в ворота.

Атаман никого не ждал, поэтому удивился. Отложил книгу, посмотрел поверх калитки — кого это принесла нелегкая?

Нелегкая принесла достаточно молодого человека, не особенно высокого роста — над калиткой была видна только его голова. Визитер глядел на Атамана, и тот понял, что это не какой-нибудь заблудившийся в степи.

Терпухин спускался с крыльца, машинально ощупывая взглядом окрестности и подобравшись внутренне: а не спрятались ли, помимо гостя, еще несколько молодцев в ближних окрестностях? Атаман не сильно тешил себя надеждой, что его подвиги годичной давности прощены и забыты. Нет, чеченцы и гораздо меньшие обиды не прощают.

Внешность у пришельца была самая что ни на есть славянская. Правда, это не показатель: на службе у кавказских абреков нынче встречаются представители самых разных национальностей.

Терпухин подошел к калитке.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек. — Вы ведь Юрий Терпухин?

— Он самый, — осторожно ответил Атаман.

Гость полез в карман, достал оттуда красную корочку и протянул ее Юрию в раскрытом виде.

— Сергей Ревякин, Главное управление внутренних дел города Сочи, — представился он.

— Ничего себе, — проворчал Атаман, открывая калитку.

— Собаки у вас нету? — спросил Ревякин, с опаской заглядывая во двор.

Атаман невесело рассмеялся:

— Нет. Я тут сам себе собака. Не лаю, не кусаю, а дальше вы и сами знаете.

Он провел Ревякина на крыльцо, принес ему стул. Предложил пива. Капитан охотно согласился.

Атаман налил в стакан янтарного напитка, поставил ближе орешки.

— Так какими ветрами тебя занесло в эти края? — спросил он.

Ревякин поморщился от слишком быстрого перехода на «ты», но ответил:

— Вообще-то, я не просто так.

— Об этом я догадался без подсказок, — ухмыльнулся Атаман.

— Я занимаюсь расследованием серийных убийств чеченцев.

— Я ни при чем, — ехидно заявил Юрий.

— В смысле?

— Я имею в виду, что если вы решили свалить на меня эти убийства, то ничего не выйдет.

— С чего бы нам это на вас сваливать? — удивился Ревякин.

— А почему бы и нет?

Да уж, этот человек не просто малообщительный. Он вообще порядочная зараза! И как прикажете устанавливать с ним контакт?

Как будто прочитав мысли Ревякина, Юрий внезапно серьезно спросил:

— Так с чем ты пожаловал?

— Я уже сказал — в городе появился какой-то ненормальный. Он убивает кавказцев. Причем убивает садистскими способами, так, что кровь в жилах стынет. Уже четверых убил. Двое парней, две девушки.

— Вот как. До сих пор маньяки все больше на русских специализировались.

— Не обязательно, — возразил следователь. — Но этот какой-то особенный. Если это, конечно, маньяк-одиночка.

Атаман пронзил гостя взглядом:

— Так вы там, как я погляжу, совсем от рук отбились! Уже не в состоянии отличить маньяка от неманьяка и одиночку — от группы? Странное дело. Я в розыске поработал в свое время. Недолго поработал, но кое-чему научился. И серийного убийцу отличить от кого-то другого смогу запросто!

Ревякин вздохнул.

— У нас две версии. Одна, первоначальная, — это маньяк. Вторая, более новая, — действует группа. Вроде нацистов или скинхедов. Решили повоевать за этнографическую чистоту Сочи. И начали… своими методами.

— Не самый худший метод, если честно, — заметил Атаман.

— Ну, это спорное утверждение.

— Поспорь, — разрешил Терпухин.

— Хотите, я покажу вам фотографии тех, кого убил этот… или эти… Причем, заметьте, увечья наносились еще живым людям!

Ревякин полез в сумку, достал папку с фотоснимками.

Атаман равнодушно просмотрел их, вернул и сказал:

— Ты знаешь, меня не привлекают ужастики. Не то обязательно показал бы тебе, во что эти твари могут превратить нашего человека, перешедшего им дорогу. Заметь — тоже еще при жизни.

— Все равно. Эти убийства не должны продолжаться!

— Угу, — зевнул Терпухин. Ему становилось скучно. Какого лешего от него хотят?

— Мне нужна ваша помощь, — резко произнес Ревякин.

Юрий выпрямился в своем кресле, отставил стакан с недопитым пивом и спросил:

— Это как?

— Очень просто, — ответил следователь. — Нужны ваши знакомства, ваши сведения о кавказской диаспоре Сочи.

— Интересное кино! Как вы с начальством это себе представляете?

— Вы поедете со мной в Сочи и поможете вести расследование.

Терпухин покачал головой:

— Нет, не поеду.

— Это еще почему? — возмутился Ревякин.

Атаман объяснил:

— Год назад меня из Сочи спровадили чуть ли не под фанфары. И предупредили, что если я, садист и маньяк, еще раз появлюсь в городе и меня заметят, то мне придется сесть. Это были, кстати, слова вашего главного — генерала Макаренко.

— Я приехал именно по его поручению, — ответил Ревякин.

Атаман нахмурился. Чтобы скрыть легкое замешательство, он вначале допил пиво из своего стакана, потом налил еще и снова выпил.

— Что-то странное. И глупое. С чего это твой генерал решил, что я смогу помочь в расследовании? При чем тут знание кавказцев? Кстати, там за год могли такие рокировки произойти, что меня и не признают. По-моему, реальной пользы от моего появления вы получите немного. А вот проблем — с точностью до наоборот.

— Там не менее вы нам нужны. Понимаете, там сейчас настоящая паника. Ни из кого слова не вытянуть. А генерал сказал, что вы бы смогли. Потому что чеченцы уважают силу.

Терпухин неприязненно фыркнул.

— Твой генерал, как мне кажется, хотел сказать, что моя репутация бежит далеко впереди меня и что сочинские абреки будут помнить меня еще очень и очень долго. И он надеется, что от одного моего вида они расколются?..

— Послушайте, там убили уже четверых. И наверняка убийства продолжатся. Я не могу спокойно относиться к подобным вещам. И опять же, работа моя заключается не в том, чтобы спокойно смотреть на развитие событий.

— А ты не смотри. Спокойно делай свою работу. Глядишь и наткнешься на что-нибудь.

— Юрий, ну послушайте: мне правда нужна помощь.

— Я не вижу, чем могу быть тебе полезным.

— Просто поедемте со мной в Сочи! Можете вообще ни во что не лезть. Но помогите советом тогда, когда понадобится.

Юрий вдруг зло улыбнулся:

— Есть один способ — очень надежный и ценный. Поймайте какого-нибудь бомжа, только попридурочнее. Повесьте на него всех собак, а потом благополучно сдайте дело в архив. И все будет как по нотам. А потом, если вдруг убийства продолжатся, оформляйте их уже не серией. Очень эффективная тактика. Кстати, вовсю применяемая нашими доблестными органами. Абреки зарежут русского, потом купят мента, ведущего расследование, и все… И никто не сядет на скамью подсудимых. Если так происходит, когда они убивают нас, почему мы должны действовать по-другому?

— Никогда не передергивал, никогда не сажал за решетку кого-то вместо настоящего преступника! — в запале воскликнул Ревякин.

— Ну, это ты пока, по молодости лет, такой идеалист. Семья есть?

— Нет.

— Вот видишь. Сейчас тебя просто не зацепить особо. Не на кого давить, кроме тебя самого. А будь у тебя жена, дети. Вот представь, подъезжает к тебе на улице этакое черномазое чмо на шестисотом «мерсе», подзывает тебя и с улыбочкой в тридцать два золотых зуба начинает объяснять, что он сделает с твоей семьей, если ты не замнешь дело. И ведь замнешь, потому что очень не хочется, чтобы твои жена и дети перестали быть. А от этого никуда не денешься. Невозможно окружить семью охраной на двадцать четыре часа. Поэтому-то любой чеченец уверен в своих силах и безнаказанности.

— Вы всегда так относились к чеченцам?

— Как?

— Как к нелюдям и зверью.

Атаман покачал головой:

— Я и не говорю сейчас о людях. Пойми, пацан: в составе любой нации есть люди, а есть — животные. Если ты думаешь, что я не знал и не знаю ни одного нормального чеченца, грузина, азербайджанца, — ты ошибаешься. Это хорошие, честные люди. Они живут не для того, чтобы делать зло другим людям. Они честно работают, платят налоги. Они не одобряют войны там, на Кавказе. Причем в первую очередь они не одобряют сепаратизм. Они знают, что вместе всегда лучше, чем порознь. Вот это и есть люди. И их я уважаю, как уважаю любого человека. А животные — это те, кто, приехав сюда, считают, что вокруг него скот. Жалкие твари, которых нужно давить. Он и давит по мере своих сил. Он — хозяин, и любой, кто перейдет ему дорогу, нежилец. Если ему понравилась девушка — он ее возьмет. Если у нее есть жених — он должен заткнуться и не высовываться. Ты улавливаешь разницу, пацан?

— Я пытаюсь ее уловить. Но все равно уж очень резкая у вас позиция.

— Знаю. Но по-другому не получается. Я уже устал оттого, что был неизменно лояльным ко всем и каждому.

Ревякин горестно вздохнул:

— Да, это я заметил.

— Пацан, ты пришел не к тому человеку, который тебе нужен.

Ревякин покачал головой:

— Юрий, мне действительно хочется распутать это дело. Не знаю, как вас убедить, чтобы вы поверили мне. Если не разберусь с этим делом, то меня попрут из органов.

— Уже лучше, — одобрил Атаман. — Ты уже не притворяешься идеалистом, ты пытаешься смотреть на вещи рационально. Это достойно всяческой поддержки и одобрения. Но ведь это не главная причина. Ты на самом деле веришь в то, что должен быть рьяным защитником людей и законоборцем.

— Это плохо?

— Нет, почему же. Это хорошо. Просто у тебя этого качества, на мой взгляд, чересчур. Ну, ничего. Жизнь тебя вылечит.

Сергей почувствовал раздражение. Сидит тут небритый здоровый мужик, по виду — типичный сельский трудяга, не знающий ничего, кроме лопаты да трактора. А сам поучает и вообще ведет себя с таким гонором, словно он тут принц крови!

Атаман заметил состояние собеседника, но ободряюще ему улыбнулся:

— Ладно, парень. Все нормально. Если смогу чем-то помочь, то помогу. Немного таких, как ты, осталось. Чтобы от всей души за закон были.

— Делаете одолжение? — прищурился Ревякин.

— Не лезь в бутылку, — назидательно проговорил Терпухин. — Я же сказал — помогу чем смогу. А мои мотивы тебя волновать не должны.

Ревякин решил не возражать. В самом деле, он своего добился — склонил Атамана к участию в расследовании.

— Когда надо в Сочи быть? — спросил Терпухин.

— Чем скорее, тем лучше.

— Понятно. Значит, поедем завтра. Ты не возражаешь, если я тебя приглашу у себя переночевать?

— Не возражаю.

— Это правильно. Тут, в степи, по ночам хорошо. Звезды такие, каких ты в своем городе и не увидишь. Люблю я эти места. Вот знаю, что надо уезжать, и как-то не по себе.

Атаман разлил по стаканам последнее пиво. До вечера было еще довольно далеко, и Атаман предложил Сергею не полениться выбраться на речку и искупаться.

Сергей послушался. Он выбрался за станицу, туда, где местные купались в неширокой, но достаточно глубокой речке. Разделся, влез в воду, поплавал немного, но вода вызвала у него приступ аллергии. И домой он вернулся, почесываясь. Терпухин взглянул на гостя, вздохнул и достал из аптечки таблетку супрастина.

2.

Остаток дня прошел в неторопливом и, пожалуй, бесцельном общении. Они не понравились друг другу, но понимали, что все равно работать придется в паре.

Атаман размышлял, за каким чертом ему было надо влезать в это дело. И понимал, что не мог не встрять.

Он верил, что человек должен получать по своим поступкам. То есть если ты подлец и ублюдок, то неважно, какой ты нации. Серийный убийца был для Терпухина однозначно лишним элементом в этой жизни.

Поздним вечером Атаман обратился к Ревякину:

— Пацан, так что там у вас произошло?

Ревякин снова вытащил фотографии. Подсел к столу, разложил перед Атаманом все, что имел по этому делу.

— Дела дурные, — сказал Сергей. — Примерно полтора месяца назад кто-то начал убивать молодежь кавказской национальности. Сперва — парнишку в морском порту. Потом девушку и снова девушку. И вот буквально два дня назад — опять парня.

Атаман слушал внимательно, спокойно помешивая чай в чашке, и только чуть заметно кивал в тех местах, которые казались ему важными.

Когда следователь стал более подробно рассказывать о способе умерщвления жертв, Атаман взял фотоснимки, начал в них вглядываться, шевеля губами.

— Так, — произнес Атаман, когда Ревякин закончил. — Значит, ты думаешь, что это либо маньяк, либо какие-то ненормальные типа неофашистов?

— Ну да. А у тебя имеется еще какая-то идея?

— Пока нет. Но если выбирать из двух твоих версий, то неофашистов или скинхедов надо подвинуть. И не на второй план, а подальше. Скины — это, конечно, сила. Но не настолько организованная и сплоченная, чтобы дернуться в сторону диаспоры. Особенно вашей, сочинской. Это не Москва с ее десятью миллионами населения. У вас масштабы пожиже. Соответственно и добраться до обидчиков будет проще. Ну а бритоголовые тоже не круглые сутки ходят бригадами с дубьем наперевес. Поодиночке они с полупинка гасятся. Ну а если брать кого-то повзрослее, то вероятность еще меньше. Во-первых, у них уже есть жизненные принципы, причем посерьезнее, чем «бей черного». Они занимаются политикой, а штурмовые бригады нужны так, на подхват. И никогда никто из них не пошлет эту бригаду на то, чтобы просто нашинковать кавказца. Ненависть может быть сколь угодно жгучей, но репутация дороже. Они в России и так балансируют на грани запрета.

— А если тайно?

— Тогда нет смысла. Любая акция устрашения — она только тогда работает всерьез, когда запугиваемый точно знает: это направлено против него теми-то.

— Теперь о маньяке. Не вполне ясно, почему он до сих пор жив. Там должна бы начаться такая травля, что не спрячешься.

— А это нормальное явление. Они просто не могут поймать этого убийцу, вот и дергаются. Маньяк не глупый.

— Но не кислый маньяк получается. Ловит жертву, отвозит куда-то за город, там замучивает до смерти.

— Бывает и такое. Когда я в Питере в милиции работал, там нашелся один деятель. Он для своих нужд целый магазин приспособил.

— Ты работал в Питере?

— Было дело. Ты мог не слышать, но тогда здесь произошла немалая заварушка с казаками. Они одного местного бизнесмена убрать пытались. А я тогда был, скажем так, в опале у него. И мне пришлось свалить.

— Понятно. Ну, тогда тебе проще будет.

— Я же на подхвате? Так чего зря напрягаться?

Следователь покачал головой:

— Да нет, Юрий, я боюсь, что пахоты нам хватит. Понимаешь, последнего убитого нашли просто на пляже, его видела туча народу. Еще одно убийство — и в городе начнется паника, туристы срочно уедут домой. А это миллионные убытки. Ты же не станешь бегать по курортам, убеждая, что маньяка интересуют только кавказцы?

— Можешь не объяснять, — перебил Юрий. — А насчет личностей убитых — глухо?

— Никаких зацепок. Отпечатки пальцев в базе отсутствуют, зубной карты тоже нет, лица изуродованы до неузнаваемости. Хотя есть у меня одна идея по этому поводу. Только придется на нее брать санкцию у начальства.

— Что за идея?

— Есть способ восстановления внешности человека по черепу. Слышал о таком?

— Ну, слышал. Только не в применении к криминалистике. Если не ошибаюсь, так восстанавливают черепа древних людей.

Ревякин кивнул:

— Ну, в общем, да. Тут главная неприятность в том, что теоретически каждого из этих ребят кто-то должен хватиться. Ну, родня там, друзья… И потом поди объясни, почему мы не смогли предъявить им родственника на опознание. Хотя если совсем честно, то я не верю в появление родственников. С момента первого убийства прошло уже больше месяца, а покойник как лежал невостребованным, так и лежит.

— И что ты думаешь на сей счет? — спросил Атаман.

— Не знаю. Странно это.

— Не то слово, пацан. Пропадают, как ты говоришь, молодые кавказцы. Их находят убитыми, но тела лежат в покойницкой никем не востребованные. Получается, что маньяк охотится на тех, у кого нет ни одного родственника в Сочи. Это какой-то непонятный расклад.

— Я и сам ничего не понимаю. — сказал Ревякин.

— Да, придется мне очень активно пообщаться с вашими местными. — протянул Терпухин. — Ты не напрягайся, я не собираюсь устраивать ничего похожего на мои прежние подвиги. Если только меня не вынудят.

Ревякин ничего не сказал, хотя очень хотелось напомнить, чтобы Атаман держал себя в руках.

А еще он мысленно дал себе зарок, что если Терпухин накуролесит, то он посадит его к чертям собачьим.

Сергея не покидало ощущение, что, согласившись работать с Юрием, он заключает сделку с дьяволом.

А может, все не так уж плохо.

3.

Поезд на Сочи уходил вечером. Днем Атаман предупредил соседей о своем отъезде, попросил, чтоб они присмотрели за домом.

Потом они поехали в Ростов на машине Атамана. Там Юрий созвонился со своим приятелем и оставил автомобиль ему.

В сочинском поезде купейных вагонов не было. Пришлось брать плацкарт, хотя это и было сомнительным удовольствием с точки зрения удобства путешествия.

Им повезло хотя бы в том, что обоим достались нижние места.

А в остальном поездка оказалась именно такой, какой и следовало ожидать, — нервной и шумной.

Отсек, в котором ехали Терпухин и Ревякин, кроме них, заняли еще двое молодых ребят, которые практически сразу залезли на верхнюю полку — один с книгой, второй с портативным компьютером-наладонником.

А вот другие соседи оказались веселые, даже чересчур. Все шестеро попутчиков — мужики — ехали в Сочи отдыхать.

Естественно, выпивка в таких компаниях возникает буквально из ниоткуда. «Великолепная» шестерка за какой-то час нагрузилась по самые уши.

Мужики отдыхали по полной программе. И шума от этого отдыха было столько, что вагон ходил ходуном.

К двенадцати ночи это стало надоедать. К не в меру шумной компании подошел парламентер — мужчина из дальнего конца вагона. Он ехал с женой и ребенком. Малыш никак не мог уснуть и кричал не переставая.

Мужчина попросил вести себя потише, чтобы можно было успокоить ребенка. На что его достаточно грубо послали. Молодой отец попытался настаивать, сказал, что малыш хочет спать.

Кончилось тем, что ему разбили лицо.

Атаман встал с места.

Он навис над играющими в карты мужиками и тихо сказал:

— Народ, а не пора ли на боковую? А то что-то вы разыгрались чересчур!

— Ну вот, еще один нашелся. Слушай, ты не мешай. Мы в отпуске, понятно? — ответил Атаману ближайший.

— А я на работу еду, — сказал Терпухин. — И хочу поспать.

— Мужик, не нарывайся, — ответили ему. — Вон один уже пошел своего малого спать укладывать.

Атаман покачал головой.

Видимо, шумные отдыхающие сочли, что пацифизма с них достаточно. Поэтому ближайший к Терпухину встал и попытался оттеснить его в отсек к Ревякину.

Это была очень плохая идея, потому что Атаман, воспользовавшись чужой агрессией, на совершенно законных основаниях перешел в атаку, да так, что мужик сложился перочинным ножиком и тихонько сполз куда-то вниз.

Зашевелился второй, но ему Атаман встать не дал — пнул ногой в корпус. Может, и сломал что-то.

Дружки пострадавших решили восстановить справедливость и размазать Терпухина по линолеуму вагонного пола. Но тут из-за спины Юрия вынырнул Ревякин.

— Сидеть! Милиция! — крикнул он.

Компания притихла, но один сказал:

— Отвали. Мне по фигу, что ты — мент. По мне, так хоть сам Путин!

Атаман, мысленно обругав Ревякина, приготовился к новому виражу выяснения отношений. Но следователь был полон решимости.

— Слушай сюда, — внятно сказал он. — Ты меня не очень понял. Я работаю в ГУВД Сочи. И если ты сейчас хоть пальцем меня тронешь или просто не ляжешь спать, то я тебе говорю: этот отдых тебе запомнится очень надолго. Тебя найдут. А потом посмеемся. Понял меня?

Ворча что-то, компания разлезлась по полкам.

Ревякин вернулся к себе и улыбнулся Юрию:

— Ну вот и повоевали.

— Ты молоток, смелый. Только впредь так не делай. Получил бы по голове.

— Да ладно. Еще не хватало бояться. Я что, в пансионе благородных девиц? И что я за милиционер, если у меня не хватает смелости поставить на место таких козлов!

— Все равно молодец, — похвалил Атаман. — Это сейчас не особенно в моде. Ну, я имею в виду помогать другим, вмешиваться. Мы приучаемся жить сами по себе, чтоб хата с краю. И потому мы слабы. А посмотри, Серега, на тех же кавказцев. Нам у них надо кое-чему поучиться. К примеру, взаимовыручке. Если ты кого-то ихнего зацепишь — мало не покажется. Понабежит столько желающих с тобой расквитаться, прямо черным-черно! А у нас? Каждый, как черепаха, втянет головку под панцирь — и скорее мимо, чтоб не зацепило рикошетом.

— Да уж. А вообще это все с Запада идет. Они там помешаны на свободе личности. Рассказывали мне — заходит женщина в кафе, а жара стоит, духота. Она взяла да и упала в обморок. И ни одна сволочь к ней не сунулась. Дескать, хлопнулась ты — и черт с тобой. Это твое неотъемлемое право. Хорошо, там какой-то наш сидел. Он подбежал, нащелкал ей по лицу. Та очнулась. И представь, Юрка, она собиралась полицию звать. Хорошо, он ей разъяснил, что делал.

— Вот я и говорю, — отозвался Атаман. — Вот таких, помешанных только на себе, любимых, при желании можно брать тепленькими! Резать их, жечь, взрывать — никто и не подумает, что не мешало бы заразу задавить в корне.

Ревякин был не согласен с Терпухиным. Он считал, что террором отвечать на террор — только множить проблему. Насилие, как он полагал, должно быть ограниченным. Если смертная казнь — вещь необходимая и допустимая, то погром никогда.

Кроме того, пора было ложиться спать.

Всю ночь Юрий провел в тяжелой полудреме — ждал нападения. Но, по счастью, ничего не произошло. Утром они вышли на перрон пассажирского вокзала Сочи. Вчерашние боевитые мужики куда-то исчезли.

Атаман вдохнул пахнувший морем воздух.

Да, не ожидал он, что снова окажется здесь.

Глава 6. Семейный конфликт

1.

Ника ехала домой, когда ей позвонил Виктор.

— Ну, как там, на президентской даче?

— Ой, жуть! Времена царя Гороха! Непочатый край работы, если честно. Устала даже.

— У тебя планы на вечер какие?

— Думала заехать в «Гиппократ», уточнить, когда и как можно пройти обследование. А что такое?

— Просто тут у нас наметилось торжество. Хотелось бы на нем видеть тебя.

— А что за торжество?

— Мне тут договор представился такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Восемь миллионов долларов чистого дохода! Мы всей фирмой отправляемся в «Империал». И ты должна быть. Прими участие в моем триумфе!

— Но я.

— Ника, я очень тебя прошу.

Судя по тону, эта просьба не была из числа тех, которые обсуждаются.

— Хорошо, я буду.

— Вот и замечательно. А завтра пойдешь в свой центр. Я позвоню директору, скажу, чтоб выделил тебе денек заслуженного отдыха.

Когда муж отключился, Ника, не сдержавшись, выругалась. Стала набирать номер центра «Гиппократ».

Лиза выслушала ее и сказала, что может уделить ей время завтра. В первой половине дня? Да без проблем! Любой каприз клиента.

Ника поехала домой — надо было привести себя в порядок перед вечеринкой. Ее воля — нипочем бы не пошла. Но все-таки есть моменты, когда волей приходится поступаться.

Впрочем, дома Ника немного успокоилась. Она надела простое вечернее платье черного цвета, скромную серебряную цепочку с кулончиком в форме кельтского креста и туфли на высоком каблуке.

Эффект получился ошеломительный. Во всяком случае, у Виктора, обрисовавшегося на пороге комнаты, лицо само по себе расплылось в восхищенной улыбочке.

— Вот это я и называю — восьмое чудо света! — проговорил он.

— Ну, поехали на твою тусовку, — вздохнула Ника.

2.

Ресторан «Империал», несмотря на свое архаично-благообразное название, был открыт совсем недавно — полгода назад. И за столь непродолжительное время он уже успел стать основным местом проведения разнообразных мероприятий бизнес-общества города. Как-то так повелось. Почему — непонятно. В городе были куда более респектабельные рестораны.

Вероятно, все упиралось в цены. Бизнесмены — люди рациональные. И то, что цены в «Империале» были процентов на пятнадцать ниже, чем в прочих заведениях того же уровня, не могло не поспособствовать его популярности.

Виктор заехал на гостевую стоянку ресторана — аккуратный квадрат асфальта, отгороженный сеткой-рабицей, по которой пышно вился хмель. Эта буйная растительность заметно улучшала внешний вид ограды.

Супруги прошли в зал.

Виктор осмотрелся и сказал:

— По-моему, мы с тобой первые. Вот такие мы торопливые. Ну, это хорошо. Будем встречать гостей, так сказать, парадным способом.

Подскочил метрдотель. Он, в масть общему великолепию, был благообразен, шикарен и вообще впечатлял.

— Добрый вечер, господин Антонов! — пропел метрдотель.

— Добрый, — степенно ответил Виктор.

— Прошу, вам подготовлен банкетный зал!

Метрдотель провел их к высокой двери, обработанной морилкой так, что она напоминала красное дерево.

Банкетный зал «Империала» был небольшим — всего на двадцать мест. Двадцать стульев окружали овальный стол, застеленный белоснежной скатертью. На скатерти в арифметически точном порядке красовались приборы.

— Вот, можете располагаться. Я так полагаю, остальные скоро будут?

Виктор бросил взгляд на часы:

— Да.

— Я буду провожать их сюда немедленно, — сказал метрдотель и вышел из зала.

Виктор и Ника подошли к окну. Муж приобнял жену за талию и, наклонившись к уху, спросил:

— Как настроение?

— Нормально, — соврала Ника.

— Ну и славно. Надеюсь, что твое спокойствие в последнее время — это надолго и тебе не придется таскаться по докторам.

— Я и сама на это надеюсь, — невесело улыбнулась Ника.

Вскоре стали прибывать остальные приглашенные на банкет. И Ника почувствовала на секунду, что ей становится тесно. Люди, казалось, были абсолютно везде. Чтобы несколько расслабиться и собраться с мыслями, Ника снова уставилась в окно.

Уединиться ей, увы, не дали. Женщины сочли своим долгом втянуть Нику в свой круг. Потому что, если женщина стоит у окна, это плохо, это значит, ее тут обижают.

Ника не чувствовала неприязни к этим женщинам. Все они, как и она сама, были супругами или подругами деловых людей. Вскоре Ника оказалась втянутой в какие-то бесцельные разговоры. По счастью, обошлось без обсуждения погоды в нынешнем бархатном сезоне. Пошла стандартная трепотня о делах бытовых. Ника, старавшаяся отмалчиваться, то и дело ловила себя на том, что вставляет в общий разговор собственные реплики. Реплики эти не были лишены смысла и точности, хотя мысли вертелись где-то в стороне. Это помогло — к Нике никто не приставал с расспросами.

Поскольку гости уже пришли, началась суета и со стороны ресторанной обслуги. Заиграла музыка — что-то ненавязчивое, инструментальное, не примитивное. Возник своего рода фон. На него, как аппликация из разноцветной бумаги, стал укладываться дальнейший событийный ряд.

Виктора, как главного виновника торжества, посадили во главу стола. Ника села от него по правую руку. Царь с царицей.

Прозвучало некоторое количество тостов, в которых красной нитью проходило пожелание дальнейшего процветания и преуспевания фирмы.

Когда спал первый угар банкета, народ стал понемногу разбиваться на группы по интересам.

Ника оторвалась от всех и стала неторопливо фланировать по залу с бокалом вина в руке. Оставаясь в здравом уме и трезвой памяти, не чувствуя ничего, что было ей свойственно, когда накатывало то мерзкое состояние, из-за которого она пошла к психологу, Ника тем не менее заметила, что сегодня все идет не так.

Это было нечто сродни дежа вю. Или даже не так: вечеринка выглядела какой-то невзаправдашней. Ника чувствовала, что под роскошью этого банкета таится нечто очень и очень важное. Это было похоже на рассказы американского писателя-мистика Говарда Лавкрафта. В его произведениях за тонким, хрупким слоем современной американской цивилизации таилось нечто древнее, могучее, более настоящее, чем люди и их мир.

Это скрытое бытие было чуждым и оттого страшным.

Ника внезапно остановилась как вкопанная: она не знала, откуда ей известно то, о чем писал этот американец. Она никогда не читала его книг библиотеками не пользовалась, предпочитая книги покупать фильмов по сценарию Лавкрафта она тоже не смотрела.

Ника должна была бы испугаться, но нет — она просто почувствовала любопытство. Откуда ей известен этот автор? Черт его знает! Впрочем, она могла о нем услышать от кого-нибудь из знакомых. И забыть об этом до поры до времени. Но если вспомнить о том, что говорила Лиза Котова о ее моторике, о странных и несвойственных Нике движениях… Если сложить это с возникшим невесть откуда знанием… Вот тут и начинаются вопросы.

Но толком подумать обо всем Нике просто не дали. Откуда-то вынырнула ушлая кругловатая женщина — жена какого-то из мужниных заместителей. Она засыпала Нику вопросами о том, правда ли, что ее позвали делать интерьеры на даче президента. Ника устало подтвердила это. Но какая разница?.. Женщина в ответ шептала ей на ухо что-то многозначительное, назидательное, что, мол, надо любой ценой пользоваться такой ситуацией в свою пользу.

Чтобы закончить надоевший разговор, Ника резковато сказала: «Пойду съем чего-нибудь!» — и спокойно ушла к столу.

Ника положила себе на тарелку какого-то салата, стала его жевать, не ощущая вкуса.

Между тем компания окончательно распалась на группы по интересам. Ника слышала отголоски беседы про футбол, жаркой дискуссии о рыбалке, о погоде.

Виктор застрял на противоположном от нее конце зала. Он разговаривал с тремя сослуживцами. Ника вздохнула — вот так всегда: ее приглашают куда-то, настаивают, чтоб непременно была, — и зачем? Только затем, чтоб потом забыть про нее? Стоило ломать планы!

Она вышла в туалет. Захотелось спрятаться от публики. А чтобы успокоиться, нужно просто попудрить перед зеркалом носик.

Настроение немного улучшилось. И пропало это дурацкое чувство неестественности происходящего.

Для полной уверенности в себе не хватало только запаха. Порывшись в сумочке, Ника извлекла из нее маленький флакончик духов с пульверизатором. Прекрасная штука! Муж обожает, когда от нее пахнет сандалом.

Ника зажмурилась и брызнула духами.

А когда открыла глаза, увидела перед собой незнакомую девушку с длинными темными волосами, завязанными в конский хвост и перекинутыми через плечо.

Ника хотела было спросить у незнакомки, чего ей угодно. И вдруг поняла: да это же ее отражение! Ника зажмурилась, помотала головой, открыла глаза. Наваждение исчезло — она снова была сама собой.

Она отвернулась от зеркала. Голова закружилась. Ника оперлась спиной на стену, рукой схватилась за раковину. Как бы не грохнуться в обморок. Она стала часто дышать. Вроде помогло.

Стараясь случайно не заглянуть в зеркало, Ника выскочила из туалета, столкнувшись в дверях с той самой назойливой женщиной, от которой она полчаса назад сбежала. Кисло улыбнувшись ей, Ника вернулась в зал.

Виктор немедленно оторвался от своей компании и направился к Нике.

Она увидела приближающегося мужа, и ей захотелось убежать. Это желание было внезапным и настолько сильным, что Ника испугалась.

— Ника, на тебе лица нету! Что произошло?

Она поняла: правду говорить ни в коем случае нельзя. Иначе Виктор завтра отправит ее по докторам. И отнюдь не по тем, по которым она собиралась идти сама.

— Плохо что-то. Мутит, голова кружится. Такое чувство, что съела что-то не то.

Она демонстративно сглотнула слюну.

Виктор пристально посмотрел на нее, Ника ответила ему жалобным взором человека, которому в самом деле несладко.

— Вот черт! — воскликнул муж. — Я их чертову столовку с землей сровняю!

— Да не надо, — покачала головой Ника. — Вон, посмотри, у всех полный порядок, никто не зеленеет, в обморок не падает. Значит, нормальная здесь еда.

— Да у них желудки луженые! — нелестно отозвался Виктор о своих гостях и сослуживцах.

— Витя, перестань. Я в полном порядке. Только, может, я домой поеду? Выпью активированного угля, прилягу и к твоему приезду буду как огурчик. А?

После недолгого раздумья Виктор кивнул головой:

— Ладно.

— Вызови мне такси, — попросила Ника.

Муж достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, набрал нужные цифры, попросил подать машину к ресторану «Империал».

Они вышли на крыльцо ресторана. На свежем воздухе Ника почувствовала себя лучше. Виктор обнял ее.

— Извини, что так получилось, — Ника старательно разыгрывала роль жены, удрученной своим внезапным недомоганием.

— Да ничего! Ты же не виновата. Приедешь домой — немедленно в постель. И если будет что-то не так — вызывай «скорую». И в любом случае, будет тебе хорошо или плохо, — позвони мне. Договорились?

— Договорились, Витя.

— Я надолго не задержусь. Еще часок тут поболтаюсь и тоже приеду.

Ника погладила его по щеке.

— Не стоит из-за меня портить себе вечер.

— Ника, что ты такое говоришь? У меня жена больная, а я должен тут всех «зажигать»?

— Зажигательный ты мой. — Ника снова погладила мужа по лицу. И вдруг почувствовала гадливость, словно на его месте был большой скользкий тритон.

Она убрала руку. Нет, кажется, Виктор ничего не заметил.

Отделившись от потока транспорта на улице, к ресторану подъехал желтый «форд-скорпио» с черными шашечками на борту.

— Ну вот, карета подана, — констатировал Виктор.

Виктор поцеловал ее.

— Скоро буду, — сказал он.

Всю дорогу до дома Ника дрожала мелкой дрожью. Из квартиры позвонила Виктору, сказала, что с ней все в порядке. Потом пошла в спальню, рухнула на кровать лицом вниз и разревелась… Разревелась, как маленький ребенок, только что вернувшийся от бесплатного зубного врача.

3.

Придя в себя, Ника потрогала лицо и почувствовала, как оно распухло от слез. Надо было приводить себя в порядок. Но воспоминание о том, что ей привиделось в туалете «Империала», заставило ее вздрогнуть. Однако, пересилив себя, она поплелась в ванную.

В зеркале отразилась не красавица с длинными темно-каштановыми волосами, а сама Ника, такая, какой была сейчас. Растрепанная, заплаканная, с покрасневшими глазами.

Она неторопливо умылась прохладной водой, чувствуя, как отливает от щек дурная кровь.

В очередной раз проведя мокрыми ладонями по лицу, Ника пристально посмотрела на свое отражение, ища в нем сходство с тем фантомом, что привиделся ей сегодня.

Итак, лицо. Нет, тут нельзя сказать ничего определенного.

Ладно, тогда как насчет остального? Ну, в частности, волосы. Ника провела рукой по своим волосам. Как раз по цвету сходство есть. Было бы удивительно, если бы Нике привиделась платиновая блондинка! А как давно Ника стригла свои волосы?

Кажется, она была в парикмахерской примерно два месяца назад.

Ника еще раз потрепала свои волосы. Ну что за ерунда! Что за непонятные зрелища на ее несчастную голову!

Ну, а если предположить, что она и вправду носила длинные волосы? Что отражение в зеркале — это не бред воспаленного воображения, а настоящее воспоминание, только чересчур реальное — до полной осязаемости! Что это может означать?

Ника услыхала отчетливый щелчок замка на входной двери. Виктор возвратился. Странное дело: стоило ей подумать о муже — и ее охватило чувство страха вперемешку с неуверенностью.

— Ника, ты где? — донесся из-за двери голос Виктора.

Она промолчала. Зов повторился. Теперь было глупо не откликнуться. Будет потом сеанс ненужных вопросов!

— Я в ванной! — крикнула она.

— Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас расскажу!

Ника напоследок плеснула себе в лицо холодной воды, вытерлась полотенцем и вышла к мужу. Он выглядел встревоженным.

— Я в норме, — сказала Ника. — Только мутит немножко. Выпила таблетку угля и но-шпу.

— Хорошо. Ты уверена, что не надо врача или еще чего?..

— Уверена, Витя. Я в порядке.

— Хорошо. Пойдем в комнату.

Ника вдруг отчетливо поняла: Виктор чего-то недоговаривает и вообще что-то не так.

Виктор проводил ее до кровати.

— Минеральной воды хочешь?

— Не отказалась бы, — ответила Ника.

Виктор вышел из комнаты и вернулся с двумя стеклянными бутылочками воды «Перрье». Свернул одной горлышко, протянул Нике. То же самое проделал со второй, но припал к горлышку сам.

Пригубив воды, Ника внимательно посмотрела на Виктора. А он бросил на часы такой взгляд, в котором чувствовалось ожидание чего-то нехорошего. Нехорошего для нее, Ники.

Она напряглась.

— Ты знаешь, я подумал, не мешало бы тебе все-таки проконсультироваться у доктора, — сказал муж. — Я позвонил своему знакомому, чтоб он подъехал. А вдруг ты какое-нибудь яйцо с сальмонеллой съела?

— Я вообще не ела яиц, — ответила Ника, холодея от недоброго предчувствия.

— Ну, я не говорю, что ты должна была есть яйца в чистом виде. Может, попалось несвежее в креме. Короче, тебе не повредит, если доктор тебя посмотрит.

Ника вдруг повела себя не так, как хотелось бы мужу. Она спросила:

— А почему ты не сказал мне, что звонишь врачу?

— Да потому, что у тебя в последнее время против них предубеждение. Я просто не знаю, что с тобой делать. Наверняка, если бы я сказал тебе, что собираюсь пригласить доктора, чтоб он убедился, что с тобой не произошло ничего опасного, ты бы восприняла это в штыки!

— Я и так это в штыки воспринимаю, — ответила Ника. — Что это за манера — принимать какие-то решения, не спросив меня! Витя, за тобой раньше такого не водилось!

— Ничего подобного! — воскликнул Виктор. — Просто ты не обращала внимания.

Но Ника была уверена в том, что ее муж ведет себя не так, как обычно.

— Я не хочу, чтоб меня кто-то осматривал, — твердо сказала Ника.

— Я и не сомневался, — парировал Виктор. — Но прошу тебя, я же не хочу тебе зла. Я на твоей стороне! Ника, ну пожалуйста!

В ответ она отрицательно покачала головой.

Виктор навис над ней и холодным тоном сообщил:

— Ладно, ты можешь делать как знаешь, но доктору показаться тебе придется.

И он отвернулся к окну, давая понять, что разговор закончен.

Лучше бы он этого не делал.

Ника сама не поняла, откуда в ней возник этот порыв. Когда Виктор оказался к ней спиной, она размахнулась, и недопитая бутылка минеральной воды разлетелась осколками на его голове. Виктор вскрикнул. Из рассеченной головы хлынула кровь, разбавленная водой.

Осколки разлетелись во все стороны.

Ника уронила на пол горлышко от разбитой бутылки, несколько секунд потратила на осмысление сделанного, а потом метнулась вон из комнаты.

