Стефани Оукс

Священная ложь

Посвящается матери, которая научила меня быть сильной, и всем безруким девочкам, которые учатся сами.

Глава 1

Я стою вся в крови.

А он валяется у моих ног. Избитый до полусмерти. Ботинки испачкала. Хочу видеть его глаза, но они закрыты, прячутся под бледными веками.

Изо рта густыми белыми клубами вырывается дыхание. С каждым вдохом все отчетливей приходит осознание, что так, видимо, и должен чувствовать себя человек, который владеет чьим-то телом или душой.

Наверное, так чувствовал себя Пророк, когда велел отнять у меня руки.

Наверху по мосту с металлическим лязгом несется машина. В желтом свете фонарей падают снежинки размером с ноготь. В темном небе мерцают одинокие звезды. Хорошо бы положить снежинку на ладонь… маленькая, я часто так делала. Только мне уже не пять лет, и рук у меня больше нет. Та девочка считай что умерла.

Я сажусь в сугроб на корточки и гляжу, как самый красный цвет на земле понемногу зарастает льдистой коркой. Становится вдруг очень холодно. Холоднее, чем в самый морозный день. Холоднее, чем когда-либо в жизни.

Глава 2

Подъезжают полицейские. Белесые размытые фигуры – призраки, затянутые в тугую синюю униформу. Лиц не разобрать. Порой я выхватываю из темноты то нос, то глаза, но черты тут же размываются, и лишь хриплые голоса дерут рассветную дымку. Изувеченного юношу запихивают в машину «Скорой помощи», и та с визгом уносится.

Полицейские хотят надеть мне наручники… не выходит. Я прикусываю губу – металл больно царапает тонкую розовую кожицу.

– Нам обязательно ее заковывать? – ворчит один коп.

– Ты видел, что она сделала? – отвечает второй. – Парня будто катком переехали.

– А ее ты видел?

Да, посмотрите на меня. На руки, скрещенные на животе, – а на концах у них ни ногтей, ни пальцев, ни кулаков, ни кистей. Мне нечем дать отпор. Полицейские пялятся на штаны и драную рубаху, которые дал Джуд. Одежда до самого верха заляпана кровью.

В конце концов мне сцепляют наручниками локти, едва не вывернув их из суставов. Но я не жалуюсь. Я вообще молчу. Наговорила в своей жизни уже больше положенного.

Глава 3

Город я впервые вижу из окна патрульной машины. Гляжу сквозь залапанное пальцами стекло, как солнце выглядывает из-за усыпанных снегом домов.

– Молись, чтобы он выжил, – говорит один полицейский, и я снова вижу перед собой парня с расквашенным лицом и выбитыми зубами.

В крови до сих пор гудит адреналин.

* * *

В полицейском участке деревянные стены и грязная плитка. А еще пахнет горелым кофе.

Там обсуждают, как лучше снять у меня отпечатки пальцев.

– Без них нельзя. Как потом ее опознать?

Они с легкостью рассуждают о том, что мучает меня уже несколько месяцев, хотя я не смею признаться в этом вслух. Один начинает листать инструкцию – может, в ней что упоминается на сей счет, – другой засовывает каждый мой обрубок в чернильницу и прижимает к бумаге. Там остаются два кривых черных отпечатка.

– Наверное, в этом случае достаточно анализа ДНК, – говорит первый, отрывая взгляд от инструкции. Порывшись в ящике стола, достает клочок ваты, разматывает ее и сует мне под нос. – Плюй.

– Зачем вам мои слюни?

– Плюй, сказал!

Я собираю во рту всю влагу, что есть, и роняю на ватный комок. Полицейский упаковывает его в пластиковую коробочку с крышкой и кладет на край стола.

Вспышка фотоаппарата ярче любого костра; я закрываю лицо культями. Меня чуть ли не волоком тащат в соседнюю смотровую. Приоткрыв веки, вижу перед собой застеленную кушетку со стременами возле кафельной стены. Рядом поднос с щипцами и плоским белым держателем. Темноволосая женщина берет меня за плечо и подталкивает к кушетке.

Я артачусь.

– Не переживай, – говорит та. – Это обычная для таких дел процедура.

Женщина опускает голову набок, и я вижу себя ее глазами: тощую, грязную, без рук, в одежде, пропахшей кровью.

– М-мне это не надо, – говорю я, старательно отворачиваясь от кушетки. – Ничего такого не было.

– Точно? – спрашивает та.

Под ее липким взглядом ужасно хочется чесаться. Внезапно разозлившись, я киваю.

Ей нужно сфотографировать мои синяки, поэтому она подводит меня к пластиковому ящику с одеждой мутно-грязного цвета, как вода для мытья посуды, и велит выбрать нижнее белье. Я достаю бежевые трусы. Они, конечно, стираные, но каким-то чудом еще хранят формы тех девушек, которые бывали здесь раньше.

За синей хрустящей занавеской с меня стаскивают брюки и рубашку, оставив голышом и босиком на кафельном полу. Никогда себя такой не видела – белой и с подтеками крови на коже. Не моей, хотя женщина этого не знает.

Они так и не сказали, умер тот юноша из-под моста или нет.

Женщина натягивает на меня трусы и надевает на грудь лифчик. Я невольно дергаю плечами – резинки непривычно давят. Она поднимает мои брюки, и на пол с глухим стуком вываливается содержимое кармана. Мумифицированная рука, суставы которой обмотаны золотой проволокой.

– Это еще что?! – ахает женщина.

Я поднимаю обрубок и показываю ей.

Она роняет челюсть. Даже морщины вмиг разглаживаются. Затем, опомнившись, женщина тут же нацепляет прежнюю маску равнодушия, совсем как люди в Общине, узревшие очередное зверство. Обычно мы старались не смотреть. Всегда находились дела поважнее: доить коров, готовить ужин, успокоить младенца, ором зовущего кого-нибудь из своих матерей…

Женщина залезает в другой карман, вытаскивает вторую руку и кладет обе на блестящий поднос.

– Мне их потом вернут?

Она снова искоса на меня глядит.

– Нет. Ни в коем случае.

– Почему?

– Это человеческие останки. Есть правила. – Она откашливается. – Их будут хранить как вещественные доказательства, а потом, когда надобность отпадет, утилизируют.

– То есть сожгут?! – Я давлюсь воздухом. Только не это! Так нельзя! Это же мои руки! Отдайте!

Я лезу мимо нее, чтобы их забрать.

Женщина сжимает пальцы в кулак и упирается мне в грудь.

– Не вынуждай меня применять силу.

Кожа вокруг губ у нее идет тонкими глубокими складками. Видя, что я больше не брыкаюсь, она берет поднос и выходит из смотровой. Когда возвращается, поднос уже пуст.

И тогда я понимаю, что не только Пророк способен отнять у девочки руки.

Глава 4

Когда меня снова выводят к патрульной машине, за рулем и на пассажирском сиденье уже сидят двое полицейских с сонными глазами. Они с громким хрустом жуют что-то незнакомое из яркого пакета. Держат его бережно, словно боятся сломать. А доев, сминают пакет с противным скрежетом и бросают прямиком на землю. Мы едем по заснеженным улицам к большому белому зданию – больнице, как мне сказали.

Там в смотровой доктор велит показать руки, но я прячу их за спиной, и одному из полицейских приходится силой вытянуть мои культи под яркую лампу.

Доктор заметно мрачнеет. Обрубки до сих пор измазаны чернилами.

Меня укладывают спать и разрезают культи крохотными ножами, потом обматывают руки ярко-белыми бинтами, обещая в следующий раз зачем-то взять немного кожи с ноги. Затем, несколько дней спустя, меня снова режут, предварительно усыпив лекарствами из пластикового мешка с трубками.

Далеко не сразу я понимаю, что новые руки мне все-таки не сделают. Не получится, втолковывает врач, будто глупой, а я отворачиваюсь, глядя в стену горящими глазами.

Маленькой я верила в чудеса. Теперь, наверное, уже нет.

* * *

Утром приходит женщина в сиреневом костюме. Она бросает портфель на линолеум в больничной палате и называется моим общественным защитником. Садится на краешек кровати и украдкой поглядывает на замотанные бинтом культи. Я под одеялом немного сдвигаю ноги, освобождая ей место.

– Меня зовут Хуанита, – сообщает адвокат. – А ты, видимо, и есть та самая Минноу Блай?

Я смотрю на нее краешком глаза.

– Я буду представлять твои интересы в суде. Следить, чтобы ты получала все необходимое, пока не перейдешь на следующий этап.

– Какой еще следующий этап? – спрашиваю я. – Тюрьма?

Про тюрьму я слышала. По словам Пророка, там полным-полно страшных людей, таких жутких, что даже язычники их боятся. Падших ангелов и еретиков, способных убить одним касанием.

Хуанита невесело улыбается.

– Давай не будем переживать раньше времени.

Она выводит меня на прогулку по больничному коридору. Я плохо чувствую под собой пол в мягких тапочках, которые выдали взамен украденных ботинок, и грудь уже на десятом шаге начинает гореть огнем. Не знаю, почему легкие не могут дышать. Из-за крови? Дыма? Или чего похуже?

Хуанита предлагает поддержать меня за локоть, но я качаю головой. Вместо этого приваливаюсь боком к стене возле большого пластикового окна, бережно выставив перед собой шарики из бинтов. В груди горит, руки трясутся. Снаружи, вдалеке, грязным облаком парит пепел. Словно над райскими кущами, куда больше никто не захочет попасть.

– Вот и все, что осталось от Общины, – говорит Хуанита. – Огонь уже потушили, но ветра зимой почти не бывает, поэтому дым развеется не скоро. Он тянется на много миль. Говорят, пропадет не раньше чем через месяц.

– А там… что-нибудь слышно про погибших? – спрашиваю я.

Хуанита поворачивается ко мне лицом.

– Пока нашли два тела, но все засыпано снегом. Продолжают поиски.

– Пойдемте, – говорю я.

И отталкиваюсь от стены, хотя легкие до сих пор горят огнем.

* * *

Медсестры дают мне морфин, и дни текут один за другим. Я замечаю у двери тень полицейского, сторожащего палату. Хорошо, что он такой здоровяк. Мне часто вспоминаются Пророк с топором и кулаки озверевшей толпы, но, глянув на синее плечо за дверью, я быстро успокаиваюсь. Знаю: он сторожит меня, чтобы я не сбежала, однако, наверное, не только – еще и бережет от того, что снаружи.

Приходит физиотерапевт, чтобы научить меня жить без рук.

– Сперва будет очень трудно, – предупреждает она. – Возможно, сперва без чужой помощи ты не сможешь, но вскоре освоишься.

Она кладет на пол спортивные штаны и учит меня медленно натягивать их культями. Руки из-за бинтов толстые, каждое движение отзывается болью в костях, я с трудом затаскиваю пояс на угловатые бедра.

Врач говорит, что, когда швы заживут, мышцы иссохнут и станут тонкими. Тоньше, чем запястья. Будут работать как большие пальцы. И я даже забуду, что когда-то у меня были руки.

Глава 5

Хуанита приходит ко мне в палату, когда я завтракаю – доедаю кашу с тонкими ломтиками клубники. Она говорит, что прошло уже три недели со дня моего ареста и настала пора действовать. Я спрашиваю, что это значит, и она вываливает из пакета на кровать гору одежды. Фабричной, окрашенной в неестественные цвета, каких нет в природе. Я упрямо качаю головой.

– Тогда попроси кого-нибудь, чтобы это постирали. Носишь вещи с самого ареста…

Она тычет пальцем в мою рубашку. Та, что Джуда. Он дал мне рубашку, когда я оказалась у него в хижине после того, как потеряла руки. Воняет, конечно, я и сама чувствую, но забрать не позволю. Это единственное, что от него осталось.

Я обхватываю себя руками и кивком указываю на гору одежды.

– Это зачем?

– Для суда.

Там несколько потрепанных костюмов, вылинявших от частых стирок, и пара платьев, бежевых и серых, безжизненных на вид. Хуанита поднимает их по очереди и прикладывает ко мне.

– Не хочу платье, – бормочу я.

– Все так говорят.

Платья мне ужасно велики. Хуанита выбирает непрозрачную блузку, чтобы я могла поддеть под нее рубашку Джуда, и юбку до колена. Потом затягивает чуть выше талии ремень.

* * *

В день суда на улице светло и сухо, а у меня, когда мы выезжаем со стоянки, идет носом кровь. Я не успеваю и слова сказать, как та уже течет по подбородку. Хуанита прижимает мне к лицу салфетку. Я, сама не зная почему, плачу. Теплые слезы медленно и почти беззвучно впитываются в ткань. Я всегда так плакала в Общине – чуть слышно, чтобы никто не заметил.

Прокурор в суде кидает громкие фразы: «сильно изувечен», «брошен на произвол судьбы», «ни малейших угрызений совести». Отчаянно жестикулируя, он указывает на пробковую доску, где прилеплены доказательства – рентгеновские снимки, на которых видны трещина в черепе вдоль нижней челюсти и темно-синее пятно на месте расплющенной, точно мандарин, селезенки.

Я оглядываюсь через плечо туда, где с отцом сидит Филип Ланкастер в слишком широком для него костюме. Глаза у парня сегодня ясные, в них нет бешенства, как в ту ночь. Правда, он нервно переставляет ноги, скрипя по полу резиновыми подошвами, и барабанит по коленям.

– Господа присяжные, – начинает Хуанита, когда наступает ее черед. – Факты этого дела неопровержимы. Молодой человек с психическим расстройством напал на юную девушку, которая менее суток назад лишилась дома. Девушку, которая годами подвергалась насилию. Моя клиентка действовала исключительно в целях самообороны, и все доказательства, предъявленные вам в ходе процесса, подтвердят ее невиновность.

Я гляжу на зрителей, сидящих на полированных деревянных скамьях, и вижу, как Филип под пиджаком прижимает к животу руку в том самом месте, куда я от души его пинала. Передние зубы торчат изо рта, обмотанные проволокой.

Шагая к трибуне, Филип смотрит на меня сверху вниз, и я заглядываю ему в глаза. В свете ламп из зала суда они выглядят совершенно обычными. Ничем не примечательными. На цвет как сельдерей.

Парень как парень.

Глаза у меня вмиг застилает слезами, и я громко плачу, свернувшись пополам и почти уткнувшись носом в густо навощенный стол.

Хуанита оглядывается.

– Минноу, тебе это не поможет, – строго шепчет она. – Судью слезами не растрогать.

Я мотаю головой, потому что вдруг осознаю свой промах. Я ошиблась, поддалась иллюзиям. И передо мной вживую стоит доказательство моей вины: в начищенных туфлях, с синяками и нормальными, человеческими глазами.

Глава 6

Проходит несколько бесконечных недель судебных заседаний, допросов и гудящего молчания вперемешку с минутами чистого ужаса. Наконец судья объявляет, что присяжным настала пора совещаться. Хуанита ведет меня в маленькую комнату, где предстоит ждать их решения.

Я сажусь на кожаный стул. Хуанита выдавливает очередную безрадостную улыбку. Уверять, что все хорошо, она не станет – это ведь совсем не так.

Через десять минут она выходит позвонить, и я остаюсь одна. Оглядываю комнату. Потолочный вентилятор, заросший пылью. Маленький торговый аппарат в углу, где за стеклом лежат ряды цветных упаковок. Горшочек с бурыми фиалками, только они почему-то совсем не пахнут – их перебивает вонь лака, которым покрыты полы, и чистящего средства из коробки под раковиной.

Отворяется дверь, и заходит мужчина. Я вздрагиваю. Он полицейский – точно знаю, повидала их на своем веку немало. Впрочем, на остальных он не похож: носит очки, костюм в «елочку», и взгляд у него на удивление мягкий, будто он украдкой подмигивает.

Мужчина кивает мне и, шаркая кожаными подошвами, подходит к торговому аппарату. Долго изучает содержимое, словно принимая самое важное решение в жизни. Медленно вставляет три монетки, поворачивает ручку и достает завернутый в желтую бумагу длинный пакетик. Разрывает обертку. Внутри разноцветные конфеты, выложенные в ряд, точно зубы в челюсти. Мужчина разворачивает одну, закидывает в рот и принимается жевать, боком привалившись к автомату, будто находится в комнате совершенно один.

Наверное, стоит отвернуться, но я не могу: любой незнакомец по-прежнему вызывает трепет. Слишком долго я прожила в уединении, когда меня окружали лишь несколько десятков обожженных ветром душ. Я впитываю каждую деталь его образа: то, как он двигает челюстями, как блестит золотое обручальное кольцо на его пальце, как веером расходятся на лбу морщины, – читаю его, как другие читают книги.

А заодно хоть немного отвлекаюсь от того, что происходит в соседней комнате, где обсуждают, какая я дрянь.

Мужчина поворачивается ко мне.

– Хочешь «Старбёрст»? – Он держит между большим и указательным пальцами розовый кубик.

Очень хочу. Однако я пожимаю плечами.

– Мне его не развернуть.

Мужчина в ответ неожиданно улыбается.

– Уверена? – говорит он, кладя конфетку передо мной на кофейный столик. – Возможно, ты куда более талантлива, чем думаешь.

Остальные конфеты ссыпает в карман и идет к дверям, бросив напоследок:

– Ладно, до встречи.

Я гляжу на розовый кубик, лежащий на коричневом столе. Знаю ведь, что не смогу его развернуть. Для этого нужны ногти. Большой палец.

Сглатываю слюну и наклоняюсь. Беру конфету в рот. Нижними зубами вожу по обертке, пока та не разматывается и не удается подцепить ее языком. Выплевываю бумажку на стол, а конфету прижимаю к небу. Челюсть вмиг сводит, а глаза застилают слезы. Ничего вкуснее я не пробовала с пяти лет. «Старбёрст» – просто чудо!

Я все еще жую ириску, когда Хуанита возвращает меня в зал суда. Там я опять вижу мужчину с конфетами – он сидит в заднем ряду, мерно двигая челюстью. Судья зачитывает приговор. Виновна. Шесть лет с возможностью условно-досрочного освобождения в день совершеннолетия. Судья добавляет, что, если в месте лишения свободы я не буду вести себя идеально и не получу рекомендации, условно-досрочного мне не видать.

Я снова еду в полицейской машине. На сей раз в исправительную колонию для несовершеннолетних округа Миссула.

Глава 7

Как надеть наручники девочке без рук?

Ответ очевиден. Есть один человек, его зовут Эрли. По крайней мере, так он представился, когда мы приехали к белому зданию, где живут все несовершеннолетние преступницы. Эрли ждет меня в комнате с глухими стенами. У него длинная измерительная лента и полный рот щербатых зубов.

Работа Эрли, по его словам, заключается в том, чтобы создавать всевозможные приспособления для удержания преступников в исправительных учреждениях города Миссула. Только не подумайте, что это полноценная работа – много ли калек сидит за решеткой? Эрли рассказывает, что концы с концами он сводит по-всякому: мастерит ловушки на лис для охотников, меняет носилки, на которых делают смертельные инъекции тучным заключенным; однажды даже сплел серебряное ожерелье для шестнадцатилетней дочери коменданта.

На вид он странный. Как старый гном: нос крючком, из ушей торчат черные волосы, а в переднем зубе слева круглая дырка. Он болтает со мной не умолкая, но я не спрашиваю, откуда щербина, хоть и интересно.

Эрли достает желтую измерительную ленту и обматывает вокруг моего локтя. Я вздрагиваю.

– Не бойся, – говорит он тихонько, как пугливому зверьку. – Никто тебя не тронет.

Хочется сказать, что у меня есть немало причин для страха – всех и не сосчитать. Однако я молча стискиваю зубы.

* * *

Колония для несовершеннолетних – это облезлое здание, обшитое жестью; бывшая школа, которую переделали под тюрьму. Все окна в большом спортивном зале заложили кирпичом, а внутри в три этажа поставили маленькие стальные клетушки.

Стоит пройти в дверь, как меня окружает гомон – девичьи голоса, шорохи, лязг металла. Пахнет потными телами.

Надзирательница по имени Бенни ведет меня в комнату, выложенную белым кафелем. Снимает с моих локтей защелки-наручники, и я с облегчением встряхиваю руками. Бенни очень крупная и смуглая, почти как Джуд; ей хочется верить, даже когда она говорит, что в этом странном помещении надо раздеться догола.

– Мы делим вещи на две части, – поясняет Бенни. – Что сохранить, а что выкинуть. Всякие драгоценности или сувениры обычно оставляют.

Черная камера в углу следит, как Бенни ловко снимает с меня пояс, стягивающий юбку, и расстегивает пуговицы на блузке. Я остаюсь в рубашке Джуда. Та совсем истрепалась; от нее, считай, одни дыры.

– Выбрасываем? – спрашивает Бенни.

Я трясу головой.

– Оставляем.

Она удивленно вскидывает бровь, но все-таки кладет рубашку в кучку с остальной одеждой.

Затем вытряхивает из пакета жесткий оранжевый комбинезон. Помогает мне влезть в него, застегивает пуговицы, расправляет плечи. Дает пару ботинок на липучках и глядит, как я неуклюже запихиваю в них ноги.

Под конец Бенни распускает узел на ленте, держащей мои волосы, и пряди медленно расползаются по плечам.

– Тебя бы подстричь, – хмыкает она. – Здесь только мешаться будут.

– В Общине не стригутся, – говорю я.

– Ну, ты же больше не в Общине.

Мы выходим из комнаты и идем по длинному коридору до тяжелой двери, обмазанной толстым слоем белой краски.

– Это твои последние шаги на свободе, – сообщает Бенни. – Готова к тому, что там, внутри?

Я пожимаю плечами.

– Наше заведение – одно такое на округу, поэтому девочки здесь сидят разные, – поясняет Бенни. – Всем заключенным еще нет восемнадцати, но кого-то судили по детской статье, а кого-то, как тебя, – по взрослой. Когда тебе исполнится восемнадцать, тебя или выпустят, или переведут в тюрьму для взрослых преступников. Понимаешь, что это значит?

Я качаю головой.

– Здесь сидят девочки, которые убивали. И будут убивать снова. Так что… – Она косится на мои культи. – Ты уж поосторожнее. Не хотелось бы соскребать тебя с пола.

* * *

Бенни ведет меня по железным лестницам на третий этаж. Я иду мимо камер, к решеткам которых прижимаются бледные овалы лиц, а вслед несутся громкие возгласы и уханье.

– Мы поселим тебя в Городе ангелов, – сообщает Бенни.

– Это где?

Бенни останавливается и говорит что-то по рации другим охранникам. Дверь перед нами громко жужжит и отползает в сторону.

Посмотрев на меня, Бенни добавляет:

– На твоем месте я бы с ней подружилась.

Твердой рукой она толкает меня в камеру. Дверь с металлическим лязгом хлопает за спиной. Я оглядываюсь, однако Бенни уже не видать.

На верхней койке лежит девушка в таком же оранжевом комбинезоне. Она не обращает на меня внимания, читает книгу с какими-то звездами на обложке.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

Та поднимает глаза – светло-голубые и острые.

– Энджел.

О, так вот почему Город ангелов… Про ангелов я знаю. Порой они говорят с кевинианцами, шепчут нам на ухо всякое и заставляют вытворять жуткие вещи. У них нет волос, они бесполые и ростом с небольшой дом.

Я обхватываю себя руками, прижимаюсь к бетонной стене и сползаю по ней на пол. Энджел ковыряет книжный корешок ногтями, раскрашенными ярко-желтым лаком.

– Дай-ка угадаю. – Она на секунду опускает взгляд. – Мелкая кража?

Я вскидываю голову.

– Что?

– Тебя загребли за кражу. Ты тощая, значит, воровала еду. Зубы все на месте, так что вряд ли сидишь на наркотиках.

Я качаю головой.

– Нападение при отягчающих обстоятельствах.

Та тихонько фыркает.

– Ага, конечно.

– Думаешь, я не могла? – спрашиваю я.

– Такая дохлячка? У меня один ботинок весит больше тебя.

– Чтобы избить кого-нибудь, много сил не надо.

– Такими руками? – уточняет она, стараясь не глазеть на мои культи.

Бинты с пластырем уже сняли, и из рукавов торчат тонкие багровые обрубки.

– А что с ними не так? – спрашиваю я.

– Я просто хочу сказать, что ты не похожа на убийцу. Блин, считай это комплиментом!

Отец как-то говорил, что боль можно причинить одним-единственным неосторожным словом. Достаточно лишь языка или руки, способной вывести буквы, чтобы нанести непоправимый вред.

– И как тому парню, сильно досталось? – интересуется Энджел.

– С чего ты решила, что это был именно парень?

– Судя по твоему виду, отношения с мужиками у тебя не складываются.

Я через силу сглатываю. Надо бы сказать про Филипа Ланкастера, но тогда придется назвать его по имени.

– Не хочу о нем говорить.

Энджел пожимает плечами и снова берется за книгу.

– А ты здесь за что? – спрашиваю я.

– Как и ты, наверное… Хотела убить парня. Правда, в отличие от тебя, мне это удалось.

– Правда?

Энджел изображает безразличие, но ее выдает хмурая гримаса: над бровями проступают глубокие складки. Нос со лбом щедро усеяны веснушками, однако наивной девочкой она не выглядит. На голове в проборе грязных светлых косичек проглядывает блеклая кожа.

– Меня не стали бы сажать в одну камеру с убийцей, – говорю я.

– Кто сказал, что это было убийство?

– А что же тогда?

– Самооборона. Правда, мне не очень-то поверили. Мой дядька считался добропорядочным гражданином, а я – не таким уж невинным ангелочком. Да и вообще, тюрьмы переполнены, так что они запросто посадят маньяка рядом с магазинным воришкой, лишь бы сэкономить деньги.

– Тебе откуда знать?

– Да всем известно, в кого пальцем ни ткни. Тут половина моего класса пересидела. Попасть сюда – все равно что побывать на встрече выпускников. – Она с интересом глядит на меня. – А ты в какой школе училась?

– Ни в какой.

– На дому, что ли?

– Нет, просто… Я вообще не ходила в школу. Жила в национальном парке. За Альбертоном. К югу от Синдирелл-Рок.

В больнице одна медсестра приносила мне карту и показывала, где мы жили.

Энджел таращит глаза.

– Там же нет людей. В этих дебрях живут одни гризли.

– Гризли нас не трогали. Они не любят шума.

– Из людей там одни шизанутые фрики, которые ненавидят правительство и заводят себе гаремы…

Я опускаю голову.

– Ты что, из этих?! Из той секты? – Энджел подскакивает. – Охренеть, я видела про вас репортаж по телевизору! Про то, что вы живете в норах и бегаете по лесу голышом…

– Прямо так и показывали?

– Ну, почти… У вас правда не было водопровода?

– И электричества тоже.

– С какой стати вы вообще уехали в эту глушь?

– Так родители решили, меня не спрашивали. Мне было пять лет, когда мы основали Общину.

– Но зачем?

– Из-за Пророка… – начинаю я и замолкаю, не зная, что говорить дальше.

Нелегко распутать клубок последних двенадцати лет, прошедших с того дня, как Пророк впервые объявился у нас в трейлере, чтобы с тех пор нераздельно обитать в нашей жизни. Он убедил нас, будто мы святые. Кто бы мог поверить, что это вовсе не так?

– А, ясно… – Энджел кивает. – Твой папаня, видать, двинулся на почве религии. И всю семью заодно подсадил. Обычное дело.

– Правда? – удивляюсь я.

– Само собой. Мои предки тоже помешаны на вере. Меня всю жизнь таскали в церковь.

Раздается негромкий сигнал. Энджел спрыгивает с койки. Из коридора доносятся жужжание открываемых дверей и шаги по решетчатому полу.

– Что это значит?

– Обед.

Наша дверь открывается последней, и только сейчас я понимаю, как много здесь на самом деле заключенных. Перед нами, держась на расстоянии в полтора метра, по двое шагают девушки в оранжевых комбинезонах.

Тюрьма распахивает металлическую пасть и изрыгает своих узниц в паломничество.

Глава 8

Когда утром зажигается свет, я, шатаясь, сползаю с койки и бреду вслед за Энджел в столовую, где меня ждет жидкая овсянка в синем пластиковом стаканчике; ее приходится вливать себе в рот, запрокидывая голову. Девочки с шумом собирают книги с тетрадками и отправляются на учебу, а я одна возвращаюсь в камеру. В конце коридора стоит надзирательница, наблюдающая за каждым моим шагом, но я украдкой все-таки выглядываю в крохотное окно, забранное решеткой. В стекле отражается мое лицо: запавшие глаза и волосы, рассыпанные по плечам спутанной коричневой шалью.

В камере меня уже ждут. Вокруг полная тишина – значит, на этом уровне не осталось ни души: только я и мужчина, невозмутимо, как у себя дома, сидящий на низком табурете возле койки. Он держит карандаш и постукивает им по желтому блокноту на коленях.

Дверь с жужжанием отъезжает в сторону.

Мужчина встает. Я вдруг чувствую вкус фруктового ароматизатора, а перед глазами всплывают картинки из зала суда в тот день, когда мне зачитывали приговор.

– Доброе утро, – говорит мужчина и жестом указывает на койку. – Садись.

Я медленно подхожу и забираюсь на матрас, поджимая ноги. Мужчина снова впихивается в тесное пространство между унитазом и койкой. Табуретка низкая, колени у него торчат. Я смотрю на исписанный блокнот. Жаль, не могу прочесть ни слова.

– А я вас знаю, да?

– «Старбёрст», – соглашается тот.

Я киваю.

Мужчина морщится:

– Адский тогда выдался денек…

От первого слова меня передергивает – вспоминается все, чему учил нас Пророк, утверждавший, будто ад находится в самом центре планеты и плохие люди целую вечность мучаются там во тьме, слыша крики других истязаемых.

– «Адский» – не то слово.

– Меня зовут доктор Уилсон.

Он протягивает мне пластиковую карточку. На фотографии у него одутловатое лицо, галстук затянут под самое горло, а губы строго поджаты. В уголке даже с моим уровнем грамотности удается разобрать три буквы: «ФБР».

Так и подмывает спросить, с чего бы ФБР заинтересовалось простыми побоями. Затем я неожиданно вспоминаю, что замешана и в другом преступлении, гораздо более серьезном. Хоть Пророк и лежит сейчас в окружном морге или где-то еще, он все равно никуда не делся. Так и будет всю жизнь висеть у меня за плечом и громыхать цепями, изрыгая желчь, пока вконец не убьет, как и намеревался.

Перевожу взгляд на мужчину. Не знаю, сколько ему лет. Люди здесь выглядят иначе, не так, как в Общине, где холодные ветра и слепящее солнце быстро превращали молодых в старых, а стариков – в покойников.

– Вы детектив?

– Судебный психолог.

Я щурюсь.

– Это как?

– По-разному. Обычно моя задача в том, чтобы разговаривать с людьми.

– Вроде советчика?

– Можно и так сказать.

– Мне советчик не нужен.

Мужчина улыбается.

– Хорошо, что я здесь не за этим.

– И кстати, я не люблю говорить о своих чувствах.

– Я тоже, – соглашается он. – О чем угодно, только не о чувствах.

Этот тип шутит? Джуд частенько пытался вызвать у меня улыбку, и когда ему удавалось, принимался сыпать шутками, будто раздувая угли и заставляя хихикать так, что эхо разносилось по всему лесу, затыкая птиц. В Общину я потом возвращалась ближе к ночи, украдкой, чтобы никто не заметил улыбки в уголках губ.

Зря я думаю про Джуда. Мужчина в камере не спускает с меня взгляда.

– Зачем я нужна ФБР?

– Местная полиция больше не занимается расследованием событий в Общине. Дело передали нам.

– То есть… это… – я машу между нами культей, – это все из-за Общины? Из-за Пророка?

– Из-за тебя. Мы в ФБР внимательно изучили твое дело. Мое начальство, как и тюремный комендант, сочли приговор слишком суровым и решили, что ты заслуживаешь особого отношения. Меня назначили следить за твоим психическим здоровьем, пока ты находишься в заключении.

– Так вы здесь из-за моего психического здоровья? – спрашиваю я. – Или чтобы собрать против меня улики? Я прошла через суд и знаю, чем зарабатывают люди вроде вас. Вы просто хотите залезть мне в голову.

Мужчина смеется.

– О, в этом уже нет необходимости. Я все понял о тебе еще в ту минуту, когда ты зашла в зал суда с конфеткой во рту.

* * *

Отец учил меня, как определить, что тебя обманывают; его уроки весьма кстати сейчас, во время разговора с доктором Уилсоном.

Отец любил делать ставки на собачьих бегах. Казино терпеть не мог – говорил, что ногой туда не ступит, поскольку другие игроки жульничают, а крупье подтасовывают карты. А вот бега ему нравились, потому что там все зависело лишь от его интуиции и проворства собак и никто не мог обманом отобрать с трудом заработанный выигрыш. Иногда он брал меня с собой, обычно ночью, когда запахи желтого пива били в нос, а металлическое сиденье холодило ноги. Вокруг больших прожекторов кружили стаи белых мотыльков, норовящих подобраться ближе к лампе.

– Почему они лезут к свету? – однажды спросила я у отца.

– Потому что они думают, это солнце, – ответил тот. – Они не видят разницы.

Именно там отец рассказал мне, как распознавать ложь. У вруна всегда тоскливое выражение глаз, и его байки слишком складные. Потом отец такие разговоры не заводил. Но я ничего не забыла. Потому что все, о чем он рассказывал, слишком сильно напоминало о Пророке.

– Так в чем ваша цель? – спрашиваю я доктора Уилсона.

– Помочь тебе. Просто помочь. Зря не веришь.

– Конечно, – говорю я. – Чему тут верить? ФБР мне помогать ни к чему.

– Чего же, по-твоему, мы хотим?

– Узнать, кто убил Пророка.

Доктор Уилсон выразительно вскидывает бровь.

– С чего ты решила, будто его убили? С чего решила, будто Пророк вообще умер?

Я тут же принимаю равнодушный вид, хотя наверняка он видит, что я беззастенчиво вру.

– Тебя ведь не было в Общине, когда начался пожар, – продолжает доктор Уилсон. – Именно так ты говорила полиции при аресте.

– Ну, раз говорила, значит, так оно и есть.

Я склоняю голову набок. Та ужасно тяжелая от всей той лжи, которую приходится городить. Скрестив на груди руки, я морщусь.

Доктор Уилсон указывает на меня карандашом.

– Болят? Руки?

– Иногда бывает, – признаюсь я.

– Может, тебе сделают пару бионических протезов. Есть такие, – говорит он. – Технологии развиваются прямо на глазах.

– Да, было бы здорово, – соглашаюсь я.

– Правда?

– Конечно. С ними было бы намного легче.

Доктор Уилсон хмурится, вздергивает подбородок и что-то строчит на желтой бумаге. Я хочу прочитать, но буквы не складываются в слова. Закрыв глаза, гадаю, как же мне обманывать людей вроде него – вооруженных карандашами и бумагой. А у меня из оружия один лишь рот, который вдобавок приходится держать на замке.

Когда я открываю глаза, доктор Уилсон все еще пишет.

– Вы откуда? – спрашиваю я.

– Из Вашингтона.

Название города ни о чем мне не говорит, кроме того, что находится он где-то далеко.

– Вы приехали только ради меня?

Доктор Уилсон кивает.

– Вот вы, наверное, обрадовались… Посреди зимы сорваться из дома и отправиться на другой конец страны, чтобы допросить преступницу.

– Во-первых, допрашивать тебя я не буду. Как уже сказал, у меня иная цель – понять тебя. И кроме того, я сам вызвался.

– Неужели?

– Я уверен, что смогу тебе помочь. Или хотя бы попробовать.

Я выразительно поднимаю перед собой руку.

– Пожалуйста, не говорите так больше.

Долгое время стоит тишина. Доктор Уилсон вздыхает.

– Знаешь, чем я занимаюсь каждый день? – спрашивает он. – В чем заключается моя работа? Большую часть времени я провожу в компании преступников. Самых отъявленных злодеев на свете. Выясняю, где они врут, какие вопросы им можно задать, чтобы вытащить сокровенные тайны, как обратить их мысли против них самих же. Каждый день я решаю задачки. Вот в чем моя работа. Воспринимать этих прожженных бандитов как очередную головоломку и не видеть в них людей.

– Почему же вы тогда не бросите?

– Потому что мне это нравится – ломать барьеры, залезать в голову и выводить самых умелых лгунов на чистую воду. Это крайне интересное занятие. Но я не умею ничего такого, с чем не справился бы хороший компьютер. Я больше не сочувствую людям. Не помогаю им.

– То есть я для вас – вроде отпуска?

Доктор Уилсон улыбается.

– Можно и так сказать.

– Ха!

– Что?

– Ничего. Просто вдруг напротив вас сейчас сидит человек похуже всех этих ваших «прожженных бандитов».

– Не верю.

– Само собой, – говорю я, облокачиваясь на стену. – Мне никто не верит.

Доктор Уилсон долго глядит на меня, словно принимает какое-то решение.

– Ты, кстати, была права, – произносит он вдруг. – Пророк мертв. Как тебе новости?

Я удивляюсь:

– Вы же говорили, что не любите обсуждать чувства.

– Да, разумеется. – Порывшись в портфеле, он достает толстую пачку документов. – На днях пришли результаты вскрытия. Только бумагу зря потратили… – Доктор Уилсон читает с листа: – «Погибший сильно пострадал от огня. Верхняя часть тела практически уничтожена. Образцов легочной ткани недостаточно, чтобы сделать заключение о содержании в них частиц дыма. Установить, умер ли погибший вследствие пожара или до него, не представляется возможным»… Да и следователи подкачали. Обнаружили остатки горючего вещества, но, по их словам, это вполне могло быть средство для обработки соломенных крыш от дождя, поэтому в суде как доказательство не пойдет.

Мне становится чуточку легче дышать.

– То есть вы даже не уверены, что есть смысл в расследовании?

– В этом я как раз таки уверен.

– Но почему?!

Доктор Уилсон вытаскивает из портфеля небольшой конверт и достает из него фотографии.

– Моя работа отчасти заключается в том, чтобы анализировать места преступлений, – говорит он. – В Общину попасть я не смог: снега нанесло слишком много, и следователям пришлось идти на снегоступах. Но мне передали снимки, которые там сделали.

На фотографиях видна Община, какой она стала после пожара – черный пепел на снегу и густая марля дыма. Невольно вспоминается запах горящего спирта с полынью и жившие внутри саманных стен жучки, отчаянно ползущие подальше от невыносимого жара.

Доктор Уилсон раскладывает фотографии веером на моем матрасе.

– Двор окружали двенадцать построек. Когда начался пожар, жильцы успели выбежать из домов, прежде чем крыши рухнули им на головы. Все: старики, дети… все до единого. Кроме Пророка. А ведь у него было время спастись. Почему же он остался в доме?

Я старательно делаю вид, будто не знаю ответа.

– Думаю, что к началу пожара он уже был мертв, – продолжает доктор Уилсон. – Пророка нашли рядом с его кроватью, он лежал лицом вниз. Мягкие ткани уничтожены огнем, но убийство все равно оставляет свой след. Тем не менее судмедэксперт не обнаружил ни ножевых, ни огнестрельных ранений, ни тупых травм. Содержимое желудка тоже проверили: яда не нашли. Почему же он лежал на земле?.. – Доктор Уилсон многозначительно разводит руками. – При столь подозрительных обстоятельствах неизбежно возникает вопрос: «А может, у него были враги?» Хотя в случае Пророка очевидно, что врагов у него было предостаточно.

– Почему вы так думаете? – спрашиваю я. – В Общине никто не смел ему перечить.

Никто, кроме меня.

– Он очень жестоко обращался со своей паствой, – говорит доктор Уилсон. – Многие прихожане наверняка не раз втайне желали ему смерти.

– Вы совершенно их не знаете!

– Полагаю, ты тоже их не знаешь.

Я стискиваю зубы. Так и подмывает сказать, что речь идет о людях, которые по приказу Пророка дубасили детей толстенными палками и выдавали юных дочек замуж за стариков. Речь о людях, которые насмерть забили Джуда, превратив его в груду мяса и костей. Тело даже пришлось укрыть простыней, потому что женщин от его вида тошнило.

Я вжимаю позвоночник в бетонную стену за койкой.

– Почему вы так сильно хотите знать правду?

– Потому что я уверен: хранить подобные тайны нельзя. Ложь со временем отравляет душу. А еще я хочу справедливости. И – для себя – разгадать эту загадку. Наконец помочь тебе. Уж поверь, я говорю совершенно искренне.

Я опускаю подбородок на грудь и рассеянно гляжу в пол.

– Чего вы хотите взамен?

Доктор Уилсон склоняет голову.

– А что ты можешь предложить?

– В августе мне исполнится восемнадцать, и тогда встанет вопрос об условно-досрочном освобождении. Мне будут нужны рекомендации.

– Хочешь, чтобы я высказался в твою пользу?

– Может, мы сумеем договориться.

Он щурится.

– А что будет, если никто не выступит в твою защиту?

– Возможно, если я буду вести себя прилично, меня выпустят и без рекомендаций. Или, скорее, переведут в колонию для взрослых, где я досижу остаток срока.

– Похоже, тебе есть что терять.

– А вам, похоже, нужны ответы.

– Твои знания в обмен на мои рекомендации?

Я киваю. Доктор Уилсон глядит на меня. Интересно, сумеет ли он прочесть по моему лицу, что я никогда не скажу ему всей правды? Я выдам свою версию событий, правдоподобную, но не более того – и ни за какие блага не расскажу, что происходило в те дымные январские минуты, когда я стояла над Пророком и глядела, как тот испускает последний нечестивый вдох.

– Ладно, – Уилсон кивает. – Договорились.

– Пожала бы вам руку, но…

Он улыбается.

– Итак, – говорю я. – С чего начнем?

Глава 9

Раздается звонок к обеду, и тюрьма вновь наполняется звуками.

– Давай в другой раз, хорошо?

Доктор Уилсон захлопывает блокнот.

– Вы же только что пришли, – удивляюсь я.

– Вернусь потом, ближе к концу недели.

Я выхожу из камеры вслед за ним и иду в другую сторону, но невольно поглядываю Уилсону в спину. Тот уходит прямиком на свободу. Он может, а я – нет. И поэтому, кажется, я чуточку его ненавижу.

В столовой ищу взглядом Энджел в толпе девчонок с хмурыми лицами и такими кулачищами, что мурашки бегут по коже. Без рук мне с ними не справиться. Энджел рассказывала, что некоторые могут сделать оружие из чего угодно – из заостренного куска пластика, отломанного от корзины в прачечной, или из болта, выкрученного из табуретки в классе. Причем, если дело дойдет до драки, одним ударом не обойдется. Одна будет тебя держать, а другая – колошматить, как отбивную.

Входит Энджел, и оранжевое море тел перед ней расступается. Она сидит за убийство первой степени, здесь таких мало, поэтому даже здоровячки с бычьими глазами поглядывают на нее с опаской.

Многие замечают меня впервые только сейчас – и пялятся, будто на диковинку. Можно подумать, никогда не видели людей без рук или ног.

Я становлюсь в очередь за Энджел. Та на ходу читает книгу в красной обложке. Я спрашиваю, о чем книга, но Энджел даже не поднимает глаз.

– Слишком сложно объяснять, – бросает она.

– А ты попробуй.

Она задумывается.

– Ты про Марс знаешь?

Я пожимаю плечами.

– Так вот, некоторые считают, будто нам надо отправиться туда. Улететь с Земли.

– Там должно быть лучше? – спрашиваю я.

– По идее, да.

Мы сворачиваем к прилавку, где заключенные протягивают подносы раздатчицам за пластиковой перегородкой. Мой поднос ждет меня в уголке – с едой, которую я смогу всосать через соломинку или закинуть в рот культями.

Почти у самого прилавка в очередь передо мной вклинивается высокая девица, и я теряю Энджел из виду. По спине бегут мурашки. Я оглядываюсь – позади стоят арестантки, злобно щурящие глаза и переминающиеся с ноги на ногу.

Я трогаю девушку впереди культей.

– Дай пройти.

Та, не глядя, отдергивает локоть, саданув меня по щеке. Я смаргиваю слезы и осматриваюсь в поисках охраны. Однако их не видать.

Наклонившись вбок, я ищу взглядом Энджел.

– Встать в строй! – раздается громкий окрик сержанта Проссер.

Она из тех немногих надзирательниц, которые требуют обращаться к ним строго по регламенту. У нее копна жестких рыжих волос, которые Проссер всегда стягивает пластиковой заколкой на макушке.

Я шагаю назад. Очередь движется до ужаса медленно, и когда наконец я добираюсь до прилавка, то подхватываю поднос культями и бегу за столик к Энджел.

– Уймись, больная! – шипит та. – Тебя никто не тронет на виду, когда кругом охрана.

Я качаю головой и предплечьем трогаю щеку, где от острого локтя уже наливается синяк.

– Да не бледней ты так, – морщится Ангел. – Хватит пялиться по сторонам. И не таращи глаза.

– Не получается… – жалобно говорю я.

– Не такие уж они и страшные. Видишь вон ту? – Энджел кивает на русую девушку, которая, склонившись над подносом, кладет горошины на язык и глотает одну за другой, будто таблетки. – Это Венди. Ее потом ждет Биллингс, тюрьма для взрослых. Она сдуру призналась в суде, что избила восьмилетнего соседа-пацана бейсбольной битой. А ведь ее могли и не посадить – доказательств не хватало. Многие сами признаю́тся. Хотят доказать свою правоту. Или полицейские говорят, что тогда их отпустят. Хотя надо быть полной идиоткой, чтобы поверить в такую чушь. – Энджел глотает большой комок картофельного пюре. – Эти девчонки – они типа паиньки. Почти все накачаны аддераллом[1] так, что и ходить не могут, не говоря уж о том, чтобы лезть в драку. Реальных психов сюда не пускают, почти все время держат в лазарете.

– Тебе-то проще, – говорю я. – Тебя здесь все боятся.

– Вот и ты дай повод.

– Ты крутая. Им до тебя далеко.

Энджел ковыряет вилкой маленький кусок пирога и задумчиво отправляет его в рот.

– Это единственная причина, по которой здешние тебе не нравятся?

– В смысле? – спрашиваю я.

Она косится на меня исподлобья.

– Такое часто бывает. Когда сюда сажают очередную деревенскую тихоню.

Она широким жестом обводит комнату, и я понимаю, что тем самым Энджел хочет показать, насколько здесь разные девочки: порой с размалеванными губами или густо намазанными ресницами.

– Скажем так, мне не в первый раз достается соседка по камере, которая шарахается от собственной тени.

– Я их разглядываю не потому, что мне страшно, – говорю я. – Просто… За все эти годы я ни разу не видела людей, настолько на меня не похожих. Пророк утверждал, что те, кто на нас не похож, – это зло во плоти.

Энджел кивает.

– Да, многие так думают.

– У меня был знакомый мальчик, – неуверенно начинаю я и понимаю вдруг, что говорю слишком тихо – меня не слышно за гомоном в столовой, но повышать голос я не смею, потому что это неправильно – возвращать Джуда к жизни в подобном месте. – Он жил в лесу. Я встретила его, когда мне было четырнадцать.

Энджел опускает пластиковую вилку.

– Он был твоим парнем?

Я киваю, хотя у нас это называлось иначе.

– И он был черным? – уточняет она с едва заметной опаской.

Я снова киваю.

– И что с ним стало?

Энджел спрашивает так, что понятно – она и сама уже догадалась.

Я гляжу в голубые крапинки в ее глазах, в хмурые складки на лице и произношу вслух. Шепотом:

– Они его убили. Думаю, что они его убили.

Глава 10

Ночь, когда мы встретились, была теплой; звезды жарко горели в небе. Я неслась через лес, ничего не видя за слезами. Мне недавно исполнилось четырнадцать, и в тот день я решила, что обязательно сбегу.

Я знала, что буду первой, кто покинет Общину. Пророк утверждал, будто наша маленькая поляна защищена самим Господом и если кто уйдет, язычники примутся травить его ядовитым газом, выслеживать тепловыми приборами и загонять, как зверя; он говорил, что на каждом телеграфном столбе в любом городе висят плакаты с нашими лицами. Говорил, будто каждому язычнику знакомо имя Минноу Блай и они беспрестанно ее проклинают.

В тот вечер я поссорилась с Вивьен, третьей женой моего отца. Уронила тарелку во время мытья, и Вивьен опять принялась качать у меня под носом пальцем и отчитывать: мол, пора бы уже думать о замужестве, но такую неряху ни один мужчина не возьмет в жены.

– Вот и славно, значит, замуж я не выйду! – объявила я.

Вивьен напомнила, что главная задача кевинианки – быть примерной супругой. Если женщина не хочет заводить семью, зачем она вообще рождалась на свет? Я гневно отшвырнула тряпку, потому что знала: все остальные думают так же.

От бега нечем было дышать. В боку нещадно кололо. Пришлось замедлить шаг и перевести дух.

По мертвым сосновым иглам я ступала почти бесшумно, но он все равно меня заметил – тот мальчик, который сидел на крыльце незнакомой хижины. Я никогда, по крайней мере с пяти лет, не встречала людей вроде него – чтобы так же легко водили плечами, снимая иголки со старой сосновой ветки, чтобы сидели босиком с пыльными ногами в одних лишь домотканых штанах и чтобы кожа была такой густо-коричневой. Окно в мир, прежде бывшее размером с булавочную головку, стремительно распахнулось. Я уставилась на незнакомца во все глаза, упиваясь видом его безупречного подбородка и высоких бровей, безмятежно изогнутых, будто он никогда не был свидетелем Божьего гнева.

Повисла тишина; мы, не произнеся ни слова, стояли как вкопанные, чувствуя напряжение в спине. Мальчик изумленно морщил лоб, а я разинула рот.

– Ты что, из тех сектантов? – спросил он наконец.

Я сердито поджала губы.

– Никакие мы не сектанты!

– Мой папа так не думает.

– Ну, мне, наверное, виднее!

Юноша окинул меня взглядом.

– А ты, кстати, похожа на сектантку.

Я опустила глаза на подол своего синего платья, собранного у манжет и талии, и, смущенно поправив на голове белую шляпку, парировала:

– А ты похож на оборванца. У тебя что, нет ботинок?

– Есть. Просто не люблю носить их без крайней необходимости. – Парень зарылся пальцами в опавшие иглы. – Тебе нельзя здесь находиться. У нас по всему периметру висят таблички: «Частная территория», «Посторонним вход запрещен». Ты что, не видела?

Я вспомнила черные и красные знаки, прибитые к деревьям железнодорожными шипами.

– Видела.

– А почему не ушла? Читать не умеешь?

Я втянула в рот нижнюю губу и стиснула зубы.

– Не умеешь? – тихо повторил он.

– А ты умеешь?

– Конечно. Меня мама научила.

– У тебя есть книги? – спросила я, невольно шагая ближе.

– У нас две Библии.

– Что за Библии?

– Ты не знаешь, что такое Библия?

Парень разинул рот, показав маленький скол на переднем зубе.

– Не знаю, – ответила я. – Иначе не спрашивала бы.

– Это большая книга с рассказами, которую написал Господь.

– У нас тоже такая есть. Книга Пророчеств.

– В Библии не только пророчества, там еще и истории.

– В Книге Пророчеств истории тоже есть, – сказала я. – Про Чеда и Золотого медведя, и Эрика, обращающего кровь в золото, и про Виктора, укравшего у демона туфли из фазаньего пера, в которых была заключена его сила. И… и про Маркуса, первого мужчину, взявшего в жены трех женщин, рожденных из одного каштанового ядрышка, и…

Джуд затряс головой.

– Это все выдумки.

– Никакие не выдумки! Маркус сотворил пшеничные поля из белых волос первой жены, деревья – из русых волос второй жены и огонь – из рыжих волос третьей. Без него у нас не было бы ни пшеницы, ни деревьев, ни огня!

– В Библии ничего такого нет.

– И что?

– Значит, этого не было. Сказки, в общем.

Я опешила. Еще никто не осмеливался так говорить. Если наши истории – неправда, выходит, Пророк ошибается. Эта мысль сродни кощунству. Господь воззвал к Пророку много лет назад, исцелил его от астигматизма и астмы, и ему больше не требовался ингалятор. Я сама, своими глазами видела, как он взял пожелтевшие от старости очки и стиснул в кулаке, ломая дужки. Пророк был олицетворением чуда.

– Ты… ты не понимаешь, что несешь, – пробормотала я. – Это твоя Библия – сказки.

– Нет! Там чистая правда, и если ты сомневаешься, значит, ты не христианка.

– А я и не христианка. Я кевинианка.

