Марина Крамер

Терапия памяти

Ячейка была пуста. Совершенно пуста, тут не могло быть никакой ошибки – он шарил рукой, ощупывая пальцами каждый угол, но нет, ни осязание, ни зрение его не подводили – в ячейке не было ничего. Исчезло все – брошь с бриллиантами, кулон в виде капли – редкий изумруд, серьги с сапфирами. В пересчете на денежные знаки – довольно ощутимая сумма.

Но его напугало не отсутствие драгоценностей. Вместе с ними исчезло кое-что более важное, кое-что такое, от чего в буквальном смысле зависит его жизнь. И неизвестно, в чьих руках теперь это яйцо с иглой, которую ничего не стоит сломать – и тогда… Тогда даже страшно представить, что случится и с ним, и еще с очень многими людьми.

Он обхватил руками голову и застонал. Да, нужно искать – но как сделать это, не привлекая внимания к вроде бы незначительному предмету, в котором теперь заключена его жизнь и его смерть? Как сместить акцент в сторону пропавших драгоценностей, но не выказать того, что дело вовсе не в них?

Деньги – что такое деньги в сравнении с тем, что он может потерять? И даже поделиться ни с кем нельзя, никому нельзя рассказать.

Неужели… жена? Неужели это она?! Ведь больше ни у кого не могло быть доступа к этой ячейке.

Неужели все-таки она?!

Аделина

Ни за что не променяла бы свой город на какой-то другой.

Нет, серьезно – не могла бы просыпаться утром, зная, что на календаре начало декабря, а за окном, например, зеленые пальмы, а не гнущиеся под тяжестью снежных сугробов ветки старого тополя. Да и Новый год без снега для меня вообще не праздник. Наверное, чтобы воспринимать отсутствие снега в декабре как что-то само собой разумеющееся, нужно родиться в ином климате. А я родилась здесь, и потому сугробы в декабре для меня такая же обыденная вещь, как для кого-то морские купания в это время года.

Вот и сегодня, едва выбравшись из постели, я открыла шторы и с удовольствием посмотрела на улицу. Внизу дворник орудовал лопатой, расчищая дорожку, ведущую от подъезда к выходу со двора.

Было еще очень рано – похоже, в такое время встаем только мы с Матвеем и дворник. Ну, у дворника работа, а нам до своей еще добраться надо. Кроме того, сегодня нужно решить очень насущный вопрос с приемом на работу нового хирурга.

Я нахмурилась, вспомнив об этом.

Вчера у меня состоялся довольно неприятный разговор с мужем, и я до сих пор считала, что Матвей напрасно настаивает на своем.

Мне казалось, что мы в состоянии справиться с потоком клиентов и без привлечения новых специалистов, которым нужно будет еще и испытательный срок пройти, а два последних кандидата убедили меня, что в своем нежелании я права.

Но Матвея неожиданно поддержал и мой заместитель Васильков, что крайне меня удивило и разозлило.

Сегодня предстоит принять решение, и что-то подсказывало, что придется считаться со мнением Василькова и Мажарова.

Я оттягивала момент, как могла, находила себе десятки дел, до которых раньше не доходили руки, даже собственноручно проверила аптеку, удивив заведующую.

Однако ближе к вечеру в кабинет пришел Матвей, правда, без поддержки в лице Василькова, который почувствовал себя плохо и уехал домой чуть раньше.

Брать нового хирурга не хотелось. Я взвешивала все «за» и «против», но получалось, что без еще одного оперирующего врача нам не справиться. Клиника вышла на новый уровень, клиенты начали приезжать из других городов, и обеспечить своевременное оказание услуг имеющимся количеством врачей уже было трудновато.

– Придется брать, – со вздохом сняв очки, проговорила я.

Матвей, пивший кофе на диване, только улыбнулся. Он знал о моей нелюбви к новым людям – их все время приходится контролировать на первых порах, присматривать за ними, выяснять, соответствуют ли их навыки стандартам, которых придерживаются в клинике, и все это, разумеется, ложится на мои плечи – никогда не перекладывала это на других хирургов.

– Деля, а выхода нет, – отставив чашку на столик, сказал Мажаров. – Если мы сейчас не усилимся еще одним хирургом, после Нового года вынуждены будем отказывать в госпитализации. Ты ведь не захочешь отказаться от социальных программ, не перестанешь работать с теми, кого к нам отправляет городская больница, не прекратишь бесплатно оперировать детей? Значит, нам нужен еще один хирург, который будет делать на первых порах не самые сложные операции, а со временем перейдет и на более объемные.

Я молчала, глядя в окно.

Конец октября и ноябрь в этом году выдались снежные, дня не было, чтобы город и окрестности не заваливало сугробами. Мне приходилось оплачивать работу снегоуборочной машины, чтобы дорога до клиники, пролегавшая через лес, всегда была вычищена.