Виктор, мыча что-то нечленораздельное, попытался схватить ее за ногу. Но промахнулся — кровь заливала ему лицо.

Ника не знала, что делать дальше. Она побежала в прихожую, стала быстро обуваться.

На пороге, пошатываясь, появился Виктор. Он таращил безумные глаза, размазывая левой рукой по лицу кровавые потеки. Правая тянулась в сторону Ники.

Завязав кое-как шнурки на кроссовках, Ника схватила с тумбочки в прихожей свой кошелек и мобильный телефон и уже хотела было открыть входную дверь, но Виктор решил, что пора принимать радикальные меры.

Он преодолел разделяющее их расстояние и схватил Нику за плечо. Она рванулась, но Виктор был мужиком не из слабых.

Тогда она машинально чисто женским ударом ударила его ногой в пах.

Виктор завизжал как резаный. Рука разжалась, и Ника получила возможность выскочить на лестницу.

Марш-бросок вниз был таким отчаянным, что она сама поразилась. Как будто со стороны она наблюдала, как ее тело, прыгая через три ступеньки, несется вниз, рискуя споткнуться и поломать все, что ломается.

Виктор между тем справился с болевым шоком и встал на ноги. Переваливаясь, словно утка, он вышел из квартиры вслед за женой.

Оказавшись на лестнице, Виктор понял, что момент упущен и за Никой ему не угнаться. Тогда Виктор полез в карман, вытащил мобильник, ткнул в клавиши набора, дождался ответа и заорал:

— Блин! Где вас носит? Она меня чуть не пришила! И свалила ко всем чертям. Что значит — почему не догнал? Я что, Шумахер, что ли?

Виктор ускорил шаг, почти побежал. Но ноги заплетались так, что он все-таки споткнулся и полетел кубарем. Правда, это было уже перед дверью на улицу.

Нажав на кнопку домофона, он вывалился из подъезда. И понял, что найти жену будет очень сложно. Непонятно, что было у нее на уме, однако машиной пользоваться Ника не собиралась. Она просто убежала. И это было, пожалуй, самое плохое.

А Нике даже в голову не пришло воспользоваться своей машиной. Машина была слишком приметной вещью. Отчего-то Ника была уверена: устрой она себе бегство на машине — и ее ждет фиаско.

Она побежала через двор к троллейбусной остановке. Там она влезла в первый попавшийся троллейбус. Ей просто нужно было бежать подальше от дома.

Ника успела проехать довольно долго, прежде чем сознание вышло из режима боевого безумия и сам собой возник вопрос: а куда теперь?

Ника не знала. Идей не было. Но что-то надо было предпринять.

Она достала из кармана мобильник и набрала номер Лизы Котовой.

Глава 7. Атаман в игре

1.

Ревякин привез Атамана в ГУВД.

Юрий вел себя так, словно он здесь не гость, а старожил. Сергей это заметил и поддел:

— Что, родные места узнал?

— Ну, не то чтобы очень родные. Но память пока не подводила. А я здесь изрядно поработал в свое время.

Ревякин сообразил, что речь идет о Руфиеве. И хотел было сказать Терпухину, что неплохо бы ему за свое самоуправство по заслугам получить, но промолчал. На Юрия это все равно не подействует.

Они зашли в бюро пропусков и выписали Терпухину временный пропуск сроком на неделю.

В кабинете Сергей поставил чайник. Выставил на стол две фарфоровые кружки, достал из сейфа непочатую пачку печенья.

Терпухин усмехнулся:

— Вот для чего нынче используются служебные сейфы!

— Не только для этого, — проворчал Ревякин, доставая материалы по убийствам. Положив папки перед Юрием, он жестом предложил Атаману заглянуть внутрь.

Терпухин стал внимательно разглядывать фотоснимки, читать заключения и протоколы.

Он едва успел прочесть пару листов, как появился генерал Макаренко. Ревякин попытался встать с места, но Макаренко остановил его жестом:

— Сиди, Сережа. Я неофициально. Решил со старым знакомым поздороваться.

Старый знакомый, то есть Атаман, оторвал взгляд от папки. Улыбнулся генералу.

— Доброе утро, Иван Федорович, — проговорил он.

— Здравствуй, Юра. Рад тебя видеть.

Атаман покачал головой, рассмеялся.

— Так уж и рады! Год назад выпроваживали меня с треском и свистом. А теперь, значит, рады? Ну, я тоже рад вас видеть в добром здравии и процветании. Только жаль, что не в новом звании.

Ревякин подумал, что за такое хамство генерал может и голову отвинтить. Однако Макаренко воспринял издевку Атамана совершенно равнодушно.

— Пока не дают. Приходится обходиться тем, что есть.

— Ну, ничего. Вот найдем вашего маньяка — и наверняка получите еще одну звездочку. Дело-то громкое небось?

Генерал вздохнул.

— Громкое — не то слово. Еще одно убийство — и оно станет делом века. Вся эта резня посреди туристского сезона сильно раздражает городские власти. После того как нашли этого бедолагу возле пляжа, мэр города изготовился к прыжку. То есть пока он молчит и не лезет, но знающие люди говорят — мэр просто дает мне отсрочку.

Атаман вежливо промолчал.

— Тут есть еще одна причина. Конечно, непосредственно к ней эти убийства не имеют никакого отношения. Но причина веская. Через десять дней на даче Путина собирается трехстороннее совещание по вопросам борьбы с терроризмом. Принимают участие сам президент, Берлускони и Шрёдер. Триумвират — Италия, Германия и Россия. Так вот, на фоне этого совещания нас перетрясут так, что мало не покажется. И если на нас будет висеть мало того что нераскрытое, так еще и глухое убийство — вот тогда-то мэр цапнет.

Действительно, дело серьезное. Атаману стало понятно, зачем его пригласили. Впору гордиться — он теперь своего рода «последний довод королей». А может, рано гордиться. Как позвали, так потом могут устроить неприятности, если он надежд не оправдает.

С другой стороны, дело было интересным. И Терпухин чувствовал, что ему самому хочется разобраться с этим запутанным делом.

— Надо бы на убитых посмотреть, так сказать, в натуре, — произнес он.

— Посмотришь. Сергей тебе экскурсию организует.

Тут Ревякин вспомнил:

— Товарищ генерал, тут вот какое дело. Мы же не можем опознать этих убитых, лица их восстановить. Есть один метод, когда лицо восстанавливается по черепу. У нас в отделе судмедэкспертизы есть антрополог, который может это сделать.

Генерал нахмурился:

— Как это «по черепу»? Ты что, предлагаешь…

— Так точно. Я не вижу другого способа восстановить лицо. А пока мы не знаем, как эти люди выглядели…

— Не объясняй, понимаю. Только одно не нравится мне во всем этом. Если вдруг найдутся родственники.

— А что родственники? После того, что сделали с несчастными, тела все равно придется выдавать в запечатанном гробу.

Генерал задумался.

— Он прав, — сказал Терпухин. — Надо знать, как выглядели жертвы при жизни. Может, найдется какая-нибудь фотография. Может, еще зацепка всплывет.

Макаренко понимающе кивнул:

— Это понятно. Но, прямо скажем, неординарный подход к предмету. Ладно, Сергей. Зайдешь ко мне после обеда с документальным запросом на проведение экспертизы такого рода. Я завизирую, чтоб потом не получилось, что ты самодеятельностью занимался.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал Ревякин.

— Теперь послушай меня ты, Юрий. Я тебя сюда позвал, чтобы ты помог Сергею наладить разговор с кавказцами. Я же прекрасно помню, как к тебе относилась их братия. Вот и помоги. Только, если можно, без смертоубийств. В прошлом году тебя отмазали. А вот в этом, если вляпаешься, не получится. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, конечно. Но со своей стороны надеюсь, что за пай-мальчика вы тоже меня держать не собираетесь. А то я сразу домой поеду.

— Не собираюсь. Только не надо вести себя как дознаватель из гестапо.

— Постараюсь.

— Вот и прекрасно, — сказал генерал. — У вас вон чай закипает. Приятного аппетита.

И он вышел вон из кабинета, не дожидаясь приглашения к чаепитию.

— Вот такой он суровый, наш генерал, — проворчал Атаман.

— Ну, по-моему, он на все сто процентов прав, — пожал плечами Ревякин. — Я тоже надеюсь, что ты никому ничего не оторвешь и не сломаешь.

— А это уже как повезет, — рассмеялся Терпухин.

— Я не шучу, — нахмурился Ревякин.

— Ты не поверишь, но я тоже не шучу, — отозвался Атаман. — И если понадобится, я не только головы — я все им поотрываю.

Чайник звонко щелкнул выключателем. Ревякин снял его с подставки, разлил кипяток по чашкам, придвинул к Юрию коробочку с заварочными пакетиками.

— Утопленнички, — засмеялся Атаман.

— В смысле?

— Да вот этот мусор в бумажке — утопленнички. Я их всегда так называю.

— Я и не сомневался, что ты очень добрый человек, — усмехнулся Ревякин.

После чая они отправились в морг.

2.

Их встретил бессменный Михаил Эрихович.

— Вот, познакомьтесь, — сказал Ревякин. — Этот человек будет мне помогать в расследовании.

— Здравствуй, Миша, — сказал Терпухин.

— Мы знакомы, — ответил эксперт, игнорируя приветствие Атамана. Видимо, большой любви к Терпухину он не питал.

— Можете меня поздравить, Михаил Эрихович! — произнес Ревякин. — Генерал дал добро на антропологическую реконструкцию. Так что в ближайшее время надо этим заняться.

— Хорошо. Займемся. Я так понимаю, что надо показать убитых тебе? — последняя фраза была обращена непосредственно к Атаману.

— Не помешало бы, — ответил Юрий, вложив в свой тон примерно столько же язвительности, сколько ее было у Михаила Эриховича.

Эксперт сделал знак следовать за ним. Юрий пошел первым. Ревякину очень хотелось отказаться от сопровождения Терпухина, но он все-таки пошел следом.

Трупы не произвели на Юрия никакого впечатления. Видимо, у него были очень крепкие нервы. Он решительно подошел к столу, стал приглядываться к первой жертве, потом ко второй.

Наконец осмотр закончился. Юрий спросил у Михаила Эриховича:

— Где тут у вас руки помыть можно?

— Вон там! — махнул рукой доктор.

Терпухин, на ходу закатывая рукава рубашки, скрылся за указанной дверью.

Михаил Эрихович, глядя ему вслед, спросил у Ревякина:

— Сергей, скажите, что он здесь делает?

— Его пригласили консультантом на расследование этих убийств. Он очень хорошо знает кавказскую диаспору города и имеет там некоторый авторитет.

— Да уж, — саркастически произнес доктор, — авторитета у него — выше головы! Вы вообще в курсе, что он сделал год назад?

— Да, в курсе. Мне он тоже не очень по душе, но генерал Макаренко сказал — нужен Атаман. Я решил, что перечить не буду.

— Только теперь, Сергей, смотри, чтобы не получилось так: случись чего, а ты рыжий. Генералу-то что? Он скажет, что и в мыслях не имел приглашать этого типа, а ты действовал по своему желанию. И голову, если что, снимут непосредственно с тебя.

Ревякин и сам все это прекрасно понимал, но отступать было уже поздно.

— Ладно, волков бояться — в лес не ходить.

— Наверное. Только все равно играешь с огнем, парень. Следи за ним, чтоб потом самому не получить по голове.

Ревякин ничего не успел ответить, потому что как раз в этот момент вернулся Терпухин, отряхивая мокрые руки.

— Все, пацан. Пошли.

Ревякин распрощался с Михаилом Эриховичем, и они покинули морг.

— Ну что? Все косточки мне обмыли? — весело спросил Атаман.

Ревякин не был готов к такому вопросу, замялся на несколько секунд. Потом сказал:

— Наш эксперт очень недоволен тем, что ты здесь.

— Ясен пень! Ему же пришлось вскрывать Руфиева. Ну, ничего. Мне работать не с ним, а с тобой.

— Ладно, Юра. Что-нибудь интересное нашел?

— Ничего особенного. Но вообще, поскольку на этих персоналий нет никаких данных, можно предположить, что они в Сочи недавно. А может, и вообще залетные. Хотя последнее маловероятно. Скорее какие-то новички, приехали искать новой, лучшей жизни. И нарвались на неприятности.

— Как насчет того, что это за убийства? Маньяк или под него кто-то замаскировался?

— Черт его знает, — пожал плечами Атаман. — Тут что совой об пень, что пнем об сову. Но думаю, что убивал один и тот же человек. Очень уж повреждения похожие. И характер их похож на почерк. Так вот, мне кажется, что наносил все эти повреждения один и тот же человек. Убивал тоже он.

— Значит, маньяк? — спросил Ревякин.

— Я этого не говорил. Если исходить из твоей версии о какой-то организации, то может статься. Может, там только один исполнитель.

— Глупо как-то.

— Ничего подобного. Тут вот еще что: каждую жертву полосовали еще живой и только потом убивали одним точным ударом. Так вот, возникает вопрос: почему именно так? Ну, понятно — маньяк всегда испытывает что-то вроде наслаждения, убивая. А если допустить, что именно так и задумывалось — чтобы жертва оставалась в живых, пока ей не нанесут последний удар? Зачем? Ну, например, они все могли что-то знать.

— Ну-ка? — вскинулся было Ревякин.

Но Атаман его остудил:

— Спокойно, пацан. Это только мой собственный домысел, ничего более. А значит, грош ему цена. Понятно?

Следователь кивнул, чувствуя себя так же, как доктор Ватсон при новоявленном Шерлоке Холмсе.

— А как ты собираешься выяснять, что правильно, а что нет? — спросил следователь.

— Опытным путем. Надо проехаться кое-куда, пообщаться кое с кем. Составишь мне компанию?

— Естественно.

— Ну, тогда собирайся.

Атаман подождал, пока следователь предупредит о своем отъезде, и уже на выходе спросил:

— У тебя машина есть? Личная, не служебная.

— Нет, откуда у простого сыщика машина?

— Нехорошо. Придется ездить на автобусе.

— Я могу, если надо, взять у друга, — сказал Ревякин.

— Хорошо. Буду иметь в виду. Но сегодня мы едем на общественном транспорте.

Ревякин удивился:

— А почему бы не взять одну из машин управления, только такую, чтоб не светилась сильно? У нас есть несколько автомобилей как раз такого типа.

Атаман почесал затылок.

— В принципе, эти машины неизменно засвеченные. Хоть кто-то, да знает их.

— А в чем проблема? Мы же не собираемся в конспирацию играть?

— Тоже правильно. Ну, давай запрягай вороных!

Ревякин поднялся к генералу и затребовал себе машину для нужд расследования. Макаренко неодобрительно покачал головой, но лично написал запрос в гараж.

— Надеюсь, это вам поможет, — сказал генерал.

— Да, я тоже на это очень надеюсь, — ответил Ревякин.

В ведомственном гараже ГУВД после недолгих колебаний Атаман выбрал неприметную серую «девятку» с обшарпанной тонировкой на стеклах. Машина эта, судя по ее внешнему виду, предназначалась для наружного наблюдения — она как нельзя лучше вписывалась в образ автомобиля среднего класса. И забывалась она так же легко, как надпись на объявлении на автобусной остановке.

Терпухин сел за руль, Сергей не возражал — пусть Юрий сам едет туда, куда ему надо.

Атаман поехал на главный рынок города.

Там, как и полагается по такому сезону и времени, было не протолкнуться. Основную массу покупателей составляли приезжие — коренные сочинцы предпочитали выбираться на рынок пораньше, пока еще нет особой жары да и туристов поменьше.

Атаман, похоже, точно знал, куда ему идти. Он врезался в толпу с целеустремленностью атомного ледокола, коротко предупредив Ревякина, чтобы тот не отставал.

После петляния по торговым рядам они вышли к мини-кафе — белому вагончику с аляповатой росписью, изображавшей всяческую снедь. Около вагончика курился сизым дымком стационарный мангал. Над мангалом скучал детина в захватанном белом халате и сдвинутой на затылок бейсбольной кепочке.

Атаман, не обращая внимания на детину, заглянул внутрь вагончика.

— Азиз! — крикнул он.

Детина возле мангала с любопытством в глазах повернулся всем телом в сторону кафешки, ожидая, что будет дальше.

— Ну, чэго надо? — раздалось из вагончика. Оттуда показался долговязый лысый кавказец. Судя по всему, это и был Азиз.

— Ох, нычего себэ! — воскликнул он, когда разглядел, кто его зовет. — Как ты опять тут оказался?

— Да вот, занесло шальным ветром. Выйдешь? Надо переговорить.

Азиз вытер руки полотенцем, пожал плечами:

— Поговорим, если надо.

Он вышел из вагончика, протянул руку для приветствия. Атаман спокойно пожал ее. Азиз, кажется, почувствовал себя уверенней.

— А это кто? — кивнул азербайджанец в сторону Ревякина.

— Это капитан милиции Ревякин, — ответил Атаман. — Ему тоже будет интересно нас послушать.

Азиз напрягся, но Терпухин успокоил его:

— Спокойно, тебя никто не будет прессовать. Пара вопросов — и свободен.

— Говоры, — согласился Азиз.

Терпухин сказал:

— Ты слышал про четыре убийства кавказцев, случившиеся в городе?

Азиз отшатнулся от него и поспешно забормотал:

— Нэт! Нычего не слышал.

— А чего тогда в лице изменился? Кажется, ты все-таки знаешь, о чем я говорю. Ну, не волнуйся. Давай толкуй.

Азиз поколебался.

— Слышал, — наконец признался он.

— Я так и думал. Такое чувство, что ты к ним причастен. Да шучу я! — поспешно добавил Атаман, видя, что при этом заявлении азербайджанца перекосило.

— Я нычего нэ знаю. Толко знаю, что их убили. И всё.

— Хорошо, допустим. А кто были убитые — не в курсе?

— Нэт, нэ знаю.

Терпухин подошел поближе.

— Ты уверен, уважаемый?

— Конэчно, уверен. Мы нэ в дерэвне живем! Я нэ обязан знать всэх, кто приезжает из Чечни!

— Ага! — воскликнул Терпухин. — Значит, убитые были чеченцами?

Азербайджанец как-то стушевался. Наверное, счел, что сболтнул лишнего.

— Чэченцы. Но я ныкого из них нэ знаю. И нэ видел ни разу. Слышал только, что приехали они мэсяца три назад. Вроде жили как люди, ни во что нэ встрэвали. А потом — раз! И началось.

— И ты, конечно, совершенно не в курсе, почему все это началось?

— Нэт, нэ в курсе. Я же говорю. Нэ в дерэвне живем.

Атаман кивнул.

— Ну да, не в деревне. А что люди говорят, почему их убили?

Азербайджанец пожал плечами:

— А кто знает? Убили, значит, было за что! Юрый, я точно тебе говорю — нычего нэ знаю. Матерью клянусь.

Терпухин сплюнул.

— Матерью ты кому-нибудь другому поклянись! Я же знаю, что ты ее в жизни своей не видел, потому что в детдоме рос.

— Рос нэ рос, а мать — это святое. Если бы я ее нашел сэйчас — ноги бы поцеловал за то, что на свет меня родила!

— Может, и так. Ладно, верю. А кто может знать? Только не ударяйся в конспирацию. Ты тут всех знаешь. Так что давай рассказывай.

Азиз, издав такой вздох, от которого могли бы и камни заплакать, сообщил:

— Чеченэц есть такой — Джохар Мирзоев.

— Знаю Джохара. Он закусочную держит на Солнечной!

— Точно! Это у нэго надо спросить, что за народ эти несчастные. Говорят, он им помогал тут обосноваться, денэг давал. Попробуй с ним поговорить. Толко нэ говори ему, что я рассказал.

— Не беспокойся, Азиз. Я нормальных людей не закладываю. Ну, спасибо за информацию. Прощай.

И Атаман протянул азербайджанцу руку. А когда тот коснулся ее своей рукой, Терпухин молниеносно крутанулся, и Азиз, взвыв, оказался на земле, взятый на болевой прием.

Ревякин от неожиданности и удивления раскрыл рот.

Чуть быстрее следователя отреагировал детина возле мангала. Он вскочил, если можно так назвать неспешное вознесение на две точки опоры, и направился выручать Азиза. Теоретически это должен был быть молниеносный бросок. Но практически детина просто не был способен перемещаться с достаточной скоростью.

Атаман, не выпуская руки азербайджанца, нанес короткий жесткий удар в пах приближающемуся толстяку. Тот, тоненько взвизгнув, упал на колени.

Терпухин, наклонившись к стонущему Азизу, сказал проникновенно:

— Ты не думай, я ничего не забыл. Но сейчас уже не до того. Да и Руфиева больше нет. Так что живи. Разрешаю.

После этого Юрий отпустил руку несчастного и ударил его кулаком по зубам. Азиз упал на землю. Терпухин походя добавил толстяку ботинком в лоб, опрокидывая того на спину, и знаком показал Ревякину, что делать тут больше нечего.

В машине Ревякин не выдержал:

— Что ты себе позволяешь? Ты первый день в городе и уже пошел тут устраивать разгоны! Тебя пригласили не для того, чтобы ты избивал людей!

Атаман, дав Ревякину выкричаться, ответил:

— Год назад эта тварь сдала меня с потрохами Руфиеву. Тот только чудом не успел до меня добраться — какая-то добрая душа его пришила. Но я не мать Тереза, чтобы прощать направо и налево. И счастье этого козла, что все было давно. Иначе он зуботычиной не отделался бы.

— Да все знают, что ты и завалил Руфиева!

— Ого! Правда? Тогда скажи мне — почему я не в тюрьме? Почему меня год назад отпустили? Молчишь? Так вот, послушай. Ты должен знать, что по закону надо доказывать преступление. А так ты зря воздух языком гоняешь. Молчи, пацан, будь хитрым.

Ревякин гневно фыркнул. Больше всего его раздражала манера Юрия звать его пацаном. Ну, в общем, понятно — и вправду дяденька в полтора раза старше. Но все равно обидно. Как будто бы он, Сергей Ревякин, не капитан милиции и не следователь по особо важным делам.

— Ладно, теперь нас ждет продолжение экскурса в мир кавказской диаспоры города Сочи. Объясняю, с кем мы только что имели дело. Это Азиз. Он не очень крупная фигура, но на редкость осведомленное лицо. Я уверен, что если бы имелась возможность его чуть тряхануть, то наверняка он рассказал бы нам еще что-нибудь. Но тряхануть его ты бы мне не дал. Потому едем непосредственно к Мирзоеву. Это похуже, потому что Мирзоев — фигура. И если что — может так дернуться, что от нас полетят клочки по закоулочкам. Но мы же ему не дадим этого сделать, правильно?

— Только давай без рук!

— Постараюсь. Я человек тихий, если не давать мне повода к разгонам. И на этот раз, я думаю, обойдется без исключений. Хотя, конечно, всякое может произойти.

— Давай без «всякого»!

— Не будь занудой. Смотри на мир веселей. Сейчас мы с тобой нанесем визит такой крупной рыбе, какую ты в жизни не видал.

— Он уголовник?

— Дурацкий вопрос. Уголовник — это шантрапа и босяк. Нет, Мирзоев никак не попадает под это определение. С другой стороны, если ты у меня спросишь, имеет ли он отношение к преступной деятельности, я отвечу: разумеется. Правда, не к самой пакостной ее части. Он занимается гастарбайтерами, контрабандой, имеет долю в торговле марихуаной и гашишем, но скорее за предоставление своих территорий. Он — авторитет, и в первую очередь потому, что давно живет в городе. В общем, ты узнаешь много полезного, поговорив с ним.

Ревякин слушал, раскрыв рот от удивления. Кто бы мог подумать? Он неоднократно ел в той забегаловке на Солнечной, куда они сейчас ехали. Нормальное кафе, приятное. Кормят хорошо. А вот, поди ж ты, кто хозяин.

— Теперь послушай, — сказал Атаман. — Дело может оказаться действительно серьезным. И потому не путайся у меня под ногами. И чувствуй себя так, словно прикрываешь мой тыл. Хотя, что уж там, — так оно и есть. Мирзоев, конечно, не питает ко мне вражды. Но мало ли что кроется за этими вашими убийствами. Я надеюсь, ничего такого, что заставит его и помощников хвататься за кинжалы немедленно. Пистолет при тебе?

— Да.

— Патрон в ствол и держи наготове.

Ревякин послушался, хоть ему и не понравилась эта инструкция. Раз уж Атаман перехватил инициативу, то пусть будет как будет. Главное — не допустить никаких инцидентов с применением силы.

Впрочем, в результате все получилось так, как получилось, — грязно и некрасиво.

Глава 8. Секреты и поиски

1.

Увидев, в каком состоянии к ней в квартиру ворвалась Ника, Котова перепугалась и заглянула через плечо гостьи — не бежит ли кто за ней. Нет, на лестнице все было тихо и спокойно.

— Проходи, Ника. Что с тобой?

— Я… Лиза, дай воды…

— Идем на кухню.

Ника упала на стул, голову уронила на руки и всем своим видом являла человека, у которого рухнул весь мир, в котором он жил.

Котова нацедила из фильтра воды в стакан, подала Нике. Та выпила одним долгим жадным глотком. Посмотрела в глаза Лизе и сказала:

— Я не знаю, что происходит…

— Рассказывай, Ника.

Ника помолчала, а потом собралась с духом и начала рассказывать. Она старалась быть максимально точной, не ударяться в слезы, но пережитое потрясение стало для нее настоящим испытанием. Вести беседу спокойно было уже невозможно.

Лиза слушала и не знала, что думать. С одной стороны, непонятные видения, состояние дежа вю, внезапное неприятие близких людей — все это очень напоминало умопомешательство, с которым надо бороться медицинскими способами. Но, с другой стороны, Ника не казалась больной. Более того, анализ той информации, которую Лиза получила, когда Ника была у нее на приеме, подтверждал: эта женщина в здравом рассудке. Но что-то с ней не так.

— Ника, ты говорила, что увидела в зеркале женщину, носящую длинные волосы. И поняла, что это ты.

— Да, я это поняла.

— А почему ты так решила?

— Не знаю. Просто решила — и все. Ну что тут такого? Мы же не думаем, что видим кого-то чужого, когда заглядываем в зеркало? Только тут я себя сразу не узнала — все-таки всю жизнь ношу короткие волосы… Или уже не всю? Боже, я не помню, когда подстриглась!

— Успокойся. А почему ты испугалась мужа?

— Мне показалось, что он — не тот, за кого себя выдает. Он был в моих глазах чужим и опасным. И я не знаю почему. Лиза, но я ведь не сошла с ума?

— Не думаю, Ника. Хотя я не знаю, что с тобой происходит.

— И что мне делать? Как разобраться с этим? Как понять, на каком свете я живу?

Лиза задумалась. Чтобы заполнить эту паузу, грозящую стать неловкой, она стала возиться у плиты, ставя чайник. Стандартная хитрость, чтобы получить время на обдумывание мысли.

— Ника, ты кому-нибудь рассказывала, что была у меня на приеме?

— Нет. Я даже мужу ничего не говорила, потому что он бы не одобрил. Он считал, что я должна пользоваться услугами его знакомого врача-психолога.

— Ясно. Я не могу сама определить, что с тобой произошло, откуда в твоей личности такие странные противоречия. Но у меня есть на примете один психотерапевт, способный тебе помочь. Я обращусь к нему, если ты не возражаешь.

— Я не возражаю. Мне просто очень хочется разобраться — что творится, кто я?

— Прекрасно, — сказала Лиза. — Сейчас я ему позвоню.

Она вышла из кухни. Ника прислушалась, но слов разобрать не смогла. Это ее не раздражало наоборот, ей казалось, что только Лиза поможет. И не предаст, что бы ни случилось.

Лиза вскоре вернулась. Потрепала Нику по голове — так успокаивают нервничающего ребенка.

— Ну, все. Он приедет через полчаса.

Ника облегченно вздохнула.

2.

Виктор сидел на диване, прижимая к забинтованной голове аккумулятор холода. Чтобы не мерзла рука, белый пластиковый брикет был завернут в кухонное полотенце. Виктора била нервная дрожь, даже невооруженным взглядом было видно, как дрожат его колени.

Над ним возвышался здоровенный мужчина лет пятидесяти в сером дорогом костюме. Он хмурил мохнатые брови и вообще был не в очень хорошем настроении.

— Скажи на милость, — прогудел он, — как можно так бессовестно профукать операцию?

— Да я не знал, что у нее крышу снесло! — захныкал Виктор.

Генерал ФСБ Геннадий Антонович Астахов покачал головой.

— Не оправдание. Ты как раз и должен был смотреть в оба. И при малейшем намеке на то, что у нас что-то расклеивается, кричать и бить в колокола. Что, уже не помнишь ничего?

— Помню.

— Очень хорошо. Тогда какого черта не выполняешь инструкций?

Виктор забормотал что-то вроде того, что ему было жаль жену. Мол, он думал, что все пройдет, если не трогать.

Астахов, повернувшись к еще троим присутствовавшим здесь ребятам в штатском, воскликнул:

— Да он точно дурной! Ему доверяют контроль за объектом эксперимента, а он тут разыгрывает Дон-Кихота! Нет, слабо она тебе по голове приложила!.. Давай думай — куда она могла слинять? Нет никаких дальних родственников, подруг?

— Не знаю. Но она не могла затесаться ни к кому из тех, кого я знаю. Надо бы ее контору проверить. Она там проработала четыре месяца. Мало ли какие связи возникли. Я вообще не понимаю, зачем надо было ее туда устраивать!

— Тебе, приятель, этого понимать и не надо, — отрезал Астахов, — тебе надо немножко подумать своей отшибленной тыквой и сказать, куда могла подеваться Ника. Потому что, если мы не найдем ее в ближайшие три дня, я тебе лично отвинчу голову против часовой стрелки. Ты понял?

— Понял. Но я и правда не знаю, куда она могла убежать. Может, просто в городе где-то мечется? Ну вы же сами понимаете, у нас не деревня. И если человек…

Генерал гневно пошевелил своими роскошными бровями, а потом крепко саданул кулаком в грудь Виктору. Тот опрокинулся на спинку дивана.

— Послушай, идиот, — почти ласково промурлыкал Астахов, — ты мне зубы не заговаривай — я и сам кому угодно их заговорю. Ты думай, куда делась Ника.

Виктор молчал, а генерал сел в кресло и закурил.

Спектакль с допросом Виктора длился уже полчаса. Виктор, которому было дано важное поручение, умудрился так качественно его завалить, что в другое время его просто отдали бы под суд. Пусть он и не состоял в штате работников ФСБ, а числился агентом.

Виктор чувствовал, что от него не отстанут еще очень долго. Пожалуй, спасти его может только то, если прямо сейчас Ника вернется и отдаст себя в руки ФСБ. То есть надо рассчитывать на чудо. А так… Его не посадят, это факт. Зато пропадет «крыша» фирмы, от которой шарахаются даже самые отпетые рэкетиры и вымогатели. А «крыша» пропадет — тут и фирме конец. Потому что ему припомнят и гордость, и наглые отказы. И сумму мзды назначат такую, что мало не покажется.

— А она в милицию пойти не могла? — проговорил Виктор.

— Ага! Как же! Ты меня за дурака не держи — все отделения в радиусе двух километров под контролем. Ну допустим, она решит пойти в ментовку. С чем? С тем, что у нее раздвоение личности и ее муж — пришелец с Альфы Центавра? Угадай с трех раз, куда ее пошлют в лучшем случае? И куда отправят в худшем?

— Ну, я тогда не знаю, что сказать.

— Ничего тогда не говори! — Астахов махнул рукой и сел в другое кресло.

В комнату вошел молодой человек, у которого буквально на лбу было нарисовано его невысокое звание. Он встал навытяжку и отрапортовал Астахову:

— Связи по фирме проверили все. Ну, по крайней мере, ее основные контакты. Ни с кем не связывалась, никто не видел. Осторожно наблюдаем за парой наиболее близких друзей.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Астахов. — Ну, Виктор! Вспоминай, что она еще делала в последние дни?

— Ничего она не делала! Хотя… еще к онкологу ходила. Она где-то услышала что подобные симптомы могут свидетельствовать об опухоли мозга. И непременно захотела провериться. Я пытался отправить ее в ведомственный санаторий, чтоб все как надо. Нет, уперлась, нашла другой центр. Сходила, обследовалась. естественно, ничего не нашла. Собиралась завтра сдавать прочие анализы.

— Ага… — задумчиво произнес Астахов. — Позвони-ка в этот центр и спроси результаты пациентки Крестовской Вероники.

— А мне скажут?

— Что скажут?

— Ну, результаты эти. С чего бы им вдруг докладывать постороннему?

Астахов покачал головой, глядя на Виктора, как на полного идиота.

— Ты не посторонний. Ты — близкий родственник. И тебе они скажут все — если не по телефону, то лично. Тебе же не будет лень подъехать в этот центр и обо всем расспросить? И выяснить, что такого узнала твоя супруга, отчего у нее так сняло крышу. Ты меня понял?

— Понял. Сейчас звонить?

— Нет! Завтра! — раздраженно воскликнул Астахов.

Виктор послушно подошел к телефону. Вопросительно посмотрел на присутствующих.

— Ну? — ласково спросил Астахов.

— Я номера не знаю.

— В справочную звонить не пробовал? Говорят, иногда это очень помогает.

Виктор набрал справочную, узнал номер регистратуры центра «Гиппократ». Записал его на бумажке корявыми цифрами. Нервно нажал на рычаг телефона, такими же нервными тычками набрал нужные цифры. Дождался ответа и спросил, надеясь, что со стороны его тон не покажется странным.

Оказалось, Виктор был прав в своих предположениях: по телефону информация не выдается. Он попытался убеждать доктора, говорил, что приходится Нике мужем, но ответа все равно не добился. Положив трубку, Виктор выругался.

— Ну вот, ничего не сказали.

Астахов только покачал головой:

— Ты сегодня перестанешь на жизнь жаловаться или нет? Собирай манатки, поехали в этот ваш центр! Будем получать информацию прямо на месте! Вперед!

Генерал поехал вместе с Виктором. Всю дорогу он гневно сопел ему в ухо. Виктор скорчился, стараясь занимать на заднем сиденье как можно меньше места.

Виктору вдруг захотелось, чтобы эта ненормальная, с которой он два месяца играл в примерную семью, прямо сейчас выбежала к машине. И ему понравилось бы, если бы Ника попала под машину.

Но, как и полагается в жизни, чудес не бывает.

Они затормозили возле «Гиппократа». Астахов сказал:

— Ну, пошли, муженек ненаглядный!

«Ненаглядный муженек» полез из машины.

Онколог, к которому они с генералом ввалились в кабинет, попытался объяснить, что информация об обследованиях больной абсолютно конфиденциальна. И он сожалеет, что Виктор неправильно все трактовал и после достаточно внятного телефонного разговора не пожалел времени приехать.

Виктор притворился, что ему очень и очень нужна информация. Он сказал, что Ника исчезла. И он боится, как бы не вышло чего плохого. Может, у нее обнаружили что-то неизлечимое и она прыгнула с подходящего моста.

Онколог немного поколебался. Виктор выглядел откровенно нервничающим (а иначе и быть не могло), поэтому врач поверил его словам.

— С вашей супругой все в полном порядке, — покачал головой онколог. — Обследование не выявило у нее в мозге никаких изменений. Ни злокачественных, ни доброкачественных. Если хотите, могу показать карточку — там все записано, и томограмма присутствует.

— Нет, спасибо, — Виктор не понимал ничего в томографии.

— Так, значит, она действительно была тут и осматривалась, — сказал генерал, когда они вышли. — Но ничего толком мы не узнали. Нет, все это действительно очень плохо.

— Геннадий Антонович, а мне можно хоть немного узнать, что такого особенного в этой девице?

Астахов немного помолчал, а потом спокойно ответил:

— Только этого не хватало. Ты старайся по жизни за чужими секретами не гоняться. Есть такая золотая поговорка: меньше знаешь — крепче спишь. Она тут как нельзя более к месту. В общем, послушай меня: не надо тебе никаких уточнений.

— Понял, — вздохнул Виктор. — Но пока у нее не началась эта ерунда с кошмарными снами, все было в полном порядке. Милое создание, я моментально убедил себя в том, что она — настоящая жена. И легенда ваша… я сам в нее поверил.

— Придется разувериваться, — отвернулся Астахов. — Все полетело вверх тормашками.

— То есть она не вернется? — насторожился Виктор.

— Незачем. Надежды не оправдались, она не принесла пользы и никогда не принесет.

— И что с ней будет? — выговорил Виктор побелевшими губами.

Астахов вздохнул. Виктору стало плохо: его чуть не стошнило прямо на пол генеральской машины.

3.

Знакомый Лизы появился, как и обещал, через полчаса. За это время Лиза успела о нем рассказать. Николай, представляет собой нечто такое, что полагается выставлять в музее. Он помешан на пунктуальности. Выглядит это следующим образом. Николай куда-то едет. Вот он добрался до места. Смотрит на часы. И только тогда, когда стрелки на них покажут назначенный срок, он позвонит в дверь.

— А если он приедет позже? — спросила Ника.

— Такого я за ним никогда не замечала.

— Нет, ну а все-таки! — настаивала Ника. — А если его автобус попадет в аварию, следующий сломается. и так далее?

— Не знаю, — рассмеялась Лиза. — Приедет Николай — спросим.

— Неудобно про такое спрашивать, — засомневалась Ника.

— Думаю, мне Коля простит и более бестактный вопрос. Мы с ним давние и хорошие друзья. Более того, когда-то, в школе, он был в меня влюблен. Тогда ничего не сложилось, но и не испортилось. Не сумели составить пару — превратились в хороших друзей.

Итак, ровно через полчаса после того, как Лиза положила трубку, в квартиру позвонили. Котова открыла, и вошел тот, кто должен был помочь Нике разобраться в ребусе, заданном ее мозгами.

Помощник был тощ, долговяз и нескладен, как швейцарский офицерский нож.

— Здравствуйте, — церемонно раскланялся он.

Ника склонила голову в ответ, жалея, что не умеет делать реверанс.

— Коля, нам надо помочь этой девушке, — Котова кивнула в сторону Ники.

Николай взглянул на съежившуюся Крестовскую и сказал:

— Если это в моих силах.

— В твоих. Ты же у нас психотерапевт. Вот тебе задачка…

Коротко и емко, используя узкоспециальную лексику, Лиза рассказала Николаю о состоянии Ники. Николай, слушая, делал внимательное лицо, кивал, даже загибал пальцы, словно подсчитывая что-то.

Наконец монолог Лизы закончился. Николай повернулся к Нике и сказал:

— Я не уверен, что смогу всерьез разобраться с тем, что у вас случилось, но попробовать стоит. Ну, будем работать?

— Будем, — пискнула Ника, придавленная важностью момента.

— Тогда идемте, — сказал Николай.

— Куда?

— Устроимся в гостиной. А нашей дорогой хозяйке поручим приготовить что-нибудь калорийное — вам это понадобится. Да и мне, пожалуй, тоже.

Пожалуй, Ника так и не поняла, когда именно началась настоящая работа. Николай раскачивался на стуле, задавал вопросы, получал ответы, пускался в какие-то пространные рассуждения, жестикулируя своими тонкими холеными руками, в которых, как показалось Нике, хорошо смотрелась бы рукоять кинжала.

И только она подумала про рукоять, как показалось: что-то сдвинулось в голове, что-то мелькнуло, как мелькает падающая звезда за неплотными облаками — вроде есть она, а вроде и нет.

Ника так удивилась этому, что и не заметила удовлетворения на лице Николая. Он продолжал говорить, и его речь сплеталась в ненавязчивую мелодию интонаций, выражений, улыбок.

Мало-помалу она начала терять себя. Откуда-то из глубин сознания хлынули образы. И были они такими яркими, что на время вытеснили все, что было вокруг, — такое спокойное, пастельных тонов, ровное.