– Чего? – удивился парень.

– Так называется наша вера. По имени пророка Кевина.

– Вашего пророка зовут Кевин? Тогда это точно выдумки!

– Тебе откуда знать, а? Ты-то свои истории наверняка сам придумал!

– Нет. Мне рассказывал папа, а он никогда не врет!

Одна из кудряшек упала ему на лоб, и парень сердито ее откинул. Я поджала губы, еле сдерживая хриплый сумасшедший смешок. Я ведь осмелилась заговорить с чужаком. Более того, спорить с ним… Как непривычно. И удивительно!

– То есть ты даже не сам выбрал себе веру? – спросила я. – Просто согласился со всем, что рассказывает тебе папа?.. А у нас многие сами решили. И не верят слепо каждому слову родителей.

Говорить о том, что все мои убеждения так или иначе навязаны взрослыми, я, разумеется, не стала.

У парня вытянулось лицо.

– Я во всем должен слушаться папу, – тихо произнес он.

В глазах у него появилась такая тоска, что я невольно отступила на шаг. Не тоска даже, а глухая, застарелая боль. Я не могла знать, что в тот момент Джуду было не до меня – он вспомнил про дыру в черепе у матери и горькую вонь выстрела.

– Мне пора, – тихонько обронила я. – Меня будут ругать, если хватятся.

– Ладно, – сказал Джуд. – Может… может, еще увидимся?

Ухо обдало сквозняком – словно холодным дыханием Пророка.

Мне нельзя было разговаривать с людьми вроде Джуда. Он язычник, чужак, а значит, нечестивец и желает нам смерти.

И что хуже всего, он райманит. Пророк не раз предостерегал насчет людей, давно отринувших Бога и погрязших в пучине зла.

Вот только с этой минуты для меня все изменилось. Джуд вовсе не казался мне чудовищем.

Я разжала до боли сведенный кулак и махнула рукой.

– Да. Увидимся.

Глава 11

– Опять воспоминания замучили? – спрашивает Энджел.

Я поворачиваюсь к ней.

– Ты о чем?

– Тебе никто о них не говорил, да? Что будут воспоминания. Что будешь смотреть в потолок, увидишь какое-нибудь пятнышко и мыслями вернешься в родной дом. Услышишь звуки, почуешь запахи… И все из-за случайной мелочи. Забав- но, да?

Она лежит на койке, прижимаясь затылком к стене и скрестив ноги, так что я вижу грязные подошвы ее носков.

– Вся хитрость в том, чтобы выбрать, – добавляет Энджел. – Постарайся вспоминать только хорошие моменты, потому что всякие гадости сами хлынут в голову, причем в самую неподходящую минуту.

Я киваю. Почти каждое утро я невольно вскакиваю, чтобы отправиться в дом на дереве – там меня ждет Джуд. Энджел наблюдает за мной поверх книги и, судя по глазам, читает все мысли, что проносятся в голове: дом сожжен, лиственница срублена, а Джуда я больше никогда не увижу.

* * *

Джуд часто говорил, что отец может процитировать на память любую строчку из Библии. Со временем это начало его бесить, но в момент нашей встречи он говорил об отце с гордостью. Должно быть, считал его святым – как и я своих родителей.

После той случайной встречи я каждый день ходила его искать, но днем лес выглядел иначе, тени падали по-другому, а деревья словно уменьшились в размерах. Удача улыбнулась лишь неделю спустя, когда я уже несколько часов бестолково бродила в зарослях, гадая, не привиделась ли мне хижина в ночи и странный мальчишка. Я прислонилась к стволу, переводя дух. Лес гудел от насекомых, а птицы испускали мощные трели, словно празднуя нечто великое, не просто радуясь очередной съеденной букашке. Я закрыла глаза и прислушалась.

Музыка. Богом клянусь – до меня донеслась музыка! Впервые за долгие годы. Она у нас была под запретом. Вытягивая шею, я зашагала на звук и вышла к мшистой старой лиственнице. Там, высоко на ветке, свесив одну босую ногу, с гитарой в руках сутулился Джуд.

У концерта не было слушателей – лишь он сам да птицы с деревьями и прочие обитатели леса.

И теперь мне горше вдвойне – потому что все, что там было, осыпалось пеплом и больше никто не сыграет лесу мелодию. Вот в чем настоящая трагедия.

– Привет! – крикнул Джуд.

Я открыла глаза.

– Привет.

Держа гитару за гриф, он спрыгнул с дерева. Я заметила, какие мозолистые у него пальцы – наверное, от частого перебирания струн. С тех пор я часто за ними наблюдала – как он трет глаза или приглаживает отросшие волосы. Отчего-то его пальцы вдруг стали очень важны. Если он умеет вытворять ими такое – то, может, способен и на что-то большее? Какие еще таланты он в себе таит?

– Ты умеешь сочинять музыку? – спросила я.

Джуд кивнул.

– А кто тебя научил?

– Мама, – коротко ответил тот.

– А твоя мама… Она у тебя одна?

– Что значит одна? Конечно. А у тебя что, больше?

– У меня четыре.

Джуд скривился.

– Куда так много?

– Кто сказал, что много?

– Никто. Это факт, все знают.

– Если потеряешь одну, остальные три ее заменят.

– Мою маму никто заменить не сможет, – очень серьезно сказал Джуд.

Мне стало не по себе, будто я нечаянно шагнула на край пропасти.

– Ты здесь живешь один?

– Только я и папа.

– Ни братьев, ни сестер?

– Никого. А у тебя, наверное, их навалом?

Я кивнула.

– Значит, скучно не бывает, – добавил Джуд.

Я покачала головой.

– Они почти все маленькие. А взрослые у нас давно все вышли замуж. Знаешь, ты… ты, наверное, первый мой ровесник, которого я встретила.

Джуд задумчиво почесал подбородок о гитару. Видимо, ему тоже не доводилось общаться с девочками моих лет.

– Почему ты живешь в лесу? – спросила я.

– Я здесь родился. Мама с папой пришли сюда задолго до моего рождения. Папа рассказывал о людях, которые живут там, в городе, о том, как у них все пропитано дымом и химикатами. Человек не должен жить в подобной грязи. А здесь, – он обвел рукой цветущий лес вокруг нас, – все именно так, как задумал Господь.

– Пророк тоже так говорит.

– Думаешь, это правда?

– Конечно! – Я пожала плечами. – Так и должно быть. Пророк говорит, что Господь живет в звездах, а в городе их совсем не видно. А еще если хорошенько приглядеться, то ночью в лесу можно заметить ангелов. В городе их не бывает.

– Ты их видела – ангелов?

– Конечно, видела!

Не знаю, почему я соврала. Каждую ночь я всматривалась в темный полог деревьев, даже в те секунды, когда шагала из дома в Зал Пророчеств, но ни разу не заметила ни малейшего всполоха крыльев, ни проблеска сияющей кожи. Ни разу.

Среди деревьев царила тьма.

Глава 12

– Констанс, Джеридайа, Риджент, Пейшенс, Хершиль, Эймос, Лиа, Элиезер, Пруденс, Тобин, Сайленс, Эфраим, Соломон, Халла, Евстафий, Гидеон, Марта, Либерти.

– Ты кого-то пропустила.

– Что?

– Всего восемнадцать назвала, – поясняет Энджел. – А говорила, у тебя девятнадцать братьев и сестер.

– Ой!

Я прижимаюсь затылком к бетонной стене и начинаю мысленно перебирать свою родню, сортируя по матерям. Донна Джо с короткими руками и толстыми пальцами. Вивьен, от которой дети унаследовали темные глаза и волосы. Мейбл – той было всего семнадцать, когда ее выдали за отца. И моя мать. Вообще мы не должны были знать, от кого родились, но ее отпрыски выделялись в толпе светлыми кудряшками и васильковыми глазами. Я единственная, кто уродился не в нее.

– Вирчи, – говорю наконец. – Забыла Вирчи. У нее очень странные глаза, никогда таких не видела. Светло-голубые, почти белые. Когда она родилась, все решили, что она мертвая. У нас такое часто бывало. И лишь потом, через пару минут, она задышала. Но даже не заплакала и вообще не издала ни звука. Только глаза открыла и уставилась прямо перед собой.

Вспоминается мать – как та скорчилась после родов. Красно-синее тельце лежало у нее между ног на утоптанном земляном полу, под полотнищем родильной сорочки, скомканной на коленях.

– Говорить она так и не научилась, – добавляю я.

– А врачам ее что, не показывали? – спрашивает Энджел.

– Мать просила, но… – Я замолкаю. – Отец и слышать не хотел. Сказал, мы сами выбрали такую жизнь, давным-давно.

Я невольно гляжу туда, где пару дней назад сидел доктор Уилсон. На блестящем стальном полу мне мерещится его табурет. Всякий раз, когда я думаю о судебном психологе, о той правде, за которой он приходил, становится не по себе. Без Пророка всем будет лучше. Как он этого не понимает?

– Что такое? – спрашивает Энджел, пристально на меня глядя.

– Тот агент ФБР… – говорю я. – Все жду, когда он снова придет.

– Может, повезет, и он больше не объявится. Эти парни хорошо умеют запугивать, но когда дело доходит до главного, тут же ныряют в кусты.

– Нет, он обязательно вернется. Он ищет того, кто убил Пророка. Начали расследование.

Энджел приподнимается на локте.

– А зачем ты ему понадобилась?

– Чтобы я рассказала, кто убийца.

Она смотрит на меня во все глаза – они у нее жуткие и желтые, совсем как лепестки льна.

– А ты скажешь?

Я трясу головой, к горлу вдруг подкатывает желчь. Я несусь к унитазу и выплевываю один за другим комки рыжей кислой слизи. Потом прижимаюсь лбом к холодному стальному ободку и чувствую, как рядышком на корточки садится Энджел.

– Вспомнила, как он умер, – шепчу я.

Энджел не торопится уходить – я вижу краешком глаза ее тень.

– Это ты его убила?

Я зажмуриваюсь. Вопрос рвет меня изнутри на части. Потому что я спрашиваю себя о том же. Это я? Я его убила?

– Эй! – говорит Энджел. – Не смей.

Я поворачиваю к ней голову и морщу лоб.

– Не смей чувствовать себя виноватой. Он получил по заслугам.

– Никто не заслуживает смерти.

– Смеешься, что ли? Еще как заслуживает! Если всю жизнь издеваться над окружающими, рано или поздно получишь свое. Так и знай.

– Я боюсь, – говорю ей шепотом.

– Ты признавалась? Хоть намеком?

– Нет.

– Вот и славно. Не говори ни слова. Особенно копам и всей их братии. Следователям, адвокатам, судьям… Все они гнут свою линию. Им нужно только одно – найти козла отпущения. А тут гляньте-ка, чокнутая девица, которая просрала свое будущее… Как думаешь, почему я здесь? Почему здесь все остальные? Только дай им повод – они и тебя запрут до конца дней.

Я неохотно киваю, понемногу приходя в себя.

– Ты просто защищалась. В этом нет ничего плохого, – тихо говорит Энджел. И еще тише добавляет: – Не дай им сделать то, что сделали со мной.

Глава 13

Доктор Уилсон объявляется пару дней спустя – зажимая, как и в прошлый раз, под локтем блокнот и улыбаясь во все зубы, будто безмерно счастлив находиться в моей камере за решетками.

– Расскажи про Джуда Лиланда.

Я до боли прикусываю язык.

– Откуда вы знаете про Джуда?

– Ты же говорила о нем полиции, забыла? После операции.

Я морщу лоб, пытаясь вспомнить дни, проведенные в больнице.

– Да, приходил один детектив…

– Он отметил в протоколе, что ты говорила о каком-то юноше, Джуде. Я немного покопался, побеседовал кое с кем из ваших жен. Они рассказали, что в вечер пожара ты приходила в Общину с молодым человеком. Но по документам его не существует. У него нет ни свидетельства о рождении, ни номера социальной страховки, ни медицинской карты.

– Он родился уже в лесу.

Доктор Уилсон кивает.

– Итак, значит, последний раз ты видела Джуда в день, когда случился пожар?

– В день, когда его убили, вы хотите сказать?

– А ты уверена, что он мертв? – спрашивает доктор Уилсон. – В Общине, конечно, нашли человеческие останки, однако пока установили личность только одного погибшего – Пророка. Как я понял, у вас там случались и естественные смерти. Люди умирали и прежде, до пожара: от старости или при родах. Одну девочку задрали в лесу звери… Мы не знаем наверняка, что Джуд мертв.

– Вас там не было, – выдавливаю я. – Вы его не видели.

– Между прочим, – неуверенно начинает доктор Уилсон, – многие жены и даже кое-кто из детей утверждают, будто ты, Минноу, тоже погибла в огне.

Я вздрагиваю.

– Ну вот же я, сижу перед вами, разговариваю.

– Твой младший брат Хершиль, например, не верит, что ты жива. Он клялся, будто своими глазами видел, как ты бросаешься в пламя. Именно ты, потому что у погибшей не было рук.

В животе тревожно екает.

– Хершилю всего шесть лет. Вряд ли он помнит, как я выгляжу.

Уилсон многозначительно глядит на меня и деловито складывает ладони домиком.

– Мне вот что интересно… Ты сдружилась с Джудом просто так или, скорее, в пику родным? С человеком, который, по вашим убеждениям, олицетворяет собою истинное зло?

Я пристально гляжу на него.

– Значит, вы уже знаете про райманитов?

Тот кивает.

– Любопытная, кстати, история. Кевинианцы, с которыми я беседовал, поведали ее во всех красках. Как Райман взбунтовался, взяв в жены девушку другой веры, а потом ослушался отца и отказался ее убить… В наказание Дух Божий покинул его тело, навеки обуглив кожу.

– И теперь потомки Раймана обречены до скончания веков носить эту печать и таить в сердце бесконечную злобу, – завершаю я.

– Выходит, ты сознавала, что твоя семья никогда не одобрит Джуда?

– Я дружила с ним не ради бунта, если вы об этом. Я дружила с ним, потому что он такой, какой есть.

– И все же позволь уточнить. Ты замечала, какого цвета у него кожа?

– Конечно, замечала! Что за глупый вопрос?

– Почему глупый?

– Потому что… Потому что я же не слепая! Как я могла не замечать, когда мы общались чуть ли не каждый день?

– Тебя воспитывали в ненависти к темнокожим людям.

Я в раздражении дергаю плечом.

– Я ненавижу тех, кто меня так воспитывал.

– Кстати, а когда ты первый раз это поняла? Когда заметила, что дела в Общине обстоят не совсем гладко?

– Не думаю, что можно назвать какое-то конкретное событие, – после паузы говорю я. – За один раз от своей веры не отречься.

– Тогда расскажи про какой-нибудь случай. Когда, например, ты поняла, что не согласна с остальными?

Я прикусываю пересохшую губу.

– Та девочка, про которую вы говорили, будто ее задрали в лесу звери…

Доктор Уилсон кивает.

– Ты про Роберту Холлуэй? Ее мать сказала, что это, скорее всего, был гризли.

Я мрачно хмыкаю:

– Гризли?..

Протягиваю руку и культей указываю на блокнот.

– Берите карандаш.

* * *

Первое лето в Общине выдалось лучшим в моей жизни. Мне было всего пять, и я благоговела перед Пророком. Меня окружали сильные, как на подбор, мужчины и умелые женщины. Даже тела наши, казалось, испускают святое сияние. Из земли на глазах выползали тысячи колосьев кукурузы. Мужчины вырыли пруд с коричнево-илистой водой. Мы облачились в новые грубые одеяния.

А еще увидели первую смерть.

Берти было всего шестнадцать. Светлые волосы, складка на верхней губе… Отчего-то жены называли ее «вульгарной». Она вечно выставляла шею напоказ и слишком громко разговаривала. В городе у Берти остался парень, и родители притащили ее в Общину силком.

Донна Джо, вторая жена моего отца, уже носившая к тому времени одного из моих братьев, как-то раз велела принести из пруда воды. Еле таща за собой ведро, я вдруг заметила под ивой на берегу Берти – та сидела, склонившись над чем-то на коленях. Разинув от удивления рот, я подошла ближе и увидела, что Берти бережно, словно драгоценное сокровище, поглаживает страницы книги.

– Это же грех! – выдохнула я.

Берти подняла голову:

– Минноу, иди куда шла.

– Где ты ее взяла?

– Нашла.

– Здесь нет книг! – возмутилась я.

Берти вздохнула.

– Ладно. Я привезла ее с собой.

– Что, прямо из города?

– Откуда же еще? Конечно, из города. И не вздумай никому рассказывать!

– Но это запрещено! Господь тебя покарает!

– Думаю, Господу без разницы.

– Девушки не умеют читать.

– Я умею читать с трех лет и никогда уже не разучусь. И плевать, чего хотят другие. Хоть Пророк, хоть сам Господь.

Берти в тот момент приняла на удивление строгий вид. Когда вспоминаю ее, всякий раз вижу это выражение у нее на лице – как будто за глазами таится необъятное пространство. И понимаю, что возникло оно благодаря книге.

– А о чем там пишут? – робко спросила я, подходя ближе.

– Сперва ты должна поклясться, что никому не расскажешь. Никому, даже родителям!

Набрав полную грудь воздуха, я выдохнула:

– Клянусь!

– Тогда иди сюда.

Я села рядом на густой мох, ползущий к самому краю пруда. Воздух звенел от птичьих трелей и жужжания пчел.

– Это называется сказки. Помнишь такие?

– Наверное… – неуверенно ответила я.

– Давай прочитаю тебе одну.

Берти открыла книгу и со знанием дела принялась листать страницы. Их края пожелтели от пальцев, касавшихся бумаги на протяжении долгих лет.

– Господи, – выдохнула я.

Букв оказалось так много, что голова шла кругом. А еще к каждой истории была нарисована черно-белая картинка, изображавшая королей, гномов или русалок. На некоторых девушки прижимались губами к рыцарю. Это значит, они целовались; это значит, они были влюблены. Не помню даже, когда я последний раз видела такую любовь!..

Берти прочитала мне одну сказку, потом, поддавшись уговорам, вторую, третью… Так пролетел целый час.

– Это все было взаправду? – спросила я.

– Нет, просто выдумки для детей.

– А почему они злые?

– И вовсе они не злые! – строго сказала Берти, нахмурив брови. – Это Пророк так говорит. Он не хочет, чтобы мы умели читать. Ведь тогда мы сможем вывести его на чистую воду.

Тем летом Берти обучила меня буквам, поэтому я могу разобрать некоторые слова, если они не очень длинные и сложные. Научиться остальному я не успела – мать нашла книгу у нее под подушкой и отнесла прямиком Пророку.

У Пророка была пара железных туфель. Просто два стальных бруска с кожаными ремнями по краям. Один из дьяконов положил туфли в очаг и дал раскалиться докрасна. Когда их поднимали щипцами, во все стороны сыпанули искры. Люди столпились во дворе, чтобы посмотреть.

Дьяконы втиснули Берти ногами в туфли. Она прыгала по двору, вопя от боли; кожа лопалась, и вокруг расползался запах паленой плоти, дымный и мертвый. Когда Берти упала, Пророк подал знак, и ее снова поставили на ноги, заставляя плясать, и тяжелая коса взмывала хлыстом при каждом прыжке.

Остальные глядели, и по их лицам я ничего не могла понять.

Через несколько дней Пророку был дарован знак жениться на Берти. Он часто брал в жены девушек, которые тем или иным образом нарушили закон, и ему всегда удавалось их усмирить. В день свадьбы Берти сломалась. Возле повязок у нее на ногах жужжали мухи. Пророк безгубо улыбался.

– Пробил час! – гулко пел он.

– Господь услышит нас, – тихо вторила ему Берти.

Ноги у нее в конце концов зажили, но она так и осталась хромой и поникла всем телом. Несколько недель спустя, когда Пророк читал очередную проповедь на улице, Берти встала, оглядела нас, застегнутых на все пуговицы, укрытых шляпами, и заковыляла прочь. Я единственная видела, как она проходит между деревьями и теряется в тени. Однако говорить ничего не стала, пусть даже каждую минуту Берти могла погибнуть от пуль язычников. Отчего-то мне казалось, что там ей будет безопаснее, чем с нами.

Когда ее хватились, глаза у Пророка стали похожи на сжатые кулаки. Он велел найти ее и вернуть любой ценой.

Вскоре Берти притащили обратно. Я мельком, в мешанине тел, увидела ее лицо. На первый взгляд оно показалось обычным, но потом я заметила другую щеку – ее ударили с такой силой, что череп буквально смяло, как скорлупу.

Больше всего меня поразило то, что никто не произнес ни слова.

* * *

Мы знали, что за грехи неизбежно ждет наказание, хотя Берти досталось сильнее многих. Вначале было трудно. Люди заносили руку для удара неуверенно, будто преодолевая в духе сомнения.

Тогда сомнениям еще оставалось место – мы только привыкали к холоду, грязи и к тому, что значит быть святым.

Когда я впервые рассказала про Берти Джуду, тот нахмурился.

– А что сделают с тобой, если поймают в лесу?

– Я ведь не сбежала.

Моя семья знала, что я люблю долгие прогулки, но я всегда возвращалась и исправно выполняла все обязанности по дому, поэтому мои отлучки не вызывали лишних вопросов. Обычное дело для многодетных семей. Многие и не замечали, что меня нет.

– А если они узнают, что ты со мной? – спросил Джуд.

– Тогда… тогда меня убьют, – пожала я плечами.

– И ты не боишься? – поразился он.

Положа руку на сердце я бы ответила, что нет. Страх никогда не отпускал нас, но со временем к нему вырабатывался иммунитет. Просто в какой-то момент терпению пришел конец. Перемены были неизбежны; они надвигались как стремительный лесной пожар.

Глава 14

Я спускаюсь в столовую на обед. В дверях стоит Бенни и кивает мне с легкой улыбкой. Бенни мне помогает с самого начала. Наверное, нарочно приставили, или она сама вызвалась, увидев, как в первые дни я шарахаюсь от собственной тени. Обычно у нее в кармане лежит книга в мягком переплете. Я как-то раз поинтересовалась зачем, и Бенни пояснила: на тот случай, если придется сидеть без дела.

– А что ты читаешь? – спрашиваю я, до сих пор изумляясь, что женщины говорят о книгах в открытую, не стесняясь.

– Документальную прозу, – отвечает та. – Сейчас вот попалась работа про Гаитянскую революцию[2].

– Бенни в колледже изучала историю, – поясняет Энджел. – Но затем продалась и пошла на службу к властям.

Я хватаю поднос и несу к нашему обычному столику. Энджел уже сидит там и насмешливо глядит на девочку-азиатку с густой черной челкой.

– Минноу, я так рада с тобой познакомиться! – восторженно объявляет та, когда я подхожу ближе.

Я ее не знаю. Обычно мы с Энджел едим вдвоем.

– Меня зовут Трейси. Просто хотела подойти представиться. Я-то знаю, как здесь бывает жутко. Местные девчонки не очень-то дружелюбны. – Она косится на Энджел. – Что я пропустила?

Подходит еще одна девочка, такая тощая, что ноги у нее как у оленя; ставит свой поднос рядом с Трейси.

– Минноу, это Рашида, – объявляет Трейси.

– Будем знакомы, – говорит та. – А что у тебя с руками?

– Рашида, о таких вещах не спрашивают, – одергивает ее Трейси.

– Это еще почему? Куда-то ведь они подевались. Их же не просто так отрезали. Все думают, маньяк постарался, а я им говорю: нет, Минноу явно из деревни, так что, скорее всего, попала под комбайн.

– Их отрубил мне топором отец, – отвечаю я лишь затем, чтобы посмотреть, как отреагируют на мои слова.

У Трейси перехватывает дыхание, Энджел поднимает глаза от тарелки и заламывает бровь, а Рашида запрокидывает голову и заливается громким смехом, который эхом разлетается по столовой.

– Что, правда? Если б со мной такое случилось, я бы всем рассказывала. Неужели прямо топором? Да уж, это куда интереснее, чем попасть под комбайн…

Я улыбаюсь – потому что когда она так говорит, удержаться от улыбки просто невозможно.

– Мы с Рашидой организовали группу поддержки, – сообщает Трейси. – Приходи к нам на занятия. Мы говорим обо всем, что нас тревожит.

– Думаешь, Минноу будет приятно обсуждать с вами тот факт, что отец отрубил ей руки? – спрашивает Энджел. – Не смеши меня.

– Когда-нибудь, Энджел, – вскипает Трейси, – когда-нибудь и тебя ждет наказание за все твои грехи. И тогда ты пожалеешь!

– Может, и пожалею. – Энджел отодвигает тарелку. – Думаете, я начну молиться? Раскаюсь, как домашняя пай-девочка? – Она складывает руки ладонями вместе. – Растекусь соплями, как перед судьей: мол, простите меня, теперь я буду паинькой? Да ни хрена! Не нужно мне прощение какого-то древнего извращенца, который присовывает девственницам, пока все отвернулись.

Больше никто не произносит ни слова.

* * *

– Почему ты не веришь в Бога? – спрашиваю я у Энджел после отбоя.

Мы лежим на койках; Энджел, судя по полоске желтого цвета у стены, опять читает.

Она долго молчит. Наконец произносит:

– Потому что мне это не надо.

– В смысле? – спрашиваю я.

– Кому-то нужно лекарство от рака. Мне – нет, поэтому я его не принимаю.

Не дождавшись от меня ответа, она вздыхает:

– Я знаю, почему люди верят в Бога. Может, и я бы раньше верила. Люди хотят лучше понимать мир. Найти объяснение, почему все происходит именно так. Когда-то Господь в этом деле здорово помогал. Но он нам больше не нужен.

Я знаю, что она говорит о своих любимых книгах, которые описывают, из чего сделана земля, почему горит солнце и что происходит при ударе молнии. Однако я эти книги прочитать не могу. Пророк не позволял девочкам читать, и поэтому – даже больше чем из-за рук – я чувствую себя ущербной.

– Ты ведь не веришь во всю эту хрень? – спрашивает Энджел. – В Бога и прочее?

Я поджимаю губы. Тишина тянется по темным коридорам тюрьмы.

Когда Пророк рассказывал нам о Господе, мы жили в трейлерах. Были еще не святыми, а обычными шоферами и строителями с детьми и женами в старых платьях. Все мы сидели на стульях в доме с железными стенами, Пророк вещал, а я играла на ковре с алфавитными кубиками. Помню, как держала их в по-детски пухлых пальцах.

Пророк стоял посреди нашей гостиной.

– То, что вы сейчас услышите, может показаться вам странным и удивительным. И весьма непривычным. – Он набрал полную грудь воздуха. – Это история о Господе.

Господа на самом деле звали Чарли. Он родился в Йорке, в Пенсильвании, в тысяча семьсот семьдесят шестом году, летом, когда погода была жарче, чем внутри языческой ракеты, и влажной, словно море.

Чарли был сыном бедного мельника, злого человека с кривой ногой и выжженными войной висками. Совсем еще мальчиком он каждый день ходил в старый скрипучий лес собирать хворост. Однажды наткнулся на ручей, который убегал под землю. Ему захотелось узнать, куда девается вода. Чарли наклонился и заглянул в яму.

И увидел там искру. Отблеск чужеродного света.

Словно зачарованный, он смотрел на мелькавшие перед глазами звезды Вселенной. Видел кольца Юпитера. Побитую и обожженную солнцем корку Марса.

А еще ощутил, как под пальцами воспаряет каждая клеточка каждого живого организма. Будто клавиши пианино. При желании он мог потрогать любую. Мог ею управлять.

Кто-то подумает, будто Чарли просто повезло. Что Богом стал бы каждый, кто проходил в тот день у ручья и в порыве любопытства заглянул в воду. Однако это не так. Чарли был Господом еще до своего рождения. Просто он этого не знал.

Чарли живет в каждом поколении. После смерти он девять месяцев спустя возрождается снова в теле младенца. Вы можете повстречать его в любой момент. Он был солдатом-конфедератом. Кассиром в банке. Сидел за дубовым столом в очках из проволочной оправы и с утренней щетиной на щеках. Готовил матери ужин. Ездил на пляж. Влюблялся.

Однажды Пророк его повстречал. Всего один раз – но этого хватило, чтобы перевернуть всю его жизнь.

То воплощение Чарли носило личину семидесятипятилетнего уборщика из захудалого торгового центра в Огдене. Пророку тогда было семнадцать, ему ужасно захотелось в туалет, и он заскочил в магазин. Чарли там мыл полы, и когда Пророк шмыгнул к писсуарам, тот костлявой рукой схватил его за запястье.

– Осторожнее, парень, – хрипло прокаркал он. – Полы скользкие.

Пророк, мельком заметив бейджик с именем на груди, заглянул Чарли в лицо и увидел глаза – поразительно зеленые, как бутылочное стекло. Подростком он не мог знать, что с тем касанием в его тело влилась невиданная мощь, которая в будущем позволит слышать слова Господа. Он облегчился, вымыл руки и ушел.

И лишь много лет спустя, обнаружив в горах свиток с Божьим посланием, понял, что ощутил на себе в тот день длань Господню. И услышал доносящийся из земли глас, в котором раздавались те же хриплые нотки, что и в голосе старика Чарли.

Мы не знаем, когда умрет Чарли. Это самое слабое место в нашей вере. В любой момент Он может исчезнуть, и тогда мир на какое-то время останется без защиты.

За день до того, как мы должны были отправиться в лес, Пророк снова нас собрал. Мы облачились в новые платья, синие и непривычно тесные. Мне передалось общее волнение, поэтому я сидела смирно, чинно выпрямив спину и сложив руки на коленях.

Пророк вбежал в двери, заливаясь слезами.

– Почему ты плачешь? – поразился отец.

– Я плачу, дьякон Самуил, – выдохнул тот, – потому что Господь умер!

Все ахнули.

– О да! Он умирал уже много раз. Все вы чувствовали Его боль. Когда Он умирает, скорбит земля. Хаос царит до того момента, пока Он не родится вновь. Пять лет назад великие лесные пожары охватили всю Монтану, и сквозь земную кору пробивалось адское пламя. Когда Господь наконец возродился, разверзлась небесная твердь и залила пожары святой водой. И в мире вновь стало хорошо.

– Значит, Господь вовсе не умер? – спросил дьякон Тимоти.

– Господь всегда и жив, и мертв. Его участь – погибать снова и снова.

– А кто его мать? – поинтересовался дьякон Шон.

– Не важно, кто она. Единственная ее задача – взрастить в своем чреве новое тело для Господа. Это высшее призвание для любой женщины. Каждая из вас должна быть счастлива произвести Господа на свет.

Пророк оглядел сидевших на свернутом ковре детей: мальчики с одного краю, девочки – с другого. И остановил свой взгляд на мне.

– Что, если тебе, сестра Минноу, будет дарована честь произвести на свет Господа? Как тебе такое?

– Было бы… здорово, – выдохнула я. – Хвала нашему Создателю!

Под одобрительным взглядом Пророка в животе затрепетала невиданная прежде гордость. Я оглянулась на родителей. Отец прятал улыбку в недавно отросшей бороде. Мать, глубоко беременная, выводила на животе, туго обтянутом тканью, узоры пальцем. Она не слышала ни слова.

– А Господь живет в нашей стране? – уточнил дьякон Карл.

– Естественно. Он американец.

– А почему он называется Господом, раз на самом деле его зовут Чарли? – спросил дьякон Мартин.

– Он всегда носил это имя. Даже когда звался по-другому.

Никто из детей не задавал вопросов. Я была среди них самой маленькой, но, подстрекаемая недавней хвалой Пророка, отважилась поднять руку.

– Что случается, когда Чарли умирает?

– Не надо называть его так, Минноу, – предупредил Пророк. – Это особое имя. Для особых случаев.

– Что происходит, когда умирает Господь? – поправилась я.

Пророк улыбнулся, сощурив глаза.

– Он рождается вновь.

– Но если Он решит не возвращаться?

– Он всегда возвращается. Это Его великая жертва – жить среди нас и судить человеческие беды вместо того, чтобы раствориться в Великой Вечности.

– А Чар… Господь всегда будет возвращаться? – спросила я.

– Всегда, – сказал Пророк. – Господь – единственный, на кого ты можешь положиться.

И все же я воспринимала Господа как Чарли. Как человека. Это было куда интереснее, чем верить в неосязаемую сущность, в бытии которой нельзя убедиться. Меня никогда не учили математике, даже ее азам, но, освоив счет на пальцах, я поняла, что Чарли должен быть примерно моих лет.

Жизнь до Общины начинала понемногу забываться. Приходилось усилием воли воссоздавать лица людей, которых я могла бы увидеть, если б каким-то чудом спустилась с гор. Где-то там на поезде ехала девушка. Старик в магазине клал в корзину буханку хлеба. Женщина выбирала в шкафу блузку, которую наденет на работу; ткань кораллового цвета будет касаться ее кожи весь день, пока она печатает на клавиатуре или едет на автобусе, пахнущем, как воздух в грозу.

И где-то там жил Бог-подросток. Мальчик с удивительно зелеными глазами. И звали его Чарли. Я могла бы даже повстречать его – если б ушла отсюда. Почему же я не ухожу? Почему никто не уходит?

Спросить вслух я осмелилась лишь долгие годы спустя. Пророк вновь выступал перед нами, на сей раз в добротной деревянной хижине Зала Пророчеств, уютно притаившейся в бескрайнем море вечнозеленых растений. В руках он держал Свиток Спасения и футляр из серебряной фольги, покрытые причудливой вязью из иероглифов на божественном языке, которые он нашел на горе в тот день, когда узнал о своем предназначении.

Я все еще сидела на земле вместе с детьми, но теперь была среди них самой старшей. По бокам, слева и справа, примостились мои сводные сестры: Пруденс и Лиа. Констанс пряталась сзади и порой теребила мне косу кончиками пальцев.

– Почему мы не живем в долине? – спросила я. – Ведь там живет Бог. Почему мы не рядом с Ним?

– Будем, сестра Минноу, мы обязательно будем с Ним, – ответил Пророк. – Он даст нам знать, когда придет время.

– Как?

– Это решать Ему.

– Значит, сейчас не узнать, когда нам дозволено будет к Нему вернуться? А если мне к тому времени будет уже за восемьдесят? Или я вообще умру…

– Не дерзи! – прошипела третья жена моего отца, Вивьен.

Скрипнули сухие деревянные скамьи – десятки взрослых позади меня заерзали на местах.

– Ты здесь не пленница, Минноу, – спокойно заявил Пророк. – Ты вольна уйти в любой момент, если захочешь.

Я судорожно сглотнула. Неправда. Я знала, чем обернется побег. Вспомнилась Берти с мертвыми глазами и ее измятое, словно перезрелый персик, лицо.

– Нет-нет, я не хочу… Просто волнуюсь перед встречей с Господом…

Пророк улыбнулся и изящным жестом распростер руки в стороны.

– Все мы волнуемся! Так ведь?

Собравшиеся в зале как один согласно кивнули.

Пророк снова повернулся ко мне.

– Надеюсь, Минноу, ты дождешься Его зова. Мы – избранные. Святые пророки небес. И будем щедро вознаграждены за исполнение Божьей воли. Ты не просто встретишься с Ним. Ты будешь каждый вечер вкушать пищу за Его столом. Он омоет тебя и исцелит. Одарит Своим непостижимым зеленым взглядом, и ты будешь навеки спасена.

Глава 15

В Общине я вставала очень рано, чтобы подоить коз и взрыхлить совком грядки, посеять семена или выкопать созревшие овощи. Я привыкла просыпаться еще до рассвета, поэтому теперь каждый день бездумно открываю глаза в одно и то же время, когда воздух только окрашивается красками зимнего утра и тюрьма еще спит. Иногда сквозь решетки доносятся сдавленные рыдания, но чаще бывает тихо и спокойно; можно запросто забыть про охранников с колючей проволокой и представить, что вокруг ничего нет, кроме тебя и собственной души.

Впрочем, в шесть утра каждая люминесцентная лампа вспыхивает, ударяя светом в глаза. Мигом поднимается гомон; здешние обитательницы бредут к унитазам и выстраиваются в очередь в душ.

В душевой приходится раздеваться догола, и чужие взгляды беззастенчиво обшаривают места, которые я привыкла прятать.

На всеобщее обозрение выставляются шрамы, обычно прикрытые оранжевой робой: отметины от хлыста, оставшиеся на спине после бесчисленных порок в детстве, и толстые полосы красной рубцовой ткани, охватывающие обе лодыжки. Впрочем, бросая украдкой взгляды по сторонам, я тоже замечаю на чужой коже сеточки от сигаретных ожогов, красные сморщенные ножевые раны и тонкие белые линии на предплечьях. Тут мои шрамы воспринимаются как нечто совершенно обыденное. Наверное, у каждой здешней девушки прежде был свой Пророк.

Потом следует завтрак: жидкая овсянка и сок из пакетика. И очередь за таблетками.

Из столовой к кабинету медсестры ведет длин- ный коридор. Там в маленьком окошке каждой выдают бумажный стаканчик. Девушки по очереди подходят к окну, берут лекарства и с размаху закидывают в глотку белые, синие и красные кружочки.

Настает черед Энджел. Ее стаканчик полон едва ли не доверху. Она высыпает его содержимое в рот и с хрустом пережевывает.

– Не проще ли проглотить? – удивляюсь я.

– Так быстрее подействует, – отвечает та. – Тем более аддералл по вкусу как «Скиттлз».

Мне полагается только одна таблетка – зато большая и в крапинку, будто яйцо.

Энджел в сотый раз спрашивает, что это.

– Точно не риталин[3]. И не ксанакс[4]. Может, торазин[5], но тебе-то он зачем?

Я в ответ отмалчиваюсь. Не хочу ей говорить. Женщина-врач, которая осматривала меня по приезде, сказала, что обязательно нужно принимать этот препарат каждый день.

– Не вздумай никому продавать таблетки, – строго предупредила она.

Врач пояснила, что я слишком медленно расту – видимо, от недоедания. Велела обязательно съедать все, что дают в столовой, а еще каждое утро пить витамины в большой дозировке, как бы больно они ни обдирали горло.

Мы идем обратно в камеру. Таблетки, похоже, уже действуют – Энджел становится более веселой и разговорчивой, чем обычно.

– Думаю, настала пора преподать тебе урок, – объявляет она.

– Какой еще урок?

– Жизни в тюрьме. – Она плюхается на пол. – Первым делом ты должна уяснить, что все здесь делятся на банды. Девчонки предпочитают торговать и держаться вместе. Проще всего с мексиканками. Если раздобудешь лак для ногтей, чтобы им, сразу с ними поладишь. Не вздумай связываться с метамфетаминщицами! У них все мозги набекрень, только и твердят, что о своей химии – как будто она здесь в магазине продается… Стоит вежливо напомнить, что они вообще-то за решеткой, как им совсем сносит крышу. Короче, они больные сучки.

– А ты с кем?

– А я ни с кем. Лесби в целом нормальные, просто держатся сами по себе. На занятиях мы иногда пересекаемся. Они всегда исправно делают уроки, читают книжки, и все такое. В общем, пытаются наладить жизнь. Хотя тоже себе на уме. Короче, не знаю… Здесь нет никого, с кем можно было бы спокойно поболтать по душам.

– А как же я?

Энджел качает головой.

– С тобой еще неясно. Я пока не решила.

– Как будто у тебя есть варианты и ты можешь меня прогнать, если надоем.

– Могу. Просидишь здесь столько же, сколько я, – тоже начнешь командовать.

– А тебе сколько еще сидеть?

– Не лезь.

– Что?

– Не твое дело. Это личное.

– Угу, личное, – хмыкаю я.

– Что тебя не устраивает?

– Господи, я слышу, как ты ночами писаешь в унитаз. Какие тут могут быть личные дела?

– Поэтому я предпочитаю держать в тайне все, что только можно. Не все такие болтушки, как ты.

– Ладно, секретничай, Пиписька, – хмыкаю я. – Теперь буду так тебя называть. Сама напросилась.

Энджел щурится – видимо, хочет улыбнуться, но тут же берет себя в руки.

– Вот что еще важно, – продолжает она. – Пора уже сменить словарный запас.

– Это как?

– Хватит разговаривать таким тоном, словно ты в церкви. Здесь так не говорят. «Господи!» – передразнивает она. – Как будто ты из машины времени вылезла.

– Но я не знаю никаких ругательств.

– Я тебе сейчас целый список составлю!

Энджел встает, вырывает листок из тетрадки и огрызком карандаша выводит пять или шесть слов. Потом протягивает мне.

– Я не умею читать, – приходится напомнить ей.

– Даже буквы не знаешь?

– Не все.

Энджел задумчиво кривит губы.

– Ладно, давай так.

Она тыкает пальцем в первое слово и произносит его по слогам, заставляя повторить. Сердце колотится – не только от того, что изо рта вылетают дьявольские слова, но и потому, что меня впервые учат читать после Берти.

– Просто запомни, и все будет хорошо.

– Почему ты мне помогаешь? – спрашиваю я.

– Чтобы потом меньше болела голова. Если влипнешь в беду, не хлопай ресницами и не жди от меня помощи. Потому что я в твои дела лезть не буду. И еще одно. Если не понимаешь, о чем речь, молчи. Не говори ни слова. Иначе точно влипнешь.

– Например?

– Ну, например, если делают так… – Она складывает пальцы в круг. – Так спрашивают, не лесби ли ты.

– Что?

– Не нравятся ли тебе девочки. А еще могут спросить, как тебя зовут. Если Бритни – значит, тебя хотят завалить в койку, потому что так называют сучку, с которой можно переспать. Кэнди – трусиха, а Триша – у которой есть чем торговать.

– Господи, – ошеломленно шепчу я.

Просто голова идет кругом.

Энджел выразительно хмурится.

– То есть… – Я зажмуриваюсь, вспоминая ее список. – Вот дерьмо!

– Уже лучше.

– Я, наверное, никогда в жизни не рискну спросить, нравятся ли кому девушки, – говорю я. – Как думаешь?

– Без вариантов, – хмыкает Энджел.

– Вообще-то я пошутила, – отвечаю я. – Ты когда-нибудь смеешься? Даже я смеюсь, хотя у меня больше поводов для грусти, чем у тебя. Штук, наверное, десять…

Я поднимаю руки и выразительно гляжу на отсутствующие пальцы.

Энджел продолжает, не слушая:

– Скоро тебе придется решать, к какой банде прибиться. Думаю, лучше всего тебе будет с христианками.

– Я не христианка.

– И что? Тебе с ними явно по пути. Религия у тебя все-таки в крови. Уж поверь, спустя неделю начнешь цитировать Книгу Иова и рассказывать мне о деяниях Иисуса. Я через это проходила…

– Тебя тоже воспитывали в вере, да?

Энджел кивает.

– Да, у нас в семье все были верующими. Особенно… дядя.

Я не спрашиваю, тот ли это дядя, за убийство которого она сидит.

– А как они выглядят – христианки?

– Как Трейси, – говорит Энджел. – Ну, ты поняла – словно все время притворяются.

– В смысле?

– Те, которые глупышки, принимают всё за чистую монету, потому что напуганы и всерьез хотят прощения. А те, что поумнее, корчат из себя святош, чтобы получить свое условно-досрочное. Вот и вся религия. Сплошной расчет.

– Ты уверена?

– Я вижу врунов насквозь. Они все такие. Лгут всегда, даже самим себе, – добавляет Энджел вполголоса. – Уж это они умеют, как никто другой.

Глава 16

Я иногда задумываюсь: а зачем вообще нужна тюрьма? Она же не способствует правосудию. У Филипа Ланкастера не срастутся быстрее кости оттого, что я заперта здесь, да и я не исправлюсь. Это лишь наказание – чтобы я могла посидеть, поразмыслить над тяжестью своих проступков. Почувствовать, как поджимает сердце всякий раз, когда вспоминаю кровь Филипа на свежем снегу; помучиться угрызениями совести за то, что по моей вине случилось с Джудом и Констанс.

«Ты не сделала ничего дурного», – говорит Энджел, когда я принимаюсь жаловаться, но я-то знаю, что это не так, что всего этого не должно было случиться. И начинаю думать: почему вообще так вышло? Не только со мной, но и со всей Общиной? Отчего наши руки, предназначенные для возделывания земли и молитв, вдруг стали причинять боль?

Ведь изначально предполагалось другое. Мы искренне верили, что изменим жизнь к лучшему.

До переезда в Общину никто не принял бы нас за святых. Мои родители всегда были довольно странными, себе на уме, но я в силу детского возраста не замечала. Дни у меня текли по заведенному расписанию: съесть утром хлопья, посмотреть, как мать стирает белье, дождаться вечером с работы отца. Мать расстегивала молнию на его желтом комбинезоне, и отец вылезал из него как из ракушки, а потом снимал белую от высохшего пота рубашку.

Наш убогий мирок ограничивался трейлерным парком, где стояли машины со всей округи и на пухлых ножках бегала соседская ребятня в замусоленной одежде. Мы собирались у ржавых качелей и помятой горки, которая грохотала всякий раз, когда по ней кто-то скатывался. Смотреть вокруг было не на что: зимой весь район засыпало бурым снегом, а летом выползали сорняки выше головы. Единственное, что нас радовало, – это вид на горы, такие большие, что замирало сердце от их величия, да старая яблоня в самом центре трейлерного парка.

В тот день, когда отец впервые привел к нам Пророка, листья яблони горели серебром в ярком солнечном свете, а незрелые плоды висели зелеными шарами размером с мой кулак. Я прыгала вокруг дерева, пытаясь дотянуться до самого нижнего – просто чтобы посмотреть, смогу ли достать.

Вдруг появилась чья-то рука и сорвала яблоко. Черенок был еще зеленым, крепким. Незнакомцу пришлось дернуть так сильно, что дерево вздрогнуло и замахало ветками, словно в порыве гнева.

Надо мной нависло лицо мужчины с каменными глазами, который, весь заросший бородой, глядел на меня сквозь пожелтевшие толстые очки. Совсем непримечательный на вид, как любой пузатый папаша в округе, гонявший на древнем пикапе и на полную громкость смотревший телевизор.

– Вот, возьми, – сказал незнакомец, держа яблоко за черенок.

Я протянула руку, и он положил яблоко мне в ладонь. Я растерянно погладила твердый бочок.

– Ты же не будешь его есть? – спросил вдруг незнакомец. – Оно неспелое. И совсем невкусное.

Он выхватил яблоко у меня из рук, закинул в рот целиком и, уставившись на меня, громко захрустел мякотью.

Сетчатая дверь со скрипом отворилась. На заднем крыльце стоял отец. Он сказал нечто очень странное. Что этот человек – святой. Что я должна во всем его слушаться. И верить каждому его слову.

Потому что он разговаривает с самим Господом.

Глава 17

Я шагаю на обед вместе с Энджел и Рашидой. С некоторых пор я спокойна даже без Энджел. Местные обходят меня стороной – во многом, как ни странно, из-за ботинок.

Из-за рук мне выдали ботинки на липучках, а Энджел сказала, что их дают тем, кому нельзя носить обычную для тюрьмы обувь. Тем, кто может убить за один лишь косой взгляд. Тем, кому не положены шнурки, потому что они запросто могут на них повеситься или использовать как удавку.

– Рашида, а почему ты не ешь куриные наггетсы? – спрашивает за обедом Энджел.

Я гляжу в свою миску с водянистым томатным супом, потом на поднос Рашиды, где лежит лишь горка капустного салата и кусочки фруктов.

– А тебе какое дело? – огрызается та.

– Потому что обычно ты ешь как не в себя, а куриные наггетсы здесь самое съедобное.

У Рашиды блекнет улыбка.

– Я как-то раз бывала в тюрьме, где одного парня только что ударило током. Навещала дядьку в Дип-Лодже. В общем, пропекся бедняга настолько, что провоняли все стены, причем пахло именно жареной курицей, как у нас в день наггетсов.

Энджел на мгновение проникается серьезностью момента, но потом вдруг хохочет:

– Брешешь! Ты никогда не бывала в Дип-Лодже.

– Бывала! И чувствовала, как пахнут мозги, запеченные прямо в черепушке!

– Это у тебя, Рашида, мозги давным-давно запеклись.

– Чтобы ты знала: учителя меня хвалят, – парирует та. – А мисс Бейли говорит, что у меня уникальное мышление, которое нельзя оценить стандартными мерками.

– Она права. Ты ненормальная, – соглашается Энджел.

– А кто такая мисс Бейли? – перебиваю я.

– Учительница чтения, – поясняет Рашида.

Я знаю, что ко мне уже присматриваются, пытаясь понять, готова ли я к учебе. Днем здесь совершенно нечем заняться – только и остается, что глазеть на решетку. Энджел принесла мне из библиотеки пару комиксов; я давно их прочитала, хоть и не поняла половину текста. Иногда Рашида из соседней камеры говорит, какая за окном погода, или Бенни поддается уговорам и рассказывает о книге, которую нынче читает (обычно о совершенно незнакомых мне местах или событиях) – но в основном я предоставлена самой себе, своим мыслям и воспоминаниям.

Больше всего на занятия в школе, не считая уроков с Берти, походили те светлые, пахнущие зеленью дни в Общине, когда Пророк собирал детей возле пруда и зачитывал нам из Книги Пророчеств истории про мудрых верующих, облаченных в золотые перья, которые разили адских демонов-язычников мечами, сотворенными из Божьего света.

Однажды, когда мне было лет восемь или девять, Пророк, как обычно, позвал детей на урок. Констанс шла рядом, держась за мою руку, точно маленькая. Мы уселись возле пруда. Вдалеке мужчины стучали топорами, а моя мать шумно дышала через нос, глядя в темную воду. Больше от нее не было проку, поэтому ей поручали следить за детьми во время уроков.

Пророк из-под широкой мантии извлек книгу.

– Не забредайте в земли язычников, ибо они оскорбляют Бога своими искусствами, которые не дают Ему покоя, и танцами, которые ломают тело в кривых движениях; ибо они оскверняют веру злыми писаниями, которые подвергают все деяния Господа, как и само Его существование сомнению и критике.

Этот отрывок я слышала тысячу раз. Он определял главный наш свод правил – не делать ничего, что позволяют себе язычники.

– Пророк, а почему нам нельзя писать? – перебила я.

Тот опустил книгу и впился в меня острым взглядом.

– Потому что это греховно в глазах Господа.

– Но ты ведь пишешь, – напомнила я.

– Писать должен лишь тот, что записывает деяния Господа.

– А почему нам нельзя читать? Тогда мы познали бы Его деяния.

– Если б ты умела читать, то могла бы прочесть и нечестивые письмена, а Господь такого не одобряет. На то есть Пророк – чтобы читать все, что тебе нужно. Это намного лучше, чем самой.

– А почему нам нельзя рисовать? – спросила я. – Уж это грехом быть не может.

Пророк скрестил на груди руки. Лицо у него потемнело, в серых глазах сгустились тучи.

– Я не уверен, что смогу объяснить так, чтобы ты поняла. Ты всего лишь девочка.

– Я постараюсь, – пообещала я.

Видимо, он понял, что без ответа я не отстану.

– Знаешь, что такое небо? – Вскинул руку, будто желая коснуться синей глади. – Это огромный холст, растянутый над всем миром. И на нем рисует Господь. А мы не рисуем, потому что в этом нет нужды. Величайшее на свете полотно уже создано.

– Небо – это холст?.. – переспросила я, во все глаза глядя на синее пространство, до того казавшееся мне бескрайним. Оно напоминало чистый пруд без дна и берегов.

Пророк кивнул, и его рука тенью заслонила сверкающую синеву.

– Господь сотворил небо, чтобы мы могли Его познать. Разве ты не чувствуешь Его радость, когда светит солнце? А когда штормит – безошибочно понимаешь, что Он гневается. А дождь… Как думаешь, что такое дождь?

– Слезы, – догадалась я. – А как же ночь? Почему ночью небо темное?

– Значит, Он спит. Значит, глаза Его закрыты.

– А молнии и…

– Дурные сны, – перебил Пророк, не дав договорить. – Итак, Минноу, я ответил на твой вопрос?

Прикусив губу, я кивнула.

Оставшаяся часть урока прошла мимо меня, потому что Вселенная над головой скукожилась; мир вокруг становился все меньше и меньше, а Пророк – все выше и выше.

Где-то в отдалении слышался звук вроде бурления кипящей воды, и как будто скрипела петля. Когда я теперь смотрела на небо, оно уже не казалось таким огромным.

Мать, не замечая нас, задумчиво болтала ногами в воде.

– А что такое звезды? – резко и, наверное, слишком громко спросила я.

Пророк посмотрел на меня, поджимая губы.

– Зачем тебе знать, сестра Минноу? – многозначительно поинтересовался он.