– Где Новый год будем встречать? – спросила я, оторвавшись от созерцания тихо падающих за окном хлопьев, и Матвей наверняка понял – дальнейший разговор не имеет смысла, я уже все решила, а о результате объявлю, когда окончательно утвержусь во мнении.

– А где ты хочешь?

– Твоя мама предлагала поехать на дачу.

Матвей чуть приподнял бровь:

– С чего вдруг? За то время, что мы с тобой женаты, на даче были раза два, и вдруг ты хочешь Новый год там отмечать?

– А почему нет? Ты только представь – три дня без людей, в тихом дачном поселке, где практически никого нет, можно даже телефоны отключить, – мечтательно произнесла я, забросив руки за голову и откинувшись на спинку кресла.

– Понятно, значит, выходных в нашей клинике всего три дня, – рассмеялся Матвей, – а все прогрессивное человечество отдыхает десять, между прочим.

– Ты можешь присоединиться к большинству, я ничего не имею против. Но я должна вернуться в город через три дня, чтобы иметь возможность приезжать в клинику. Надеяться на дежурантов, сам понимаешь, я не привыкла. Плановых операций не будет, но ведь это не значит, что клиенты должны остаться без врача, правда?

Матвей ничего не ответил на это, отлично зная, что спорить и возражать бесполезно.

Я всегда поступала так, как считала для себя правильным, а клинику любила как ребенка, да, по сути, она и была моим ребенком, эта клиника – капризным, вечно требующим присмотра, немедленно заболевающим, стоит матери отлучиться ненадолго.

Сам по натуре трудоголик, Мажаров не осуждал меня за такое рвение и фанатизм, без этого я никогда не добилась бы того, что имею сейчас.

– Кандидаты-то есть? – спросил муж, имея в виду должность хирурга.

Я молча взяла со стола несколько распечатанных резюме и помахала ими.

Матвей покачал головой:

– Собеседование будешь проводить?

– Нет. Я уже определилась.

– Поделишься?

– Пока нет.

Мажаров только рукой махнул:

– Все, собирайся, домой поедем.

Ульяна

Привыкшее за долгие годы тренировок к нагрузкам тело почти автоматически выполняло утренний комплекс упражнений.

Ульяна чувствовала, как организм просыпается, приходит в форму и готовится к новому дню, от которого многое зависит.

Наскоро приняв душ, она позавтракала соевыми проростками, залпом выпила стакан смузи из шпината и лимона и отправилась выбирать одежду.

Ульяна специально завела будильник на час раньше обычного, знала, что с выбором приличного костюма придется повозиться, потому что с вечера не успела – традиционные мамины посиделки с яблочным пирогом, от которых нельзя было отказаться, затянулись почти до полуночи.

От съеденного пирога ее всю ночь тошнило, пришлось выпить пару таблеток, так что уснула Ульяна только под утро, но зарядка и душ привели ее в чувство.

Да, сегодня все решится, сегодня – или она опять вынуждена будет выслушивать колкости отчима.

Нахмурившись, Ульяна вошла в гардеробную, устроенную в маленькой кладовке, и принялась перебирать одежду на вешалках.

Рука привычно потянулась к брюкам, но молодая женщина одернула себя – нет, только юбка.

Да, вот эта вполне годится – строгая, чуть ниже колена, к ней можно подобрать блузку… хоть эту, с пышными рукавами и воротником-стойкой.

Оглядев себя в зеркале, Ульяна брезгливо сморщилась и потянулась за косметичкой, испытывая, однако, к ее содержимому не меньшее отвращение, чем к необходимости надевать юбку.

Через полчаса она уже шла к парковке, где стояла на прогреве темно-вишневая «Мазда» – не новая, но и не битая, как раз такая, какую она могла себе позволить, ни у кого не одалживаясь.

В машине было тепло, Ульяна расстегнула шубу, настроила радио на любимую волну и выехала с парковки.

Путь предстоял неблизкий, за город, и потом еще по лесу, но, если все получится, она, наконец, перестанет в присутствии отчима вжимать голову в плечи и стараться стать как можно незаметнее.

Преодолев настоящий КПП на въезде в клинику, куда, оказывается, попасть можно было только по спецпропуску либо по звонку из административного корпуса, Ульяна припарковала машину на гостевой парковке, как ей велел охранник, и направилась к трехэтажному белому зданию.

Дорожка к нему, как, впрочем, и все дорожки здесь, была уже расчищена и выметена, со скамеек, во множестве расположенных тут и там, тоже был сметен снег.

В холле корпуса Ульяну встретила девушка в голубом жилете и такой же юбке. На лацкане жилета болтался бейджик, и Ульяна успела прочесть надпись: «Алла Махеева, референт».

– Вы – доктор Ненашева? – спросила девушка, сверившись с каким-то листком, укрепленным на планшете, который она держала в руке.

– Да…

– Тогда давайте шубку в гардероб сдадим и пойдем, Аделина Эдуардовна вас ждет.