Ника уже не соображала, что происходит. Она по-прежнему слышала голос Николая, она улавливала смысл каждого слова, произносимого им, но только по отдельности. В сумме они уже не производили впечатления связного текста. Но это не имело никакого значения.

Если бы Ника сейчас могла видеть, что происходит с Николаем, она бы, наверное, перепугалась. Он наклонился над ней, навис, как хищная птица. Глаза почти не моргали, руки по-прежнему производили какие-то движения, но уже ритмично, так что казалось — это не руки, а маховики диковинного метронома. Речь стала напоминать стихи. Нерифмованные, лишенные ритма, но несомненно стихи.

А Ника сидела в кресле, расслабившись, глядя в одну точку. Она говорила тогда, когда в речи Николая образовывались паузы. И говорила она очень странные вещи.

Шли минуты. Лоб Николая стал поблескивать от пота. Он был в трансе — ненамного менее глубоком, чем у Ники.

В приоткрытую дверь гостиной заглянула Лиза. Она помаячила несколько секунд и бесшумно исчезла. Сейчас любое неосторожное слово или движение могло все испортить.

Сеанс продолжался около двух часов. И когда Николай наконец-то счел свою миссию выполненной и оставил Нику в покое, он стал бледным, глаза запали, руки дрожали.

Ника вздохнула и откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Приглядевшись, Николай понял, что она заснула.

Он вышел на кухню. Лиза сидела у окна, читая книгу. На плите закипал чайник.

— Сейчас накормлю тебя пиццей и напою чаем, — сказала Лиза, улыбнувшись.

— С удовольствием!

— Ну, что ты раскопал?

Николай покачал головой.

— Уж и не знаю, стоило ли все это ворошить. О таких историях я только читал. Причем не в профессиональной, а в художественной литературе. Значит, не все календари врут.

— Так ты можешь рассказать, в чем дело?

— Ну, слушай. Все эти раздвоения личности — дело нехитрое. И нисколько не патологическое. У девочки на самом деле две личности.

— Это как? — опешила Лиза.

— Так. Есть базовая личность, а на ней выстроена личность вторая, искусственная.

— Как? Кем?

Николай развел руками:

— Кем — не знаю. Страшно даже представить, что пришлось ей пережить. Ты только не думай, что ее облучали из какой-нибудь психотронной пушки. Это выдумки… Тут по-другому. Строго говоря, методика примерно совпадает с моей. Но, как мне кажется, все агрессивнее в несколько раз. Мы такое не применяем.

— То есть ее просто сломали? — выдохнула Лиза.

Николай кивнул:

— Да, сломали. Целеустремленно и профессионально. Думаю, прессовали недели две. Не давали спать, кормили кое-как, может, били… И постоянно долбили легенду, заставляли запоминать информацию о том, кем она не была никогда.

— Но подожди, а как личность подменяется?

— Рассказываю. Берется человек и вводится в состояние измененного сознания. Причем ни в коем случае не при помощи гипнотического транса или медицинских препаратов. Личность «расшатывается» теми методами, о которых я упомянул, — бессонница, боль, страх. Сначала человек не хочет говорить и слушать того, что ему вдалбливают. Потом мало-помалу он надламывается. И начинает повторять то, что от него хотят. Повторять пока что понарошку. Его продолжают мучить, он еще больше теряется. И однажды реальность и выдумка теряют для него всякое значение. Он уже не в состоянии анализировать. Именно тогда, собственно, подмена и начинается. Применяется метод кнута и пряника. Человека мучают, когда он говорит истину, и поощряют, когда он лжет. Технология, как в секте сайентологов. Так понемножку человека потрошат. И потом — готова новая личность. В ней остается от старой только кое-что на подсознательном уровне. Моторика, например. Ты же заметила — у Ники раньше были длинные волосы, она их поправляет.

— Так, а что не получилось с ней?

— Ничего не получилось. То есть получилось как обычно. Наложенная, искусственная личность не может постоянно работать как надо. Рано или поздно пробьется личность настоящая. Именно потому эта методика не используется всерьез — нет толку. А вот на Нике ее использовали именно так: создали вторую личность, а потом основная стала вылезать наружу. Вот и вышло то, что вышло.

— Господи, и кому это понадобилось?

— Ну, тут, по-моему, ответ очевиден. Только государству. Например, ФСБ. Меня интересует не столько то, кто так поступил с Никой, сколько другое — зачем все это им нужно. Ведь это все неспроста.

— А ты не выяснил?

— Нет. То ли не докопался до нужной глубины, то ли она и сама не знает, что именно произошло и для чего она нужна своим, с позволения сказать, работодателям.

Лиза вытащила из духовки большой квадратный противень с пиццей. Щедрой рукой отрезала кусок, положила на тарелку перед Николаем.

— Давай восстанавливайся.

— Спасибо. У меня еще вопросик возник. Что нам теперь делать?

— Кому?

— Нам всем. Мне, тебе, Нике. Особенно Нике. Понимаешь, тут налицо что-то очень секретное и важное. И противозаконное, кстати. Где написано, что с человеком можно поступать так, как поступили с Никой? Это незаконный эксперимент. И случись ему выплыть на свет — организаторам несдобровать. Дело кончится не только увольнением, разжалованием… Тут пахнет нарами и баландой. Следовательно, Нике лучше не попадаться в руки своим бывшим хозяевам.

— Только не говори, что ее убьют, — похолодела Лиза.

— Я такому бы не удивился. Наилучший способ: нет человека — нет проблемы… Да и нам не поздоровится. Так или иначе, надо подумать, что делать дальше.

— Ничего не надо делать, — раздался голос от двери.

Лиза и Николай повернулись на него. Ника стояла бледная до желтизны, глаза лихорадочно поблескивали.

— Я сейчас уйду, — сказала она.

— Куда?! — воскликнула Лиза.

— Не знаю. Подальше от вас. Не хочу, чтобы вы пострадали, если вдруг дойдет дело до моей поимки. А меня будут ловить, это точно.

— Мы тебя спрячем, — сказала Лиза.

— Не надо. Вам лучше вообще забыть о том, что я есть на свете. Я уйду сразу, как только немного отдохну.

— Сначала перекуси, — сказала Котова, отрезая Нике кусок пиццы.

Ника послушно села за стол.

— Самое страшное — я так толком и не вспомнила ту себя, которая была до этой «пересадки мозгов». Знаю, что урожденная чеченка, что прожила большую часть жизни в России, что училась в Москве. И снова провал. Как обрезало. А может, и первая личность — просто выдумка? Сколько слоев можно набросать на одного человека! Нет… лучше не думать!

— А может, мы тебе все-таки поможем? — спросила Лиза.

Ника ненадолго задумалась.

— Есть способ… Помогите мне изменить внешность. Я не смогу сама подстричь волосы так, чтоб они были ровными. Потом поможете перекраситься — никогда не пользовалась красками для волос. Хорошо?

— Конечно! — воскликнула Лиза.

Ника благодарно кивнула.

4.

Астахов, уже нисколько не заботясь о том, что это квартира Виктора, собрал здесь настоящий полевой штаб. В ней сидели люди с прослушивающей аппаратурой, в ней же располагалась и координационная группа, отвечающая за взаимосвязь всех поисковых групп, работавших в городе.

Групп было около десятка. Они прочесывали те места, где беглянка могла «залечь»: гостиницы, общежития, туристские кемпинги. Подверглись проверке несколько археологических и геологических студенческих экспедиций, которые в этом году работали возле Сочи. Чтобы не вызывать ненужных вопросов, проверку объяснили поиском наркотиков.

Толку пока что не было. Ника как сквозь землю провалилась. И это действовало на нервы всем без исключения. Астахов был скор на расправу и если поиски и далее будут безрезультатными, дела всех, кто не проявил чудеса дедукции, окажутся не слишком хороши.

Виктору было особенно не по себе. Он чувствовал себя неуютно, потому что потерял много времени и в итоге упустил возможность снова заполучить Нику с «вправленными» мозгами. Теперь ему ничего не оставалось, кроме как надеяться, что ее все-таки оставят в живых.

Верилось в это очень слабо.

Доклады сюда шли непрерывно. Говорилось о том, какие объекты осмотрены, с кем удалось переговорить относительно Ники. Анализировали все случаи, когда в поле зрения оказывалась девушка, напоминающая беглянку.

Последних было не так уж и мало. Благо стрижка у Ники обыкновенная, тип лица достаточно распространенный, особенно в южных краях.

У Виктора уже в десятый раз затребовали все контакты Ники, о которых он знал. И когда среди них не оказалось ни одного, не упомянутого раньше, Астахов снова на него накричал. Виктор не выдержал и сорвался, обозвав генерала старым параноиком и инквизитором-недоделком. Как ни странно, этот взрыв подействовал на Астахова несколько отрезвляюще. Он даже попросил прощения у Виктора, причем вполне искренне.

Правда, это не помешало генералу накричать на Крестовского уже через пять минут — по другому поводу.

Идею насильного внедрения в мозг реципиента нужной информации выдвинули еще во время Второй мировой. Тогда, правда, всерьез развить ее не успели, и более серьезно данную проблему исследовали уже во времена «холодной войны». Работали над ней с обеих сторон. Причина понятна: если суметь подменить настоящую память человека фиктивной, то его можно совершенно спокойно засылать на территорию противника, не опасаясь, что он «засыплется».

Идея казалась настолько соблазнительной, что работа кипела вовсю.

Самое главное — результаты были. Путем систематической ломки психики удавалось надежно и глубоко ввести в мозг жертвы то, что хотелось организаторам эксперимента. Сознание человека было податливым пластилином, готовым принять любую форму по желанию скульптора. В СССР уже состоялась защита докторской диссертации, посвященной разновидностям и свойствам внедренного сознания.

А потом все рухнуло. Оказалось, что человеческое сознание имеет очень большой запас прочности. Через некоторое время начинается конфликт двух личностей. В лучшем случае старая, основная личность выдавливала искусственную. В худшем — человек становился шизофреником, сводил счеты с жизнью, умирал от патологических сдвигов в организме.

И как только этот проект явил свою ненадежность, от него немедленно отказались. Нет, работы не заморозили, но и использовать людей с внедренной личностью не спешили.

Астахов прибег к столь ненадежному методу потому, что ему срочно нужно было получить агента, способного запросто влиться в любую организацию и не вызвать подозрения. Ника стала объектом наблюдения и проверки.

Если она расскажет кому-то, что с ней сделали, — генералу конец. Так что ее надо ловить.

Была еще одна причина, по которой Астахов дергался. Эта причина была, пожалуй, значительно серьезнее, чем примитивная боязнь взбучки.

Глава 9. Поворот событий

1.

Автомобиль скрипнул тормозами и остановился у входа в закусочную «Архар» на улице Солнечная. Это и были владения Джохара Мирзоева.

— Так, пацан. Теперь слушай меня внимательно, — сказал Терпухин Ревякину. — Ты можешь обижаться, делать страшное лицо и даже посадить меня. Но здесь ты — ведомый. И прикрываешь мне спину, что бы ни произошло.

— А что должно произойти? — напрягся Сергей.

— Надеюсь, что ничего. Но если произойдет — прикрывай. Хотя бы потому, что обоим придется плохо, если что.

— Ладно, — пожал плечами Ревякин.

— Ты не морщись. Думаешь, они сильно испугаются, что ты мент?

— Да не думаю я так, — проворчал Ревякин.

— Пистолет не забудь в машине.

— Ты уже говорил.

— Ничего, можно и повторить. Таким идеалистам, как ты, это не помешает. Все, не дуйся, не барышня кисейная. Идем.

Они вышли на улицу. Ревякин осмотрелся. Вокруг все было таким, как обычно, но все-таки другим. Наверное, потому, что рядом с Атаманом следователь ощущал себя участником боевых действий. И это его, по правде говоря, мало радовало.

Они вошли в закусочную. Прямо напротив входа, у стены, посетителей встречало прекрасно выполненное чучело архара, установленное на бутафорской скале.

Атаман вел себя как завсегдатай этого места. Он быстро окинул взглядом заведение и пошел к стойке, где принимали заказы. За ней возвышался настоящий горец во всей своей красе — в бешмете с газырями, при кинжале, с усищами, как на лубочной картинке. Ревякин предположил, что кинжал у этого типа запросто может оказаться настоящим.

Как и велел Терпухин, Ревякин занял позицию чуть позади Атамана, бдительно оглядывая зал. В этом небольшом квадратном помещении с восемью столиками сейчас было не слишком многолюдно. Несколько посетителей поглощали обед.

Юрий бесцеремонно откинул крышку стойки, загораживающую проход куда-то за нее, в служебную часть закусочной. Горец двинулся в его сторону.

— Спокойно, джигит. Я к Джохару.

— А вы кто?

— Старый друг. Джохар будет рад меня видеть.

Ревякин засомневался в этом, но мнение свое, разумеется, высказывать не стал и пошел следом за Юрием.

Перед ними был длинный узкий коридор с кафельными стенами и полом. Окон не было, свет попадал внутрь только через несколько открытых дверей. Судя по всему, эти двери вели в склад, на кухню, в бытовку.

Атаман миновал их и уже хотел войти в обитую дерматином дверь с надписью «Директор», как она сама распахнулась и оттуда выкатился полноватый седовласый мужчина.

— Привет, Джохар! — воскликнул Терпухин.

Мирзоев остановился, прищурил глаза, не привыкшие к полумраку коридора.

— Ничего себе! — удивился он. — Кого я вижу! Атаман, я не думал, что ты когда-нибудь покажешься в этом городе. Ну, и что ты хочешь?

— Чего я хочу? Так, переговорить надо бы.

— Ну давай поговорим. Я же тебя знаю, ты не отвяжешься.

— Это точно. Да и я тебя знаю: как только что серьезное — времени нету, жена рожает, дети на дороге.

— Ну, только не заводись! — Мирзоев говорил практически без акцента.

— Я не завожусь. У меня на самом деле важный вопрос.

Джохар покачал головой:

— Ладно. Только имей в виду — у меня дела. Я, в отличие от тебя, не так уж и свободен.

— Ладно, только не надо мне читать лекцию о том, что есть тунеядство. Хорошо?

— Пошли! — махнул рукой Мирзоев.

Они вошли в ту дверь, за которой вкусно пахло готовящейся едой.

Кухня была тесноватой. В ней размещались три электрические плиты, гриль, электрический мангал и еще чертова уйма всяких приспособлений, многие из которых Ревякин даже не смог толком определить. Между всем этим инвентарем курсировали люди — повара, рабочие, официанты. В углу, возле раковин, громко болтали о чем-то посудомойки.

— Ну, так что у тебя? — спросил Мирзоев.

— У меня конкретный вопрос: кто убил четверых молодых кавказцев в течение полутора месяцев?

Мирзоев развел руками:

— Ты, уважаемый, с кем-то меня путаешь. Наверное, с самим Аллахом. Потому что только Аллаху ведомы тайные деяния людей. И вот как раз он мог бы дать тебе ответ. Но не даст.

— Почему это? — усмехнулся Терпухин.

— Потому, что ты — не правоверный. Аллах разговаривает только с тем, кто верен ему.

Атаман сжал губы.

— Так, хорошо. А если обойтись без теософии? Если по-простому?

— По-простому? Изволь. Я не знаю, кто это сделал. Просто не знаю. Если бы знал, постарался бы добраться до подонка. Потому что у нас тут люди живут в страхе. И не знают, к кому обращаться, чтобы их защитили. Молодежь не ходит по улице в одиночку даже днем. Понимаешь?

— Понимаю, не дурак. И даже верю — по глазам вижу, что не врешь. Но вот еще вопросик: а ты, часом, не знаешь, кем были убитые? Или, может, на родню их у тебя есть наводки?

— Наводки — это в ментовке. У нас тут такого не водится.

— Ладно, — раздраженно прервал Атаман. — Давай без глупостей. Я тут не для того, чтобы упражняться в красивых словах! Мне нужно знать, кем были убитые. Понимаешь меня?

Мирзоев резко развернулся и в упор посмотрел на Атамана. Ревякин подумал, что такого взгляда ему бы не выдержать. Чеченец, казалось, вколотил в Терпухина два заостренных штыря из темного камня.

— Юрий! Ты разговариваешь со мной каким-то странным тоном. Почему я должен отвечать тебе, если ты или оскорбляешь меня, или угрожаешь? Я могу промолчать, потому что ты — не милиционер и не тот, кем был год назад. На тебя тоже нашлась управа.

— Джохар, я все-таки задал вопрос.

— А мне все равно. Потому что я не намерен тебе отвечать. Да и что я могу ответить? Я не знаю, кто были эти несчастные.

Атаман вздохнул и опустил глаза. Мирзоев действительно оказался для него чересчур крепким орешком.

Но вдруг Терпухин схватил с ближайшей плиты горячую сковородку и, прежде чем кто-то успел что-нибудь сообразить, ударил ею по спине Мирзоева. Коротким злым пинком чеченец был уложен на разделочный столик. Джохар плюхнулся на его металлическую поверхность и заверещал.

— Ты что, умом тронулся? — гаркнул Ревякин.

— Прикрывай! — в тон ему ответил Терпухин.

Ревякин, оглядевшись, понял: надо действовать. Он выдернул из кармана пистолет. Появление в руке у него оружия заставило присутствующих попятиться. Хотя у многих в руках появилось свое оружие — у одного большой мясницкий нож, а у другого — скалка для раскатывания теста. Правда, эта скалка была в длину сантиметров семьдесят, а по толщине, пожалуй, с руку Мирзоева.

— Бросили все на пол! — приказал Ревякин.

Никто не спешил ему подчиниться. Следователь нажал на спусковой крючок. Пистолет оглушительно бабахнул, и пуля звонко впечаталась во что-то металлическое на стенде с посудой.

Этот аргумент оказался очень действенным.

Ревякин, только что от всей души желавший разорвать Атамана на куски, внезапно ощутил странный жгучий азарт. Такой, что руки зачесались пальнуть еще разок. Следователь подавил в себе этот рефлекс.

Между тем Атаман продолжал свой «допрос третьей степени с пристрастием».

— Еще раз спрашиваю, кто они были?

— А!! Ой!! Я же говорю, не знаю! — кричал Мирзоев. — Я не могу знать всех, кто приезжает в Сочи! Знаю, что все — из Чечни! И все! Больно, перестань!

Терпухин все еще держал на спине Мирзоева раскаленную сковородку.

— Еще раз — за что их убили?

— Да не знаю я! Знаю, что никто не хочет в это соваться, даже сам Тигр!

— Тигр не хочет соваться в это дело? — в голосе Атамана прозвучало искреннее удивление.

— Не хочет! И не суется! Ты что, думаешь, если бы Тигр решил встрять, то убийца был бы жив?

— Хорошо. А Тигр их знал?

— Откуда мне знать, что ведомо Тигру? Я что, его друг или помощник? Я плачу ему налог, он меня не трогает. Всё! Очень простые отношения!

— Понятно. Ладно, свободен, — Атаман отпустил Мирзоева. Тот попытался разогнуться, взвыл от боли и мешком сполз на кафель пола.

— «Скорую» вызовите, — простонал он. Смуглое лицо стало серым.

— Если ты мне соврал. — сказал Атаман.

— Да пошел ты, — плаксиво ответил изувеченный Джохар.

— И еще: если на меня — пока я в городе — дернется кто-нибудь из твоих молодчиков, я тебе гарантирую — долго ты не проживешь.

— Я и так долго не проживу. Вали отсюда, придурок! — закричал Мирзоев, и Ревякин испугался, что Атаман продолжит истязание. Но Терпухин, видимо, исчерпал свой запас кровожадности. Он просто бросил сковородку обратно на плиту и скомандовал Ревякину:

— Все, пошли.

В машине Сергей сказал:

— Я тебя посажу. Прямо сегодня.

— Давай, — ответил Атаман. — И дело твое загнется. Будет мертвый «висяк». Хочешь такого расклада?

— Да мне все равно! Я просто не хочу работать с фашистом!

Атаман засмеялся.

— Ну конечно. Когда кавказец отдает приказ кого-то замордовать — ему можно. А нам, русским, значит, нельзя!

— Если следовать этой логике, то надо просто забыть про мораль, про то, что мы люди.

— Послушай, Сережа, у англичан была прекрасная поговорка: «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за джентльмена к востоку от Суэца». Это означает, помимо всего прочего, что в разном обществе и с разными людьми нужно вести себя по-разному. Твой гуманизм по барабану этому же Джохару. Он его воспримет скорее как проявление слабости. И поступит с тобой так, как в его системе ценностей следует поступать со слабым. И тебе это не понравится. Потому что для кавказца слабый — это животное. Я раньше тоже думал, что надо везде сохранять лицо. Теперь знаю: лицо у тебя одно и всегда. А вот обстоятельства могут быть разными.

— Фашистские рассуждения.

— Может, и так. Я задумываюсь над своими действиями больше с позиции эффективности, чем с позиции гуманизма.

— Чокнутый ты.

— Ничего, это бывает.

— Что бывает? Сумасшествие?

Атаман иронично улыбнулся:

— Нет, бывает то, что, работая в милиции, человек еще сохраняет идеалы и принципы такого рода, как у тебя.

— А по-твоему, я должен быть беспринципным? Это обязательно?

— Не спеши расставлять акценты, пацан. Принципы быть должны. Но не такие. Этот плюшевый пацифизм однажды подставит тебе ножку. И ты сам не заметишь, что погиб только потому, что решил быть гуманным там, где этого делать ни в коем случае не стоило. Поверь мне — надо уметь быть жестким.

Ревякин надулся. Спорить с Атаманом не было ни смысла, ни желания. Его не переубедить — крепко стоит на своей позиции. И со своей позиции прав. Это и есть самое скверное.

Ревякин заметил, что автомобиль едет в каком-то неизвестном направлении.

— Мы куда? — удивился он.

— Мирзоев сказал, что Тигр может быть в курсе того, кем были убитые.

— Ты хочешь повидаться с этим самым Тигром?

— Нет. У меня есть другая идея.

— Расскажешь? Или я снова буду просто стоять с пистолетом у тебя за спиной?

— Почему бы и не рассказать? Слушай, раз уж так интересно.

Юрий сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Тигр — это не тот человек, к которому стоит соваться мне. Он слишком могущественный, чтобы замечать мелкую шпану. В лучшем случае нас выбросят, как котят. В худшем — пропадем без следа. И никто не найдет, что характерно. Кроме него, в Сочи есть еще русский авторитет того же масштаба. Это, так сказать, для равновесия. Наши криминальные авторитеты специально установили такой пост — смотрящий в Сочи. Это очень важный пост. Настолько, что место смотрящего не может пустовать больше чем трое суток. Это срок, в течение которого успеет состояться совет общака, на котором выберут нового смотрящего. На четвертый день он будет в городе. Так вот. Тигр — это не наш уровень. Но есть еще одна персона. Это старый грузин Жвания. Он парализован, никуда не выходит из дому, но зато знает буквально все. Даже то, чего не знает Тигр. Как? У него разветвленная сеть информаторов. Он гений, когда речь идет об умении собирать информацию.

— Зачем?

— Ну, не будь таким наивным. В наше время информация — это все. Кто владеет информацией, владеет миром. Ну, или, в меньших масштабах, владеет городом. Жвания владеет Сочи.

— И что, другие авторитеты и величины.

— О! — воскликнул Атаман. — Это очень интересно! Я же говорю, что у Жвания потрясающее умение работать с информацией. Он владеет ровно таким количеством компромата на каждого из людей, которые могут представлять для него опасность, что никто и не рыпается. Он знает: Жвания умрет — и тут же всплывет такое количество грязи о нем, любимом, что лучше сразу повеситься, даже если религия не велит!

— Ага. Это понятно. А если Жвания просто умрет? Ведь он парализованный.

Терпухин покачал головой:

— Молись, чтобы это произошло как можно позже. И чтобы он не умер внезапно. Если Жвания будет умирать своей смертью, он успеет сделать так, чтобы после этого пострадали только те, кого он захочет подставить сам. В противном случае наружу вытечет вся грязь. Что тогда начнется в этом городе — лично я боюсь представить. И врагу не пожелаю оказаться здесь в это время. В каком бы то ни было качестве, между прочим! Так что, я уверен, за Жвания молятся все, кто верует. А кто не верует, тот надеется на врачей и здоровье этой бестии. Кстати, хоть этот тип и парализован, но это не мешает ему жить уже шестьдесят семь лет и метить еще на столько же.

— Почему его парализовало?

— Попал под машину, получил тяжелый перелом позвоночника. Нижняя половина тела не работает. Он ездит на инвалидной коляске, ходит под себя. Короче, пренеприятнейшее зрелище. Если бы не потребность в информации, я бы ни за что не полез к нему. И не потому, что боюсь. Скорее брезгую.

Ревякин вздохнул. Кажется, его уверенность в том, что он хорошо знает «темную сторону» Сочи, существенно поколеблена. Ни одного из тех, о ком говорил Терпухин, следователь не знал.

Они выехали из Сочи. Дорога шла вдоль берега моря. Вскоре свернула в один из многочисленных дачных поселков.

— Жвания не любит шума и суеты, — пояснил Атаман.

По улочкам поселка они петляли минут пятнадцать. Наконец остановились возле большого приземистого дома, крытого красной черепицей. Ворота были расписаны затейливым орнаментом.

Терпухин вышел из машины и громко постучал в ворота кулаком. На стук выглянул пожилой человек. Атаман сказал что-то. Ворота открылись. Юрий сел за руль и въехал во двор.

Двор поражал роскошью — большой, огороженный каменной стеной (красный гранит!), причудливо расчерченный по изумрудному бархату газона серой плиткой дорожек. Вдоль дорожек ярко-зелеными свечками красовались кипарисы. Несколько молодых пальмочек живописно изгибались своими шершавыми стволами. С искусственной горки из камня стекал водопад.

— Не расслабляйся, мы не на прогулке! — предупредил Атаман.

— Только не говори, что ты и его, если что, начнешь горячей сковородой прикладывать, — неприязненно буркнул следователь.

— Жвания? Никогда в жизни! Во-первых, он инвалид, а во-вторых, он мне симпатичен. Да ты сам увидишь.

К ним подошел молодой человек в черном:

— Пожалуйста, Жвания ожидает вас.

Ревякин удивился, что этого загадочного типа все называют только по фамилии. Если это была на самом деле фамилия, а не какое-то прозвище.

Они вошли в дом. Там царил полумрак и было прохладно — наверняка работали кондиционеры. Коридор был оклеен серым шелком с едва заметным рисунком. Висело несколько бамбуковых китайских колокольчиков — из тех, которые называются «поющими ветерками». Они отзванивали сухой древесиной так матово и тепло, как никогда не звучать металлу.

Ревякин догадался, что дверь в конце — это и есть вход в апартаменты Жвания. И понял, что колокольчики предназначались не только для удовлетворения эстетических запросов хозяев дома.

Из неприметной ниши выросли двое крепких ребят. Они молча распахнули двери.

Самое удивительное — их не стали обыскивать. Хотя, разумеется, хозяин не мог не знать, что в качестве нежданного и незваного гостя к нему пожаловал тот самый Атаман, который в прошлом году шумел в Сочи и уже начал шуметь в этом году.

Комната, куда они вошли, была просто огромной. Похоже, она занимала всю заднюю часть дома.

Первое, что бросалось здесь в глаза, — это приземистые книжные полки. Они были расположены по всему периметру, и ни одного просвета не было среди корешков, плотно заполнявших эти полки. Высота их была примерно метр с небольшим. Похоже, они специально делались так, чтобы хозяин мог спокойно доставать все сам.

У дальней от входа стены стоял компьютер с огромным монитором, рядом — три стойки для дисков, высотой примерно с книжные полки.

Сбоку стоял невероятных размеров разложенный диван.

Здесь кондиционеры работали слабее, нежели в коридоре, поэтому Терпухин и Ревякин сразу уловили своеобразный запах — традиционный запах помещения, в котором живет малоподвижный человек с физиологическими проблемами.

Сам Жвания восседал в своем инвалидном кресле, больше напоминавшем поставленный на колеса космический корабль, чем устройство для перемещения калеки по дому. Жвания был плотным человеком большого роста, имел висячие усы и шевелюру до плеч. Вся растительность на его голове была серебристо-белого цвета.

— Здравствуй, Жвания! — сказал Атаман, и Ревякин поразился, сколько почтения было в голосе этого человека, которого он сегодня видел в ипостаси настоящего палача.

— Добрый день вам, — ответил Жвания приятным баритоном.

Нажав на рычажок, он заставил свое кресло проехать навстречу гостям.

— Я и не думал, что ко мне сегодня придет сам Атаман. Ну, гость в доме — это счастье хозяина. Это и тебя касается, капитан, — он улыбнулся Ревякину, блеснув безупречными зубами.

— Спасибо на добром слове, Жвания! — ответил Терпухин.

— Доброе слово из моих уст — это не то, за что меня благодарят. И ты пришел наверняка не для того, чтобы слушать, как я красиво говорю.

— Это точно, — кивнул Атаман.

Жвания извлек откуда-то четки из темной древесины. Полированные шарики забегали между его толстыми пальцами.

— Знаешь, Атаман, я уважаю тебя. Ты настоящий воин — не чета большинству людей. Если бы все здесь были такими, эта страна была бы по-настоящему великой. Но послушай старого больного грузина: не встревай в это дело! Не самый лучший способ закончить свою земную жизнь, поверь мне.

— Жвания, кем были убитые?

— Людьми, как и мы с тобой. Обыкновенными людьми. Хотя, наверное, не очень-то обыкновенными. Потому что обыкновенные люди так не умирают.

— Это был какой-то сумасшедший? — спросил Ревякин.

— Все мы немного не в своем уме. Дело не в этом. Дело немного в другом.

Жвания переехал к столу, на котором стоял компьютер, и взял что-то со столешницы. Протянул это Атаману. Юрий удивился: это был засохший лист какого-то дерева.

— Это информация, которую ты ищешь, — сказал Жвания.

— Говоришь загадками? — хмуро спросил Атаман, и Ревякин испугался, как бы он снова не начал зверствовать.

Но Терпухин повертел в руках лист, понюхал его, спросил:

— Это что за дерево?

— Не откажи старику в удовольствии — реши эту задачу сам. И когда решишь — поймешь, что я хотел сказать.

— Хорошо. Но ты скажешь мне, кто были эти несчастные?

— Нет, не скажу. И не потому, что не хочу говорить. Я никого из них не знал по имени, я никого не видел в лицо. Я знаю, что все они были чеченцами и недавно приехали сюда из Грозного. И это все, что я могу сказать о них. Остальное — в той штучке, которую я тебе подарил. Думай, Атаман. А главное — стоит ли тебе лезть в это дело?..

Терпухин аккуратно положил лист в бумажник. Поклонился хозяину:

— Я понял тебя. Спасибо за помощь.

— Рано благодаришь. Возможно, чуть позже тебе захочется меня проклясть.

— Это плохая загадка, — сказал Юрий.

— Да, тут ты прав — загадка очень плохая. Но раз уж ты пришел ко мне, придется разгадывать.

— А если понадобится еще совет?

Жвания улыбнулся:

— Если понадобится, то ты прекрасно знаешь, что двери моего дома для тебя открыты. А пока иди.

Терпухин и Ревякин попрощались с хозяином. Они вышли на воздух, и Сергей с удовольствием вдохнул ароматы моря, лета и цветов.

— Ну и спектакль, — сказал следователь, когда они выехали на трассу. — Я и представить не мог, что этот тип так любит дешевую театральность.

— Не больше, чем любой из нас, — ответил Атаман. — Мы просто люди разных культур. Но это не главное. Хуже то, что он, оказывается, тоже о них ничего не знает. А этот лист… что за тяга к гербариям? Ты не знаешь, что это за дерево?

— Ума не приложу, — ответил Ревякин.

— Значит, надо будет узнать, причем чем быстрее, тем лучше. Жвания нипочем не станет давать мне что-то, что не имеет смысла. Это не в его стиле. Так что пойду в библиотеку. Надо порыться по всяким энциклопедиям.

— Бывает же такое! — воскликнул Ревякин. — Чтобы разобраться в том, кто убил, надо пойти в библиотеку.

2.

Ревякин отправился в ГУВД. Ему не терпелось узнать, как продвигаются дела у медиков, занявшихся антропологической экспертизой. А Терпухин собрался в центральную библиотеку.

Ревякин предложил ему воспользоваться ведомственной библиотекой при ГУВД, где тоже имелась кое-какая литература по ботанике. Терпухин согласился, хотя почему-то последние километры молча сидел, вцепившись в руль и мрачно глядя на дорогу. Следователь сделал попытку заговорить, но Терпухин проигнорировал его.

Добравшись до управления, они разошлись по своим делам. Перед тем как отправиться в экспертизу, Ревякин забрел к генералу Макаренко. Тот усадил его, налил чаю, спросил покровительственно:

— Ну, как сработались?

— Да ваш Терпухин просто гестаповец! Из трех раз только в одном случае он не применил силу. И то, наверное, потому, что разговаривал с инвалидом. Это нормально?

— Не знаю. Но думаю, что к подобному поведению был повод. Не торопись, Сережа, потерпи еще немного.

— Куда я денусь? Да, тут еще такое дело — мне стрельнуть пришлось. Теперь надо писать объяснительную.

— Зачем? — удивился генерал. — Ты что, убил кого?

— Да нет.

— И при чем тогда объяснительная?

— Вообще-то я за патроны отчитываться должен!

Макаренко беспечно махнул рукой:

— Ах, вот ты о чем беспокоишься. Ну вот — бери. Пистолет прямо сейчас почисти и смажь.

Сергей покорно взял со столешницы патрон к «макарову». Его уже не удивляло, что генерал нарушал устав. Тут, похоже, все одним миром мазаны.

Ревякин зашел к себе в кабинет, закрылся и почистил оружие. Вставил недостающий патрон, подивился запасливости Макаренко и только потом отправился туда, где колдовали эксперты.

Михаил Эрихович познакомил Ревякина с Романом Романовичем — тем самым антропологом. Антрополог имел влажные ладони, неряшливую прическу и темперамент типичного холерика.

Роман Романович пустился в пространные объяснения по поводу того, каким именно образом производится реконструкция человеческого лица по черепу. Правда, Ревякин так и не понял, в чем суть этой методики.

Наконец от теории Роман Романович перешел к практике. Он пригласил Ревякина следовать за собой. Они немного попетляли по коридорам отдела экспертизы, потом спустились в подвал и остановились перед железной дверцей.

Роман Романович распахнул эту дверь, приглашая войти. Ревякин переступил порог и едва не задохнулся. «Ароматы», которые он уловил сегодня в доме Жвания, были просто французской парфюмерией по сравнению с тем, как пахло в этой крохотной комнатушке без окон.

Источником вони был чан, стоящий на электрической плите. Плита была включена, чан еле слышно клокотал — там, внутри, явно что-то кипело.

Роман Романович, поймав осторожное любопытство во взгляде Ревякина, немедленно ударился в новый сеанс объяснений. Он рассказал, что для проведения антропологической экспертизы череп должен пройти некоторую обработку. В частности, с него должны быть удалены все мягкие ткани. Самым эффективным способом их удаления была термическая обработка, а попросту обварка черепа с добавлением химикалий.

Тут Сергей совершил ошибку. Он купился на безмятежную улыбку Романа Романовича, предложившего ему заглянуть в кастрюли, чтобы оценить процесс собственными глазами.

Вначале Ревякин не увидел ничего, кроме зловонного клубящегося пара. Роман Романович услужливо подул на него и…

Ревякин сам не заметил, как оказался возле мусорного ведра в коридоре. Его скрутило в приступе жесточайшей рвоты. Пошатываясь и ударяясь о стены, как теннисный мяч, он с трудом выбрался наверх.

Выйдя на воздух, он нашел скамейку, откинулся на спинку, прикрыл глаза, стараясь выбросить из памяти только что увиденное.

Через несколько минут кто-то потряс его за плечо. Следователь нехотя разлепил веки. Над ним стоял Атаман. Лицо его не предвещало ничего хорошего. Ревякин вопросительно уставился на напарника. Тот сел рядом.

Несколько секунд висело молчание. Потом Терпухин сказал:

— Я, наверное, поеду домой.

До Ревякина смысл сказанного дошел не сразу. А когда дошел, он взвился, как ракета:

— Как «домой»?!

— Вот сейчас с тобой поговорю, попрощаюсь с Макаренко — и на вокзал за билетом.

— Что случилось? — спросил Ревякин.

— Случилось, пацан. Такое, что мне не захотелось тут больше оставаться.

— Подожди! Ты говоришь какую-то ерунду!

— Нет. Я на полном серьезе. И еще. Найди какого-нибудь подонка, которого тебе не жалко, и повесь на него это дело. Просто внаглую пришей, чтобы не отклеилось. А потом, когда его засудят, положи папку на самую дальнюю полку архива. И забудь как страшный сон.

— Что это за загадки? Ты что-то прочитал?

— Сережа, я не буду вдаваться в подробности. Просто скажу, что я понял, что мне хотел сказать Жвания.

— Может, расскажешь?

— Нет. Скажу только, что никакой это не маньяк. И что поймать этого убийцу все равно не получится.

— Получится, если ты перестанешь выпендриваться!

— Я не выпендриваюсь. Просто мне не хочется тебя хоронить. Ты еще совсем молодой.

Так что, Серега, забудь это дело. Все, я пошел.

Ревякин оторопело смотрел ему вслед. В фигуре Атамана появилась какая-то старческая сутулость.

Сергей опомнился, догнал Терпухина, попытался отговорить, объясниться. Юрий посмотрел на следователя такими глазами, что тот отшатнулся.

Ревякин побежал на доклад к Макаренко. Тот встретил его спокойным сообщением, что он все знает: Атаман только что поговорил с ним по мобильному.

— И что прикажете делать? — спросил Ревякин.

— Работай, — ответил генерал. — Может, это просто очередной каприз. А если нет. Да черт тогда с ним! Самому тошно, как он тут принца крови корчит!

Ревякин вернулся домой в самых расстроенных чувствах.

Глава 10. Вспомнить все

1.

Ника преобразилась до полной неузнаваемости.

Теперь, стриженная под мальчика, перекрашенная из темно-русого цвета в рыжий, она и сама-то себя не сразу узнала. И это было, учитывая сложившиеся обстоятельства, просто прекрасно. Тем более что ее пребывание в Сочи пока еще не приблизилось к завершению. Ей предстояло еще кое-что сделать.

Высушив волосы после покраски и мытья, она стала собираться.

Лиза положила руку ей на плечо и спросила:

— А может, все-таки передумаешь? Может, мы сами тебя спрячем?

Ника покачала головой.

— Нет, это плохая идея. Я не собираюсь вас подставлять. Поймите, меня будут искать, пока не найдут. Если меня найдут просто потому, что я была неосторожна, и если при этом я буду одна — это ничего. Но случись вам оказаться рядом — кто знает, во что это вам обойдется. Нет, я не могу принять от вас таких жертв. И не просите.

Лиза хотела возражать, убеждать, но стоило ей открыть рот, как Ника просто чуть улыбнулась и покачала головой. И в этом простом жесте было столько твердости, что Котова все поняла.

Но кое-что она все-таки могла сделать для Ники.

— Послушай, у тебя наверняка будут проблемы с деньгами. Возьми немного у меня.

— Ой, Лиза…

— Да ты не волнуйся, я не дам больше, чем могу.

После непродолжительного раздумья Ника согласилась.

Лиза протянула ей сто долларов.

— Этого хватит ненадолго…

— А мне и не надо надолго. Я в городе, если все будет хорошо, не задержусь. Хотя кое-что тут еще надо бы сделать…

— Будь осторожна, — сказала Лиза.

— Я постараюсь, — ответила Ника.

Она вышла из дому. Осмотрелась. Вокруг шумела улица, жил своей обыкновенной, не особенно спокойной жизнью курортный город.