Констанс, прильнувшая ко мне теплым боком, заметно напряглась.

– Твои вопросы заставляют думать, что ты усомнилась в Господе. Это может повлечь за собой нехорошие последствия.

Сердце у меня застучало.

– Я просто… просто я хочу знать… Знать о мире, который Он создал.

Пророк задумался.

– Звезды… Это чтобы следить за нами, пока Он спит. Это Его глаза. Когда видишь звезды, знай, что Господь за тобой наблюдает.

Сердце в груди екнуло, а руки на коленях сжались в кулаки. Всякий раз, когда я представляла Бога, я не видела в Нем той сокрушительной мощи, которая позволяет наблюдать за нами с небес. Я представляла мальчика – моего ровесника, ходящего в школу и живущего как все. Мальчика по имени Чарли.

– Но… – пробормотала я. – Как Он может глядеть с небес, если на самом деле Он – Чарли? Я думала, Он живет на земле.

– Считаешь, Господь не способен делать два дела одновременно? – рявкнул Пророк так громко, что даже моя мать наконец обернулась. – Господь способен на что угодно. Способен наблюдать за каждым живым созданием и за каждым умершим, и при этом ходить по земле, потому что на то Он и Господь, Он всемогущ.

Пророк внезапно схватил Констанс, вздернул ее на ноги и с силой встряхнул за плечи. Та испуганно вытаращила глаза.

– Я же сказал, Минноу, что у сомнений порой бывают нехорошие последствия, – объявил Пророк. – Беда в том, что не всегда они попадают в цель.

Он снова встряхнул Констанс, и та беспомощно всхлипнула.

– Если у тебя будут еще вопросы, Минноу, знай: ответ один – Господь. Что бы ты ни думала о земле и небе, все это – Господь. Только Господь, – повторил Пророк. – Если сомневаешься, лекарство одно – Господь. А если не помогает, значит, это твоя вина, а не Его.

Лицо у меня вспыхнуло. Я закивала, прекрасно понимая, к чему он клонит. Пророк обнял Констанс, широко улыбнулся и усадил ее обратно. Я чувствовала, как сестру трясет.

– Помни, Господь сотворил тебя, а значит, ты обязана Ему жизнью, – объявил Пророк. – И будешь в долгу перед ним до конца своих дней.

Глава 18

Приближается День святого Валентина. В Общине, разумеется, мы его не праздновали, но я знаю, что принято делать в этот день. Многие девочки получают по почте открытки, кто-то контрабандой протаскивает мелкие конфеты, и теперь ими обмениваются под столами, а охрана делает вид, будто не замечает рассыпанных повсюду фантиков. К некоторым проходят парни, приносят гвоздики, завернутые в мокрые бумажные полотенца, и пусть обняться им нельзя, девочки все равно потом ходят радостные несколько дней, а цветы таскают в кармане комбинезона, пока те вконец не засохнут.

В Общине праздники всегда наводили на меня жуть. Особенно День святого Джареда, знаменующий убийство последнего великана в Америке. Праздник выпадал на зиму, когда дули резкие ветра, и наше пение в ледяном воздухе звучало особенно кошмарно. «Великана ты убей, о да, убей. Злую кровь его пролей, о да, пролей. В горло нож ему вонзи и проверни – чтобы бился на земле в агони-и». В замерзшей до костей ладони я держала сосульку и вместе с прочими детьми – даже самыми маленькими – изображала, как сношу голову страшной твари. Зрелище было донельзя мерзким. Отчего-то убийство мы всегда представляли в самых ярких красках.

* * *

– Сильно болит? – как-то раз спрашивает Энджел, запихнув в рот большой кусок кукурузного кекса. Взглядом она указывает на культи, лежащие по обе стороны подноса с водянистым супом и мелко нарезанным хлебом.

– Сейчас уже меньше. А что?

– У тебя такое лицо… Словно что-то болит.

– Просто… – Я под столиком выпрямляю ноги. – Кости ноют. Как будто их из меня вытягивают.

– Растешь, – говорит Энджел. – Ты не первая, кто в колонии набирает массу. Мало кто из здешних ел дома по три раза за день.

Из первого комбинезона я уже выросла. Новый был просторнее и с молнией спереди, которую я могла застегивать сама, подцепив язычок зубами. Теперь, когда не нужно было просить о помощи Энджел или охранниц, поход в душевую занимал гораздо меньше времени.

– В этом-то вся беда, – говорит Энджел, махнув рукой. – Они хотят, чтобы ты посидела взаперти, прониклась и раскаялась, но, если хорошенько подумать, во многом здесь даже лучше, чем снаружи.

– Это чем, например? – спрашиваю я.

– Ну… – Энджел задумчиво оглядывается. – Этим.

Она берет с подноса желтый продолговатый предмет.

– Банан? – спрашиваю я. – Сто лет их уже не видела…

– Снаружи умудряются все вывернуть наизнанку. Здесь бананы – обычная еда для заключенных, чтобы пища у нас была более-менее сбалансированная. Но знаешь, что говорил о бананах пастор из церкви моего дядьки? Что они доказывают существование Господа!

– Это каким образом?

– Он говорит, что они появились по Божьей воле, потому что их легко чистить и удобно держать. А знаешь, что держать еще удобнее? Член. Только не вздумай сказать им, что в таком случае надо чаще дрочить, ведь на то воля Господа. Тебя с таким скандалом выгонят из воскресной школы – оглохнуть можно. Уж поверь моему опыту.

На столик падает тень. Над нами стоит сержант Проссер. Крошечные рыжие волоски у нее выбились из пучка, на щеках проступают свекольного цвета прожилки. Она пристально глядит на нас.

В руках у нее маленькие квадратики из бумаги.

– Письма, – коротко говорит она и бросает одно Энджел. Та ловко ловит его в воздухе. Второе надсмотрщица с самым серьезным видом роняет на поднос передо мной.

– Что там написано? – спрашиваю я у Энджел.

– Уведомление о времени отдыха. Чем лучше себя ведешь, тем больше развлечений полагается.

– И что можно делать?

– Вообще ничего особенного. Выбор крайне невелик. Или тренировки во дворе, или библиотека, или комната с теликом, или зал для посещений – на тот случай, если к тебе кто ходит… Ах да, еще группа поддержки.

– Ты что выбираешь? – спрашиваю я.

– Обычно библиотеку. В нашей я почти все перечитала, и мне теперь привозят книги из областной, но новая партия придет еще не скоро. Так что сегодня, скорее всего, пойду смотреть телик.

Раздается звонок, и мы уходим в маленькую комнату с бетонными стенами и грязным ковром, где на низкой деревянной тумбочке, покрытой облупившимся лаком, стоит телевизор. Диван уже занят, однако при появлении Энджел девочки торопливо его освобождают.

– Знаешь, – говорю я, усаживаясь рядом с ней, – тебя все здесь так боятся… Я бы не сказала, что ты очень страшная. Больше языком, наверное, треплешь.

Энджел фыркает.

– Смешная ты…

Она берет пульт и нажимает несколько кнопок. Картинка на экране меняется. Теперь в телевизоре на чернильно-черном фоне висит большой синий шарик. Тьма вокруг очень густая, а шарик весь опутан белыми нитями.

– Это что такое? – спрашиваю я.

Энджел поворачивается, недоуменно морща лоб.

– Земля.

– Наша Земля?! – Я изумленно качаю головой. – А как так получилось? Как ее сфотографировали?

– Из космоса. С корабля или со спутника.

Камера приближается к поверхности, и я зажмуриваю глаза. Когда открываю их снова, камера уже внутри океана, в темно-синей бездне, полной теней. Океан огромен, гораздо больше, чем я представляла. Ошеломленно гляжу на экран, впитывая в себя бескрайнюю синеву.

– Ладно, Энджел, хватит нам твоей заумной хрени. – Рашида отбирает у нее пульт. – Я переключу на мое любимое шоу.

– Только попробуй, – лениво говорит Энджел.

Рашида встает, подбоченившись.

– Ты же не будешь меня бить. Я тебе слишком нравлюсь.

– Да неужели?!

– Правда, правда. Я же вижу, как ты изо дня в день пялишься на мою шикарную задницу. – Извернувшись, Рашида громко шлепает себя по ягодице. – Жаль, что у меня уже есть подружка. Из нас с тобой вышла бы отличная парочка.

Энджел качает головой.

– Честное слово, как по мне, ты больше похожа на пучок палочек для еды, перетянутый резинкой.

Та ахает и невольно вскидывает руку к волосам, перемотанным лентой.

– Посмотрим! Будешь еще ползать передо мной на коленях и умолять, а я скажу: «Вали на хрен, сучка, тебе не светит».

Энджел хохочет.

Рашида плюхается в одно из обшарпанных, заклеенных скотчем кресел и нажимает на пульте кнопку. Океан пропадает, сменившись изображением загорелых девушек, шумно кричащих друг на друга.

– Верни сию же минуту, – говорит Энджел, хватая Рашиду и пытаясь отобрать у нее пульт.

Каналы начинают переключаться сами собой, так быстро, что порой я не успеваю разглядеть картинку. Вот реклама машины, мчащейся по лесу. И красивая семья за обеденным столом. Женщина в белом халате прямо перед объективом. И мужчина с седой бородой в тюремной оранжевой робе.

– Стоп! – кричу я.

Рашида с Энджел замирают, изумленно глядя в мою сторону. Я впервые за все время в тюрьме повысила голос. Многие вообще не слышали от меня ни звука.

– Верните!

Рашида переключает несколько каналов.

– Да, этот, – говорю я.

С экрана глядит отец. Я сползаю с дивана и сажусь на колени, почти уткнувшись носом в телевизор – так близко, что вижу квадратики, из которых слеплено изображение. Отец медленно бредет через зал суда. Щиколотки и запястья у него скованы кандалами, соединенными с цепью на талии. Борода отросла. Вдоль задней стены стоят фотографы и репортеры; каждую секунду мелькает вспышка.

– Сэмюэль Блай первым из лидеров культа кевинианцев предстанет перед судом, – сообщает за кадром женский голос. – Окружной прокурор выдвигает против него обвинение в изнасиловании, соучастии в изнасиловании, избиении несовершеннолетних, нападении и непредумышленном убийстве. По слухам, Блай был главным помощником церковного лидера Кевина Билсона, самопровозглашенного пророка, который двенадцать лет назад организовал в лесу поселение-секту.

На экране появляется Община, усыпанная толстым слоем снега и окруженная желтой оградительной лентой. Нетронутый снег настолько белый, что кажется, будто там не произошло ничего необычного, хотя под ним проступают непривычные силуэты: большой треугольник от остатков крыши и очертания рухнувших домов, прежде стоявших кругом.

В углу кадра висит петля, лениво качаясь на ветру. От ее вида перехватывает горло.

– Блай – один из двенадцати человек, которые предстанут перед судом в связи с событиями, произошедшими на этой поляне, где в полной изоляции и на самообеспечении более десяти лет проживали члены закрытой религиозной общины. Мир узнал о существовании культа лишь два месяца назад, когда в сильном пожаре погиб их лидер. В секте насчитывалось более сотни человек. Местонахождение женщин и детей полиция не раскрывает.

Картинка сменяется: в телевизоре возникает девушка с яркими губами и начинает торопливо рассказывать про предстоящую метель.

Я, уронив голову, по-прежнему стою перед экраном на коленях.

– Эй, ты как? – доносится из-за спины голос.

Повернувшись, я вижу смутно знакомую девушку. Та стоит, уперев кулак в бедро. Высокая, широкогрудая, с выщипанными бровями. Я мало что о ней знаю, но она носит ботинки на липучках.

– Нормально, – говорю я, поднимаясь с колен.

– Тебя же Бритни зовут, да?

Глаза у меня щиплет от смущения.

– Нет, Минноу.

Та хохочет, словно я удачно пошутила.

– Я Кристал. – Она кладет руку мне на плечо, не давая отвернуться. – Думаю, нам с тобой стоит познакомиться поближе…

Я оборачиваюсь. Энджел демонстративно глядит в экран телевизора. Рашида сидит в замотанном скотчем кресле, скрестив ноги и зажав нижнюю губу между зубами; на лбу у нее глубокая складка. Никто в комнате не обращает на нас внимания.

– У тебя очень красивые волосы, – сообщает Кристал.

Она выдергивает длинную прядь из путаной копны у меня за спиной. Я вздрагиваю. В Общине мы всегда прятали волосы под шляпой или в косе, трогать их было не принято.

Кристал медленно проводит рукой по моей груди. Потом берет за локоть.

– Отпусти, – говорю я.

Звучит очень тонко и пискляво. Кристал улыбается еще шире.

Меня трясет. Эта девушка – она может быть Пророком. Пальцы, которые сжимают мою руку, такие же грубые и жесткие, как у него, словно проволока. Грудь распирает от знакомого бессилия, которое он годами в меня вкладывал. Я не могу вырваться. Хочу судорожно вдохнуть, но Кристал вдруг сносит в сторону. Она разжимает хватку, и я отшатываюсь.

Энджел снова заносит кулак.

Кристал после удара каким-то чудом устояла на ногах, однако щека у нее наливается красным.

– Знаешь, дорогуша, в общем блоке тебя очень не хватало, – насмешливо тянет Энджел. – Что ж ты, бедная, никак не можешь с собой покончить? В следующий раз постарайся допить отбеливатель до конца.

Кристал в ответ мрачно хмыкает.

– Энджел, мне нравится твоя новая игрушка. – Она окидывает меня взглядом. – Не думала только, что желтопузые птенчики в твоем вкусе. Мне казалось, ты предпочитаешь мужчин, и чтобы постарше…

Энджел без предупреждения бьет ее в живот. Та сгибается пополам, а Энджел опрокидывает ее на пол и с силой вдавливает колено в грудь. Хватает Кристал за голову и заносит кулак, собираясь снова ударить.

Следующая фраза вырывается у нее на приглушенном выдохе:

– Ты больше не будешь издеваться над людьми. Не в моей тюрьме.

Кристал поворачивает голову набок и вопит, но тут же затыкается, потому что Энджел бьет ее по виску. Удары сыплются один за другим, я даже сбиваюсь со счету. В комнате царит тишина, только постанывает Кристал. Я оглядываюсь – все сидят с непроницаемыми лицами. Кристал вцепляется Энджел в лицо, но та словно не замечает этого, выглядит совершенно спокойной.

На секунду я представляю, как она убивает своего дядю – душит его, колет ножом, стреляет с той же невозмутимостью, – и это уже не кажется бредом.

Наконец Энджел встает, разминая уставшую кисть. Кристал остается лежать – оглушенная, с раздутым багровым лицом.

Энджел подходит к стальной двери и дважды стучит в окошко. В решетчатом стекле появляется лицо Бенни. Увидев нас, она отпирает дверь.

Энджел указывает на Кристал. Та бессильно стонет на полу.

– Она споткнулась и упала.

Бенни кивает и подхватывает Кристал под мышки.

– Вставай давай.

Та кое-как выпрямляется, бросает на Энджел ненавидящий взгляд сквозь заплывшие веки и ковыляет вслед за Бенни. Энджел снова садится на диван.

– Я, пожалуй, переключу на научный канал, – объявляет она. – Или кто-то против?

Остальные обмениваются испуганными взглядами.

Энджел хохочет.

Глава 19

К вечеру о драке знают все. Мою сокамерницу и прежде избегали; теперь же при появлении Энджел девочки вжимаются в стены, пытаясь стать как можно незаметнее, и торопливо прячут глаза.

В глубине души я гадаю, как бы они отнеслись к тому, что я сделала с Филипом. Как всегда, когда думаю про ночь под мостом, в груди болезненно колет.

– Вижу, тебе не терпится о чем-то спросить, – говорит Энджел, когда мы садимся ужинать. – Валяй. Не могу смотреть, как ты задумчиво кривишь рожу.

Я склоняю голову набок.

– Почему тебя все слушаются?

– Ты серьезно?

– Я про охрану.

Энджел пожимает плечами.

– Я тут, можно сказать, королева. Сижу дольше всех. Уже сменились три коменданта, два десятка охранниц и сотня девчонок – а я по-прежнему здесь.

Разбитые пальцы Энджел лежат на столе. Грубая кожица на костяшках рассечена, будто на лопнувшем винограде.

– А Бенни? – спрашиваю я.

– Я попала сюда, когда мне было двенадцать. И первой встретила здесь Бенни. Если меня кто и воспитывал в жизни – то это она.

* * *

На следующий день после завтрака приходит доктор Уилсон. Он оценивает новый антураж моей камеры – две мягкие игрушки и бумажного журавлика. Я недавно начала внедряться в сложную торговую систему, существующую в колонии. Энджел поделилась со мной жвачкой, которую Бенни дала ей за то, что она помогла убирать блевотину в столовой, а я выменяла ее у рыжей девчонки с татуировкой на шее на синего плюшевого медведя. Потом получила красную черепаху с выпотрошенным животом, в котором пронесли контрабанду, и бумажную фигурку – их девочка-альбинос по рекомендации психолога раздавала всем желающим.

– Здесь стало намного уютнее, – говорит доктор Уилсон.

– Я сама украсила.

– Позволь отметить удачный выбор сантехники. – Он кивает в сторону унитаза. – Нержавеющая сталь – это классика, которая никогда не выходит из моды.

Я почти смеюсь, но тут он открывает папку с моим делом и принимается листать записи.

– Слышал, среди охраны ходят разговоры про твою соседку. Говорят, она устроила драку.

– Она защищала меня! – вспыхиваю я.

Доктор Уилсон кивает.

– Ты поосторожнее с долгосрочниками вроде Энджел. Им терять нечего.

– Долгосрочниками? – переспрашиваю я.

– Энджел здесь за убийство, поэтому выйдет не скоро. Заключенные с длительными сроками часто обхаживают других девочек. А потом заставляют делать что-то для себя на воле.

– Энджел не из таких!

– Возможно. И все же не теряй голову. Тебе удалось вырваться из Общины, и это хорошо. Просто замечательно. Однако здесь тоже могут найтись люди, которые захотят тебя использовать.

– Нет… – бормочу я.

Слова доктора Уилсона задевают меня за живое. Я чувствую себя оскорбленной. Это ведь очевидно, могла бы и сама догадаться. Просто после Общины я воспринимала цивилизацию исключительно как мирную гавань, где царят мир и покой.

Однако это не так. Безопасности нет нигде.

– Когда хочешь поговорить о том, что случилось с Филипом? – спрашивает доктор Уилсон.

Я торопливо отвожу глаза.

– А что, если никогда?

– Когда-нибудь все равно придется. Он тоже замешан в деле.

Я трясу головой.

– О нем не хочу. Спрашивайте другое.

– Хорошо. – Доктор Уилсон откидывается назад. – Расскажи, как ты потеряла руки.

– Зачем? – Я картинно пожимаю плечами. – Я толком и не помню.

Он в ответ вскидывает бровь.

– Ладно. Только рассказывать буду по-своему.

– Конечно.

– И не перебивайте, – предупреждаю я.

– Постараюсь.

* * *

Когда я проснулась тем утром, в спальне от дыхания десятка сестер царила духота. На пластиковой пленке единственного окна блестели капельки воды.

Запах дыма почувствовался еще до того, как я открыла глаза. Все знали, что он означает: если из трубы Пророка поднимается багровый дым, застилая небо, значит, в эти минуты он разговаривает с Богом, слышит Его наставления и записывает их в Книгу Пророчеств.

В ожидании нового пророчества все были немного на взводе. Старались заниматься обычными делами: женщины доили коз, мужчины вырезали инструменты из древесины, но сосредоточиться было трудно – запах дыма так и шибал в нос. Иногда пророчества звучали бессмысленно: «И велено было сажать лук в большом количестве». Однако порой они меняли всю нашу жизнь. Одно сорвало нас с места и привело в эти дебри. Другие назначали дьяконов. Третьи отмеряли наказания.

Я стирала во дворе белье вместе с младшими сестрами, Мартой и Риджент (обе – копия своей матери, Вивьен), когда Пророк зазвонил в серебряный колокольчик, возвещая, что готов объявить волю Господа.

Его длинные черные одежды развевались по ветру. Дождавшись, когда все соберутся во дворе, он широким жестом раскинул руки в стороны.

– Бог обратился ко мне с указанием! Я должен взять новую жену.

Толпа выдохнула. Такое указание Пророк получал уже не раз. У него было восемь жен. Они потерянно жались к стенам, и, в отличие от других женщин, из-за юбок у них не выглядывали дети. Ни одной из жен не удалось выносить ребенка. Некоторые вытолкнули из себя кривых мертвых уродцев, каких не принял Господь.

– И женщина, которая станет моей новой женой, – продолжил Пророк, – которая будет служить Господу, которая произведет на свет чудное дитя, – это наша дорогая Минноу!

Под густой седой бородой расцвела улыбка.

Сперва я ничего не поняла. Голова была забита другим: ныли руки, растрескавшиеся от стирки на доске, ел ноздри багровый дым, а из мыслей никак не хотел уходить Джуд.

Пророк приблизился ко мне.

– Что скажешь, Минноу? Разве ты не рада?

– Нет, – дрожащим голосом отозвалась я.

Он положил руку мне на плечо и большим пальцем провел по краешку выреза.

– Разве тебе, Минноу, не приятно сознавать, что ты будешь служить Божьему посланнику? Что ты родишь детей Божественному избраннику?

Я оглянулась на толпу. Все прятали глаза. Все, кроме матери. Она стояла на другом краю двора. Из-под шляпки у нее выбилась прядь светлых волос, каких мне не досталось, а глаза, как обычно, были мертвыми. Молчаливыми и бесстрастными.

– Я не хочу за тебя замуж, – прошептала я.

Пророк улыбнулся, будто услышав шутку. Ведь выбора у меня не было. Я выйду замуж, хочу я того или нет.

– Уверен, что ты заговоришь иначе, когда в твоем чреве прорастет Божье дитя.

Я резко выдохнула и, не раздумывая, хлестнула его по бородатой щеке. Все ахнули, включая меня саму. Зажав рот ладонью, я торопливо попятилась.

Пророк тронул пальцем покрасневшую щеку. Я почти воочию видела, как в голове у него выстраивается план и разные виды пыток маршируют одна за другой солдатами на плацу: раскаленная кочерга, колодки, туго затянутые веревки…

Он сделал ко мне один шаг, другой, подался вперед и шепнул в самое ухо.

– Ты будешь моей женой!

Потом выпрямился и глянул на отца.

– Отведите ее в комнату невест. Пусть сидит там до самой нашей свадьбы, ибо та угодна Господу.

Глава 20

Доктор Уилсон подпирает рукой подбородок. Он ничего не записывает, только слушает. Возможно, уже знает эту историю от других жителей Общины.

– Значит, это твой отец сделал?

– Я же просила не перебивать.

Доктор виновато опускает голову.

– Извини.

Я выдыхаю и смотрю на черный скол облупившейся на раме краски.

– По-вашему, он сам так решил? Он лишь исполнил волю Пророка.

– Да, но отец?..

– Просто… Его словно выпотрошили изнутри; Пророк запихнул в него свою руку и двигал, будто марионетку.

– Какой животрепещущий образ… – вздыхает доктор Уилсон. – И как ты теперь относишься к отцу?

– Я его ненавижу!

Доктор Уилсон склоняет голову набок.

– А что? – с вызовом произношу я. – Думаете, мне нельзя?

– Нет, – отвечает он. – Я думаю, что злиться ты имеешь полное право. Но помни, что ненависть причиняет гораздо больше боли, чем человек, ставший ее причиной.

Он вытаскивает из портфеля блокнот и что-то пишет. Выдирает листочек и прилепляет его на стену за моей койкой.

– Что вы делаете?

– Мастерю тебе стену жизнеутверждающих цитат.

Я гляжу на буквы на листочке. Отдельные слова понять могу, однако в общую фразу они не складываются.

– Что здесь написано?

– «Гнев сродни убийству, которое ты каждый день совершаешь в своем сердце».

Если так, то я серийный маньяк. На совести у меня больше крови, чем можно представить.

– Ты разговаривала с отцом после пожара? – спрашивает доктор Уилсон.

Я качаю головой.

– Видела в новостях, что его судят.

– Да. Почти наверняка признают виновным и надолго упрячут в тюрьму.

– Мне без разницы, что с ним станет.

– Я тебя не виню. Он не самый простой человек по натуре. Пару недель назад я с ним общался.

Я моргаю.

– Услышали что-нибудь интересное? Может, Господь скоро возродится в куриных наггетсах?

Доктор Уилсон улыбается.

– В основном твой отец цитировал мне Книгу Пророчеств. Устроил любопытнейший урок астрономии в рамках теории кевинианства и показал десятки тетрадей, исчерканных каракулями, которые, по его словам, написал ангел Закария. Думает, что тюремная еда отравлена. А позавчера его выгнали из зала за оскорбление суда.

– Что он натворил?

– Пока судья зачитывал обвинения, катался по полу и выкрикивал фразы на разных языках.

– Ну и дела…

– Жаль, но его это не спасет.

Интересно, могут ли приговорить к смертной казни за убийство, совершенное по приказу? Как вообще работает судебная система с человеком, находящимся под влиянием веры – который проливал кровь, потому что так было угодно Господу?

– Он кое-что просил тебе передать, – неожиданно добавляет доктор Уилсон.

– Не надо ничего.

– Точно? Вдруг станет легче?

Я качаю головой и корчу гримасу, не зная, рассмеяться мне или заплакать. Отец просто не мог сказать ничего такого, что хоть как-то облегчило бы мне жизнь.

– Хотя ладно, давайте, – говорю я.

– Он просил передать, что просит у тебя прощения. За все, что случилось.

Я замираю. Так бывает, когда с хрустом ломается кость: вот-вот хлынет боль, но ты глупо надеешься, что ее не будет. Голова начинает трястись сама собой, волосы хлещут по оранжевой робе. Ужасно хочется впиться ногтями в лицо – чтобы была реальная причина заорать в голос.

Вот что значит думать об отце. Перед глазами встает картинка: Пророк сухими губами что-то шепчет ему на ухо, и отец взмахивает топором. Но есть и другая: алюминиевые скамейки на трибуне, и отец, в азарте перегнувшийся через поручень, чтобы неотрывно следить за собакой в попоне под счастливым номером семь. Когда собаки приближаются к финишу и грязь летит у них из-под лап, он вскакивает и сжимает кулаки – не затем, чтобы ударить, а чтобы победно вскинуть их над собой в случае победы.

Выигрывал он редко. Может, в этом и была причина всего, что случилось дальше.

Я никогда не знала отца так хорошо, как мать, не запомнила его нутро своим телом, но все-таки он что-то значил для меня, где-то глубоко внутри. До Общины, когда отец ругал начальство, тряся густыми усами и наливаясь пунцовой краской, я сидела на своем излюбленном месте – самой мягкой части ковра – и чувствовала, как содрогается весь мой крохотный мирок. Отцу удавалось сделать это одним лишь голосом.

Потом отец бросил азартные игры и начал ходить на собрания с другими мужчинами с работы. Говорил, они выпивают, хотя пить к тому времени он тоже бросил. Как и бриться. В голове у него забрезжили новые идеи, с языка все чаще срывалось загадочное имя – Пророк. Вскоре отец стал совсем другим человеком: не Сэмом, а дьяконом Самуилом, непривычно трезвым, бородатым и крайне праведным.

Мать забеременела Констанс, и в доме воцарилась тишина: отец молился, мать безмолвно сидела в уголке. Я думала, она тоже молится, но теперь понимаю, что дело было в другом. Вскоре Пророк сказал, что мы должны сесть в автобус, сойти где-то в лесах и больше никогда не возвращаться в город.

В Общине мать набрала вес и почти не ходила. Мужчины валили деревья и вскапывали землю, а женщины собирались в кружок перед нашими первыми домами, наспех сооруженными на манер шалашей, и шили простенькую детскую одежду.

Одна из жен дала мне крохотное муслиновое платье, чтобы я отнесла его матери, сидевшей на поваленном бревне. Я приложила платьице к раздутому животу и объявила:

– Мой ребенок!

– Нет, Минноу, твоя сестра, – хрипло, почти каркая, поправила меня мать.

– Мой ребенок, – упрямо повторила я.

У меня никогда не было ничего своего. Мать принадлежала отцу, тот – Пророку. А значит, ребенок должен достаться мне. Он будет для меня ближе всех на свете – это я поняла сразу.

Когда Констанс родилась, от ее горячего тельца холодным утром валил пар. Мать лежала без сознания на грязном полу нового дома, поэтому я первой обняла громко вопящую новорожденную. Прижимая к груди девочку, которая разевала плоские багровые десны и злобно трясла языком на манер кулака, я баюкала ее как часть себя, словно почку или печень, вынутую из тела.

Отец выбежал, чтобы громогласно объявить: «Еще один святой предстал под Божьи очи для служения», а я обняла Констанс и решила, что буду беречь ее любой ценой – слабую и беспомощную.

Глава 21

На следующий день, приняв душ, кое-как вытершись и натянув комбинезон, я сажусь на кровать и принимаюсь расчесывать волосы, зажав большой желтый гребень между культями. Недавно Бенни снова предлагала меня подстричь. Так будет легче, говорит она. Наверное, считает, что безрукой девочке пора забыть про тщеславие и думать про удобство. Однако дело не только в тщеславии; есть и другая причина, которую я и сама толком не могу сформулировать. Ведь Джуд никогда не видел меня с короткими волосами…

– Блай! – кричит из коридора сержант Проссер.

Она держит тонкий конверт. Я роняю расческу и ловлю письмо, брошенное в щель между прутьями.

– Можешь прочитать? – прошу я Энджел.

– Это расписание уроков, – отвечает та. – Видимо, решили, что тебе пора ходить в школу.

Меня записали только на один предмет по понедельникам, вторникам и пятницам. Он называется «Чтение – это сила». Никогда бы не подумала, что школьные занятия могут иметь настолько длинные названия, в целое предложение, но здесь они все такие: «Кулинария – это здорово», «Математика – это весело». Энджел даже рассказывала про сеанс групповой терапии, который называется «Механизмы выживания для рок-звезд».

После завтрака я вместе со всеми иду к старым аудиториям в западном крыле тюрьмы – единственной части здания, которое используется по своему изначальному предназначению. В дверях классной комнаты стоит молоденькая учительница в сиреневой кофте. Она пожимает руку каждой ученице и, заглянув в глаза, называет по имени. Когда видит меня, убирает руку за спину.

– Минноу? – уточняет она. – Я мисс Бейли.

– Откуда вы знаете, кто я такая?

– Мне сегодня утром на почту прислали твое дело.

– Вы его читали?

Она качает головой.

– Я стараюсь не читать дела учеников.

– Почему?

– Чтобы на моих уроках вы понимали: тюрьма – это не финал прежней жизни, это начало новой.

– Но вы же не знаете, вдруг учите какого-нибудь убийцу… Человека, который запросто всадит вам нож в спину.

– Не важно, за что тебя сюда отправили. Я не читаю ваши дела, потому что не хочу, чтобы это диктовало мое к вам отношение. – Мисс Бейли складывает руки на груди. – Сегодня ты занимаешься за компьютером номер один. Каждый новый ученик должен пройти тестирование на проверку знаний, чтобы я могла составить для него план занятий.

Она жестом указывает на дальнюю часть класса. Я подхожу к серому квадратному монитору, на котором сверху налеплен кусок скотча с цифрой «один». Оттуда, из глубины комнаты, наблюдаю за своими одноклассницами – те кружком усаживаются на перевернутые оранжевые ведра возле учительницы, занявшей кресло-качалку. Их десять, все примерно моих лет, одеты в одинаковые яркие комбинезоны. Среди них замечаю Рашиду.

– На чем мы остановились в прошлый раз? – спрашивает мисс Бейли, открывая синюю книгу.

– Бад собрался в библиотеку, – говорит девочка с веснушками.

Мисс Бейли кивает и принимается читать. Я гляжу в серый экран. Наверху отрывок текста, а под ним четыре ответа и кружочки рядом, куда ставить точку. Я вижу знакомые буквы, но они образуют непонятные мне слова и фразы. От монитора исходит странное свечение, из-за которого перед глазами все плывет.

Поворачиваюсь к окну. Стекло, покрытое пылью и рябью от солнечного света, облеплено розовыми и синими сердечками из бумаги. Окна выходят на жилую улицу, которую я вижу впервые за долгое время. Вдалеке виднеются низкие бурые домики и засыпанные снегом газоны, от которых нас отделяет шестиметровый забор, окаймленный поверху двойным витком колючей проволоки.

Я поднимаю руку. Мисс Бейли отрывает от книги взгляд.

– Итак, дамы, пока сделаем перерыв. Запишите, как вы думаете – почему Амос решил усыновить Бада?

– Из-за денег! – выкрикивает Рашида.

– Так и напишите, – повторяет мисс Бейли.

Рашида зажимает в руке карандаш и принимается выводить в тетради печатные буквы – даже мне в глубине комнаты видно, какие они кривые и неуклюжие.

Мисс Бейли подходит к компьютеру.

– Что такое? – спрашивает она.

– Я не знаю, что делать.

– Кликай ответ, который считаешь правильным.

– Кликай?

– Нажимай мышкой.

Я недоуменно качаю головой.

– Давай так. – Мисс Бейли присаживается рядом со мной на колени, подоткнув под себя пеструю юбку. – Ты будешь говорить, какой ответ считаешь правильным, а я – отмечать. Первый вопрос: «Какое слово лучше всего передает смысл речи Меркуцио?» Как думаешь: «а», «б», «в» или «г»?

Я бросаю взгляд на экран и снова смотрю на учительницу. Щеки постепенно заливает предательская краска.

– Не знаю.

– Ты что, не прочитала отрывок?

– Нет.

– Но ты сидишь здесь уже десять минут.

– Я не умею.

– Не умеешь читать?

Я киваю.

Мисс Бейли опускает руки на колени.

– Ладно, ты пришла по адресу. Эти занятия для начинающих читателей. Давай ты послушаешь с нами рассказ. Потом мы будем делать фонетические упражнения.

Я сажусь к остальным девочкам, и мисс Бейли вновь начинает читать вслух. Невольно вспоминается Берти, те дни у пруда и сказки, которые она оживляла своим голосом. Я старательно слушаю, но не запоминаю ни слова.

Глава 22

На следующий день, в пору странного затишья между уроками и обедом, когда все сидят в камерах и болтают через решетку с соседками или наводят, как умеют, порядок – например, развешивают повсюду фотографии, – по тюремному блоку вдруг разносится радостный гул.

Энджел бросает книгу и прижимается лицом к прутьям.

– О нет, – стонет она. – Опять…

– Что такое? – спрашиваю я.

К нашей камере подходят Трейси и Рашида. Обе тащат по мятой картонной коробке. Трейси глядит в сторону, рассеянно поглаживая крохотный стальной крестик на длинной зубной нити.

– Чего вам надо? – спрашивает Энджел. – Проповедовать в тюрьмах запрещено.

– Мы здесь по делу, – объявляет Рашида, улыбаясь во все зубы, измазанные чем-то синим. Она достает из картонной коробки два длинных цилиндра – ярко-зеленый и розовый. – Миссис Нью назначила нас раздавать мороженое, которое пожертвовал банк продовольствия[6].

– С чего бы именно вас? – хмыкает Энджел.

– В награду за самую чистую камеру, – говорит Трейси, откидывая с глаз челку. – Тебе, видимо, это не грозит. – Она выразительно обводит взглядом разбросанные по полу бумаги и рассыпанные повсюду тетрадки Энджел.

– Я не буду, – та качает головой. – Взятки от миссис Нью мне не нужны. Можете отдать мою порцию Минноу.

Рашида просовывает обе упаковки сквозь решетку, и я прижимаю ледяные эскимо в пластиковой обертке к груди. Девочки, поедая мороженое, идут дальше.

– Опять они за свое, – говорит Энджел, скрестив руки и окидывая тюремный коридор взглядом.

– Ты про что? – спрашиваю я, разрывая зубами верхушку одного эскимо.

– Весной всегда начинается. То мороженое раздают, то импровизированный аквапарк во дворе устраивают, то пикник в столовой…

– Здорово, – говорю я, а когда Энджел бросает на меня недоуменный взгляд, спрашиваю: – А почему весной?

– Статистически доказано, что с потеплением чаще всего начинаются тюремные бунты. Таблетки, конфетки и взятки – проверенный способ удержать нас в узде, чтобы мы вели себя прилично. Надо будет поспрашивать охранников; кто-нибудь наверняка видел, как мороженое приносит сама мисс Нью, а никакие не волонтеры из продовольственного банка.

– А сейчас правда весна? – спрашиваю я.

Энджел недовольно косится в мою сторону.

– Ты вообще меня слушаешь?

– Я люблю весну… – Посасывая кончик ледышки со вкусом лайма, вытягиваюсь на койке в полный рост. – Весной мы вместо синих платьев надевали серые. И я всякий раз верила, что уж в этот год будет по-другому.

Энджел забирается на свою койку, бормоча под нос, что мозги у меня совсем набекрень поехали.

…В это время года в горах обычно лежал снег, но в воздухе уже чувствовалось, что лес понемногу заигрывает с весной. Бывало так, что я шагала между облаченными в иней деревьями, торопясь на встречу с Джудом, и меня вдруг оглушало зеленым запахом дикого лука или тыквы. Ароматы доносились даже сквозь метровый слой снега, будто растения умоляли их дождаться: они там, глубоко, еще дремлют, но скоро развернутся в полную силу. В тюрьме ничем не пахло – только едой из столовой и чистящими средствами, – однако Джуда все равно не хватало так сильно, что из глаз брызгали слезы. Как и говорила Энджел, воспоминания окружали меня повсюду.

Было время, когда мы с Джудом еще не любили друг друга. Когда только начинали сознавать, причем оба, что такое дружба. Именно тогда Джуду пришла в голову мысль построить домик на дереве. Это была наша первая общая весна. Мы почти каждый день встречались у лиственницы, а если мне не удавалось ускользнуть из Общины, Джуд писал коротенькие записки и сажал их на крохотный гвоздик. Когда я призналась, что не умею читать, он стал рисовать картинки.

Потом мы подросли, и он перестал рисовать. Вместо этого писал три слова – слова, которые я прочитала бы даже в самой кромешной тьме: «Скучаю по тебе».

В один из таких ранних весенних дней Джуд, выйдя из леса, достал из кармана самосшитых штанов длинный кусок пирога в целлофановой пленке.

– Это еще что? – удивилась я.

– «Твинки»[7], – сказал он, хитро блеснув глазами.

– Откуда он у тебя?

– Снизу. – Джуд кивнул в сторону города.

– Ты там бываешь?! – поразилась я.

Нашу Общину дозволялось покидать лишь Пророку, чтобы достать самую необходимую провизию. Только ему хватало святости устоять перед соблазнами язычников.

– Папа иногда ездит на машине купить припасов, – ответил Джуд. – Обычно за всякими инструментами. Бывает, привозит и еду.

Он протянул мне «Твинки». Я разорвала пластиковую обертку. Та неприятно скрипнула на зубах. Прямо над левым ухом Джуда уселась голубая сойка, но я не сказала ни слова, потому что в эту минуту ощутила языком вкус пирога. Зрачки, наверное, вмиг распахнулись, а щеки залились румянцем. Потому что я в жизни не пробовала ничего вкуснее.

– Знаешь, я тут подумал… – начал Джуд.

– М-м-м? – переспросила я с набитым ртом.

– Нам нужно какое-то особое место для встреч. Вроде клуба.

Я с трудом прожевала сдобное тесто.

– Что такое клуб?

– Место, где можно собираться и болтать о всяком. Как в «Маленьких негодяях»[8].

Я смущенно покачала головой.

– Это про мальчиков, которые играли во всякие игры и устраивали себе приключения, – пояснил Джуд.

– А где они жили?

– Ну, нигде конкретно. Они выдуманные. Из кино.

– У тебя есть телевизор?!

С тех пор как мы переехали в эти места, я ни разу не видела телевизор.

– Раньше был. Папа еще давно нашел большой металлический шест, поставил его рядом с домом и соорудил какой-то прибор, который ловит в небе всякие шоу. Поэтому мы смотрели и «Маленьких негодяев», и «Лаверну и Ширли»[9], и «Я люблю Люси»[10]. Тебе бы, наверное, про Люси понравилось, ты очень на нее похожа…

– Кто такая Люси?

– Женщина из кино. Я же тебе говорю. Она, как и ты, много болтает.

Вспыхнув, я опустила голову. Пророк всегда учил, что главная женская добродетель – это безмолвие. Прежде я старалась вести себя тихо, однако, встретив Джуда, никак не могла наговориться.

– Извини, – пробормотала я.

– Я не о том. Просто ей есть о чем рассказывать. Она со всеми делится сплетнями. С подругой Этель, с Рики… Это ее муж. Он кубинец, играет в музыкальной группе, и Люси иногда танцует на его выступлениях.

– Что значит «кубинец»?

– Он из такого места… Вроде острова, там всегда жарко.

– Это где-то рядом?

– Нет, до него три тысячи километров.

– Ух ты!

– В общем, я решил, что нужно построить наш клуб здесь, на полпути между моим домом и твоим.

– Его могут найти, – предупредила я.

К этому времени Джуд уже знал про дьяконов и предложил построить домик высоко на дереве, где никто не станет искать. Он умел выстругивать из палых деревьев доски, так что мы соорудили в ветвях лиственницы нечто вроде хижины. Строили долго; под конец работ дерево уже стало облачаться в горчично-желтый наряд. Сквозь тонкие стены доносились осенний запах земли и древесное дыхание.

К одной из стен Джуд прибил цветную фотографию, где рядом со светлым долговязым мужчиной стояла темнокожая женщина в пышном белом платье, отделанном сиреневыми кружевами. В рамке под картинкой виднелась какая-то подпись карандашом.

– Что здесь написано? – спросила я.

– «Вейлон и Лоретта», – ответил Джуд. – «В день нашей свадьбы».

– Твои родители? – спросила я, выискивая в его лице сходство с людьми на фотографии.

Тот кивнул, выпиливая ржавой ручной пилой отца окошко в восточной стене.

– А твой папа не рассердится, что ты ее взял?

– Он даже не заметит. Он не любит рассматривать мамины фотографии. Говорит, что самый лучший ее образ хранит в памяти. – Джуд вдруг опустил пилу. – А знаешь, что я иногда думаю? Я думаю, что папа от чего-то прятался. Именно поэтому он уехал из города и поселился в этих местах.

– От чего?

– Понятия не имею. Знаю лишь, что бабушка с дедушкой были очень не рады, что он женился на маме. Они не смогли бы остаться вместе, если б не сбежали. Но мне все равно интересно, почему они просто не уехали в другой город.

– Ага. – Я кивнула.

Меня мучил тот же вопрос. Почему мои родители бросили родных, дом, работу и пошли вслед за совершенно чужим для них человеком? Почему родители Джуда выбрали жизнь посреди дикого леса, не имея за душой ничего, кроме походной печки и двух Библий?

В один из тихих осенних дней Джуд начал учиться играть на гитаре. Со временем его бренчание становилось увереннее, и он запел.

«Каждый день и каждый вечер пой и веселись. Пусть по счету платить нечем – шире улыбнись. Пусть продали мы автобус и заложено жилье, но улыбку не отнимет никакое дурачье…»[11]

Отложив гитару, Джуд протянул мне ладонь. Я приняла ее, и он обошел вокруг меня, бестолково дрыгая руками и ногами – оба мы совершенно не умели танцевать. Нас разделяли добрые полметра, но его пальцы, сухие и твердые, крепко сжимали мои. За окном небо заливал ранний закат.

«Что зимою, что весной – толку зря рыдать? – пропел Джуд, немного сбившись с дыхания. – Крепче мы затянем пояс – и айда плясать. Богачи пускай жиреют, бедняки нищают; нас с тобой, душа моя, беды не пугают…»

Я смеялась так, что от хохота тряслись деревья и дрожали все кости внутри. Джуд снова взял гитару. Локти его мерно двигались вверх и вниз, пока он перебирал струны, а солнце ласково гладило ему подбородок.

Раньше я и подумать не могла, будто люблю Джуда. Я вообще не понимала, что такое любовь. Знала ее лишь по сказкам, которые у пруда читала мне Берти. Про принцессу, осознавшую с замиранием сердца, что любит крестьянина. Про лягушку, изменившую форму, вопреки всем законам биологии, после касания женских губ. В этих сказках за признанием неизменно следовали звон свадебных колоколов и невыразимое счастье на лицах жениха и невесты.

Для меня же свадьба никогда не ассоциировалась с чем-то радостным. Она вообще не сочеталась с представлением о любви.

Однако то, как Джуд тихонько выдыхал «душа моя», как щекотал меня мозолями на кончиках пальцев, добираясь до самого сердца, как заглядывал в глаза, – все это заставляло напрочь позабыть про босые зимние свадьбы в Общине и постылую семейную жизнь.

– Это ты сочинил? – спросила я.

– Нет, мне мама пела.

– А сам ты сочиняешь песни?

– Пытаюсь. Только получается не очень.

– Я бы тоже хотела сочинять песни…

– А что мешает?

– Я не умею записывать, – выдохнула я. – Да и петь нам запрещено.

– Ну, ты всегда можешь петь здесь.

– Я уже очень давно не пела. И никогда не играла на гитаре.

– Это легко. Я тебя как-нибудь научу.

Джуд улыбнулся, и на его щеке с одного боку показалась ямочка. У меня зачесались пальцы погладить ее, поцеловать его в подбородок. Очень сильно – до боли в животе. Никогда прежде такого не испытывала.

И разумеется, мне было нельзя. Пророк обязательно узнал бы.

Джуд так и не научил меня играть на гитаре. Всегда казалось, что впереди у нас вечность. Что еще будет время для всего, что мы только пожелаем. Сама мысль, что все может закончиться в любой момент, что мы потеряем друг друга, потеряем часть себя, не приходила нам в голову.

Глава 23

Приближалось мое время – почти все девушки в Общине выходили замуж до семнадцати лет, – но отчего-то мне казалось, что ни один мужчина не пожелает взять меня в жены. Я была слишком слабой, слишком темноволосой, унаследовала от отца горбатый нос и, что куда более важно, не раз украдкой слышала, как жены шепчутся, будто я слишком «городская». Не то что моя сестра Констанс. Той было всего двенадцать, а уже становилось ясно, что женихи к ней выстроятся в очередь.

Констанс любили все. Она была красавицей: длинные светлые кудряшки, милое личико и вечно чуть приоткрытый в удивлении рот. Но дело было даже не в ее внешности. Она первая родилась в Общине. Появилась на свет истинной кевинианкой. То есть абсолютно чистой.

В общем, полная моя противоположность. Пророк единственный смотрел на меня без вечного снисхождения во взгляде. Порой подходил слишком близко и даже мог тайком, если никто не видит, приобнять за талию. Он делал всякое: например, за столом гладил мне коленку и во всеуслышание объявлял: «Какие сильные ноги! До чего восхитительная из тебя будет жена!» Окружающие не видели в этом ничего зазорного, а вот у меня всякий раз неприятно ныло сердце.

Самая тяжелая битва моего детства: понять, дозволено ли ненавидеть человека, настолько приближенного к Господу.

В конце концов все стало очевидно.

Когда Пророк во всеуслышание объявил, что намерен на мне жениться, отец схватил меня и под чужими изумленными взглядами повел со двора в комнату невест – крохотную спальню на чердаке нашего дома.

Схватившись рукой за дверной косяк, я спросила:

– Отец, ты правда веришь, будто ему велел жениться на мне Господь?

– Господь не раз обращался к нему. Ты сама знаешь, дитя, – ответил тот обычным для себя речитативом, каким говорил с тех пор, как стал дьяконом.

– Но почему Господь хочет этой свадьбы, если я против?

– Нам не всегда дано понять Его мотивы. Однако в этом случае причины очевидны.

– Какие еще причины?

– Пророк видел в твоих глазах знак дьявола.

Отец произнес это, не поднимая взгляда. Я бессильно уронила руку.

Отец закрыл дверь. Я на всякий случай подергала за ручку, но та не поддалась. Каждая комната невест была снаружи снабжена засовом толщиной с палец. Их привинтили еще много лет назад – я сама видела. Только тогда не поняла, что это единственные замки в Общине.

Весь день я пролежала на тюфяке, глядя в забранное пластиком окно, небо за которым из голубого становилось синим, а потом черным, и размышляла над словами отца.

От знака дьявола не было никакого спасения. В первые дни Пророк показывал нам старую фотографию, запечатлевшую его вместе с отцом: толстяком с огромным пивным пузом, тесно обтянутым клетчатой рубашкой с оторванными рукавами. Пророк на снимке был еще мальчиком, с зажатыми коленями, словно боялся обмочить штаны, и большими очками, за которыми торчали слишком круглые, почти совиные глаза. Пророк рассказал, что отец, на тот случай если дети будут плохо себя вести, всегда ставил у двери топор. Он рассказал, что все детство прожил в страхе, а потом, повзрослев, заметил у отца в глазах красные всполохи – знак дьявола – и все понял.

Он никогда не говорил, что было дальше; все понимали, что топор упоминался неспроста.

Я смотрела в окно, пока внизу не закончился ужин и домашние не легли спать. Никогда бы не подумала, что мне предстоит побег из этой комнаты. К Джуду я убегала уже не раз, однако стены внизу были тряпичными, а двери не запирались. Серьезные планы мы с ним никогда не строили.

Осознав, что мне предстоит, я шумно выдохнула. Вскочила с тюфяка и отодрала с окна пластиковую пленку – аккуратно, скобка за скобкой. В комнату ворвался холодный ветер. Окно располагалось в крыше, и кончиками пальцев я могла ухватиться за ее гребень. Неуклюже болтая ногами, я кое-как вытянула себя наверх и на мгновение задержалась там, бросая последний взгляд на Общину. Все дома грудились вокруг двора, в это время года больше похожего на замерзшее слякотное болото. В любой момент меня могли заметить – достаточно лишь выглянуть в окно, но я все равно медлила, не спеша уходить. Сама не знаю почему. Может, сознавала, что навсегда ухожу из дома. Я смотрела, как поднимается паром дыхание. Мелодично скрипели деревья, а легкие будто впервые в жизни расправлялись, наполняясь воздухом.

Я присела и свесила ногу с крыши, нашаривая в сухой дранке опору. Разжала ладони, которым цеплялась за конек, и всем телом распласталась по наклонной поверхности, сползая как можно тише. Уже почти на самом краю вдруг потеряла равновесие и ухнула вниз, больно отбив ноги и задницу. Дыхание перехватило.

Стали слышны чьи-то шаги.

Я обернулась. В трех метрах от меня стоял дьякон Карл. На губах у него горел рыжий огонек. Я не сразу поняла, что это такое, ведь сигареты были у нас под запретом. На мерзлую землю упала кучка пепла. Между нами что-то пронеслось, и стало ясно: он сразу догадался о моих намерениях.

Дьякон Карл шагнул ко мне. Я вскочила и ринулась прочь.

Глава 24

– Почему ты не сбежала раньше? – спрашивает доктор Уилсон, отрываясь от своих записей.

Я прижимаюсь спиной к бетонной стене за койкой. Доктор Уилсон не понимает, до чего непростой вопрос он задал. Или, напротив, прекрасно понимает – судя по тому, как он щурит взгляд, видимо, не ожидая ответа.

– Боялась, – говорю я.

– Боялась? – переспрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет, наоборот. Совсем не боялась. В Общине всегда царило такое чувство, будто с нами никогда не случится плохое. Не в том смысле, как принято считать. Просто наши жилы, наши вены были сотворены самим Господом. Что бы я ни видела, что бы ни происходило, все равно я чувствовала себя неприкасаемой. Как будто беда до меня просто не дотянется.

– Но все изменилось после того, как Пророк объявил о вашей грядущей свадьбе…

Я кивнула.

– Решительно все.

* * *

Я неслась к лесу, хрустя коленями; ребра и спина ныли после удара о землю. Сзади пыхтел дьякон Карл.

– ПОБЕГ! – заорал он. – У НАС БЕГЛЯНКА!

Я залетела под полог деревьев, однако сзади уже чавкала грязь под ногами других дьяконов. Казалось, их не меньше тысячи, хотя на самом деле не набралось бы и десятка, причем многие были совсем старыми. Но некоторые, молодые и проворные, вполне могли меня нагнать.

Выручало то, что этой дорогой я проходила уже не раз. Дьяконы ломились напролом сквозь кусты, а я проворно шмыгала между деревьями, охваченная лихим азартом. Неужто я и впрямь решилась на побег? В кончиках пальцев стучало сердце, и кровь, подстегиваемая им, энергично струилась по всему телу.