Вслед за Аллой Ульяна поднялась по широкой лестнице на второй этаж и оказалась в приемной. Девушка указала ей на диван и попросила минуту подождать, а сама скрылась за массивной дверью.

Ульяна присела на край, стараясь не измять юбку и в душе ругая себя за этот выбор.

«Надо было все-таки в брюках ехать… вон складки какие, выгляжу, наверное, неряхой».

Дверь кабинета открылась, в проеме показалась Алла и жестом предложила Ульяне войти.

Ненашева нервно одернула злосчастную юбку, почувствовала, как вспотели ладони, и мысленно выругалась – ну, не хватало только в обморок упасть, а еще хирург.

За столом сидела худощавая блондинка с чуть длинноватым носом и узко посаженными холодными глазами.

Она окинула замершую на пороге кабинета Ульяну быстрым оценивающим взглядом, и пригласила:

– Проходите, Ульяна Борисовна.

Ненашева сделала неловкий шаг, пошатнулась на каблуках, но быстро восстановила равновесие каким-то профессиональным движением и подошла к столу, отодвинула кресло, присела на край, радуясь, что в таком положении мятую юбку владелица клиники не увидит.

– Я просмотрела ваши документы, Ульяна Борисовна. Блестящие рекомендации… – Во взгляде Драгун Ульяна вдруг уловила легкую насмешку и выпрямилась.

– Это не имеет отношения к… – но Драгун перебила:

– Я ведь так не сказала. Я отметила блестящие рекомендации, данные вам коллегами и предыдущим начальником, а вот ему как раз я склонна доверять. Основываясь на них, я готова взять вас на испытательный срок. Но сразу предупреждаю – поблажек не будет, я ко всем врачам отношусь одинаково, независимо от того, по чьей рекомендации они сюда приходят. Мне важно только одно – соответствие стандартам, принятым в моей клинике, и четкое выполнение своих профессиональных обязанностей.

Ульяна почувствовала, что краснеет – так бывало всегда, если с ней начинали разговаривать на повышенных тонах или отчитывали.

– И еще, Ульяна Борисовна… в моей клинике действует правило – все кандидаты проходят собеседование с психологом, он у нас свой и работает как с пациентами, так и с персоналом. Без его заключения я контрактов не подписываю. Если вас все устраивает, можете оформлять документы, Алла покажет, где у нас отдел кадров, – заключила Драгун, не сводя с лица Ульяны взгляда.

– Меня все устраивает, – стараясь четко выговаривать слова, произнесла Ненашева, которую это заявление не очень порадовало.

– Тогда оформляйтесь, встретимся завтра на планерке. Пропуск на территорию вам выдадут, его желательно не оставлять без присмотра, у нас строгий пропускной режим, это делается для комфорта и безопасности клиентов – кстати, в клинике пациентами их не называют. До завтра, Ульяна Борисовна.

Ульяна пошла к двери, затылком ощущая все тот же оценивающий взгляд.

«Я совсем разучилась держать удар… вот сейчас никто не нападал, а я… нет, надо возвращаться к тренировкам, нельзя бросать, это помогает мне держаться, всегда помогало…»

Регина

Все зеркала в доме были завешены простынями, как будто здесь находился покойник.

Собственно, чем я теперь отличаюсь от него? Только тем, что еще дышу и могу передвигаться. Наверное, лучше было бы, чтобы и этого я уже не могла.

Телефонный звонок оторвал меня от тупого рассматривания солнечного пятна на стене – утро выдалось ярким, за окном блестел снег, а солнце лучами пробивалось сквозь шторы. Снег, конечно, внизу, на забранной брусчаткой дорожке, уже превратился в кашу, но крыши все еще выглядят очень привлекательно, как в сказке.

– Алло.

– Регинка, привет! – радостно сказала трубка голосом Максима Османова. – Как делишки?

«Он что – не знает? Удалось, значит, Аришке все замять, никуда инфа не просочилась… глядишь, и отделаюсь легендой о долгосрочном отпуске».

– Нормально. Ты чего звонишь с утра пораньше?

– «Пораньше»?! Это в пятнадцать-то часов утра – пораньше тебе?! – захохотал Османов. – Вот что значит актриса в простое, даже время не дуплишь.

– Ты по делу или так, потрепаться? – перебила я, не желая выслушивать остроты, не имеющие под собой никакой почвы. Османов просто не знал, чем меня уязвить за отказ сниматься в сериале, на котором он был помощником режиссера. И не мог Макс не знать, что я только-только закончила работу, ради которой и отказалась от их предложения. «В простое»!

– Я по делу. Не могу твоей агентше дозвониться, трубку не снимает, а у меня есть сценарий, и там отличная роль для тебя. Да что там… скажу честно, только не проболтайся – роль написана под тебя, так что… ну, сама понимаешь, – многозначительно добавил он.