Несмотря на то что Николай извлек наружу то, что скрывала «вживленная» личность, Ника еще могла сопоставлять ощущения себя той, которая еще вчера работала на даче президента, и нынешней… другой.

Прошлая Ника удивлялась тому, насколько иным кажется город теперь, когда она уже не является его обычным жителем. Толпа людей представлялась ей чем-то вроде зарослей тропического леса. Только и ждешь, что вот-вот выскочит из пестрых дебрей какой-нибудь свирепый хищник.

Ника чувствовала себя добычей. Именно добычей — только пока еще непонятно чьей.

Это особенно остро чувствовалось, если стоять на месте. Толпа обтекает тебя, мелькают лица. Нервы начинают сдавать, в каждом встречном видится враг.

2.

Нестарый, но седой тренер по рукопашному бою в первый раз не произвел впечатления на учеников. Понятно — они были молоды, неопытны, и если заходила речь о тех, кто воюет за Аллаха, то немедленно представляли себе этаких здоровяков, с широченными плечами и буграми мускулов.

А этот… Ну что это за воин Аллаха? Росточку среднего, хрупок телосложением. Хотя нет, не хрупок. Просто нет в нем ни единого грамма лишней тяжести. Мускулы его напоминают проволочные жгуты — тонкие, сухие.

Лицо, правда, спокойное, даже умиротворенное. Брови сведены, но это не выражение гнева. Это скорее почтительное внимание к окружающему миру.

Глаза… Они невероятного голубого цвета. Такого голубого, какого не бывает, пожалуй, даже у жителей Скандинавии. Так вот эти глаза страшные. Они горят обжигающе ледяным пламенем, и невозможно выдержать этот взгляд дольше секунды.

Она не опускает глаза, ей интересно узнать, насколько это пламя настоящее. Ей вообще все интересно здесь — с тех самых пор, как она бросила Москву, оставила университет, уйдя с последнего курса, и приехала обратно, на родину, потому что свято верила: там беда.

Можно смело утверждать, что эта вера была совершенно беззаветной. Хотя и порождалась только статьями, прочитанными на сайте Союза журналистов Кавказа. А там было что почитать. Репортеры сайта отыскивали любой повод, чтобы превратить его в описание зверств федеральных войск. Да и то, что сделали полевые командиры, порой не стеснялись приписывать россиянам. Это даже стало модным — в любой беде обвинять русских.

Ника. Нет, звали ее по-другому. Хотя как раз это ни малейшего значения не имеет. Это имя безвозвратно умерло вместе с той восторженной девочкой, которая однажды пришла и сказала, что хочет сражаться.

Ей разрешили сражаться. Но не отправили в боевую группу, не сделали из нее одурманенную наркотиками шахидку. Она имела незаконченное высшее образование, и именно поэтому ее взяли в тренировочный лагерь.

И вот она стоит тут, в этой небольшой котловине среди гор, и неотрывно смотрит в ледяные голубые глаза тренера по рукопашному бою. А он замечает. И эта дерзость не может остаться незамеченной.

— Ты! — резко говорит он. — Выйди сюда!

Она не сразу понимает, что тренер обращается к ней. И только тогда, когда он вызывает ее вторично, Ника делает шаг вперед.

Тренер подходит вплотную. Ника одного роста с ним. Теперь эти голубые глаза сверкают в опасной близости от ее лица. И такой жар исходит от них, что Нике кажется, будто ее кожа стала скручиваться в трубочки и отваливаться.

Тренер не моргает. Он гипнотизирует, прожигает Нику внимательным взглядом. А потом спрашивает:

— Зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы воевать за родину, — говорит Ника.

Тренер усмехается уголками тонких губ.

— А кто ты такая, чтобы родина захотела этого? Зачем ей нужно сырое тесто, которое расползется в лепешку от первого серьезного удара? Не кажется ли тебе, женщина, что ты — только червяк, надеющийся, что когда-нибудь у него вырастут крылья и он сможет летать?

— Крылья иногда вырастают, — дерзко отвечает она.

И ей кажется (а может, так и есть на самом деле), что ледяное пламя глаз на долю секунды превращается в живительную прохладу. Может, и кажется, потому что они жгут с новой силой.

— А ты знаешь, как это больно, когда растут крылья? Ты можешь представить это?

Она не успевает ответить. Тренер бьет ее. Коротко, жестоко и сильно — в солнечное сплетение.

Вначале боли нет — есть только ощущение, что из тебя напрочь вышибли все свободное пространство и что твой организм проваливается внутрь себя.

Она складывается вдвое, отчаянно пытаясь вдохнуть. Но воздух затвердел, он не проникает в ее легкие, почему-то становятся ватными ноги, и Ника падает на колени перед тренером.

Воздуха по-прежнему не хватает, и вот уже она начинает задыхаться. Она кричит в отчаянии, но слышно только слабое сипение, ведь нечему вырываться из пустых легких.

Крик этот, будто бы диковинная игла, прокалывает твердь воздуха, и живительная струйка проникает в легкие.

Ника находит в себе силы встать на ноги. И снова смотрит в глаза тренеру.

— Я научусь, — говорит она.

Тренер смотрит на нее, кривя рот. В его глазах не читается ничего. В них только синее пламя. Ника понимает, что сейчас она позволила себе несусветную дерзость. И эта дерзость будет наказана.

Тренер говорит:

— Ты хочешь научиться? Что же, я дам тебе возможность. Но ты должна понять, что крылья — это боль. Каждый день ты будешь получать от меня удар. Тогда, когда ты сможешь его выдержать, ты станешь достойна крыльев.

И тренер выделяет ее среди прочих. Он оказывается рядом в самый неожиданный момент. И наносит всего один удар — короткий и злой. После этого Ника лежит на песке и не чувствует ничего, кроме вселенской боли и такой же вселенской тоски. Может, она переоценила себя? Может, ее крылья — это только выдумка и на самом деле их никогда не будет?

Ника не знает. Она думает об этом все время, пока тренируется. Тренировки — это не шутки. Это настоящая муштра. Подъем на рассвете, обливание ледяной водой, кросс по пересеченной местности.

Парнишка примерно одного возраста с Никой случайно попадает ногой в нору, ломает ее в лодыжке. Около него останавливаются другие, пытаются его поднять.

Подбегает тренер. Он расшвыривает своих подопечных, приказывает парню бежать дальше. Парень не может встать, и тогда тренер достает пистолет, с которым не расстается никогда, и стреляет тому в лоб.

Такие примеры заставляют очень внимательно следить за собой.

После утреннего бега начинается тренировка другого рода. Они сидят за партами, как школяры, и слушают благообразного старца в очках, отблескивающих тонкой золотой оправой.

Старец рассказывает им разные легенды, истории, читает лекции по религии. Коран преподается отдельно, и тут старец превращается в сущего шайтана. Он требует от учеников того, чего и сам, кажется, не может. И если кто-то недостаточно подробно расскажет о смысле той или иной суры, он получает на свою голову град проклятий, но не они страшны. Страшно то, что потом это неизбежно отразится на тренировках.

После того как заканчивается тренировка души, снова начинается бесконечная муштра тела. Только это уже не разминка — это стрельба, рукопашный бой, приемы обращения с разными видами оружия.

Ника сама удивляется тому, что у нее получается не так уж и плохо. А тренер кричит на нее и снова наносит свой удар, и она опять корчится на земле.

Но приходит день, когда этого не происходит, когда кулак тренера заставляет ее только чуть отклониться. И через секунду она опять в боевой стойке, она готова нападать.

Сколько времени прошло с того момента, когда она впервые получила этот удар от тренера? Годы? Века? Тысячелетия? Или несколько месяцев? Она уже не знает.

А тренер задумчиво смотрит на нее, поглаживая бороду. И впервые Ника может сказать точно: пламя в его глазах утратило свой жар. Теперь оно просто греет, как костер в холодный день.

Тренер ничего ей не говорит, но через неделю ее забирают из этого лагеря, сажают в джип, завязывают глаза и долго куда-то везут. Когда повязку снимают, она видит перед собой поселок из пяти глинобитных домиков.

— Здесь твое место, — говорит тренер. — А с сегодняшнего дня и мое. Я отобрал всех, кто мне нужен.

— Для чего? — она задает вопрос, чувствуя: у нее есть на это право.

— Ты будешь отражением, — загадочно улыбается тренер.

Ника не понимает. Тренер видит это и советует набраться терпения.

Она получает койку в одном из домиков. Там, кроме нее, живут еще две девушки.

Интуиция Нике подсказывает: она еще узнает, что такое быть отражением.

3.

Ника ввинтилась в толпу и затерялась в ней. Ну вот, она больше не беглянка, у которой только одна цель — спасти собственную шкуру. Есть еще одно дело, которое ей предстоит сделать в этом городе.

Ника прекрасно понимала, что это только усложнит ее положение. Но оставить его она тоже не могла.

Для того чтобы эффективно выполнить свою миссию, она должна была дотянуть до вечера. А потом — хоть трава не расти. Этим вечером она заберет то, что ей принадлежит, и уедет из города.

Но прежде надо было разобраться, получится ли у нее это. Ника села в автобус, идущий на мусульманское кладбище. Точнее, мимо него.

Она села на переднее сиденье сразу за водительской кабиной. Так меньше шансов, что ее заметят и узнают. Изменение внешности было не таким уж надежным способом оставить с носом своих преследователей. Особенно если учесть, что в этом городе ею интересовались не только милиция и спецслужбы.

4.

Отражение — это не только твой след, оставленный на зеркальной амальгаме. Это двойник, связанный с оригиналом незримыми, но очень прочными узами. Ника и еще одиннадцать человек должны были стать отражением друг друга.

Их подбирали очень тщательно. Абсолютного сходства не было, да его и не требовалось. Одинаковое телосложение, тип лица — вот и все, что было нужно. Ника удивлялась: зачем это?

На это ей улыбаются в лицо. Тут вообще улыбаются намного чаще, чем в тренировочном лагере. И учителя здесь такие ласковые и спокойные, что просто страшно делается. С той же теплотой во взгляде они и на макароны тебя порежут.

Их готовят, чтобы они сыграли роль своеобразного зеркального лабиринта. Кто-то один станет настоящим обитателем этого сооружения. Прочие превратятся в его отражения, фантомы. И цель у них будет только одна: одурачить врага, заставить его заблудиться — и пусть он тогда мечется, ударяясь лбом в зеркала, пока не случится то, что задумано по плану. А потом отражения просто исчезнут.

Нике стало интересно. Пожалуй, это было действительно необычно. Она отдалась этой операции душой и телом, тщательно выполняя все, что от нее требовалось.

Требования, правда, были неожиданными. Например, надо было досконально изучить друг друга, узнать привычки, повадки, наклонности. Надо было стараться сделать свою речь одинаковой по части лексики, интонаций, по манере обращаться к собеседнику. Именно для того, чтобы это получилось скорее, их селили по четверо. Каждая четверка жила в одном помещении неделю. За это время они должны были максимально точно отследить манеры друг друга, научиться вести себя так, как это делает другой.

Однажды Ника испытала состояние легкого шока, когда в очередной раз ее поселили в компанию троих парней. Но оказалось, что это очень даже интересно — перенимать манеры и привычки людей противоположного пола.

Конечно, в этом крылась опасность. Такое сожительство было неизбежным соблазном. Об этом предупредили сразу: дескать, только попробуйте устроить тут грехопадение!

Одна пара ослушалась. И стала браком, некондиционным материалом в глазах придирчивых учителей. Некондиция подлежала уничтожению.

Это произошло рано утром. Ника проснулась от стука в дверь. Она и остальные жители ее домика оделись и вышли на улицу.

Посреди их поселка стояла пара, осмелившаяся нарушить уставы и запреты учителей. Они были связаны, босы и дрожали не то от зябкого утреннего холодка, не то от страха.

Их вывели за окраину, к неглубокому ущелью, на краю которого была расчищена небольшая площадка. Связанную пару поставили в центр этой площадки, а остальные должны были окружить их кольцом.

Вышел самый главный из здешних учителей. Он был уже совсем старый. Он сказал, что эти двое нарушили не только то, что сказано им людьми, но и то, что дано Аллахом. И за это их ждет казнь через побитие камнями. Приговор должны привести в исполнение остальные воспитанники.

Ника помнила, какой она испытала ужас от этих слов. Она близко видела смерть, ее учили убивать людей. Но одно дело — противник, который и сам бы не прочь поживиться твоей кровью. И совсем другое — когда вот с этими людьми ты сидела вчера за одним столом, разговаривала, смеялась.

Те двое глядели куда-то мимо всех. Они понимали, что обречены. И даже не пытались просить пощады. Ее не было бы в любом случае. Подобная просьба могла только ухудшить их положение.

Прозвучала команда. «Отражения» зашевелились, кто-то уже взвешивал на руке булыжник, прикидывая, как нанести удар.

Все понимали одно — нельзя нарушить приказ. Если решено казнить — значит, казнь состоится. Но Ника и эта девушка были настоящими подругами. И вот она должна участвовать в умерщвлении близкого человека.

В тот день Ника усвоила еще одну науку. Страшную науку, заключавшуюся в том, что иногда, когда нет другого способа выразить приязнь к человеку, можно это сделать, максимально быстро убив его.

Она, не обращая внимания на парня, обрушилась на девушку. Первым же камнем прицелилась в голову и сбила жертву с ног. Ника поразилась тому, какой яркой была струйка крови на бледном лице. Девушка упала неловко, на спину — связанные руки не дали самортизировать удар. Ника размахнулась вторым камнем, чтобы ударить снова в голову, лишить жертву сознания и мучений. Но кто-то швырнул свой камень быстрее, он ударил в живот, девушка скорчилась, и Ника промахнулась. Девушка лежала на земле и кричала, и это было, пожалуй, самым большим наказанием для Ники.

Следующий камень она швыряла с коротким, отрывистым криком, который со стороны можно было принять за крик ненависти. Но это было всего-навсего отчаяние. И то ли оно помогло, то ли просто камень имел достаточный вес, но он ударил точно в лоб девушке. Глухой звук этого удара навсегда запомнился Нике. Жертва застыла неподвижно. Несколько следующих камней стали просто точками в конце ее жизни.

К этому времени мертв был и парень.

Добрых две недели после экзекуции «отражения» мало разговаривали между собой. Зато в обучении они проявляли истинное рвение. Надо было поскорей отодвинуть ужасное, гложущее чувство вины за этих двоих, которых просто сбросили в ущелье, как ненужную рухлядь.

И Ника теперь не знала: не тогда ли пошатнулась ее уверенность в том, что эти люди, называющие себя «защитниками свободы», делают все правильно?

Впрочем, эта неуверенность не помешала ей быть одной из лучших в обучении. Но она же сыграла свою роковую роль в том, что произошло после.

5.

Ника вышла из автобуса возле кладбища.

Оно было засажено деревьями и обнесено невысоким бетонным забором. Забор сиял свежей белизной — явно его недавно покрасили. Но какая-то сволочь, считающая себя патриотом, уже вывела на ограде: «Россия — для русских!» Нике стало тошно от этих корявых букв, аляповато намалеванных баллончиком. Уж она бы сумела объяснить тому, кто это написал, что любовь к родине — это не то, какую надпись ты готов вывести на стене.

Ника прошла по дорожке, выложенной плитками, и оказалась на территории кладбища. Никаких оград, никаких столиков для поминальных трапез. Нет традиционных фарфоровых медальонов с портретами.

На невысоких аккуратных надгробиях красовались стихи Корана. Они радовали глаз и вызывали в душе легкую грусть. Ника была дочерью своего народа.

Она неспешно шла между могилами. Наверное, попадись ей навстречу кто-то, ей попеняли бы на непокрытую голову.

Ника прошла кладбище почти до середины. И нашла то, что искала, — могильный камень, выделявшийся среди всех прочих. Те были белыми с черной вязью каллиграфии. Этот — будто негатив. Черный гранит и белоснежные линии.

Она остановилась возле камня, и на ее лице отразилась самая настоящая радость.

Ника имела все основания опасаться того, что черного камня на сочинском мусульманском кладбище больше не существует.

Нет, оказалось, что у ее потенциальных противников не хватило воображения представить, что Ника сделала мертвых стражами своей тайны.

Ника опустилась на колено, потрогала основание памятника. Нет, там все было так, как нужно.

Повинуясь какому-то непонятному порыву, Ника набрала горсть земли, понюхала ее, а потом выпустила тонкой струйкой обратно на холмик. Совершив этот странный ритуал, она встала и пошла прочь.

Покинув кладбище, Ника снова отправилась в пеший вояж по улицам. Она шла и думала, как дотянуть до вечера. И не просто дотянуть — ей нужно провести некоторую подготовительную работу.

Решив, что придется полагаться больше на удачу, она зашла в туристский магазин. Приобрела складную лопатку, удобный и компактный рюкзак, двухлитровый термос. Последний выбирался особенно тщательно. Термос должен быть действительно герметичным и без традиционной стеклянной колбы — самой хрупкой и ненадежной детали.

Надо было купить еще какой-нибудь полевой костюм. Но увы, сто долларов, выданных ей Лизой, не слишком большая сумма.

После непродолжительного размышления Ника решила, что скоротать время до ночи ей лучше где-то за городом. К тому же сейчас наверняка ее ищут. И светиться на вокзалах, даже с измененной внешностью, просто глупо.

В конце концов Ника просто пошла в кино. Купила билет, вошла в зал задолго до сеанса, а потом равнодушно смотрела какой-то американский блокбастер. На фоне ее собственной истории фильм выглядел откровенно слабым.

6.

«Отражения» заканчивали курс обучения. К этому времени они уже четко представляли себе, кем являются на самом деле. Руководитель собрал оставшихся десять человек, усадил на земле перед домиками и сказал:

— Сегодня я вам расскажу, в чем ваше предназначение.

Все замерли. Главный продолжал:

— Вы никогда не обращали внимания вот на это? — он развернул к слушателям открытую ладонь левой руки. На ней красовался большой шрам необычной формы, напоминающий что-то вроде молнии. — Это не просто шрам. Это — знак нашей организации. Священное дерево, которому каждый из нас принадлежит. Это дерево — анчар.

«Отражения» превратились в слух.

— Анчар — дерево, которое всегда ассоциировалось с Кавказом. Про него писал Пушкин. И это — не простое дерево. Анчар ядовит. Ядовит весь — листья, плоды, древесина. Издавна ядом анчара травили стрелы, предназначенные для врага. Каждый из нас принадлежит к организации, называемой «Анчар». И наша цель — война с неверными. Мы хотим очистить от них правоверный мир. Сейчас неверные сильнее нас, многочисленнее, у них значительно лучше оружие. Воевать с ними в открытую означает проиграть. Проиграть же — значит покрыть себя вечным позором. Что же нам делать, чтобы победить? Как осилить врага, который заведомо сильнее? Ответ — в том же анчаре. Никто не говорит, что мы должны биться с врагами, рассчитывая только на силу. Давно прошли эти времена, теперь нужна еще и хитрость. Вы — это воплощенная хитрость! Яд анчара проникает в кровь врага, идет по его жилам, достигает сердца, и оно прогнивает. Так же и вы, как смертельный яд, будете сочиться внутри вражеского тела, чтобы в нужное время нанести ему смертельный удар. Вы — это яд анчара.

Говоривший сделал паузу.

Дав ученикам осознать всю значительность момента, главный снова развернул свою левую руку.

— Если ты один из будущих «анчаров», то получить этот шрам — честь для тебя. Надо приложить немало стараний, чтобы кремневый нож, возраст которого исчисляется тысячелетиями, нанес на твою ладонь свидетельство о принадлежности к избранным. Однако вам этого шрама не носить. Но не нужно роптать и огорчаться, ведь каждый из вас получил его в душу, а такой шрам всегда глубже телесного. И вы станете тем самым ядом, который будет подтачивать противника изнутри. Это опасно и тяжело, но может ли воин джихада сторониться трудностей?! Вы — отражения друг друга. И скоро вы станцуете для нашего врага танец отражений, который его убьет. Мы даем вам возможность показать всем, что могут чеченцы, сражающиеся за свою землю!

И Ника, хоть и кровоточило в ее душе воспоминание о казни, все-таки почувствовала воодушевление. В этот момент она была готова простить все.

Этот день закончился праздником. Играла музыка, разносились кушанья, про которые они успели забыть.

Все учителя и наставники «отражений» были сегодня необыкновенными. Они сняли с себя маски, превратившись в обыкновенных людей. Запросто они разговаривали со всеми, кого учили. И в тоне разговора не чувствовалось ни малейшей заносчивости. Это был разговор равных.

Главное, что удивило, — им подали вино. Когда «отражения» напомнили, что Аллах запрещает пить, тот самый наставник, который преподавал им Коран, сказал:

— Вы — это особый случай. Вам предстоит жить среди неверных, общаться с ними. Значит, вы должны уметь вести себя как неверные. Но не бойтесь, Аллах видит правду и знает, что вы — его верные слуги и любимые дети. Можете пить это вино, и пусть оно напитает вас еще большей яростью к неверным.

Ника тогда не выдержала и крепко напилась. Она не помнила деталей. Может, и к лучшему.

А после празднества началась подготовка к заданию. Их собирались отправить в город Сочи, чтобы они растворились в разношерстной толпе. А потом каждый из них должен найти способ проникновения как можно глубже в сердце противника. И нанести свой удар.

Ника удивилась, когда за день до отправки в Сочи ее позвали к начальнику лагеря.

Ника вошла в большую армейскую палатку.

— Присаживайся, девочка, — сказал главный на чеченском.

Она осторожно опустилась на пушистый коврик. Начальник лагеря пристально посмотрел на нее.

— Послезавтра вы отправляетесь. У меня есть поручение для тебя.

Ника чуть склонила голову, демонстрируя готовность сделать все, что ей скажут.

— Я слушаю, — тихо произнесла она.

— Вас повезут до Грозного на машине, а оттуда вы разными дорогами поедете до Сочи. Твой рюкзак — это то, за чем ты должна следить в оба. Береги его как зеницу ока. В Сочи ты найдешь человека и просто отдашь ему рюкзак. Пустым, естественно, — его не интересуют твои вещи. Понятно?

— Понятно, — ответила Ника.

— Хорошо. Вот фотография. Посмотри и запомни. С собой я ее не дам, разумеется.

Ника внимательно изучила и запомнила лицо на снимке. Ну что ж, теперь она узнает этого человека в любых обстоятельствах.

Начальник лагеря улыбнулся:

— Иди, девочка.

До самого отправления она жила как на иголках. Это было невероятно, невозможно, но ей очень хотелось знать, что ж такого в этом рюкзаке.

И вот рюкзак выдан ей на складе. Не армейский образец, а туристский. Современный дизайн, очень хорошая ткань. В общем, красота!

Ника складывала вещи, а сама успела прикинуть, что пустой рюкзак несколько тяжеловат. Значит, в нем какой-то сюрприз для того, кто встретит ее в Сочи.

Дорога до города назначения не запомнилась ей никак. Никаких препятствий, никаких проблем.

В Сочи эта иллюзия быстро развеялась. Как раз тогда какие-то идиоты подложили в морской вокзал большую сумку со взрывчаткой и пятью килограммами крупных гаек. Идиоты — потому что взрывчатка только громко пшикнула и испустила в воздух огромное количество удушливого серого дыма.

В результате на несколько дней город впал в состояние паранойи. Это выражалось в том числе чрезмерным вниманием милиции к рюкзакам и сумкам.

Ника шла по ночной улице. И прямо как в классическом детективе, в темном переулке на нее наехали. Правда, не злодеи, а милиционеры. Черт его знает, что взбрело в голову этому патрулю. Но они без разговоров стали заламывать Нике руки.

Вместо того чтобы покориться и потом быть отпущенной с извинениями (а именно это ей и светило, ну еще полюбовались бы на ее нижнее белье в рюкзаке), Ника устроила прямо на улице непродолжительную, но очень жесткую драчку. А это она умела! По ее итогам менты оказались на больничной койке.

Ника после этого решила, во-первых, посмотреть, что зашили в ее рюкзак, а во-вторых, припрятать эту посылку в более надежном месте. До встречи еще три дня — поди угадай, какие еще сюрпризы могут ожидать.

Она поселилась в комнате в общежитии гостиничного типа.

То, что сейчас она редко выходила на улицу, никак не повлияло на ее решение вскрыть рюкзак. Ника, пожалуй, даже сама себе не призналась бы, что все дело только в жгучем любопытстве и в назойливом вопросе: ради чего она должна была подставлять себя?

Ника внимательно изучила рюкзак. Как и следовало ожидать, то постороннее, что придавало ему вес, находилось в днище и прощупывалось как аккуратная прямоугольная коробочка размером с портсигар.

Ника аккуратно взрезала плотную материю. Извлеченный предмет был черным, пластмассовым и очень походил на индивидуальную аптечку, выдаваемую в армии. С той только разницей, что сделан он был из куда более качественного материала. Кроме того, он был очень тяжелым и закрывался герметично.

Герметично — да. Но все-таки имелась небольшая защелка. Ника поддела ее ногтем, попыталась открыть. Ничего не получалось, а когда она поднажала, то просто сломала ноготь.

Тогда в дело был пущен нож. Шкатулочка открылась. Внутри ее лежали несколько герметично запаянных пробирок с бесцветной жидкостью.

Итак, перед ней, пожалуй, были не наркотики и уж точно не ворованные радиоактивные материалы. Но что? Она стала рассматривать коробочку, ища ответ.

Скоро оказалось, что в шкатулочке есть еще одно отделение — в крышке. С помощью ножа открылось и оно. Там был шприц-тюбик. Ника взяла его в пальцы, повертела. Нет никаких надписей. Странно.

Но под шприцем, в винтовом пенальчике толщиной в три спички, лежало что-то напоминающее свернутую бумажку. Ника, естественно, не замедлила ее прочесть.

А когда прочла, невольно отбросила от себя эту шкатулку и стала тереть руки об одеяло. Инстинкт.

На листочке было написано буквально следующее:

«Модифицированная бубонная чума. Штамм № 237-86А. Распространение воздушно-капельным путем, через воду, пищу. Заразность очень высокая. Инкубационный период — 10 дней. Излечению стандартными методами не поддается. Летальный исход — 100 %. В шприц-тюбике — сыворотка. Ввести внутримышечно не позднее чем через 10 часов после контакта с возбудителем».

Ника аккуратно собрала все в шкатулочку, закрыла ее и тем же вечером похоронила под приметным черным камнем на мусульманском кладбище. «Пусть полежит до послезавтра» — так думала Ника в то время.

Однако судьбе было угодно распорядиться несколько иначе. Вчерашние недобитые милиционеры дали ее достаточно неплохой словесный портрет, и на фоне несостоявшегося взрыва искали ее хорошо. Нику задержали на полпути к гостинице.

Так она попала в распоряжение генерала Астахова. Она не рассказала ничего про штамм, зарытый на кладбище. Да ее и не спрашивали. Практически сразу за нее взялись те, кто потом долгими часами вколачивал в нее чужую личность.

Зато теперь Ника точно знала, откуда она могла знать Гарри Артузова. Это его лицо посмотрело на нее с фотографии, показанной начальником лагеря.

Глава 11. Свободный поиск

1.

Первым делом Атаман убедился, что за ним не следят. Не то чтобы это должно было быть непременно, но черт его знает. Он ведь все еще толком не понял, что стоит за этим внезапным приглашением в Сочи, последовавшим от человека, который грозил лично порвать Юрия на куски, если тот объявится.

Теперь можно было заняться делом. То есть применить на практике то, что подсказал ему Жвания. Не так это и много, но хитрый и мудрый грузин подсказал направление. А что еще нужно человеку, чтобы справиться с заданием?

Он проехал до улицы Соколовской. Там вылез, нырнул в проходной двор, некоторое время петлял по кварталам хрущевской застройки. Наконец вышел к ничем не примечательному серому дому.

Нажал кнопку на домофоне. Прослушал три гудка, а потом хриплый голос спросил:

— Кто там?

— Юрий Терпухин. Атаман.

После короткой паузы из микрофона прочувственно выругались и тот же голос сказал:

— Входите, дверь открыта.

Юрий поднялся на пятый этаж, где на лестничной площадке его уже ожидал низкорослый мужичок одного с ним возраста.

— Атаман! Если это белая горячка, ты лучше сразу скажи, чтоб я вовремя сдался. А то опять буянить начну — так соседи меня уже не станут терпеть: пристукнут втихаря и скажут, что с лестницы сковырнулся.

— Нет, я не белая горячка. Я вполне настоящий. Можешь потрогать.

— Ну, давай потрогаю, — мужичок протянул правую руку.

Атаман ощутил костоломное рукопожатие Женьки Гришина.

— Ну, паря! — Женька полез обниматься. Атаман не препятствовал — этот тип всегда брызгал эмоциями сверх всякой меры.

— Женя, я по делу, — сказал Терпухин наконец, когда азарт Гришина поубавился.

— Кто бы сомневался! Ну, проходи. Не будем же мы про дела на лестнице разговаривать?

В квартире Гришина, как всегда, стоял немыслимый бардак. Предметы валялись в самых неожиданных местах, без логики, смысла и эстетики. Вот, например, посреди прихожей вверх дном лежит медный таз, рдеет шлифованным боком. Невиданная редкость по нынешним временам. Кроме таза, наблюдался еще том сочинений Ленина, пустая бутылка из-под ликера, пара брюк… носков, пожалуй, без счету.

Короче, квартира Гришина — это островок стабильности. Здесь стабильный хаос.

Женька проводил Атамана в зал, пинками разбрасывая по пути то, что некстати валялось под ногами. Потом таким же размашистым жестом он освободил диван.

— Присаживайся, товарищ! Ну, давай-ка за встречу дернем!

— Я по делу! — напомнил Терпухин.

— Я понимаю. Ну и будь по делу, кто же тебе мешает? Я, между прочим, адекватным буду еще очень долго.

— Ну, если так, то можно и дернуть.

— О! Слова не мальчика, но мужа! — воскликнул Гришин.

Вскоре перед Терпухиным уже стояла табуретка, застеленная абсолютно чистой льняной салфеткой. На ней Гришин составил натюрморт из бутылки белой, тарелки нарезанного мяса, тарелки хлеба и литровой банки маринованных огурцов.

— Вот так говорят про дело настоящие мужики! — довольно заметил Женька.

— Ну, давай по первой, за встречу! — провозгласил Атаман, прекрасно понимающий, что раньше этого тоста Гришин ничего ни говорить, ни слышать не захочет.

Они выпили, закусили.

— А вот теперь можно и о деле. Говори, — произнес Гришин.

— Женька, мне нужен ствол.

— Можно было догадаться и без этого. Давай сразу о ТТХ.

— Да что там ТТХ? Никакой экзотики. Подойдет что-нибудь масштабов «ТТ». Только не китайского, если можно. И чтобы никакого темного прошлого у оружия. Ну, чтоб не получилось, что из него положили какого-нибудь авторитета. Например, депутата в соседней области.

Женька кивнул.

— Для тебя — только чистое. Это я прекрасно понимаю и уставов не нарушаю. Только проблема в том, что сейчас у меня «ТТ» нет. Бывает такое. «ПМ» я тебе не предлагаю — не маленькие дети. Ну а в остальном. А насколько тебе современная штука нужна?

— Ну, конечно, я шпилечного револьвера Лефоше не возьму. И аркебузы времен Ивана Грозного — тоже.

— Понятно. Есть наганы. Нормальные, бельгийские.

— Ух ты! И как состояние?

— В смазке. Я проверял выборочно три штуки из десяти имеющихся — работают как часы!

— Это хорошо. Ну, допустим, пусть будет наган. Хотя, конечно, у него есть минусы. Я про перезарядку. Медленно.

Гришин задумался. А потом вдруг расхохотался:

— А ты два возьми! Будешь палить по-македонски, как в кино! Устроишь тут вестерн Серджио Леоне!

— Я не склонен к ковбойству. Один возьму. Сколько стоит?

— Только для тебя отдам за сто пятьдесят убитых енотов.

— Что-то дешево. — насторожился Терпухин.

— Это себестоимость. Именно столько я выкладывал поставщику. Я же говорю, для тебя цена специальная. Ты особенный клиент. Такими надо дорожить.

— Я у тебя не так уж часто отовариваюсь, — улыбнулся Терпухин.

— И слава богу, что народ вроде тебя нечасто нуждается в услугах меня и моих коллег. А то я бы давно свалил куда-нибудь далеко и попросил там политического убежища. Так. Наган у тебя есть. Сколько патронов?

— Думаю, что полсотни с запасом хватит.

— Ну, учитывая емкость барабана, — сорок девять. То есть семь перезарядок. хорошее число. Правильное.

— Не помешало бы еще нож хороший.

— Какой именно? Как у Рембо или поскромнее?

— Нет, как у Рембо мне только помешает. Мне бы чего-нибудь складное тактическое, если не возражаешь.

Разливая водку, Гришин ответил:

— Желание клиента для меня закон. Будет тебе на выбор несколько «спайдерок». Фирма проверенная.

— Это точно. Ну, еще не помешал бы электрошокер. Только такой, с которым правильные руки поработали.

— Запросто! Только через пару часов — надо позвонить товарищу. Я сам трещотками больше не занимаюсь. Дело дурное и не очень прибыльное. И засыпаться можно с полпинка — купит какая-нибудь малолетка игрушку, ткнет кого-нибудь сгоряча. Ну а тот возьми да и отбрось коньки. Что, думаешь, эта малолетка станет потом в ментовке молчать про то, где трещотку добыла?

— Ясно. Но достать сможешь?

— Ну говорю же — запросто. Только подождем, пока привезут.

Выпили еще по одной. Гришин спросил:

— А ты какими ветрами в Сочи? Говорили, что тебя только что не под барабанный бой выдворяли. И вдруг — вот он ты.

Терпухин кивнул:

— Выдворяли и правда под барабаны. Я тут в прошлом году, конечно, лишнего нашумел. Не получилось все сделать тихо, к сожалению. Меня предупредили, что если еще раз увидят в Сочи, то посадят сразу. А вот на днях приезжает молодой мент и говорит, что тот самый Макаренко, который меня выгонял, теперь зовет на помощь. Чип и Дейл в одном лице. Так вот, у них тут была серия — кто-то резал «зверей». Я попал на роль консультанта по кавказскому вопросу. Ну, правда, в прошлом я со многими полезными людьми тут перезнакомился. Жалко, если честно, что после Руфиева уже ни до кого из них не добрался. Насколько воздух стал бы чище. Ну вот, в итоге я понял, что никакой это не маньяк.

Гришин спросил:

— А это, часом, не какие-то неофашисты?

— Это не фашисты, — спокойно ответил Атаман. — Это гораздо хуже. Потому что это чеченская организация. Ты же знаешь, кто такой Жвания?

— Дурацкий вопрос. Как можно жить в Сочи и не знать Жвания?

— Можно, Женя. Вот, к примеру, этот мент, с которым я в паре работал, — он просто с раскрытым ртом за мной ходил.

— Если не знаешь Жвания, то ты не человек, а огурец! — провозгласил Гришин, накалывая на вилку маринованный аналог необразованного жителя Сочи.

— Ну так вот, Жвания мне подсказал кое-что. Дал листик от какого-то дерева. Я не понял, что за оно, пошел в библиотеку, полазил по литературе. И знаешь, что мне подсунули? Это анчар, Женя. Этот лист — от анчара.

— И что? Тут я не компетентен.

— Ну, если вкратце, то это очень старая и очень серьезная террористическая группировка. Она существует еще с восемьдесят седьмого года. Короче, это они резали кавказцев.

— А зачем? — неподдельно удивился Гришин.

— Вот это и меня интересует. Я собираюсь ответить на этот вопрос, потому и покупаю у тебя. предметы убеждения.

— Чур меня! Ты что, по благословению ментов сюда пришел? Это они тебя попросили волыну и прочее купить?

— Да нет, не они. Когда я узнал, с кем дело имею, то решил, что дальше наши пути расходятся. Потому что к «анчарам» у меня есть старые счеты, и я намерен заставить их по ним заплатить.

Они приняли еще по одной рюмочке. Юрий больше не рассказывал про «анчаров», Гришин не расспрашивал — он не хотел знать о чужих делах. И вообще, тема не самая подходящая для застольной.

Но и нормальной застольной беседе о погоде, женщинах и машинах Атаман завязаться не дал. Вместо этого он стал расспрашивать Женьку о том, кто еще остался в Сочи из старой гвардии, которую можно поднять на ноги.

Оказалось, что Женька знает человек пять. Все они сейчас находятся в состоянии ожидания погоды с моря. То есть перебиваются с одной работы на другую, пьют водочку, ждут оказии, чтобы снова заняться любимым делом.

Но, как назидательно поднял палец Гришин, если на то имеется острая необходимость, количество соратников можно увеличить вдвое.

Атаман прикинул и остался вполне доволен. Он-то знал, что такое десять человек Женьки Гришина.

2.

В определенных кругах Гришин был персоной легендарной.

Легендарность, как известно, порождается либо количеством, либо качеством. Можно своротить чертову уйму гор и стать знаменитым и славным. А можно сковырнуть только одну, но это будет единственная гора в той местности.

Евгений Гришин был как раз из «качественных».

Он имел за плечами пятнадцать лет службы в таких войсках, про которые до сих пор вслух говорить не принято. На закате советской власти Гришин успел побывать и в Карабахе, и в Прибалтике, и в Приднестровье.

Потом служба в армии стала напоминать торговлю совестью. Это Гришину не понравилось. И он вышел в отставку. Как выяснилось, только для того, чтобы год спустя сколотить единственный на тот момент на территории СНГ наемный отряд.

Это действительно была настоящая наемная группа. Она работала всегда одним и тем же составом, специализировалась на выполнении краткосрочных миссий и имела очень четкие принципы относительно того, кому служить.

Мусульмане Гришина не наняли бы.

Основное поле деятельности Гришина и его команды было на Балканах, где они вполне успешно партизанили, пока не стало понятно: или надо прекращать, или американцы всерьез возьмутся за дело, а против целой страны не попрешь, каким бы профессионалом ты ни был.

После Балкан Гришин работал еще на Кавказе, а также (что не советовали афишировать ни при каких обстоятельствах) в Сибири. Там были места, где потеряли всякий страх китайцы. Гришин привез туда своих молодцов, и Поднебесная поперхнулась.

Мало-помалу группа успела примелькаться и надоесть. Следовало сделать перерыв. Что и порешили после завершения очередного задания.

Перерыв длился уже больше года. Народ томился, хотел еще повоевать, но Гришин, отслеживающий ситуацию, видел, что вокруг группы сгущались тучи. Ее будто бы положили на предметный столик под объектив микроскопа. Гришин пока не мог понять, кто именно смотрит в этот микроскоп. Если государство, то еще куда ни шло. В конце концов, Гришин не поднимется против действующего строя.

А вот если это были глаза прошлого противника — все гораздо хуже. Тогда стоит призадуматься, как обезопасить бойцов и их семьи.

Гришин прекрасно понимал, что дергаться даже по просьбе Атамана опасно. Но у него были свои принципы. В частности, он свято верил в то, что человек должен уметь встать на пути той силы, которая лезет на его город и страну.

«Анчары» подпадали под эту категорию.

3.

— Так как, мне начинать вызывать своих?

Атаман подумал немного.

— Не надо сразу говорить, что их ждет какая-то работа. Работы может и не быть. Тут вилами по воде писано. Может статься, я прекрасно справлюсь и в одиночку. Но если что — пусть твои головорезы будут готовы сыграть роль засадного полка.

— Хорошо, пусть будет так. Только, Юра, учти вот что. Тут около меня и остальных в последнее время какая-то непонятная возня идет. И мне эта возня не нравится. Надо, чтобы осторожно все получилось. Все-таки кое у кого из моих уже и семьи, и дети.

— Я прекрасно понимаю. Мне Прохорова хватило. Совесть до сих пор мучает, что не успел мужика спасти. Будем вызывать кавалерию только в самом крайнем случае.