Перескочив через очередной корень, я вдруг сообразила, что несусь прямиком к хижине Джуда, и сбилась с шага, думая, где же мне спрятаться.

Свернула влево и побежала к домику на дереве. Если успею взобраться на лиственницу, дьяконы меня не найдут. Будут всю ночь бегать по лесу, всматриваясь в кусты.

Впереди мелькнуло знакомое дерево, на вид неотличимое от других: в таком же желтом, как все, наряде. Я подбежала, прыгнула на ветку и, перевернувшись, повисла вниз головой.

Топот раздавался совсем близко. Забраться выше я не рискнула, опасаясь выдать себя шумом. Оставалось лишь затаить дыхание и молиться, чтобы дьяконы не посмотрели вверх. Ночь была черной, безлунной, а я висела высоко, теряясь в листве.

Внизу под ногами захрустел мертвый замерзший кустарник. Преследователи перешли на шаг, потом и вовсе остановились.

– Она побежала вниз по склону, – буркнул один из дьяконов. – Наверняка в сторону города.

– Лучше дождаться рассвета, – сказал другой. – Ничего не видно, хоть глаз выколи.

– Постойте-ка, – перебил его третий, более молодой.

По замерзшему подлеску захрустели шаги. Я закрыла глаза, вжимаясь лицом в ледяную кору. Руки тряслись, но я не смела шевельнуть и пальцем, чтобы надежнее ухватиться за ветку.

Шаги резко оборвались.

Но и тогда я считала, будто нахожусь в надежном убежище. Я забыла, что оставила свою шляпку в комнате невест. Забыла про косу, свисавшую с головы канатом.

Мощный рывок чуть было не снял с меня скальп. Я рухнула с дерева, ударившись спиной об усыпанную уголками землю. Надо мной, сжимая в кулаке кончик косы, навис Абель, дьякон с морщинистым, вечно злым лицом и клочковатой светлой бородой. Он поднял сапог, медленно вдавил мою щеку в землю и процедил:

– Сейчас получишь у нас, сучка. Жду не дождусь увидеть, какое наказание придумает тебе Пророк.

Он наклонился, наваливаясь всем весом на ногу, и я застонала от боли. Челюсть, казалось, сейчас выскочит из суставов.

– Надеюсь, он отдаст тебя мне, – прошептал Абель совсем тихо. – Мне есть что тебе показать…

Воздуха не хватало, перед глазами заплясали крохотные оранжевые шарики, из-под век полились холодные слезы. Подоспели мужчины постарше, более неповоротливые. Вокруг собрались дьяконы, прожигая меня взглядами. Вместе с ними пришло понимание, что теперь меня обязательно накажут. Не только силком выдадут замуж за Пророка, но и заклеймят, или выпорют, или порежут. Некоторых жен, не желавших подчиняться мужьям, брили налысо, а так как бритв в Общине не было, все делалось ножом. Причем, судя по отметинам на черепе, тупым.

Отец стоял немного в стороне, не говоря ни слова.

– Поднимите ее на ноги, – велел дьякон Ларри.

– Давайте ее здесь и проучим, – предложил Абель. – Пророку будет без разницы.

– Эта женщина предназначена ему в жены, – сказал Ларри. – Пусть он сам своей бесконечной мудростью изберет для нее меру наказания.

– Да будет так, – хором отозвались остальные.

Меня подняли и потащили за руки и за ноги сквозь темный лес. Когда мы выбрались из зарослей, все жители Общины в ночных сорочках уже толпились во дворе. Женщины держали фонари, разгоняя мрак крохотными лужицами света. На мгновение показалось, что залитая желтыми отблесками поляна – единственное живое место на Земле, такая вокруг царила непроглядная тьма.

Судя по изумленным лицам, никто не думал, что я и впрямь решусь на побег. В самом центре, у кострища, стоял Пророк, и угасающие угли озаряли его силуэт рыжим дымным ореолом. Он выглядел совсем как дьявол, а в глазах горело настоящее бешенство. Я буквально чувствовала исходящий от него жар.

– Мы нашли ее в полумиле к северу, почти у самой границы проклятых райманитов, – отчитался Абель.

Я посмотрела ему в лицо. Они знали про Джуда и его семью. От этой мысли все внутри затряслось.

– Те вас видели? – спросил Пророк.

– Нет. Наверное, поняли, что лучше не высовываться лишний раз.

– Никогда не думай, будто райманиты способны к здравомыслящим поступкам. Эти черти слишком коварны и непредсказуемы.

– Не называйте их так! – крикнула я.

Пророк склонил голову набок, и на его губах заиграла улыбка.

– Я бы на твоем месте больше переживал за себя, сестра Минноу, – с убийственным спокойствием сказал он. – Ты вызвала гнев Господень. Теперь тебе предстоит испытать его на собственной шкуре.

У меня перехватило дыхание, а из глаз хлынули слезы. Я даже не пыталась их спрятать. Это было уже слишком – Пророк стоял передо мной, огромный, необъятный, разъяренный, а за спиной шумела толпа, взволнованная ожиданием кары. Безудержные слезы лились тяжелым потоком, будто могли что-то изменить.

Пророк вдруг перестал улыбаться.

– О чем тебе плакать? – рявкнул он. – Тебя благословил сам Господь!

– Я плачу, потому что мне плохо! – проорала я в ответ. – Люди всегда из-за этого плачут, так ведь?

Пророк отшатнулся, словно я вновь его ударила. Еще никто и никогда не осмеливался говорить с ним в подобном тоне.

– Господь предупреждал меня, Минноу, о твоей подлой натуре, – сказал он. – Я был готов взять тебя в жены, потому что тебе нужна твердая рука, дабы направить на путь истинный. Однако Господь поведал, что тебе найдется достойная замена. Раз ты настолько… непригодна, твое место по праву займет Констанс.

Позади раздались изумленные вздохи и оханье – не я одна знала, что так нельзя. Это шло вопреки сути замужества, которую Господь определил нам много лет назад. Жен брали ради того, чтобы завести детей. Однако Констанс сама еще ребенок!

Я нашла в толпе ее лицо – маленькое и бледное, белая луна в океане ночных сорочек и черных сапог. Губы у нее сложились в идеальную розовую «О».

Когда-то давно Пророк учил нас, что голос Господа повсюду, достаточно лишь прислушаться. Когда мы молимся, то разговариваем с Ним своими мыслями. В ту минуту я впервые его услышала.

Однако Божий голос не принес мне утешения. Он прозвучал словно дикий вопль.

– Настала пора для наказания, – донеслись до меня слова Пророка. – Наказания, по праву заслуженного этой девушкой, поправшей все меры приличия.

Он жестом велел дьяконам отнести меня в дом.

Не успела я вздрогнуть, как те, кто стоял рядом, впились в мою плоть лапищами. Я уперлась ногами, поэтому меня сгребли под мышки и потащили волоком, больно сжимая в тисках. Я брыкалась. Царапалась. Пыталась разодрать им лица или пнуть между ног, не давая затащить меня в дом Пророка. Однако дьяконов было слишком много. Я обернулась и мельком увидела в толпе мать – по ее щекам катились тихие слезы.

Меня втащили в дом Пророка и захлопнули дверь. Я никогда не бывала внутри и при других обстоятельствах, несомненно, заинтересовалась бы необычными рифлеными тарелками и консервами в шкафу – явной контрабандой из города. Однако сейчас было не до того. В комнату набились мужчины в грубых шерстяных одеждах. Они хрипло дышали и будто стальными кольцами сжимали меня за локти и талию. В самом центре стоял Пророк.

В опущенной руке он держал топор; тот почти спрятался в черных складках одежды. Пророк поднял его, и я вздрогнула, но он протянул топор моему отцу.

– Думаю, это дело по тебе, Самуил.

Отец побелел и почти незаметно качнул подбородком, однако Пророк вопросительно склонил голову набок, и отец, замявшись, все-таки взял топор.

Пророк, не поднимая головы, окинул меня взглядом.

– Руки, – наконец он объявил.

Дьяконы с почерневшими глазами скопом накинулись на меня. Схватили за локти, повалили на пол. Приложили о деревянные половицы с такой силой, что я стукнулась затылком. Меня держали все. За ноги, за шею. Кто-то стискивал ладони. Я вдруг вспомнила, что прежде за руки меня брал только Джуд – совсем по-другому. Нежнее, мягче… К горлу подкатила тошнота – меня держали те же самые мясистые лапы, которые убили Берти, которые зверски наказали не одну уже девушку.

Отец стоял надо мной, роняя слезы в бороду. Впервые за долгое время у него наконец появился выбор. Впервые за дюжину лет. Отец в буквальном смысле слова держал его в руках. Мог отрубить своему первенцу кисти – или уронить топор на землю и забрать всех нас отсюда, спасти от этого безумия.

Я глядела прямо на отца, и на мгновение в его глазах блеснул свет. Неужели одного взгляда из-под завала мужских тел, придавивших меня к полу, хватит, чтобы пробить броню, которую он воздвиг вокруг своего сердца?

Пророк тоже заметил, как дрогнул отец, и крепко сдавил ему плечо.

– ДАВАЙ! – взревел он. – ДАВАЙ! НУ ЖЕ! РУБИ!

Отец занес топор над головой. Замешкался на секунду, шумно выдохнул сквозь растрескавшиеся губы. Крепко закрыл глаза и обрушил лезвие на мои запястья.

Глава 25

Трудно понять, что было хуже всего. То, как струнами зазвенели в момент удара кости? Или невыносимая боль? Нет, наверное, хуже всего было сознавать, что топор не перерубил кость с первого удара, поэтому он опускался снова и снова, весь забрызганный кровью, а на лице отца проступала безумная гримаса, как у мальчишки, которому приходится стрелять во взбесившуюся собаку, а та никак не желает сдохнуть.

Был один жуткий, невыразимый момент, когда боль вдруг пропала. Отступила под натиском паники. А потом случилось это. Что-то лопнуло. Кровь фонтанами хлынула из запястий. Перед глазами вспыхнули все звезды Вселенной, я разинула рот и одним долгим, нескончаемым вдохом потянула в себя воздух. Позже я узнала, что эта последняя, самая мощная вспышка боли случилась в момент, когда под ударом топора лопнули нервы, тонкий пучок которых бледной лапшой тянулся в каждой руке. В глазах побелело. Наверное, я заорала.

Когда все кончилось, дьяконы встали и отступили к стенам. Я подняла руки и впервые увидела свои обрубки, выплескивающие кровь с каждым ударом сердца, почти черные и блестящие, будто лакированные. Возникло такое чувство, словно мне чего-то не хватает, чего-то жизненно важного, необходимого, предопределенного самой природой. Чего-то, что у меня отобрать просто не могли.

Все эти долгие минуты я слышала один лишь звук – бесконечный свист, шелест крови в барабанных перепонках; крови, толчками льющейся из моего тела и стекающей на шершавые деревянные полы.

Дьяконы торопливо отводили глаза от багровых луж, но Пророк, будто зачарованный, застыл на месте. Затем шагнул вперед, не замечая, что кровь брызжет ему на мантию, и присел рядом со мной на корточки.

– Ты будешь моей женой, – шепнул он. – Ты будешь моей женой.

Я перекатилась на бок подальше от него, глядя, как трясутся обрубки и лентой хлещет кровь. Одна из жен Пророка выступила из тени и набросила мне на культи тряпку, крепко замотав ее при помощи палки. Это остановило кровь, хотя я к тому времени потеряла уже целое ведро.

В следующую секунду я отключилась. Успев перед этим их увидеть. Увидеть свои руки. Разжатые кулаки, улитками валявшиеся в красной луже.

* * *

Во время рассказа я стараюсь не глядеть на культи. Вместо этого внимательно наблюдаю за доктором Уилсоном. Своей историей я обязана вызвать хоть капельку сочувствия, хоть одну хмурую морщинку у него на лбу. Это мое тайное оружие, припасенное на особый случай – чтобы огорошить человека до потери сознания. Однако доктор Уилсон совершенно невозмутим. Он не кривится от отвращения. А последние несколько минут и вовсе катает кончик шариковой ручки по блокноту, обводя красную линию поперед страницы.

– Разве не печальная история? – спрашиваю я наконец.

– Очень печальная.

– По вам и не скажешь…

– А надо? – удивляется он.

– Вы только что сами сказали, что история печальная. Лицо у вас должно быть соответствующее.

– Я по-разному выражаю эмоции. Это вовсе не значит, будто мне все равно.

– Не ждите, что я поверю, – бурчу я.

– А чего ты хочешь? Слез?

– Можно и слез. – Я киваю. – Или хотя бы грустного вида.

– Так, например? – Доктор Уилсон корчит выразительную гримасу.

Меня передергивает.

– Люди так не делают.

Он откидывается назад, потирает глаза и обхватывает пальцами затылок.

– Минноу, не стоит говорить людям, какие у них должны быть лица.

– Ясно. Эту цитату мне тоже добавить на стену?

Раздается звонок: настало время отдыха. Доктор Уилсон складывает блокнот и встает.

– До скорого.

* * *

Я решаю провести время в комнате для посещений. Ко мне, конечно, никто не приходит, но я уже бывала там вместе с Энджел и видела, как девочки встречаются с родней. Они становятся совершенно другими. Наглые и дерзкие разом теряют свой норов и тихонько сидят рядом с отцами, а тихие и странные мешком вешаются матери на шею и рыдают, не желая отпускать.

Когда я захожу, несколько семей уже смотрят большой телевизор, потому что разговаривать им нельзя. Показывают какое-то патриотическое шоу талантов; звук отчего-то орет раз в пять громче нужного. На экране девчонка в инвалидной коляске с красной копной волос рассказывает о своем больном отце, умирающем от рака костей, погибшей в Афганистане матери и собственной детской травме, после которой у нее отказали ноги. Потом она выкатывается на сцену перед судьями и начинает исполнять песню под названием «Ветер в моих крыльях»[12].

В зале все встают и аплодируют. Кое-кто из женщин в комнате тоже пускает слезу. Даже закоренелые малолетние преступницы неотрывно глядят на экран.

А я не могу. Встаю и спрашиваю у Бенни, нельзя ли вернуться в камеру.

– У тебя еще полчаса.

– Тогда я хочу в библиотеку.

– Когда тебя заводят в помещение, ты должна сидеть до самого конца.

– Что за дурацкое правило! – кричу я. – Я не могу и дальше смотреть это идиотское шоу. Не хочу здесь находиться!

– Почему? – удивляется Бенни.

– П-потому что я чокнутая! – ору я. – Ботинки на липучках, помнишь? Выпусти меня!

Подныриваю ей под руку, хватаюсь за дверную ручку, однако Бенни ловит меня прежде, чем ту удается поддеть. Толстой лапищей она сдавливает мне шею, и тьма схлопывается вокруг, словно тюремные замки.

* * *

В себя я прихожу, когда Бенни усаживает меня на стул в кабинете заместительницы коменданта.

– Взбесилась из-за шоу талантов, – доносится издалека ее голос. – Потом и вовсе потеряла сознание.

Я все еще немного не в себе, поэтому сперва вижу лишь царапины на подлокотнике, оставленные ногтями бесчисленных девчонок, прошедших через этот кабинет.

– Пришлось тащить ее на себе всю дорогу, – добавляет Бенни. – Не то чтобы она очень тяжелая, чемодан – и тот больше весит, но надо и о спине подумать.

Миссис Нью, заместитель коменданта, благодарит Бенни и закрывает дверь кабинета. Потом возвращается за стол. Миссис Нью круглая и лоснящаяся, у нее красивые черты лица – такие яркие губы и румяные щеки, что невольно вспоминается сказка про Белоснежку, которую Берти читала мне из своей книжки. Еще миссис Нью всегда носит костюмы с юбкой, выставляющей пухлые широкие икры напоказ, и буквально пышет здоровьем. В Общине таких женщин не встречалось.

– Так, ладно… Что случилось? – спрашивает она.

– Я была в комнате для посетителей.

– И?.. Чем объяснишь свое поведение?

Влажные глаза у нее сидят глубоко, как изюминки в тесте. Уж она бы заплакала, если б услышала мою историю. Рыдала бы в голос и гладила меня по макушке. Она бы прониклась.

Не то что доктор Уилсон.

– Там в шоу талантов показывали одну девочку. Она очень хорошо пела, но я не могла и дальше слушать про ее умершую мамочку. И папочку с раком. Не знаю, зачем оно мне нужно.

Миссис Нью поджимает губы, словно задумавшись.

– Ты же понимаешь, что она обращалась не к тебе конкретно? Это просто телепередача.

– Я знаю, что такое телевизор, – цежу я сквозь зубы. – Мне просто не хотелось его смотреть.

– К тебе ведь сегодня приходил доктор Уилсон, так? – спрашивает миссис Нью, сверившись с большим календарем на столе. – Ваш разговор чем-то тебя расстроил?

Я какое-то время молчу.

– Нет.

– О чем вы говорили?

– О том, как я осталась без рук.

Миссис Нью склоняет голову набок.

– И тебя это не расстроило?

– Не особо, – отвечаю я. – Уже привыкла.

– Ты сама решила ему рассказать?

– Нет, доктор Уилсон предложил. Только странно, что он никак не отреагировал. Спросил, а сам сидел и рисовал в блокноте, иногда пожимая плечами. Хотя люди обычно реагируют. Даже прокурор на моем суде – и тот впечатлился. А доктор Уилсон… даже глазом не повел.

Миссис Нью вздыхает.

– Знаешь, Минноу, возможно, тебе стоит сменить консультанта.

– Что? – вскидываюсь я.

– Доктор Уилсон не детский психолог. Он привык работать со взрослыми преступниками. Я вообще не понимаю, как его могли назначить твоим консультантом. Решение принимали наверху. – Миссис Нью выразительно поднимает над собой пухлую руку. – Возможно, его методы не годятся для работы с несовершеннолетними. Думаю, тебе лучше назначить кого-нибудь из наших штатных психологов. Например, мисс Готфрид, она работает с твоей подругой Энджел. – Миссис Нью наклоняется ко мне через стол и добавляет: – Если подашь прошение, мы могли бы постараться и всё устроить.

Я молчу.

С другим психологом, наверное, будет проще. Та начнет улыбаться мне, осторожничать, словно я в любой момент могу расколоться на сотню осколков. Твердить, какая я сильная. Храбрая. Мне не придется больше говорить о всяких неприятных вещах…

В эту минуту я вдруг осознаю, что культями прослеживаю путь царапин, щедро усеявших кресло. Слезливая история из телевизора меня совсем не растрогала, потому что я с головой ушла в собственную драму. Все это время считала, что только у меня за спиной болтаются покойники. А теперь приходит неожиданная мысль: может, и доктор Уилсон потерял кого-то близкого?

– Я подумаю, – сообщаю миссис Нью.

Та прячет разочарованную гримасу. Понимает, что я вру.

Глава 26

Энджел каждый день посещает школу. А вот меня отстранили, пока я не покажу «удовлетворительную динамику» – то есть, по словам Энджел, не проведу неделю без выговоров. Поэтому я часами пялюсь на стальные опоры, которые поддерживают койку надо мной. В хорошие дни думаю про Джуда, в плохие – про Филипа Ланкастера. А сегодня – про свои руки. Вытягиваю их над собой и вспоминаю, как они выглядели раньше. Как двигались пальцы, как легко, почти без усилий, сжимались кулаки. Почему я не воспользовалась ими, когда была такая возможность? Я бью культями по металлу, снова и снова, пока на ткани не проступает кровь. Потом без сил падаю на матрас и протяжно выдыхаю.

Лучше мне не становится. Последний визит доктора Уилсона это только подтвердил. Наверное, я никогда уже не стану нормальной. Пророк и впрямь меня сгубил. Может, такие травмы вообще не заживают? Ведь прошло уже столько месяцев, а я до сих пор истекаю кровью…

* * *

После того как все случилось – когда отец опустил топор, а я потеряла сознание, – очнулась я уже в тишине. Посмотрела на свои обрубки. На месте среза виднелись ровные круги – продолговатые кости, багряные мышцы и на удивление желтый слой жира. Биология как она есть. Идеальная комбинация из клеток, костного мозга и мяса. Все так, как задумано природой.

Сквозь туман я почувствовала, что одна из жен стягивает кожу на руке, словно оболочку на сосиске, и прошивает ее крупными стежками. С каждым рывком толстой вощеной нити, с каждым новым черным крестиком становилось все яснее: Пророк намерен оставить меня в живых.

Свадьбе быть.

Немногим позже в комнату вошли две жены моего отца: Мейбл и Вивьен. Они робко приоткрыли дверь, не зная, застанут ли меня живой. Я сквозь ресницы глянула в лицо Мейбл – та морщила лоб. Рука, в которой она держала деревянную чашу, сильно тряслась.

Вивьен сдавленно ахнула и зажала нос ладонью. Кровь, залившую пол, так и не убрали; она уже сгустилась подо мной и начала попахивать, как залежавшееся на солнце мясо.

Я не открывала глаза. Не знаю, наверное, хотела, чтобы меня приняли за мертвую.

Мейбл опустилась передо мной на колени и протянула чашу с зеленой жидкостью, исходившую паром в холодном воздухе.

– Вот, Пророк велел выпить, – прошептала она.

– Ну, теперь она точно пить не станет, – упрекнула ее Вивьен. – Молодец! Разжимай ей зубы, я волью.

В эту минуту я подняла голову. Они дружно отскочили, охнув и разинув глаза, словно увидали оживший труп. Я невольно хихикнула; смех вырвался из легких и неловко растаял в воздухе – будто случилась какая-то ошибка, и он просто не мог прозвучать в таком месте.

– Она рехнулась, – заявила Вивьен.

– Потеряла слишком много крови, – возразила Мейбл.

– Она всегда была чокнутой. Не в себе.

– Это из-за крови.

– Тише, Мейбл. Держи ей голову.

Вивьен грубо, крепкой хваткой раздвинула мне челюсти. Вкуса жидкости я не почувствовала, растворившись в своей боли, в красноте под веками, в желании впиться украденными пальцами кому-нибудь в лицо и выдрать глаза.

Что бы ни было в той чаше, усыпить меня снадобье не смогло. Я то просыпалась, то вновь теряла сознание, когда сверху обрушивалась боль.

Один раз открыла глаза и увидела в тени женский силуэт. Моя мать. На меня она не смотрела. Держала одну из моих рук, уже окоченевшую и начавшую синеть. Медленно сгибала ей пальцы и гладила ладонь с таким лицом, будто плачет. Изо рта у матери вырывались тихие всхлипы.

Когда я проснулась снова, рук уже не было.

Я уставилась в угол, где они лежали прежде, и глаза защипало от слез – самым глупым, самым бессмысленным на свете образом. Что толку плакать об их потере, что толку сокрушаться зря?..

В эту минуту комнату заполонили светлые всполохи, такие яркие, что пришлось зажмурить глаза. Когда я снова их открыла, свет немного угас. Надо мной стоял мальчик. Высокий, в джинсах и рубашке с закатанными рукавами. Он склонил голову набок, пристально глядя на меня. Лица его я совсем не помню – только пронзительные ярко-зеленые глаза.

– Чарли? – хрипло выдавила я.

Не издав ни звука, он шагнул ближе. Его ботинки не оставляли в крови следов. Он парил в сантиметре над землей.

– Г-гляди, что со мной сделали, – всхлипнула я. По лицу вновь потекли слезы. Я протянула к нему свои обрубки. – Гляди.

Он опустился рядом на колени, переводя невыносимо зеленый взгляд с культей на лицо. Глаза были умными, но как будто отстраненными. Зрачки, словно объектив фотоаппарата, чуть заметно дергались из стороны в сторону.

– Ну же, спаси меня! – крикнула я. – Они сейчас вернутся. Помоги!

Лицо мальчика даже не дрогнуло, невыразительное и такое спокойное, словно его вообще здесь не было и в комнате висела лишь проекция.

Он вдруг наклонился, поднял руку и положил мне на лоб. От пальцев во все стороны разлетелись пучки света. Я обрадовалась, что этим касанием он исцелит меня. Вернет, что было потеряно. Однако мальчик лишь подержал немного руку, потом встал и снова засунул ее в карман джинсов. Я недоверчиво на него уставилась. Он развернулся и зашагал прочь.

– Не уходи! – крикнула я. – Прошу, вернись!

Но мальчик уже вышел. Открыл входную дверь и хлопнул ею у себя за спиной. В комнате снова потемнело, и все остатки надежды, которая еще жила во мне, хлынули прочь, как вода из прохудившейся трубы. Руки затряслись.

– НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – взвыла я. – НЕНАВИ-И-ИЖУ-У-У!

Мейбл и Вивьен заскочили в комнату и опять влили в меня зеленую гадость. Я билась у них в руках, пытаясь кричать, но вскоре затихла, поняв, что этим ничего не изменить.

* * *

Меня вернули в родительский дом, в комнату невест. Весь день я смотрела на треугольный потолок, сложенный из бревен, давно уже мертвых, но продолжавших гнить.

На окно кто-то гвоздями прибил кусок доски. «Тебе не сбежать», – словно в насмешку объявила та. Я в ответ прошептала: «Как будто сама не знаю».

Единственный, кто навестил меня в те ранние, кроваво-лихорадочные дни, – это моя мать. Когда за дверью скрипнула щеколда, я вздрогнула.

Я лежала на боку, скрестив перед собой руки на голом полу.

Мать приподняла мешковину, обернутую вокруг культей. Я зажмурилась – грубая ткань ободрала незажившие раны.

Мать, растопырив пальцы, обхватила ими обрубки.

– Ты что делаешь? – невнятно пробормотала я.

– Молюсь, – шепнула та.

Я протяжно выдохнула, скорее даже всхлипнула. На что она надеется? Что своей верой вырастит мне руки? Что из запястий проклюнутся белые новорожденные пальчики, которые с каждым днем будут становиться все длинней и крепче?

Я держала обрубки у нее на коленях, пока от тепла чужих ладоней не стало щипать незажившую плоть. Потом сказала: «Хватит» – и мать, откашлявшись и моргнув, убрала руки. На щеках у нее сохли слезы.

Я отвернулась, ожидая, когда она уйдет. Слишком часто я видела, как мать плачет, и теперь ее рыдания совершенно меня не трогали. Мне больше не было дела до ее слез, потому что и у самой имелось слишком много поводов их проливать.

Глава 27

Говорят, что настала пора «эпидемии гриппа» и все девочки должны сделать укол, чтобы не заболеть. Медсестры нервничают: вдруг я закачу истерику? Впрочем, прививку я переношу спокойно. Что мне какая-то иголка после того, как я вытерпела столько боли?

По словам Энджел, в тюрьмах параноидально относятся к болезням, потому что в истории бывали случаи, когда зараза в считаные дни выкашивала и заключенных, и охрану: слишком много здесь народу, и инфекция мигом передается от человека к человеку.

В Общине люди тоже умирали, притом довольно часто. Жены – при родах, а мужчины – от малейшего пореза, который за пару дней мог почернеть и распухнуть; и тогда все мы понимали, чем закончится дело. Любую царапину надо было промывать щелоком, не есть мучнистых овощей и осторожнее обращаться с кухонной утварью. Если кто-то начинал кашлять, его немедля запирали в сарае или отводили в хижину на опушке леса до самого выздоровления… или пока удушливый запашок не подсказывал, что зараза нам больше не страшна.

Пророк не позволил бы своей пастве вымереть от какой-нибудь вспышки гриппа.

* * *

Сегодня снова приезжает доктор Уилсон. Впервые с тех пор, как я рассказала ему про свои руки. От воспоминаний даже сейчас немного не по себе.

Доктор Уилсон садится на табурет, открывает желтый блокнот и говорит:

– Снег в горах уже тает.

Я поднимаю голову.

– И что?

– Теперь на месте преступления можно будет наконец собрать улики. Следствие сдвинется с мертвой точки.

– То есть?

Доктор Уилсон открывает папку и просматривает какие-то бумаги, отпечатанные на машинке.

– Не помнишь, мать Джуда умерла дома, так?

– Так, – отвечаю я не без опаски. – Еще до нашей с ним встречи.

– От чего она умерла?

– От рака желудка вроде бы.

– Что она принимала от боли? Может, глушила ее спиртным?

– Нет. Джуд говорил, что к алкоголю она не притрагивалась. Просто терпела.

– Нелегко, наверное, было… При раке желудка боли самые сильные. Даже под наркотиками не всегда удается их вытерпеть.

– Вы это к чему?

Доктор Уилсон наконец отрывается от бумаг.

– Я думаю, Лоретта Лиланд умерла не от рака.

– Откуда вам знать?

– Вот, гляди.

Он открывает конверт и протягивает мне фотографию. На ней запечатлен сгоревший остов дома; стекло в одном окне расплавилось и расплылось по бревнам.

– Узнаешь это место?

– Хижина Джуда, – отвечаю я. – Огонь что, добрался так далеко?

Доктор Уилсон кивает.

– Неподалеку от дома семьи Лиланд следователи обнаружили тело женщины лет тридцати пяти – сорока. Она умерла около шести лет назад. Судмедэксперт изучил останки и сделал заключение, что она страдала от рака молочных желез, который дал метастазы в желудок. Однако умерла эта женщина вовсе не от рака. Знаешь, Минноу, что ее убило?

У меня по ногам бегут мурашки.

– Откуда мне знать?

Доктор Уилсон кивает, словно ожидал такого ответа, и достает другую фотографию. Я беру ее и, увидев картинку, хочу отбросить прочь – разум отвергает ее, совсем как желудок однажды отверг ядовитые ягоды. Однако взгляд невольно прилипает к изображению. На фотографии неглубокая траншея, на дне которой виднеется лицо. Знакомое даже после стольких лет в смерти, почти разложившееся, с зияющими орбитами глаз и оскаленными зубами. Мать Джуда. Макушка черепа у нее разбита в мелкие осколки.

– Она умерла от огнестрельного ранения в голову, – произносит доктор Уилсон. – Пуля была такой большой, что развалила череп на пять частей.

Тишина вокруг нас сгущается. Я гляжу на темные провалы, где раньше были глаза. Интересно, такие же карие, как у Джуда? Живые и говорящие? И как так вышло, что за столь короткий срок от них совсем ничего не осталось?

– Ты ведь этого не знала, да? – спрашивает доктор Уилсон.

– Мы не были даже знакомы; она умерла задолго до нашей с Джудом встречи.

– Мне кажется, ты могла знать, что с ней случилось.

Я бросаю на него украдкой взгляд.

– Если и знала, какая разница?

– Какая разница? – удивляется доктор Уилсон. – Эту женщину убили. Пророка – тоже. Вполне может быть такое, что в их смерти виновен один и тот же человек.

– Вы бы тогда обрадовались, да? – говорю я, невольно повышая голос. – Все славненько сложилось бы, правда? Вы вернулись бы в свой Вашингтон. Отвели бы жену на ужин в дорогой ресторан и жрали бы в три горла, пока не стошнит!..

– Вижу, я задел тебя за живое.

– Ничего подобного!

– Я думал, ты помогаешь мне поймать убийцу.

– Я не позволю вам всю вину свалить на Джуда!

Доктор Уилсон вскидывает бровь.

– А кто вообще говорит про Джуда?

– Хватит! – кричу я. – Хватит, уходите! Оставьте меня в покое!

– Минноу, я знаю, тебе нелегко. Но ты сама предложила сделку. Я помогаю тебе выйти на свободу – ты помогаешь мне поймать убийцу.

Я зажмуриваюсь так сильно, что кости на лбу, кажется, вот-вот треснут. Воздуха не хватает.

Доктор Уилсон повторяет:

– Дыши глубже.

Потом встает и уходит.

Никогда, ни за что на свете не расскажу ему, что случилось с матерью Джуда. Никогда!

Глава 28

Только здесь я начинаю сознавать, как много от меня скрывали в Общине. Я слышу разговоры других девочек и понимаю, что в свои более юные годы они знают о жизни гораздо больше меня. Пока я изучала, как теленок становится коровой, а семена под землей прорастают в картофель, они разгадывали тайны собственного тела.

В Общине говорить на эту тему было не принято. Не видели особой нужды. Мальчики и девочки не знали, что скрывается друг у друга под плотными одеждами, а события после первой брачной ночи откладывались в памяти лишь глухими стонами сквозь тонкие стены, когда отец спал с одной из своих жен. Звуками, которых мы не понимали, но всячески старались заглушить.

Сегодня девчонки хихикают, потому что вместо обычных уроков чтения им предстоит занятие по половому воспитанию.

– Миссис Нью крутит нам в столовой древнее видео, – говорит Энджел, прежде чем уйти. – Скукота одна. Ничего такого, чего мы уже не знали бы по собственному опыту.

Я киваю, но щеки все равно вспыхивают. Мне очень сильно хочется пойти с ними. Наверное, если попросить Бенни, она меня все-таки пустит, потому что срок моего наказания практически подошел к концу. Однако я в жизни не осмелюсь заговорить на эту тему, даже с ней.

Поэтому сижу одна в тюремном блоке, бестолково шаря глазами по строчкам книги. Она в синей обложке, и страницы под моими культями кажутся мягкими, совсем как перья.

Книга прекрасна. Прямо-таки невозможное чудо.

– Эй!

Я поднимаю голову. Возле дверей камеры стоит мисс Бейли.

– Можно войти? – спрашивает та.

– Разумеется, – говорю я.

Она глядит в конец коридора и кивает охраннице. Дверь с лязгом отъезжает в сторону.

Мисс Бейли поправляет розовый кардиган и садится на край моей койки.

– Ты пропускаешь самое интересное там, внизу.

– Я пока отстранена от занятий.

Она задумчиво склоняет голову и указывает на книгу у меня в руках.

– Что читаешь?

С синей обложки смотрит обветренное женское лицо.

– Попросила Энджел принести какую-нибудь книгу из библиотеки. Это стихи.

– И как, все понимаешь?

– Не очень.

Мисс Бейли снова кивает.

– Знаешь, это одна из моих любимых книг. Помочь тебе с ней?

Я соглашаюсь, и она поднимает с пола сумку и выкладывает на матрас стопку книг и тетрадок.

– Вот, захватила с собой на всякий случай.

Мисс Бейли берет одну из тетрадей со спиральным корешком и открывает ее на странице, где отпечатаны гигантские буквы. Проводит пальцем по строчкам и четко, во весь голос называет каждую.

Я повторяю вслед за ней:

– М-м-м.

– О-о-о.

– Х-х.

И звуки вдруг складываются в слова. М-м-о-о-о-х звучит совсем как «мох». «Д-д-у-у-у-б» превращается в «дуб». Я невольно улыбаюсь. До чего же здорово вновь открывать для себя звуки, особенно здесь – в месте, полном бетона и железа. Я читаю слова, и в камере расцветает лес, пахнет землей, а сквозь сосновые ветки пробивается солнце, принося с собой ощущение, что я больше никогда не буду одна.

Глава 29

– Я никогда не бывала в Диснейленде, – говорит Энджел.

Она сидит, скрестив ноги, на полу возле моей койки и поигрывает с черными пластиковыми бусинами на концах косичек.

– Так нечестно, – отвечаю я.

– Это еще почему?

– Потому что я, разумеется, тоже не бывала в Диснейленде. Я за всю свою жизнь вообще побывала только в четырех местах.

Мы с Энджел играем в одну игру, знакомую ей по школе. Если б я ездила в Диснейленд, то должна была выпить из чашки с водой. Тот, кто первый побежит писать, – проиграл. Энджел говорит, с водой не так интересно, как с другими напитками, но тоже пойдет.

– Ладно, – Энджел кивает. – Я никогда не знала… настоящего отца.

Я смеюсь.

– Если бы!

Поднимаю культями чашку с пола и вливаю в рот воду.

– Я НИКОГДА НЕ ЦЕЛОВАЛАСЬ С ДЕВЧОНКОЙ, – доносится из коридора вопль.

– Рашида, ты с нами не играешь! – кричит в ответ Энджел.

– А почему нет? – отзывается та. Ее камера этажом ниже нашей. – Трейси у врача, а Венди со мной не разговаривает, потому что я продала ее «Скиттл». Мне больше не с кем играть.

Энджел хмыкает.

– Ладно, твоя взяла… Но сейчас очередь Минноу.

– Эй, а кто-нибудь выпил? – спрашивает Рашида. – Целовались вы с девчонками или как?

– Иди сама глянь, – предлагает Энджел.

Я слышу, как Рашида швыряет пластиковый стаканчик в стену, и кто-то из охранниц сердито ее одергивает.

– Я никогда не стреляла из пистолета, – тихо говорю я.

Энджел прекращает улыбаться, поднимает чашку и пьет.

– Кстати, – произносит она вдруг, – вспомнила про генетику…

– Какая связь между пистолетом и генетикой? – удивляюсь я.

– Энджел, кому нужна твоя заумная хрень? – доносится опять голос Рашиды.

– Рашида, почему бы тебе не хлебнуть шампуня и не заткнуться? – орет ей в ответ Энджел. – Так вот, генетика… Ты ведь знаешь, что мы унаследовали многие черты от предков? Этот процесс обычно занимает тысячи лет, но иногда все происходит гораздо быстрее – некоторые повадки ты заимствуешь у родителей. Мама, например, научила меня стрелять из пистолета и срать на чужое мнение. Вот и все, чем я ей обязана… А, нет, еще она рассказывала, как выветрить мет из одежды, чтобы не воняло… А отца я совсем не знала. Вроде он был каким-то мелким бандитом, с которым она переспала в обмен на сигарету… В общем, мне, наверное, повезло. Я могла сама решать, кто из меня вырастет. В то время как большинство девчонок здесь привыкли извиняться за каждый свой шаг. Это буквально прописано у них в генах. Что ни скажут – то «извините», да «простите», да «я не хотела»…

Энджел глядит на меня и, наверное, думает, что я тоже из таких. Даже не потеряй я руки, вряд ли отважилась бы выстрелить из пистолета – хотя бы потому, что это очень шумно.

– А как понять, – спрашиваю я, – что правильно, а что нет?

Энджел сердито морщится.

– И что тут можно не понять?

Я молча опускаю голову.

– Приведи пример, – настаивает она.

– Пророк рассказывал нам разные истории… Чтобы запугать.

– Какие, например?

– Тебе правда интересно?

– Развлеки меня.

– Ладно, – говорю я, копаясь в воспоминаниях. – Как-то зимой, когда мне исполнилось пятнадцать, под вечер, уже совсем стемнело, а я стояла на берегу пруда и шилом колола лед, чтобы набрать воды и устроить стирку…

Пальцы вконец посинели. Это была работа на весь день – ломать лед, таскать по одному ведру за раз; а те текли, и принести надо было штук восемь, если не десять. Причем, разумеется, в одиночку, без посторонней помощи.

И вдруг в тишине раздался лязг. Я выронила шило и бросилась бежать в Общину, не замечая, как больно хрустят коленки и кровоточат исцарапанные пальцы. Когда я подоспела, во дворе уже толпились люди, одетые в синее. Констанс, уставившись на меня ледяными глазами, тут же вцепилась мне в руку.

На крыльце стоял Пророк, трезвонил в висевший там колокол и широко, даже свирепо улыбался.

– Смотрите, – крикнул он во весь голос. – Узрите силу Господа нашего!

Он вскинул руку.

Высоко во тьме по мутной пелене неба несся крошечный огонек размером со спичечную головку. За ним тянулся тонкий огненный след.

– Звезды падают? – спросили из толпы.

Пророк перестал бить в колокол, и рука его застыла на веревке.

– Нет! – крикнул он, спускаясь к людям. – Это война! Язычники нападают! И глядите! Господь им противостоит. Эти огни – бомбы, которые должны сжечь нас в адском пламени, но они сгорают в Божьем куполе, что нас хранит.

В небе вспыхнул еще один огонек. Дети испуганно захныкали и забились матерям под юбки, но Пророк принялся их успокаивать: мол, опасности нет, пусть узрят свидетельство Божьей силы, Его любви и защиты. Я глядела на Констанс. Ей тогда было девять, волосы она заплетала в косу и перебрасывала ее через плечо. Сестра разинула рот так, что было видно потрескавшиеся уголки губ, и запрокинула голову. Все в изумлении вздыхали, даже взрослые, совсем недавно называвшие бомбы в небе звездами.

К ночи у всех ныли шеи, а сердца были полны счастья и уверенности в Господней любви. Решимости, что мы движемся верным путем. У всех, кроме меня.

– Почему? – спрашивает Энджел.

– Я кое-что вспомнила. Может, по телевизору видела или слышала в детском саду, куда меня водили родители еще до Пророка и Общины… – Я вздыхаю. – Я вспомнила, как называются эти огни.

– Метеориты, – говорит Энджел.

Я киваю. Если я вспомнила это слово, наверняка и многие взрослые должны были его помнить. Меня тогда охватило странное чувство. Я не знала почему – и до сих пор не знаю, – но метеориты вызвали у меня растерянность. Еще не сомнения, нет. Просто чувство, будто нечто во мне вдруг надломилось, тогда как все вокруг остались целыми.

Глава 30

– Тебя хочет видеть Филип Ланкастер, – говорит на следующий день доктор Уилсон.

Я смотрю вверх. Два раза сильно моргаю.

– Откуда вы знаете?

– Беседовал с ним недавно, – отвечает доктор Уилсон. – Он сказал, что хотел бы с тобой поговорить.

– Ни за что!

– Боишься снова потерять над собой контроль?

– Нет, – уверенно отвечаю я.

Этого я совершенно не боюсь. Я боюсь того, что могу увидеть в его глазах. Его глаза – вот что по-настоящему меня пугает.

– Ты часто вспоминаешь тот вечер? – спрашивает доктор Уилсон.

– Нет. Стараюсь как можно реже.

– Почему?

– Я только что сбежала из Общины. Только что увидела, как умер Джуд. Много часов бродила в темноте, не зная, встречу ли вообще хоть одного живого человека. Не самые приятные воспоминания в жизни…

– Нельзя вечно закрывать глаза, так и до навязчивой идеи недалеко, – говорит доктор Уилсон. – Вспоминать – это необязательно плохо.

Я знаю, что он прав. Чем больше гоню от себя мысли про ту ночь под мостом, тем упорнее они лезут в голову, и я начинаю бояться, что когда-нибудь и вовсе на них зациклюсь. Глаза Филипа Ланкастера – вот и все, что я перед собой вижу.

– В тот вечер было очень холодно, – начинаю я. – Порой мне кажется, что все это приснилось, а потом я вспоминаю про холод… Я думала, что никогда уже не отогреюсь.

Я много часов блуждала в поисках города. Землю к тому времени засыпало снегом, и я шла, ориентируясь на тусклые отблески у горизонта и смутные запахи бензина, так не похожие на бодрящую свежесть в горах. Из темноты проступали очертания зданий, слышался шум машин, несущихся мимо по трассе.

Я шла вдоль реки всю ночь и остановилась передохнуть под старым ржавым мостом. Потом узнала, что именно здесь случились все нашумевшие в Миссуле убийства. Сперва подростки забили до смерти бомжа. Потом два наркомана повздорили из-за полупустой бутылочки сиропа от кашля. Вокруг не было ухоженных парков, какие я всегда представляла в городе: усыпанные древесными опилками тропинки, по которым бегают молодые люди в кроссовках, магазинчики, пахнущие кофе, и шумные лабрадоры. Не о таком месте я мечтала все эти годы. Вода под мостом была бурой, а на слякотном берегу валялись автомобильные покрышки.

– Эй! – окликнул меня из-за спины голос.

Сердце екнуло. Я так долго стояла, прислонившись плечом к ржавой опоре моста и глядя на реку, что пропустила появление незнакомца.

– Что у тебя с руками?

Склонив голову набок, парень уставился на мои культи. Тем вечером я нацепила перчатки, но пальцы, пустые и плоские, торчали во все стороны.

– Ничего, – огрызнулась я.

Парень был немногим старше меня; он топтался, исходя бледным дыханием на морозе и удивленно вскинув брови. Я заставила себя отвести взгляд. Наверх вела только одна тропинка. Скользкая от снега – на такой несложно свернуть себе шею.

Дорогу загораживал парень. Я хотела шмыгнуть мимо него.

– Постой! – велел тот. – Давай хоть немного поговорим. А то со мной больше никто не разговаривает.

В нем сквозило что-то неправильное… Прежде всего, несмотря на лютый мороз, он был одет в одну лишь светлую рубаху вроде ночной сорочки и широкие джинсы. Но смущало даже не это, а то, как он озирался по сторонам – словно прожектор, выискивающий в темноте беглеца.

Парень вдруг вытянул руку и сорвал с меня перчатку. Я тут же спрятала культю под куртку, однако он успел заметить багряно-красный обрубок.

– Н-не трогай меня, – тихо попросила я.

– Т-ты только не убегай, – взволнованно выдал он. – Я такой же, как и ты. Тоже кое-что потерял!

Я чуть заметно повернула голову.

– Что ты потерял?

– Душу.

Я, шатаясь, отошла на пару шагов. Сердце застучало вдвое быстрее.

– Я ее потерял, – повторил незнакомец. – И пытаюсь найти.

– Как можно потерять душу? – не удержалась я от вопроса, тем временем выискивая пути к побегу.

– По-разному. Но чаще всего как у меня. – Он глубоко вдохнул. – Ее забрал дьявол.

– Дьявол… – повторила я.

Парень закивал, и я вдруг осознала, что он верит в каждое свое слово. По коже поползли ледяные мурашки.

Я кашлянула в локоть.

– Мне пора.

– Постой! Пожалуйста, помоги!

Голос прозвучал тихо и с мольбой.

– Чем помочь?

– Найди мою душу. Пожалуйста, – взмолился парень. – Мне просто надо, чтобы кто-то понял.

Он схватил меня за руку. Ледяная ладонь сомкнулась на культе, и меня пронзило сильной, как электрический разряд, дрожью.

– НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Я отдернула руку, поскользнулась на льду и тяжело упала на спину.

Незнакомец навис надо мной тенью на фоне падающих белых лепестков и чернеющего остова моста. Я вцепилась ему в лодыжку и опрокинула на мерзлую землю. Вскочила на ноги и уставилась на него сверху вниз.

Глаза у парня были огромными и сияли, как факел. Я охнула, увидев их цвет. Зеленый. Яркий. Словно бутылочное стекло. Божественно-зеленый.

Решение ударить было абсолютно осознанным. Я могла убежать, если б захотела. Но я не хотела. Я хотела причинить ему боль. На мне были ботинки из дома Джуда. Я не знала, что носы у них подбиты сталью – именно поэтому они так смачно вреза́лись в живот. Я-то думала, это потому, что я такая сильная. В груди расцветало нечто вроде гордости. Я фыркала, горячая кровь бежала сильнее, и меня это радовало.

Сила. Фиолетовые пятна в уголках глаз. Язык, жадно скользящий по губам. И больше никакого холода!

Незнакомца звали Филип Ланкастер. Он оказался сыном известного в Сиэтле программного инженера. Учился в университете Монтаны. А еще у него была параноидальная шизофрения. Я выбила ему коренные зубы с правой стороны. Порвала селезенку. Под конец он не мог даже плакать.

Наконец на меня набросился прежний холод. Я глядела на парня сверху вниз, руки тряслись, а мышцы дергало, будто сквозь них пропускали ток. Кровь на ботинках была столь яркой, что почти светилась.

Интересно, что подумал бы Джуд, увидев меня такой?

Я согнулась пополам, выплескивая из желудка едкую кислоту.

Глава 31

– Он винит тебя не так уж сильно, как ты думаешь, – сообщает доктор Уилсон.

– Филип? – спрашиваю я, вздрагивая при звуках его имени.

Доктор кивает.

– Он знает, что напугал тебя. И снова принимает лекарства.

Воспоминания о той ночи слишком свежи, почти как живые. Когда я нащупываю их разумом, они кажутся холодными, темными и острыми, словно металл, который приходится обшаривать вслепую, пытаясь определить его форму и размеры.

Полагаю, у нас с Филипом кошмары одинаковые, только мучают по-разному.

– Такое простить нельзя, – говорю я. – Я бы не смогла.

– Хочешь послушать, что он мне сказал? – спрашивает доктор Уилсон. – Он сказал, что не всегда сознает, где реальность, а где вымысел. Разум часто его подводит. И в этом он похож на тебя.

– Почему?

– Филипу тоже пришлось несладко. Можно сказать, у него есть свой Пророк. Только в голове.

– Боюсь, Пророк есть у всех, – говорю я. – Хорошо, что мой уже умер.

Доктор Уилсон глядит на меня со странным выражением. Мы стоим на краю пропасти, ради которой он сюда явился – узнать, что происходило в ту полную горького дыма секунду, когда Пророк испустил свой последний вздох.

– Ты часто думаешь про Констанс?

– А что тут думать? – спрашиваю я. – Мне стоило лучше ее беречь. А я не справилась.

– Не следует себя винить, – говорит доктор Уилсон. – Вряд ли можно с полной уверенностью утверждать, что это была исключительно твоя вина.

– По-моему, вы обещали не обсуждать мои чувства? Вот и не будем.

Доктору Уилсону явно хочется возразить, но после секундного размышления он принимается листать свои записи.

– Что побуждает людей совершать убийства? – спрашивает он вдруг.

Я удивленно поднимаю на него взгляд.

– Мне-то откуда знать?

– Просто подумай. Только без шуток.

– Да миллион всяких поводов!

– Например?

Я гляжу на свою стену с цитатами.

– Злость.

– Отлично. А еще?

– Безумие.

– Да, – соглашается доктор. – А еще плотская страсть или месть. Есть убийства ради страховки, есть эвтаназия… Знаешь, как все это называется?

Я пожимаю плечами.

– Мотив, – говорит он. – Если верно определить мотив, легче выяснить, кто убийца. Зачем кому-то убивать Пророка?

– Из мести, наверное.

– Очень хорошо. Он часто мучил людей. Можно добавить их в список подозреваемых, а еще их родню и близких. А как насчет безумия? В Общине за кем-нибудь замечали странное поведение? Душевные расстройства?

– Кроме самого Пророка?

Доктор Уилсон кивает.

Я задумываюсь.

– Тогда моя мать.

– Что у нее была за болезнь?

– Она вроде как… ушла в себя.

– Она ведь помогла тебе сбежать.

– Тем не менее всю мою жизнь она витала мыслями где-то в облаках.

– Похоже, ты обижена?

Я почти смеюсь. Как же объяснить ему, чтобы он понял? Рассказать, как мать сидела в грязи, безучастно глядя на лютики, пока отец стегал меня по голой спине за то, что я посмела стащить у сестры ржаную булочку? Или описать жужжащий звук, который она издала после того, как Вивьен дала мне оплеуху, потому что я отказалась назвать ту матерью? Нет, бесполезно… Никакими словами не выразить, каково это – расти вместе с призраком.

– Знаешь, почему твоя мать была такой? – спрашивает доктор Уилсон.

Я стискиваю зубы.

– Потому что была слабой.

Он снова кивает и достает из портфеля папку из плотной бумаги. Кладет ее, открытую, мне на колени и читает вслух.

ОКРУЖНАЯ БОЛЬНИЦА МИССУЛЫ

Пациентка: Оливия Блай. Дата рождения: десятое августа тысяча девятьсот семьдесят второго года. Дата поступления: пятнадцатое августа.

Отделение: акушерства и гинекологии.

Пациентка родила здоровую девочку. Вес: три семьсот.

В шесть тридцать вечера пациентка передала ребенка медсестре, после чего у нее случился сильный приступ паники. Наблюдалось учащенное дыхание, расширение зрачков, вздутие лицевых капилляров. Приступ не был связан с историей болезни. Анализ крови показал резкое снижение кальция и магния. Для восполнения необходимых веществ была назначена внутривенная капельница. На следующий день пациентку выписали из акушерского отделения и выдали ей направление на психиатрическое лечение к доктору Камилле Уилкокс. Предварительный диагноз: нарушение химического равновесия вследствие родов.

Я моргаю, глядя на листы. Глаза выхватывают отдельные знакомые слова. Приступ. Роды. Паника.

– Полагаю, Минноу, тебе нравилось думать, будто твоя мать слабая.

– Почему вы так говорите?

– Потому что если считать ее больной, а не слабой, тогда можно почувствовать за собой вину. Понять, как несправедливо ты с ней обходилась.

Я трясу головой, сжимая обрубки на коленях так сильно, что боль простреливает руки до самых плеч.

– Сколько раз твоя мать была беременна после тебя?

– Кажется, восемь, – шепчу я, уткнувшись в колени. – Не считая выкидышей.

Остальное доносится до меня, как из тумана, словно за много километров отсюда. Она тонула, говорит доктор Уилсон. Пыталась удержаться на поверхности, но теряла почву под ногами всякий раз, когда отец делал ей очередного ребенка.