Мне пришлось вцепиться зубами в губу, чтобы не взвыть в голос, однако это причинило лишь дополнительную боль. Черт…

– Ты чего носом сопишь? Ну, не дозвонился я до Арины, уж прости меня, госпожа прима, пришлось тебя побеспокоить, – продолжал Максим. – Так что – посмотришь сценарий-то? Люди на тебя рассчитывают.

– Присылай, – процедила я, стараясь дышать ровно и мечтая о том моменте, когда Османов положит трубку, а я смогу, наконец, выпить таблетку обезболивающего.

– Тогда курьер подъедет…

– Пришли по электронке.

– Чего вдруг? – удивился Максим.

– Мне так удобнее, – отрезала я. – С экрана почитаю.

– Ну, как знаешь. Роль Алисы. Прочитаешь – отзвонись, скажи, что думаешь.

– Хорошо, – процедила я и сбросила звонок, схватила с тумбочки пузырек с таблетками и заглотила сразу две.

Говорить Османову, что читать его сценарий не собираюсь, я не стала. Нет, конечно, рано или поздно все всё узнают, но пока этот момент можно оттянуть, я это сделаю. Хорошо, что моя Аришка понимает и помогает мне, но ведь и она не всесильная. Представляю заголовки желтой прессы, когда все это выплывет… Но черт с ним, с лицом – другое бы не выплыло раньше времени…

Я зажмурилась, но тут же открыла глаза – лицо мгновенно стянуло под повязкой, и острые иглы боли снова вонзились в щеку, скулу и подбородок справа. Нет, нельзя, надо расслабиться…

Обезболивающие помогали на короткое время, потом снова возвращалась боль, я металась по комнатам, то и дело подставляя перебинтованную половину лица под струю воздуха от настольного вентилятора – мне казалось, что так легче.

Ну, где же Аришка, где?! Она сегодня должна была уточнить информацию по клинике и по стоимости пребывания там…

Мне вдруг пришло в голову, что дядя Ариши может и не захотеть куда-то звонить и кого-то просить. Собственно, я-то ему кто? Да и Ариша всего лишь племянница, пусть и любимая. Люди с таким положением, как у Аришкиного дядюшки, обычно ничего не делают бескорыстно, а что ему могу предложить я? Даже в любовницы не гожусь теперь…

Звякнуло оповещение – на электронную почту что-то пришло, наверняка обещанный Османовым сценарий. Может, почитать на досуге, все равно ведь делать нечего? А зачем? Сниматься в этом сериале я не смогу, даже если съемки начнутся через полгода, а Максим ведь явно рассчитывает на более ранний срок. Зря я вообще согласилась взять этот сценарий, не стоило Макса обманывать, пусть бы искал другую актрису. Даже если роль, как он сказал, написана под меня.

Угрызения совести погнали в кухню, я даже открыла холодильник, но единственное, что меня сейчас в нем заинтересовало, был холод, мгновенно принесший облегчение лицу.

Простояв с засунутой в холодильную камеру головой минут пять, я почувствовала, что она начала кружиться – я ничего толком не ела все эти дни. Но и теперь аппетит не вернулся, я почти с отвращением оглядела содержимое холодильника и закрыла дверку.

Но где же Ариша? За три с небольшим года, что она работает у меня, я привыкла перекладывать на ее плечи все – от покупки продуктов до разговоров с журналистами, хотя, разумеется, первое в обязанности агента никак не входило.

Но у Ариши была только я, так что она легко справлялась со всеми возникавшими делами и даже не заикалась о прибавке к той зарплате, которую мы оговорили в первый день ее работы.

Ариша оказалась человеком с такой низкой самооценкой, что я порой не могла понять, как она вообще живет. Она настолько привыкла не ценить себя, что в ее присутствии я порой казалась себе неприлично богатой, известной, красивой и востребованной.

На самом деле, если бы Ариша захотела, то могла бы и выглядеть иначе, и ходить увереннее, не вжимая голову с копной кудрявых волос в плечи.

От природы блондинка, Ариша имела такие мелкие кудри, словно жила в бигуди, и от этого ее комплексы только возрастали. Если бы она приучила себя делать яркий макияж и подбирать правильную одежду, то вполне была бы миловидной и интересной.

Самое удивительное заключалось в том, что одежду для меня Ариша покупала сама и делала это безукоризненно, с тонким вкусом и изяществом составляя модные комплекты.

Что мешало ей делать то же самое и для себя, ума не приложу, хотя… она, похоже, давно считала мой гардероб своим, так что…

Но где же она, черт ее побери? Неужели мои предчувствия оправдались, и дядюшка ее отказался помочь? Что тогда делать? Что мне тогда делать?

Аделина

Звонок из Москвы раздался сразу после обеда, когда я открыла в компьютере файл с историей болезни и начала вбивать данные последнего осмотра послеоперационной клиентки.

– Аделина Эдуардовна, это вас из Минздрава беспокоят, Семенцов.

– Здравствуйте, Алексей Павлович. Чем обязана?