— Договорились. Так, значит, тебе нужно кое-что достать.

Гришин, выйдя в соседнюю комнату, сел на телефон. Разговаривал он довольно долго. Судя по всему, не с одним абонентом. Вернувшись, показал Терпухину колечко из указательного и большого пальцев.

— Все путем. Товар прибудет в течение часа. Как договорились. Наган, сорок девять «цыпляток», ножик и трещотка. Наган — сто пятьдесят. Патроны — ну, допустим, по три бакса за штуку. Итого — еще сто пятьдесят. Ножик отдам за тридцать. Трещотка не моя, придется платить по полной. Это еще семьдесят. Итого — ровно четыреста убитых енотов. Не слишком тяжело?

— Нормально, — кивнул Терпухин. Он рассчитывал на более весомую сумму.

— Оплата, разумеется, по факту, — широко улыбнулся Гришин, и стало ясно: сейчас будет четвертый тост.

Четвертый тост у Гришина — это отдельный разговор. Он, как и вся повоевавшая братия, оброс различными приметами. Так вот, четвертый тост — это что-то наподобие знаменитой приметы, не велящей троим прикуривать от одной спички. И тут и там причина в снайперах.

Четвертый тост в Чечне — это тост за косоглазие вражеских снайперов. Пьется сидя.

Когда раздался звонок в дверь, с Гришина хмель сдуло словно ветром.

Он ненадолго вышел в прихожую. Терпухин едва успел сжевать огурец. Потом хлопнула дверь, и хозяин вернулся. В руках он держал полиэтиленовый пакет.

Из пакета на стол был извлечен большой сверток, перемотанный липкой лентой. Гришин разрезал ее.

— Вот тебе наганчик. Как видишь, все еще плавает в смазке. Если хочешь, можешь прямо тут и почистить. Чтобы уходить пешим, но оружным. А это «цыплятки». Вот они, красавчики.

Патроны были завернуты в промасленную кальку, по семь штук в каждом сверточке, всего семь сверточков.

— Теперь нож. Смотри.

Типичная «спайдерка». Рукоятка из черной пластмассы, со специальными накладками, чтоб рука не скользила. Клинок простой, без всяких ненужных наворотов.

Напоследок был предъявлен шокер. Он был сделан на базе стандартного «волмена» карманного размера. Но за счет замены конденсатора и питания выдавал не сто двадцать, а полноценных двести вольт. И ампер побольше, чем предписывалось по инструкции. Для человека со слабым сердцем эта штука смертельна с гарантией; для того, кто посильнее, — как повезет.

— Питается от «кроны», — пояснил Гришин.

Терпухин кивнул.

Ну вот, теперь можно было отправляться дальше. Но, учитывая обстоятельства, уход Терпухина был отложен еще на добрых три часа.

4.

Выйдя на улицу после визита к Гришину, Атаман почувствовал себя неуверенно. Все-таки он был в чужом городе, крепко под хмельком да еще и вооружен до зубов.

Он решил поискать пристанище. Это была не самая легкая задача. Все-таки курортный сезон был в разгаре.

Юрий купил газету с объявлениями, потом взялся за телефон и в течение получаса стал арендатором однокомнатной малосемейки. В объявлении его смутила подозрительно низкая цена, но когда он приехал на место, то понял, что за такое жилье, пожалуй, дороговато.

Но заплатил — некогда было привередничать. А в квартире имелся скособоченный диван и исправный душ. Большего для комфорта и не надо было. Тем более что Атаман в Сочи задерживаться не собирался. Но квартиру он все-таки снял на две недели.

Хозяин, получив задаток, сразу же исчез. А то вдруг внезапный квартиросъемщик передумает.

Юрий пошуршал по шкафу, отыскал достаточно чистое покрывало, постелил его на диван, а под голову приспособил пачку газет. Нормальное походное ложе.

Дав себе жесткую установку проснуться через три часа, Терпухин отключился от окружающего мира.

Проснулся он именно тогда, когда и собирался. Пошел в ванную, принял холодный душ. Прислушался к себе. Ну, кажется, есть полная готовность к подвигам.

За окном вечерело, солнце едва освещало верхушки деревьев и еще не угасло на верхних этажах домов. Терпухин решил, что выйдет на улицу после заката. Как какой-нибудь вампир.

Он еще раз почистил наган, проверил, как он работает. Старый механизм издал звонкий щелчок, когда боек ударил туда, где должен был находиться капсюль. Терпухин удовлетворенно хмыкнул. Оружие, хоть и было старше Юрия раза в два, выглядело и вело себя как новенькое. Ну, да что станется с ним? Наган — это штука простая, как топор.

Юрий зарядил оружие. Свернув из бумаги кулек, положил в него еще семь патронов — на всякий пожарный.

Нож нашел свое место на ремне. Только клипсом наружу, а не внутрь — чтоб не мозолил глаза. Труднее оказалось с шокером. Он был крупноват для незаметного ношения. Юрий подумал немного и решил, что не помешает обзавестись еще и сумочкой для фотоаппарата. Он вышел из дому, отыскал ближайший универмаг. А потом, зайдя в подъезд, сложил туда весь свой арсенал, кроме ножа, оставшегося на поясе. Теперь он уже точно был в полной боевой готовности.

Прежде чем выходить в рейд, Терпухин заскочил в кафе и заказал полноценный ужин. Поражаясь собственной невозмутимости, он ел этот ужин, любуясь прекрасным видом на море. Там, играя теплыми желтыми огоньками, плыл вдоль берега пассажирский теплоход. И это, черт подери, было красиво!

Расплатившись за ужин, Юрий вышел в город. Ну что ж, охота началась.

Он сел в автобус, проехал две остановки и оказался возле спортивного зала «Громила».

Юрий спустился в полуподвальное помещение. Толкнул обитую дерматином дверь и вошел в тренажерный зал, освещенный белыми люминесцентными лампами. Посетителей сегодня было немного. Но Юрий сразу отыскал глазами того, кто ему был нужен. Тот сидел за столиком и записывал что-то в журнал.

Терпухин подошел прямо к нему. Силач зыркнул исподлобья, увидел Терпухина и сник.

— Здравствуй, Боря, — сказал Юрий.

— Привет.

— Значит, так, друг мой. Помнишь, что мы с тобой обсуждали год назад?

Боря вздохнул. Он помнил. И ему это не нравилось.

— Тогда поделись со стариком адресом.

— Но вы же не скажете, что это я дал? — уточнил Боря.

— Не только расскажу — я повешу огромную афишу, которая расскажет всем: подпольный катран Зораба-оглы сдал Боря Маковей.

— Не шути так, — проговорил Маковей, который был у Юрия в долгу с прошлого года. Однако память о добре сильно потеснил страх за собственную шкуру.

— Я не скажу никому и ничего. И ты прекрасно это знаешь, придурок.

Боря нацарапал на листочке адрес. Это было в трех кварталах от того места, где он сейчас находился.

Терпухин похлопал по плечу Маковея и отправился на поиски дальше.

5.

Катран только так назывался — на самом деле там играли едва ли не в открытую. Милиция сюда не совалась — ей было щедро заплачено. Правда, для жителей окрестностей катран был большой проблемой. Его старались обходить стороной.

Прежде чем устроить эффектный вход, Атаман поправил сумку так, чтобы до револьвера можно было добраться в считаные секунды, и спокойно распахнул дверь.

Внутри было почти темно — мрак рассеивался только лампами над тремя игорными столами.

Юрия заметил бдительный охранник и попытался его остановить. Юрий, не тратя времени на объяснения, отправил его в нокаут.

Терпухин, не задерживаясь, прошел по залу, ногой распахнул вторую дверь и оказался в подсобном помещении.

Трое находящихся там кавказцев его появлению не обрадовались. Это выражалось в том, что они резво вскочили со стульев и бросились на Атамана. Тот не растерялся, поскольку знал, что примерно так его и встретят. Стремительным движением выхватив из-за пояса нож, Юрий, даже не раскрывая его, ударил по голове первого нападавшего. Удар пришелся в скулу. Лопнула кожа, хрустнула кость. Пожалуй, этот парень теперь надолго ляжет в травматологию.

Двое других подоспели практически сразу после этого триумфа. Атаман даже пропустил увесистую плюху в корпус. Но так, по касательной. Ответил куда более точно — ногой в живот одному, отбросив его на второго. А потом, уже от всей души, второму досталось по зубам торцом нераскрытого ножа.

Терпухин присел на корточки возле того, кто получил ногой в живот. Пытаясь вздохнуть, тот пополз прочь от Атамана. Терпухин придержал его, развернул к себе и спросил почти ласково:

— Ну что, говорить будем?

Кавказец всем своим видом показал, что будет.

— Хорошо, — сказал Юрий. — Скажи, не появлялся ли в городе кто-то необычный?

Кавказец скорчил непонимающее лицо. И тут же получил по физиономии.

— Кого нужно? — захныкал он.

— Кого угодно. Кого-то необычного, появившегося в городе, может быть, около месяца назад.

— Да черт его знает! Их тут приезжает как собак нерезаных.

— Спокойно, без истерики. Мне все не нужны. Интересуют в первую очередь чеченцы.

— Их тоже много. Может, хоть какие-то приметы есть?

— Ну, скорее всего кто-то лет пятидесяти. Или больше. В обязательном порядке носит бороду. И наверняка считается большой шишкой. Охрана, почет и все такое.

Кавказец всем видом стал изображать, как ему плохо.

Юрий, не строящий никаких иллюзий относительно истинных причин такого поведения, ударил свою жертву еще раз.

— Ой! — завопил кавказец. — Я вспомнил! Приезжал такой, жил у Мирзоева. Но он уже уехал.

— Точно знаешь, что уехал?

— Точно знаю!

— И куда уехал?

— Не знаю. То ли обратно, то ли где-то в городе. Я не знаю!..

Атаман отпустил бедолагу. Он понял, что большего этот прощелыга не знает. А вот то, что Мирзоев промолчал, это нехорошо. В первую очередь для самого Мирзоева. Но каков стервец! Юрий его только что заживо не поджаривал, а он все равно молчал. Ну, тем хуже.

Терпухин вышел на улицу, осмотрелся. Было уже совсем темно. Прикинув, что квартал тут, пожалуй, не самый спокойный, Юрий дошел до ближайшей людной и освещенной улицы, вызвал такси.

Когда машина подобрала Атамана, тот назвал домашний адрес Мирзоева.

6.

Мирзоев, как и полагается человеку авторитетному, жил не в квартире, а в собственном доме на окраине Хостинского района. Дом был не очень большим, но его внешний облик наглядно свидетельствовал о том, что его хозяин имеет деньги, и немалые.

Около дома тоже было на что посмотреть. Квадратный двор, огражденный невысоким забором, был отдан в распоряжение дизайнеру. Тот постарался на славу, расчертив газон симпатичными дорожками и органично вписав в пейзаж несколько клумб.

Терпухин не стал звонить в дверь. Он просто перемахнул через забор. Удовлетворенно усмехнулся, когда подошвы ботинок мягко и почти бесшумно встали на землю. Открыл сумку, вытащил из нее электрошокер. Наган был, пожалуй, чересчур радикальным методом противодействия потенциальной опасности.

Юрий осторожно пошел по дорожке к дому.

Спустя пару секунд он понял, что опасаться было чего. Откуда-то слева, из-за декоративной горки, на него молча неслась черная псина довольно внушительных размеров. Судя по общим контурам тела, не то доберман, не то ротвейлер. Разглядеть подробнее не оставалось времени.

Рука рванула с плеча сумку.

Пес прыгнул, стелясь в коротком хищном броске. Терпухин сгруппировался, готовясь к удару. И когда собака врезалась в него всеми своими килограммами, он подставил ей руку с сумкой. Совсем рядом клацнули зубы пса. Терпухин не заметил, как очутился на спине.

Пес, оказавшийся ротвейлером, разобрался, что схватил что-то не то. Он разжал пасть, готовясь схватить что-нибудь посъедобнее, но Атаман ткнул ему в бок усиками электрошокера и нажал на кнопку. Ротвейлер дернулся, и его буквально отбросило от Юрия. Упав на землю, пес стал дергаться и отвратительно, по-змеиному, шипеть.

Атаман никак не мог взять в толк, почему эта псина так и не гавкнула ни разу.

Терпухин подобрался ближе к дому, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Только горело большое панорамное окно.

Подумав немного, Атаман решил, что оптимальным способом проникновения в дом будет тот, когда хозяин впустит его сам. Он спокойно подошел к крыльцу и громко постучал.

Через минуту в прихожей загорелся свет и перепуганный голос произнес:

— Кто там?

— Джохар, открывай. Это Атаман.

— Что? Как ты сюда зашел? Собака где? Что ты сделал с моей собакой? — истерически заверещал Мирзоев.

— Да жива твоя псина! Там, во дворе лежит. Открывай, не бойся.

— И не подумаю! Мне разговора с тобой сегодня надолго хватило! Видеть, слышать тебя не хочу.

— Джохар, я не собираюсь больше с тобой ничего делать. Но поговорить мы должны. Ну, ты же меня знаешь.

Мирзоев разразился градом проклятий на чеченском языке. Но в проклятиях отчетливо слышалась нотка страха. Наконец он закричал по-русски:

— Ты не станешь дверь ломать! Я вызову милицию!

— Не стану, ты прав. А потом что? Ты будешь шарахаться от каждой тени и ждать, откуда я свалюсь тебе на голову? Джохар, открой по-хорошему.

Мирзоев, стеная и ругаясь, щелкнул замком, впуская Юрия в дом.

Глава 12. Находки и проблемы

1.

Ревякин проснулся утром в удивительно хорошем настроении.

Сергей прошел на кухню, неторопливо приготовил себе завтрак, с аппетитом съел его и стал собираться на работу.

Приехав в отдел, он первым делом пришел к Макаренко, чтобы узнать, не объявлялся ли Терпухин. Оказалось, что не объявлялся — Атаман на некоторое время выпал из поля зрения.

— А может, стоит объявить его в розыск? Дать ориентировку патрульной службе, на вокзалы, в морской порт. Пусть его прищучат! — предложил Ревякин.

Макаренко задумался.

— С одной стороны, идея неплохая, — проговорил он. — Если Атаман нас дурит и на самом деле собирается устроить разборки, то было бы правильным просто выпроводить его из города на некоторое время. С другой стороны, к этому нет серьезного повода. Ну, возьмем, задержим, а потом что?

— Ну, не знаю.

— Вот и я не знаю. Реально мы можем продержать его двадцать четыре часа.

— А если, к примеру, выдворить его из города?

— Нет, давай подождем немножко. Если он ничего не выкинет и никак не проявит свое присутствие в городе, то гори оно огнем. Но если пройдет хотя бы слушок, что Атаман задумал какую-то пакость.

Ревякин пожал плечами. Вернувшись к себе, он набрал номер судебно-экспертного отдела.

— Ну, как там у вас дела? — спросил он.

— Отлично, — ответил ему Михаил Эрихович. — Если у тебя есть время, можешь прямо сейчас прийти и взглянуть на итог работы по женщинам.

— На такое время есть всегда. Я скоро буду.

Михаил Эрихович, сияя самодовольной улыбочкой, ждал Ревякина в своем кабинете.

— Ну, Сережа, можешь начинать подготовку к банкету. Только, конечно, не мне, а Роману Романовичу. Он, между прочим, сегодня ночь не спал — все возился с твоими подопечными. И две головы восстановил, как с куста! Я просто восторгаюсь. Пошли смотреть!

Михаил Эрихович поволок Сергея в подвал. Ревякина уже заранее стало мутить.

Повезло — эксперт отвел его совсем в другое место. Это была маленькая комнатушка, оборудованная под рабочий кабинет для антрополога Романа Романовича. Там был письменный стол, застеленный кухонной клеенкой в цветочек и заваленный разнообразным хламом — начиная от кусков пластилина, воска, шпателей и заканчивая анатомическими атласами. Но главным на том столе было не это.

Наиглавнейшими предметами были две человеческие головы. Это было неожиданное и жуткое зрелище.

Головы были надеты на какие-то металлические штыри, скорее всего от штативов из химической лаборатории. Они бесстрастно глядели на Ревякина пустыми стеклянными глазами. На бледноватых лицах царило выражение полной безмятежности. Легкий сквознячок шевелил их волосы.

Только после ступора, длившегося несколько бесконечно долгих секунд, следователь понял, что перед ним муляжи.

Из угла комнатки, сидя на грубой табуретке, на Ревякина добродушно посматривал Роман Романович.

— Можете подойти ближе, — сказал он. — Если хотите, можете даже потрогать. Только если вздумаете взять в руки, то аккуратнее. Они не настолько прочные.

Сергей подошел к столу и стал всматриваться в лица.

— Они очень похожи, — констатировал Ревякин.

— Да, не без того, — согласился антрополог. — Но это сходство не родственное. У них тип лица одинаковый, а это не столь уж и редкая вещь. Другое дело, что этот ваш убийца почему-то работает на ликвидацию одинаковых людей.

— Интересно, а убитые мужчины будут так же похожи? — задумчиво произнес следователь.

Роман Романович устало вздохнул:

— Я хотел бы немного передохнуть. Устал, как последняя сволочь. А потом я сделаю остальное. Не возражаете?

— Нет, не возражаю, — кивнул следователь.

— Скажите только вот еще что: это полная реконструкция? Я вижу, вы им волосы приделали.

Роман Романович засмеялся:

— Нет, волосы — это, так сказать, вольное творчество. Просто я подумал: нельзя предъявлять их лысыми. Взял у друга в театре два парика. Но у этих девушек при жизни были другие прически.

— Да ладно. Думаю, куда важнее, что я теперь могу предположить, какая будет следующая цель. если, конечно, она на самом деле будет.

— А что, есть сомнения? — поинтересовался эксперт.

— Ну, кое-что в поведении нашего общего знакомого наводит на мысль, что события идут совершенно не в том направлении.

— Это вы про Атамана?

— Да. Он вчера разговаривал с неким Жвания, а тот дал ему лист какого-то дерева. Терпухин пошел в библиотеку. Потом выбрался оттуда с каким-то непонятным выражением лица и сказал, что больше в расследовании не участвует.

— Это странно. Наверное, он врал. Наверняка затеял какую-то свою игру. Ждите новых трупов.

— Да, я тоже этого боюсь, — вздохнул Ревякин.

— Так, а что за дерево-то было?

— Не знаю. Я не видел таких листьев. По-моему, оно вообще не местной породы.

— Постой, а в какой библиотеке Терпухин брал книгу, по которой определял, что за растение ему предъявил этот Жвания?

— В нашей.

— Так это же прекрасно! Возьми ту же книгу, поройся в ней. Может быть, найдешь то же самое.

— Да я же говорю, лист совершенно незнакомый. Я не уверен, что узнаю его еще раз. Но попробовать, думаю, надо. Спасибо за совет.

— Не за что.

Ревякин взял фотографии голов, сделанные заботливым Романом Романовичем, и отправился в библиотеку. Там он спросил книгу, которую вчера брал Юрий Терпухин. Ему принесли толстый том в академической обложке с надписью: «Растительный мир Кавказа и Закавказья».

Следователь сел за стол, начал листать этот том. От количества иллюстраций зарябило в глазах. Вскоре Ревякин понял, что разобраться с тем, что же за лист был у Атамана, он не сумеет.

Между тем Сергей был убежден, что ошибаться сейчас нельзя ни в коем случае. Если Жвания дал Терпухину именно этот лист, то можно быть уверенным: ответ только здесь и нигде более. Это по-настоящему удручало — держать в руках ключ к пониманию ситуации и не знать, как им воспользоваться.

Ревякин снова стал листать страницы, напрягая память. Заодно он высматривал какие-нибудь пометки, которые мог оставить Атаман, отыскав нужное растение.

Увы, это тоже не представлялось возможным. Книгу, к сожалению, брали не самые добросовестные читатели. Она была сплошь исчиркана карандашными пометками, на страницах виднелись продавленные бороздки от ногтей. Короче разобраться в этом не смог бы, пожалуй, и сам Шерлок Холмс.

Ревякин захлопнул энциклопедию, подпер голову руками и задумался. Ему очень хотелось понять, что на самом деле на уме у этого Терпухина. Ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: этот человек не может вот так запросто оставить свое дело.

Идея пришла в голову внезапно и была простой, как таблица умножения. Ревякин помнил, где живет этот странный тип — Жвания. Почему бы не наведаться к нему в гости? И попросить, чтобы Жвания не играл с ним в загадки, как с Терпухиным.

Прикинув, что именно так он и будет действовать, Сергей вернулся к себе. Надо было запротоколировать результаты антропологического исследования и реконструкции черепов, подготовить ориентировки на внешний вид потенциальных новых жертв загадочного убийцы. или убийц. Ревякин все больше сомневался в том, что кавказцев убивал один серийный убийца. Ему казалось, что тут дело гораздо более глубокое и загадочное.

Разобравшись с писаниной, он подшил бумаги в папку, отправил материалы в службу оповещения и только после этого стал собираться на аудиенцию к Жвания.

Он сел в ту же машину, на которой ездил вчера с Атаманом, и уже хотел было отправляться, но решил перекусить. Он выехал к морю, проехал до небольшого открытого кафе — одного из многочисленных подобных заведений, рассыпанных по берегу. В этом, называющемся «Альбатрос», он уже неоднократно бывал. Кормили здесь очень неплохо и относительно дешево. Как раз по карману простому следователю.

Сергей уселся за пустым столиком лицом к морю. Принесли заказ, и он приступил к еде, глядя на голубую равнину моря. Сегодня, в безветренный и ясный день, оно было особенно прекрасным. Яркое солнце, отражаясь в воде, слепило глаза, рассыпаясь на тысячи теплых бликов. Чайки носились над этим великолепием, иногда пикируя и выхватывая рыбешек, казалось, прямо из солнечного сияния.

— Можно? — раздался у него над ухом приятный женский голос.

Ревякин увидел молодую рыжеволосую женщину.

— Да, конечно, присаживайтесь.

Она улыбнулась, села, поставила рядом со стулом небольшую, но плотно набитую спортивную сумку.

Ревякин улыбнулся в ответ и снова отвернулся к морю.

И вдруг застыл, будто пораженный молнией. Медленно, не делая резких движений, он повернулся к своей соседке.

— Прошу прощения, — сказал он, — как вас зовут?

Женщина от такого вопроса явно пришла в замешательство. Она быстро огляделась вокруг, точно ожидая нападения.

— Ника, — выговорила она непослушными губами.

2.

Ника прокляла все на свете. И чего ее понесло в эту дурацкую забегаловку? И отчего угораздило сесть за столик именно к этому типу?

Этот человек достал из папки фоторобот и показал ей. Ника увидела свое лицо. Только стрижка совсем другая, ни капли не похожая на ее теперешнюю.

— Вам не кажется, что между вами и фотоснимком есть некоторое сходство? — спросил молодой человек.

— Ну, я бы сказала, что это не просто сходство, — ответила Ника, удивляясь, как спокоен ее голос. — Кто вы? — спросила она.

— Сергей Ревякин, Главное управление внутренних дел города Сочи. Следователь по особо важным делам.

Ника почувствовала, что ее сердце провалилось куда-то в пятки.

— Я веду расследование серийных убийств, происшедших в городе в последние полтора месяца. Тот снимок, который вы видели, — это реконструкция внешнего облика одной из жертв.

— Реконструкция? — нахмурилась Ника.

— Именно так. Дело в том, что убийца орудует с крайней жестокостью. И он так сильно уродует свои жертвы, что внешность пришлось воссоздавать. — Ревякин помедлил, — воссоздавать специальными методами.

— Чего вы хотите от меня?

— Вы очень похожи на эту женщину. И не исключено, что убийца, если ему случится столкнуться с вами, может выбрать следующей жертвой именно вас. Он, кажется, маньяк.

Ника прервала Ревякина. Она решила, что, вполне возможно, этот следователь может оказаться ей полезным.

— Нет, это точно не маньяк.

Если бы Ревякин был охотничьим псом, он сделал бы на эту фразу стойку. Но он ограничился тем, что спросил с деланой безмятежностью:

— А вы откуда знаете?

— Знаю, — улыбнулась женщина, и следователь поверил.

Что делать дальше, Сергей не знал. С одной стороны, надо брать эту даму в оборот и узнавать у нее все, что можно. С другой — как-то не по-джентльменски получается.

Ника, кажется, почувствовала эти сомнения и сказала:

— Я могу объяснить вам, что происходит на самом деле. Но только я не хотела бы делать это в отделении или управлении. И свое нежелание я тоже могу объяснить.

— Но что вы предлагаете?

— Вы живете один?

— Да, — ответил Ревякин, отдавая себе отчет в абсурдности ситуации.

— Давайте я устрою свою исповедь у вас дома. А потом вы решите, что со мной делать.

Ревякин задумался. А Ника добавила:

— А если вы сейчас попытаетесь меня взять силой, то будьте уверены — я способна постоять за себя.

И Ревякин почувствовал: она не блефует. Он думал всего несколько секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаем так, как вы хотите. Поедем ко мне. Хотя мне надо быть в другом месте. Но теперь, по-видимому, такая нужда отпадает.

Ревякин галантно проводил Нику до автомобиля, держа ее под руку. Распахнул дверцу, предложил сесть. Она, поддерживая игру, сделала книксен.

Всю дорогу они молчали. Не имело смысла начинать серьезный разговор по дороге. Тут требовался вдумчивый и неторопливый подход: Ревякин нутром чуял, что дело будет непростое.

Когда машина остановилась у подъезда, Сергей впервые за бог весть сколько времени почувствовал легкое стеснение перед тем, как впустить гостью. Все-таки в его холостяцком жилье давно не царил порядок.

Впрочем, сейчас не до того, чищена ли газовая плита и застелена ли постель.

Они вошли. Ревякин предложил Нике тапочки, провел в комнату. Усадил ее в кресло, а сам просто сел на пол.

— Ну?

Ника замялась:

— Я, честно говоря, не знаю, с чего начать.

— Банальное предложение — начните с начала. Это очень упрощает дело, — улыбнулся Ревякин.

Ника покачала головой с ответной улыбкой.

— Нет, в моем случае нисколько не упрощает. Ведь я не знаю, что считать началом. Боюсь, что могу углубиться настолько, что вас это уже не заинтересует.

— Думаю, что волноваться на этот счет не надо. Я поправлю, если скажете что-то не то.

— Хорошо, — ответила Ника. — Тогда, наверное, я начну с того, что объединяет всех, кто был убит. Ведь именно этому вас и учат — постичь логику убийцы, чтобы пресечь дальнейшие преступления.

— Вы так говорите, словно учились на криминалиста. Ну хорошо, и что же это такое — причина всех этих преступлений?

— Причина в том, что все мы… все мы — это часть операции. Секретной операции. Только ее организаторы — это не разные спецслужбы России. Я, так сказать, человек с другой стороны. Одно из «отражений». Нас так называли в тренировочном лагере — отражения, призраки, тени. Нашей целью был террор. Каждому из нас ставилась конкретная задача — проникнуть как можно глубже в повседневную жизнь и быт здесь, в России. А потом нанести удар в расчете на то, что он окажется смертельным. Или нанесет глубокую рану.

— А что такое все эти, как вы их назвали, «отражения»? — спросил Ревякин.

— Одиннадцать человек, похожих друг на друга. Нас подобрали в разных местах СНГ, а потом сделали так, чтобы мы оказались в Чечне. А там нас ждал тренировочный лагерь организации «Анчар». Слышали о такой?

Ревякин нахмурил лоб, несколько секунд помолчал и отрицательно покачал головой.

— Нет, никогда. Это что, какое-то бандформирование?

— Это нечто большее, чем просто бандформирование. Это секретная организация, созданная еще во времена Советского Союза эмиссарами Усамы бен Ладена. Когда СССР выводил войска из Афганистана, было принято решение перенести войну на территорию противника. То есть на территорию нашей страны. Они долго готовились, потом появился где-то в горах их блокпост. Потом у главарей «анчаров» случилось какое-то трение с Джохаром Дудаевым, и тот их едва не уничтожил. Не успел — его убило при бомбардировке. «Анчары» несколько лет зализывали раны, параллельно установили контакты с новым правительством Чечни. И теперь мы стали одним из инструментов их джихада.

— То есть вы хотите сказать, что все убитые — представители вашей организации?

— Да, представители, хотя я бы не стала употреблять такое слово. Они… да и я — просто бойцы этой группировки. Мы прибыли сюда для того, чтобы нанести свои удары.

— Понятно. Но тогда почему стали убивать вас?

Она подняла глаза вверх, как бы прикидывая, говорить или нет. Потом сказала:

— Кажется, я знаю ответ на этот вопрос. Дело в том, что в том лагере, где нас готовили, я была на хорошем счету. во всяком случае, я это поняла, когда получила задание переправить в Сочи груз — несколько ампул со штаммом модифицированной бубонной чумы. Сначала я не знала, что мне передали. Упаковка с ампулами была зашита в днище рюкзака, а рюкзак я должна была отдать здесь еще одному «анчару». Только, в отличие от нас, он действительно смог проникнуть очень глубоко. В общем, груз я не передала, потому что попала в руки ФСБ. Причем совершенно по другому поводу. По глупости, можно сказать.

— Вы не рассказали там об ампулах? — спросил Ревякин.

— Сначала я не хотела об этом говорить. Я все еще надеялась сыграть в героиню. И настроилась на то, что меня будут пытать, а я на все буду отвечать знаменитым: «Аллах акбар!» Но героизма не вышло — меня даже не спрашивали ни о чем. Я для них была просто шахидкой. Сначала не спрашивали, а потом было поздно. Они загнали мою прежнюю личность куда-то очень глубоко, вместе с памятью о том, что ампулы я спрятала.

— Что значит «загнали личность»?

Ника подумала, что этот молодой следователь точно не поверит ни единому ее слову. Однако не поленилась рассказать, как медленно и страшно ее превращали из одного человека в другого. Как прежнюю личность подменяли личиной дизайнера Вероники Крестовской, как подсунули ей фальшивого мужа. И как она бежала от них.

Ревякин пристально смотрел на Нику. Он и в самом деле не знал, верить ли сказанному — уж очень все казалось фантастическим.

— А почему же все-таки стали убивать остальные «отражения»?

— Это очень просто — не были доставлены ампулы. Началось выяснение, куда они пропали. Меня удивляет только вот что: допустим, человек «анчаров» в Сочи на самом деле не знал, кто привезет эму этот груз. Но когда ампулы не прибыли, почему началась охота не на меня конкретно, а на всех? Неужели ему не сказали, кто конкретно доставлял рюкзак?

— А кому вы должны были передать бактериологическое оружие?

Ника ответила:

— Это начальник обслуги дачи Президента. Его фамилия Артузов.

Ревякин похолодел.

— Вы ничего не путаете?

— Нет, — покачала головой Ника. — Я видела этого человека в качестве своего клиента, когда играла роль в фирме у моего подставного мужа — Виктора Крестовского.

— Ну и дела!..

— Что, не поверили?

— Такие истории случаются не каждый день, не правда ли?

— Понимаю, — кивнула Ника.

Ревякин предложил ей чаю. Ника не отказалась. Сергей вскипятил воду, достал варенье и завел разговор совсем другого толка — что называется, за жизнь.

Скоро Ревякин поймал себя на том, что ему все труднее отводить взгляд от Ники. И хотя он понимал, что поступившая от нее информация имеет необычайную важность, его чувство долга спряталось куда-то далеко. И не собиралось высовываться.

3.

Артузов, конечно же, узнал в этой дизайнерше одну из тех, кто проходил тренировки в лагере «анчаров», Он сам удивился тому, что смог удержать на лице нормальное выражение и не вцепился ей в глотку прямо у нее в кабинете. Остановило то, что на примете был еще один тип — его сегодня вечером должны были взять в оборот. Так что спешить не следовало. Точнее, можно было позволить себе не спешить. Эта персона встретила его как совершенно незнакомого человека. Значит, не она была курьером, на которого возложили миссию привезти бактерии.

Гарри Артузов, который на самом деле, как и Ника, носил совершенно другое имя, не стал бы вести себя настолько непрофессионально, не устраивал бы этой нелепой резни. Однако уважаемый Исмаил, глава тренировочного лагеря, два месяца назад погиб во время рейда федеральных войск. А только он знал, кому отдан контейнер со штаммом. Так что альтернативы не было — надо было отлавливать бывших подопечных учителя поодиночке и с каждым проводить проникновенную беседу, в ходе которой следовало выяснить, куда пропал драгоценный штамм, предназначенный для того, чтобы трое неверных, возомнивших о себе неизвестно что, получили по заслугам.

Они там говорят о международном терроризме и борьбе с ним? Прекрасно! Пусть говорят! А потом они почувствуют легкое недомогание, которое перейдет в настоящую муку, и в самом скором времени эти неверные сдохнут, утонув в собственном гное.

А Артузов, который принесет вирус, спокойно введет себе сыворотку. И исчезнет, как дым на ветру.

Так планировалось, но пропажа вируса поставила безупречную и действительно грозную акцию под угрозу срыва. И это было хуже всего. Хотя, конечно, Артузов уже прикинул, как действовать по альтернативному плану. Беда только, что этот план сопряжен с большим риском. Нет, конечно, он, Гарри Артузов, готов положить свою жизнь на алтарь борьбы с неверными. Но он всего только человек, а значит, не лишен некоторых слабостей. Правда, тут речь скорее не о слабостях. Артузов просто находил удовольствие в том, чтобы убивать тех, кто стоял «по другую сторону мушки».

А потом девчонка повела себя совершенно безумно. Она просто сбежала от своего муженька и ударилась в бесцельное путешествие по городу. И если бы Артузов не распорядился за ней следить, ее бы потеряли.

Сейчас она сидит на квартире у мента. Значит, что-то ему уже известно. И значит, пришла пора разобраться с этой девчонкой.

На подобные дела Гарри выходил сам. Благо его работа позволяла устраивать самому себе внезапные отлучки по делам. Может, если бы его миссия затянулась, этим заинтересовалась бы служба безопасности, но в сложившихся обстоятельствах у нее просто не было на это времени.

Итак, сегодня ему предстояло разобраться с этой проблемой.

Вечером Артузов ушел с работы пораньше. Он приехал домой, залез под контрастный душ, приводя тело в состояние полной боевой готовности. Истязая себя то раскаленными, то ледяными струями, он представлял себе, что вместе с водой с него стекает налет чужого ему, неприятного и враждебного мира.

Он давно уже работал в России. И чем дальше, тем больше ненавидел эту страну. Он видел, как она превращается в некое подобие Римской империи времен ее заката. Некогда грозное государство сейчас стремительно гнило изнутри. Но даже теперь оно не переставало тянуть лапы к соседям, недавно вырвавшимся из-под имперского гнета.

Артузов искренне верил в то, что Россия уже сыграла свою роль на мировой арене, что от нее осталось только название плюс страницы в учебниках истории, напоминающие о былой славе. Гарри твердо верил: если лев состарился, то он становится просто ненужной грудой шерсти и мяса. И надо помочь этой груде как можно быстрее включиться в естественный круговорот веществ, скормить ее более мелким хищникам.

Соплеменники поддерживали Гарри на все сто процентов. А вот если бы он пообщался на эту тему со своим идейным оппонентом, то в ответ мог бы получить очень резонное возражение, заключающееся в том, что на добивание сильных, но старых зверей чаще всего приходят падальщики.

Впрочем, с идейными оппонентами Артузов предпочитал разговаривать не словами, а оружием и кулаками.

Он вылез из-под душа, растерся жестким махровым полотенцем, стал одеваться. Напялив что-то непритязательное, чтобы выглядеть как простой работяга, он достал коробку театрального грима и стал придавать своему лицу такой цвет, который больше присущ людям, плохо питающимся и систематически выпивающим.

Вскоре из подъезда Гарри вышел сутуловатый мужик, явно подвыпивший. А так как жил Артузов не в каком-то элитном комплексе, а в простом многоквартирном доме, на него просто некому было обратить внимание — мало ли к кому приходил этот работяга.

«Работяга» прошел дворами, выбрался к пустырю, заросшему негустыми кустами. На краю пустыря нашелся ржавый гараж-«ракушка». С трудом верилось, что там, внутри, еще что-то может быть. Вдобавок замок выглядел съеденным ржавчиной.

Внешность обманчива. Вздумай кто-то взломать эту «ракушку», его ждало бы разочарование — и замок бы не поддался, и дверь бы не открылась. Случайный человек плюнул бы да и оставил в покое это сооружение. А вот неслучайный, твердо решивший добраться до содержимого, вполне мог бы понять, что навесной замок — это просто муляж. А дверь удерживается потайным врезным замком, замочная скважина которого скрывается за секретной клепкой. Если ткнуть в угол этой клепки ключом, она под его нажимом уйдет в сторону. Вот тогда и открывай.

Но и неслучайного человека ждал бы сюрприз. Причем хорошего сюрприза ему не полагалось. Ну а пятисот граммов тротила вполне достаточно, чтобы любопытство этого неслучайного человека было удовлетворено навсегда.

Чтобы взрывной механизм не сработал раньше времени, требовалось его выключить. Это делалось с помощью электронного брелока.

«Ракушка» прятала внутри не только потрепанный автомобиль «девятку», следы которого нашли на месте четвертого убийства, но еще и спуск в хорошо оборудованный подземный схрон. Прежде чем ставить эту «ракушку», в землю вкопали бетонные плиты, уложили на них сверху бетонный потолок и только потом установили гараж. Получилось убежище из числа таких, которые можно найти, если точно знаешь, где искать.

Именно здесь, а не где-то за городом Артузов разбирался с пойманными «отражениями». Но сегодня он шел сюда не за этим. Ему просто нужен был автомобиль.

Через несколько минут серая «девятка» уже ехала по улицам Сочи. Обыкновенная, ничем не примечательная машина, крохотная частица огромного автомобильного потока.

Однако некоторые люди, кто почувствительнее, удивлялись, почему сей ничем не примечательный драндулет заставляет их вздрагивать. Как будто это и не машина вовсе, а колесница смерти.

4.

Ревякин и Ника сидели уже почти рядом. Ника рассказывала ему о том, что помнила из своей жизни до тренировочного лагеря «анчаров».

— Почему ты пошла к боевикам?

— Наверное, потому, что попала не в ту компанию. Это не попытка отмазаться, нет. Я была просто частью других, а другие. мои земляки. они шли воевать. И не на сторону федералов. Просто вспомнили, что Чечня всегда была противником России, что ее постоянно завоевывали. Я думаю, что это была романтика. Как в начале прошлого века мальчишки бежали воевать против англичан вместе с бурами. Я поддалась этому веянию. Мне казалось, что без меня сопротивление не победит. Смешно.

— А потом ты усомнилась?

— Интересно, а как бы ты повел себя, если бы пришлось своими руками убить того, с кем разговаривал еще вчера, у кого неделю назад одолжил зубную пасту, потому что до снабжения оставалось еще три дня? Ты бы в такой ситуации не усомнился? Спокойно поднял бы камень и проломил им череп человеку?

— Не уверен, — честно ответил Ревякин.

За окном — следователь жил на первом этаже — блеснули автомобильные фары. Возле дома остановилась машина. Только сейчас Ревякин понял, что идти на доклад к начальству или тем паче ехать к Жвания поздновато.

Он предложил перекусить. Ника согласилась, а когда Сергей ушел на кухню, удивилась сама себе — ведет себя у практически незнакомого мужчины так, словно как минимум его хорошая знакомая. Ну а как максимум. Она усмехнулась, когда подумала, что «как максимум» в случае с Ревякиным было бы неплохо. Хороший он, добрый. Какой-то нетипичный представитель своей профессии.

Сергей открыл холодильник, когда на кухонном балконе что-то прошуршало. Он, привыкший к тому, что по балкону лазят бродячие коты, надеющиеся на поживу, хотел выглянуть и шугануть их.