– Зачем вы мне это говорите?

– Просто чтобы ты знала.

– Врете, – уверенно выдаю я. – Скажите правду.

Доктор Уилсон морщится.

– Она подозреваемая.

Как будто взрывается бомба. Время замирает. Меня трясет – так всегда бывает, когда рушится твой мир.

– То есть… вы хотите сказать… что выстраиваете против моей матери дело?

– Она не единственная, кого мы подозреваем.

– Нет… Вы сейчас придете и скажете следователям, что я ошиблась и она вовсе не спала все мое детство. Скажете, она просто больная. Но при этом способна убивать.

– Не надо было говорить тебе это… – Он качает головой, закрывая папку.

– А кто еще, кстати? – спрашиваю я. – Кого еще подозревают?

– Минноу, зря ты злишься…

– Нет! – кричу я. – Я буду злиться! Имею полное право! Потому что так нельзя – наказывать за преступление человека, который его не совершал. Хотя чего еще ждать от людей вроде вас!..

– Вроде меня? – переспрашивает доктор Уилсон.

– Да, вас – копов!

– Значит, в твоих глазах я плохой человек, так?

– «Вы же хотите мне помочь», – саркастично бросаю я.

– Я никогда тебе не врал.

– Я вас раскусила, ясно? Вы просто трус. Поэтому вы с такой радостью приехали в эту глушь. Потому что бежите от чего-то! Прячетесь.

Он усмехается.

– Сама не понимаешь, о чем говоришь.

– Нет. Я все понимаю. Вы носите обручальное кольцо. Значит, у вас есть семья. Но вы взяли и уехали на полгода. Бросили своих родных!

В глазах у него вспыхивает бледный огонь.

– Ладно, – говорит доктор Уилсон. – Раз тебе так хочется, давай пройдемся по всему списку подозреваемых.

Он открывает другую папку и рассматривает ее содержимое.

– Вейлон Лиланд. Мотив – был пьян. В прошлом не раз проявлял склонность к насилию. Прокрался ночью в хижину и заколол Пророка в живот охотничьим ножом.

– Что? – Я изумленно вскидываю голову. – Но это ведь не так…

– А может, Констанс, твоя сестра? Ее описывают как плохо развитую девочку, физически отсталую и с задержкой полового развития. Она видела, что с тобой случилось, и решила тебя спасти. Знала, что потом настанет ее черед. Зашла той ночью в спальню Пророка, разбила у него над кроватью лампу и подожгла матрас.

Я вскакиваю с койки и гляжу на доктора Уилсона сверху вниз. В груди пылает прежний огонь, заполняя вены нестерпимым жаром.

– А может, это были вы? – ору я. – Пробрались к нам ночью, подожгли хижину или задушили Пророка его собственной подушкой, потому что вы шизик. Ясно?! Вы псих!

– А что насчет Джуда? – продолжает тот, будто вовсе меня не слыша. – Мотив у него был. Возможность и оружие – тоже. И давай посмотрим фактам в лицо – разве не он самый вероятный кандидат, а? Он легко пошел за тобой в Общину, ведь так? Наверняка ты могла подговорить его и на убийство.

– ЗАХЛОПНИ СВОЙ ПОГАНЫЙ РОТ!

– Не надо так кричать, – говорит доктор Уилсон до ужаса спокойно.

– Я БУДУ КРИЧАТЬ! И НЕ СМЕЙ МНЕ УКАЗЫВАТЬ! – ору я во всю глотку.

Он не зовет охрану, сержант Проссер приходит сама. Она открывает дверь камеры, хватает меня за плечи и с силой швыряет на вытертый пол. Я на мгновение теряюсь. Громко лязгает металлический замок. Я перевожу дух, набираю полную грудь воздуха и снова ору, стуча руками по бетону.

– Дайте ей транквилизатор, – говорит доктор Уилсон снаружи.

– Кому она опасна? – отмахивается офицер Проссер.

– Себе, например.

– Обойдется.

Многие думают, что это руки заставляют человека бунтовать. Так думал, например, Пророк. Если б он только знал, если б знал хоть кто-то, что причиной моего непослушания были отнюдь не руки…

Глава 32

– Минноу, надо держать свои чувства в узде, – говорит миссис Нью.

Я снова сижу в ее кабинете, на знакомом деревянном стуле. Мне неуютно, внутри чешется, хоть я и не могу понять, где именно. Словно зудит душа.

– Меня снова отстранят от занятий? – спрашиваю я.

– Мисс Бейли просит проявить снисхождение, – отвечает миссис Нью. – И я с ней согласна. Ты закатываешь истерику всякий раз после встреч с психологом. Я настоятельно рекомендую подумать о его смене.

– Нет! – тут же отвечаю я.

– Почему нет?

– Потому что я так хочу. Вы говорили, у меня есть выбор. Так вот, я выбираю доктора Уилсона.

– Минноу, смотри, что получается, – размеренно говорит миссис Нью. – Смотри, что ты с собой сделала.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они снова обвязаны белыми бинтами и до самых локтей покрыты свежими багровыми синяками. Швы разошлись, поэтому в лазарете их снова скрепили, уже скобками.

Очнувшись от успокоительного, я первым делом спросила медсестру:

– Вы что, скрепки в меня поставили?

– Конечно, так полагается, – ответила та.

– Что, прямо скрепки? – удивилась я. – Дайте-ка гляну. Хотя нет, не хочу… Господи, да вы здесь все психи…

Мне сунули в рот какую-то таблетку, она тут же растаяла, как порошок, и меня отпустило. Волнение ушло.

– Я сама виновата, – говорю миссис Нью. – Доктор Уилсон ни при чем. Он просто хочет помочь.

От этих слов на языке остается горечь, которую я тороплюсь сглотнуть. Надо увидеться с ним любой ценой, сбить со следа моей матери, со следа Констанс, Вейлона и Джуда.

– Ты могла всерьез пораниться!.. Как бы там ни было, доктора Уилсона на время отстранят, пока другой психолог не оценит, удалось ли вам достигнуть прогресса.

– Надолго? – спрашиваю я, пытаясь пробиться сквозь туман, в который меня затягивает таблетка.

– Сколько потребуется.

Я не могу двигаться. Все мышцы сковало, они меня не слушаются. Закусив нижнюю губу, я плачу.

* * *

Остаток дня я разглядываю бумажку у меня на стене. «Гнев сродни убийству, которое ты каждый день совершаешь в своем сердце». Я столько раз читала эту фразу, что, видимо, уже в нее поверила. Сегодня и впрямь у меня в сердце случилось что-то нехорошее. Драка, наверное. Или даже война.

– Энджел, чего тебе больше всего не хватает?

Подруга отрывает от подушки голову.

– «Поп-тартсов»[13]. И «Маунтин-дью». А еще настоящей пиццы и жареной курицы. Просто жить без них не могу.

– А из родных? – спрашиваю я.

Энджел мотает головой, болтая кончиками косичек.

– Не-а. Люди вроде меня не оглядываются. Идут только вперед.

– Ты когда-нибудь скажешь, как долго тебе еще сидеть?

– Ага, в тот самый момент, когда ты лежишь в кроватке и распускаешь слюни… Еще поплачь мне тут.

– Спасибо, – хмыкаю я. – Поддержала!

Энджел снова ложится, исчезая из виду. Однако уже через минуту сверху доносится ее голос:

– Хочешь, чтобы я спросила, по кому скучаешь ты?

– Может быть.

– Ладно. И по кому ты скучаешь?

– По дедушке, – отвечаю я.

Энджел спрыгивает с кровати и встает рядом со мной.

– Я думала, ты скажешь, по Джуду.

Я качаю головой. По Джуду я не просто скучаю. Тот факт, что его больше нет, тенью нависает надо мной каждую минуту и ледяными тисками сжимает мне сердце.

– Дедушка по отцовской линии, – принимаюсь я объяснять. – Он уже умер, но если был бы жив, то никогда такого не допустил бы. Будь он хоть чуточку крепче, обязательно всех нас спас бы.

Я плохо помню отцовских родителей. Бабушка осталась в памяти сморщенной старушкой, скончавшейся, когда я была совсем крохой. А вот дедушка жил с нами до самого появления Пророка. Он почти ничего не говорил про новую отцовскую веру, но, как мне кажется, дедушке она не нравилась, потому что всякий раз, когда заходила речь о Пророке, он сутулил морщинистые плечи и заметно напрягался.

Мне было пять, когда дедушка умер. Мы несколько часов просидели в больнице, и все это время я любовалась куском торта в приемном покое. Отец не дал мне лизнуть даже краешек: мол, он осквернен зубами грешников или что-то в этом духе. Поэтому я просто пялилась на шоколадный бисквит, облитый толстым слоем белой глазури с остатками какой-то зеленой надписи сверху. Торт принесли на чью-то выписку, чтобы отпраздновать выздоровление, уход из больницы…

Дедушка много лет назад был на войне. Где-то на чужой улице ни с того ни с сего рядом взорвалась машина, и он получил осколок в бедро. Теперь, долгие годы спустя, нога вдруг начала умирать, а мышцы – вырабатывать яд, убивая его с каждым биением сердца.

В этой комнате мы ждали, когда ему отрежут ногу.

Я поглядывала на родителей, которые неожиданно стали совсем другими – уродливой пародией на самих себя. С тех пор как к нам начал захаживать Пророк, многое изменилось, и я впервые видела их вместе за пределами нашего дома. В свете флуоресцентных ламп больничных покоев их странный вид, их чужеродность были особенно заметны. Неужели у моей матери всегда так отвисали губы? А у отца на лице бугрились бледно-голубые вены, которые вилами уходили в глаза? Мать к тому времени уже уволилась с работы, и раздувшийся живот натягивал ей серую рубашку. Борода у отца отросла до середины груди. Оставался где-то месяц до того дня, как нам предстояло уехать в лес.

В комнату вошел усталый хирург, закрыл за собой дверь и постарался изобразить на лице участие.

– Мои соболезнования… Дональд не справился…

Он объяснил, как так вышло. В крови появился шарик и поплыл по венам, пока где-то не застрял. Все случилось очень быстро.

У отца на лице не отразилось никаких эмоций. Он смотрел прямо перед собой, избегая глядеть на врача.

– Наверное, это не мое дело… но скажите, вы верующий? – спросил хирург.

Отец поднял голову.

– А что?

– Иногда вера помогает.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вы верите, что после смерти люди попадают в лучший мир? На небеса?

Отец потянул себя за нижнюю губу. На лице у него было много лишней кожи, которая висела синюшными складками, отчего он всегда казался усталым.

– Не знаю. Не спрашивал.

– Простите?.. – удивился врач.

– Я не знаю. Я никогда… никогда не спрашивал, что там, на небесах.

Врач склонил голову.

– Еще раз соболезную вашей потере.

После этого вышел из комнаты.

Нам разрешили взглянуть на дедушку. Он выглядел на удивление молодым, совсем без морщин; лицо было белым, гладким и одутловатым.

Его укрыли фисташковым одеялом, так что виднелась одна лишь голова. Я хотела погладить дедушку по щеке, но мать стремительно схватила меня за руку.

Не помню, когда она еще хоть раз двигалась так быстро. Всю свою жизнь мать прожила будто в замедленном темпе. Наверное, если заснять ее на камеру, можно было бы разглядеть, как платье у нее встает колом на ветру, а ноги с каждым шагом застывают в воздухе, прежде чем коснуться земли.

Глава 33

В тюрьме все испытывают клаустрофобию – почти как в городе, по словам Джуда. Хотя откуда ему знать? Он ведь никогда там не жил. Джуд утверждал, что камни и железо давят на человека, заслоняя собой свет. Здесь, в тюрьме, и впрямь бывает душно – но прежде всего из-за людей, из-за чувства, что рядом с тобой дышат еще десятки чужих легких. Словно воздух может вот-вот закончиться, иссякнуть. Иногда я вовсе не могу отдышаться.

Я не вижу над собой неба – настоящего неба, а не того мутного куска, который виднеется сквозь молочное стекло в нашей крыше. Первые два дня после того, как я попалась полиции, меня продержали на больничной койке, по уши накачанную морфином; оставалось лишь одно – пялиться в окно и гнать от себя едкий химический запах, пропитавший стены. Кровать была слишком мягкой. Почему-то ушибы от нее болели лишь сильнее.

После того как я очнулась после второй операции, пришел следователь. Все врачебные манипуляции я переносила покорно, позволяя вертеть меня, колоть и резать как вздумается. Прежде чем руками занялся пластический хирург, мне раздвинули ноги и воткнули иглу в бедренную артерию, чтобы раскрасить кровь. На экране я видела, как вены в руках вспыхивают желтым и расползаются в стороны, словно ветки дерева, однако возле запястий они остались черными. Мертвыми.

В операционной с моими руками что-то сделали. Распороли прежние вышивальные крестики, отрезали кусок кости и попытались распутать клубок нервов и сухожилий. Потом тонкими черными нитками пришили на каждую культю по клочку кожи и мышц с внутренней поверхности бедра.

Я очнулась, чувствуя себя больной и разбитой. Свет ярких ламп резал глаза. Волосы еще пахли дымом, хотя я никак не могла вспомнить, откуда он взялся и куда пропал Джуд. Сколько я ни спрашивала о нем следователя, тот лишь хмурился, словно вообще не понимал, о ком речь. Теперь, оглядываясь в прошлое, я вижу, что так оно и было.

– Место, которое называлось Общиной, практически уничтожено, – сообщил следователь. – Мы полагаем, что кто-то намеренно устроил пожар.

Я лежала, откинувшись на подушку, и видела перед собой умирающие глаза Пророка и его щеки, багровые от жара.

– Может, кто-то хотел уничтожить твой дом? – спросил следователь.

«Я хотела», – тут же пришло в голову, и я плотно зажмурила веки.

– Может, твоя мама? – не замолкал тот. – Или отец? Или братья с сестрами?

– Не знаю, не знаю, не знаю, – твердила я в ответ, с каждым разом все громче.

– Как начался пожар? – спросил следователь.

Внезапно запах дыма стал невыносим. Я наклонилась, и меня вырвало на больничное одеяло желтой пеной. Однако следователь не унимался, продолжал засыпать вопросами. Требовал ответов.

«Каждый день и каждый вечер пой и веселись», – донеслось вдруг чье-то пение.

Следователь замолчал.

Чужой голос звучал тонко и надрывно, дрожал от слез, как у печального ангела. Но в ангелов я больше не верила.

«Пусть по счету платить нечем – шире улыбнись…»

Следователь недоуменно скривился. Он тоже слышал пение.

«Пусть продали мы автобус, и заложено жилье, но улыбку не отнимет никакое дурачье…»

Лопнувшие губы прострелило болью, и я вдруг поняла, что пою я. Мир стал белым и бездонным, голову окутало ватой. Прибежали врачи вколоть мне успокоительное. Я решила, что не хочу, и начала драться, обмочила всю постель, поэтому в палату вызвали здоровяка-санитара, который сильно сдавил мне плечи и держал, пока медсестра пыталась попасть иглой в вену на локте.

Очнулась я несколько часов спустя, уже поздно вечером. Пижаму мне дали новую. Следователь исчез.

В конце смены в палату вошел тот же санитар. Он наклонился и воткнул что-то в розетку на стене.

– Ночник. Чтобы было не так темно.

Санитар щелкнул выключателем, и ночник зажегся. Сделанный в форме радуги из пожелтевшего от старости пластика, в темноте он светил ярче любых звезд. Не давал мне ночами спать – хотя я все равно не спала и глядела на размазанные цветные круги на стене, которые освещали детские палаты уже, наверное, лет двадцать.

В ночь накануне суда я приоткрыла окно и выглянула на улицу. Звезды все равно терялись в свете. Я встала на колени и поползла к розетке. Осторожно взялась за радугу зубами, вдыхая горячий запах пластика. Щеки изнутри окрасило ярко-розовым. Я закрыла глаза от света и потянула, выдергивая ночник из розетки.

Радуга во рту была горячей и на вкус напоминала мою детскую игрушку – пластиковую рыбку размером с ладонь, которую отец подарил мне на день рождения в четыре года. Он сказал, что это пескарик, хотя фигурка была крупнее живой рыбки. И гораздо красивее. С цветными глазами.

Я поднесла ночник к окну и разжала челюсти, глядя в зеленых огнях светофора, как тот летит вниз. Он чуть слышно стукнулся об асфальт. Слишком тихо – словно его никогда и не было.

Теперь, без света, я отлично все видела. Внизу находилась автостоянка, окаймленная кленами, и дорога, ведущая сперва к реке, а потом к каменным домам. Дальше – горы, а над ними – звезды. Целые галактики висели над соснами, среди которых я провела детство. Я двенадцать лет прожила рядом с этими деревьями, казавшимися отсюда лишь мутно-зеленой полосой на горизонте. И поняла вдруг, что мне на них плевать. Они стали для меня не более чем простым беззвездным клочком неба.

Глава 34

Доктор Уилсон уже вторую неделю не появляется в камере на третьем уровне лучшего исправительного учреждения для несовершеннолетних города Миссула – здания из желтого кирпича, насквозь пропахшего мочой. Я начинаю понимать, что мне и впрямь нравились его визиты. Слишком разительно он отличается от всех, кто меня окружает. Не только потому, что носит нормальную одежду и не воняет хлоркой, но и потому, что всегда предельно спокоен, а я в тюрьме насмотрелась истерик. Видимо, доктор Уилсон решил, будто со своими проблемами мне лучше разбираться самой. Я уже не сомневаюсь, что он больше не вернется.

Каждый день меня ждет одно и то же. Одни и те же коридоры, блюда в столовой… Одни и те же мысли. Я думаю о людях, которых видела из окошка в больнице. Те брели сквозь снежные сугробы высотой по пояс, по самый нос закутавшись в шарфы, но при этом бесстрашно сверкали глазами. Они совершенно ничего не боялись. Я удивлялась еще, как так можно. Разве не должны они с опаской глядеть сквозь свои стеклянные окна на горы, подползающие к самым домам; разве не должны в ужасе запирать замки и двери?

И как мне стать такой же отважной?

За тюрьмой раскинулся город, о котором я давно мечтала. Я чувствую его даже сквозь бетонные стены. Только теперь он почему-то совершенно меня не манит. «Где-то там, – напоминаю я себе, – старик выбирает буханку хлеба». И женщина в коралловой блузке едет на работу. Эта женщина мне нравится, я мечтаю стать такой же, как она: окончить колледж и днями напролет стучать по серой клавиатуре за компьютером в офисе вроде того, где работала мать. Правда, компьютеры теперь выглядят иначе, не так, как в моих мечтах, а гул городского автобуса вызывает у меня волну ледяных мурашек. Мир совсем не такой, каким я его себе представляла.

* * *

Энджел в конце дня возвращается в камеру с охапкой исписанных листов бумаги, бесцеремонно запихивает их в папку, швыряет ее на пол, берет книгу и забирается на свою койку. Однако, уже поставив ногу на матрас, вдруг замирает и глядит на меня сверху вниз.

– Ты чего такая кислая? – спрашивает она.

– Доктор Уилсон не приходит. Вторую неделю.

– Вот и славно. Может, больше не придет.

В груди вдруг болезненно колет.

– Он обещал, – говорю я. – У меня в августе, когда исполнится восемнадцать, будет комиссия по условно-досрочному освобождению. И мне позарез нужны его рекомендации.

– Ты же не всерьез рассчитываешь, что тебя освободят? – удивляется Энджел.

Я поднимаю голову.

– А что?

– Просто я реалистка, – говорит она, и я пытаюсь взглянуть на ситуацию ее глазами.

Я чуть было не убила Филипа. Как теперь мне оправдаться перед комиссией? Что сказать в свою защиту?

– Ты когда-нибудь была на слушаниях? – спрашиваю я.

– Один раз.

– И что там?

– Скукота. Они часов пять болтают, прежде чем вообще открыть твое дело. А когда тебе дают слово, все уже давно решено. Задают пару вопросов, ты думаешь, это что-то изменит… только на самом деле бесполезно. Потом они немного совещаются и говорят, что в условно-досрочном отказано.

– А если за тебя вступится кто-нибудь из персонала?

– Понятия не имею. Я о таком не слышала. Обычно на нас всем плевать. Мы для них лишь овцы. Скот, чтобы гонять из клетки в клетку.

На ум приходит мисс Бейли, и Бенни, и доктор Уилсон, и я хочу возразить. А потом задумываюсь: действительно ли им есть до меня дело?

– А как же Бенни? – спрашиваю я. – Вы двое, кажется, весьма близки…

– Бенни могла бы выступить в мою защиту, если б я попросила. Но мне все равно откажут. Некоторые дела – вроде моего или твоего – слишком очевидны. Как ни выслуживайся, ни цитируй теперь Библию, мнение о тебе уже сложилось.

Кивнув, я пристраиваю подбородок на колено.

– Минноу, – торжественно объявляет Энджел, – пожалуйста, не надейся зря, шансов никаких. Ты поедешь в Биллингс, а через год и я.

Некоторые девочки нарочно говорят про Биллингс, пытаясь напугать нас историями про маньячек и наркоманок, которые зарежут за любой косой взгляд. А вот те, кому сидеть долго, шепчутся, будто там лучше, и находят разные причины не верить слухам. Говорят, что заключенные там носят настоящую одежду – бордовые футболки и штаны, а не опостылевшие комбинезоны. Говорят, если хорошо себя вести, могут дать бездомную собаку на воспитание. А в охране даже служат мужчины.

– Жду не дождусь, – бормочу я, когда звонок зовет нас на ужин.

* * *

Когда мы приходим в столовую, там стоит миссис Нью с высокой худой женщиной в сером костюме.

– Смотрительница, – шепчут вокруг.

Женщина в сером глядит на девочек так, будто наблюдает за нами с вершины сторожевой вышки с винтовкой в руках. Короткие волосы у нее стянуты в хвост, пучки крашеных светлых прядей неестественно расходятся веером от линии лба. Кожа на лице мучнистая и очень бледная.

Никто не знает, как ее зовут, и показывается она только в тех случаях, когда дело совсем дрянь.

– В прошлый раз, – бормочет Энджел, усаживаясь со мной за стол, – она пришла объявить, что отдых отменяется, потому что какая-то девчонка повесилась на веревке для тетербола[14].

– А перед этим, – подхватывает Рашида, – когда та дурочка, Роксана, пыталась сбежать, ухватившись за днище автобуса, и ее размазало по всей парковке.

– Да, мы видели из кабинета биологии, – кивает ее соседка. – Весь двор в кишках был.

Смотрительница подходит к встроенному микрофону и громко откашливается. В столовой моментально воцаряется тишина.

– Добрый вечер, – отрывисто произносит она.

– Добрый вечер, – хором отзываемся мы.

– У меня для вас замечательные новости. Программа «Мост», закрытая два года назад, вновь объявляет набор и готова принять ваши заявки.

Среди девочек поднимается оживленный гул.

– Конкуренция будет крайне высокой, – продолжает смотрительница. – Сегодня подобное заявление сделают коменданты в каждом исправительном учреждении для несовершеннолетних по всему штату. Тем не менее я рекомендую вам рискнуть и подать заявку. Миссис Нью раздаст формы учителям.

– О чем это она? – спрашиваю я у Энджел.

– По этой программе тебе после освобождения дают место, где жить, и оплачивают колледж. Ты будешь на полном обеспечении сколько надо, пока не закончишь учебу и не найдешь работу.

– Как в общежитии? – спрашиваю я.

– В очень хорошем общежитии, где живешь на всем готовом. Скорее даже, как в пансионате для престарелых.

Над толпой взмывают десятки рук, и смотрительница минут пять отвечает на вопросы. Да, все оплачено. Да, даже колледж. Да, питание тоже. Нет, естественно, никакой выпивки не полагается, это не смешно.

Мышастая блондинка с птичьими костями и огромным животом, раздутым как арбуз, тоже поднимает руку.

Да, отвечает смотрительница, программа предусматривает и содержание ваших иждивенцев, если таковые появятся. Белокурая девушка расплывается в улыбке и гладит торчащий живот.

– А вот это уже хреново… – хмуро шепчет Энджел.

Я гляжу на нее.

– Что такое?

– Она и впрямь думает, будто войдет в программу, – говорит Энджел.

Я вслед за ней поворачиваю голову к блондинке. Глаза у той полны надежды. Как и почти у всех девочек в столовой. Они шепчутся друг с другом, сложив руки чашечкой, пока смотрительница перечисляет условия программы. И тут до меня доходит, какой в самом деле это мерзкий трюк: жестокий и отвратительный. Мало кому из присутствующих удастся преодолеть хоть один этап отбора.

– Я так понимаю, ты заявление подавать не будешь? – спрашиваю у Энджел.

Впрочем, ответ и без того очевиден.

Та хмыкает.

– Скорее мне Нобелевскую премию вручат.

Смотрительница говорит, что право на участие в программе имеют лишь девушки, которые освободятся до восемнадцати лет. А Энджел отправится в тюрьму для взрослых. Видимо, надолго. И я, скорее всего, тоже.

Глава 35

Бывают моменты, когда я целыми днями могу не вспоминать про Общину. Уже несколько недель не тоскую по крапивному пирогу или по первым грибам, которые можно стащить из ведра, пока никто не видит. А последнее время стараюсь не думать и про Джуда. Однако сегодня утром мысли о нем налетают без спроса, когда я вижу в столовой новую девчонку. Та неуверенно сжимает поднос, шагает на полусогнутых ногах и заметно мешкает перед тем, как сесть за пустой столик. На щеке у нее красуется большой и яркий кровоподтек. Что-то вдруг щелкает у меня в голове, и я в один миг из столовой переношусь в лес, где жду в сумерках Джуда.

Порой он выходил встречать меня с подбитым глазом, но никогда не объяснял, откуда взялся синяк. Только прятал взгляд, стараясь лишний раз не смотреть в мою сторону. Все реже рассказывал про отца, который мог цитировать Библию и тут же выпить залпом бутыль самогона, припрятанного еще до рождения Джуда. Ни о чем не спрашивая, я показывала Джуду свои шрамы: красную вспухшую кожицу на тыльной стороне ладоней от розог Вивьен или похожие на рисунок дерева следы от хлыста, щедро усеявшие голую спину.

– Джуд, научи меня читать, – попросила я однажды на вторую зиму нашего знакомства.

Я сидела, свернувшись калачиком под пледом, который мы притащили в домик на дереве специально для холодных вечеров. Джуд в тот раз принес Библию матери, чтобы показать мне на переплете ее имя, которое она написала, когда ей было двенадцать. Я трепетно гладила толстую потрепанную книгу, как величайшую реликвию в мире.

– Читать? – Джуд поднял взгляд от гитарных струн. – А зачем тебе? Мне это умение никакой пользы не принесло.

– Не знаю, – сказала я. – Вдруг пригодится. Я могла бы прочитать Библию.

Он перестал бренчать.

– Боюсь, эта книга мне совсем не нравится – нравится только мамино имя на обложке. Папа всегда начинает цитировать Библию, когда бесится и злится, рассуждает про грехи и проклятия… Иногда мне кажется, что в этом мире для него вообще нет праведников.

– Тогда научи меня петь, – попросила я.

– А какую песню?

– Ту, которую ты пел самой первой.

– «Пой и веселись»?

Я молча кивнула.

– Тебя мама ей научила?

– Ага. – Он пожал плечами. – Она здорово пела…

– А что с ней случилось? – поинтересовалась я и тут же закусила губу.

Джуд нахмурился, и я поняла, что спросила лишнее. Он никогда о ней не говорил. Я знала, что она умерла, но Джуд не рассказывал, от чего именно.

– Давай, садись рядом, – предложил он, хлопая по дощатому полу.

Я села и спустила с дерева ноги, развесив вокруг широкий подол платья.

«Каждый день и каждый вечер пой и веселись», – запел Джуд.

Я принялась повторять за ним дрожащим, неуверенным голосом.

«Пусть по счету платить нечем – шире улыбнись. Пусть продали мы автобус и заложено жилье, но улыбку не отнимет никакое дурачье».

– А зачем им автобус? – спросила я. – В городах ведь ездят на машине.

Джуд замолчал.

– Может, у них много детей.

– Может, они кевинианцы?

Он захохотал, а я вздрогнула – никогда раньше никого не смешила. Смех эхом разнесся по лесу, уходящему на восток. Там небо было совсем другим. Бледнее, словно в нем отражались городские огни. Внизу на снегу виднелись две цепочки следов – каждая со своей стороны.

– Сыграй что-нибудь, – попросила я.

– Хорошо. Ты помогай. Клади руку вот сюда…

Я обхватила гитарный гриф и пошевелила пальцами. Сидеть вдвоем было тесно: Джуду пришлось убрать левую руку за спину, а правой перебирать струны. В какой-то момент он положил ладонь мне на талию, коснувшись ребер. Он легонько надавливал на них пальцами, будто по-прежнему держался за гриф.

Никогда в жизни меня не трогал мальчик. Девочкам у нас не разрешалось встречаться с ними даже взглядом. Физическая привязанность считалась уделом дьявола. Зло всегда искало себе лазейку – на то оно и зло. Одного лишь теплого касания, греющего даже сквозь толщу синего платья, хватило бы, чтобы обречь меня на вечные муки.

Однако оно того стоило.

Глава 36

Когда-нибудь колония сотрется из моей памяти, но я все равно буду помнить вездесущий запах жира, луковиц и куриных наггетсов, зажаренных до состояния углей; тусклый флуоресцентный свет в классах; учителей, которые вздрагивают от каждого резкого движения, или фильмы по средам в столовой для тех, кто хорошо себя ведет. Я стараюсь попадать на каждый сеанс. Ленты, как правило, старые, черно-белые; их выбирают, наверное, сами надзиратели, потому что все фильмы навязывают нам определенную модель женского поведения. В проектор вставляют целлулоидную бобину, выключают свет – и для юных зрительниц в столовой исчезают стены вокруг. Мы попадаем в бальную залу, или в особняк, или в Страну Оз. Странно наблюдать, как озаряются вдруг глаза у рябых девчонок в оранжевых комбинезонах, когда Орсон Уэллс[15] на экране прикладывает лед к разбитым губам девушки, на которой хочет жениться. В такой момент я упиваюсь выражениями их лиц, где пляшут тени от фильма.

Вся моя жизнь – большой эксперимент по преодолению трудностей. Я привыкла к колонии: к искусственной пище, приготовленной на фабриках и спресованной машинами в фигурки разных форм и размеров, привыкла к постоянным напоминаниям о роковой зимней встрече с зеленоглазым юношей, которая привела меня сюда. И даже приспособилась, насколько это возможно, жить без рук.

Но вот к неопределенности я не привыкну никогда.

После рук, после того как перестала верить в Бога, я перестала и молиться. В какой-то миг вдруг осознала, что молитв в голове было слишком много и все они выглядели так:

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Кого еще можно так бесстыдно умолять, как не Господа? «Пожалуйста, пусть зима будет теплой, а то у меня мерзнут ноги. Пожалуйста, пусть Мейбл произведет на свет здорового малыша. Пожалуйста, пусть ужасный запах ее родов поскорей выветрится с кухни. Пожалуйста, пришли мне пару новых ботинок, а то старые совсем износились. Пожалуйста, пусть Джуд любит меня вечно».

Аминь.

Почему мне никогда не приходило в голову, что даже Господу надоедает слушать бесконечные мольбы? Теперь, перестав умолять, я понимаю, что все это время действовала неправильно. Там, где раньше теснились молитвы, сейчас появляются вопросы. Какие-то из них я задаю себе уже давно; не получив ответа, начинаю злиться, и они сердитым набатом бьют у меня в голове.

Поэтому после завтрака, когда Энджел уходит на занятия, я не иду обратно в камеру, а направляюсь в коридор, ведущий к учебным классам, и нахожу желтую дверь, на которую прилеплен лист бумаги. Что мне нужно именно сюда, понятно сразу – на двери начертан большой крест.

Группа поддержки собирается в пустой комнате, где из мебели лишь с десяток пластиковых стульев, криво расставленных вокруг цветного плетеного коврика. Примерно половина из них пустует.

Из присутствующих я знаю троих: Трейси, Рашиду, которая сидит рядом с ней и тонким писклявым голосом напевает какую-то песенку, болтая при этом руками, и Венди.

При моем появлении Трейси вскакивает.

– Минноу, здравствуй! Как же я рада тебя видеть… До чего же здорово, что ты решила к нам присоединиться! Садись.

Я занимаю место между атлетически сбитой девочкой с закатанными до колен штанинами и Венди. Та чуть слышно сипит горлом. Девочка напротив бросает опасливый взгляд на мои туфли с липучками и отодвигается на стуле подальше.

– Минноу, – начинает Трейси, складывая руки на коленях, – расскажи, что привело тебя к нам на собрание?

– Просто хотела посмотреть, – говорю я, невольно краснея. – Увидеть, что тут и как.

– Здорово! Давайте тогда начнем с того, что познакомимся.

Девочки по очереди называют свои имена и конфессию. Кто-то из них верит в Бога от рождения, кто-то проникся уже в тюрьме.

– А что, священника у вас нет? – удивляюсь я, когда знакомство подходит к концу.

Трейси качает головой.

– Раньше был, но его призвали для миссионерской работы в Бирму. Он там вершит великие деяния и наверняка нужен местным умирающим детишкам гораздо больше, чем нам. С тех пор мы сами проводим службы. Читаем отрывки из Писания, обсуждаем их, делимся личными переживаниями…

– Откуда без священника вам знать, всё ли вы делаете правильно? – спрашиваю я.

– Если у нас появляются вопросы, мы обращаемся к Библии.

– А как… – начинаю я, но спотыкаюсь на полуслове.

– Как мы узнаем, всё ли в Библии правда? – уточняет Трейси.

– Ладно, давайте не будем…

– Нет, это очень важный вопрос. Девочки, что мы можем сказать Минноу, чтобы ее успокоить?

Трейси многозначительно глядит на Рашиду. Та, не переставая грызть ноготь, пожимает плечами и качает головой.

Венди наклоняется вперед и делает глубокий вдох.

– Тейлор, расскажи ей про свою операцию.

Маленькая веснушчатая девчонка, дрожа от нетерпения, подпрыгивает на стуле.

– Да-да! Когда мне было четырнадцать, у меня нашли опухоль мозга. Пришлось сделать три операции, чтобы ее вырезать. Во время последней я ощутила присутствие Господа. Ощутила Его милость. И после этого поняла, что больше никогда не буду сомневаться в Его существовании.

– Что именно ты почувствовала? – спрашиваю я. – Как поняла, что это именно Господь?

– Просто поняла, и всё, – говорит та, поправляя прядь рыжих волос. – Это было… ну, как солнечный свет. Как тепло.

– Но… – начинаю я. Понимаю, что надо бы замолчать, однако против воли продолжаю: – Разве тебе не нужны доказательства? Свет мог быть от хирургических ламп. А тепло – потому что ты описалась, во время операций такое случается…

У Тейлор вытягивается лицо.

– Наверное, мне об этом лучше не думать. Я по натуре оптимистка. А ты считаешь, я вру?

– Нет. – Я отвожу глаза в сторону. – Просто не могу поверить в то, чего не знаю наверняка.

– Раз так, – перебивает меня Трейси, – откуда тебе вообще знать, что реально, а что нет? Минноу, представь себе самое реальное событие, какое только было у тебя в жизни. Откуда знать, что оно и впрямь случилось? Как ты можешь быть уверена?

Разумеется, я тут же вспоминаю про Джуда. Как доказать, что он и правда существовал? Если б у меня были руки, я взглянула бы на ладонь, где остался шрам после того, как он учил вырезать из дерева разные фигурки. Я тогда битый час трудилась над узором; в конце концов ножик соскользнул и впился в мякоть ладони, залив готовую фигурку кровью. Джуд поставил ее на подоконник в нашем домике на дереве. «Как будто ты теперь часть меня, – сказал он. – И этому суждено было случиться».

Однако рук у меня больше нет, а с ними пропал шрам и все прочие доказательства, что я знала Джуда.

Я снова смотрю на Трейси.

– Наверное, главное – знать самой, – говорю.

– Я тоже так думаю. – Откашлявшись, Трейси глядит на остальных. – Девочки, в честь нашей новой подруги, думаю, нам стоит каждой рассказать о том, как мы пришли к вере. Венди, не начнешь?

Венди на миг прекращает хрипеть.

– Я никогда не думала про Господа, пока в первый день здесь ко мне не подошла Трейси и не сказала: «Венди, ты можешь не верить в Бога, но Бог верит в тебя».

В комнате воцаряется тишина.

– И это всё? – уточняю я.

Трейси стреляет в меня взглядом.

– Спасибо, Венди, ты очень нам помогла. Рашида, поделишься своей историей?

Та, словно задумавшись, возводит глаза к потолку.

– Я считаю, что нет смысла не верить в Господа. Если я верю, а Его нет, то какая мне разница после смерти? Я просто буду лежать в земле и кормить червей. А вот если не верить, а Он все-таки есть, тогда меня ждет пожизненный срок в адском котле. Буду получать вилами по заднице и сидеть в кипящем масле рядом с Гитлером и прочей мразью… Нет, я на такое не подписывалась, не мечтайте даже. Эта сучка отправится в рай!

Рашида хлопает в ладоши и начинает качаться на стуле, напевая: «Эта сучка отправится в рай».

– Ну, по сравнению с Рашидой и Тейлор моя история прозвучит не так убедительно, – говорит Трейси. – Был один момент у меня в детстве, на семейной ферме. Я однажды читала Библию. Взяла ее в точности как сейчас, – она открывает лежавшую перед ней книгу, – и прочитала самую первую строчку: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною… И сказал Бог: да будет свет». – Трейси делает паузу и выразительным взглядом обводит собравшихся. – «И стал свет»[16].

Она выжидающе косится на меня. Рашида рядом по-прежнему поет: «Эта сучка отправится в рай»

– И?.. – спрашиваю я.

– Разве не понимаешь? – удивляется Трейси и, не дождавшись ответа, машет головой, в отчаянии растрепав челку. – Я просто поняла впервые, как… как это прекрасно! Что вся наша необъятная Вселенная была сотворена в один миг. Все, что есть, все, что будет, – хоп, и появилось! Разве это не здорово?

Трейси смотрит на меня с опаской, словно понимает, что я не могу представить чудо в точности как она и в одно мгновение принять Бога, сотворившего небеса, землю и всех живых созданий на суше и в воде. Я хочу сказать ей об этом – но тут вспоминаю рассказы Тейлор, и Венди, и Рашиды.

Может, самое удивительное в том, что они сохраняют веру здесь, в тюрьме, не имея на то совершенно никаких причин?

– Да, Трейси, – говорю я наконец. – Наверное, здорово.

Глава 37

Мы с Джудом беседовали о многом, но понимали друг друга не всегда. В какой-то момент я осознала, что два человека могут произносить одни и те же слова, думая при этом по-разному. В конце концов я перестала рассказывать ему про Общину. Он не знал их язык, а мы не знали его. Нам пришлось изобретать свой собственный, однако в нем иногда не хватало понятий. Порой возникали мысли, которые не удавалось облечь в слова. По крайней мере, в те дни.

Как-то раз летом, в тот год, когда нам исполнилось шестнадцать, в одну из ночей, ярко освещенную звездами, мы с Джудом смотрели на небо из нашего домика на дереве. Почти не разговаривали, каждый думал о своем. Я глянула на Джуда и увидела на лбу у него хмурую морщинку. Причем не в первый уже раз. Она появлялась все чаще – когда он смотрел на звезды.

– О чем думаешь, когда смотришь на небо? – спросила я.

Джуд пожал плечами.

– Да ладно, не молчи, – не отставала я. – Я ведь знаю, что ты смотришь куда-то наверх. На звезды? Или на луну?

– Не важно, – отмахнулся тот.

Что-то изменилось, прежний детский язык для нас уже не годился. Телами мы тоже выросли. Домик на дереве теперь не вмещал нас в полный рост, и стены с каждым днем казались теснее. Нам было по шестнадцать, и мы не знали, как себя вести. Мы больше не бегали по лесу, беззаботно размахивая руками. Порой нам становилось неловко, мы старались не трогать друг друга без лишней нужды и все чаще садились поодаль.

– Джуд, как думаешь, что такое звезды?

Он повернул ко мне голову.

– Что?

– Звезды, – повторила я. – Что они такое на самом деле? Пророк иногда говорит, что это глаза Господа на темном полотне, а потом – что это райские кущи, куда мы отправимся после смерти. Однако он никогда не отвечает прямо, а если уточняешь, только злится.

– Не знаю, – сказал Джуд. – Меня такому не учили.

– Меня тоже. Очень обидно. Хочу знать. Хочу все знать! Но проще добиться ответа от дубового пенька… Мне никто ничего не объясняет!

– Я могу рассказать все, что хочешь.

– А если не сможешь?

– Тогда это знать ни к чему.

Я скрестила руки и отвернулась.

– Послушай, – с некоторым раздражением начал Джуд, – я могу рассказать, какие кролики издают щебечущий звук, который слышно по ночам, и сколько рыжих муравьев надо, чтобы сожрать белку. Я могу рассказать, сколько лет этому дереву и сколькими ударами топора его можно свалить. Что именно ты хочешь знать?

– Откуда они все взялись? – спрашиваю я. – Их создал Господь? В тот самый момент, когда сотворил огни в небесах?

– Почему у тебя все сводится к звездам? – Джуд покачал головой. – Какая тебе разница? Как это изменит твою жизнь?

– Понятия не имею, – сказала я. – Но звезды… Почему-то мне они важны.

Такие моменты случались все чаще, и, наверное, в этом была самая большая между нами разница: что мы можем смотреть на одни и те же звезды в одном и том же небе и при этом не задаваться одинаковыми вопросами. Не искать ответов.

В один из подобных дней мы сидели в домике на дереве; солнечный свет сочился сквозь листья и заливал весь лес лимонно-зеленым сиянием. Воздух зудел от напряжения, которое не удавалось выразить словами.

– О чем ты думаешь? – спросила я. – И не говори, что ни о чем.

Джуд в тот день был очень рассеян, буквально ушел мыслями в себя. Он тряхнул головой и посмотрел мне в глаза.

– О маме.

– Ты никогда о ней не рассказываешь.

– Она говорила, что звезды – это души и когда кто-то умирает, там, в небе, вспыхивает новая. Я все гляжу, гляжу и гляжу – а ее звезду не вижу.

– Какой она была?

– Чудесной. Иногда выгоняла меня из дома, велела заняться чем-нибудь полезным, например собрать ягоды. Говорила: «Уходи, ты мешаешь мне убираться», – но я знал, что она не всерьез, потому что глаза у нее улыбались. А когда возвращался с ягодами, она ждала меня с пирогом наготове.

– Кажется, она была хорошей мамой.

– Да. Очень хорошей, – прохрипел Джуд.

В глазах у него стояли слезы.

– Потом она заболела. Стала хвататься за верхнюю часть живота и давила изо всех сил, пока боль не отпускала. Поставила рядом с кроватью пластиковое ведерко, сплевывала туда желтую гадость и все повторяла «прости», как будто она в чем-то виновата.

Папа запил. Он не мог смотреть, как она мучается, но перед ней никогда не плакал. Поднимался на чердак, пил и выл во весь голос, а мы внизу его слышали. Я просил отвезти маму в больницу, однако старый грузовик у нас сломался, а по-другому мы с горы спустить ее не могли. Папа мне сказал, что они с мамой сделали свой выбор, когда приехали сюда; они знали, что придется жить без больниц. Со временем стало ясно, что она умирает. Первой догадалась мама. А я – последним.

Вот только мама никак не умирала. Ей становилось все больнее и больнее; это уже была не жизнь, это было хуже смерти. Я все время возился с грузовиком, пытаясь его починить. Перебрал каждую деталь, почистил, подсоединил заново, но двигатель все равно не заводился. А когда я наконец нашел поломку, было уже поздно. Не хватало одного колпачка на проводе, представляешь? Мама умерла из-за какого-то крохотного куска железа… Это бесит меня так сильно, что тянет вскочить и бежать куда-нибудь, сам не знаю куда.

И вот однажды папа подошел к грузовику, который я чинил, положил мне руку на плечо и сказал: «Пора, сынок, тебе поступить по-взрослому». Он постоянно плакал, был очень пьян, с красными глазами и лицом. Он не успел ничего объяснить, я сам все понял. Замахнулся на него гаечным ключом, но он увернулся и встал, согнувшись пополам. Плакал или его тошнило, не знаю, не видел…

Я на два дня убежал в лес. Добрался до таких мест, где никогда раньше не бывал. Просто не мог заставить себя повернуть обратно. Все смотрел на юг, где росла большая осиновая роща. Смотрел на деревья, и мне ужасно хотелось лечь между ними в маленькую ложбинку и уставиться на звезды. Я бродил всю ночь, а когда настало утро, то наконец понял… Понял, что надо делать.

Джуд весь трясся от рыданий. Слова неудержимым потоком лились у него изо рта. Я не знала, как его остановить, поэтому просто зажала ему рот ладонью, но он меня оттолкнул.

– На следующий день я пошел обратно, стараясь идти как можно медленнее. И все же в конце концов дошел до нашей двери, открыл ее и зашел в дом. Взял папин дробовик, который всегда стоял у стены. Мама увидела меня, закрыла глаза и глубоко вздохнула, а потом посмотрела и кивнула. Я воткнул два патрона, приставил ствол к ее голове и… и нажал спусковой крючок.

Джуд окаменел, хотя слезы по-прежнему лились у него из глаз.

– Я убил ее, Минноу. Убил. Она умерла из-за меня.

Не зная, как заставить Джуда замолчать, я прижалась к его рту губами – и на сей раз получилось. Джуд ахнул, будто на него снизошло озарение, и уставился на меня, вытаращив глаза. Напряжение спало. Оно покинуло нас, унося за собой всю неуверенность. Стало намного проще. Джуд наклонился и крепко поцеловал меня, неумело, неуклюже, впервые делая шаг по неизведанному пути. Я поняла, что нас прежде сдерживало. Мы уже не были детьми в детских телах и с детскими мыслями. Мы хотели друг от друга большего.

Позабыв про прежний страх, я провела пальцами по его мокрым щекам и вытерла их тыльной стороной ладони. Джуд забрался руками мне под шляпку, в густые волосы, убранные в косы, затем спустил их на талию и уютно обнял поверх платья.

Годами мы стояли по разные стороны пропасти и звали друг друга, не решаясь ее перепрыгнуть.

А в этот момент поняли: если наклониться, если забыть про страх высоты и не глядеть вниз, то можно дотянуться кончиками пальцев. Пусть самую малость – нам хватило. Мы очертя голову шагнули на неизведанную территорию. Впервые другой человек поделился со мной своей болью.

Теперь я понимаю, что все вокруг меня безмерно страдали, – но никто не смел выразить свои переживания вслух.

Джуд научил меня тому, что любить – значит быть готовым терпеть чужую боль. Вот и всё.

Глава 38

После уроков я каждый раз остаюсь в классе с мисс Бейли. Вообще, у нее по расписанию обед, но она говорит, что обойдется без еды и поможет мне с уроками. Мы читаем настоящие книжки, тонкие, с картинками; точнее, мисс Бейли сидит в кресле-качалке и жует бутерброд, а я продираюсь через очередную историю. Недавно нам попалась сказка про поросенка по имени Уилбур, который подружился с паучихой[17].

Совершенно выдохшись, я опускаю книгу.

– Что такое? – спрашивает мисс Бейли.

– Нам всегда говорили… ну, у нас в церкви, – добавляю я, вспомнив, что она предпочитает не знать наше прошлое, – нам говорили, что если животное когда-нибудь обретет дар речи, значит, оно одержимо дьяволом.

Мисс Бейли вытягивает из-под кресла ноги и садится прямо.

– Правда?

– По утрам, проснувшись, я должна была идти в сарай, заглядывать каждой козе в глаза и спрашивать: «Не одержима ли ты дьяволом?» И если она не отвечает, значит, ее можно подоить, не отравив ядовитым молоком свой разум.

Мисс Бейли задумывается.

– Ты думаешь, Уилбур одержим дьяволом?

Сперва мне кажется, она шутит, но мисс Бейли выглядит слишком серьезной.

– Нет, – удивленно отвечаю я.

– Вот и я так не думаю. Знаешь, когда я была маленькой, папа частенько говорил, что, если я буду плохо себя вести, он отдаст меня ведьме, которая ест детей.

– Правда?

Она кивает.

– Я так боялась этой ведьмы… Наверное, когда ты маленький, все страхи кажутся намного сильнее и остаются с тобой надолго. В конце концов я перестала бояться, но даже теперь, читая книги про ведьм, невольно вспоминаю про свое детство. Согласись, это немного странно?

– А как вам удалось? – спрашиваю я. – Справиться со страхом?

Мисс Бейли долго не отвечает.

– Мне пришлось прочитать про ведьм много-много книг.

* * *

На следующий день, когда начинается время отдыха, я спускаюсь в тюремную библиотеку. Долго брожу среди полок, пока мисс Фитцджеральд, библиотекарша с кудряшками цвета карамели, не интересуется, что я ищу.

– Можно мне книгу? – спрашиваю я.

– Для этого и нужны библиотеки. Какую именно?

Я описываю ее, как могу, словами, которые мучают меня после последнего занятия с мисс Бейли.

– Надеюсь, я сумею подобрать, что тебе нужно, – кивает мисс Фитцджеральд.

Я иду вслед за ней вдоль стеллажей, откуда она снимает Коран, Книгу Мормона[18] и Библию. Потом ведет меня в секцию научной фантастики, где, задумавшись, берет еще несколько книг – потрепанных томиков в мягких обложках. Затем мы следуем в секцию поэзии и, наконец, в пыльный уголок научной литературы, который выглядит так, будто там никто сроду не бывал.

– Ответы можно искать в разных местах, – говорит под конец мисс Фитцджеральд и сгружает увесистую стопку мне в протянутые руки.

Она разрешает посмотреть их все, хотя здесь гораздо больше положенных трех штук. Я сажусь за громоздкий деревянный стол и культей вожу по строчкам, пытаясь разобрать трудные слова. На одной из тонких-тонких страниц нахожу кое-что интересное.

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные»[19].

В глубине души возникает мысль, будто нечто подобное мог бы сказать доктор Уилсон. Он ведь неспроста бросил все дела и надолго уехал из Вашингтона, фактически сбежав в Монтану – явно потерял кого-то близкого…

Я иду по затоптанному коричневому ковру и сажусь за компьютер. Монитор у него пустой и пугающий, совсем как у тех машин, которые стоят в кабинете чтения. Я поднимаю руку. Подходит мисс Фитцджеральд.

– Да? – спрашивает она.

– Я хочу поискать информацию про смерть одного человека.

– Какого-то исторического персонажа? – уточняет она.

– Нет, он умер недавно.

– Хорошо. Чья смерть тебя интересует?

– Я пока не знаю. Можете просто открыть интернет?

– Ты умеешь пользоваться компьютером?

– А это сложно?

– Тебе стоит чаще к нам заглядывать. Я могла бы научить тебя обращаться с техникой.

– Я и читать-то толком не умею… – признаюсь. – Вы не могли бы просто помочь мне с кнопками?

Мисс Фитцджеральд берет мышку и открывает браузер.

– Печатай, что хочешь найти.

– Ясно, – отвечаю я, беру в зубы карандаш и ластиком набираю все слова, которые могли бы подтвердить мои подозрения. «Доктор Уилсон», «Вашингтон», «смерть». Подумав немного, добавляю «жена или дочь или сын или родители?». Мисс Фитцджеральд исправляет ошибки и нажимает кнопку поиска. Поисковик выдает около миллиарда ссылок. Я просматриваю страницу, нахожу новости о местных для Вашингтона событиях: убийствах, авариях, несчастных случаях. Заставляю мисс Фитцджеральд нажимать все ссылки подряд, но мы ничего не находим.

– Можно узнать, зачем ты это ищешь? – спрашивает она.

– У меня такое чувство… будто с ним случилась беда, и я хочу знать, какая именно.

– Тогда твой запрос слишком общий. Надо написать полное имя или хотя бы год смерти.

Я киваю, наклоняюсь к клавиатуре и нажимаю карандашом кнопку «стереть».

* * *

Вернувшись в камеру, я выкладываю стопку книг на койку – и тут обо что-то спотыкаюсь. На полу валяется папка Энджел, причем изнутри торчит стопка листов, соединенных скрепкой, с жирной надписью сверху: «Программа «Мост». Кончиком ботинка я отодвигаю первый лист.

Это анкета, которую заполняют желающие.