– Почему сразу – обязаны, Аделина Эдуардовна? Звоню узнать, как дела в вашей клинике.

– Алексей Павлович, мы же не дети. Вы звоните мне только тогда, когда вам что-то нужно. Так давайте сократим время на расшаркивания и сразу перейдем к сути вашего вопроса.

Семенцов захохотал. А мне показалось, что я вижу, как колышется из стороны в сторону его живот, обтянутый белой рубашкой – безобразная, надо признать, картина получилась.

– В общем, вы, конечно, правы. Мне нужна ваша помощь. Ну, не мне лично, а одному близкому мне человеку. Дело в том, что моя племянница Арина работает агентом у Регины Шелест, – последовала многозначительная пауза, призванная, видимо, дать мне понять, какой величины звезда эта самая Шелест. – Так вот… с Региной случилась небольшая неприятность, и мне бы очень хотелось, чтобы вы помогли ей решить эту проблему. Она как раз по вашему профилю, Аделина Эдуардовна, а кроме того, у вашей клиники репутация серьезного заведения, способного обеспечить конфиденциальность. Это важно.

Ну, понятно… актриса или певица – уж не знаю, кто она там, эта Шелест, – решила поправить внешность, а делать это в столице означает неминуемо привлечь к себе внимание желтой прессы. Хотя, положа руку на сердце, кого в наше время этим удивишь? Но, раз уж у дамы есть резон оперироваться в моей клинике, что ж… как говорится, за ваши деньги любые ваши причуды.

– Положим, с этим все будет в порядке. Еще какие-то пожелания?

– Что-то вы сегодня подозрительно сговорчивы, Аделина Эдуардовна, – усмехнулся Семенцов.

– Может, потому, что не сделаю вам и вашей племяннице с ее подопечной никаких скидок?

– Так и знал! – расхохотался он, и я снова представила колыхание жировых складок на его брюхе. С его деньгами мог бы, кстати, и на липосакцию ко мне попроситься, раз уж не хватает силы воли заниматься спортом… – Ну, так я могу передать Арине, что вы согласны и примете ее актрису?

– Да. Прайс я пришлю вам сегодня вечером.

– Оперировать, разумеется, будете сами? – с нажимом уточнил Семенцов.

– Все будет зависеть от объема вмешательства. Я решу вопрос об оперирующем хирурге после осмотра, – тоном, не предполагавшим дальнейших споров, заявила я, и Семенцов вздохнул.

– Ничего-то не меняется в этой жизни, в том числе и ваш крутой нрав, Аделина Эдуардовна.

– Так, может, это и хорошо? Всегда знаете, чего от меня ожидать, Алексей Павлович.

Семенцов снова расхохотался, задал еще пару ничего не значащих вопросов и попрощался.

Я же, положив трубку, долго чувствовала во рту привкус сала, которое не ем.

Матвей пришел к концу рабочего дня, принес две чашки кофе.

– Ты закончила?

– Протокол операции проверяю.

– Своей?

– Нет, Авдеева.

– Проблемы?

– Никаких. Ты ведь знаешь, я читаю протоколы всех операций.

– Даже моих? – рассмеялся муж, поставив свою чашку на столик перед диваном, а мою – слева от компьютера на стол.

– А ты исключение?

Матвей обошел меня, положил руки сзади на плечи и поцеловал в макушку.

– Разумеется. Я лучший хирург в твоей клинике, исключая, конечно же, тебя саму.

– Не шути так, Мажаров. Никогда не думала, что тебе так нравятся комплименты, – прижавшись к его руке щекой, пробормотала я.

– Мужа, дорогая моя, нужно чаще хвалить. Ничто так не укрепляет мужскую уверенность, как похвалы от любимой женщины. Пей кофе, пока горячий, и заканчивай. Я пока на диванчике покайфую, очень уж он у тебя удобный. – Матвей еще раз чмокнул меня в макушку и вернулся на диван, раскинувшись там в расслабленной позе.

Я дочитала протокол, пробежала взглядом послеоперационные назначения и закрыла файл с историей.

Все, можно ехать домой. Только вот кофе, действительно, допью, а то в сон клонит.

Закурив сигарету, я потянула к себе чашку и произнесла, глядя в окно:

– Я взяла ее на испытательный срок.

– Ее? Кого – ее? – не понял муж.

– Нового хирурга. Ульяна Борисовна Ненашева, тридцать лет, не замужем. Работала в частной клинике, училась на курсах повышения квалификации в Москве. Первая категория. Бывший начальник дал блестящую характеристику, отзывается с придыханием, очень жалеет, что она от него ушла. Между прочим, считает, что это я ее сюда переманила, – стряхнув столбик пепла в пепельницу, сказала я. – По виду – странная, какая-то забитая, что ли… хотя фигура хорошая, спортивная, да и лицо приятное. Завтра посмотрю, что из себя в работе представляет, хочу дать ей клиентку из третьей, там ринопластика.