Не выпуская дверцу холодильника, Ревякин потянулся к балконной двери.

Как он потом понял, спасло его то, что он держался за ручку достаточно крепко. Потому что с балкона в его сторону вдруг метнулась тень — далеко не кошачья. Дверь балкона с грохотом распахнулась, кто-то с разбега влетел в кухню и врезался в открытую дверцу холодильника. Нападавший злобно зашипел, держась за ушибленный живот, а тот удар, который должен был проломить Ревякину череп, только скользнул по виску.

Ревякин решил перейти в контратаку. Там, в комнате, сидит Ника. И кто бы ни был этот незваный гость, он точно пришел по ее душу. Ну, а защищать ее Ревякин собирался по двум причинам. Во-первых, он был все-таки милиционером. Во-вторых, Нику он видел впервые в жизни, но всерьез был намерен сделать так, чтобы не в последний.

Правда, противник оказался асом в искусстве рукопашного боя. Следователь получил два крепких удара и словно со стороны наблюдал, как его тело пролетает от окна до мойки и с грохотом сносит мусорное ведро. При этом он врезался боком в трубу мойки. Следователь почувствовал, что не может сделать вдох.

Противник, по виду простой работяга, проспиртованный и замызганный, переместился так, чтобы нанеси последний удар. В его движении было столько грации, что Ревякин невольно залюбовался. Пусть его сейчас пристукнут. но как красиво движется этот гад!

Удара не последовало — кухонная дверь отскочила и врезалась в стену. Матовое стекло брызнуло из нее тысячами осколков. В проеме возникла Ника.

Ревякин попытался встать, но тут его шоковое состояние закончилось и пришла боль. Он снова упал в мусор, а на двенадцати квадратных метрах его кухни завязалась нешуточная баталия.

Ника сразу поняла, что на ограниченном пространстве ее противник заметно сильнее. Если бы это не была кухня, если бы у Ники имелась возможность сохранять дистанцию между собой и противником, то шансы ее заметно выросли бы. Но сейчас, когда она сражалась с человеком тяжелее себя на добрые тридцать килограммов, шансы были весьма призрачные. И с каждой секундой они таяли.

Тем не менее Ника знала, что отступать ей некуда — это было ее персональное Бородино.

Она попыталась дотянуться до чего-нибудь, что могло сойти за оружие. Под руку попала скалка для теста — типично женское оружие. Что ж, в сложившейся ситуации это совсем неплохо. Жаль, конечно, что не нож.

Она перехватила деревяшку поудобнее, нанесла ею короткий удар в лицо врага — не маховый, а тычковый — незаметный и опасный. Противник получил его куда-то в район передних зубов. Хрустнуло. Ника подумала, что, независимо от исхода этой схватки, она оставила на негодяе вполне достойную метку.

Она снова ударила. Теперь враг был осторожней, он успел отклониться, и скалка впустую пропорола воздух. Ника еле ушла от растопыренной пятерни в лицо.

Вновь короткий обмен ударами — вновь безрезультатно.

Ревякин, несмотря на сильнейшую боль в боку, снова попытался встать. Он не мог позволить себе просто валяться под раковиной и смотреть, как внезапно понравившуюся ему девушку пытаются убить.

Он попытался стабилизировать дыхание, сделать так, чтобы на каждый вдох ребра не отзывались болью. Он решил во что бы то ни стало помочь Нике.

Сергей пошарил по сторонам, нашел пустую пивную бутылку, обхватил ее горлышко рукой. Кажется, ладонь была потной — стекло неприятно поскальзывало. Он вытер ладонь о линолеум, собирая на нее пыль.

Окончательно собравшись с духом, скрутив нервы в тугой комок, Ревякин зарычал сквозь сжатые зубы и буквально прыгнул на противника из положения лежа.

Артузов потратил не более пары секунд на то, чтобы остановить эту отчаянно-безнадежную атаку. Пушечный удар прямой ногой швырнул Сергея на пол, бутылка со звоном разбилась где-то в другом конце кухни.

Но, несмотря на свое фиаско, Сергею удалось самое главное — он выиграл время для Ники.

А она ударила противника в горло «вилкой» между большим и указательным пальцами. Тот вскинул ладони к глотке, а Ника, закрепляя успех, врезала противнику в пах и, как была — в носках, бросилась через балкон на улицу. Она даже не думала, что оставляет Ревякина одного, она знала: этому ночному «гостю» нужен не Сергей.

Артузов взревел от ярости. Бросил взгляд на поверженного следователя, попытался нанести ему добивающий удар, промахнулся и тоже ринулся на балкон — несмотря ни на что, он не собирался упускать девчонку. Хрен с ним, с этим ментом.

Артузов бежал по улице. Вдали он увидел силуэт девушки. Она передвигалась неловко, прихрамывая, — видимо, камни и асфальт ранили ей ноги. Гарри влез в машину и помчался следом.

Ревякин, кашляя и хрипя, полуползком выбрался из кухни. Не сразу сориентировавшись в квартире, он поморгал глазами. С трудом вспомнил, где находится его мобильник.

Аппарат лежал на столе. Капитан дополз до него, попытался встать, дотянуться. Ничего не получалось, боль была все сильнее, тело решительно отказывалось повиноваться. Тогда он потянул за скатерть. С тихим пластмассовым стуком телефон упал возле него.

Сергей взял трубку; с трудом попадая пальцами в нужные кнопки, разблокировал клавиатуру. Неяркое мерцание экранчика показалось ему просто ослепительным.

— Алло! Это ГУВД? Ревякин на связи. На меня напали. Прямо у меня дома. Вы меня слышите? — прохрипел он. Горло подвело, вспыхнул мучительный кашель, и следователь едва не потерял сознание от боли.

В трубке что-то спрашивали, кричали. Сергей уронил телефон и ждал помощь. А еще молился в пространство, чтобы Ника сумела убежать.

Глава 13. Начало битвы

1.

Уходя от Мирзоева, Атаман неожиданно вспомнил старшего лейтенанта Барминцева. Это была давняя встреча на Кавказе, когда Терпухину пришлось бежать из чеченского плена.

Барминцев. Его звали «снежным человеком» за умение появляться и исчезать на перевалах, среди снегов. Подставленный, преданный, он вел свою, персональную войну до тех пор, пока не погиб.

Тогда, разговаривая со старшим лейтенантом, Атаман не понял его позиции. Барминцев признавал в разговоре с чеченскими боевиками, с контрабандистами и перебежчиками только один язык — пули и ножа. Он не испытывал мук совести насчет того, что своими действиями нарушает права человека.

А Юрий, хоть и был человеком, уже немало повидавшим на своем веку, все равно верил в справедливость законную, в то, что с человеком надо поступать по-человечески.

Они не спорили между собой тогда. Просто каждый оставался при своем.

Терпухин и представить тогда не мог, что однажды он станет таким же, как Барминцев, что превратится в такой же карающий меч.

Жизнь изменила взгляды Атамана.

Итак, Мирзоев ему открыл. Атаман вошел в дом. Хозяин, голый до пояса, обмотанный белоснежными бинтами, напоминал тутового шелкопряда.

— Как тебя, скажи на милость, собака пропустила? А?

— Она не пропускала. Я сам прошел. Ты лучше скажи, как это ты так лихо песика вышколил, что он голоса при нападении не подает?

Мирзоев, видимо, все понял. Его лицо позеленело. Атаман успокоил:

— Жива твоя псина!

— Ну, тебе-то чего волноваться? А я за этого кобеля две с половиной тысячи долларов выложил. Из лучшего питомника Германии привезли щеночка. А потом еще хирургу заплатил, чтоб Норду голосовые связки удалили.

Терпухин присвистнул. О подобных операциях на собаках он только читал. Кажется, так делали нацисты, когда доверяли овчаркам охрану важных объектов. У собаки есть рефлекс — она никогда не нападет молча. Она, как минимум, зарычит. Иногда этого ни в коем случае допустить нельзя.

В гостиной Джохара Терпухин огляделся и показал хозяину, куда ему нужно сесть. Тот послушно опустился в кресло, стоящее рядом со стеной, но не вплотную.

Атаман придвинул себе стул и устроился визави. Под взглядом его спокойных темных глаз Мирзоев почувствовал себя неспокойно.

— Что тебе надо? — спросил хозяин дома.

— Джохар, я тебя не очень понимаю. Ты говорил мне, что ничего не знаешь о том, кто устраивает все эти убийства. Но ты соврал.

Глазки Мирзоева забегали.

— Я не обманывал тебя. Мне ничего не известно.

— Так, Джохар! Ты прекрасно знаешь, что в городе «анчары»! Что им тут надо?

Мирзоев побледнел.

— Я не знаю ни про каких «анчаров»! — испуганно произнес он. Терпухин был уверен: Джохар снова врет.

Юрий неторопливо встал со стула, приблизился к Мирзоеву, вытащил электрошокер, поиграл им перед лицом чеченца.

— Я твоего песика этой штучкой и вырубил. У тебя нет ли желания попробовать на своей шкуре, как оно?

— Юрий! Ты чего? Что тебе от меня надо?

Терпухин укоризненно покачал головой:

— Невнимательно слушаешь, Джохар. Меня интересует, что делают в Сочи «анчары»? И почему они убивали этих несчастных?

— Я ничего не знаю! — снова захныкал толстяк.

Вздохнув, Юрий нажал кнопку на шокере. Между усиками проскочила злая синяя искра, раздался громкий треск.

— Просто так, чтобы ты знал, — сказал Юрий. — Это устройство очень похоже на такую штучку, которой лечат радикулит. Она тоже электрическая, трещит. Только этой, я думаю, больнее получится. Или нет? Как думаешь?

— Юра! Не тронь меня! — завопил Джохар. — Ну чего ты пристал?

— Я к тебе не приставал — я не семиклассник-задира, а ты не первоклашка. Я задал конкретный и простой вопрос, на который ты, я уверен, должен знать ответ. Задал дважды. Третий раз переспрашивать не собираюсь, — Терпухин красноречиво поиграл шокером.

— Юрий! Я старый человек, я хочу спокойно прожить остаток жизни.

— Джохар, ближе к делу. Я не для того пришел, чтобы наблюдать за раскруткой дешевой мелодрамы! Итак, что ты знаешь об «анчарах» в Сочи?

— Их немного. Приехал какой-то их лидер, но не из самой верхушки. Скорее приближенный. Зачем приехал — я не знаю. Честное слово. Ну, и кроме того, еще человек десять. Его охрана, судя по всему.

— Что за они?

— Такой народ, которому пальца в рот не клади — по плечи отхватят.

— Что им было нужно от тебя?

— Хотели, чтобы я помог им расположиться в Сочи так, чтобы недели две никто не нашел. Ну, и чтоб я достал им всем поддельные документы.

— Эмиссар «анчаров» — кто он?

— Его все зовут Хусейном. Не знаю, настоящее это имя или так, на публику. Ему лет примерно пятьдесят пять — шестьдесят. Крепкий такой пожилой человек. Седой почти.

— Ясно. Куда они отправились после тебя?

— Я отправил их в общежитие торгового техникума. В третье! Там комендант прикормлен, всегда держит десяток комнат на случай гостей.

— Вот как. Значит, ты уже их гостями называешь?

Мирзоев попытался вжаться в кресло. Он, казалось, уменьшился в размерах.

— Слушай, Джохар! А ты вообще в курсе, кто они такие — «анчары»? Ты это хоть немного представляешь?

Мирзоев кивнул:

— Знаю. Но, кажется, они тут просто что-то ищут.

— Ага! И по ходу дела просто так устраивают резню, превращают в фарш четверых своих соплеменников. Ничего себе поиски!

Мирзоев развел руками, как бы демонстрируя свою полную беспомощность перед лицом жестокой судьбы.

Раздался звонок — кто-то хотел навестить Джохара Мирзоева.

— А это еще кто? — спросил Терпухин.

— Не знаю, — чуть быстрее, чем следовало бы, ответил толстяк.

— Давай-ка без дезинформации. Кто это, говори быстро!

Мирзоев скорчился и прошептал еле слышно:

— Это «анчар» за документами пришел.

Терпухин довольно усмехнулся:

— Вот и замечательно. Это снимет очень многие проблемы. Ну, пошли, нехорошо гостя на пороге мариновать.

— Нет, я не могу! Они же меня убьют!

— Неужели? Ну а что я с тобой сделаю? Накормлю сгущенкой? Марш открывать!

Мирзоев вскочил и засеменил в прихожую, где продолжал заливаться трелью звонок. Подойдя к домофону, Джохар снял трубку и спросил:

— Кто там?

— Это от Хусейна. Я за документами.

— Открываю, — сказал хозяин, нажимая кнопку.

— Волкодава своего придержи, — посоветовал голос.

— Да нормально все, заходи.

Сказав это, Мирзоев все-таки не выдержал. Его глаза закатились куда-то вверх, открывая белки, и он сполз по стене к ногам Терпухина. Выводить его из этого глубокого обморока у Юрия не было времени.

Он встал так, чтобы визитер, стоило ему пройти сквозь дверной проем, немедленно вышел прямо на него.

Гость уверенно поднялся на крыльцо, посмотрел вокруг и потянул дверь на себя.

Ну что же, надо было отдать должное его выучке: едва увидев Атамана, он попытался отпрянуть, одновременно принимая боевую стойку. Юрий, вцепившись ему в одежду, рванул чеченца на себя и швырнул назад, в глубину коридора. А потом встал на его пути к выходу.

Гость был «анчаром», а у них не было принято бежать в случае встречи с противником. Он процедил что-то сквозь зубы и выхватил нож. Коротко щелкнул фиксатор, лезвие заиграло тусклыми бликами.

Терпухин, не собираясь играть с «анчаром» в честные игры, выхватил наган и нажал на спуск. В замкнутом пространстве коридора выстрел громыхнул, как раскат грома. Выстрелом в упор кисть руки, в которой чеченец держал нож, буквально разнесло в клочья. На роскошные шелковые обои Джохара брызнуло алым. Нож улетел куда-то.

Чеченец, беззвучно разевая рот, посмотрел на то, что осталось от его правой руки. Потом перевел взгляд на Атамана, державшего в руке дымящийся наган.

— Шакал! — заорал «анчар» и понесся на Терпухина, как бык на тореадора. Атаман встретил его локтем в грудь, так что нападавший сделал сальто, а потом упал на грудь с такой силой, что в доме задрожали стекла. Все завершил короткий удар основанием ладони по затылку.

Потом Терпухин отрезал от жалюзи на окне хозяина шнур, туго перетянул руку «анчара» в запястье. Не хватало еще, чтобы этот тип истек кровью! Воспользовавшись поясным ремнем чеченца, Атаман стянул ему руки выше локтей, а затем связал шнурки в его кроссовках. Перетащил чеченца в гостиную. Бросил спиной к дивану, присел рядом и повернул его на живот. На ладони левой руки красовался характерный ветвистый шрам. Что и требовалось доказать!

Атаман несколько раз хлестко ударил чеченца по щекам. С душераздирающим стоном «анчар» вернулся в реальность.

Увидев перед собой лицо Юрия, он рванулся было прочь. И так взвыл от боли, что у Атамана свело скулы.

— Заткнись, — спокойно сказал он.

— Шакал, — простонал чеченец.

— А других слов ты не знаешь? Это плохо. Для тебя плохо, конечно.

— Кто ты? — прохрипел пленник.

— Это не имеет никакого значения. Ты бы лучше спросил, что мне от тебя надо.

— Пошел ты!

— Грубишь, — покачал головой Юрий. — Это очень нехорошо.

Он ощутимо врезал «анчару» по печени рукояткой нагана.

— Что же ты без пистолета-то пришел? — почти по-отечески спросил Атаман.

— Запретили.

— Зря запретили, правда? Получается, что подставили. Скажи, боец, а за каким чертом вы приперлись в этот город?

— Не твое собачье дело! — ответил чеченец и плюнул в Терпухина.

Тот спокойно вытер лицо и снова ударил чеченца.

— Ты только со связанными воюешь? — взвыл тот.

Терпухин почувствовал, что начинает закипать.

— Ах ты мразь, — криво усмехнулся он, подавив в себе невыносимое желание порвать «анчара» в клочья зубами. Вспомнился ему Прохоров, которого вот такие же головорезы замучили, не дав возможности сопротивляться. — В другое время я бы тебя и так прикончил. Кто бы вякал про войну с беспомощными! Я школы не взрываю, священников на куски не режу.

Терпухин пронзил чеченца таким взглядом, что тот струхнул.

— Короче, абрек, — отчеканил Юрий, — что вам здесь надо? Что вы ищете в этом городе? Жить хочешь — рассказывай.

— Ну да, а потом ты меня отпустишь!.. — зло расхохотался чеченец.

— Не отпущу. Но и не убью. Сдам властям. Тебя просто посадят — и все. У нас страна добрая, смертная казнь не применяется. Поживешь еще. А если не скажешь, то пеняй на себя. Я тебя на ремни порежу прямо тут.

«Анчар» попытался отползти. Терпухин, кажется, не просто его напугал. Юрий буквально сломал его. Сейчас от Терпухина исходила мощнейшая волна давления, противостоять которой смог бы не каждый.

— Мы прибыли, потому что совсем скоро тут, на даче Путина, будет встреча его с европейскими премьер-министрами. Приедут Шрёдер и Берлускони. Они собрались обсуждать вопрос борьбы с международным терроризмом. Было запланировано устроить акцию.

— Вы думаете, что сможете вдесятером разобраться с охраной?

— У нас есть свой человек на даче. Он собирался помочь нам. Мы хотели проникнуть туда с моря, на подводных скутерах. Жаль, не получилось сделать все тихо.

Если бы Юрию пришла в голову мысль уточнить, а что имеет в виду этот чеченец, говоря «сделать все тихо», то захваченный «анчар» мог бы рассказать ему о штамме чумы. Но Атаман, естественно, подумал, что речь идет о провале.

— А ты кто? Из ФСБ? — спросил чеченец.

— Нет, я не из ФСБ. И вообще — ниоткуда.

Юрий хотел задать следующий вопрос, уточнить состав группы, ее вооружение, подготовку. Но Мирзоев все испортил.

Атаман услышал за спиной шорох и увидел, как на лице пленного «анчара» мелькнуло звериное торжество. Тело среагировало на долю секунды раньше разума — оно бросило Терпухина в сторону.

В результате удар топорика для мяса, который предназначался для Атамана, пришелся в «анчара». Мирзоев, размахнувшийся не слишком умело, зато от всей души, потерял равновесие и только пробил пленному плечо.

Чеченец и Мирзоев заорали в два голоса. Терпухин, выхватив револьвер, дважды нажал на спуск, вгоняя пули в спину Джохара. Тот обмяк на чеченце, который, ругаясь сквозь сжатые зубы, пытался выползти.

Атаман прицелился и выстрелил ему между глаз.

Он со вздохом огляделся и понял, что следы надо бы замести. Ясно, что в доме непременно должна быть дверь в гараж. Непродолжительный поиск подтвердил это.

Ну а в гараже, разумеется, была канистра бензина. Юрий поставил ее открытой возле тел, предварительно залив дорожку к выходу. Внутрь канистры он сунул полотенце, конец которого тоже положил на пол. Вытащил коробок спичек, зажег пару и бросил на мокрый след. Огонек исчез внутри дома. Юрий успел добежать до калитки, когда за спиной глухо бабахнуло.

Он вышел на улицу и пошел прочь. Пожар заметят минут через десять. Так что лучше быть отсюда подальше.

Атаман снова вышел на оживленную улицу, поймал такси и приехал на морской вокзал. Нашел почтовый киоск, купил карточку для таксофона. Выбрав аппарат с закрывающейся будкой, дождался, пока из нее выйдет мужчина.

Терпухин набрал номер генерала Макаренко. Трубку сняли после третьего гудка.

— Я вас слушаю, — раздался голос генерала.

— Добрый вечер, Иван Федорович. Это Юрий Терпухин.

Пауза. Потом — удивленно-восторженное:

— Ничего себе! А мы уж думали с Ревякиным, где тебя носит? Ну, сознавайся, кого успел похоронить?

Терпухин ругнулся в сторону, а в трубку сказал:

— Тут у вас сейчас забот будет помимо меня столько, что еще заплачете.

— Что произошло? — в голосе генерала Макаренко появились нотки легкой озабоченности.

— Произошло, товарищ генерал. Еще как произошло! В городе «анчары».

— Какие еще анча… Юрий! Повтори еще раз!

— Повторяю: в городе группа «анчаров».

— С ума сойти! Откуда ты знаешь? Ты уверен? Это именно «анчары»?

— Я тут пообщался с одним. У него их шрам. Это «анчары», даю голову на отсечение.

— Могу себе представить, как именно ты с ним пообщался, — буркнул Макаренко.

— Это не имеет значения. Тем более что в противном случае прикончили бы меня. Верите?

— Верю. Если уж ты налетел на «анчаров», значит, они в тебя вцепились. Ладно, а какого черта они в Сочи? Что задумали?

— Подумайте. Что может привлечь сюда группу очень хорошо подготовленных террористов? Какое событие?

Генералу Макаренко понадобилось всего несколько секунд.

— Юрка! Они нацелились на путинскую дачу?

— Именно. Так что вам надо поторопиться.

— Терпухин, давай в управление! Скорее!

— Извините, Иван Федорович, но я точно не у дел. Как-нибудь сами справитесь. Террористы базируются в общежитии номер три торгового техникума — там прикормленный комендант. Их около десяти человек плюс руководитель группы. Его зовут Хусейном. Настоящее ли имя — не знаю.

— Терпухин, что значит «ты не у дел»?

— То и значит! Вы меня звали, чтобы я помог разобраться с убийствами. Я помог — это дело рук «анчаров». По какой-то причине они стали уничтожать внедренных сюда ранее своих же людей. По какой — спросите у Хусейна, когда захватите его. Да, еще один момент, очень важный. На дачу Путина внедрен человек «анчаров». Он должен помочь им проникнуть туда в день встречи, посвященной международному терроризму.

— Юрий! Ну что ты делаешь? Почему ты устраняешься сейчас? Я даю тебе возможность помочь нам по-настоящему!

— Я уже помог, собрав за вас всю информацию. Все, до свидания. А лучше — прощайте.

Он повесил трубку.

На другом конце города, у себя в квартире, генерал Макаренко с ненавистью посмотрел на трубку и изощренно выругался, заставив присутствующую при этом супругу укоризненно покачать головой.

2.

Терпухин вышел на улицу, вдохнул воздух. Ну что же, можно начинать действовать по своему плану. Пусть генерал Макаренко и вся его братия будут уверены, что он вышел из игры. Так спокойнее.

Ну а что на самом деле? А то, что в очередной раз настала пора сказать себе: кто, если не ты? Это будет правильно, по-казачьи. Как и полагается представителю той касты (по-другому и не скажешь), которая находилась на границе между «нами» и «ими».

Юрий не считал себя настоящим казаком — он им был. И потому его мышление всегда отличалось повышенной «государственностью». Может, именно из-за такого мышления он и не мог обрести спокойной жизни.

Неторопливо идя по улице и слушая крики чаек, Терпухин вспоминал, как совсем недавно он и Полина затеяли очередной разговор о том, кто же Атаман и как жить дальше. Они с Полиной любили друг друга — это так, но неприятные разговоры порой возникали сами собой.

— Юрочка, если бы ты знал, как мне непросто каждый раз, когда ты уходишь на очередную персональную войну, отпускать тебя. Я хочу, чтобы ты был рядом, по возможности всегда.

— Я рядом, радость моя, где бы ни находился.

Полина вздохнула:

— Это так просто говорить. А ты поставь себя на мое место. Ты говоришь: мне нужно уехать, это ненадолго, я обязательно вернусь. А через неделю мне сообщают, что ты лежишь в больнице с пулевым ранением и вообще непонятно, как выжил. Ты хоть понимаешь, каково мне?

— Да, понимаю. Но что поделать, если я должен быть там, куда иду?

— Кому ты должен?

— Только самому себе, Поля! Это самый тяжелый долг. И если я хочу называть себя казаком не потому, что иногда надеваю красивый синий мундир и прицепляю шашку, то должен оправдывать свое звание. Помнишь, какой девиз на моей шашке?

На старинной казацкой шашке, подаренной Терпухину на станичном круге, когда его выбирали атаманом, красовались слова: «Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай».

— Помню.

— Понимаешь, у каждого из нас есть такая невидимая шашка с тем же девизом. И каждый обращается с ней по-своему. Кто-то заворачивает в газету и забрасывает далеко за шкаф. Кто-то машет ею только для виду и не смеет нанести удар. А кто-то обращается с ней как с настоящим оружием. Оно всегда наготове и всегда заточено. И бьет тогда, когда надо. Полина, ну ты же сама казачка!

— Да я все это понимаю, но ты тоже пойми! Я столько лет жила без тебя, потом мы вроде оказались рядом. И что в итоге? В итоге тебя швыряет чуть ли не по всему миру. И мне остается только ждать — придешь ты снова или нет. Или мне придется провожать твой гроб.

— Ну зачем так мрачно?

— А как еще? Мне что, плясать и радоваться тому, что я в любой момент могу тебя потерять?

— Ты меня не потеряешь.

— Ой, Юрочка, хотела бы я иметь такую же уверенность!

— С тобой поделиться? — Терпухин попытался свести все к шутке.

Но Полина, похоже, на шутки не была настроена. Тогда она заплакала и ушла домой. Юрий пытался несколько раз навестить ее, но Полина попросила некоторое время на размышление.

До сих пор у них ничего не было ясно.

Впрочем, может, как раз это и к лучшему. Потому что Юрий решил разобраться с «анчарами» всерьез.

Намерение было не таким уж безумным, поскольку эта организация была не слишком многочисленной. Но наносить удар следовало прямо в сердце. А сердцем было небольшое укрепленное поселение на территории Чечни. Именно там жили идейные лидеры, оттуда велось руководство ячейками «анчаров» в разных местах России и Кавказа. Если уничтожить главных, то оправиться от такого удара «анчары» уже не смогут.

Именно поэтому Атаман приказал Евгению Гришину, чтобы тот оповестил своих бойцов. Женька способен поставить под ружье человек десять — пятнадцать. Ну, если поднапрячься, то найдется еще столько же. Ну а что могут сделать два десятка прекрасно подготовленных профессионалов боя, обрушившихся на противника, когда он этого не ждет, — рассказывать не надо.

Юрий почувствовал усталость. Сегодняшний день оказался чертовски насыщенным. Пора спать. Завтра все может оказаться ничуть не менее увлекательным.

3.

Макаренко быстро переоделся. Мундир надевать не стал — ограничился просто костюмом. Набрал с мобильного номер генерала Астахова.

— Гена, давай срочно в управление, — сказал Иван Федорович. — У нас, кажется, большие проблемы. Надо их разрулить, пока они не перешли в неприятности!

— Что такое? — озабоченно спросил Астахов.

— Гена, не по телефону. Собирайся.

— Понял, скоро буду.

Макаренко вызвал служебную машину, и они с Астаховым оказались у порога ГУВД в одно и то же время.

Поздоровались, прошли в кабинет к Макаренко. Тот поставил воду для кофе.

— Ну, давай, пугай! — усмехнулся Астахов.

— А это не запугивание. Мы с тобой не гимназистки, а профессионалы. И если речь заходит о критической ситуации — надо думать, как с ней разобраться.

— Все так плохо?

— «Анчары» в городе.

Астахов издал короткое мычание, в котором слышался осторожный интерес.

— И что они тут собираются делать? Не говори, я попробую угадать. А не потому ли к нам такие «высокие» гости, что на днях сюда прибудут всякие премьеры вперемешку с президентами?

— Угадал.

— Ну что же, вполне логично с их стороны устроить потеху именно сейчас. Прекрасный шанс напугать мировую общественность!

— Ну да, примерно так.

— А что нам известно?

Макаренко самодовольно усмехнулся:

— Нам точно известно, что местом базирования чеченцев является общежитие номер три Сочинского торгового техникума.

— Примаков совсем обнаглел!

— Ты знаешь про то, что чеченцы его прикормили?

Астахов развел руками:

— Его прикормили отнюдь не только чеченцы. Он вполне исправно работает моим информатором. Видимо, ему сейчас заплатили слишком хорошо. Или так же хорошо запугали. Так или иначе — надо ему мозги прополоскать.

— Но нашли же место, гады! Если устраивать штурм — может достаться остальным жителям общаги, — проговорил Макаренко.

Астахов возразил:

— Лето на дворе! Какие там студенты?

— Да у них на носу последний вступительный экзамен. Там абитуриентов полно!

— Ладно, тут мы уж как-нибудь извилинами пошевелим.

— И еще одна проблема, — Макаренко сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость этой информации. — Есть внедренный человек в персонале «Бочарова ручья».

С Астахова мигом слетела вся его вальяжная уверенность. Информация действительно была шокирующей.

— Кто?

— Не знаю. Мой источник информации тоже не знает ничего, кроме факта существования этого «крота».

— С ума сойти! До встречи — десять дней! Как нам поступить? Арестовать всех, выпотрошить как следует, а потом отпустить всех невиновных с извинениями?

— Может, есть возможность под благовидным предлогом отложить встречу? — предложил Макаренко.

— Спятил! Президент отправит нас подальше! То есть сначала он просто изменит место проведения встречи, а потом уволит нас к чертям. Мы фактически распишемся в собственной беспомощности, если так сделаем. Нет, давай-ка не будем торопиться с докладом президенту. У нас пока еще есть время разобраться в ситуации.

— Но докладывать-то все равно придется?

— Вот и доложим в службу охраны. Причем доложим не в таких тонах, что, мол, «господин президент, переносите встречу, а то на даче у вас террорист», а по-нормальному: дескать, «обнаружена деятельность внедренного агента противника, начинаем оперативные мероприятия».

— Ну, пожалуй, так, — согласился Макаренко.

— А вот наших друзей в техникуме пока не трогаем. Выставим наблюдение у общежития и в нем самом. И уже когда разъяснится положение дел с этим «кротом», мы их прихлопнем.

— Тоже правильно. Я немедленно вызываю начальника службы наблюдения.

Но сделать это Макаренко не успел. Его служебный телефон зазвонил.

— Это из дежурной части. Что такое? — озабоченно спросил генерал, подняв трубку. Выслушал все, что ему говорили. Повернулся к Астахову:

— На моего следователя напали у него дома. Кажется, это тоже «анчары». Он как раз занимался серией убийств. в общем, это я тебе потом расскажу.

Макаренко спросил у дежурного, где сейчас Ревякин. Положив трубку на рычаг, сказал:

— Едем в пятую клиническую больницу. Сергея отвезли туда, надо с ним поговорить.

Они сели в автомобили, и два черных «вольво» рванулись сквозь бархатную черноту сочинской ночи.

На дорогу до больницы они потратили всего пятнадцать минут. И приехали слишком рано. Ревякина еще перевязывали. Дежурный врач успел рассказать генералам, что пациенту сломали три ребра, отбиты кое-какие внутренние органы. Строго говоря — на две недели лечения.

Наконец генералы получили возможность поговорить с капитаном Ревякиным. Он лежал на кровати под капельницей и смотрел на пришедших запавшими, лихорадочно блестевшими глазами, отчетливо выделявшимися на бледновосковом лице.

Макаренко присел на табурет возле кровати. Астахов пристроился рядом.

— Ну, как? Жить будем? — спросил Иван Федорович.

— Куда я денусь? — усмехнулся Ревякин разбитыми губами.

— Что там было?

— Что было? Я нашел еще одну из девушек, которые могли стать жертвами. Вы же видели результаты антропологической экспертизы?

— Да, видел. Они как сестры.

— Там была еще одна. Ее звали Ника. Она объяснила, почему за девушками шла охота.

— Рассказывай, Сережа! — подбодрил Макаренко.

— Уже достаточно давно в персонал дачи Путина внедрили «анчара». Ника была курьером — везла для него контейнер с модифицированной чумой. Она доставила его в Сочи, спрятала, а потом за что-то попалась.

— Она попалась за то, что в одиночку отдубасила милицейский патруль, — вздохнул Астахов.

Ревякин пристально взглянул на генерала. Тот ответил ему таким же взглядом.

А потом Сергей стал пересказывать то, что услышал от Ники. Как ее ломали, превращая в совершенно другого человека, как она не выдержала внутреннего конфликта, как прежняя личность взяла верх, как Ника решила сбежать подальше, чтобы не попасться ни «анчарам», ни отделу по борьбе с терроризмом.

Макаренко покачал головой:

— А где девчонка-то?

— Она убежала, когда ворвался этот тип. Тот, кто меня отделал. Видимо, за ней уже следили.

— Ага. Значит, мы не можем у нее спросить, не знает ли она, кто внедрен на дачу Путина?

— Я знаю. Это Гарри Артузов, начальник обслуживающего персонала, — ответил капитан Ревякин.

Генералы переглянулись.

— Ну что, Геннадий? — спросил Макаренко. — Как дальше себя ведем?

— А что думать? Теперь мы знаем и про «анчаров», и про Артузова. Если что — можно орудовать прямо сегодня.

— Я боюсь за Нику, — сказал Ревякин и смутился.

— Да я понял, что у тебя любовь с первого взгляда! — проворчал Макаренко. — Ну, постараемся ее достать живой. Пошли, Гена, надо приниматься за дело.

Генералы покинули палату и на этот раз сели в одну машину.

— Сейчас уже полтретьего ночи, — сказал Астахов. — Значит, наш клиент с дачи завтра должен снова быть на работе. Может, там его и взять?

— Идея неплохая. Я бы так и сделал.

— Вот и сделаем. Пришлю туда оперативную группу, чтоб его оприходовали. А завтра возьмемся и за наших постояльцев из общаги. Кстати, я надеюсь, что начальник службы наблюдения уже прибыл.

Да, он прибыл и ждал их в управлении, клюя носом в кресле возле кабинета Макаренко. Увидев входящих генералов, он вскочил и моментально преобразился в человека, готового выполнить любое поручение.

— Привет, Тимофей, — поздоровался Макаренко. Астахов тоже протянул полковнику Тимофею Усову руку.

Тот ответил спокойным рукопожатием, а потом спросил:

— Что за аврал, товарищи генералы?

Генералы вкратце описали обстановку.

— Понятно. Мне нужно в этом убедиться?

— Да, но не только, — ответил Астахов. — Еще ты должен будешь отслеживать их перемещения. Можешь задействовать любое количество людей, я разрешаю. Если понадобится — снимай со всех других заданий. Завтра дам еще и своих. Но так или иначе, эти «духи» должны быть под колпаком. Понятно?

— Так точно! Я могу прямо сейчас заняться установкой наружного наблюдения, а ближе к утру отправлю кого-нибудь поталантливее, чтоб прямо в общаге сориентировался. Надо же знать, где именно они поселились.

— Действуй, Тимофей, — кивнул Макаренко. Усов вышел.

— Поразительный человек! — сказал Астахов. — Он только что ушел, а я уже с трудом могу вспомнить его лицо.

— Да ты что! Тимоха Усов — это легенда. Он двадцать лет отработал в наружке, он способен перевоплотиться в кого угодно. Если понадобится, то он в свои сорок семь подростка изобразит. Я не удивлюсь, если завтра он сам в эту общагу и влезет.

— А не рискованно?

— Рискованно! Но с тех пор, как он в кабинете работает, ему хочется иногда быть, как говорится, «на земле». Чтобы квалификацию не терять.

— Ладно, тогда я за него спокоен, — улыбнулся Астахов. — Что мы дальше делать будем?

— Готовь оперативную группу, надо заранее приехать на дачу президента, чтобы встретить этого Артузова с распростертыми объятьями.

— Хорошо, — сказал Астахов. — Тут работа и вправду больше для моего ведомства. Но общагу разрабатываем вместе, чтобы и тебе перепало благ и почестей.

— Какой щедрый! — засмеялся Макаренко.

— Ваня, я всегда такой.

— Я вот еще что подумал, Гена. Надо дать ориентировки на всех остальных, кого могут убить «анчары». Пусть их ловят и по одному доставляют к нам. Правильно?

— Правильно, — согласился Геннадий Антонович.

— А что эта девчонка, которая Ника? — прищурился Макаренко.

— Ее, может, уже и в живых-то нет!

— Так она же убежала! Предположим, нам удастся ее поймать. Что тогда?

— Не знаю, — пожал плечами Астахов. — Наверное, надо сажать. Она же привезла сюда эти бактерии?

— Ну, привезла. Но они же не попали в нужные руки. И не попадут — девчонка восстала против своих же коллег.

— Ладно тебе, Ваня. Ты лучше прямо скажи — выгораживаешь ее для своего любимчика следователя. Что, я не прав?

— А если даже и прав? — отмахнулся Макаренко. — Пусть дитя потешится. Опять-таки, ты сам понимаешь, что лучше ее не засвечивать. Расскажет широкой общественности про твои опыты — и все, плакало твое кресло.

— Я же не возражаю, — ответил Астахов. — Если там и вправду мелодрама, так на здоровье. Только я возьму их обоих и очень попрошу, чтоб помалкивали. Насчет этого-то не возражаешь?

Макаренко покачал головой:

— Не возражаю.

Астахов уехал к себе в управление. Макаренко остался в кабинете, ожидая первых докладов от наружного наблюдения.

У себя Астахов покопался в памяти рабочего компьютера, в котором, помимо всего прочего, хранились данные о личном составе. Генерал отобрал пятерых надежных и проверенных в деле сотрудников, позвонил каждому из них и приказал немедленно прибыть в управление по борьбе с терроризмом.

Теперь следовало выйти на связь со Службой безопасности президента, чтобы получить разрешение на проведение операции по задержанию на даче «Бочаров ручей».

И тут, к его удивлению, началось нечто странное. У Астахова сложилось впечатление, что его не принимают всерьез. Как будто бы он не руководитель регионального бюро по борьбе с терроризмом, а телефонный шутник.

На часах было четыре тридцать, когда ему пообещали перезвонить. В четыре сорок начали один за другим прибывать сотрудники, которым было предназначено стать силовой единицей данной операции.

Для начала Астахов сделал короткий экскурс в историю «анчаров», потом сказал, что каждому из них предстоит выдержать серьезное испытание — боевое и моральное. На то, что Артузов сдастся без сопротивления, надеяться не приходилось.

Предварительный инструктаж занял минут пятнадцать. Звонка не было. Астахов неприязненно покосился на телефон, как будто сам аппарат был виновником такого невнимательного к нему отношения.

Потом начался «мозговой штурм» — обсуждались всевозможные варианты развития событий и поведения участников. Генерал делал особый упор на то, что Артузова по возможности следует взять живым. Через него есть шанс выйти еще на кого-то, хотя бы на тех, кто ему помогал в поимке и истязании всех четверых убитых.

Телефон молчал еще добрых полчаса. Астахов уже хотел было плюнуть на все и позвонить по прямой линии в резиденцию президента, но внезапно раздался звонок. Ответ был такой: не устраивать задержание на даче, брать Артузова прямо дома.

Астахов принял это указание даже с некоторым облегчением — можно было больше не играть в конспирацию.

Он положил трубку и сказал:

— Ну, все меняется. Едем к нашему клиенту домой. Вполне возможно, что он спит, но этой ночью он уже покидал жилье, так что, может статься, и не спит. Короче, будем осторожны. Поехали!

Генерал твердо решил, что на этой операции он должен присутствовать.

Вызвали микроавтобус — черную лакированную «душегубку» с тонированными стеклами.

Было уже почти светло, до восхода солнца оставалось около получаса. С моря веяло йодом и свежестью. Не было жары, так действующей на нервы днем. Людей тоже не было.

Просто замечательное время для проведения любой операции!

Они въехали во двор Артузова.

— Ну, что? — спросил один из оперативников. — Идем сразу на приступ?

— Наверное, надо проверить, дома он или нет. Ну-ка, ребятки, организуем телефонное хулиганство? Вон автомат — кто-нибудь рысью туда… вот номер Артузова. Звонишь и хулиганишь.