Под обложкой написана тема сочинения: «Почему ты считаешь себя достойным кандидатом на участие в программе «Мост»? Я встаю на колени и неумело складываю слова в целые фразы.

Мне довелось пережить многое. Если не верите, можете поискать обо мне информацию в интернете. И в этом сочинении я тоже могла бы перечислить все неприятности, которые со мной случились, чтобы доказать, будто достойна лучшего, но вы, наверное, такие письма читали уже не раз. А я стараюсь не думать о плохом. Все это было в прошлом. Лучше я расскажу вам о своем будущем. У меня все будет хорошо. Я стану писать книги, получать награды, выйду замуж и нарожаю детей, и сделаю много других замечательных вещей, о которых пока сама еще не знаю. Я заслуживаю этого – ведь после всего, что со мной было, я не потеряла надежды. Люди, которые причиняли мне боль, не смогли сломить мой дух. И я до сих пор мечтаю. Понимаете? Мечтаю! Учитывая все, что со мной было, это настоящее чудо.

Поэтому я заслуживаю быть счастливой. Не потому что мне нужна ваша помощь, а потому что так оно и будет – с вами или без вас.

Когда я заканчиваю читать, колени уже ноют от железного пола. Приходится несколько раз пробежать по бумаге глазами, произнося самые трудные слова вслух, как учила мисс Бейли. Те странно зависают в воздухе. Глупость какая-то… Энджел ведь говорила, что не будет подавать заявку. Мол, скорее получит Нобелевскую премию… Наверное, передумала. Или решила, что все равно не помешает.

Не попробовать ли тогда и мне?..

Однако это ведь непросто: все равно что глядеть распахнутыми глазами на слепящее солнце. Вряд ли я сумею выдержать предстоящие расспросы, смогу вскрыть себя, как это делают некоторые девчонки, ворованными лезвиями или заточенными линейками нанеся на руки сотни крохотных глубоких порезов, от которых запросто можно умереть.

Я поднимаю глаза и вздрагиваю так сильно, что прокусываю нижнюю губу. По ту сторону решетки стоит Энджел и глядит на меня. Дверь жужжит; Энджел спокойно заходит внутрь, поднимает папку и бросает на кровать. Потом молча забирает свое сочинение. Однако не лезет, как обычно, на койку и не хватается первым делом за книгу. Просто стоит, нависая надо мной, и кивком указывает на Библию, которая венчает стопку книг у меня на матрасе.

– Она тебе зачем?

Я сглатываю комок в горле.

– Просто хочу знать.

– Выходит, началось? – хмыкает она. – Собственно, чему тут удивляться…

– Я ничего такого не делала.

– Еще как делала! – орет Энджел, внезапно разозлившись, и всплескивает руками. Глаза у нее блестят, и она быстро моргает несколько раз. – Я думала, ты другая, но, оказывается, такая же, как и все.

– Неправда!

– Да, такая же. – Она тыкает пальцем в записку у меня на стене. – «Гнев сродни убийству, которое ты каждый день совершаешь в своем сердце». Видишь? Уже началось!

– Что началось? – не понимаю я.

– Это слова Иисуса!

Я отвожу взгляд от листочка и смотрю на Энджел. На щеках у нее играют красные пятна размером с ладонь.

– Энджел, я прочитала из Библии ровно одну строчку. И знаешь? Мне понравилось. Я теперь обязательно прочитаю ее всю, от корки до корки. – Я поднимаю книгу и с нарочито серьезным видом принимаюсь листать страницы. – О-о-о, как интересно! Куда круче, чем наука. К черту эволюцию. Да здравствует Господь!

У Энджел дергаются губы.

– Нет, не жди, я улыбаться не буду.

– Только послушай. «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Разве это не гениально? По-моему, гениально.

– Можно найти что погениальнее и не травиться потом вином[20].

– Разве не газировкой?

– А какая разница?

Энджел садится напротив.

– Может, и никакой…

Дальше по коридору слышно, как Трейси с Рашидой у себя в камере играют в «Старую деву».

– А еще я ходила в группу поддержки.

Энджел хмуро глядит на меня.

– Хочешь, чтобы мы окончательно рассорились?

– И мне ни капельки не стыдно, – добавляю. – Все совсем не плохо. Я просто ищу ответы.

– Ты снова туда пойдешь?

– Может, и пойду. Хотя скорее всего, нет.

– Почему?

– Им ответы не нужны, они их не ищут.

Энджел медленно кивает.

– Знаешь, за что я ненавижу Трейси? Она такая же долбанутая, как и все мы, только корчит из себя святошу, чтобы остальные забыли, как она пырнула ножом жену своего учителя по английскому.

– Правда?

Энджел кивает.

– Она выглядит милой, как конфетка, а на самом деле та еще психичка. Трейси по уши втрескалась в учителя, и когда увидела его на парковке с женой, совсем слетела с катушек. Чуть на тот свет тетку не отправила.

– Все мы в чем-то виноваты, – говорю я, вспоминая исходящую паром лужу крови вокруг Филипа Ланкастера. – В группе одна девчонка, Тейлор, рассказывала нам о своей операции. О том, как она почувствовала присутствие Господа. А я вдруг поняла, что, пока живая, никогда такой уверенности не испытаю. – Кладу подбородок на колено. – Я помню, что ты говорила про христианок, но они правда верят в Бога. От всей души.

– Да, я эту байку тоже слышала. Как и всю ту хрень, что они несут. По-моему, все это – чушь собачья. Все эти «был слеп и прозрел», чудеса, изображение Девы Марии на хлебных тостах… Не хочу тратить свое время на эти бредни! В мире не бывает простых объяснений.

– А религия вовсе не простая штука.

– Зато любые нестыковки всегда можно свалить на веру. «Ну и что, что по результатам углеродного анализа Земле гораздо больше четырех тысяч лет, как говорится в Библии? Мы просто закроем на этот факт глаза и будем верить дальше».

– Верующие так не говорят.

– Разве?

– Так гнусаво.

– Ну, в моей голове я слышу их именно так, – Энджел пожимает плечами.

– О, значит, у тебя там чужие голоса?

Она усмехается краешком рта и длинными ногтями перебирает косички.

– Если б Господь и впрямь существовал, то наука уже это доказала бы. Но он за столько лет ни разу себя не проявил. Совсем как мой папаша. Бога нет ни в ДНК, ни в Большом адронном коллайдере, ни в одной окаменелости. Ни следа, ни намека… Если он вдруг все-таки объявится, наука сумеет его объяснить. А нам пока лучше иметь дело с тем, что есть.

Я гляжу на то, что есть у меня. Тюремный комбинезон вырвиглазного цвета. Руки по локоть. И Энджел.

Я резко вскидываю голову.

– Тогда научи меня!

– Чему? – спрашивает подруга.

– Научи, что такое Вселенная.

* * *

Энджел возбужденно ходит по камере, составляя список сайтов и книг, которые мне обязательно нужно прочитать.

– В следующий раз, когда пойдешь в библиотеку, ознакомься с полным собранием сочинений Карла Сагана[21].

– Кто он такой?

– О, это мой личный кумир. Будь он живой и хоть чуточку моложе, я бы ворвалась к нему в лабораторию, преклонила колено и предложила взять меня в жены. Я серьезно. Сама поймешь, когда прочитаешь. Кстати! Обязательно поищи в интернете его документальные фильмы. Надеюсь, тебе нравятся парни в водолазках?..

Мы сидим всю ночь, Энджел читает мне лекцию про Большой взрыв, про то, что сперва ничего не было, а затем вспыхнул раскаленный докрасна свет, охватил всю Вселенную и за миллионы лет понемногу остыл, сотворив звезды, планеты и жизнь на Земле.

– И все мы, – объявляет в конце Энджел, – каждый живой организм, все, что есть во Вселенной, зародилось именно в тот миг. Разве не здорово?

– Да, – я улыбаюсь. – Здорово.

Глава 39

На следующий день, когда раздается звонок на урок, я вместе с другими девочками иду в кабинет «Чтение – это сила». Предыдущий класс еще не ушел, и нам приходится ждать в коридоре, пока они соберут тетрадки и выйдут. Наконец те выстраиваются у противоположной стены, сжимая в руках папки и тихонько переговариваясь. Рашида у меня за спиной болтает без умолку, рассказывая про передачу, которую смотрела вчера по телевизору во время отдыха, а я киваю, слушая ее вполуха, потому что вижу напротив Трейси, как всегда уткнувшуюся носом в крошечную книгу псалмов.

– Эй, – кто-то шепчет у нее за спиной. – Христианочка!

Я обвожу взглядом девочек и вижу Кристал; темные волосы у той собраны в тугой хвост, а ногти намазаны ярким лаком. Она хищно смотрит на Трейси.

– Что? – шепчет та в ответ.

– Ты из этих? – спрашивает Кристал, сложив пальцы в кольцо.

– Что?

Она хохочет, засовывая руку в карман комбинезона.

– Чем будешь заниматься вечером?

– Делать уроки, – отвечает Трейси. – А потом читать Библию.

– Давай вместе позанимаемся, – предлагает Кристал. – Я могла бы помочь тебе… с чтением Библии.

– Правда? – спрашивает Трейси. Глаза у нее блестят.

Другие девочки с интересом прислушиваются к их разговору, некоторые с тревогой. Мисс Бейли беседует с ученицей из другого класса.

Кристал бочком подходит к Трейси и кладет руку ей на плечо. Я вспоминаю, как она держала меня в комнате с телевизором. Внутри все сжимается, но Трейси не замечает в разговоре ничего странного.

– Знаешь, у нас есть группа поддержки. Приходи к нам на занятия…

– Не трогай ее! – говорю я, делая по твердому ковру шаг вперед.

– Ты что творишь? – шепчет Рашида мне в спину, и ответить ей нечего. Я и сама не знаю – понимаю лишь, что зря это затеяла.

Кристал поворачивается ко мне и тоже выходит из строя.

– Что ты сказала?

Брови у нее высоко задраны, лицо кажется мятым, под глазами большие желтые круги.

– Я сказала, не трогай ее. Она тебе ничего не сделала.

– Минноу, все нормально, – говорит Трейси, рассеянно поигрывая с крестиком на шее. – Она меня не обидела.

– Да, Минноу, – подхватывает Кристал, передразнивая тонкий голосок Трейси. – Мы просто играем.

Пальцами она толкает меня в грудь, и я отшатываюсь. Девушки по обе стороны коридора взволнованно переминаются с ноги на ногу.

– Почему бы тебе не поиграть с кем-нибудь из твоей весовой категории? – предлагаю я. – С Бенни, например.

Кристал качает головой.

– Ты чем вообще думаешь? – спрашивает она. – Будешь так разговаривать, будешь лезть не в свое дело… получишь! – Она выразительно косится на мои культи. – Тебе со мной явно не справиться.

В груди начинает бурлить адреналин, как тогда, ночью под мостом, словно сердце превращается в крохотный мотор, запуская по венам не кровь, а более ядреную жидкость.

– Если думаешь, что я буду стоять и смотреть, как ты… Если хоть на секунду решишь, что я позволю тебе тронуть…

Кристал очень медленно опускает руку в карман и достает оттуда нечто длинное, грязно-белое. Оно свисает у нее с кулака, как дохлый кролик.

– Кистень, – взволнованно шепчут девчонки. – У нее кистень!

Я угадываю в длинной тряпке, замотанной узлом, старый носок, в котором лежит тяжелый железный замок. Кристал начинает раскручивать его перед собой.

– Здесь у тебя нет дрессированной обезьянки. Лучше отойди, – говорит она.

Однако я думаю о том, что сделала бы на моем месте Энджел, неуклюже шагаю вперед и в один миг преодолеваю разделяющее нас расстояние.

– Не связывайся со мной, Кристал. У меня ботинки с липучками. Сама знаешь, что это значит. Я психичка! – Последнее слово я произношу уже на выдохе: легкие трясутся. – Я из тебя дерьмо в два счета выбью. Ты не сравнивай нас, слюнтяйка; я здесь не за мелкую кражу, как ты, а за нападение с отягчающими!

У той вытягивается лицо, она бледнеет. Затем орет:

– Да я тебя, шалава, сейчас убью! – Но голос у нее дрожит, и на лице впервые виден страх.

Она боится меня, боится до чертиков. Странное чувство, не так я его себе представляла…

Кристал бросается на меня, выставив перед собой плечо, и замахивается носком, чтобы обрушить его мне на голову. Я отшатываюсь, вскидывая руки.

По коридору грохочут шаги, и из-за поворота выскакивает Бенни. Она хватает Кристал за локоть и опрокидывает ее на пол, с глухим стуком приложив о ковер.

Глава 40

Нам с Кристал дали по три дня в карцере – в камере с мягкими стенами на самом нижнем уровне тюрьмы, с унитазом в углу, не огороженным даже ширмой. Когда меня тащат вниз, я кричу, что ни в чем не виновата, однако тем самым делаю только хуже. Окошко здесь лишь одно, в тяжелой стальной двери, чтобы охранники могли меня проверить, но оно почти всегда закрыто.

Люминесцентные лампы на потолке никогда не гаснут, не давая следить за ходом времени. Говорят, девушки в этих камерах, в тишине и одиночестве, сходят с ума. Здесь нечем бороться с прошлым, которое наваливается на тебя со всех сторон. Я вспоминаю секунды сразу после оглашения приговора: как я склонила голову, безудержно рыдая; как зал суда распался на кишащее месиво присяжных, журналистов, бормочущих в диктофон, и зрителей, спешащих выбраться из душного помещения.

И тут в самый безумный момент к столу, за которым я сидела, вопреки всем предостережениям судьи и адвокатов, подошел Филип Ланкастер.

– В-в-в-т, – неразборчиво пробормотал он. Встал рядом со мной, опустив совершенно обычные на вид глаза. – В-зь-м-м.

Изо рта у него торчала проволока, не дающая разжимать зубы. Я посмотрела на Филипа – он протягивал мне пачку бумажных салфеток.

Я покачала головой и продемонстрировала ему свои культи.

– Не могу.

Он кивнул, сам вытащил салфетку, перегнулся через стол и смахнул мне со щек слезы. Мелкими мазками, будто художник.

– Л-чш?

Я качнула подбородком.

– Лучше.

«Я нечаянно тебя избила, – хотелось ему сказать. – И больше так не буду». Однако прежде чем я успела открыть рот, полицейский схватил меня за плечо и потащил из зала суда к поджидавшей нас машине.

Я снова и снова прокручиваю в голове эту сцену – вижу над собой разбитое лицо и вновь осознаю, что натворила. Добрый поступок Филипа непонятен мне еще больше, чем любое проявление жестокости.

Я сижу посреди мягкого бежевого пола и покачиваюсь на пятках. Не позволю карцеру свести меня с ума. Если я что и умею, так это сидеть взаперти. Надо выбросить Филипа из головы. Отправиться куда-нибудь в другое место.

Единственное место, куда мне хочется, – это к Джуду, в ту осень, когда мне исполнилось семнадцать, еще до того, как я потеряла руки, и до того, как все изменилось. К тому времени между нами исчезли последние преграды; у нас были бескрайний темный лес и холодный октябрьский ветер, от которого немело дыхание, когда мы целовались. Я рассказала Джуду обо всем. О том, как боюсь замужества, о том, как однажды зашла в спальню к отцу и застала его с женой под одеялом, из-под которого торчали грязные босые ноги и голая спина.

Я рассказала, как боюсь за Констанс, которая притягивает к себе мужские взгляды, хотя ей всего двенадцать. Уже ходят разговоры о том, какой славной она будет женой… Обо мне никогда так не говорили.

Я рассказала, как мечтаю встретить Господа. Господа, каким я Его себе представляла – нашего ровесника, который гуляет по городским улицам, вскапывает грядки и ходит в школу. Он может выглядеть как угодно. Единственное, что Его выдаст, – это имя Чарльз и ярко-зеленые глаза.

Джуд только кивал в ответ, целуя мне кончики пальцев.

В один из вечеров той осенью я сидела на крыльце перед Залом Пророчеств. Пророк читал проповедь уже несколько часов, и вся Община продышала комнату так, что находиться там было невозможно. Я украдкой выскользнула на улицу. Ночной воздух пах листвой и прохладой. Небо за стеной деревьев усеивали яркие точки. Я невольно принялась искать среди них звезду с зеленоватым отливом, обозначавшую место, куда души уходят после смерти.

В темноте вдруг сверкнули два огонька. Я не сразу поняла, что это глаза Джуда, озаренные светом из Зала Пророчеств.

Я побежала к опушке леса.

– Ты что здесь делаешь?

– Сам не знаю. Папа опять пьет, – взволнованно произнес мой друг.

Джуд рассказал, что отец носился по лесу, будто сумасшедший, а он убежал, как всегда в те минуты, когда отец теряет над собой контроль. Я видела, как ему страшно, но боялся он не драки с отцом. Не того, что может произойти ночью. Он боялся того, что будет дальше. Что он навсегда останется в одной хижине с дряхлеющим стариком, который с каждым днем все больше звереет от домашней самогонки. Я знала, что его мучит, – ведь и сама боялась того же. Боялась навсегда застрять в этом месте.

Мы с Джудом пошли в наш домик на дереве, держась за руки и не говоря ни слова. Он, наверное, чувствовал ладонью, как бьется у меня сердце. Оказавшись в доме, я несмело положила его руку мне на грудь, и Джуд неуклюже принялся расстегивать пуговицы – крохотные синие кружочки. Я выбралась из платья, и оно, сохраняя очертания тела, легло на пол, почти как человек – примерная кевинианская девушка.

Было такое чувство, будто мы с Джудом занимаемся чем-то совершенно необычным, чего прежде никто никогда не делал. Мне даже не приходило в голову, что это ждет всех девушек в первую брачную ночь, что этим занимаются старики со своими женами, желая обзавестись потомством. Чем угодно – но только не этим. То, что было у нас, оказалось сущим чудом.

Когда я шла обратно в Общину, над головой висела необъятная луна, освещавшая мне путь. Меня не заботило, что пуговицы застегнуты криво, а волосы под шляпкой совсем растрепались. Казалось, тело гудит от света, от дрожи, добравшейся до кончиков пальцев. Сердце в груди колотилось так, будто внезапно изменило форму, стало гораздо крепче и застучало в другом ритме. Я впервые почувствовала себя всемогущей. Словно внутри меня родилось нечто большое, важное и нерушимое, что нельзя убить никакими средствами. Если душа и существует, то моя в ту ночь обросла стальной броней.

Наверное, именно любовь делает нас сильнее. Заставляет думать, будто ничто не сумеет тебя сломить.

И это единственная ложь, в которую я охотно поверила.

Глава 41

Из воспоминаний меня вырывает жужжание двери. Я вскакиваю, не сразу соображая, где нахожусь: почему земля такая мягкая, а небо светится.

В дверном проеме возникает мужской силуэт. Джуд?.. Нет, визитер в начищенных ботинках шагает в камеру, ставит на пол табурет, и я вижу перед собой доктора Уилсона.

Тот улыбается как ни в чем не бывало.

– Давай поговорим о пророчествах, – предлагает он вместо приветствия.

– Какого черта? – сонно бормочу я. – Вас где столько дней носило?

– Правда? Я не следил за временем.

– Я думала, вы уже не вернетесь. Миссис Нью сказала, что приставит ко мне другого специалиста и проверит, можете ли вы быть моим консультантом.

– Правда? – рассеянно повторяет доктор Уилсон, по-прежнему уткнувшись в свой желтый блокнот. – Как интересно…

– Так вы еще мой консультант?

– Я же здесь.

– И чем вы занимались все это время? – спрашиваю я.

– Проводил исследования.

– Какие еще исследования?

– Я же сказал. Изучал пророчества.

Из портфеля он достает книгу. Не книгу даже, а пачку писчей бумаги, прошитую шпагатом, с обложкой из куска фиолетового картона.

– Книга Пророчеств, – шепчу я с едва заметным благоговением.

Доктор Уилсон листает страницы, исписанные мелким почерком Пророка. Книга пахнет сосной, как и всё в Общине, и необычное чувство сжимает мне желудок. Я знаю, что Пророк мертв, но, глядя на эту книгу, невольно жду, будто он вот-вот зайдет в камеру.

– Откуда она у вас? – спрашиваю я.

– Ее упаковали вместе с прочими уликами из дома Пророка. А рассортировать их никто не торопился – приятного в этом деле мало. Там куча коробок, в которых вперемешку валяются обугленные деревяшки, вилки с ложками и всякие железяки. Книгу я нашел в стальном ящике для денег, где лежали пять тысяч долларов и бутылочные крышки шестидесятых годов.

– Я никогда ее не читала… Я и читать тогда толком не умела.

– А теперь?

Я пожимаю плечами.

– А теперь умею.

Доктор Уилсон протягивает мне книгу.

– Хочешь?

– А можно?

– А кто нам запретит?

Он открывает книгу на одной из страниц.

– Это пророчество ты должна знать хорошо.

Я зажимаю переплет культями.

И сказал Господь Своему верному слуге Пророку Кевину. Такова Моя воля и желание, дабы ты навел истинный порядок в Моем царстве, дабы брали Святые мужи, сильные и крепкие, себе много жен, чтобы полнилось их потомство и множились Мои слуги. Ибо желаю Я, дабы деяния Мои на земле не прерывались ни на миг. За это благословлю тебя и умножу семя того, кто исполняет Мою волю, ибо силен Я и управляю всем сущим. Так велел Господь, Владыка твой. Аминь!

Я гляжу на эти строки, на откровение, позволявшее мужчинам брать нескольких жен; теперь оно выглядит совершенно неубедительным.

– Помнишь? – спрашивает доктор Уилсон.

– Да.

Пророк читал нам эти слова сотни раз, но увидеть их написанными от руки, его собственным почерком, мелкими рваными буквами – другое дело. Совсем другое.

Теперь я могу прочитать их сама.

Теперь Пророк меня не узнал бы.

Я и сама с трудом узнаю в себе человека, который во все это слепо верил.

Исписанные пророчествами страницы истрепались и слегка замызгались там, где Пророк держал книгу во время проповедей. Я кладу ее на мягкий пол, и она открывается сама собой в конце.

И сказал Господь Своему верному слуге Пророку Кевину. Первый ты, кто исполнил волю Мою, вступив в духовный брак со многими женами. И веление Мое в том, чтобы снова Ты взял на себя эту ношу вместе с Минноу, дочерью Самуила, ибо нуждается она в духовном попечительстве, какое дарует замужество. Обуздай ее мятежный нрав и в любящих объятиях своих унеси в Великую Бесконечность. Да будет исполнена воля Моя. Так велел Господь, Владыка твой. Аминь!

Очень медленно я отодвигаю книгу и ползу назад, забиваясь в самый угол между мягких стен. Кладу голову на колени и усилием воли заставляю себя расслабиться.

– Его ведь не всегда звали Пророк, – говорю я. – Почему же мы никогда не называли его по имени?

– А тебе хочется называть его по имени?

– Кевином? – уточняю я. – Его правда так звали?

– Согласен, звучит по-дурацки, – доктор Уилсон кивает.

– Знаете, не хочу думать о нем в таком ключе, – говорю я. – Если называть его другим именем, значит, все это… – Я поднимаю обрубок руки, будто он символизирует весь тот вред, что Пророк причинил мне. – Значит, все это теряет смысл.

– Что ты имеешь в виду?

– Иногда мне хочется, чтобы он и впрямь умел говорить с Господом. Чтобы все это имело значение. И оказалось так, что я пострадала не зря.

– Не зря, – заверяет доктор Уилсон. – Но не потому, что он особенный. А потому, что особенная – ты.

Когда я трясу головой – мол, хватит нести всякий бред, – он продолжает:

– Ты особенная, потому что выжила.

– Почему мне вообще пришлось выживать? – спрашиваю я. – Почему родители это допустили? Почему поверили ему?

– Это непросто объяснить, Минноу. Люди хотят верить. Каждый – хоть во что-то.

– Я тоже хочу верить, но не такой ценой. Не ценой здравого смысла. Не ценой человеческой жизни.

– Наверное, они думали, что для их родных так будет лучше.

Я вновь искоса гляжу на Книгу Пророчеств.

– В это я поверить не могу.

Повернувшись к доктору Уилсону спиной, я укладываюсь на мягкий пол. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Флуоресцентные лампы сверху режут глаза даже сквозь веки.

– Отец любил азартные игры…

– В самом деле?

– Ходил в Миссуле на собачьи бега. Там, на стадионе, были огромные лампы, на которые слетались мотыльки. Бились в них и сгорали заживо.

– Они думали, это солнце, – говорит доктор Уилсон.

Я киваю.

Мне часто вспоминаются мотыльки. Они падали на трибуны, и я поднимала мертвых бабочек, разглядывала белые тельца, пушистые антенны, странные мягкие крылышки… И ужасно жалела, что они не задержались хоть на секунду. Не задумались. Не свернули с ложного пути.

А еще я думаю о родителях. О том, как бездумно они пошли вслед за Пророком, но крылья сгорели не у них, а у нас – у детей. Особенно досталось девочкам. Родители отвернулись от нас, обменяли на свой дурман. Измывались, как могли. И теперь посмотрите, что с нами стало…

По мягкому полу шуршат ботинки – доктор Уилсон встает с табурета. Флуоресцентный свет заслоняет тень – он стоит прямо надо мной.

Сверху доносится его голос.

– И как тебе не стать мотыльком?

– Это вы мне скажите.

– Не скажу.

Я смотрю на доктора Уилсона. Лицо у него прячется в тени.

– Почему?

– Потому что только так и можно не стать мотыльком. Хватит спрашивать, во что верят другие. Выбирай свою веру сама.

Глава 42

Когда меня наконец выпускают из карцера, я так рада, что общий блок кажется просто чудом: и затертая грязная плитка в душевой, и лязганье замков на решетках, и сердитые хмурые лица сокамерниц. Я даже ухитряюсь выдавить из себя улыбку, когда раздатчица в столовой, завидев меня, ставит миску с моим супом на железный поднос в самом конце стойки.

– То, что было с Кристал, – просто улет! – говорит Рашида, набив полный рот кукурузной каши. – Ну и трепку ты ей задала… Господи, это надо было видеть!

– Да, я и сама…

– А почему тебе дают суп, а нам – нет? – перебивает Рашида, уже позабыв, о чем шла речь.

За меня отвечает Энджел:

– О питании Минноу позаботились власти. Ассоциация людей с ограниченными возможностями выдала ей брошюру, в которой сказано, что в тюрьмах нельзя дискриминировать преступников с ампутированными конечностями.

– А значит, в столовой мне каждый день готовят порошковые жидкие супы, которые можно пить через соломинку, – добавляю я.

– И сегодня у нас дико-оранжевая неожиданность, – хмыкает Энджел.

– Почему «неожиданность»? – удивляется Рашида.

– Потому что на вкус этот суп как обычный горох, – говорю я. – По мнению Энджел, на фабрике перестарались с красителем. Но мне нравится, он мой любимый.

– Я думала, ты любишь тыквенное пюре.

– Тыквенное пюре мне больше не дают.

– Вы двое что, теперь вместе? – опять перебивает Рашида.

– В смысле? – уточняю я.

– Да так, ходят про вас всякие слухи…

Я заливаюсь краской, а Энджел закатывает глаза, будто слышала это уже не раз.

– Ну и пусть ходят. Стану всем рот затыкать – прибью кого-нибудь ненароком… Только второго срока мне не хватает.

– Энджел, ты реально странная, – говорит Рашида. – О вас болтают, что вы двое ахаетесь по ночам, а тебе плевать?

– Если б я любила ахаться, мне было бы без разницы, кто и что про нас говорит.

Рашида пожимает плечами, словно потеряв интерес.

– Минноу, а за что ты здесь? Поговаривают, ты то ли папаню грохнула, то ли еще кого…

– Я не убийца, – бормочу вполголоса.

Многие девушки бахвалятся своими преступлениями, хотят, чтобы о них знали. Те, кто сидит за драку, постоянно напоминают, что с ними лучше не связываться, а те, кого взяли за наркоту, делают вид, будто возглавляли в свое время целый наркокартель.

– Я вот накурилась и разбила машину, – говорит Рашида. – Судья сразу решил, что это я. А когда я спросила, откуда ему знать, ведь я ту ночь совсем не помню, он рявкнул: «Хватит, юная леди, пучить на меня глаза!» Я ему, мол, ничего не поделаешь, такое у меня лицо, а он разорался: «Не сметь разговаривать с судьей на повышенных тонах!» Я объяснила, что у меня такой голос, а он взбеленился и велел выгнать меня из зала суда. Ну и я такая: «Да ладно? Чего раскомандовался, ты мне не папаня!»

Я хмыкаю.

– А ты что, Энджел? – спрашивает Рашида. – Я знаю, ты кого-то грохнула, но кого, молчат.

Энджел закусывает губу и безучастно ковыряет ложкой пудинг из тапиоки.

– Так что ты сделала? – не отстает Рашида.

Та прижимает руку ко лбу.

– Рашида, ты когда-нибудь заткнешься, а? Может, я как раз тебя и убила? И теперь в отместку твой призрак меня преследует?

Рашида хохочет, снимая зубами последний кусок сосиски с деревянной палочки, а Энджел кладет на стол перед собой книгу. Чтобы заткнуть Рашиду, до конца обеда она во всех подробностях рассказывает, о чем сегодня прочитала: если б на машине можно было поехать прямо вверх, то уже через час ты оказался бы в космосе, при этом в человеческом теле так много сосудов – почти сто тысяч километров, – что такое расстояние не преодолеть и за месяц…

Раздается сигнал к окончанию обеда, и мы, дружно встав, гуськом идем ставить грязную посуду на конвейерную ленту, уползающую обратно в кухню.

Скрестив руки на груди, за нами пристально наблюдает сержант Проссер.

* * *

Иногда я гляжу на решетки своей камеры и думаю, как быстро одну тюрьму сменила на другую. Впрочем, эта мне нравится больше, невзирая на постоянные вопли сокамерниц и тяжелую поступь охранниц в коридоре в любое время дня и ночи.

Не знаю, как долго меня держали в комнате невест, после того как я потеряла руки. Может, неделю, а может, больше. Я старалась почти все время спать, но были и долгие часы бодрствования, когда я понимала, что еще до исхода зимы стану женой Пророка. Он будет возвышаться надо мной на деревянном крыльце, а я – стоять внизу, опустив голову и переступая босыми ногами по снегу. Потом он поцелует меня на глазах у всех, царапнув лицо седой бородой.

Был только один способ отвлечься от мыслей о грядущей свадьбе – закрыть глаза и прислушаться, в красках представляя, что происходит вокруг. Кто-то подметал в спальне, на тяжелых ножках бегал малыш. Жены, звеня тарелками в мыльной воде, неспешно вели разговор.

– И что там наша мисс Свят-Свят, извинилась хоть? – донесся снизу голос Донны Джо.

– Только плакала, – ответила Вивьен.

– Устроила тут истерику…

– Она потеряла руки, – напомнила Мейбл. – Было очень много крови.

– А ей давно пора было пустить кровь! – возмутилась Вивьен. – Нахалка, плюнула в лицо Пророку!

– Она не плевала.

– Ой, Мейбл, пусть не в прямом смысле, но она раззявила рот и напускала своего яду.

– Пусть радуется, – раздался тихий, на удивление мелодичный голос. – Ведь, несмотря ни на что, ей дали второй шанс.

Сердце у меня сжалось, принимая не свойственную ему форму.

– Ты права, Констанс, – ответила Донна Джо. – Будем полагать, что она усвоит урок и с этой минуты станет жить праведно. Мало кому повезло так, как ей.

– Угу-м-м, – приглушенно согласились с ней остальные жены.

Моя идеальная младшая сестренка… Надеюсь, она просто им подыгрывала. Констанс всегда умела притворяться послушной. Как и все мы. По крайней мере, пока на то хватало сил.

Я не сомневалась, что Пророк сказал правду, когда объявил, будто женится на Констанс вместо меня. Надо придумать, как спасти нас обеих.

По деревянному полу внизу загрохотали ботинки – семья направилась в Зал Пророчеств. Входная дверь с шумом захлопнулась, и впервые за весь день стало тихо. Я легла на спину и попыталась вновь заснуть, не обращая внимания на боль, которая терзала обрубки и жгутами расползалась по рукам.

По ту сторону двери лязгнула щеколда. На пороге появилась мать, и глаза у нее горели неистовым огнем, готовым ярко полыхнуть в любую секунду.

Она шагнула ко мне, шепотом велела встать и выставить перед собой руки. На каждую культю бережно натянула вязаную бордовую перчатку, затем нацепила на меня темно-синий жакет с пуговицами спереди. Помогла запихнуть ноги в кожаные ботинки и завязала на них шнурки слабыми узлами. Закончив, встала и указала взглядом в сторону двери.

– Констанс… – начала было я, но мать снова приложила палец к губам.

– Иди, – прошептала она. – Спасайся.

Крепко зажмурившись на мгновение, повернулась и вышла.

Несколько секунд я просто стояла и глядела на незапертую дверь. Где-то в глубине души отчаянно хотелось подойти к ней и закрыть, ведь это против правил. Сквозь щели в стене пробивался ветер, и под напором сквозняка дверь качнулась, снова захлопываясь. Черная дыра, означавшая свободу, становилась все меньше и меньше. Я торопливо, хоть и не очень проворно, проскользнула в оставшийся проем.

Внизу тряпичные стены разошлись от сквозняка – мать вышла из дома. Я тихонько зашагала в сторону кухни. Там еще пахло обедом, в кастрюле стыли желтые остатки лукового супа. От голода желудок свела судорога. Однако куда сильнее кухонных запахов был холодок, тянувшийся от незапертой входной двери. Забыв про еду, я направилась к выходу. Меня не мучила совесть, что я навеки покидаю родной дом. Про Констанс я тоже старалась не думать.

В лесу швы на культях снова разошлись, и кровь с громким стуком закапала на стылый подлесок. Если кто-то пойдет за мной по пятам, то сразу увидит, куда я направляюсь, – алые монетки, блестевшие в лунном свете, отмечали путь к хижине Джуда.

Глава 43

У всех женщин, которых я знала, были задубевшие ладони, точь-в-точь как жесткая коровья кожа, с большими мозолями и шершавыми, будто кошачий язык, пальцами, оставляющими уродливые синяки, когда меня предостерегающе хватали за плечи.

Этими руками вскапывали грядки и скребли белье на стиральной доске, а еще укачивали младенцев, запихивали им в рот кусочки отварного картофеля и вытирали щеки в слабом подобии заботы. У любви наших матерей был стальной взгляд.

Я спрашиваю у доктора Уилсона, где моя мать. Тот смотрит на меня, словно не зная, что сказать, но в конце концов говорит. Она в кризисном центре, принимает лекарства, учится обращаться с банковскими картами и печатать на компьютере, набирая статьи из журналов, чтобы пальцы снова привыкли к клавиатуре.

– Можешь навестить ее, если хочешь, – добавляет доктор Уилсон. – Когда тебя выпустят.

Я качаю головой, потому что мысль об этом еще непривычна, она должна укорениться и обрасти плотью.

– А где остальные?

– Тоже в разных центрах. На попечении властей.

Я снова представляю их руки, которые теперь щелкают выключателями, открывают банки с арахисовым маслом, снимают крышки с картонных упаковок… Эти руки не созданы для жизни в городе. Здесь им нет места. Интересно, не хотят ли они отрезать их и получить взамен те, что были прежде?

– А ты не думала о том, чем будешь заниматься, когда тебя выпустят? – спрашивает доктор Уилсон.

– Не особо.

– Ты подавала заявку в программу «Мост»?

Я качаю головой.

– Не вижу смысла. Я все равно не пройду, тем более она только для тех, кому на момент освобождения не будет восемнадцати. А я, наверное, поеду в Биллингс и…

– Значит, ты сдалась.

– Наверное.

– И тебя вполне устраивает положение дел.

– Что вы хотите от меня услышать? – раздраженно спрашиваю я.

Опускаю голову, чтобы подпереть ее руками, но вовремя спохватываюсь. Постоянно забываю, что рук больше нет. Столько дней уже прошло, а я никак не привыкну.

– Они забрали у меня руки, – говорю я. – Те полицейские. Сказали, что их, скорее всего, сожгут, представляете? После Пророка и ваших властей у меня, видимо, совсем ничего не останется…

– А какая разница, сожгут их или нет?

– Они… они были моими. Знаете, каково это, когда без спроса отнимают часть вашего тела?

Доктор Уилсон отрицательно качает головой.

– Тогда не спрашивайте… Да, это странно. И даже мерзко. Но я хотела бы получить их обратно. Они мои. Так было бы… ну, справедливо, что ли.

– Каждому из нас доводилось что-то терять, – говорит доктор Уилсон. – И чаще всего вернуть потерянное невозможно.

Конечно, он прав, и все же тихий голосок в глубине сознания твердит, что руки – мои. Мои, насколько это возможно. Пока их нет, я буду злиться на весь мир – так сильно, что порой мне хочется разнести его в клочья.

Глава 44

Осталось всего два месяца до моего дня рождения. Два месяца до того момента, когда будет принято решение, выйду я на свободу или нет. Стало уже совсем тепло, пришло раннее лето. Будь я в Общине, щеки давно обгорели бы и начали шелушиться. А здесь я сижу под замком. Во дворе есть загоны для тех, кто ходит на тренировки, но я даже представить не могу, как по своей воле взять и запереться в клетке. Поэтому, если не считать тихого жужжания кондиционеров, я и вовсе не знала бы, что сейчас лето.

Сегодня нас везут в предгорья на общественные работы – не всех, разумеется, а только тех, кто не сбежит. Я попросила миссис Нью включить в списки и меня.

– Я уже давно не закатывала истерик, – напоминаю ей.

– Тебя всего две недели назад выпустили из карцера после драки с Кристал Смит.

– Это вышло… случайно, мы просто друг друга не поняли. Не волнуйтесь, я буду вести себя хорошо.

– Минноу, дело не только в этом. Понимаешь ли, по некоторым причинам ты… не в лучшей физической форме. А вас ждет отнюдь не отдых на свежем воздухе. И вообще, зачем тебе это нужно?

– То место, куда вы едете, – принимаюсь я объяснять, – находится недалеко от гор, где я выросла. Я хочу посмотреть, вернуться. Мне кажется… Мне кажется, это важно.

Миссис Нью поджимает ярко накрашенные губы.

– Хорошо. Но упаси господь, если что случится. Я отмечу, что ты едешь в награду за примерное поведение. Не для работы. Ты не должна делать ничего тяжелого, ясно?

* * *

Утром хриплый голос надзирателя по внутренней связи велит нам собраться в столовой для инструктажа. Когда я выхожу из класса, Рашида с тоской глядит мне вслед. Столы уже сложены гигантскими пирамидами и сдвинуты к стенам, линолеум блестит там, где по нему только что прошлась швабра.

Энджел появляется сразу вслед за мной. Ей тоже каким-то чудом позволили ехать – но не в награду, наверное, а за взятку. Потом входит Трейси с еще двумя незнакомыми девушками и, завидев меня, выдавливает улыбку.

– Мы едем на сбор урожая, – поясняет миссис Нью, стоя в центре зала. – По сути, ваша задача – собрать фрукты с нескольких акров дикого сада. Обычно нанимают частных подрядчиков, однако бюджет властям урезали, а убирать фрукты по-прежнему надо.

– Разве это не эксплуатация детского труда? – перебивает ее Энджел.

– Это совершенно добровольная экскурсия, которая продлится почти весь день, – невозмутимо поправляет ее миссис Нью.

Она объясняет, что на запах созревающих фруктов с гор могут спуститься черные медведи, а в тех краях много жилых домов. Медведи жрут опавшие яблоки и сливу, иногда с голоду могут задрать шелти или шпица. Даже не с голоду, а ради забавы.

Если я чему и научилась в колонии для несовершеннолетних, так это тому, что убийство – тоже своего рода развлечение. Иногда в определенный день совершенно нечем заняться. Будь по телевизору интересная передача или проходи на стадионе футбольный матч, ничего страшного не случилось бы. Некоторые преступления, как ни старайся, предотвратить не выйдет – потому что сперва надо избавиться от скуки, а это невозможно.

В дополнение к ярко-рыжим комбинезонам нам выдают тяжелые походные ботинки и толстый кожаный пояс. Энджел помогает мне завязать шнурки и застегнуть пряжку.

– А для чего он? – спрашиваю я.

– Чтобы приковать нас цепями к сиденью. Не больно-то хочется ехать в тюремном автобусе, когда пассажиры сидят сами по себе.

Очень медленно мы выходим из тюрьмы на слепящее солнце и выстраиваемся в ряд. Я запрокидываю голову, согреваясь до самых костей. Девушки усаживаются в желтый автобус.

– Тебя, наверное, и нет смысла заковывать… – бормочет сержант Проссер. – Что ты можешь сделать – ботинками помахать?

– Из-за ботинок меня сюда и отправили, – говорю я.

Энджел на кресле впереди хохочет.

– Ну-ка пасть захлопни! – рявкает сержант Проссер. – А ты живо села!

Я плюхаюсь на жесткое пластиковое сиденье, и меня цепью приковывают к полу. Напоследок, уже застегнув замок, сержант Проссер больно дергает за пояс.

За окнами автобуса мимо нас скользит Миссула. От мерного качания начинает подташнивать, а мышцы, которые держат глазные яблоки, уже ноют, но я никак не могу отвести взгляд от картинки за стеклом. Она меня буквально завораживает: и кольцо опавших сосновых иголок под каждым деревом, и незнакомые цветы, проклюнувшиеся из земли, и слепящее солнце, укрывшее все будто белым целлофаном.

На проселочной дороге, окружавшей дикий сад, автобус поднимает волну пыли. Мы выгружаемся, и в кольца на наших поясах пропускают тонкий стальной трос, обшитый пластиком, чтобы у нас была хоть какая-то свобода перемещения. Энджел стоит прямо передо мной. Я последняя.

– Так, леди! – напыщенно заявляет сержант Проссер. – Сейчас вам предстоит сделать доброе дело, причем многим впервые!

Звенящей змеей ядрено-оранжевого цвета, какого в природе не бывает, мы бредем через траву высотой по колено. На деревьях висят плоды в форме колокола, желто-зеленые и крапчатые. Висят так низко, что можно дотянуться зубами. Они пахнут новорожденной осенью. Груши.

Мы с Энджел уходим дальше всех, стальной тросик с легким свистом трется о металлические петли на поясах. Здесь, глубоко в лесу, чужие голоса почти не слышны. Груши еще не созрели, поэтому не падают. Миссис Нью объясняла, что в таком случае надо взяться за дерево и хорошенько потрясти. Энджел хватает ветку и от души встряхивает. На землю сыплется грушевый дождь. Энджел начинает закидывать плоды в деревянный ящик.

Я опускаюсь на колени в траву и обрубком перекатываю одну грушу по ноге до самого живота и тоже бросаю в ящик. Энджел тем временем собрала уже штук двадцать.

Мне это быстро надоедает, и я подхожу к ближайшей груше, свисающей с ветки. Открываю рот и провожу зубами по твердому, но уже упругому бочку. На вкус он терпкий и сладкий.

Трос вокруг талии ослабевает – охранники дают слабину, чтобы девочки могли залезть на деревья и дотянуться до верхних ветвей. Несколько минут я иду одна, запрокинув голову и видя перед собой только древесные кроны, серо-стальные горы и небо. Ни разу не гуляла в лесу с тех пор, как сбежала из Общины. Наверное, придется заново привыкать к дикой природе, к теням, расцветающим под каждым деревом, и к тому, что здесь никогда не бывает по-настоящему тихо.

«Хочу ли я этого?» – спрашивает голосок внутри.

Последний раз, когда я видела над собой небо, оно было укрыто дымом от пожара. Теперь же небо ярко-синее и излучает голубое тепло, под которым я почти забываю про огонь. Забываю про последние минуты жизни Пророка, комнату, похожую на печь, и дым, лентами вьющийся под крышей. Иногда все, что я помню о той ночи, – это серый дым. Пытаюсь понять, что было раньше, но память расплывается, теряясь в удушливом тумане.

Если забыть про тихие голоса, пробивающиеся сквозь стены леса, и серебряный шнур на талии, кажется, что я одна – так далеко я зашла. Взгляд падает на полосу деревьев за лугом. Там начинаются по-настоящему дикие места – растут темные сосны, никогда не впускавшие под свой полог солнечный свет.

На опушке леса мелькает мужской силуэт. На исхудалой до костей фигуре висит рваная одежда. Кожа у юноши густо-коричневая, а штаны болтаются на подтяжках.

Я смотрю на него, а он глубоко запавшими глазами – на меня.

– Джуд… – шепчу я.

И торопливо оглядываюсь – не слышит ли кто. Энджел забралась на дерево, видны лишь ботинки. В голове пульсирует одна мысль – никто не должен его увидеть! Иначе Джуда схватят или прогонят.

Я иду к нему через сад, но веревка тянет меня обратно. Джуд осторожно вылезает из-под сосен и короткими перебежками, прячась то за одним стволом, то за другим, подбирается ближе и бочком подходит к дереву, у которого я стою.

На лице у него бескрайнее удивление. Скулы торчат. Отощал до ужаса. Нос сломан и съехал в сторону, под глазом – пурпурный серп синяка. На плече висит мешок, в котором перекатывается что-то круглое. Видимо, до нашего появления Джуд тоже обносил грушевый сад.

– Ты живой? – шепчу я, и на глаза наворачиваются слезы. – Я думала, тебя убили…

Голос у него звучит хрипло, словно он давно не разговаривал.

– Я думал, тебя тоже.

Кончиками пальцев Джуд гладит меня по щеке. Руки у него дрожат.

– Ты правда настоящий? – шепчу я.

– Я уже и сам не знаю. – Он пожимает плечами. – Я давно ничего не знаю…

Я не могу коснуться его лица, поэтому наклоняюсь вперед, закрываю глаза и губами провожу по шрамам у него на щеке, ощущаю теплое дыхание из носа и безмерную легкость от того, что вновь чувствую его кожу. Нахожу губами открытый рот, и мы исступленно целуемся.

Джуд пахнет нечищенными зубами и отчаянием.

– Как ты выжил? – шепчу я.

Он утыкается лбом в изгиб моей шеи и качает головой.

– Понятия не имею. Помню только, как все кинулись меня избивать и стало темно. А потом… не знаю, как описать… пришел ангел, настоящий, в ореоле рыжего света, с белыми волосами.

– Белыми? – переспрашиваю я. – Точно?

– Да. И ангел меня унес. Очнулся я уже в лесу. Проснулся, потому что в воздухе был огонь. Ветер дул в другую сторону, но сильно пахло дымом. Я встал, нашел какую-то пещеру… Там и поселился.

– Тебе сильно досталось? – спрашиваю я.

– Хуже всего было не знать, что с тобой, – отвечает Джуд.

Судя по заплывшему до сих пор глазу и тому, как неестественно он держит плечо, беззастенчиво врет.

– Почему ты не пришел в город? Надо было найти врача.

Джуд кривится.

– Это место еще злее, чем я думал. Даже с холмов понятно. Ты видела здешние машины? И как пахнет там, внизу? Отрава же чистая… А грохот? И одежда жутких цветов…

– Вроде такой? – Я поднимаю ногу, демонстрируя свой комбинезон.

– У тебя нет выбора.

Он переступает с ноги на ногу и морщится.

– Джуд, тебе надо к врачу, – говорю я.

– Все нормально.

– Ты весь переломан.

– Заживет.

– Так, юные дамы! – кричит сержант Проссер. – Пакуемся!

Я оглядываюсь.

Энджел спрыгивает с дерева. Она смотрит на меня, и я понимаю, что нас заметили. Отворачивается и бредет обратно к дороге.

– Мне надо идти, – шепчу я.

– Зачем? – спрашивает Джуд. – Пошли со мной.

– Как это с тобой? – удивляюсь я.

– Я твой замок в два счета ломиком вскрою.

Он дергает за кольцо на поясе и тянет меня ближе, запуская руку в мешок.

– Джуд… – говорю я. – Погоди-ка.

– Зачем?

– Я… я не уверена, что могу с тобой пойти.

Слова звенят в неподвижном воздухе. Лицо у него перекашивает в болезненной гримасе, от которой в груди перехватывает дыхание.

– Почему не можешь? Я тебя сейчас освобожу.

«Но тогда я пропущу урок по чтению», – хочется сказать ему в ответ.

Я мотаю головой.

– Меня отправили в тюрьму за дело, Джуд. Я должна через нее пройти. Я… Мне нужно время.

– Ничего не понимаю, – бормочет он. – Та пещера, о которой я рассказывал… Минноу, в ней уютно. Безопасно. Рядом хороший ручей. Мы можем жить там вдвоем, вместе.

– В пещере? Джуд, я не уверена, что смогу жить в таком месте. И тебе не следует.

– А сама ты где сейчас живешь? Разве в пещере не будет лучше?

– Лучше, чем в тюрьме? – спрашиваю я.

– Мы были бы там счастливы.

– Мы были бы совершенно одни.

– Мы были бы вместе, – не сдается он.

– Этого мало, – говорю я.

Говорю чистую правду. На самом деле именно так.

Джуд сереет лицом. Я наконец слышу тонкий голосок в сознании, который старательно прежде глушила. Он вопрошает, нельзя ли вырасти из человека, как в свое время мы выросли из домика на дереве?

– Знаю, это трудно понять, Джуд, но я не могу с тобой пойти. Я не могу взять и убежать от того, что у меня есть.

– Ты выбралась из одной тюрьмы, чтобы попасть в другую?

– Джуд, все не так просто…

– Минноу Блай! – орет из-за деревьев сержант Проссер.

Шнур на талии натягивается, дергая меня назад.

Я поворачиваюсь к Джуду.

– Я… Мне пора. – Глаза застилают следы.

– Постой! – говорит он. – Пещера, где я живу… ты легко ее найдешь! Она к югу от того места, где изгибается большая река, помнишь? Около пруда с цаплями, где мы как-то раз ловили рыбу. Найди меня. Найди! – умоляет Джуд.

Последний раз оглянувшись через плечо, я со всех ног бегу к автобусу.

Глава 45

Меня словно испепелили – вот что я чувствую, когда думаю про Джуда. Ощущаю, как клетки сгорают одна за другой. Представляю себе пещеру, где он живет в еще большей глуши, чем Община, на расстоянии целой жизни от человека. Вспоминаю, как криво сросся у него нос, как изможденно он шагал, будто переломы до сих пор не зажили. Джуд совсем не похож на себя прежнего… Впрочем, все мы изменились за последний год. Даже домик на дереве – и того больше нет, хотя он выдерживал и лютые зимы с сугробами по колено, и лето, столь жаркое, что в Общине нечем было дышать от вони потных тел. Все, что объединяло нас с Джудом, случилось именно там.

Это Джуд нашел меня в ту ночь, когда я убежала. Он стоял возле лиственницы и рубил дрова, крепко сжимая топор. Улыбнулся было, но тут же ошарашенно уронил челюсть, увидев мои обрубки. Я не понимала, что падаю, пока Джуд меня не подхватил.

Мы свалились на землю, и после этого я помню только отдельные картинки: топор Джуда в куче пожелтевших сосновых иголок, рукава моего платья, измазанные кровью. Кровь была повсюду, даже на рубашке Джуда.

Остаток пути он нес меня на руках. В дверях хижины нас встретил отец Джуда. Кожа у него была бледной, а щеки – ярко-красными; потом я узнала, что у Вейлона всегда такое лицо, как будто от здешних суровых зим и крепкого алкоголя под кожей лопнули все кровеносные сосуды. Он напоминал мне тень Джуда, менее живую его версию с растрепанной седой бородой и изумленным взглядом – словно отказывался верить своим глазам и признавать мое появление, перевернувшее привычную им жизнь.

Джуд протиснулся мимо отца в открытую дверь и уложил меня на диван. Хорошо разглядев свои обрубки, я начала дрожать. Сердце сердито задергалось в груди, а пальцы на ногах, напротив, пожелтели, как от нехватки крови.

– Это что еще за хрень? – хрипло каркнул Вейлон. Говорил он невнятно, но не потому что был пьян. Он всегда так разговаривал, не смыкая губы до конца. – Кто она такая?

– Ее зовут Минноу.

– Она из той секты?

– Да, и ей очень-очень плохо. Господи, даже не представляю, как ей плохо…

– Почему она вся в крови?.. – Вейлон замолчал, увидев мои руки, и изумленно прижал к губам ладонь. – Это они с ней сделали?

– Помолчи, па! Лучше займись чем полезным, – рявкнул на него Джуд. Он крепко сжимал мне запястья, пытаясь остановить кровь.