– Ну, посмотрим, посмотрим… Ты всегда неохотно берешь новых людей, так что скепсис твой мне вполне понятен. Но дать шанс надо, вдруг она нам подойдет? И нагрузка на врачей уменьшится, а то мы скоро превратимся в конвейер, а это плохо, сама ведь понимаешь, – Матвей допил кофе, отставил чашку. – Деля… у меня такое ощущение, что ты чем-то озабочена, и это не прием в клинику нового хирурга.

Я вздохнула. Мажаров удивительно умел поймать мое настроение и мгновенно вычислял, когда что-то случалось. Возможно, мои эмоции отражались на лице, хотя прежде никто мне об этом не говорил, я хорошо умею держать себя в руках. Возраст, что ли?

– Был звонок из Москвы. А ты же знаешь, как я не люблю этих «позвоночных», от них почти всегда какие-то проблемы.

– Кто на сей раз?

– Какая-то актриса или певица, судя по тону – известная.

– Ну, ты у нас не киноманка и музыку предпочитаешь классическую, потому ни фамилий, ни лиц не знаешь, а вот подруга твоя наверняка в курсе, можно поинтересоваться, что за птица к нам летит… – Матвей рассмеялся, заметив, как скривилось мое лицо – эти эмоции удерживать в себе я не собиралась.

Моя подруга Оксана Владыкина много лет пыталась хоть бочком протиснуться в мир богемы и киноискусства, но выходило это криво и косо, то есть – никак. Она крутила роман с режиссером Колпаковым, правда, романом это назвать было сложно – Колпаков незатейливо использовал Оксанку, умудряясь даже не заплатить ей за работу, а она написала для него несколько сценариев и при этом даже имени ее в титрах не было.

Я бы уже после первого такого случая мгновенно стерла имя Колпакова из своей памяти, но Оксанка всегда находила ему нелепые, но, по ее мнению, убедительные оправдания. Когда же Колпаков, пообещав жениться на Владыкиной, повел в ЗАГС какую-то актрису, я понадеялась, что наконец-то моя подруга откроет глаза и увидит, какое на самом деле дерьмо этот ее Арсик, но нет! Оксанка проревела неделю, а, стоило Колпакову сунуться к ней с новой просьбой, мгновенно вытерла слезы и засела за очередной сценарий.

После этого я перестала с ней общаться – ну, не понимаю, когда люди позволяют так с собой обращаться, не могу дружить с тем, кто сам себя не уважает. И вот сейчас Матвей предлагал мне обратиться к ней за помощью.

– Меня, знаешь ли, в интернете не забанили, сама найду.

– Ну, не сердись, я просто пошутил. Какая, в сущности, разница, насколько она знаменита, эта актриса или певица, если ей вдруг потребовалась коррекция внешности, правда?

– А я не сказала, что там коррекция, я вообще не знаю, в чем там дело. – Я прижала окурок в пепельнице и встала, расстегивая халат.

Матвей посмотрел на меня с недоумением.

– Ты хочешь сказать, что не поинтересовалась, в чем дело?

– Матвей… ты не хуже моего знаешь, что, когда с просьбой звонят из министерства, лишних вопросов задавать не стоит.

– В клинике все в порядке, чего тебе бояться? Проверок? Мы к ним всегда готовы.

– Матвей, если будет нужно, везде найдут нарушения. Рисковать делом, в которое вложила все, я не хочу, потому не задаю вопросов.

– Влетишь ты когда-нибудь со своими министерскими друзьями, – вздохнул муж, вставая с дивана.

– Давай не будем об этом, – попросила я. – Поедем лучше в ресторан, а? Настроение гульнуть.

Мажаров только головой покачал.

Ульяна

Домой она возвращалась в приподнятом настроении, хоть и чувствовала, что владелице клиники не очень понравилась.

«Ничего, я не за любовью туда иду, – думала она, выезжая за шлагбаум на дорогу. – Мне бы только испытательный срок пройти, а уж работы я не боюсь, да и в навыках своих уверена. Наконец-то смогу делать то, чему столько лет училась. А то, что не нравлюсь Драгун – да какая разница… Говорят, она людей только по уровню владения скальпелем различает».

Неожиданно для себя она вдруг подумала, что дорога, ведущая в клинику, не такая уж мрачная, как показалось ей утром, хоть и проходит через лес.

«Вон деревья какие красивые – как в шубах… и тихо здесь, машин мало совсем, а летом, наверное, вообще прелесть – припарковался на обочине – и гуляй себе, пока не надоест. Хорошее место… и клиника хорошая. Ничего, мне бы только испытательный срок пройти, – снова подумала Ульяна, чувствуя, как ее совсем отпустило утреннее волнение. – Надо, пожалуй, в поселок заехать, там кафе прямо на въезде, неплохо бы чашку кофе, а то тошнит».

Тошнота всегда накатывала после сильного нервного напряжения – так было после соревнований, например, после контрольных в школе или экзаменов в институте.