— Это как? — уточнил другой опер.

— Ты что, в детстве по телефону не безобразничал? — рассердился генерал.

— Было дело, — смутился оперативник.

— Так вот, иди и хулигань. Шуточки с тех пор практически не поменялись!

Глава 14. Зачистка как факт

1.

Ника бежала, пытаясь не обращать внимания на камешки, впивавшиеся ей в ступни. Она понимала, что сейчас нужно отвлечь противника от Ревякина. Сергей может помочь — он поднимет на ноги свое управление, и тогда, может быть, ей удастся остаться в живых. А если не удастся — что же, выходит, не судьба.

Позади зашумел мотор, блеснули фары. Ника поняла, что этот неизвестный решил догнать ее на машине. Тем хуже для него — сейчас она свернет во дворы и исчезнет.

Когда до машины оставалось метров пятнадцать, она нырнула в промежуток между двумя панельными «хрущевками». Началось петляние по дворам. Пожалуй, она вполне могла считать себя заблудившейся. Сейчас было главное — не забежать в какой-нибудь тупик.

Машина шумела позади, водитель крепко висел на «хвосте». Ника почувствовала, что бежать больше не может — ноги превратились в два сгустка боли, а дыхание со свистом вырывалось из легких.

Тогда она свернула резко вправо и побежала как можно быстрее, вкладывая в этот бросок все силы, которые еще оставались.

Позади все стихло, но через некоторое время раздался громкий топот. Преследователь не намеревался оставлять ее в покое. Тем лучше. Тем больше вероятность того, что в ближайшее время Гарри Артузов будет выведен из игры.

Ника пробежала еще немного и очутилась в очень странном дворе. С одной его стороны был дом. Обыкновенная трехэтажка. Судя по количеству строительных лесов, дом был на капитальном ремонте, а все жильцы попали под выселение. С другой стороны двора возвышалась стена неизвестного предприятия. Между домом и стеной росло несколько деревьев, окружавших детскую площадку. Ника представила, каково играть в таком месте маленьким детям, и ужаснулась.

Топот усилился. Ника попыталась сделать то же самое, но со страхом поняла, что убежать она не сможет. Тогда она неожиданно и резко развернулась и бросилась под ноги настигавшему ее человеку.

Тот рухнул. Ника несколько раз ударила его, надеясь, что сможет попасть в важные для жизнедеятельности точки.

Нападавший сумел изловчиться и ухватил Нику за волосы. Ника вцепилась в лицо противнику, пальцы нащупывали глаза, чтобы, как ее учили, выдавить их.

Преследователь ударил ее головой об асфальт — раз, другой. Ника обмякла.

Нападавший поднялся с земли, стер с лица кровь. Все-таки эта девчонка здорово его разукрасила. И с учетом грима, который наверняка размыт и ободран, можно представить, какой монстр может предстать перед глазами случайных прохожих.

Он осмотрелся, но не понял, где находится. Понял только, что тащить бесчувственную девчонку до автомобиля — ненужный риск. Надо оставить ее где-то здесь, а потом подъехать и забрать.

Он взвалил Нику на плечо и вошел в пустующий дом. Вдохнул воздуха и понял, что процесс реставрации этого здания, пожалуй, затянулся. Ничто не намекало на то, что здесь есть атрибуты активного ремонта. Ни корыт со штукатуркой, ни штабелей кирпича. И главное, нет сторожа.

Он отнес Нику на третий этаж. Проверил, в каком она состоянии. После полученных ударов она должна была пролежать без сознания еще минут десять. Чтобы подстраховаться, он достал из кармана пузырек и носовой платок. Намочил его содержимым флакона. В воздухе разнесся сильный сладковатый запах. Это был хлороформ.

Подержав платок у лица Ники, преследователь положил ее у стены, снял с себя рубашку и протер лицо.

Артузов (а нападавшим был именно он) уложил Нику в багажник своей машины. Девушка спала, точнее, находилась под общим наркозом.

«Интересно, — размышлял Артузов, — что она рассказала этому недобитому менту? Ну, про то, что она из «анчаров», — факт. Что еще? Могла она оказаться тем самым курьером, который вез штаммы чумы и чья личность так и осталась неустановленной? Могла. То есть если она была курьером, то она видела и меня. Вот это очень неприятно. Подобное означает, что сорвана не только «тихая» операция по уничтожению важных персон в «Бочаровом ручье». Получается, что второй вариант тоже под угрозой. Меня, который смог бы обеспечить «окно» в охране дачи со стороны моря, не будет. Значит, далеко не факт, что группа Хусейна сможет прорваться. Они, конечно, пойдут все равно — на то они и «анчары». Но кто знает, что выйдет из такого вот жеста отчаяния?»

Артузов подъехал к «ракушке». Осмотрелся. Никого постороннего не наблюдалось. Ну что же, значит, проблем не будет. Он загнал машину внутрь, вытащил Нику из багажника, положил на бетонный пол и пристегнул наручниками к скобе, вмурованной в стенку. Браслеты затягивал не жалея — этих чертовых «отражений» запросто могли научить вытаскивать руки из оков.

А теперь пора домой.

2.

Телефонное хулиганство результата не принесло. Одно из двух — либо Артузова не было дома, либо он спал с отключенным телефоном. Последнее было маловероятно, так как работа Гарри не позволяла ему отключаться от окружающего мира.

Астахов отдал приказ ждать.

Прошло минут сорок, когда со стороны пустыря показался человек. Он шел к дому Артузова. Астахов присмотрелся и узнал в нем самого Гарри.

— Приготовились! — скомандовал он.

Приближаясь к дому, Артузов машинально отметил, что рядом с его подъездом стоит какой-то микроавтобус с тонированными стеклами. Он обошел его со стороны водителя. Нет, в кабине, кажется, не было никого.

Артузов подошел к подъезду.

И тут он услышал за своей спиной тихий щелчок. Наверное, никто не обратил бы на него внимания. Да и сам Артузов в других обстоятельствах почти наверняка проигнорировал бы его.

Но только не сейчас.

Он развернулся на месте, чтобы увидеть, что от микроавтобуса к нему бегут люди. Пятеро.

— Стоять! Ни с места! — крикнул ближайший из бегущих.

Артузов сделал прямо противоположное — он рванулся вдоль дома прочь, ругая себя за отсутствие пистолета.

Преследователи оказались очень проворными — Гарри спиной почувствовал, что они вот-вот окажутся на расстоянии протянутой руки.

Артузов сделал короткий рывок, увеличивая дистанцию. Слитный топот за спиной разбился на несколько отдельных стаккато. Отлично! Его преследует уже не группа. Значит, можно, как выражался их инструктор по рукопашному бою, отсекать хвост частями.

Он крутанулся на месте и практически с ходу ударил ближнего преследователя в живот. Тот сложился, как перочинный нож. Артузов добавил ему коленом по голове и снова бросился бежать.

Главное, чтобы они не начали стрелять. Тогда, пожалуй, все будет очень плохо.

Артузов выскочил в соседний двор. Преследователи снова наступали на пятки.

Артузов перепрыгнул через капот какого-то автомобиля. Взвыла сигнализация — кто-то из бегущих сзади врезался в крыло. Гарри почувствовал на плече чью-то руку и крутанулся, увлекая противника наземь. Тут набежал кто-то еще, и Гарри получил сокрушительный удар в челюсть.

Нет, свалить его было отнюдь не просто. И наверное, зря преследователи-оперативники не пристрелили его на месте. Потому что теперь у них не было времени на то, чтобы достать оружие.

На Артузова навалились, но он вывернулся, плюнул кому-то в глаза кровью, сумел встать, отбил удар, направленный в голову, сам ударил в ответ.

И тут он увидел валяющуюся на тротуаре железяку — кажется, железнодорожный костыль. Им он принялся наносить удар за ударом. А потом побежал дальше.

Когда Астахов выскочил из подъехавшего микроавтобуса, он увидел, что его воинство имеет весьма потрепанный вид, а Артузова и след простыл.

— Вашу мать! — заорал он. — Как детей маленьких, вас отделали! Кого я держу в управлении? Где теперь эту суку искать?

Оперативники молчали — сказать им было нечего.

Астахов вытащил мобильный телефон, набрал номер Макаренко:

— Ваня, у меня тут полная ж… — мои орлы Артузова упустили! Короче, собираемся — и на общежитие. С него станется этого Хусейна предупредить. Не хватало еще какого-нибудь захвата заложников.

— Это не очень хорошая новость. Ладно, что мне сделать?

— Вызови кого надо и отправь его на разведку в общежитие. Понял?

— Понял, — ответил Макаренко. — Возвращайся. Будем операцию разрабатывать.

— Буду у тебя минут через сорок.

Астахов помог загрузиться в микроавтобус двоим своим людям, которым досталось значительно больше других, сел в кабину возле водителя и сказал:

— Меня отвезешь в ГУВД, а этих каскадеров — в больницу. Поехали!

3.

Как и предполагал Астахов, начальник службы наблюдения и слежения полковник Усов решил идти в общежитие сам.

— Посмотрим, что получится у динозавра, — подмигнул он возразившему было Макаренко.

— Как думаешь туда попасть?

— Не знаю. Хотя есть одно соображение. Надо бы через коменданта, но тот вполне может быть либо напуган чеченцами, либо куплен. Придется его нейтрализовать. Так что пойду не один. Возьму пару ребят, разыграем там какую-нибудь комедию. Да вы не переживайте. Я еще не настолько потерял нюх и квалификацию, чтобы провалиться.

Они поехали под видом пожарной инспекции. Один в возрасте и двое молодых. Капитан и лейтенанты.

Общежитие, девятиэтажное сооружение, достаточно уродливое с виду, стояло в маленьком сквере. Правда, сквером его назвать было трудно. Когда-то, при строительстве здания, поленились заняться благоустройством территории и сделали вид, что «так и было». В результате получили неровный газон с несколькими уродливыми деревьями, здоровенной лужей точно в центре, не пересыхающей все лето, и участком, напоминающим свалку. На нем валялось то, что приносили сюда обитатели бомжатника, прилепившегося сбоку сквера.

На часах было без двадцати девять.

«Пожарники» вошли в фойе. В стеклянной будке сидел скучающий охранник. Он читал какую-то газетенку. Увидев троих в форме пожарной охраны, отложил прессу и вышел навстречу. Что ж, пожарная инспекция — это такие гости, которых не ждут и не любят, зато стараются принять как можно лучше.

— Доброе утро, — первым поздоровался Усов. — Мы тут к вам с текущей проверочкой. Можно?

— Да, конечно! — улыбнулся охранник. — Сейчас вахтерша вернется, и я вас к коменданту отведу.

Пришла вахтерша, дожевывая что-то на ходу.

— Ой, а это к нам?

— К нам, Макаровна. Сейчас провожу к коменданту.

Они прошли турникет и повернули в коридор налево — полутемный, освещаемый только окном в торце и одной-единственной лампочкой в грязном плафоне.

Возле кабинета с табличкой «Комендант» охранник остановился, постучался в косяк и вошел.

Комендант общежития номер три Примаков сидел за столом и пил чай. Рядом с ним красовался безусловно запрещенный к использованию на рабочем месте предмет — электроплитка. Увидев, кто вошел, комендант чуть не поперхнулся и торопливо спрятал плитку под стол.

— Ладно, Слава, иди, — махнул охраннику комендант, поднимаясь навстречу Усову.

— Доброго утречка, — пропел он. — А чего это вы к нам зачастили? Вроде только на прошлой неделе комиссия была. И полный допуск поставила — можем спокойно принимать жителей в новом учебном году. Есть и заключение. Сейчас покажу.

Судя по бегающим глазкам, заключение он просто-напросто купил. И теперь боялся, как бы новый проверяющий не оказался неподкупным.

— Ничего-ничего, — ответил Усов, подходя ближе. — Мы просто пройдем, оповещатели пожарные посчитаем. — Неуловимо-изящным движением он показал коменданту корочку ГУВД.

Примаков побелел.

— Но.

— Спокойно, — металлическим голосом произнес полковник Усов. — Не дергайся. Жить будешь. Ну-ка присядь.

Комендант послушно плюхнулся на стул.

— Так, дружище. А не подскажешь, где у тебя чеченцы живут?

— Какие еще чеченцы? Кто вам такую ерунду сказал? Никогда не принимал у себя нелегальных жильцов и не собираюсь!

— Это ты правильно делаешь, уважаемый. Но вот беда — поступил к нам сигнал, что в общежитии номер три Сочинского государственного техникума торговли проживает около десяти лиц кавказской национальности, никак не могущих быть абитуриентами.

— Это почему «не могущих»? Ну да, есть у меня несколько поступающих ребят-кавказцев. Наверное, ваш «сигнальщик» перепутал.

— Что перепутал наш источник — не твоего ума дело. Мы получили от него конкретную информацию, которую обязаны проверить.

— Идите проверяйте, — Примаков изобразил на лице безразличие. — Мне-то чего бояться?

Полковник Усов одобрительно похлопал его по плечу:

— Правильно, нечего бояться. Мы не кусаемся, а если проверка не выявит незаконных жильцов — наш источник получит жесткое взыскание. Пошли, ребята!

За дверью Усов сделал знак всем остановиться и указал на чуть приоткрытую дверь кастелянши. Они вошли в помещение и притаились.

В щель было видно, как из кабинета выбежал Примаков и, не оглядываясь, засеменил к лестнице.

— За ним! — приказал Усов.

Комендант был задержан, когда хотел спуститься в подвал. При этом он стал кричать, что его не имеют права ни в чем подозревать.

Усов саданул коменданта под дых, а потом все втроем они отволокли его в кабинет.

— Ну что? Надо тебе, я вижу, проветриться.

— Что вы хотите? — выдавил из себя Примаков.

— Ничего особенного. Пацаны, этого кадра отвезете в управление.

— А вы, товарищ полковник?

— А я пойду проверять состояние пожарной безопасности.

Примаков побледнел. Его взяли под руки и повели наружу. Перед вахтой предупредили:

— Лицо попроще, а то как на эшафот. Что люди подумают?

Первым делом Усов пошел проверять цокольный этаж. Именно туда так спешил Примаков, и полковник Усов крепко сомневался, что комендант хотел припрятать там сломанный огнетушитель.

И он оказался прав.

Когда он спустился вниз, то сразу же услышал голоса. Разговор шел не на русском языке. Шум доносился из боковой двери — в подобных помещениях располагаются обычно всякие бытовки и подсобки.

— Есть кто? — крикнул Усов, понимая, что попытка пройти тайно не увенчается успехом.

Голоса стихли. Из дверей, аккуратно прикрыв их за собой, вышел молодой рослый чеченец.

— Здравствуйте, — торопливо заговорил Усов, оглядываясь. — Вы ведь работаете здесь?

— Работаю, — невозмутимо подтвердил мужчина. — Я тут столяр.

— А не подскажете, где тут у вас пожарный кран?

— Вон там, — показал чеченец. Он стоял у двери все время, пока Усов открывал щит и копошился в нем, делая пометки в журнале.

Наконец полковник решил, что спектакль закончен. Он вышел, поблагодарив чеченца. Тот равнодушно ответил ему кивком.

Отойдя от общежития подальше и набрав с мобильника номер генерала Макаренко, Усов доложил:

— Товарищ генерал, они точно здесь. К гадалке можно не ходить.

4.

Примаков еще долго отпирался. Но когда ему сказали, как зовут главного в группе боевиков, засевшей в общежитии, сник.

— Они грозили, что семью убьют, — торопливо сказал он.

— А мне почему-то кажется, что тебе просто денег дали. Или нет? Или я ошибаюсь? — навис над комендантом Астахов.

Тот промолчал.

— Где живет Хусейн? Неужели тоже в подвале?

— Нет, не в подвале. Там, внизу, только его бойцы. А Хусейн — человек уважаемый, ему ли жить с простыми бойцами?

— Ясно. Ну а ты ему комфорт обеспечил. Комната какая? — спросил Макаренко.

— У кого?

— У Пушкина! В какой комнате живет Хусейн?

— В девятьсот десятой. Я его нарочно наверх поселил. Там абитуриентов нету.

— Ладно, сейчас ты просто посидишь у нас в камере, подумаешь о своей будущей жизни.

— А что такое? — испугался Примаков.

— А то, уважаемый, что ты обязан был информировать нас о появлении у тебя этих ребят! — холодно сказал Астахов. — Я тебя не для того в информаторах держал, чтобы ты мне такие подлянки строил! Так что готовь список вещей, которые надо будет тебе передать на отсидку.

Примакова уводили под руки — он просто не держался на ногах.

— Ну, Тимофей, а ты что скажешь? — обратился Макаренко к Усову-пожарному.

— А что говорить! Хусейна взять будет нетрудно. Раз уж он там один живет, то накроем. А вот внизу. Вот так выглядит этот этаж.

Он положил перед генералами лист бумаги, на котором был изображен план цокольного этажа.

— Отличная работа, полковник, — пожал ему руку Астахов. — Только знаешь, Хусейн-то наверху точно не один. Общага ведь эта блочного, а не коридорного типа?

— Ну да.

— То-то. Уверен, что в одном блоке с ним живет охрана. Не думаю, что больше трех, но есть. Да и сам этот Хусейн не просто руководитель — у «анчаров» не принято отдавать командование тому, кто не способен постоять за себя в бою. Так что нужны нормальные бойцы. Я опасаюсь еще, как бы наш беглец не предупредил Хусейна и его людей. А ведь он может, — сказал Астахов.

— Может, — согласился Макаренко. — Я предлагаю поторопиться со сбором штурмовой группы.

Астахов успокаивающе поднял руку:

— Я вызвал СОБР, они уже едут к управлению.

Отряд быстрого реагирования прибыл на автобусе. Обыкновенный туристский «мерседес» со слегка затемненными стеклами. Никаких опознавательных знаков, свидетельствующих о том, что в этом транспортном средстве едет полсотни бойцов спецназа. Кто-то пошутил по этому поводу, что если вдруг шайка грабителей туристов остановит именно этот автобус, то-то удивятся, когда окажутся на земле пузом вниз!

СОБР доложил о своем прибытии. Генерал Макаренко выглянул в окно — автобус стоял у крыльца. Открылась дверца, и на асфальт шагнул майор Пугачев — командир Сочинского СОБРа. Долговязый, худощавый, он не производил впечатления мощного бойца. Но первое впечатление всегда обманчиво — это все, что можно было сказать на сей счет. Пугачев поправил берет, надел темные очки и вошел в здание ГУВД.

— Пижонится майор, — заметил Макаренко.

— Ему можно, — ответил Астахов.

Пугачев вошел в кабинет, отстучав какой-то мотивчик. У порога вытянулся по стойке «смирно», отдал честь высоким чинам и перестал изображать бесправного подчиненного — со всеми присутствующими он был в хороших приятельских отношениях.

— Доброе утро. Что нам сегодня предложат? — спросил майор приятным звонким голосом.

— Присядь, Коля, — сказал Астахов. — Дело сегодня предстоит непростое. В Сочи проникла группа вооруженных чеченских боевиков, представителей организации «Анчар». С помощью коменданта общежития торгового техникума они туда заселились. Ваша задача — ликвидировать боевиков рядового звена. Руководитель этой группы — некий Хусейн. Вот его было бы желательно захватить живым.

— Понятно. Давайте диспозицию.

— Вот план цокольного этажа общежития. Там базируются все боевики, кроме Хусейна. Тот живет на девятом этаже. Предполагаем, что с небольшой охраной.

— А, ну да. Белая кость. Негоже ему с простыми воинами ислама из одной посуды жрать. Ну, так это все упрощает. Внизу мы их покрошим, как винегрет. А Хусейна возьму лично я. С несколькими ребятами. Только надо незаметно к общаге подобраться.

— Там с этим неважно. Боюсь, что возможности по-настоящему скрытого проникновения у вас не будет.

— Скверно. Ну, тогда попробуем с налету. Кстати, а в этом цоколе окна есть?

Пришлось звать коменданта. Увидев человека в черной спецназовской форме, Примаков окончательно потерял веру в себя и будущее. Его волновало теперь только одно: какой срок он получит за соучастие.

Он рассказал, что в цокольном этаже окна стандартные — неширокие, заделанные стеклоблоками. В той бытовке, которую отвели для чеченцев, есть форточка. Хусейн из своей комнаты не выходит. Вместе с ним в блоке всегда находятся трое охранников. Внизу еще семь человек.

— Форточка — это очень хорошо. Еще вопрос: а на какую сторону выходят окна Хусейна?

— На противоположную от входа.

Пугачев хмыкнул:

— Допустим. Ну, а наблюдатель у них какой-нибудь есть?

— За той стороной, которая у Хусейна, следят его охранники. А за той, что со стороны входа, смотрит Дорохов.

— Это кто?

— Славик Дорохов, охранник, вы его сегодня уже видели. Он мне помогает.

— Ага, значит, ты поедешь с нами. Поможешь нам разобраться со своим Дороховым.

Примаков побледнел.

Астахов сказал:

— Если не станешь кочевряжиться, считай, что тюрьма отменяется. Правда, с комендантского места ты уже слетел, но согласись, это не самое страшное.

Комендант вздохнул. Ну да, не самое. Хотя жалко. Где еще можно будет так легко и беззаботно стричь деньги? За электроприборы студенты платят, чтоб не регистрировать. За комнату получше, за мебель попрочнее, за то, чтобы позволили переночевать ухажеру или пассии. Э, да что там говорить!

По дороге в общежитие Пугачев и трое его бойцов переоделись в штатское. Они должны были войти в дом вместе с комендантом и обеспечить мертвую зону для наблюдения за входом.

Операция вступила в фазу активного действия.

— Итак, — начал майор, — мы там, наверху, первыми начнем. И за минуту до того, как начать, я сделаю на нашей радиочастоте вот что, — он три раза подряд нажал кнопку приема на рации. Тот, кто слушал, услышал три четких щелчка. — Когда вы это услышите — начинайте работать с подвалом. Ясно?

Первая группа — Примаков, Пугачев, бойцы в штатском — шли к общежитию нестройно и выглядели как бригада рабочих.

В фойе скучал Славик. Примаков, минуя его, сказал, как и приказывали:

— Заскочи ко мне. Дело есть.

Охранник послушно прошел в кабинет. И едва переступил порог, как получил сильный удар от Пугачева. Славика отволокли в сторону, закрыли за собой дверь.

Выход из лифта на девятом этаже был далековато от дверей девятьсот десятой комнаты. Пугачев сказал Примакову:

— Выглянешь. Если там кто-то из людей Хусейна — пойдешь ему навстречу и заговоришь. Если нет — пойдем вместе, как договаривались.

Коридор оказался пустым.

Примаков, трясясь, пошел к девятьсот десятой комнате. За ним, держа наготове бесшумные пистолеты, двигались четверо спецназовцев. Бойцы заняли свои места. Пугачев сделал знак подождать и трижды нажал кнопку на рации.

Комендант постучался. После короткой паузы изнутри послышалось:

— Кто там?

— Комендант!

Щелкнул замок.

Стоявший справа от двери Пугачев вынырнул из-за плеча коменданта, как черт из табакерки. Тихо хлопнул выстрел, и чеченец отлетел внутрь блока. Пугачев и бойцы, уже не соблюдая тишины, ворвались внутрь. Майор заметил, что распахнута правая дверь. Значит, там охрана. Он со всего размаху врезал в левую подошвой ботинка.

А в это время его бойцы поливали свинцовым дождем двоих чеченцев в комнате охраны. Те даже не успели взяться за оружие.

Если бы майор Пугачев ворвался внутрь следом за сорвавшейся с петель хлипкой фанерной дверью, то наверняка получил бы пулю в грудь из «стечкина». Но спецназовец вкатился в комнату колобком. Пуля просвистела над головой, а второго выстрела Хусейн сделать не успел: получил профессиональную подсечку и упал. Пистолет выпал из его руки.

Они вскочили с пола одновременно. Хусейн сделал выпад в сторону спецназовца, но Пугачев вышиб нож из его руки. Последовала короткая резкая серия ударов в корпус. Хусейн упал на одно колено, и Пугачев, ставя последнюю точку, аккуратно стукнул ребром ладони по его шее.

— Все, бойцы! Пеленайте! — скомандовал он.

В это время внизу грохнуло. Еще раз. И еще.

Штурм только начинался.

Когда был получен сигнал, что за лицевой стороной общежития больше никто не наблюдает, к открытой форточке цокольного этажа подбежал боец. Он уселся возле нее, ожидая, когда в наушнике рации раздастся серия из трех щелчков.

Автобус стоял в полусотне метров от общежития. Для бойцов — десять секунд. Плюс еще столько же на то, чтобы добраться до бытовки с чеченцами. Не самый плохой расклад, учитывая фактор неожиданности.

Послышались три щелчка. Боец у форточки машет рукой. Из автобуса один за другим к зданию бегут собровцы. У дверей общежития останавливаются. Ждут.

Проходит минута. Наверху уже три секунды как все кончено.

Боец швыряет в форточку три светобарические гранаты, за ними газовую. На секунду с небольшим бытовка превратилась в ад. Яркость этих гранат была такой, что у человека выгорало что-то в глазах и он терял сознание от дикой боли. А видеть снова начинал только через сутки. Грохот рвал барабанные перепонки. Ну, а слезоточивый газ — на закуску. Чтобы уж наверняка.

Стрелять не понадобилось.

Наверное, можно было говорить о самой удачной операции спецназа за последние несколько месяцев, причем не только в Сочи.

Настроение Астахова улучшилось. Он даже перестал злиться на себя за бездарно пропущенного Артузова.

— Но теперь нам предстоит его поймать, — сказал генерал.

— Согласен, — ответил Макаренко. — Этот тип слишком важен. Надо его взять, чтобы узнать, кто помог с внедрением. Есть какая-то сволочь, достаточно близкая к президенту, чтобы можно было с ее помощью подложить такую свинью. Я снимаю своих людей со всех делопроизводств. Начинаем прочесывать город с ног до головы. Артузова нельзя упустить. Это приказ.

5.

Гарри сразу понял, что сегодня объявлена охота не только на него. Хусейну тоже конец. Что делать? Предупредить? Нет смысла — акция на президентской даче все равно провалена. Теперь там ничего не состоится, а если состоится, то охраны будет столько, что любое проникновение тоже обречено на неудачу.

Нет, смысла не было. Зато был он, Гарри Артузов. И была предательница, из-за которой все рухнуло. Это она непонятно куда дела контейнер с бактериологическим оружием. Ее следовало наказать. Но дело не только в смерти этой предательницы. Дело еще и в том, что готовится новый отряд, новое поколение воинов, которые получат заветные шрамы — кто на левую ладонь, кто в душу.

Смерть предательницы должна стать для них назиданием.

Артузов вспомнил, что через месяц «анчарам» исполнится ровно пятнадцать лет. Будет символично, если именно в такой день изменница расстанется с жизнью, причем на глазах у тех, кто сражается под зелеными знаменами джихада.

Так тому и быть — он, Гарри Артузов, совершит жертвоприношение. Он доставит Нику в крепость, и в назначенный день она умрет. Умрет у подножия священного анчара.

Теперь надо было подробно разработать план, как выбраться из города. Понятно, что просто взять и уехать не получится. Значит, надо каким-то образом себя прикрыть.

Вопрос с изменением внешности — риторический. Это надо делать обязательно и радикально. Если бы у Артузова была возможность и время на пластическую операцию — он бы ее сделал. Но времени нет. Значит, он изменится подручными средствами.

Вопрос с девчонкой: как вывезти ее? Наверное, он сможет переоборудовать «девятку» так, чтобы груз можно было уложить под фальшивое заднее сиденье. На это уйдут от силы сутки. Хорошо. Но этого маловато.

Артузов подумал о том, что ему необходимо создать такую ситуацию, чтобы на некоторое время милиции стало просто не до полноценного осмотра выезжающих машин. Оптимальный вариант — чтобы на дорогах вообще никого не было.

Казалось бы, совершенно нереально. Но, с другой стороны, не его ли учителя говорили, что при желании можно сделать почти все? А слово «почти» используется только для того, чтобы не разгневать Аллаха.

Схоластика радовала душу, но не давала ответа на то, как поступить. Артузов даже подумал: а не послать ли ко всем чертям собственную гордость? Или гордыню. Взбрела же в голову блажь — устроить публичную экзекуцию этой девчонке. Можно подумать, мало предателей и слабаков погибали на площади посреди цитадели!

Нет. Ника — не просто предательница. Каждый проступок должен получать наказание пропорционально своей тяжести. Следовательно, если учесть, акцию какой важности она провалила, речь должна идти о серьезном наказании. И значит, надо, обязательно надо доставить ее в горную крепость.

Артузов принялся обрабатывать ушибы и ссадины перекисью водорода. Морщась от боли, он думал об одном — о том, как обмануть тех, кто сейчас ведет за ним охоту.

Его ловят потому, что он — важная персона. Ну что же, значит, надо сделать так, чтобы на фоне чего-то неординарного он стал мелким и незаметным.

Внезапно Артузова осенило. Есть один-единственный способ надежно ввергнуть Сочи в такой беспредел и хаос, что сюда сможет спокойно наведаться хоть сам Усама бен Ладен и его никто не запомнит.

Есть такой человек — Жвания. Этот хитрый грузин держит всех в кулаке, потому что владеет информацией. И только это оружие защищает его от тех, кто хотел бы его смерти. Они боятся, что стоит Жвания умереть — и на свет полезет такая дрянь, от которой вовек не отмыться.

А чего бояться Артузову, который все равно собирается бежать отсюда навсегда?

Идея показалась ему правильной.

Он решил не откладывать дела в долгий ящик. Сейчас еще утро? Ну что же, значит, Жвания умрет днем. На этот раз Артузов снаряжался по полной программе. Пистолет — восемнадцатизарядный «глок», несколько запасных обойм, нож, две гранаты в сумочке от фотоаппарата. Отлично.

Теперь — внешность. Пожалуй, стоит подобрать что-то легкомысленное.

Гарри достал из шкафа белые джинсы, разноцветную гавайскую рубашку, уродливые солнцезащитные очки. Ну вот, лучше и не придумать.

Грим — тоже штука важная. Его ищут, значит, надо измениться кардинально. Так, есть огненно-рыжий парик. Отличная штука! Теперь тональный крем. Ага, его кожа стала именно такой, как у многих людей с роскошными меднорыжими волосами.

Артузов провел у зеркала не меньше часа, зато в результате получилась настолько натуральная конопатая рожа, что он не узнал сам себя.

Господи, ну и чудовище — ни дать ни взять — рыжий из группы «Иванушки International».

Чтобы не ехать к Жвания на общественном транспорте, он вызвал такси.

Таксист попался неприятный — он немедленно стал разговаривать. Артузов не любил подобного панибратства и в обычных обстоятельствах непременно одернул бы этого типа. Но не сейчас. Пусть треплется. Больше вероятность того, что пассажир будет забыт практически сразу, как выберется из салона.

Артузов попросил остановиться за километр до Жвания. Бодро пройдя это расстояние, он оказался перед воротами дома и позвонил в калитку.

— Вам кого? — спросил охранник.

— У меня есть информация для Жвания. По поводу «анчаров» в Сочи, — сказал Артузов.

Охранник кивком предложил войти во двор, закрыл калитку и уже собрался позвонить куда-то — видимо, предупредить о визитере. Но Гарри ударил его ножом в грудь. Охранник сполз на землю, скорчился в позе эмбриона и затих.

Артузов ворвался в дом, выхватывая пистолет. Внутри, пожалуй, можно было позволить себе и пошуметь.

Второй охранник, выскочивший в прихожую из какой-то боковой комнаты, получил пулю между глаз. А потом Артузов едва не погиб сам.

У Жвания был гость. И этот гость выстрелил в ответ. Артузов выругался, спрятавшись за тумбочкой.

Он вытащил гранату, рванул чеку и изо всей силы швырнул ее в комнату.

В комнате крикнули:

— Беги!

Потом зазвенело стекло. Артузов бросил в комнату вторую гранату.

Рвануло дважды, и оба раза внутри.

Артузов выскочил во двор, озираясь. Нет, кажется, тут больше не было никого, кто мог бы помешать. Он выбежал со двора, за поворотом остановился, огляделся и свернул с дороги в кусты. Сорвал рыжий парик, вытер веснушки, сбросил рубашку.

Из кустов вышел уже совершенно другой человек.

А тем временем возле дома Жвания у дымящегося оконного проема лежал человек. Он был без сознания. Это был Юрий Терпухин.

Он пришел к Жвания за информацией.

Юрий спросил, нет ли у Жвания точных данных о том, где именно располагается цитадель «анчаров». Оказалось, что хозяин дома это знал. И даже не пожалел информации для Юрия. Карта была распечатана на компьютере, и Терпухин уже собирался уходить, но началась вся эта неразбериха.

Юрий, быть может, и отстоял бы хозяина. Но — граната, короткий крик, прыжок. И все.

Сознание, к счастью, вернулось к нему раньше, чем подоспела милиция.

Пошатываясь, Юрий выбежал со двора Жвания.

Городу Сочи оставалось только молиться, чтобы не разгорелась война.

Глава 15. С корабля на бал

1.

Весь следующий день Атаман ждал, что до него доберутся. Убийство Жвания — это не шутка. Но нет, его просто не заметили. А город лихорадило. Буквально за одну ночь распрощались с жизнью не меньше десяти важных персон. Милиция сбилась с ног.

Атаман гадал: кому это понадобилось подсылать киллера к Жвания? Это противоречило логике и здравому смыслу. Жвания не следовало трогать вообще. Но вот поди ты — нашелся какой-то мерзавец!

На фоне всего этого у Юрия постоянно крутилась в голове циничная мысль: хорошо хоть, что карта крепости «анчаров» была у него в кармане. Это позволяло рассчитывать на то, что его месть настигнет негодяев.

Убедившись, что его не намерены убивать, во всяком случае на дому, Юрий собрался к Гришину. Тот прямо с порога спросил:

— Ну, что у тебя? Живая сила нужна?

— Да, Женя, похоже, без твоих ребят не обойтись.

— Ну, понятное дело! А в чем прикол-то? С кем воевать будем?

— С «анчарами».

— Ух ты! Круто! А скажи на милость, как и где ты собираешься отыскивать этих ребят? Ты же не думаешь, что у них на убежище есть неоновая вывеска, которая оповещает весь Кавказ: вот они мы!

— Не думаю. И вот почему, — Терпухин достал карту.

Гришин взял ее, изучал несколько секунд, а потом перевел на Юрия изумленный взгляд.

— А вот это сюрприз! Где накопал?

— Где накопал, там не накопает уже никто. Ты в курсе, что Жвания убили?

— Нет, не в курсе. Неужели? Это же просто потрясение. То-то город лихорадит. Ну, я надеюсь, это не ты его?

— Нет, не я. Мне незачем было его трогать. Жвания был, при всех своих странностях, вполне нормальным мужиком. Он мог скрутить в бараний рог практически кого угодно. Но не сделал этого, потому что не видел смысла. Он просто хотел жить безопасно. А наилучшим оружием для обеспечения собственной безопасности, как оказалось, является информация.

— Ясно. Так, значит, ты хочешь, чтобы мы врезали по этой крепости?

— Это не совсем крепость. Так, укрепленный аул. Вполне поддастся штурму, если подступиться не только с силой, но и с головой. Понимаешь?

— Понимаю, не дурак. Ну, и сколько ты думаешь поднять народу?

— Сколько сможешь предоставить ты? Я — около десяти.

— Я — пятнадцать. Проверил, связался. Все готовы и ждут ценных указаний.

— Хорошо. Путь понемногу начинают двигаться к Сочи.

— Нет, понемногу — это глупо. Я назначу день, и они в этот день приедут. Соберемся где-нибудь за городом, перезнакомимся. Устроит тебя подобный расклад?

— Конечно. Я тогда тоже своим через десять дней назначу. Ну а дальше — как повезет.

— Это еще что за нездоровый фатализм? Не понимаю.

— Ну, отряд нужно снарядить, оснастить. Это не так просто. Ну а если даже и получится собрать снаряжение быстро — что тогда? Думаешь, легко переправить это за полтысячи километров?

— Юрий, не лезь туда, где у тебя нет опыта и знаний! Если надо, то уже через три недели мы будем стрелять по этим тварям у них дома. Понял?

— Понял, молчу.

— Вот и правильно. Молчи — будь хитрым.

Гришин начал обзванивать своих товарищей при Юрии. Тот сделал было попытку уйти, чтоб не услышать чего лишнего, но Евгений остановил его.

Связываясь со своими людьми, Гришин честно предупреждал, что работа может получиться «на общественных началах». Потому что не факт, что казна «анчаров» хранится в крепости. Если нет, платить будет некому.

Отказников не нашлось. Гришин радовался и удивлялся — откуда в наемниках бескорыстие? Нетипичные качества для вояки, привыкшего к тому, что за риск ему платят звонкой монетой.

С другой стороны, эти люди не всегда воевали за деньги. Каждый из них начинал как нормальный идейный боец. И каждый из них до сих пор был патриотом. Что, в общем-то, не так просто для того, кто превратил войну в работу. Хотя отряд Евгения Гришина никогда не смогли бы нанять исламисты.

2.

Лежа в больнице, Ревякин не переставал думать о Нике. Вначале он не мог понять, почему она его бросила и убежала. Он не хотел признавать, что Ника к нему равнодушна.

Но, с другой стороны, думал он, Ника точно знала: этому противнику она противостоять не в состоянии. И значит, он убьет ее, а потом и его. И тогда «анчары» вполне могут достигнуть своей цели. Результат — хаос не только в России, но и в Европе.

Нет, по сравнению с такой перспективой бегство Ники — наилучший выход.

Но Ревякин не допускал и мысли, что она погибла. Он надеялся, что Ника жива, что он еще сможет ее увидеть. Потому что иначе непонятно, зачем он вообще случайно встретил ее в том кафе у моря.

В придачу ко всем неприятностям привалили еще две. Первая — настоящая. Врачи сказали, что сломанные ребра Сергея позволят ему выйти из больницы никак не раньше, чем через три недели. Вторая беда в других обстоятельствах должна была бы почитаться за благо: начальство Ревякина, впечатленное его успехом, решило отвалить ему не только здоровенную премию, но еще и внеочередной отпуск. То есть лишало возможности начать поиски Ники.

Ревякин пытался отказаться от этого отпуска. И получил недвусмысленный намек, что не стоит этого делать, лучше отдохнуть.

Он не знал, что Макаренко был твердо уверен в том, что девушки нет в живых. Артузов ушел и скорее всего успел расправиться с ней. Макаренко предпочитал, чтобы Сергей отдохнул три недельки, а потом вернулся в управление нормальным, психически уравновешенным и готовым работать с прежней отдачей.

Конечно, Макаренко хотел по возможности собрать данные, которые могли бы либо подтвердить, либо опровергнуть версию о том, что Вероники Крестовской нет в живых. Он не устраивал специального расследования, а вел это дело параллельно с делом об «анчарах».

Тут, кстати, получилось много неприятного. В первую же ночь в следственном изоляторе свели счеты с жизнью трое из захваченных террористов. Остальных взяли под усиленное наблюдение. Но все прочие решили, что умирать в плену у неверных — это не выход.

3.

Для Ники ее возвращение к жизни началось с темноты и холода. Особенно окоченели руки. А когда она попыталась подтянуть их ближе и спрятать под себя, то в запястья больно впилась сталь браслетов. Ника поняла, что она в плену. И что захватил ее, судя по всему, Артузов.

Это было очень плохо. Она вспомнила, что Сергей рассказывал о серии убийств. Лучше бы она ничего не вспоминала — теперь к дрожи от холода добавилась еще и нервная тряска.

Решив сосредоточиться на борьбе с холодом, Ника привстала, стараясь не опираться на закованные руки, — они очень сильно болели, когда железо давило на кожу. Кажется, сил хватало на то, чтобы сидеть. Она подтянула колени к подбородку и только тогда почувствовала, что организм еще сохранил в себе на несколько градусов больше, чем предлагала окружающая среда.