Беспомощно оглядев комнату, Вейлон выбежал через заднюю дверь.

– Все будет хорошо, – прошептал Джуд дрожащим голосом.

Вейлон влетел обратно в хижину, потрясая квадратной бутылкой, почти до краев полной прозрачной жидкости. Наверное, тот самый самогон, от которого ноги тряслись, как желе, а речь во рту превращалась в кашу.

– Папа, нет! Это она точно пить не станет!

– Пусть сама решает, сын, – перебил его Вейлон. – С выпивкой легче терпеть боль.

Я покачала головой.

– Надо промыть раны, – сказал Вейлон. – Боль будет адская, нужно ее чем-то заглушить.

– Н-не хочу, – пробормотала я.

– Ясно. Ладно, я тебя понял, – отозвался тот, велев Джуду принести ведро и нагреть воды. – Скоро у нее начнется лихорадка, если еще не началась. И она почти гарантированно убьет ее. Надо будет сбивать жар.

Джуд принес со двора котелок с водой и поставил на огонь. Раздув тлеющие огни, он опустился передо мной на колени, заслонив собой все, что происходило в комнате. Я видела лишь его лицо. Вейлон окунул оба мои запястья в миску, полную самогона. Я пыталась сдержать крики, чтобы нас не услышали в Общине, но те сами рвались из груди.

– Знаю, знаю, знаю, знаю, – шептал Джуд.

Он держал мою голову на коленях, пачкая кровью щеки. Моргал и плакал, лихорадочно озираясь по сторонам, словно искал хоть что-нибудь, способное унять мне боль.

– Минноу, – сказал он. – Видишь свет?

В хижине было лишь одно окно, сквозь которое виднелись верхушки сосен, залитые лунным светом.

– Это фонарики лесного народца, – сказал Джуд. – Они ростом по колено и зверски кусаются, но если поймать одного, он должен будет исполнить три твоих желания.

Накатила новая волна жгучей боли, и я испустила еще один крик сквозь стиснутые зубы. Знала, что боль невыносима, и все же каким-то чудом продолжала ее терпеть.

Джуд снова заговорил, тихо и пронзительно:

– Я позже схожу, поймаю одну фею, Минноу. Хорошо?

– Хорошо, – машинально прохрипела я.

– Сперва я пожелаю вернуть тебе руки. Потом – чтобы мы уехали отсюда в наш собственный маленький дом, где нас никто не сумеет найти. Слышишь меня?

Я кивнула один раз, другой. Хотя, может, это просто мышцы от боли свело судорогой.

– А в-третьих… В-третьих, я пожелаю смерти человеку, который это с тобой сотворил. Нет, я сам все устрою. Позабочусь о том, чтобы он больше никогда не сделал ни единого вдоха; ни в этом мире, ни в загробном.

* * *

На следующий день, очнувшись, я первым делом извергла на утоптанный земляной пол большую лужу рвоты. Не утерев губ, потому что не было сил поднять руку, медленно уложила голову на диванную подушку. Кожа до локтей стала мертвенно-белой, а культи – распухшими и бордово-красными. На каждой чернела цепочка толстых швов.

– Ты выглядишь хуже смерти, – раздался голос.

Я медленно повернула голову. За кухонным столом сидел Вейлон. Впервые я увидела хижину изнутри. Все предметы интерьера были грубо сделаны вручную. Наверное, сам Вейлон их и смастерил.

– Чувствую себя не лучше, – призналась я.

– Сын про тебя никогда не рассказывал. Ни разу.

– Я про него своей семье тоже не рассказывала.

– Почему? Дети ничего не должны скрывать от родителей.

Я вспомнила, сколько раз Джуд приходил ко мне с синяками и порезами, от которых на коже потом белели шрамы. И сколько шрамов осталось у него в душе.

«Может, стоит самого себя спросить, почему Джуд хранит от тебя секреты?» – подумала я.

Через заднюю дверь вошел Джуд с охапкой дров, свалил у камина.

Вейлон встал и вышел.

Джуд сел рядом со мной на диван. Сегодня глаза у него были сухими, но что-то в них изменилось. Он крепко стискивал челюсти.

– Джуд, что случилось?

– Ничего.

– Нет, правда. Что случилось?

Он вздохнул и потрогал указательным пальцем темный полукруг под глазом.

– Я просто… просто не могу понять.

– Что понять?

– Как такое вообще можно сделать?

– Мой отец служит Пророку.

– Так это твой отец сделал?!

– По приказу.

Я произнесла это не без трепета, только сейчас осознав, что отец отрубил мне руки, повинуясь чужой воле, ради своей веры.

– Но ведь все остальные знали… знали, что тебя… мучают.

– Знали.

– И никто не вмешался. Не заступился за тебя. Как же так? Как?!

Из его глаз полились слезы – злые, страшные.

– Они сумасшедшие, Джуд. Все до одного. А сумасшедшие люди творят странные вещи.

Он открыл рот и произнес так тихо, что я еле разобрала:

– Я его убью.

– Кого? Пророка?

Джуд кивнул.

– Он все равно когда-нибудь умрет, так что я не возьму грех на душу. Но лучше от моей руки. – Он вытянул перед собой ладони, перебирая пальцами. – Хочу, чтобы он смотрел мне в глаза и понимал, что натворил.

Для Джуда по-прежнему все решала сила. Он искренне верил, будто заставит Пророка осознать свои ошибки и раскаяться.

Жаль, что я не в состоянии выразить словами, насколько обыденной для нас стала жестокость. До того момента, пока не увидел меня без рук, Джуд не сознавал, насколько все мы склонны к насилию. Я и сама не колеблясь совершала страшные поступки при первой же возможности, как в ту ночь, когда избила Филипа Ланкастера.

В детстве надо мной часто измывались. Почему же я не могла ответить тем же? Хотя бы самую малость… Просто чтобы понять, что я тоже способна на многое.

Глава 46

После отбоя мы с Энджел сидим бок о бок на моей койке рядом с тусклой настольной лампой, припаянной к раме; я читаю фантастический роман, а Энджел – какую-то заумный учебник по нейробиологии. Через минуту я закрываю книгу и вздыхаю, глядя в темную даль тюремного коридора. Из некоторых камер тоже пробивается свет: девушки допоздна читают или пишут родным письма.

Когда я снова вздыхаю, Энджел хмыкает.

– Опять думаешь про Джуда!

– Ну извини.

– Со мной такого не бывает.

– Чего – такого?

– Чтобы кто-то лез ко мне в голову. Ну, кроме Карла Сагана, разумеется, но он не в счет.

– Я не знаю, что мне делать.

– Ты сидишь в тюрьме. Как будто у тебя есть выбор.

– Когда выйду, я могу найти Джуда. Уйти в лес и больше никогда не возвращаться.

Энджел молчит, водя пальцами по корешку толстого тома.

– В пещерах не бывает книг, – произносит она наконец.

Я киваю. Готова ли я ради Джуда потерять все, что успела получить здесь взамен? Год назад я ни секунды не раздумывала бы. Сейчас…

– Хочешь услышать одну клевую вещь? – спрашивает Энджел.

Я пожимаю плечами.

– Я только что прочитала, будто мозг – самый толстый орган в теле. Он на целых шестьдесят процентов состоит из жира.

– Тогда у тебя мозги, наверное, совсем жиром заплыли, – говорю я.

– А у тебя такие жирные тараканы в башке, что стоит им пёрднуть, как в Китае начинается цунами, – выдает Энджел и хохочет над собственной шуткой.

– Ладно!.. А у тебя столько жира в голове… потому что кое-кто получает в столовой лишнюю порцию куриных наггетсов!

Энджел щурится.

– Так нечестно!

В спящей тюрьме вдруг раздается громкое жужжание отпираемой двери. Я поднимаю глаза в тот самый момент, когда в камеру заходит доктор Уилсон.

– Какого черта? – возмущается моя подруга.

– Энджел, добрый вечер, – говорит доктор Уилсон.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – удивляется моя подруга. – Хотя ладно, забудьте, она вам все разболтала. – Кивает в мою сторону. – Включая расписание моих уроков.

Доктор Уилсон улыбается.

– Энджел, я был бы весьма признателен, если б ты прогулялась немного в компании этой любезнейшей дамы. Мне надо поговорить с Минноу.

– Я сижу здесь, занимаюсь своими делами, и вдруг приходит какой-то незнакомый тип и выставляет меня на улицу? Из собственного дома, можно сказать, – возмущается Энджел. – Это нарушение моих прав. Я вызову адвоката!

– Энджел, тащи сюда свою задницу, – говорит ей снаружи Бенни. – Я угощу тебя пончиком.

– Разве что… Но адвокату я все равно позвоню!

Энджел с Бенни уходят, а доктор Уилсон ставит на пол свой неизменный табурет. Я свешиваю с койки ноги, желая поскорей услышать, зачем я понадобилась ему в столь поздний час.

Доктор Уилсон задумчиво жует губы.

– Что заставляет людей убивать?

– Вы уже спрашивали.

– Считай это повторением пройденного материала.

– Вы явились посреди ночи, чтобы устроить мне экзамен?

– Отвечай на вопрос.

– Психические расстройства.

– Дальше.

– Гнев.

– Дальше.

– Месть.

Доктор Уилсон вскидывает подбородок.

– Поясни.

Я на минуту замолкаю.

– Когда думаешь, что так будет правильно. Веришь, что человек заслуживает смерти.

Доктор Уилсон кивает.

– Говорят, Пророк заслужил такую участь.

– Я могу только согласиться.

– А кто еще думает так же, как ты?

– Понятия не имею. В Общине его все обожали.

– А что насчет твоего отца?

Я пожимаю плечами.

– При чем тут мой отец?

– У нас новая версия – что он может быть причастен к смерти Пророка. У него мог появиться мотив.

– Какой еще мотив? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Прочитай это вслух, пожалуйста.

Доктор Уилсон протягивает мне листок бумаги в пакете для улик. Я сразу узнаю отцовский косой почерк. Бумага вся мятая и в темных пятнах, будто ее складывали много раз и терли сгибы пальцами.

– Правдивый и искренний рассказ Самюэля Иезекиля Хирама Блая.

Я поднимаю голову.

– Пророчество моего отца?

– Ты о нем знала? – спрашивает доктор Уилсон.

– Разумеется.

Он кивает.

– Надо, чтобы ты подтвердила его подлинность.

Я читаю текст.

В цехах фабрики горестно стучали машины. Тихими здесь были лишь души, облаченные в синие комбинезоны и желтые пластиковые очки. Внезапно шум начал стихать, пока не умолк совершенно. Замерло все. Никогда еще я не слышал, чтобы в цехах стало так тихо. Звон, точно чистое сияние, заполнил все пространство. С высокого потолка, где гнездились гроздья ржавой изоляции, спустился архангел, и был он праведным и святым, сотворенным из миллиардов светящихся точек, с ликом прекрасного дитя. И дал мне архангел наставления на своем языке, какого больше никто не слышал: «Должен ты следовать за Пророком в леса и никогда не возвращаться».

– Почерк его, – киваю я. – Он не раз рассказывал нам эту историю. Которая убедила людей в конце концов уйти в Общину.

– Очень хорошо. Спасибо.

Доктор Уилсон убирает листок обратно в портфель и встает с табурета.

– Постойте-ка! А какой у него был мотив?

Тот снова садится.

– Эта бумага свидетельствует о том, что твой отец тоже считал себя пророком.

– Вы думаете, мой отец убил Пророка… чтобы занять его место?

– Вполне вероятно.

– Глупости! Мой отец верил каждому его слову. Посмотрите только, что он со мной сделал!

Я закрываю глаза, утратив вдруг способность дышать, когда вспоминаю топор в руках отца и Пророка, вопящего ему на ухо: «ДАВАЙ! НУ ЖЕ! РУБИ!»

– Мы не можем упускать из виду такую возможность, – доктор Уилсон качает головой.

– Никто не пошел бы вслед за моим отцом. Никто, слышите!

– Как по мне, в Общине некоторые люди уже начинали видеть Пророка насквозь. Его не раз ловили на лжи. Многим не нравились его ответы.

– О чем вы вообще говорите?

– Женщины, которые спаслись из огня, теперь сами воспитывают своих детей. Некоторые по-прежнему живут вместе, как сестры, но разделяют детей на своих и чужих. Это ведь прямое нарушение заветов Пророка, так?

– Да, – соглашаюсь я. – Мы не должны были знать, от кого родились.

– Так вот, те, кто выбрался, теперь всячески открещиваются от прежних традиций Пророка. Многие даже уехали. Помнишь Донну Джо, вторую жену твоего отца? Она увезла своих детей в Лос-Анджелес, живет теперь у прежних друзей из колледжа. Похоже, Минноу, ты не единственная кевинианка, отринувшая веру.

– Если бы Пророк был жив, они все сразу вернулись бы, – говорю я. – Уж я-то знаю.

– Может, и так. Однако теперь все по-другому. Он очень долго удерживал их вместе, как магнит. Сейчас, когда его нет, стали видны все трещины. – Доктор Уилсон ерзает на своем табурете. – У каждой религии есть свои правила. Каждый Бог обязан их соблюдать, иначе ничего не получится. На что способен Бог у кевинианцев?

– На что угодно. – Я пожимаю плечами.

– Что угодно? Он вправе карать? И награждать?

– Да.

– Вмешиваться в людские жизни?

– Да.

– Создавать миры?

– Да, – говорю я и вдруг замолкаю. – Постойте-ка. Нет, не может. Он родился только в семнадцатом веке.

– Кто же тогда создал Вселенную, если не Бог?

– Не знаю… Никогда не спрашивала.

– Никогда не спрашивала? И никто не спрашивал?

– Мне это не приходило в голову… Не глядите на меня так!

– Извини. Просто интересно.

– Что интересно?

– Удалось ли ему создать религию.

Глава 47

Пару дней спустя доктор Уилсон заходит ко мне в камеру ужасно усталый, с запавшими глазами и поросший щетиной.

– Что с вами случилось? – спрашиваю я.

– Ездил в Дип-Лодж.

– В тюрьму?

Он кивает.

– Твой отец пытался покончить с собой. Я говорил с ним два дня назад, сказал, что есть основания полагать, будто он виновен в смерти Пророка. В ту же ночь он пытался повеситься.

– Выжил?

Доктор Уилсон кивает.

– Это доказывает его вину?

– Он невиновен, – говорит вдруг доктор Уилсон. – Мы не стали предъявлять ему обвинения.

– Почему?! – в ярости выплевываю я.

– Мы опросили его жен и старших детей. Все они утверждают, что в ту ночь он не выходил из дома.

– Значит, врут!

– Вряд ли, потому что их показания сходятся до мельчайших деталей.

– Нельзя его отпускать! Давайте я подтвержу, что видела его. Я могу. Вдруг я что-то вспомнила!

– Раньше ты утверждала, что в тот день тебя не было в Общине, Минноу. – Доктор Уилсон сверлит меня взглядом. Я отворачиваюсь. – В любом случае не знаю, годятся ли твои показания. – Он устало трет глаза. – Некоторые говорят, что видели в кустах человека, похожего на тебя. Твой отец, например, утверждает, что это была именно ты.

Я плотно зажмуриваю веки.

– Думаете, Пророка убила я?

– Нет, – отвечает доктор Уилсон. – Но ты знаешь, кто это сделал. И думаю, хватит нам ходить кругами.

Я чувствую, как внутри все распускается, будто пряжа из мотка. Я вот-вот потеряю хватку, упущу контроль. Потому что уже почти готова рассказать ему правду. Рассказать прямо сейчас, наплевав на любые последствия.

Однако что будет дальше?.. По словам Энджел, если признаться, доктор Уилсон упрячет меня за решетку до конца дней. Хотя он не такой. Он хочет помочь мне, он…

«Он коп», – раздается в голове голос Энджел, будто это все, что определяет его натуру.

– Что заставляет людей убивать? – спрашиваю я.

Доктор Уилсон устало улыбается.

– Разве мы это уже не обсуждали?

– Хочу знать, что думаете вы.

– Думаю, прежде всего стремление к власти. Желание делать все, что душе угодно.

– А кто был самым влиятельным человеком в Общине? – спрашиваю я.

– Сама скажи.

– Пророк.

– Я не готов заподозрить Пророка в собственном убийстве.

– Почему нет? Почему бы не предположить самоубийство?

– У него не было причин кончать с собой.

– Он психически больной. Сами говорили.

– У него не было склонности к суициду.

До чего же огорчится доктор Уилсон, узнав все-таки правду… Потому что он ошибается. В какой-то мере Пророк и впрямь совершил самоубийство. Своими руками смастерил оружие, которое его сгубило.

– Чуть не забыл. Я принес тебе подарок.

Доктор Уилсон достает из портфеля сверток и кладет на мою койку.

Это подержанный экземпляр «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» в мягком переплете.

– Что это?

– Думал, ты уже знаешь, что такое книги.

– Знаю. – Я оскорбленно поджимаю губы. – Зачем вы мне ее принесли?

– Мой сын любил Томаса Харди. Думаю, тебе понравится.

– Ваш сын? – спрашиваю я.

Доктор Уилсон кивает.

– Иона.

– Я… я гляну. Если будет время.

Как только он уходит, я сразу открываю обложку. На заднике еще висит ценник из букинистического магазина в Миссуле – доктору Уилсону книга обошлась в целых два доллара. Отчего-то мне приятно, хотя сама не знаю почему.

В книге есть много такого, чего я не понимаю, и оно так и остается черными буквами на страницах, однако есть вещи, которые я снимаю легко, как жирную пленку с парного молока. Всю полученную информацию я раскладываю по полочкам, сортирую внутри головы.

Один абзац я перечитываю снова и снова.

Не знаю, как там привидения, а вот наши души могут выйти из тела, даже пока мы живем. Это очень легко почувствовать; нужно только лечь ночью на траву и смотреть прямо в небо, на какую-нибудь большую яркую звезду и думать о ней все время, – и тогда почувствуешь, что находишься за сотни миль от своего тела и оно тебе как будто совсем не нужно.

Я ложусь на матрас и гляжу на койку надо мной… Нет, не то. И под молочно-белый лючок в крыше ложиться тоже, наверное, бесполезно. Впервые я задумываюсь, суждено ли мне снова увидеть звезды. Как добраться до них поскорее? Попробовать, вдруг и у меня получится, как у Тэсс? Хочется узнать, осталось ли во мне хоть что-то, способное беззаботно парить в воздухе…

Глава 48

– Эй, – тихонько шепчет мне Энджел после отбоя. – Глянь-ка!

Она сидит на корточках возле моей койки и держит в руке ключ-карту.

– Ты что, украла ее? – щурюсь я спросонья.

– Не совсем. Ты же знаешь, я дружу с охраной.

– И что ты сделала? – с опаской уточняю я.

– Да ладно тебе, не торговала я наркотиками, если ты этого боишься. Скажем так, я договорилась с Бенни, что целый месяц буду вести себя паинькой, и сегодня как раз истекает срок, поэтому ей пришлось выполнять свою часть сделки, иначе я расскажу миссис Нью, как она смотрит по телику сериалы, вместо того чтобы следить за нами во время занятий. Хотя хороший фокусник, конечно же, свои секреты никогда не выдает!

Энджел заметно взбудоражена.

Я откидываю одеяло и встаю.

– Куда идем?

Она оглядывается через плечо.

– В святая святых.

* * *

Мы на цыпочках выбираемся в коридор – Энджел, видимо, давно готовила вылазку, потому что камера не заперта, – и, поднявшись по лестнице, утыкаемся в тяжелую стальную дверь. Она подперта кирпичом.

– Шуметь нельзя, – предупреждает Энджел. – Если кого разбудим, Бенни мне башку оторвет.

Она шмыгает за дверь, и теплый ветерок ласково трогает мое лицо.

Мы на тюремной крыше; плоская поверхность усыпана бетонной крошкой, хрустящей под ботинками. Перед нами в сетке огней лежит Миссула, рассеченная пополам черной лентой реки. Бесконечным вихрем по улицам носятся красные огни машин.

– Сегодня идеальные погодные условия, чтобы наблюдать метеоритный поток Персеиды.

Энджел проходит по крыше и садится на самый край, свесив ноги.

В небе проносится первый луч. Я невольно пригибаюсь. За ним целыми десятками сыплют другие. Здесь они не такие яркие, как в лесу – приглушает пелена городского света, – но все равно в них чудятся ракеты, нацеленные нам в голову.

– Это метеориты, – поясняет Энджел. – Осколки, которые носятся по всей галактике. Земная атмосфера – нечто вроде защитного кокона. В нее каждый день падают миллионы небесных тел, и все они сгорают в воздухе.

– Зачем ты меня сюда привела? – спрашиваю я.

– Чтобы прочитать лекцию по мироустройству.

Я качаю головой.

– Что не так? – удивляется Энджел.

– Пророк говорил, будто Община укрыта Божьей дланью, а эти огни – бомбы, которые скидывают на нас язычники.

– В старину люди думали, что метеориты – это слезы Господа. Просто искали объяснение, вот и всё.

– Зачем?

– Наверное, люди не могут без ответов, даже если те притянуты за уши. Уж лучше вранье.

Я киваю.

– Знаешь, о чем Пророк никогда нам не рассказывал? Хотя никто, кроме меня, и не спрашивал… О людях. О том, что нас сотворило. Откуда мы взялись.

– Ты уже знаешь, – говорит Энджел. – Мы пришли со звезд.

– Как это?

– Помнишь про Большой взрыв? Во Вселенной все началось со звезд. Они появились самыми первыми, когда еще ничего не было. Звезды как печи. Внутри варятся планеты и астероиды, а потом взрываются, и вся эта космическая отрыжка плещет наружу. Так образовались Солнечная система, и Земля, и простейшие водоросли, и, наконец, кислород. Крохотные микроорганизмы эволюционировали в животных, а потом, миллиарды лет спустя, появились мы. Вот тебе и ответ. Мы пришли со звезд.

– Это невозможно, – говорю я.

– Ты так считаешь, потому что тебе страшно подумать, будто ты пришла с небес.

– Пророк говорил, звезды – это очи Господа.

Энджел закатывает глаза.

– А про солнце он что рассказывал? Что это такой гигантский зрачок?

– Просто… солнце. Про солнце он ничего не говорил.

– Солнце – тоже звезда, – принимается объяснять Энджел. – И каждая звезда – это солнце, только они очень далеко от нас, поэтому их почти не видно.

В эту минуту над головой у меня лопается холщовый потолок Пророка, стены вокруг разлетаются, и необъяснимое словами давление, давно зревшее изнутри, вдруг с шипением спускает, потому что я осознаю границы Вселенной. Если закрыть глаза, ее можно увидеть: бесконечность за пределами век. Однако сознавая, что я нахожусь в самом крохотном ее уголке, я не чувствую себя ничтожной. Даже маленькая, необразованная и бестолковая, я все равно могу оценить масштабы миров.

И с этой необъятной космической высоты становится совершенно не важно, сама она возникла или ее кто-то сотворил.

Глава 49

Много дней после этого в груди у меня стучат звезды, а в легких будто пузырится газировка, и я просыпаюсь по утрам, думая про города и звезды или вообще ни о чем не думая, несколько драгоценных секунд или даже минут не вспоминая про самое больное: про Джуда, Филипа или Констанс.

И вроде бы это не так уж плохо.

* * *

– Как тебе книга? Понравилась? – спрашивает доктор Уилсон в следующий свои визит.

Я пожимаю плечами в знак согласия. Если по правде, то я последние дни ничего не делала, только думала про звезды и читала книгу про Тэсс из рода д’Эрбервиллей.

– И чем ж она тебе понравилась?

– Тэсс не жертва, – говорю я. – Конечно, всю книгу она страдает. Зато в самом конце дает отпор.

– И каким же образом?

– Убивает человека, который над ней надругался.

Доктор Уилсон кивает.

– Что ты об этом думаешь?

– Он заслужил.

– Тогда по логике и Тэсс, в свою очередь, заслуживает наказания.

– Нет, – отвечаю я. – Он сделал ее жизнь невыносимой. И по праву заслужил смерть.

– И все же убийство есть убийство.

– Иногда оно оправданно. Не глядите на меня так, я вовсе ни в чем не признаю́сь. Порой бывают обстоятельства… – Задумываюсь, вспоминая подходящее слово.

– Смягчающие? – подсказывает доктор Уилсон.

– Да, смягчающие. Если закон их не видит, то это его проблемы, а вовсе не Тэсс.

– Похоже, ты настроена весьма решительно.

– Так и есть.

– Вспомни, несколько месяцев назад ты говорила, что ни в чем не уверена. А теперь совсем наоборот… Как полагаешь, в чем причина столь разительных перемен?

– А тут и гадать нечего. Энджел.

– Согласен, – он кивает. – Я тоже думаю, что Энджел дурно на тебя влияет.

– Она хорошая!

Доктор Уилсон смеется.

– Неужели?

– Она здесь лучше всех!

– Энджел посадили за преднамеренное убийство.

Он говорит так, будто этот факт все объясняет.

– Она защищалась, – не сдаюсь я.

– Неужели? – удивляется доктор Уилсон. – Энджел три часа просидела в спальне с заряженным пистолетом наготове. А когда дядя вернулся, спряталась за дверью, дождалась, чтобы он подошел поближе… И знаешь, что потом сделала? Всадила ему в шею пять пуль, одну за другой.

Я отворачиваюсь, бессознательно складывая культи вместе.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Потому что ты не такая, как она. И не должна во всем ей подражать.

– Энджел дала отпор человеку, который превратил ее жизнь в кошмар.

– А знаешь, сколько убийц выгораживают себя: мол, над ними измывались? Это объясняет мотив – но не оправдывает. Убийству оправдания быть не может.

Доктор Уилсон видит все в черно-белом свете. Он никогда не жил в страхе. Не сжимался при виде высокого мужчины с большими волосатыми руками.

– Мне просто надоело, что жертву судят лишь за то, что она решила сопротивляться.

– Значит, Пророка убил кто-то из его жертв? – спрашивает доктор Уилсон. – Поэтому ты не хочешь мне признаваться? Считаешь, что тот, кто это сделал, не должен отвечать перед законом?

Я стискиваю зубы. Если скажу хоть слово, могу случайно проболтаться. Пока нельзя. Рано.

– Люди вроде вас повсюду видят подвох, мотив, умысел, – говорю вместо этого. – Что бы я ни сказала, вы вывернете мои слова наизнанку. Как было на моем суде. Прокурор выставил меня чудовищем. И не вздумайте утверждать, что вы не такой. Вы…

– Не называй меня «копом».

– Но вы же из полиции.

– А ты – осужденная преступница. Разве я тебя так называю?

Я вздрагиваю. Перед глазами тут же встает Филип, а вместе с ним приходит понимание, что никогда, пока жива, я не стану преступницей.

– Ты и не собиралась ничего мне рассказывать, – доктор Уилсон качает головой. – Я понял это с самого начала. Но надеялся, что со временем заслужу твое доверие. Вижу, не удалось…

Он вздыхает и встает, поднимая свой стул.

– Я вам доверяю… – неслышно шепчу я ему вслед.

Больше, чем кому-либо в жизни.

Однако все равно не так, как стоило бы. Потому что у доктора Уилсона есть сила и власть. А у меня их нет.

Глава 50

Пока я лежала в хижине у Джуда, все мои мысли были про Констанс. Приготовления к свадьбе, наверное, шли полным ходом: стряпали каши и мясные пироги, в больших каменных чашах замешивали мази для первой брачной ночи… Если отрубленные руки изводили меня телесной болью, то мысли об участи Констанс терзали мне душу. До свадьбы, разумеется, оставалось много времени, не меньше месяца, но стоило о ней подумать, как ноги сами несли меня к выходу.

Правда, первые две недели я не могла даже встать от слепящей боли и бесконечной дрожи, а тошнило так сильно, что с тоской вспоминалась та зеленая дрянь, которой меня поили в Общине. Однако даже тогда, сгорая от лихорадки на диване у Джуда, я представляла, как проберусь в отцовский дом, схвачу Констанс в охапку и заберу с собой на свободу.

Эти мысли, сама не зная почему, я держала при себе. Глаза у Джуда все еще были мертвыми, кипели странной энергией, не дававшей ему спокойно сидеть на месте и заставлявшей таскать дрова, пока в комнате не становилось слишком жарко и душно, а от залитого кровью дивана не начинало тянуть железом.

– Они могут прийти на дым, – шептала я. – Дьяконы.

– Пусть приходят, – бормотал Джуд, подбрасывая в огонь еще пару поленьев.

Встать, шатаясь и неловко держа перед собой забинтованные культи, я сумела лишь много дней спустя. Джуд дал мне свои брюки и рубашку на пуговицах и однажды, в безветренный день, когда я сумела подняться на ноги, запихнул мое старое платье в ржавую бочку из-под масла и поджег.

Мне казалось, я чую, как оно смердит: к запаху шерсти примешалась вонь крови и страха, за много лет впитавшаяся в ткань. На деле же я видела лишь тонкую струйку дыма, уходившую в белое зимнее небо.

В хижине Лиландов я оставалась до самого Рождества – праздника, о котором имела крайне смутное представление; младенец, мать и Бог смешались в голове в такую кашу, что ломило виски. Мы ели картошку, вареное вяленое мясо и «Твинки»; потом Джуд с отцом зажгли особые свечи из пчелиного воска и спели пару песен, хотя настроения у обоих не было совершенно. Вейлон сидел в кресле с высокой спинкой и сосредоточенно поглощал из мятой железной тарелки свой ужин. Мы с Джудом устроились на диване, поближе к огню. В доме пахло сосновыми иголками и кожей.

– А что на Рождество делаете вы? – ни с того ни с сего спросил вдруг Вейлон.

– Мы Рождество не отмечаем, – ответила я не сразу. – Хотя весной у нас есть праздник в честь Чада и Золотого медведя. Чад – один из главных наших героев. Он убил страшного зверя, изводившего Америку, и из его шкуры сделал себе шлем.

– Чушь! – фыркнул Вейлон.

– Как и Рождество для Минноу, – перебил его Джуд.

– Рождество – это не чушь! – строго сказал Вейлон.

– Па, может, заткнешься уже?

– Мой долг – указывать на ошибки, когда я их вижу!

Джуд с грохотом опустил свою тарелку на стол.

– Хватит, па! Никому это не надо.

Вейлон опешил, словно получил оплеуху. Разинул было рот, но Джуд заговорил первым.

– Вижу, ты готов обозвать Минноу грешницей, заявить, что она навек проклята, и засыпать нас цитатами из Библии. Так вот, не надо!

– Ты столько лет прятал от меня эту девчонку, бог знает чем занимаясь с ней в лесу… Блудили без продыху, как вижу? Да ты и сам тот еще грешник! – закричал Вейлон.

– А кто из нас без греха, па? – вскипел Джуд. – Это ты меня таким сделал! Это ты заставил меня нарушить самую главную заповедь на свете, потому что я был еще мальчишкой и не понимал, что к чему. Ты – самый страшный грешник из всех нас. И я не буду сидеть и слушать твои проклятия, потому что сам ты проклят, старый пьяница.

Вейлон шумно выдохнул через нос. Джуд подобрался, готовый вскочить в любой момент. В камине лопнуло полено, и в дымоход взметнулись тлеющие угли. Одна из искр упала на диван и прожгла ткань до самых пружин.

– Я… я знаю, что поступил с тобой… неправильно, – пробормотал Вейлон.

– Не то слово, – буркнул Джуд.

– Знаю, что ты заслуживаешь отца получше меня.

Джуд скрестил на груди руки.

Вейлон принялся заламывать пальцы.

– Если честно, я вообще плохо понимаю, что это значит – быть отцом. Тебе никогда не рассказывали, но у нас с мамой до тебя был еще один ребенок. Иезавель. Она родилась красавицей, но в животе у нее было что-то твердое и скрученное. Врачи без денег не принимали, и мы старались лечить ее сами. Потом ей стало хуже. На «Скорой помощи» малышку отвезли в больницу и уложили в маленькую детскую каталку с прозрачными стенками. Иезавель все время плакала от боли и тянула ручки к нам, к твоей маме. Мы даже не успели ее окрестить. Нам показали ее в последний раз, и мама брызнула на нее водой из-под крана, хотя она к тому времени уже умерла. Я не стал говорить, что это бесполезно. Думал, если кто и может указать младенцу дорогу к небесам, то только твоя мама.

Джуд через силу сглотнул, стискивая зубы.

– Мы похоронили Иезавель на кладбище для бедных. На похороны никто не пришел, кроме нас двоих. Многие говорили, это наказание нам за то, что не крестили ее, за то, что родили дитя без брака… – Вейлон покачал головой. – То, что они говорили, не имело никакого отношения к Библии. В их словах вообще не было Бога.

Он вытер лицо рукавом и два раза шумно шмыгнул носом. Потом встал с кресла и открыл заднюю дверь. В комнату ворвался порыв ледяного ветра.

– Пить отправился, – ответил Джуд на мой невысказанный вопрос. – Он никогда не бросит. Эта гадость ему нужна, чтобы совсем не расклеиться. Уж поверь, с выпивкой его терпеть гораздо легче, чем без нее.

– Что будешь делать? – спросила я.

Джуд пожал плечами.

– Кто-то должен за ним присматривать. Один он быстро погибнет.

– А если бы ты мог делать, что хочешь? – спросила я. – Если б мог уйти из леса? Поселиться в городе и начать все с чистого листа? Жить в настоящем доме?

– Этого не будет, – ледяным голосом произнес Джуд.

Никогда еще таким его не видела.

– Почему?

– Мать с отцом сюда не переехали бы, будь в городе хорошо. Там одна отрава. Именно от нее мама и заболела. Грязные деревья, фабрики, от которых нечем дышать, люди, крадущие у тебя воздух… Здесь – единственное место, где можно жить. Я давно уже понял…

– Что понял?

– Почему люди уезжают в такие места. Помнишь, мы часто себя спрашивали, почему они вдруг все бросили? От кого бежали?.. Так вот, ни от кого. И Бог здесь тоже ни при чем, – добавил Джуд, широко распахнув глаза. – Они пришли сюда ради надежды.

– Надежды?

– Надежды на лучшее. На счастливое будущее. Мама часто про подобных людей рассказывала. Раньше они ехали на запад… – Джуд поднял руки, широко растопырив пальцы. – Давно еще, в прежние времена. Их называли первопроходцами… Хорошее слово, скажи?

– Наверное. – Я пожала плечами. – И что?

– А что, если мы тоже так сделаем? Устроимся прямо здесь? Создадим новую цивилизацию – только двое, ты и я?

– А чем тебя не устраивает та цивилизация?

Я махнула рукой в сторону города.

– Она не наша. Мы всю жизнь прожили в этих лесах. Думаешь, легко будет начинать там сначала? Думаешь, нас примут? Нас запрут в приюте, в сиротском доме! Там очень строгие законы. И нас отправят в клетку, потому что мы никому не нужны.

– Что же ты будешь делать, Джуд? Бежать и прятаться?

– Повторяю – мы будем жить вместе, ты и я.

Он улыбнулся, на мгновение опять став похожим на мальчишку, которого я встретила много лет назад. Но сейчас в нем проглядывало что-то незнакомое, чего прежде не было.

– Это уже не в первый раз, Джуд, – сказала я, сама не осознав, что говорю.

– Что не в первый раз?

– Не в первый раз ты хочешь удержать меня силком. Готов даже посадить в папину бутыль от самогона, если б смог.

– А что тебя не устраивает? – недоуменно спросил Джуд. – Я просто не хочу, чтобы с тобой снова случилась беда. Я этого не переживу.

– И говоришь при этом совсем как… как Пророк.

– Хватит! Не смей меня с ним сравнивать! Я не такой! Я и в Бога, кажется, уже не верю. – Лицо Джуда окаменело.

– Не веришь? – удивилась я.

– Нет. Давно не верю.

– Почему ты так думаешь?

– Знаешь, что говорит па, когда я ему перечу? – Он пожал плечами. – «Я привел тебя в этот мир, я тебя могу и убить». Согласись, очень по-божески. Находиться целиком и полностью во власти старика, который и жить-то толком не умеет… – Джуд через силу сглотнул. – Он сказал, что мама теперь на небесах, но мне-то лучше знать. Я еще в тот момент все понял. Когда навел на нее ружье. Нацелил прямо в голову, где, как говорил папа, живет душа. Однако души там не было. Только… только месиво одно.

Он стиснул зубы.

Воздух после слов Джуда сгустился и почернел. Я едва могла дышать, зато он, выговорившись, заметно успокоился. Сел на корточки, взял гитару и рассеянно забренчал.

– Теперь я никогда не научусь играть, – прошептала я, и перед глазами снова встала Констанс.

Я должна ее спасти. Я чувствовала это всем нутром, и хотя меня до сих пор шатало, а обрубки горели огнем, я поняла, что настала пора спасать сестру.

– Джуд, я тут подумала… – начала я.

– Тебе не нужны руки, – заговорил Джуд одновременно со мной. Я закрыла рот, глядя, как он перебирает струны. – Потому что я буду играть вместо тебя. Я ведь помню, что ты мне говорила. И начал сам сочинять песни. Совсем простецкие. Но буду сочинять их тебе до скончания времен.

Он бренчал все быстрее и быстрее, пока звуки не сплелись в мелодию. И запел:

Я увидел ее и пропал

В каждом взгляде и в каждом жесте.

Сердце замерло, я осознал:

Обязательно мы будем вместе,

Несмотря ни на что, будем вместе.

Если выпадет встреча со злом,

Без души, представлений о чести,

Я скажу ему: нет, ни за что!

Все равно мы с ней будем вместе,

Несмотря ни на что, будем вместе

Я построю нам маленький дом

В самом светлом уютном месте —

У пруда и с высоким крыльцом,

Чтобы жили мы там с нею вместе,

Несмотря ни на что, только вместе.

Пусть летят друг за другом года,

Сыплют инеем в косы невесте —

Я сплету ей венок из вьюнка,

И всю жизнь проживем с нею вместе.

Несмотря ни на что – только вместе.

Слова затихли, и Джуд отложил гитару.

– Как тебе твоя песня? – спросил он.

Я кивнула, хотя в груди отчего-то все скрутило в тугой узел.

– Я тут подумала… Подумала о том, что надо вернуться в Общину.

Джуд вскинул голову.

– Зачем?

– Надо вызволить оттуда сестру. Она не дает мне покоя. Пророк сказал, что, если я убегу, он на ней женится. Не просто пригрозил. А заявил при всех.

– Минноу, тебя же убьют, если вернешься. Сама знаешь.

– Она совсем еще ребенок. Только представь, ее силком выдают замуж – а ты сидишь сложа руки и ничего не делаешь.

– Откуда тебе знать, может, свадьбу уже сыграли…

– Может, и сыграли. Но обычно приготовления длятся месяц, а то и два.

– Если попадешься, живой тебя не выпустят.

– Не попадусь. Я сто раз уже сбегала и не попалась.

– Однажды все-таки попалась. И тебе отрубили руки.

– Ну, значит, второй раз их уже не отрубят.

Джуд медленно покачал головой и зажмурился.

– Минноу, я тебя не понимаю…

Да, верно… Я вдруг осознала, как плохо на самом деле Джуд меня понимает. Не понимает, почему я не могу отдать Пророку сестру. Не понимает моего стремления вырваться из этой глуши. Не понимает, почему чужие песни не заменят мне умения играть на гитаре.

– Ладно. В этот раз ты будешь не одна, – сказал Джуд. – Я тебя вытащу, если что.

– Нет, – ответила я. – Оставайся здесь, встретимся после.

– Я тебя одну не пущу. Серьезно. А если наткнемся на того вашего старика, я его убью. Я иду с тобой, и точка, – не унимался Джуд.

В конце концов я сдалась. Может, если он увидит, как это выглядит со стороны, когда люди живут наедине с дикой природой, как воняют в своих тесных клетушках и прячут под замок все, что боятся упустить, – тогда, может, поймет, почему мне так не хочется остаток жизни провести в лесу. Не важно, с ним или без него.

Глава 51

Всю неделю меня мучают то мысли про разбитое лицо Джуда в грушевом саду, то слова доктора Уилсона, сказанные им на прощание. «Ты и не собиралась ничего мне рассказывать». Они сменяют друг друга, как кадры в любимых старых фильмах наших надзирательниц. Я выхожу из камеры только на уроки чтения, а остальное время не встаю с кровати, лежу спиной к стене с жизнеутверждающими цитатами и лишь изредка сползаю с койки, чтобы облегчить мочевой пузырь. Энджел сидит наверху и напевает под нос, ни о чем меня не спрашивая. Когда ерзает, каркас обеих коек шумно скрипит.

– Срочная доставка!

В коридоре стоит Бенни, держит в руке белый конверт.

– Это мне? – Я медленно отрываю голову от матраса.

– Тут так написано. – Она показывает штамп, где синими чернилами выведено мое имя.

– Можете открыть?

– Уже.

Бенни переворачивает конверт, и видно, что его распечатали. Я зажимаю письмо между культями и иду обратно к койке. Зубами вытаскиваю листок и расправляю его на коленях.

Уважаемая мисс Блай!

Рады сообщить, что вы попали в число финалистов программы «Мост». Нам поступило более тысячи заявок от девушек, заключенных под стражу в центрах временного пребывания для несовершеннолетних в штате Монтана, из которых было отобрано пять кандидатур. Наши представители будут присутствовать на заседании комиссии по вопросам вашего условно-досрочного освобождения, поскольку его получение является необходимым критерием для дальнейшего участия в программе.

Я снова и снова пробегаю письмо глазами, гадая, не разучилась ли читать. Напечатанные черными чернилами буквы упрямо не складываются в слова.

Энджел наверху вдруг замолкает.

– Как такое может быть? – спрашиваю я вслух.

Энджел слезает с койки и глядит на мое письмо.

– Я ведь не подавала заявку… – говорю я. – И не заполняла никаких анкет.

Она пожимает плечами, отчего-то пряча глаза. Тут я вспоминаю про эссе, написанное ее рукой, которое лежало на полу. «Поэтому я заслуживаю быть счастливой. Не потому что мне нужна ваша помощь, а потому что так оно и будет – с вами или без вас».

У меня отвисает челюсть.

– Это ты! – выдыхаю я.

– Не понимаю, о чем ты говоришь…

– Ты подала заявку. От моего имени!

Энджел скрещивает на груди руки и сдвигает брови.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Зачем? – Подруга пожимает плечами. – А почему бы и нет? Потому что мне было скучно, а ты сама не собиралась. Потому что здесь нет ничего хорошего, кроме надежды поскорей отсюда выбраться.

Она тяжело садится на пол, приваливается спиной к бетонной стене и прижимает ко лбу руку.

– Почему ты никогда не говоришь, сколько тебе сидеть? – спрашиваю я.

– А зачем нагонять зря тоску?

– Обещаю не расстраиваться.

– Только ныть опять начнешь.

– Не буду, – говорю я. – Постараюсь.

Энджел вздыхает.

– После того как я убила дядю, меня заперли в полицейском участке. Приходил пастор из дядиной церкви. Ну, ты знаешь, из тех, кто лезет со своими проповедями, нужны они тебе или нет. Начал читать лекцию, что я должна покаяться, что я совершила страшный грех и что меня способен простить один лишь Христос… Рассказывал во всех красках, как в аду воняет серой, как будет гореть моя кожа, что чувствуешь, когда Бог навеки тебя отринет… Я в ответ сказала только одно: «Вы опоздали лет на десять».

Энджел фыркает.

– У пастора был такой вид, будто он не понимает, что к чему, поэтому я стала рассказывать, что со мной вытворял дядя. Тоже во всех подробностях. Анатомических. Думала, его стошнит: лицо побагровело, со лба закапал пот. Он встал, хотел уйти, но я не пустила: сказала, что имею право на исповедь. Сказала, что хочу исповедаться, и ему пришлось вернуться. Я рассказала, как пряталась в спальне, а когда дядя открыл дверь, приставила дуло к его кадыку и нажала на спусковой крючок. Как из горла у него брызнула кровь, залив меня с головы до ног. И как приятно это было, потому что я знала: больше он до меня не дотронется. Пастора буквально трясло от отвращения. Только не к моему дяде, нет. А ко мне.

Энджел затихает и долго молчит. Щурится, будто о чем-то думая.

– Хочешь знать, сколько мне дали? Сорок лет, – говорит она. – Сорок. А ублюдкам вроде моего дяди все всегда сходит с рук. Долбаная система!

Брови у нее сжимаются, и по носу течет слеза. Никогда не видела, чтобы Энджел плакала.

– На хрен все! – орет она.

Крик эхом отражается от стен. И я, сама не зная почему, воплю вместе с ней:

– На хрен!

Энджел удивленно поднимает голову.

– На хрен! – повторяет, глядя уже на меня.

– На хрен! – подхватываю я.

Она откидывает голову, закрывает глаза и кричит во весь голос:

– НА-А ХРЕ-ЕН!

– СТО РАЗ НА ХРЕН! – воплю я вместе с ней.

– Какого черта вы тут творите? – доносится из коридора голос Бенни. Она подходит к решетке, недовольно складывая на груди руки.

– Ничего, – хором отвечаем мы с Энджел.

– Слышу я ваше «ничего»… Может, в карцер вас обеих отправить на недельку?

– Мы просто делаем упражнения, – говорю я.

– Да, как велят психологи, – соглашается Энджел. – Нельзя нас за это наказывать. Мы имеем право.

– И будем жаловаться, – киваю я.

– Ладно, тогда ограничимся пока предупреждением, – хмыкает Бенни. – Но если услышу из вашей камеры еще хоть одно ругательство, лично, своими руками отдраю вам рты самым едким мылом, ясно?

– Да, мэм! – нараспев отвечаем мы.

Бенни возвращается на пост. Я улыбаюсь Энджел и шепчу украдкой:

– На хрен.

– На хрен, – бормочет та в ответ и тоже улыбается.

Правда, улыбка выходит грустной: за ней прячется осознание, что не все в этой жизни можно исправить. И порой остается лишь выкрикивать ругательства на пару с лучшей подругой.

Глава 52

Утром к нам в камеру залетает мотылек – крохотный серый комочек, нервно бьющий крыльями. Он замечает на потолке плоскую люминесцентную лампу и начинает биться о пластик.

Я встаю, залезаю на койку Энджел и принимаюсь махать руками, чтобы отогнать его.

– Ты что делаешь? – спрашивает Энджел.

– Помоги, – говорю я, не сводя взгляда с уродливой серой бабочки. – Поймай. Выпусти.

– Зачем?

– Сейчас о лампу убьется…

– Да, с ними всегда так происходит. Они думают, это солнце.

Энджел выразительно глядит на меня, явно понимая, что с мотыльками дело нечисто – какой-то пунктик из моего прошлого. Она убирает книгу и встает, складывая ладони чашечкой. Один ловкий взмах – и мотылек у нее в руках.

Подруга откидывается на изголовье и немного раздвигает пальцы, чтобы показать мне трепещущие крылья, покрытые чешуей и опутанные прожилками из вен. Потом осторожно сползает с койки, подходит к решетке и вскидывает руки, выпуская мотылька к самому потолку.

– Все, – говорит она. – Улетел. На волю.

Я качаю головой.

– Он все равно убьется, только в другом месте.

– Ты не можешь ему помешать, – возражает Энджел. – Это не твое дело.

Она словно понимает, что у меня на уме, какие воспоминания хлынули вдруг в голову. Я хранила их в себе месяцами, отодвинув в самый дальний уголок сознания. Воспоминания о той ночи, когда мы с Джудом вернулись в Общину. О той ночи, когда все рухнуло – окончательно и бесповоротно.

* * *

Ночь выдалась студеной; казалось, застыл весь мир, включая даже воздух. Я посмотрела в сторону, где в пелене белого дыхания стоял Джуд. Деревья вокруг стонали человечьими голосами, замерев в том положении, в каком их застала зима. Я вдруг представила, каково это: мирно дремать ноябрьской ночью и в один миг ощутить, как тело сковывает сталью. Со мной тоже так было: я всю жизнь прожила, словно замороженная. А теперь наконец сумела поднять голову и взглянуть на зимнее небо, вольная идти, куда захочется.

Общину мы нашли по крошечным пятнышкам желтого света, который пробивался сквозь лес, – по окнам домов, где, как я знала, сейчас никого нет. Густо пахло фиолетовым дымом. Значит, все в Зале Пророчеств. Пророк тоже там, пьяный от дыма, с распухшим лицом и блестящими злыми глазами.

Мы обошли мой дом сзади. В сарае закудахтали куры, почуяв человека, кто мог бы их накормить. Джуд повернул ручку задней двери. Мы миновали спальню, пустую кухню и поднялись по шаткой маленькой лестнице в комнату невест. Джуд сдвинул щеколду, и дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно, но я разглядела на тюфяке крохотное тельце. Сестра лежала поверх одеяла, согнувшись тонким белым серпом.

– Констанс, – шепотом позвала я.

Белокурая коса упала на плечо. Губы чуть заметно шевельнулись.

– Ты вернулась, – шепнула она.

– Да.

Я шагнула в комнату.

– Чтобы выйти замуж за Пророка?

– Нет. – Меня передернуло от отвращения. – Ни за что!

– Тогда зачем?

– Чтобы спасти тебя. Забрать с собой. Рассказать о том, что там, в городе, на самом деле.

– Мы и так знаем.

– Нет. Тебе говорили одно лишь вранье.

– Никакое это не вранье…

Хотя в комнате было холодно, щеки у Констанс отчего-то пылали. Лоб блестел от испарины. Что-то не так, что-то неправильно.

– Минноу, – очень тихо произнес Джуд. – Ты глянь на ее…

– Кто он такой? – перебила его Констанс, только сейчас заметив гостя.

– Он пришел со мной спасти тебя. Я хочу, чтобы ты знала, Констанс. Там, снаружи, есть жизнь. Там есть люди, с которыми можно найти свое счастье. Мы с Джудом бежим из этого… из этого безумия. Я хочу, чтобы ты пошла с нами.

– О чем ты говоришь? – удивленно спросила Констанс. – Я выхожу замуж!

– Необязательно. Ты можешь убежать.

Констанс улыбнулась самыми краешками губ.

– Я не хочу бежать! Я хочу быть женой Пророка.

– Минноу! – уже громче и решительнее окликнул меня Джуд, дернув за рукав рубашки.

Он пристально смотрел на Констанс, но не в лицо, а ниже. Я проследила за его взглядом. На коленях у нее двумя гниющими ломтями мяса лежали кривые багровые обрубки.

Меня пробрало морозом. Я вздрогнула каждой клеточкой тела.

– Твои руки – выдохнула я. – Твои руки!

Я упала на колени рядом с тюфяком. Констанс была одета в одну лишь сорочку, манжеты которой едва прикрывали запястья, откуда прежде росли кисти.

Я во всех красках представила картину: как Констанс схватили вдесятером и повалили на землю, хотя она намного меньше меня, не девочка даже, а птичка. Неужели и в этот раз за топор взялся сам отец? Надеюсь, она глядела ему в лицо. И он теперь подыхает от ненависти в ее глазах.

– Минноу, не смотри так испуганно.

Констанс сказала это до того странно, что я невольно уставилась в красное от лихорадки лицо.

– Ты всегда медленно соображала, да? Я сама попросила, чтобы их отрезали.

Перед глазами все поплыло. Сперва размазалось, а потом стало четким, таким четким, что даже на расстоянии я видела кривые полукружья крестиков, вышитых на культях, и слышала у сестры в горле при каждом вдохе хриплое клокотание.

– Когда ты ушла, Пророк снова провозгласил Божью весть, – продолжила Констанс. – Что его новой женой вместо тебя стану я. И я поняла, что должна сделать нечто значимое. Доказать свою преданность.

Я уставилась на нее. На девочку с ярко-синими глазами, которую видела еще несмышленым младенцем, крохотным красным комочком, исходившим паром в то зимнее утро, когда она появилась на свет. С пучком белых волос на макушке и слепо шарящими вокруг ладошками.

– Ты… ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? – крикнула я.

– Какая разница, когда у тебя есть высшее призвание.

– Ты чокнутая! – заорала я срывающимся голосом, и глаза защипало от слез. – Да ты просто больная!

– Я больная? – усмехнулась Констанс. – Это ты нарушила наши заветы, причем осознанно. Ты ведь знала, что бывает с девушками, которые вступают в брачные отношения до свадьбы. – Констанс покачала головой. – Еще и с райманитом… Это ты больная! И будешь проклята навеки!

Она широко распахнула глаза. Чего так испугалась? Неужели… меня? Констанс живет в ожившем кошмаре – и боится меня?

– Можешь врать мне, – сказала она. – Можешь врать самой себе. Но Бога тебе обмануть не удастся.