Невролог обещал, что с возрастом пройдет, но нет, не прошло. Стоило перенапрячься, и тошнота скручивала весь организм в пружину; помогал, как ни странно, только крепкий кофе без сахара. Обычно Ульяна возила с собой термос, но сегодня утром в спешке забыла его на столе.

Тошнота становилась невыносимой, пришлось прибавить скорости, к счастью, дорога была свободна.

У кафе Ульяна припарковалась и почти на ватных ногах вышла из машины. Вцепившись пальцами в барную стойку, она заказала двойной кофе и кое-как добралась до ближайшего столика.

В голове шумело, сердце колотилось уже где-то в горле.

«Черт тебя подери, идиотка… как можно было вообще выйти из дома без термоса?»

Наконец официантка поставила перед ней большую белую чашку, и Ульяна, обхватив ее двумя руками и даже не замечая, что обжигается, сделала глоток.

Горячий кофе побежал по пищеводу, упал обжигающим угольком в желудок, но тошнить стало меньше.

Зато в голове тут же зазвучал мужской голос: «А все потому, что ты стала преступно мало внимания уделять тренировкам. Нельзя быть хорошей, когда можно быть лучшей. Ты не должна «не проигрывать», ты обязана всегда побеждать, потому что у тебя есть для этого все данные. И в спорте, и в работе. Хорошо, сейчас ты уже не принимаешь участия в соревнованиях, но не приходить в зал неделями нельзя. Ты должна соблюдать режим, должна тренироваться и поддерживать тело в правильной форме. Как, собственно, и голову. Поэтому допивай свой кофе, садись в машину и марш домой. Собери сумку и поезжай в спортзал, у тебя еще много времени до завтра. Потрать его с пользой».

Ульяна зажала руками уши, словно это могло заставить голос в голове замолчать, хотя и знала – не поможет. Нужно допить кофе, сесть в машину и ехать, только так этот голос замолчит.

По дороге Ненашева прокручивала разговор с владелицей клиники и никак не могла понять, какой момент ее царапнул – тошнота спутала все мысли, но Ульяна четко помнила свою реакцию на какую-то фразу Драгун.

«Да, точно… психолог же! Беседы с психологом, который дает заключение. Вот это, конечно, довольно неприятно, именно на этом моменте мне стало не по себе. Хотя… я видела этих психологов… армию психологов, и что? Ничего. Любому человеку можно сказать то, что он хочет услышать, главное, понять, что это».

В держателе на панели зазвонил телефон, Ульяна нажала кнопку громкой связи:

– Да, мама, я тебя слушаю.

– Ульяша, ты где?

– Еду домой с собеседования.

– И… как прошло? – настороженно поинтересовалась мать.

– Замечательно прошло, мам. Меня взяли на испытательный срок, завтра приступаю. Клиника просто супер, о таком месте работы только мечтать.

– А… ты сказала, кто ты?

– А кто я, мам? Я Ульяна Ненашева, хирург-пластик. Это и сказала.

– Ой, делай, как хочешь, ты ведь все равно меня не послушаешь. К нам заедешь?

– Да я же вчера у вас была, мам. Хотела в зал еще успеть сегодня, не была давно.

– Ну, как хочешь. А… спасибо сказать сама позвонишь?

– Лучше ты, – смалодушничала Ульяна. – Скажи, что я сегодня буду занята в зале до самого вечера, не до звонков.

– Хорошо, скажу.

Сбросив звонок, Ульяна вдруг заметила, как подрагивают пальцы левой руки на руле.

– Ну, этого только не хватало! – разозлилась она и крепко сжала оплетку, так, что побелели костяшки. Расслабила кисть, убрала руку с руля, растопырила пальцы – нет, все в порядке, дрожь пропала. – Показалось, что ли? Ладно, все, берем себя в руки, хватит. У меня нет поводов нервничать, все хорошо…

Регина

День тянулся невыносимо медленно, как будто время превратилось в прилипшую к подошве ботинка жвачку, и она никак не отлепляется, а только делается все длиннее и тоньше.

Я включила телевизор, но сразу наткнулась на интервью с Ленкой Красильниковой, моей заклятой подругой еще со времен ВГИКа, и палец автоматически нажал кнопку «выключить». Правда, визгливый голосок Красильниковой еще пару минут звучал в ушах, причиняя почти физическую боль.

Многие сказали бы, что это зависть. Нет, это не была зависть, да и чему там особенно завидовать? Ролей у меня было больше, поклонников тоже хватало, зарабатывала я несравнимо с ней – а что еще? Муж? Да ни за что я не обменяла бы свою свободу на такого, как ее Петечка, – толстый потеющий боров в вечно лопающихся по швам костюмах. Ну да – работает где-то в Мосгордуме, ну и что? Уже одно то, как он натужно сопит при ходьбе и постоянно вытирает скомканными платками лоб и бычью шею, навсегда объяснило мне, что физическая привлекательность мужчины для меня куда важнее его финансовых и остальных возможностей. Так что чему уж там завидовать у Ленки…

Саднило лицо, хотелось вцепиться ногтями в щеку и драть ее до тех пор, пока не покажется скуловая кость – может, тогда этот отвратительный, выматывающий зуд оставит меня хоть на минуту.