Когда холод немного отступил, Ника попыталась пошевелить руками, определить, сможет ли она вытащить их из наручников. В лагере им показывали, как это сделать. Но показывали в расчете на то, что наручники будет надевать милиционер, не подозревающий, что хрупкая девица сможет освободиться и сломать ему шею.

Артузов, похоже, прекрасно это знал, поскольку затянул браслеты на полную катушку. Нике оставалось только радоваться, что у нее тонкие запястья.

Ника пожалела о том, что в свое время у нее не хватило силы воли, чтобы научиться правильно вывихивать большие пальцы — основной барьер при проходе через стальное кольцо.

Сколько прошло времени, прежде чем сверху загремели замки, она представляла слабо. Но предполагала, что никак не меньше полусуток.

Тонкий и чахлый луч света показался ей просто ослепительным. Она смогла осмотреться в своей тюрьме. Увидела бетонные стены, люк в потолке.

В люке появился Артузов. Он неторопливо спустился по приставной лестнице, скинул с плеча рюкзак, стал развязывать завязки.

— И почему это я еще жива? — дерзко спросила Ника.

— Я сам этому удивляюсь. Следовало бы давно порезать тебя на кусочки. Мне очень этого хотелось.

— И что же остановило? Благородство?

— Нет, не оно. Я вообще очень слабо представляю себе, что такое благородство. Я, видишь ли, профессионал своего дела. А профессионализм не может быть благородным или безнравственным. Он просто есть.

Говоря все это, Артузов достал из рюкзака термос.

— Так, — сказал он. — Сейчас я буду тебя кормить. Чтобы не пришлось с тобой нянчиться, я отстегну тебе одну руку. Только учти: если попробуешь поиграть в героизм — будет очень плохо.

— И что же может быть хуже, чем сидеть на холоде, в наручниках?

— Ну, например, все то же самое, но со сломанными руками. Представила?

Ника представила. И именно поэтому у нее пропало всякое желание дерзить Артузову. Смелость — это замечательно, когда она не приводит к полной потере надежды на освобождение.

Артузов отстегнул ей левую руку. Поставил пластиковую тарелку с бутербродами, термос.

— Ешь.

— Ты так и не ответил, почему я вообще жива.

— Потому что ты — «анчар». И ты совершила предательство, из-за которого сорвалась самая масштабная акция, которую когда-либо задумывала наша организация. И я считаю, что ты должна получить свое наказание не здесь, а у нас, в цитадели. Твой приговор должен прозвучать из уст наших старейшин, и привести в исполнение его должны перед лицом всех тех, кто лучше тебя, кто не продал свое дело.

— А думаешь, я его продала? Ты спросил меня, почему я не довезла бактерии?

— Это уже неважно, — пожал плечами Артузов. — Любое твое объяснение останется только словами.

Ника поняла, что все так и есть — Артузову намного важнее, что он не смог выполнить задание. Значит, его тоже может ждать смерть.

Она сказала ему про это. Гарри ответил:

— Если старейшины вынесут мне такой приговор, я приму его так, как надлежит, — послушно и покорно. И умру, как настоящий горец, с высоко поднятой головой!

Ника поняла, что с Артузовым ей будет очень непросто разговаривать. Это настоящий фанатик, он свято верил во все, что говорил.

— Ты собираешься везти меня на Кавказ?

— Я не собираюсь. Я повезу. Завтра же. Потому что скоро большой праздник — нам исполняется пятнадцать лет. И будет правильно, если самая большая предательница умрет именно тогда.

— Ты не думал, что меня не так просто будет вывезти из города?

— Не волнуйся. Это не такая уж большая проблема. Я уже практически закончил оборудование машины. А что до милиции, так она сейчас и без того занята. В городе случилось несчастье с одним очень важным человеком. Не из официальных, конечно. Вокруг официальных такой беготни никогда бы не было. И вот ведь какая штука. Этот важный человек был очень миролюбивым, никому не устраивал неприятностей, хотя мог. И вот стоило только ему окочуриться, как весь Сочи свихнулся. Сегодня, к примеру, кто-то взорвал криминального авторитета Ясеня. Взорвал вместе с «Петушком» — это был его любимый пивной бар. Авторитета, судя по всему, будут хоронить фрагментарно.

— Ты как будто доволен.

— Разумеется. Понимаешь, я на войне. Может быть, она отличается от той, которая с танками и самолетами. Но все-таки это война. И в ней есть враги. Врагов надо убивать. Или радоваться, когда они убивают друг друга.

— Я хочу в туалет, — сказал Ника.

Артузов, подумав, ответил:

— Я дам тебе ведро. А потом вынесу — я не брезгливый.

Ника горько вздохнула.

Артузов снова защелкнул браслет на ее руке, поднялся наверх и вскоре принес пластиковое десятилитровое ведро. Поставил перед Никой и исчез. В подземелье снова воцарилась темнота.

Стиснув зубы, Ника справила нужду в ведро, а потом расплакалась от унижения.

4.

Прошло семь дней. До назначенного срока оставалось еще три. Гришин в предвкушении большого дела заказывал снаряжение и оружие. Как понял Атаман, у него было несколько поставщиков, почему-то готовых давать это все за очень небольшие деньги. Правда, как скромно оговаривались сами продавцы, это была скорее не продажа, а бессрочная аренда. Оружие следовало возвращать после того, как оно становилось ненужным. Когда его возвращали, оно теряло в цене и находило следующего покупателя или арендатора.

Терпухин вспомнил, как на одном черном рынке ему предлагали автомат Калашникова за пятьдесят долларов. Он неподдельно удивился столь низкой цене, а торговец — жуликоватый дядька в берете с хвостиком — сказал:

— А если ты мне еще и бутылку поставишь — я тебе дам полный список тех, кого из этого «калаша» завалили. Чтение получится — отвал башки.

Юрий вежливо отказался от этой злосчастной покупки.

Сейчас Гришину надо было, чтобы оружие было максимально чистым. Он наводил справки по каждому номеру, выбитому на боевых единицах. И очень рассчитывал, что удастся удержать процент «засвеченности» оружия в приемлемых рамках.

Судя по всему, их должно было набраться человек тридцать — кое-кто из старых кадров Гришина изъявили желание привести подкрепление. Тридцать человек — это много. Терпухин изучал распечатки со своеобразными «резюме», представленными будущими бойцами, и прикидывал, как вести себя с каждым из них, кого и куда ставить, чтобы в бою они принесли максимальную пользу.

Процесс подготовки отряда был действительно увлекательным.

А потом начались неприятности.

Гришин упоминал (но так, между прочим), что в последнее время к нему проявляется повышенное внимание. Но было похоже, что самого Гришина это волновало только до поры до времени. Более того, он убедил самого себя в том, что отряд — это надежная гарантия от любых неприятностей и угроз.

Терпухину Женька не говорил ничего. Он боялся, как бы Юрий не отменил свою затею. Гришин только сейчас понял, как он соскучился по войне. Да, война была для Гришина более привычным и понятным делом, чем мир. К тому же он приторговывал оружием.

В последние три дня Гришин стал замечать, что возле его дома то и дело появляются машины, которых тут раньше не было. Машины стояли чуть в стороне, и в них всегда были люди. Двое, трое. Гришин убеждал себя, что у него просто нервы, но не верилось, что все это непроста.

Терпухин заметил в Гришине кое-какие изменения и спросил об этом прямо. Тот отмахнулся: дескать, усталость, проблемы с переправкой дюжины автоматов через украинскую границу.

А потом позвонил Гера Ястребов. Это был один из бойцов Гришина, относящихся к новой когорте. Он воевал с Евгением только на Дальнем Востоке, и Гришин его мало знал.

Ястребов просил о встрече. Сказал, что нашел очень неплохого поставщика оружия и надо бы с этим человеком как следует поговорить.

Гришин и Терпухин заинтересовались.

Встреча была назначена за городом, в старых ремонтных доках. Место было довольно глухим — там среди огромных кусков металла, бывших когда-то кораблями и ремонтными сооружениями, можно было и заблудиться, и спрятать труп, если понадобится. Там, если что, можно было спрятать и людей.

Атаман и Гришин не преминули захватить с собой оружие. В последнее время это стало для них нормой — не выходить из дому без пистолета. Естественно, вместе со стволом в кармане всегда лежало заранее написанное заявление о том, что гражданин такой-то, найдя в подъезде пистолет и патроны, решил немедленно сдать их правоохранительным органам. На всякий случай.

Они взяли машину Гришина — старую, но очень надежную «ауди».

Через пару минут, поблуждав в металлических лабиринтах, они вышли к небольшому катеру — тот выглядел совсем целым и, наверное, попал сюда только потому, что отработал свой срок службы.

Возле катера сидел Ястребов. С ним был мужчина, напоминающий итальянского мафиози из кинофильма.

— Здорово, Гера! — крикнул Гришин.

— Привет, — ответил Ястребов. — Ну, вы тут поговорите, а я пошел. Прогуляюсь.

— А чего не поприсутствуешь? — спросил Гришин.

— Да мне ваши базары неинтересны. Мало ли до чего вы тут договоритесь.

Гера ушел, а торговец приблизился к Гришину.

— Так вот вы какой, Евгений, — сказал он с усмешкой, которая показалась Терпухину сочувственной.

— Да, это я. А это — Юрий.

— Я в курсе, — кивнул торговец.

— Ну, что скажете? — спросил Гришин.

— О! Я много чего хотел бы вам сказать. Но боюсь, придется ограничиться только самым важным.

— Это правильно. Разговор всегда должен идти сугубо по делу, — подтвердил Евгений.

— Отлично. Вот и будем по делу. Евгений, вы совершили очень большую ошибку, решив снова начать свою деятельность наемника. И боюсь, что эту ошибку будет очень сложно исправить.

— Ты никакой не торговец, — констатировал Гришин.

— Разумеется, нет. И не был им никогда.

— Тогда кто ты? Только не говори, что работаешь на спецслужбы! Все равно не поверю.

— Нет, я к спецслужбам не имею никакого отношения. Скажем так, я представляю несколько иную структуру. Понимаешь? И ты нас крепко достал.

Гришин осмотрелся. А тот, кто назвал себя торговцем оружием, просто повернулся и пошел прочь.

— Так, Юра, кажется, я втянул тебя в большие проблемы. Извини, — проговорил Гришин.

— Не за что. Как бы нам из этих палестин живыми выбраться.

Они, поводя по сторонам стволами пистолетов, двинулись к своей машине. Несомненно, этот мафиози непонятного происхождения был здесь не главным. И он не представлял особой опасности. А вот другие, да хоть тот же Ястребов.

Первый выстрел прогремел, едва они прошли с полсотни метров. Пуля взвизгнула, срикошетив от громадного корабельного дизеля.

Терпухин и Гришин бросились под прикрытие ближайшего корабля. Выстрелы прогремели еще два раза. Потом раздался голос, усиленный мегафоном:

— Ну что, поиграем? Мы — охотники, вы — дичь.

— Зубы не сломай, — проворчал Терпухин.

— Ну что? Короткими перебежками — и до следующего? — спросил Женька.

— Давай, — ответил Атаман. — Я попробую тебя прикрыть.

Евгений, прикинув расстояние до ближайшего корпуса, способного стать укрытием, бросился туда. Загрохотало со всех сторон, пули вздыбили песок десятками фонтанчиков. Гришин, видимо, родился в рубашке — ни одна из смертей, злобно просвистевших в воздухе, не достала его.

Атаман прикинул, что ему тут не пробежать. Сейчас они наверняка хорошо пристрелялись, и стоит ему высунуться — его изрешетят, как дуршлаг.

Он жестом показал Гришину, что надо разделиться. Тот понимающе кивнул.

Юрий выбрал для перемещения несколько нетрадиционный путь — он залез внутрь корабля и пошел почти на ощупь, ориентируясь на виднеющуюся впереди дверцу.

Снаружи снова загромыхали выстрелы. Терпухин различил заливистые трели автоматов и отрывистое звучание гришинского «ТТ».

Ну что же, Женька еще держится. Это хорошо.

Терпухин добрался до намеченного проема и увидел противника: мужик с СВД сидел на мачте бывшего траулера и тщательно целился. Юрий вскинул пистолет, тоже некоторое время целился и нажал на спуск. Снайпер еще пару секунд посидел, а потом полетел вниз. Палуба загудела, когда он врезался в нее своим весом.

Терпухин подбежал к траулеру — стоило попытаться разжиться оружием посерьезнее, чем его пистолет. Совсем рядом просвистела пуля, но Атаман уже находился под прикрытием траулерного борта. Теперь оставалось только придумать, как залезть на него. Он надеялся найти трап. Как-то же снайпер туда забрался!

Где-то неподалеку поднялась пальба. Казалось, там дрались две стрелковые роты. Потом все резко стихло. Торжествующий голос в рупоре объявил:

— Эй, Юрий! Твоему корешу крышка! Думаю, скоро и до тебя доберемся.

Терпухин увидел трап и залез на борт траулера. Увидел мертвого снайпера — тот лежал в луже крови. Подобрал СВД.

В отличие от незадачливого стрелка, Юрий прекрасно умел выбирать позицию. Вот и сейчас — из этого иллюминатора его можно было выкурить только гранатометом. Ну, или обходным маневром.

За последующие полчаса он подстрелил еще двоих. Потом в снайперке кончились патроны. Терпухин прикинул, что с пистолетом ему долго не продержаться.

Стало обидно, что хорошо начавшееся предприятие так бездарно заканчивается. И до «анчаров» не добрался, и себя погубил. И друга, кстати, тоже.

Помощь появилась в буквальном смысле этого слова с неба. Загудели в воздухе вертолетные винты, а потом над свалкой завис МИ-26 и начал поливать противоположную от Юрия сторону из подвесной пушки. Грохот стоял чудовищный, от бортов летели ошметки металла. Юрий не был уверен, но сквозь грохот взрывов и выстрелов он слышал человеческие крики.

Потом повисла тишина, которую прервал голос небесного божества из вертолета:

— Эй, Терпухин! Если живой — поднимайся на борт!

Юрий вылез и помахал руками. С вертолета упала веревочная лестница.

Атаман полез в винтокрылую машину.

5.

Его спасли, как оказалось, люди из отдела по борьбе с терроризмом. Неплохо поставлено сыскное дело у генерала Астахова!

Гришина вели давно — с тех самых пор, как он вернулся со своей последней, дальневосточной кампании. Он крепко не угодил своей принципиальностью в высших криминальных кругах. Именно при участии наемников Гришина был уничтожен крупный канал поставок героина через Китай в Россию. Такое не прощают.

И вот Гришина нет, а есть только спасенный Атаман. Он сидит перед генералом Астаховым, пьет кофе и слушает.

— Юрий, мы очень хотели спасти вас обоих. Не успели. Пока разобрались, куда вас заманили, пока вертолет отправили.

— Да ладно, — вздохнул Терпухин. — Но зачем я вам нужен? Я не допускаю возможности, что вы гоняли вертолет только ради меня. Я же только порчу вам всем кровь.

— Нет, конечно, не потому. Но и средством порчи крови мы тебя не считаем. Иначе давно отправили бы куда подальше. В лучшем случае — в станицу, под гласный надзор правоохранительных органов. В худшем — валить лес в каком-нибудь Нижнем Тагиле. Нужда в тебе имеется. Послушаешь? Или сразу поедешь домой?

— Послушаю. Вы мне все-таки шкуру спасли.

— Очень благородно с твоей стороны. Так вот, слушай. То, что «анчары» едва не устроили тот теракт, сыграло немалую роль в понимании правительством одного момента: их надо срочно ликвидировать. Дана санкция на проведение операции по уничтожению их центральной базы, так называемой «цитадели». Набирается группа бойцов, профессионалов войск специального назначения. Требуется командир. У тебя есть достаточно боевого опыта, чтобы таковым стать. Как?

Атаман покрутил ус.

— С одной стороны, я тут и так задержался. Меня дома ждет женщина, которой очень не нравится, когда меня носит по всей стране. С другой стороны — надо прищучить этих мерзавцев. И если по совести, то я не имею права отказаться.

— Ну, и как будешь поступать? По совести или по зову сердца? Ты подумай, я не принуждаю, — сказал Астахов. — Но хотелось бы видеть командиром группы именно тебя.

— Ну, раз хотелось бы — я возьмусь, — твердо сказал Атаман.

— Отлично. Тогда можешь приступать прямо сейчас. Тебя отвезут на базу, чтобы ты мог познакомиться с бойцами. Надо, чтобы установилось доверие. Вам вместе воевать.

Атаман кивнул.

Через несколько минут, сидя в джипе, который вез его в воинскую часть, Юрий задремал, утомленный еще одним ненормальным днем. Ему снились какие-то очень хорошие сны, в которых все его близкие были живы, а все живые — рядом. И это было хорошо.

А примерно в это же время Ревякин сидел в библиотеке, отчаянно штудируя картографический и исторический материал по Кавказу, — он пытался разобраться, где искать гнездо «анчаров». Он сам не знал, чего надеется добиться своим стремлением, что он будет делать, если вычислит местонахождение той цитадели, о которой говорила Ника. Но знал: что бы там ни было — он поедет на Кавказ.

Ника в тяжелом наркотическом забытьи тряслась под фальшивым задним сиденьем машины, за рулем которой находился Гарри Артузов. Она не чувствовала ничего, но даже в своем оцепенении понимала, что ее везут навстречу смерти.

В станице Орликовской стояла на крыльце дома Полина, смотрела на заходящее солнце и думала о Юрии. Она мечтала только о том, чтобы он скорее вернулся — живым и невредимым.

Все было удивительно спокойно — так бывает только перед очень сильной бурей.

Старый ядовитый анчар в цитадели все еще зеленел.

Глава 16. Возмездие неотвратимо

1.

Они летели на Кавказ военным самолетом. Терпухин сам не ожидал, что под командование ему отдадут полноценную роту. Причем не просто роту, а роту спецназа. Командование объяснило, что цитадель надо взять обязательно. То есть лишних солдат не будет.

Группа Терпухина располагала самой свежей информацией относительно цитадели — имелись карты и даже спутниковые фотографии.

Цитадель представляла собой укрепленный аул. Укрепления были земляные, но достаточно прочные, чтобы надолго обеспечить своих защитников надежным прикрытием. Единственная дорога шла сквозь аул. Таким образом, в нем было два выезда: один — в сторону Грозного, второй — в горы. И тот и другой защищались массивными воротами, окованными стальными пластинами и укрепленными стальными листами. Возле ворот стояли вышки с прожекторами. Вокруг аула земляная стена достигала трехметровой высоты. В ней было достаточно много амбразур.

Теоретически цитадель могла укрыть за своими стенами человек пятьсот. Практически их было меньше раза в два. Но ожидалось, что как раз в день штурма это число существенно вырастет за счет того, что прибудут гости на какой-то праздник.

Помимо всего прочего, ожидалось прибытие самого Али Ратаева — нынешнего лидера «анчаров», обычно соблюдавшего строгую конспирацию.

Они приземлились в Грозном, откуда им предстояло сто километров проехать на машинах, а остальное расстояние преодолеть пешком.

В Грозном состоялось совещание командующих всех вооруженных сил, принимавших участие в операции, которую кто-то метко и зло окрестил «Дровосеком».

Совещались в бывшем Дворце культуры. Там было уже все давно переоборудовано под штаб. Стояли компьютеры, телефоны, была установлена мощная базовая радиостанция.

— Итак, — начал куратор операции, — изначально планировалось, что по аулу нанесут удар вертолеты. Но потом решили, что это может не принести желаемого результата.

— Ну да, конечно, «градом» бы их, — проворчал другой офицер.

— «Градов» у нас поблизости нет. И крайне сложно будет доказать мировой общественности, что мы уничтожили не мирное поселение, а гнездо сепаратистов, причем очень опасных.

Терпухин поднял руку.

— Позвольте узнать, мы когда-нибудь перестанем бояться этого самого мирового мнения? Они всегда против нас. Думаю, если бы у тех же США были подобные проблемы на их территории, они не стали бы ныть о правах человека.

— Терпухин, мы понимаем ваше негодование, — ответил куратор. — Но России очень тяжело вести войну одновременно на горячем и холодном фронте. Нас просто представят как неких чудовищ, а потом под благовидным предлогом усыпят. Потому запомните: работать придется максимально быстро и качественно. В этом ауле мирных жителей нет. Он не для того предназначен.

— Мы будем работать одни? — спросил Атаман.

— Нет, при необходимости вы можете вызвать мотострелковый батальон или вертолеты. Смотрите по необходимости.

— Это хорошо, что есть хоть какое-то прикрытие, — кивнул Юрий. — А как насчет возможных пленных? Наших, я имею в виду.

Куратор потер виски ладонями и объяснил:

— Иногда они все-таки берут пленных. Но никогда не держат их в цитадели, а отправляют в тренировочные лагеря в качестве живых наглядных пособий. Нет, здесь нету пленных.

— Хорошо, — сказал Юрий. — Отправляю разведку, и сразу по их возвращении выдвигаемся.

2.

Праздник намечался грандиозный.

Он проходил впервые с того времени, как покойный генерал Дудаев, повздорив с «анчарами», решил их просто выполоть, как случайный сорняк на поле битвы за независимость Чечни. Он так и сказал Али Ратаеву, и уже на следующий день начали уничтожать всех «анчаров», до которых смогли добраться.

Казалось, все кончено. Но Аллах смилостивился, и Джохара Дудаева накрыло ракетой в его логове. А новые лидеры Чечни были слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на подранков.

Ну а потом стало слишком поздно.

И вот сегодня праздник. И на нем будет убита предательница.

Да, Артузову удалось вывернуться, избежать обвинений в собственной некомпетентности. Его приветствовали как воина, пришедшего из стана врага и сумевшего оставить там свой след.

Ника услышала свой приговор: в день праздника ее побьют камнями. В назидание другим.

Вопреки ожиданиям, ее не мучили, над ней не издевались. Просто заперли в очень холодную каменную нору под домом Ратаева. Эта тюрьма считалась самой надежной и страшной. Отсюда, как правило, выхода не было.

Нике было жаль, что ее решили держать не в зиндане. Она уже давно не видела неба, звезд. И снова — потолок над головой.

Ника вспомнила Ревякина. Милый следователь. Жаль, у нее не осталось времени, чтобы узнать его ближе.

Она усмехнулась в темноте: вот ведь какие мысли могут прийти в голову за три дня до смерти!

Когда некоторое время спустя ей в камеру принесли поднос с едой, она вначале подумала, что ей полагается привилегированное положение. Но, попробовав блюда, поняла — это несъедобно. Все было настолько пересолено, что зубы сводило. Умудриться съесть хоть что-то из этого и не выпить потом ведро воды.

Вот беда — ведра воды у нее тоже не было. Не было даже стакана, а в том чае, что ей предложили, было немало хинина или еще чего-то такого же горького. Ника поняла: все будет еще хуже, чем она думала.

Она улеглась на охапку соломы — хотя бы в этом тюремщики проявили снисхождение. Ника беспокоилась, как бы не получить воспаление легких. Хотя чего беспокоиться? Она все равно послезавтра умрет.

Послезавтра. Как мало! И как много! Мало потому, что душа просит, умоляет, чтобы все это было не по-настоящему, как была ненастоящей ее сочинская эпопея. Потому что умирать в двадцать шесть — несправедливо и больно.

Но кто в этом мире слышал о справедливости?

Ника дрожала от холода. Сквозь жиденькое соломенное ложе к ней под одежду заползали скользкие и противные щупальца стужи. Как пережить это, как протянуть три дня и не умереть уже здесь?

Как она ни старалась, мысли сворачивали только на смерть. Ника всхлипнула, немного поплакала, а потом сама не заметила, как заснула. Вымотанный, измученный организм взял свое. Ему тоже требовались силы — физические, а не душевные.

Ника спала, свернувшись в калачик.

3.

Утром восемнадцатого августа пришла разведка. Аул удвоился в населении, сообщила она. Народу там столько, что не продохнуть. Такое ощущение, что пришли все «анчары» со всего Кавказа.

Атаман ответил, что сегодня у них «круглая дата».

Один из командиров взводов роты Терпухина заметил:

— У них, глядишь, одинаковым будет и день рождения, и день смерти. Просто любо-дорого!

Эти слова вызвали злой смех у всех, кто их слышал.

Итак, наступило время выдвижения. Предстоял марш-бросок по горной тропе — тридцать километров. Завтра утром рота будет на позиции, а ночью начнет штурм. Терпухин прикинул, что двигаться всем вместе не стоит. Вызвав к себе командиров взводов, он наметил каждому свой маршрут движения. Таким образом, к моменту выхода к цели каждый взвод будет находиться именно на своей линии атаки.

Сам Атаман с наиболее опытными и обстрелянными бойцами намеревался совершить тайный прорыв внутрь цитадели.

Взвод за взводом уходил прочь от базы. Терпухин попрощался с куратором, попросил в случае чего не жалеть огня.

— Не было такого приказа, — отрезал куратор.

— Ничего, мы тоже кой-чего можем, — ответил Атаман.

Взвод был уже примерно в пяти километрах от аула. Вечерело.

Атаман взглянул на часы и решил, что можно разрешить себе и бойцам минут пятнадцать привала.

— Взвод! Стоять! Пятнадцать минут на перекур и естественные надобности!

Бойцы рассыпались в некотором радиусе, задымились сигареты.

Атаман вышел на обрыв над дорогой, взял бинокль, осмотрелся, не попадется ли чего интересного.

Интересное попалось! По дороге к аулу шел капитан Ревякин.

Атаман тихонько свистнул своим. Подошли трое бойцов. Он показал им на одинокую фигуру:

— Так, слушай команду. Вот этого пешехода взять и доставить сюда. Живым и невредимым.

Бойцы исчезли. Юрий снова уставился в бинокль.

Как он и ожидал, для Ревякина появление рядом троих в камуфляже стало неожиданностью. Но потом следователь повел себя вполне браво. Он взял наперевес свой посох и так лихо им замахал, что Терпухин испугался, как бы бойцы в ответ не причинили ему серьезного вреда.

Ничего, обошлось. Спецназовцы скрутили его через несколько секунд отчаянной возни. А еще через минут пять Сергей стоял перед Атаманом.

— Юрка? Это ты?

— Нет, это мой брат-близнец Павсикакий, потерянный в младенчестве. Родители очень любили индийское кино, вот и потеряли братика, чтоб потом был шанс на романтическую встречу.

Ревякин несколько секунд хлопал глазами, а потом расхохотался. Юрий хмыкнул:

— Тихо, пацан! Скажи на милость, ты тут что делаешь?

— А вы? — ощетинился Ревякин.

— Мы сюда пришли немножко убивать людей, — ответил Атаман.

— Я тоже — убивать.

— Да ну? — погладил усы Терпухин. — А ты сможешь?

Сергей промолчал.

— Ладно, я тебя не хотел обидеть, — сказал Юрий. — Пошли, по дороге расскажешь.

Ревякин рассказывал. Атаман, не перебивая, слушал его, а потом сказал:

— Понятно. Ты правильный человек, пацан. Только так и надо: за того, кто тебе дорог, хоть на тот свет и обратно! Только ты вперед особо не лезь. Тут ведь специфика другая, тут постоянно что-то летает, и в самых неожиданных направлениях. Я не хочу, чтобы твоя Ника, если она вправду здесь, нашла тебя с отстреленной головой.

— Я отсиживаться в тылу не буду!

— Я и не заставляю! Ты из СВД стрелял?

— Нет, но думаю, что получится.

— Мы попросим бойца Коренева дать тебе снайперскую винтовку. И стреляй сколько душе угодно, только не своих. Понятно?

— Да.

— Вот и ладно. А как у нас там чуть потише будет — придешь поможешь. Ну, я твою гордость не ущемил?

— Нет.

Перед ними открылся аул. Отсюда, с расстояния метров восемьсот, он казался декорациями к фантастическому фильму вроде «Звездных войн».

— Так, внимание! — скомандовал Юрий. — У них есть караулы. Нужно двигаться осторожно, при обнаружении снимать часовых без шума. Выполнять!

Движение замедлилось до предела. А между тем неуклонно приближалось время «Ч». До него оставалось два часа.

Караул засел под кривой ивой. Трое чеченцев и один русский. Им явно казалось, что в такой день враг не нагрянет.

Ревякин, видевший это, так и не понял, как же все произошло. Только что сидели люди, и вдруг — невнятное движение, несколько криков. И все. Взвод движется дальше, а позади остаются трупы.

Проникать в аул решили с наименее освещенной стороны. Терпухин отвел Ревякина к подходящему валуну.

— Вот. Твоя первая позиция. Потом будешь менять. Только очень аккуратно. Помни — не засиживайся долго на одном месте, чтоб тебя в ответ не сняли.

— Да ладно, Юра, ты меня сразу всему не научишь. Я буду осторожен.

— Верю на слово! Еще одно: стрелять только через сорок минут — не раньше! Нарушишь приказ — расстреляю.

Взвод, рассыпавшись, сливаясь с темнотой, двинулся к стене аула.

Ревякин приник к окуляру прицела. Аул прыгнул ему навстречу, стали видны люди, расхаживающие по улицам. Лица их были веселыми и беззаботными. Трудно поверить, что подавляющее большинство из них — хладнокровные убийцы.

Между тем Терпухин с бойцами оказался под стеной. Точнее, с их стороны она была очень крутым валом. Теоретически на нее можно было залезть. Но Юрий был уверен — на склоне есть какие-нибудь ловушки. Чтобы их избежать, следовало прибегнуть к хитрости.

Взвод залег перед самым гребнем. Было заметно, что бдительность часовых оставляет желать лучшего, но все равно — их там немало. Значит, надо подождать, пока начнут атаку остальные.

Ревякин продолжал шарить по аулу прицелом. Он надеялся, что сможет увидеть Нику. Но вместо этого увидел Артузова, неторопливо идущего куда-то. На нем был черный тюрбан, камуфляж, на поясе — кобура с пистолетом. Ревякин почувствовал, что его палец на курке зачесался. Но нарушить приказ Сергей не мог себе позволить. В конце концов, Терпухин его спас.

И вдруг он увидел Нику. Она шла за Артузовым на веревке. Спокойная, безучастная, в той же одежде, в которой убегала от него. Руки связаны за спиной, ноги стреножены. Боятся, твари!

Ревякин снова прицелился в Артузова, но стрелять не торопился. Ее не собираются убивать прямо сейчас. Значит, он тоже прибережет выстрел.

Между тем на площади образовалось живое кольцо. В его середину направили луч прожектора. Заревели мегафоны. Народ стал подтягиваться к кругу.

В его середину вытолкнули Нику. Она едва не потеряла равновесие, но выпрямилась. Ревякин просто задохнулся от избытка чувств.

Следом выступил Артузов. Он что-то говорил, народ шумел, Ревякин видел в прицеле злые, ненавидящие лица. Он понял, что сейчас Нику будут казнить. И твердо решил: что бы там ни говорил Терпухин, он будет стрелять, как только поймет, что Нике угрожает опасность.

Когда Артузов сказал все, что хотел, в круг вышел благообразный старик. Он подошел к Нике, стал ей что-то говорить. Ревякин не знал, что перед ним сам Али Ратаев.

Терпухин взглянул на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали, что до начала атаки осталась одна минута.

Ника слушала, как Ратаев велеречиво трубит о предательстве и об ужасной каре, которая ждет предателей как в земном, так и в загробном мире.

Ратаев провозгласил, что сейчас предательницу побьют камнями. Махнул рукой.

И в этот момент сторожевая вышка у восточных ворот аула подпрыгнула на месте, подброшенная вздувшимся у ее подножия огненным клубком. Грохот долетел до людей секундой позже.

Атаман швырнул на гребень стены две гранаты. Полыхнули взрывы. Ближнего чеченца разорвало на части.

— Вперед! — заорал Терпухин и первым перемахнул через гребень, поливая автоматными очередями пространство перед собой.

Как раз в тот момент, когда вся толпа застыла в оцепенении, Ника высоко подпрыгнула и, опрокидываясь на спину, ударила ногами в горло Али Ратаеву. Тот отлетел на три метра и приземлился уже мертвым.

Ревякин выстрелил в Артузова, но тот метнулся куда-то в сторону. Пуля досталась кому-то другому.

Терпухин бежал вниз по лестнице от стены к домам. Из-за угла, размахивая кетменем, выскочил кто-то бородатый. Терпухин проломил ему голову ударом приклада. И тут же послал короткую очередь в другого горца, вооруженного автоматом. Тот осел у стены, роняя оружие.

С вышек режут темноту прожектора, дзоты посылают вслед за лучами пулеметный огонь. С невысокого холмика блеснула вспышка. В воздухе прошуршало, тусклая линия закончилась на бруствере одного из дзотов. Рвануло — вначале несильно, а потом, секунду спустя, у ворот расцвел гигантский огненный цветок. Бревна наката полетели в разные стороны, как соломинки. Одно врезалось в мечущийся силуэт на стене. Человека бросило внутрь периметра. Бревно полетело дальше и упало в толпу.

«Шмель», разнесший в клочья дзот, повалил вышку. Прожектор погас и на второй. Чеченцы уже не бойцы. Через несколько секунд подбежавшие спецназовцы забрасывают амбразуру гранатами. Все.

Ревякин не может найти в толпе Артузова. Он молится, чтобы связанную Нику не затоптали, а сам стреляет. Он уже выпустил одну обойму, зарядил другую. Надо бы поменять позицию. Он плюет на все и бежит к стене.

Ника пытается встать на ноги, но проклятая веревка не дает. Тогда она пытается отползти. Она понимает, что оставаться посреди площади ни в коем случае нельзя. Шальная пуля, дурная граната — и конец.

Терпухин и его взвод наталкиваются на первый серьезный очаг сопротивления, засевший в доме. Несколько автоматчиков довольно хлестко поливают улицу.

— Всем аккуратно! — заорал Атаман.

Он прицелился, нажал на спуск подствольника. Граната рванула на стене. В доме кто-то заорал. Подбежал боец с «мухой», добавил в одно из окон. Больше из дома стрельбы не было.

Ревякин добрался до самого аула. Здесь от снайперского прицела толку не было совершенно. Он расстрелял остаток обоймы и подобрал чей-то автомат. Поражаясь собственной невозмутимости, пошарил по убитому, добыл два запасных рожка. Перевел предохранитель в режим огня короткими очередями и стал перебегать от дома к дому, приближаясь к площади.

Артузов и еще десяток «анчаров» держали северную стену. Получалось плохо — атакующий отсюда взвод удачно посадил снайпера, и тот выбивал защитников одного за другим, словно тарелочки в тире. Когда сшибли третьего, Артузов решил, что больше здесь делать нечего. Он скатился с гребня и побежал аулом.

Ревякин чувствовал себя Рембо. Он уложил еще троих чеченцев, выскочив на них из засады. Стараясь не поддаваться боевой эйфории и чувству неуязвимости, он продвигался к площади.

Пока прошли жилые дома, Терпухин и его взвод потеряли еще троих. Вообще надо было поскорее прорываться на более удачную позицию, где не так легко получить пулю в спину из-за угла.

Ника отползла под какую-то коновязь или что-то в этом роде. Изогнувшись, она пыталась распутать веревку, мешающую ногам.

Восточные ворота, методично расстрелянные тремя «шмелями», пали. В брешь полетели гранаты, пули, а потом один за другим туда стали просачиваться бойцы спецназа. Они рассредоточились по укреплениям и сдерживали натиск большой группы чеченцев, пытавшихся вышибить их обратно. «Анчары» находились в менее выгодном положении — они не видели нападающих, тогда как сами прекрасно выделялись на фоне все еще расцвеченного иллюминацией аула.

Пали западные ворота. Ворвавшийся туда спецназ вообще не встретил сопротивления. Это позволило взводу сгруппироваться и стать тараном, направленным в спину защитникам.

Артузов выскочил на какого-то бойца, отбившегося от общей массы. Молниеносным ударом Гарри выбил у него автомат. Боец, не растерявшись, выхватил нож. Завязался бой. К сожалению, Артузов имел превосходство в технике. Он нападал неожиданно и свирепо, нож порхал между пальцами, перелетал из руки в руку. Понадобились лишь считаные секунды, чтобы нанести бойцу несколько ранений, а потом, когда тот окончательно сбился с ритма, уколоть его в горло. Переступив через агонизирующее тело, Артузов побежал в сторону площади.

Шла пятая минута боя.

Ника никак не могла зацепиться за узлы на ногах. Она делала очередную попытку, когда на нее обрушился страшный удар. Задохнувшись криком, она увидела Артузова. Он был страшен — закопченный, забрызганный кровью.

Ника попыталась отползти подальше, но Гарри прижал ее к земле, сноровисто укоротил путы на ногах и взвалил ее на плечо, беспомощную.

Это увидел Ревякин. Он бросился следом, но кто-то поставил ему подножку. Сергей упал, над ним занес автомат со штыком здоровенный чеченец. Ревякин успел попрощаться с жизнью, но камуфляжная куртка на груди бандита вдруг лопнула тремя здоровенными дырами. Чеченец рухнул лицом вниз.

К Ревякину подбежал Атаман.

— Какого хрена ты тут делаешь? — заорал он.

— Там Ника, ее уволок этот псих!

Атаман помог ему подняться, и дальше они бежали уже вдвоем.

Артузов выволок Нику на просторную площадку. Там не было ничего, кроме одинокого корявого дерева. У этого дерева Артузов ее сбросил.

— Я же тебя все равно прикончу, — прохрипел он.

Ника попыталась его лягнуть. Он без труда увернулся и пнул ее в живот. Раздался приближающийся топот. Артузов вцепился в Нику и рванул ее на себя.

На площадку выбежал Атаман.

— Стоять, тварь! — крикнул Артузов, прижимая нож к шее Ники. — Или я ей голову отрежу!

— А что я потом с тобой сделаю? — спокойно спросил Юрий.

— А мне уже все равно!

— Неужели?

На площадку выскочил Ревякин. Увидел Нику и Артузова, выронил автомат.

— Свалили отсюда! — крикнул Гарри. — Тогда, может быть, я отпущу ее!

Все понимали, что он врет.

Ревякин, выматерившись, достал из-за пазухи бутылку с зажигательной смесью. Бросил ее в дерево. Зазвенело стекло, анчар охватило пламя.

Прямо перед Артузовым гибло дерево его веры и совести. Ника изогнулась всем телом, пытаясь вырваться из его обмякших рук. Терпухин метнул в Артузова нож.

В его глазах появилось детское выражение. Он потрогал рукоять, торчащую из основания шеи, где сходятся ключицы. Раскрыл рот, будто желая что-то сказать, но вместо этого изрыгнул пригоршню крови. Пошатнулся и упал в пламя.

Ревякин бросился к Нике, сгреб ее в объятия. Весь мир, затухающий бой, собственные раны — все это не имело никакого значения. Он нашел ту, за которой пришел.

Ника обняла Ревякина и уткнулась лицом в его шею.

Терпухин подмигнул Сергею и сказал:

— Обязательно пригласишь на свадьбу. Тот кивнул, баюкая девушку на руках. Атаман улыбнулся, поудобнее перехватил автомат и стал спускаться по лестнице навстречу стрельбе.

Content

Андрей Воронин
Атаман. Охота на отражение

Пролог. Дурная репутация

Глава 1. Третья жертва

Глава 2. Проблемы психики

Глава 3. Еще один

Глава 4. Дела скорбные

Глава 5. Кто на новенького?

Глава 6. Семейный конфликт

Глава 7. Атаман в игре

Глава 8. Секреты и поиски

Глава 9. Поворот событий

Глава 10. Вспомнить все

Глава 11. Свободный поиск

Глава 12. Находки и проблемы

Глава 13. Начало битвы

Глава 14. Зачистка как факт

Глава 15. С корабля на бал

Глава 16. Возмездие неотвратимо