– Заткнись! – Я хлестнула ее по лицу, и она повалилась, выставив перед собой руки, совсем слабая от лихорадки и неспособная даже лишний раз пошевелиться. Раны у нее были свежими, поэтому, когда она замахнулась в ответ, то лишь слабо мазнула меня по щеке, заскулив от боли.

Я пихнула ее локтем, и она снова упала на тюфяк. По лицу сестры потекла тонкая струйка крови.

– Минноу, уходим, – выдохнул Джуд. – Живо! Нас могли услышать.

– Она идет с нами, – сказала я.

– Что? – опешил он. – Она же не хочет!

– Не важно. Ей промыли мозги. Я не отдам ее Пророку.

– Но она собралась за него замуж.

– Ей всего двенадцать!

– Отлично! – рявкнул Джуд. – И как ты собираешься ее уговаривать?

Я посмотрела на Констанс, и та с вызовом поджала губы.

– Никак, – сказала я. – Добровольно она с нами не пойдет. Поэтому заберем ее силой.

Глава 53

– Вы вернулись, – говорю я, снова увидев доктора Уилсона в коридоре.

Думала, он опять пропадет на целую вечность.

– Пока да. Хотя и ненадолго – через пару дней уезжаю.

– У меня скоро комиссия, – напоминаю я. – В конце недели, когда день рождения.

Доктор Уилсон кивает.

– Вы придете?

Он молчит. И вместо ответа спрашивает:

– Что читаешь?

Я опускаю глаза к библиотечной книжке у меня на коленях и сдвигаю руку, чтобы показать название, написанное на фоне закрученной в спираль галактики.

– Про космос, – говорю.

– Интересно?

– Да. Я многое узнала.

– Расскажи что-нибудь, – просит он.

– Вам?

– А кому еще? – Доктор Уилсон хмыкает. – Расскажи самое интересное, что ты узнала. Самый потрясающий факт во Вселенной.

Сперва я молчу. Щеки заливает жаром, и я вдруг понимаю, что прежде никто не просил меня чему-то его научить. Я ведь ничего не умела. Ничегошеньки не знала.

– Бо́льшая часть энергии на Земле происходит от Солнца, – принимаюсь объяснять я. – Мы питаемся солнечной энергией. А знаете, что все живое на Земле, включая людей, возникло в результате звездного взрыва? Мы – осколки звезд, упавшие с неба.

– Ух ты, – говорит доктор Уилсон. – И правда здорово.

– Я вот часто теперь думаю… Джуд ведь ни о чем этом и понятия не имеет. Он, кстати, выжил. Только не спрашивайте, откуда мне известно. Он хочет, чтобы я нашла его там, в горах. Но ведь если я найду его и расскажу, он все равно не поймет. А я поняла. Почему?..

– Все люди думают по-разному. И факты воспринимают по-разному.

Я киваю.

– Пророк говорил, что звезды – это глаза Господа, и я, хоть и понимала, что это не так, все равно ему верила. Как такое получается? Вера не должна быть замешана на вранье – а по-другому почему-то не бывает…

– Ты много знала полгода назад? – спрашивает доктор Уилсон, и когда я качаю головой, продолжает: – Если объявится новый Пророк, теперь ты будешь готова. У тебя есть оружие.

Я выразительно поднимаю руки, однако доктор трясет головой.

– Я про другое оружие.

– Да, я прочитала пару книжек про звезды, но это еще ничего не решает. Я по-прежнему очень многого не знаю.

– Представляешь, что я слышал на днях? – говорит вдруг доктор Уилсон. – Включил в машине радио, и пришлось даже остановиться на обочине, чтобы дослушать. Оказывается, ученые уверены, что есть и другие вселенные. Бесконечное множество. И может быть, каждую секунду образуется новая. В каждой из этих вселенных есть мы, только мы делаем другой выбор и живем совершенно другой жизнью. Есть, конечно, одна загвоздка – никто не знает, можно ли доказать данную теорию, но ученых это не останавливает. Рано или поздно если будем искать, то обязательно найдем подсказку. И должны быть рады этому – что ищем доказательства, пусть даже пока не находим.

– Вы говорите про Бога?

– Нет, – отвечает доктор Уилсон. – Я говорю про то, чего ты не видишь.

Я решительно трясу головой.

– Энджел так не думает.

– Я знаю, что думает Энджел. Но говорю про тебя. По-моему, ты не должна замыкаться в себе и давить желание узнать что-то новое лишь потому, что у тебя нет доказательств. Наверное, пора думать своей головой, никого больше не слушая.

* * *

Ночью, когда под темные своды тюрьмы не пробивается ни единого лучика света, я лежу на тонком матрасе и усердно размышляю. Выходит, единственный человек, к которому я никогда не обращалась с вопросами, – это я сама. Потому что не ждала от себя ответов.

Я думаю про Вселенную, про Землю, про звезды и задаю себе самый главный вопрос.

Есть ли там Чарли?

Нет.

А есть ли вообще что-нибудь?

Возможно. Кто знает?..

* * *

Утром Бенни бросает мне в камеру конверт. Внутри лежит официальное уведомление, что слушания по вопросу моего условно-досрочного освобождения назначены на пятнадцатое число. В мой день рождения. Через три дня. Я настраиваю себя, готовлю к тому, что буду оглядываться каждую минуту, ждать доктора Уилсона, но он не придет. И я, затаив дыхание, дождусь решения, которое обрушится на меня и придавит, словно бабушкин сундук с разбитым сервизом. «Отказано», – заявят мне металлическим голосом. Охранник бесцеремонно закует меня в кандалы и отвезет в Биллингс, где бросит в камеру, битком набитую мускулистыми тетками с гнилыми зубами и татуировками на лицах. И каждая хорошая мысль, которая успела здесь зародиться, лопнет, словно мыльный пузырь, потому что за спиной щелкнет замок и мне больше не придется ничего решать. Будущее будет заперто вместе со мной.

Я навеки распрощаюсь с Энджел, которая зря старалась выиграть за меня вакансию в программе «Мост», с Бенни, и мисс Бейли, и Рашидой с Трейси, и с каждым камешком в колонии.

Интересно, придет ли попрощаться доктор Уилсон? Или он уже потерял ко мне интерес, поняв, что я все равно не расскажу ему правды, на которую он так рассчитывал?

А еще интересно, что ждет меня дальше. Потому что, даже когда меня освободят, через год, или два, или пять, мне все равно некуда будет идти, и я застряну на месте, как родители в свое время застряли в трейлерном парке, утонув в каждодневной рутине, когда на заднем дворе растут сорняки, а ржавый грузовик по утрам ломается. И только Пророк с каждым своим шагом озарял их жизнь небесным сиянием.

Теперь я почти понимаю, что если угодить в такую рутину, то сбежишь куда угодно, лишь бы обрести наконец свободу.

Однако я не знала этого тогда, в последний раз, когда видела Общину, прежде чем ее поглотил огонь. В ту ночь в голове билась одна мысль – забрать Констанс. Спасти ее…

* * *

Джуд подхватил Констанс на руки. Она забилась, вырываясь, и ее крики эхом разлетелись по пустому дому. Мы сбежали вниз по лестнице, Джуд свободной рукой распахнул заднюю дверь. На пороге стоял мой отец. Я увидела его лишь мельком, потому что Джуд захлопнул дверь и крикнул мне:

– Беги!

Мы бросились к главному входу… Поздно. Они собрались там все – выскочили из Зала Пророчеств и столпились во дворе, держа в руках фонари. Глаза у них горели от гнева.

Мужчины кинулись на нас. Джуд поставил Констанс на землю и вскинул руки. В реальном мире это означало бы капитуляцию – но мы были отнюдь не в реальном мире. Мы угодили в какой-то кошмар, где справедливости не нашлось места.

Дьяконы выволокли Джуда в центр двора, вспахивая его ботинками мерзлую землю. Меня схватили, железной хваткой сковав незажившие культи. Я ахнула от боли, перед глазами встала белая пелена.

Видя красные злые лица собравшихся людей, я понимала, что их уже не спасти. Думала, позову за собой Констанс, обещая свободу, и остальные тоже потянутся вслед за нами… Увы, они и так считали себя свободными.

Из толпы вышел Пророк, высоко поднимая над головой керосиновый фонарь. Он поднес лампу к лицу Джуда, который брыкался, прижатый к земле, потом глянул на меня и, судя по ледяной ухмылке, сразу все понял.

Пророк подошел к Констанс.

– Что случилось, моя будущая жена?

– Минноу вернулась с этим юношей, чтобы меня украсть. Они живут там в лесу вместе, во грехе.

Толпа шумно выдохнула. Пророк выпрямился и раскинул руки в стороны. Знакомая поза. Сейчас начнет читать проповедь. Обдумывать кару.

Пророк принялся разглагольствовать про блуд и грех, про вечное проклятие и братание с райманитами, однако лицо у него оставалось спокойным. Даже радостным. Счастливым. Наконец-то ему выпал шанс покарать кого-то от души. Джуд бился на земле, вырываясь из рук дьяконов.

Наконец Пророк закончил обличительную речь, и во дворе повисла тишина, такая пронзительная, что слышно было, как скрипят деревья. Пророк наслаждался каждой секундой. Растягивал молчание, глядя то на меня, то на дьяконов.

– Убейте райманита.

Я увидела, как эти два слова слетают с его губ. До сих пор слышу их в голове. Словно молитву. Гимн. Перебираю, будто четки. Именно в ту секунду я поняла, что у всего есть своя цена. У веры тоже. Как и у глупой надежды, что можно вырваться на свободу.

Дьяконы встали, и на мгновение повисла пауза, когда Джуд еще мог, наверное, вскочить и убежать. Он приподнялся на локте – а в следующий миг дьякон Иеремия подскочил и с размаху ударил его кулаком в лицо. Джуд снова рухнул на землю, только уже с кровавой отметиной вокруг глаза.

Я следила за взмахом каждого тяжелого ботинка, каждого сжатого кулака; видела, как хлынула кровь изо рта Джуда после первых же ударов, как вылетел коренной зуб, отписав дугу в воздухе и упав куда-то в грязь, словно семечко подсолнуха. Как раздулась у него щека, наливаясь кровью, а потом лопнула, точно нарыв, после прицельного удара дьякона Тимоти. Как дьяконы по очереди колотили Джуда ботинками и кулаками, локтями и коленями, и вскоре тот перестал двигаться. Я закричала – лишь затем, чтобы не слышать чавканья, с которым кулаки врезались в живую плоть.

Я не молилась, когда мне отрезали руки, – тогда все случилось слишком быстро, и мозг не успел осознать происходящее. Но теперь я умоляла Господа – Чарли, кого угодно, – чтобы этот кошмар прекратился.

– Самуил! – крикнул Пророк моему отцу, который стоял в стороне со своими женами. – Дьякон ты или нет?

Отец с силой сжал губы. Заметно сглотнул и вышел в центр, где избивали Джуда. Замахнулся, чтобы ударить, а я закрыла глаза, по-прежнему визжа на одной ноте, потому что Джуд уже перестал кричать. И стонать тоже.

Женщины нервничали, закрывая детям глаза. Бешеная энергия в толпе стихала, потому что Джуд из юноши превратился в безликую потрошеную тушу. Дьяконы утомились, удары посыпались реже. На поляне стало так тихо, что слышны были лишь мои рыдания.

Наконец отец негромко произнес: «Хватит». Дьяконы, залитые кровью, лоснясь от пота, перевели взгляд с него на Пророка. Тот кивнул, и мужчины отошли и неловко встали полукругом, переминаясь с ноги на ногу. Тело чужака на земле выглядело странно, будто прожектором подчеркивая всю дикость происходящего. Меня наконец отпустили, и я, ринувшись к Джуду, упала возле него на колени.

Он хотел улыбнуться, но изо рта во все стороны торчали сломанные зубы. Попытался заговорить, но только булькнул горлом.

А потом, сглотнув кровь, выговорил:

– Каждый день… и каждый вечер… пой и веселись.

Голос эхом разнесся по поляне. Слезы закапали у меня с носа, струйками размывая кровь у него на щеке.

– Пусть по счету платить нечем… пой и веселись, – прошептал Джуд.

– …Пусть продали мы автобус и заложено жилье, – подхватила я, потому что он вдруг замолчал, силясь сделать вдох. – Но улыбку не отнимет… никакое дурачье…

Глаза Джуда закатились. Сквозь шум в ушах донеслись слова Пророка: «Райманит мертв», и кто-то сильный – скорее всего, отец – поднял меня с колен.

– Нет! – закричала я, вырываясь из его рук.

Земля была такой мерзлой, что кровь не впитывалась, а струйками подбиралась к толпе, норовя промочить штанины и подолы платьев. Люди суетливо пятились, словно шарахаясь от самой смерти.

Я колотила отца по рукам, как должна была сделать много лет назад, потому что хотелось только одного: смотреть в лицо Джуду. Глаза застилало слезами и раскаленной добела яростью, и оставалось лишь снова и снова звать его по имени, чтобы, если он жив, Джуд знал, что я рядом.

Последнее, что помню, прежде чем меня уволокли, – как случайно увидела в кустах Вейлона. Тот выглядывал из-за дерева. Должно быть, проследил, куда мы идем.

Разинув рот в немом крике, Вейлон вцепился в свое лицо пальцами, будто когтями.

Он встретился со мной взглядом. Я открыла рот и заорала:

– БЕГИ-И-И-И-И-И!

Глава 54

Жизнь идет своим чередом. Впрочем, вовсе не так. Это мой последний день в колонии для несовершеннолетних. Мне в последний раз предстоит выпить порошкового супа в столовой. Пройтись по коридорам в компании девушек в рыжих комбинезонах. Последний раз увидеться с Энджел. Последний раз идти на урок чтения. Я сажусь рядом с Рашидой на перевернутое ведро возле кресла-качалки, а мисс Бейли открывает «Дающего»[22] и начинает читать нам историю про необычного мальчика.

Джуд прямо сейчас ждет меня в горах. Одним ухом слушая мисс Бейли, я прокручиваю в голове ориентиры, которые укажут путь к его пещере: к югу от изгиба большой реки, возле пруда с цаплями, где мы однажды ловили рыбу. Место, где он хочет провести со мной остаток жизни; дикая пещера, где мы, по его мнению, будем счастливы…

В дверь класса стучат. Заглядывает Бенни.

– Мисс Бейли, простите. Минноу срочно вызывают к коменданту.

– А нельзя ли подождать до конца урока? – недовольно спрашивает та.

– Нет, дело важное. Какой-то официальный запрос.

Мисс Бейли вздыхает.

– Ладно. Иди.

Я выхожу и шагаю вслед за Бенни. Та ведет себя странно: заглядывает за угол, прежде чем свернуть, и топает гораздо быстрее обычного. Я едва за ней успеваю.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– Тихо! Разве непонятно, что нас здесь быть не должно?

Мы подходим к моей камере. Дверь открыта, а возле койки стоит Энджел, сцепив перед собой руки.

– С днем рождения! – объявляет подруга, зачем-то указывая на койку.

– Что происходит? – удивляюсь я.

– Мы решили устроить тебе сюрприз. Я же говорила, кто здесь главный?.. Давай! Открывай наши подарки!

На моей койке уже лежат несколько предметов. Прежде всего книга с изображением галактики на обложке.

– Я дарю тебе твой собственный экземпляр «Космоса», – говорит Энджел. – Пригодится, где бы ты ни была. Это Бенни помогла мне заказать.

Я бережно глажу книгу по корешку, поднимаю глаза и чуть слышно шепчу:

– Спасибо.

– А Бенни дарит тебе испанский дублон.

Та держит в пальцах монетку с грубо обработанными краями. Я зажимаю ее в культях.

– А зачем он нужен?

– Это всего лишь копия, – говорит Бенни. – Раньше, во времена пиратов, если ты терял руку или ногу, капитан давал тебе денег. За руку, например, полагалось тридцать дублонов. Не как плата, а скорее как признание доблести. Ради справедливости, если так можно выразиться. Вот я и решила, что тебе небольшая компенсация тоже не повредит.

Я улыбаюсь ей, и в животе заметно теплеет.

– Спасибо, Бенни, – говорю я и кладу монетку поверх книги.

Последний подарок – коробка из-под обуви. Крышка уже снята и лежит в сторонке. Внутри видно только горку мятой золотистой бумаги.

Я осторожно роюсь в ней, пока культей не нащупываю что-то холодное. Раздвигаю бумагу и вижу… серебряные руки. Не сразу понимаю, что это, но сердце судорожно колотится, узнавая. Они блестят даже в свете лампы. Пальцы тоньше настоящих, худые, как сучковатые веточки.

– Твой доктор расстарался, – говорит Энджел. – Обзвонил кучу инстанций, поднял всех на ноги… В общем, выложился на полную катушку.

– А что это?.. – спрашиваю я.

– Ты не узнаешь собственные руки? – удивляется Энджел. – Я, кстати, предлагала доктору Уилсону выпрямить средний палец, чтобы ты всегда могла указать Пророку, куда ему идти.

Я поднимаю левую руку, и что-то тяжелое и плотное внутри меня встает на место.

– Это доктор Уилсон их нашел? – спрашиваю я.

Энджел кивает.

– Ага. Вытащил из хранилища улик. Нарушил штук десять законов.

– Но зачем ему это надо?

Та пожимает плечами.

– Странный он какой-то… Сказал, вы теперь квиты. И заодно – чтобы оставить о себе на память сувенир.

Металлические пальцы холодят мои культи. Пальцы, которые некогда росли из моего тела; зародились цепочкой клеток в утробе матери и семнадцать лет были частью меня, а потом стали чужеродным предметом. Однако сейчас нет ничего краше их, словно покрыты они не серебром, а обычной человеческой кожей.

Глава 55

Когда кто-то из жен укрыл Джуда простыней и кровь перестала дымиться в морозном воздухе, дьяконы увели меня на край Общины, к гигантской сосне, чьи ветки стропилами простирались над головой. Вглядываясь в кусты, я поняла, что Вейлон ушел. В груди стало легче. Пусть собирает вещи, садится в свой грузовичок и едет куда глаза глядят. Может, хоть сейчас он поймет, какой глупостью изначально было приводить семью в эту глушь.

За спиной тихо шумела Община, но я не могла видеть опостылевшую паству в унылой одежде, сшитой десять лет назад, с исступленными лицами и вытаращенными глазами, полными любви к Пророку, – поэтому запрокинула голову к небесам. Уже практически настала ночь. Темные облака укрывали мутно-синюю бездну дырявым одеялом. На востоке взошла почти полная луна. Я тряслась всем телом, однако никак не могла отвести от нее взгляд. Даже когда подошел Пророк и принялся визгливо орать, пробирая голосом до самой души и хватая за горло живущих там ангелов, я все равно видела перед собой лишь лунный овал, висящий над родным лесом, и облака, скользящие по небу словно голуби.

Пророк схватил меня за подбородок, почти уткнувшись носом в лицо.

– Ты вообще слушаешь?!

Раньше он никогда не делал мне больно. От его хватки я наконец очнулась. Смело уставилась ему в лицо и заметила, что его глаза затянуты тонкой белой пленкой. Он ведь прежде носил очки, пока Господь не вернул ему зрение.

– Нет, – сказала я. – Больше я тебя не слушаю.

За плечом у него я видела укрывавшую Джуда простыню. На ней расцветали красные пятна.

Пророк с силой толкнул меня на землю, но, упав, я вытянулась на спине и заложила руки за голову, вновь уставившись на луну. Женщины неуверенно зашептались. Я вела себя слишком странно для человека, которому предстоит наказание. Такое, наверное, могло случиться где угодно, с любой другой девушкой в любом другом месте, где детей не стесняются колотить и мучить.

Я не брыкалась, когда мужчины стащили ботинки у меня с ног. И когда накинули на лодыжки петлю из толстой веревки и вниз головой подвесили на дереве, – тоже. Руки бессильно болтались подо мной. Веревка крутанулась, и на мгновение я повисла лицом к лесу, к темной толпе спящих сосен. Там было черным-черно. Интересно, неужели я и впрямь верила, будто в этой тьме, если хорошенько приглядеться, можно увидеть ангелов?

Позади, за спиной, захрустела грязь под ногами Пророка.

– Этой водой мы очистим тебя от греха блуда и непослушания! – крикнул он.

Ледяной поток ударил в меня, будто стекло. Я ахнула. Веревка снова крутанулась, и я повисла лицом к Пророку. За ним выстроилась вереница людей, и каждый в скрюченных белых пальцах сжимал ведро с холодной водой из пруда. Я не видела лиц, потому что почти все стояли с опущенными головами, но наверняка там были все – люди, с которыми я прожила бок о бок свою жизнь.

Пророк дал знак; следующий человек в очереди, дьякон, подошел и тоже окатил меня водой. У него в ведре плавал треугольный кусок льда из пруда. Тот больно саданул меня по лбу, и, наверное, потекла кровь, потому что волосам вдруг стало тепло.

Пророк размашисто махнул ладонью.

– Этой водой мы очистим тебя от греха блуда и непослушания!

Один за другим в меня выплескивали содержимое ведер, пока я не промокла с головы до ног и не затряслась с такой силой, что захрустели все кости.

Жены моего отца подошли вместе и окатили водой разом. Потом отвернулись, не глядя друг на друга. За ними последовали мои братья и сестры. Те, что помладше, качались под тяжестью ведра, кое-как поднимали его до плеч и опрокидывали. Один из старших, Джедайя, плеснул прямо в лицо, и я изогнулась, складываясь пополам, чтобы откашляться и выплюнуть жидкость, попавшую в нос. Констанс я не заметила. Ее, наверное, увели в комнату невест.

Кто-то из малышей захныкал, что ему холодно. Вода стекала у меня по прямым, будто провода, волосам и капала на землю. Раз за разом Пророк повторял свою мантру. Каждую минуту я почти теряла сознание, но от очередной порции ледяной воды мигом приходила в себя.

Наконец все прекратилось. Сквозь скрип веревки раздалось шлепанье ног – обитатели Общины спешили по домам. Пророк ушел. Вода подо мной смерзлась в ледяную глыбу. Волосы тоже.

И тогда я поняла, что меня решили здесь оставить.

Чтобы я замерзла насмерть.

Свою участь я приняла не задумываясь. Расслабилась, стараясь не замечать жжения в ногах и жара, от которого полыхали щеки. Все это уже не имело значения. Джуд умер. Ничего не осталось. Никакого будущего. Хотелось только одного – спать. Просто спать.

И вдруг в голове метеоритом вспыхнула мысль про Констанс – несчастная заперта в комнате невест, горит от лихорадки и задыхается под грузом вранья, которым ее пичкали с той самой секунды, как мать выпихнула дитя из утробы. Я обязана во что бы то ни стало ее беречь. Однако сестру не спасти, пока Пророк рядом. Я умру, а он на ней женится, и Община будет существовать еще долгие годы, затерянная глубоко в лесу и живущая по законам его извращенной, больной логики.

Я знала, что мне предстоит выбор. Тихонько исчезнуть – или оживить каждую заснувшую клеточку тела и рискнуть выбраться из этой западни.

Я принялась раскачиваться. Больше затем, чтобы посмотреть, получится ли. Дергалась взад-вперед, а замерзшие волосы звенели сосульками. Вскоре я закачалась быстрее и смогла согнуться пополам. Хотела обхватить ноги руками, но не вышло – культи соскользнули, и я упала. Веревка рывком затянулась вокруг лодыжек. Дерево громко застонало, и я затаила дыхание: вдруг кто-нибудь услышит и выглянет посмотреть? Однако никто не появился, и я снова согнулась, на сей раз сумев обхватить себя за ноги.

Конец веревки был продет в петлю. Если удастся протащить его, петля ослабнет. Я согнула ноги, обхватила их локтями и как можно сильнее вывернула спину. Потянулась зубами к веревке и в невероятном усилии вцепилась в петлю. Та замерзла. Когда зубы заломило, а тело, казалось, вот-вот переломится пополам, словно заледеневшая травинка, веревка вдруг ослабла, и я мешком рухнула на землю.

Схватившись за живот, выдохнула, обдавая дыханием лед и замерзшую грязь. Нижняя губа при падении лопнула, во рту появился привкус соли. Я медленно встала и запихнула дрожащие, обескровленные ноги в ботинки, валявшиеся неподалеку.

Во дворе было тихо, и я впервые увидела, что Джуда больше нет. Единственное, что от него осталось, – это несколько багряных луж и скомканная простыня, слипшаяся от мерзлой крови. Я долго смотрела на нее, бурля от злости. Злости тихой, из тех, что даже при кипении не издает ни звука. Не злости даже, а ярости. Убийственной ненависти.

Настал момент, к которому я шла всю жизнь – и знала, что мне предстоит.

Пророк жил один. Его жены занимали две обветшалые хижины позади главного дома, однако сам он любил уединение; мало кто видел его жилище изнутри.

Я поднялась по ступенькам, молясь про себя, чтобы старое дерево не вздумало скрипнуть. Обхватила запястьями круглую дверную ручку и провернула ее, локтем упираясь в косяк. Щелкнул замок. Дверь медленно отворилась.

Я легко переступила порог первой комнаты. В камине теплился огонь, отбрасывая немного света, в котором можно было увидеть гигантское темное пятно на деревянном полу. Моя кровь. Я перевела взгляд на камин. На полке прямо под божественным Свитком Спасения, прибитым к бревенчатой стене, лежали белые косточки, скрепленные петлями из золотой проволоки. Изящные, словно украшения.

Это было мне наградой – видеть свои руки с чуть загнутыми, будто для игры на пианино, пальцами. Мало кому доводилось узреть собственные кости вне тела. Я зажала руки культями и сунула в карманы штанов.

Раздался хрип. С того места, где я стояла, была видна еще одна комната, спальня. Пророк сидел в разобранной кровати. Судя по опухшему лицу, только что проснулся.

Увидел меня. Вытаращил глаза.

Я почти бесшумно переступила ботинками по холодному полу. Из груди Пророка тяжело, с громким испуганным свистом вырвался воздух. С одежды, оттаявшей в тепле, шумно закапала вода.

Мой голос прозвучал как гром посреди ясного неба.

– Думал, я умерла? – тихо спросила я.

Пророк задышал чаще, словно только что пробежал большую дистанцию, и вцепился бескровными костяшками пальцев в простыню. Я удивилась. Неужели боится меня? От этой мысли тряхнуло изнутри.

– Я тебя раскусила. Как ты врал нам. Как ты нас обратил…

– Я никого не обращал. Вас обратил Господь…

– Ты больной, – выплюнула я. – Маньяк!

– Когда дети Божьи проявляют непослушание, – забормотал Пророк, – а идолопоклонники и нечестивцы Его оскверняют – все они несут наказание от рук Божьих.

– От Божьих ли? – фыркнула я. – У Господа не было причин убивать Джуда. А у тебя – были.

– Это Он меня направляет, – пробормотал Пророк. Дышал он все чаще и чаще.

– Значит, руки ты мне отрубил по велению Бога?

Он потянулся к вороту мантии, словно тот его душил. Это не страх, поняла я вдруг. Что-то другое, не из-за меня. Пророк сунул окоченевшие пальцы под матрас и вытащил какой-то странный предмет. Частью из пластика, частью из металла. Я никак не могла понять, что это такое, пока он не поднес загадочную штуку к губам и не сдавил.

Потом еще раз и еще. Странная штуковина явно не работала как надо, потому что Пророк со скулящим визгливым стоном бросил ее на матрас. В следующий миг он упал с кровати, с болезненным шлепком ударился об пол и свернулся на земле калачиком. Его грудь судорожно сжималась при каждом вдохе.

В голове у меня медленно сложилась картинка.

– Ты говорил, что Бог излечил твою астму. Ты… ты!..

Мир вдруг перевернулся с ног на голову.

– Ты врал! – с шипением выдавила я.

Пророк потянулся к сосновому комоду у дальней стены. Я подошла и пинком распахнула нижний ящик. Внутри волчками завертелось еще штук пять ингаляторов.

– Пожалуйста, – выдохнул Пророк, прижимаясь лбом к полу.

– С какой стати?

– Ты… ты сможешь вернуться… к Богу. Он… Он простит. Он… дарует тебе руки… новые…

Грудная клетка Пророка прогибалась под тяжестью каждого вздоха. Пальцы тянулись к комоду.

Я долго стояла, прислушиваясь, как клокочет у него в горле воздух.

– Прости, – сказала я наконец.

Пророк повернул ко мне голову. Отчего-то вспомнилась фотография, которую он нам показывал, где пятилетний мальчик в толстых очках прятался за отцовскими ногами в линялых джинсах. Тот человек заставил Пророка бояться топоров. Посеял в нем один страх, от которого пророс второй, третий и так далее. В эту ночь бесконечный цикл оборвется. Я положу ему конец.

– Прости. Мне нечем их взять, – сказала я. – У меня ведь нет рук.

У Пророка из горла вырвался стон. Я уставилась на него сверху вниз – на бледный лоб и смоляную бороду. Спазмы становились все реже и реже. Глаза закатились.

Я могла бы и дальше там стоять, если б вдруг не пахнуло дымом. В комнате стало душно, хотя поначалу я этого не замечала. Жар шел сверху – от толстого слоя соломы и сосновой черепицы. Крыша застонала и громко треснула. В первой комнате на пол упала груда дранки, объятая огнем. Через секунду дым заполнил весь дом. Я выбежала из спальни, успев заметить, как алюминиевая фольга, на которой были начертано Божье послание, тает, сворачиваясь клубком на желтых гвоздях у каминной полки.

Я зажала дверную ручку, пытаясь провернуть ее, навалилась всем телом на дверь, а дым пополз в рот и глаза, набиваясь в легкие.

Наконец ручка поддалась. Я вылетела из дома и кубарем скатилась по ступенькам в мерзлую грязь, жадно хватая ртом ледяной воздух.

Община была объята огнем. Почти у каждого дома горела крыша, потоки тлеющих углей и дыма взлетали в черное небо. А посреди этого безумия стоял Вейлон.

Глава 56

В самом начале я не знала, кого все-таки выгораживаю – Вейлона или себя; ведь было неясно, кто именно совершил убийство. Со временем туман немного развеялся. Отчасти благодаря тому, что я вернула потерянное – не руки, нет, а то, что они символизировали. Силу, которую я в себе не чувствовала, пока они были частью моего тела. Умение делать то, что считаю правильным.

Наконец-то я обрела способность стать свободной.

За час до слушаний, как всегда без предупреждения, приходит доктор Уилсон. Правда, в этот раз он не допытывается, кто я такая, о чем думаю и что заставляет людей убивать. Он вообще не произносит ни слова. Только глядит в лицо, будто говоря: «Ну и о чем с тобой можно разговаривать?»

Я все понимаю. Сказать нам больше нечего. Кроме одного, самого последнего.

Я опускаю взгляд и смотрю на обувную коробку рядом с кроватью, где лежат серебряные руки.

– Хотела поблагодарить… За то, что вы сделали.

Доктор Уилсон поводит плечами.

– Что намерена с ними делать?

– Еще не решила.

– Люди иногда хоронят ампутированные конечности. Или кремируют.

Я трясу головой.

– Пророк держал их на каминной полке. Как трофей. Я тоже не хочу их прятать. Хочу видеть каждый день. Теперь это будет мой трофей.

Доктор Уилсон молча кивает.

– Вы придете ко мне на слушания? – спрашиваю я, чтобы заполнить тишину.

– Напомни-ка еще раз, что у нас была за сделка?

– Я помогаю вам найти убийцу, а вы даете мне рекомендации.

– Да, все верно.

– И?.. – спрашиваю я без зазрения совести. – Вы придете?

Он улыбается. И ждет. Ждет, ждет, ждет…

Поначалу я ему не доверяла. Однако он исполнил свое первое обещание – помог мне. И доказал кое-что еще. Что не все люди одинаковые. Что не все хотят причинить тебе боль. Не все любят врать. Поэтому он заслужил немного доверия. И чуточку правды.

И я выкладываю один кусочек мозаики за другим: говорю про ингаляторы, про полные дыма легкие, про бутылки из-под самогона и голубое пламя, под которым легко складывались горящие дома.

* * *

Вейлон стоял прямо на том месте, где погиб Джуд, а под ногами у него был деревянный ящик, забитый бутылками самогона. В горлышко одной бутылки он засунул тряпку, поджег ее и бросил на крышу ближайшего дома, где она взорвалась полосой остроязычного пламени. Из груди Вейлона рвались сиплые звуки, совсем как из-под капота сломанного грузовичка.

– Уходи! – крикнула я. – Тебя увидят.

Вейлон упал на колени возле луж крови, в то самое место, где прежде лежал его сын, и, содрогаясь от рыданий, закрыл глаза.

– Д-джуд ум-мер? – спросил он, хотя ответ и без того был очевиден, кровью впитываясь ему в брюки. – Умер, да?

– Уходи, – прохрипела я. – Иначе тебя тоже убьют.

Он уставился на меня пустым взглядом, словно на стену или дерево.

– Вейлон! – крикнула я.

– Посмотри, кем мы стали, – хрипло выдавил он. – Мы бежали в лес, потому что думали укрыться от цивилизации. Но дикая природа не меняет людей. Она только делает нас хуже.

Он теребил руки, цепляясь за закатанные рукава рубашки.

– Посмотри, кем мы стали. Дикарями!

Вейлон перешел на крик. В воздухе поплыли хлопья пепла.

– Уходи! Живо! – рявкнула я.

Он тряхнул головой, не сдерживая слез.

От огненного треска гудели барабанные перепонки.

– Если хочешь жить, Вейлон, убирайся! Ради Джуда. Пусть все это будет не зря!

Больше ничего не сказав, он кивнул, растянув губы в скорбной гримасе, встал и зашаркал к лесу, прижимая к груди ящик с самогоном.

Я притаилась за кустами, из тени деревьев глядя, как дымится мой дом. Сперва я думала, что жители Общины так и сгорят во сне, потому что никто не выходил. Однако вскоре раздался крик, а за ним еще один и еще. Из домов поползли белые фигурки, сперва горсткой, потом потоком: мужчины и женщины в длинных сорочках и ночных колпаках, за которыми тащились дети, словно потерянные в бурю белые флажки.

Опираясь рукой на дерево, я глядела, как моя семья вываливается на крыльцо нашего дома: самые маленькие дети сидели на руках у матерей – причем настоящих. Констанс среди них не было. Конечно, она ведь заперта на чердаке, под самой крышей, в комнате невест, закрытой на щеколду…

Наконец из дверей, шатаясь, вышел отец, весь измазанный сажей, а за ним Констанс. Сестра кашляла в сгиб обрубленной руки.

Моя мать стояла в окружении детей. Ее глаза были как никогда ясными и полными сознания. Она укачивала младенца, новорожденную девочку, из ноздрей которой тянулись две струйки пара.

– А где Пророк?.. – спросила Констанс.

Ее голос прорезался даже сквозь бурлящий рев пламени.

Люди растерянно заозирались, осознав, что Пророка и впрямь не видать. Прежде о нем не думали, были слишком заняты собой. Они не могли знать, что в эту минуту Пророка вместе со всеми реликвиями кевинианства пожирает пламя. Вся их вера в один миг обратилась в пепел.

– ГДЕ ОН?! – завопила Констанс.

Она принялась носиться по двору, безумно вглядываясь в измазанные сажей лица. Наверняка думала о той жертве, которую ради него принесла. Если он погиб, все будет напрасно.

Розовые босые ножки шлепали по мерзлой земле. И вдруг Констанс рванула к дому Пророка.

– Стой! – крикнул мой отец.

Она толкнула дверь тлеющего дома. Все любили Констанс. Все – до самой ее смерти. И когда она переступила полуразрушенный порог дома, пламя тоже ее полюбило. Прильнуло визжащими дымными поцелуями к тонким светлым прядям, заставляя щеки вспыхнуть жаром. Полюбило так сильно, что в одно мгновение дом сложился, сжимая Констанс в своих объятиях.

Кажется, я кричала. Впрочем, меня никто не слышал, потому что в ту минуту орал весь мир: голосили в ужасе люди, потерявшие своего пастыря, визжало пламя, пожиравшее плоды многолетнего труда, выли деревья, в которых закипал сок, вопили крошечные зверьки, очнувшиеся от зимней спячки оттого, что шкура вспыхнула огнем.

Много часов спустя, когда я спустилась с горы, небо покраснело от солнечного света. Белыми мотыльками полетели снежинки, и одна за другой без единого звука погасли звезды.

Глава 57

– Мы обнаружили тело Констанс под развалинами, – сообщает доктор Уилсон.

Я киваю.

– Можно кое-что сказать? – спрашивает он, поправляя очки на носу.

– Как будто вам нужно мое разрешение…

– Просто хочу, чтобы ты знала: это нормально – чувствовать себя виноватой.

Я вскидываю голову.

– Что?

– Ты прошла через сущий кошмар. Я не стану заверять тебя, что ты не должна испытывать чувства вины. Хотя твоей вины ни в чем не было. Потерять руки, лишиться детства, пережить смерть сестры…

– То, что Констанс ум… – Я сглатываю комок желчи. – То, что ее нет, – это моя вина.

– Я понимаю, почему ты так думаешь. Однако в этом нет смысла. Из-за горя ты судишь неправильно. Ты осознаешь, что за все эти месяцы ни разу не признала вслух, что она мертва?

– А почему важно признать вслух?

– Тогда ты сумеешь принять эту мысль. И жить дальше.

– Жить дальше? – Кровь приливает к лицу так, что вены едва ли не лопаются. – Вы вообще понимаете, что несете? О сочувствии никогда не слышали? И хоть слово разобрали из того, что я вам говорю? Или просто сидите в своем дорогом костюмчике с заколкой для галстука…

– При чем тут заколка для галстука? – со смехом спрашивает доктор Уилсон.

– Потому что люди, способные на сочувствие, такие штуки не носят!

– Почему? – Доктор Уилсон улыбается, словно это шутка, и я вскипаю еще сильнее.

– Ничего вы не понимаете! Если понимали бы, то не советовали мне жить дальше. А давайте вы сами будете жить дальше, а? Возращайтесь в свой Вашингтон к красивой жизни в дорогущем доме, напичканном всякими штуковинами, от которых тепло на душе. Гуляйте с женой в пафосных ресторанах, давайте сыну машину на выходные… так заведено у хороших родителей? И забудьте про меня с Пророком, потому что он наконец сдох и все остальные тоже рано или поздно сдохнут.

– У тебя хорошая интуиция, Минноу. Ты меня раскусила. В одном только ошиблась. У меня нет сына.

Я трясу головой.

– Есть. Вы сами говорили. Он любит Томаса Харди. И его зовут Иона.

– У меня был сын по имени Иона, – доктор Уилсон кивает. – А теперь у меня нет сына по имени Иона. Вот и всё.

Воздух сгущается, как бывает в лесу за мгновение до удара молнии.

– Поначалу я очень часто говорил себе эти слова. Повторял как мантру. «У меня был сын по имени Иона. А теперь у меня нет сына по имени Иона. Вот и всё».

– Что с ним случилось?

– На шестнадцатилетие я купил ему машину. Ты даже здесь догадалась. Какая ты все-таки молодец… Кэрол – моя жена – была против. Иона только что получил права, и все видели, что он не готов сидеть за рулем. Но я все равно купил, потому что у него был день рождения, а я мог позволить себе такой подарок. В тот же вечер Иона на полной скорости влетел в дерево.

В комнате становится тихо, по-настоящему тихо. Я отвожу взгляд и спрашиваю:

– И как вы справились?

Доктор Уилсон пожимает плечами.

– Кто бы знал… Может, время лечит. Или привыкаешь.

– Ничего время не лечит, – говорю я.

– Ты чертовски права. – Он потирает лоб. – Знаешь, в твоем возрасте я учился в Париже…

Я поднимаю на него глаза.

– Правда?

Он достает из заднего кармана бумажник.

– Ношу эту фотографию с собой с тех пор, как погиб мой сын. Пропуск в парижскую школу, снимок сделали в первый день.

Двумя пальцами протягивает мне фотографию. На ней доктор Уилсон гораздо моложе, у него копна густых лохматых волос и рубашка с полосатым воротничком. Он стоит на улице перед полукруглым желтым зданием из камня. Я переворачиваю снимок. На обратной стороне аккуратными буквами выведено: «Дарвин Нил Уилсон».

– Вас зовут Дарвин?

Тот пожимает плечами.

– Больше предпочитаю второе имя.

Я возвращаю ему фотографию.

– И при чем тут Париж?

– Что ты знаешь про парижан?

Я задумываюсь.

– Они много курят.

– Да, есть такое. Тогда еще разрешалось курить в барах. И когда ты заходил, внутри все было затянуто синей пеленой дыма. Я сидел один за барной стойкой, озирался по сторонам, слышал чужие голоса, перекрикивающие друг друга, видел людей в незнакомой одежде с непривычными лицами. И вдруг понял, что на самом деле это я для них чужой. Это я там совершенно не к месту. С горем то же самое – оно заставляет чувствовать себя чужим. Когда я потерял сына, то, считай, получил гражданство другой страны. Люди, с которыми я общался каждый день, говорили на чужом для меня языке, только не понимали этого. Потому что это я стал другим. Я сидел у себя в кабинете, слушал их разговоры и сознавал, что никогда не стану таким же, как они. А знаешь, что самое странное?

– Что?

– От этой мысли было легче. Поэтому я стал носить с собой фотографию из Парижа – чтобы помнить это чувство. Быть другим – приятно. Так я становился ближе к сыну. Ярче осознавал свою вину. Беда в том, что, когда поднимаешь голову и оглядываешься, все уже не так, как прежде. Вещи поменялись местами, а люди ушли.

Доктор Уилсон вертит фотографию в пальцах.

– Скорбь вовсе не сближает тебя с мертвыми, – произносит он наконец. – Так только кажется. Ты себя обманываешь. Если встанешь, оглянешься вокруг, посмотришь на мир живых и начнешь снова жить, они все равно будут рядом.

Он роняет фотографию в стальной унитаз, полный воды, и дергает за рычаг слива.

Я гляжу, как юный Дарвин на фото крутится и исчезает в канализации.

Опускаю подбородок на грудь.

– Констанс умерла.

– Вот и всё.

Глава 58

– А что будет с Вейлоном? – спрашиваю я.

Доктор Уилсон пожимает плечами.

– Мы ищем его уже несколько месяцев. Он был подозреваемым с самого начала.

Я удивленно выпрямляюсь.

– А мне почему не говорили?

– Ждал твоих откровений.

– Можете кое-что пообещать? – спрашиваю я. – Если полиция когда-нибудь найдет Джуда, постарайтесь ему помочь.

– Вернуться в лес?

– Он хочет такой жизни, – говорю я. – У него должен быть выбор. У всех должен быть.

– А ты пойдешь к нему? – спрашивает доктор Уилсон. – Если тебя освободят?

– Еще не решила.

Он двигает челюстью взад-вперед.

– Слышал, ты попала в программу «Мост».

– Откуда вы знаете?

Доктор Уилсон улыбается.

– Не ты одна общаешься с Энджел.

Я киваю, закусив губу.

– А Вейлона посадят в тюрьму?

– Кто знает, удастся ли его вообще поймать… Он прячется уже двадцать лет и многому научился.

Похоже, доктор Уилсон хочет сказать, что если Вейлон не попадется по глупости, то все будет хорошо. Дело положат на дальнюю полку и забудут.

Он вдруг поднимает голову.

– Слышишь?

– Что?

– Гром гремит. Наверное, начался дождь.

Теперь я тоже слышу, как капли колотят по жестяной крыше.

– Бури здесь очень тихие, – говорю я. – В Общине гром грохотал так, что все просыпались. Как из пушки бахало. Я иногда лежала ночами без сна и думала, что началась война.

– Какая еще война?

– Между нами и язычниками. Так Пророк говорил. Что будет война. Что придут неверующие со своими ядерными ракетами и автоматами, но нас защитит самое величайшее оружие на свете – Бог. А войны так и не случилось. И это тоже хорошо.

– Почему?

– Господь не устоял бы перед огнестрельным оружием. Или даже топором. Он не сумел бы нас защитить.

– Что же Он тогда вообще делал?

– То, что говорил нам Пророк.

– А что ты думаешь про Бога сама? – спрашивает доктор Уилсон.

Он глядит на меня очень странно, словно этот вопрос крайне важен. И мой ответ на него – тоже.

– Не знаю, – говорю я наконец. – Не знаю, но обязательно выясню.

Глава 59

Спросите любого, и вам скажут, что меня отправили за решетку из-за парня. Потому что я избила его до полусмерти, а потом уселась рядышком в снег, не проронив о нем и слезинки.

Или из-за юноши, который заронил мне в душу семена раздора и помог из собственных мыслей сотворить опаснейшее оружие. Из-за юноши, которого я любила всем сердцем и при этом совершенно не понимала.

А может, я угодила сюда из-за Пророка, по воле его загадочного правосудия, пропитавшего каждую мою пору, пока я не превратилась в ходячую молитвенную шаль.

Или из-за отца, который продал меня давным-давно у старой яблони, когда мне было пять лет, велев слушаться Пророка и внимать каждому его слову.

Но вы же знаете, что все это неправда.

Мисс Бейли научила меня на днях одному выражению: «Так предначертано звездами», объяснив, что оно означает судьбу.

Возможно, меня привели сюда именно звезды. Я шла к неизбежности всю свою жизнь, а теперь, когда все скоро закончится, мне кажется, что это предопределено свыше.

* * *

После ухода доктора Уилсона появляется Бенни; она несет под мышкой большой бумажный пакет. Распаковывает его и достает наряд, который я полгода назад надевала в суд: юбку и блузку с ремнем.

Самый последний предмет она вытаскивает бережно, словно величайшую реликвию. Рубашку Джуда. Я носила ее, не снимая, целый месяц после его смерти. Она вся заляпана кровью и истрепалась по швам, но еще держится. Ее можно надеть. Будет в самый раз.

– Оставляем? – спрашивает Бенни.

Очень медленно я поднимаю культями рубашку и протягиваю ей.

– Не надо.

* * *

В Миссуле есть одно место, где летают толстые и желтые, как подсолнухи, щеглы. Оно где-то там, за решетками. И скоро я туда попаду. Дождусь весны, когда деревья обрастут слепящей глаза зеленью; в ветки набьются малиновки, а грызуны побегут по невидимым мышиным тропкам. Я буду бродить по улицам и случайно наткнусь на парк в центре города. Сяду среди людей и буду слушать, как стучит по асфальту баскетбольный мяч и визжат дети, выплескивая свою радость.

Потом пройду сквозь ряд белых деревьев, узнающих себя заново, чувствующих, что способны избавиться от опостылевшей за зиму белизны и стать ярче, зеленее прежнего. Торопясь это доказать, они будут выталкивать листья из своих пальцев. А воздух, как всегда в городе, будет пахнуть бензиновой пылью и травой.

В груди родится такое чувство, что этой весной возможно все. Чувство, что я не просто девушка в шерстяном платье с чужого плеча. В этот день будет царить особая атмосфера, позволяющая принять решение. Наконец, я обрету способность понимать себя. Верить или не верить, принимать то, что передо мной.

Я запрокину голову к небу – к тому странному вечернему небу, с которого одновременно светят и солнце, и звезды. Найду одну звезду и ухвачусь за нее глазами. Зелень вокруг истает, а я стану подниматься все выше и выше. Почувствую, как тело остается внизу.

Потом открою глаза и тряхну головой, прогоняя туман, сгустившийся после внезапного полета души к звездам. На мгновение голова станет тяжелой. Тяжелее, чем можно представить. И гораздо крепче прежнего.

Благодарности

Никогда бы не подумала, что в создании книги участвует такое количество народу. Она не появилась бы на свет без самоотверженных усилий многих профессионалов, а также моих друзей и родственников.

Особенно благодарна я удивительной команде «Диал», которая от всей души работала над выпуском романа. Самой высокой оценки за свой неустанный труд заслуживают мои редакторы, Стейси Фридберг и Нэнси Конеску. Они поверили в Минноу с первого же телефонного разговора и поняли ее так, будто знали всю свою жизнь.

Еще я благодарна моему агенту Дженнифер Лафран, крайне воодушевленной женщине, которая разглядела в книге потенциал и раньше всех в нее поверила. Именно ее стараниями о Минноу узнал весь мир.

Также я в огромном долгу перед участниками программы бакалавриата изящных искусств в Восточном университете Вашингтона, особенно перед моей группой по литературному мастерству и преподавателями: Кристофером Хауэллом, Джонатаном Джонсоном и Мелиссой Квасни.

Отдельное спасибо преподавателям и студентам средней школы Мерсера в Сиэтле и Центра Либби в Спокане за то, что они восторженно отнеслись к моей задумке, особенно Кристин, Ларри, Присцилле, Сюзанне, Мэгги и Алексу за организацию «Минноу-вечеринки» и крекеры для золотых рыбок. Спасибо семье Четти за их поддержку и потрясающий тортик. Фрэн Бар – за долгие разговоры и отличные отзывы, а также невероятной Кристе Дезир, которая прочитала несколько редакций и была моим верным союзником на протяжении всей работы.

Наконец, спасибо моей семье за ее искреннюю поддержку.

Отдельная благодарность моей матери, Энни Оукс, которая была самой восторженной фанаткой, о какой только можно мечтать.

Вы все вдохновили меня и доказали, что любая мечта стоит затраченных на нее усилий и я не зря проводила время за экраном компьютера.

1

Аддералл – стимулятор центральной нервной системы, используется при лечении синдрома дефицита внимания и гиперактивности. – Здесь и далее прим. пер.

2

Гаитянская революция – единственное в истории успешное восстание рабов, произошедшее во французской колонии Сан-Доминго в 1791–1803 гг.

3

Риталин – стимулирующее лекарственное средство, которое используется для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности, и нарколепсии.

4

Ксанакс – противотревожное средство для лечения панических расстройств, неврозов или социофобии.

5

Торазин – антипсихотическое средство, которое оказывает выраженное седативное действие; ослабляет или полностью устраняет бред и галлюцинации, купирует психомоторное возбуждение, уменьшает тревогу, беспокойство, понижает двигательную активность.

6

Банк продовольствия – благотворительная организация, которая занимается сбором пищевых продуктов от производителей и передачей их нуждающимся.

7

«Твинки» – американский кекс, «золотой бисквит с кремовым наполнителем» по описанию производителя.

8

«Маленькие негодяи» – детский фильм 1994 года про банду мальчишек, организовавших клуб женоненавистников.

9

«Лаверна и Ширли» – американский комедийный телесериал про двух девушек-соседок, транслировавшийся с 1976 по 1983 г.

10

«Я люблю Люси» – один из самых популярных и известных ситкомов, выходивших в 1951–1957 гг. В 2012 г. признан «Лучшим ТВ шоу всех времен» по опросу журнала «Пипл».

11

Песня в исполнении Дорис Дэй, саундтрек к фильму «При свете серебристой луны».

12

Песня, написанная в 1982 г, стала особенно популярной после исполнения ее американской певицей Бетт Мидлер для фильма «На пляже».

13

«Поп-тартс» – название популярного в США печенья: два тонких хрустящих слоя песочного теста, между которыми заключена сладкая начинка.

14

Тетербол – популярная в Северной Америке игра, отдаленно похожая на волейбол, однако вместо сетки используется стальной шест с подвешенным на веревку мячом. Суть игры заключается в том, чтобы полностью обмотать веревку вокруг шеста.

15

Уэллс Орсон (1915–1985) – американский кинорежиссер, актер и сценарист, работал в театре, на радио и в кино. Наиболее примечательные картины режиссера – «Гражданин Кейн», «Печать зла», «Процесс» и «Леди из Шанхая».

16

Быт. 1:1–3.

17

Речь идет о книге «Паутина Шарлотты» американского писателя Элвина Брукса Уайта, впервые опубликованной в 1952 г.

18

Книга Мормона – священный текст, который, по мнению верующих, содержит писания древних пророков, живших на Американском континенте приблизительно с 2200 года до н. э. по 421 год н. э.

19

Мф. 7:15.

20

Намек на события 1978 г., когда члены религиозной организации «Храм народов» в Гайане совершили самое массовое самоубийство в истории, выпив отравленный виноградный напиток. В результате акта коллективного суицида погибло 909 человек.

21

Карл Саган (1934–1996) – американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки.

22

«Дающий» – первый роман одноименной тетралогии, написанный американской писательницей Лоис Лоури в 1993 г., про мальчика, который узнал, что мир гораздо больше, чем можно себе представить. В 2014 г. режиссером Филиппом Нойсом по роману был снят фильм «Посвященный».

Content

Стефани Оукс
Священная ложь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Благодарности

1