Таблетки уже не действовали, но временно помогал лед, и я поплелась в кухню, достала из морозильной камеры пакет и прижала к лицу.

Сперва стало очень больно, но потом потихоньку замерзающая кожа перестала чувствовать и откликаться болью.

Свернувшись калачиком в большом кресле у камина, я попыталась задремать. Это почти удалось, я уже начала даже видеть какой-то сон, когда в прихожей раздался звук проворачиваемого в замке ключа, а потом голос Ариши:

– Регинка, я все устроила!

– Черт тебя побери… – пробормотала я и с трудом выбралась из кресла.

Бессонница последних дней выматывала физически, подкашивались ноги, меня шатало, но спать ночами я все-таки не могла. Стоило закрыть глаза – начинались кошмары, от которых хотелось выпрыгнуть в окно.

– Ты где? – уже шлепая задниками тапочек по коридору, вопрошала Ариша, попутно открывая все попадавшиеся на пути двери.

– Да здесь я, что ты так орешь-то? – Я вышла из каминной, по-прежнему прижимая к щеке уже растаявший пакет.

– Болит? – сочувственно справилась мой агент, по-хозяйски отодвигая меня со своего пути и устремляясь в кухню.

– А ты как думаешь? – проскрежетала я, направляясь следом.

Ариша всегда чувствовала себя в моем доме как в собственном, буквально с первого дня, как стала моим агентом.

Такое впечатление, что мой дом, моя машина, мои вещи – все автоматически приравнивалось к моим делам, которые она вела, к интервью, которые организовывала. Всем этим Ариша распоряжалась по своему усмотрению и абсолютно не задумываясь о том, нравится ли это мне.

Порой мне ужасно хотелось поставить эту излишне простую девицу на место – на то, которое она и должна бы занимать по роду своей деятельности, но я в последний момент вспоминала, что Аришу вырастил дядя – один, даже без жены, что она не получила в детстве той заботы и ласки, что достаются девочкам от матерей, что ей, в общем-то, никто не прививал какие-то тонкие вещи, вроде правил поведения и общения с людьми. Это меня останавливало, а Ариша продолжала залезать в мою гардеробную и выбирать там вещи, чтобы отправиться на деловую встречу – благо рост и комплекция у нас были одинаковыми. Да и покупала она эти вещи сама, чего уж… Для человека с низкой самооценкой моя агент порой бывала довольно беспардонной.

Вот и сейчас Ариша без смущения открыла холодильник, залезла в шкаф и вынула упаковку кофейных капсул, зарядила кофемашину, отрезала кусок ветчины и закинула его в рот, как голодная чайка – только что выловленную рыбу.

Стараясь не раздражаться, я сунула в морозильную камеру ставший теплым и бесполезным пакет, оторвала кусок бумажного полотенца и приложила к намокшей повязке.

– Не трогай! – тут же вклинилась Ариша. – Надо сменить, а то загноится. И вообще – давай-ка вещи соберем, я билеты уже купила, вылетаем ночью.

Большие часы в простенке между окон показывали половину седьмого, значит, времени на сборы не так уж много.

– Куда мы летим?

– В клинику. Дядя договорился, все будет в порядке. Там никто вопросов не задаст, лежать будешь в отдельной палате, сделают все в лучшем виде – по его словам, там какая-то богиня от пластической хирургии работает, может из дерьма конфетку собрать.

– Ну, спасибо вам, Арина Витальевна! – иронично бросила я. – Вот, значит, что вы о моей внешности на самом деле думаете!

– Ой, Регинка… – прикрыв ладошкой рот, испуганно проговорила Ариша. – Ну, я же не то… ну, в смысле… она любое уродство… ой!

– Все, умолкни, я тебя умоляю! Вари тут кофе, ешь-пей, а я пойду чемодан поищу.

Оставив растерявшуюся Аришу в кухне, я ушла в другой конец дома, где в большой кладовке хранились мои чемоданы – целая коллекция на все случаи жизни. Осталось только решить, какой из них на случай поездки в клинику пластической хирургии…

Подумав, что вряд ли мне понадобятся вечерние платья и туфли, а также деловые костюмы и строгие блузки, я поняла, что могу, наконец, позволить себе не быть «звездой». И это значит – здравствуйте, удобные толстовки, джинсы и спортивные брюки, здравствуйте, кроссовки и спортивные ботинки – все то, что я так редко могу позволить себе носить в повседневной жизни. Вернее, то, что не позволяет мне носить Ариша, считающая, что я всегда должна быть элегантной, безупречной и выверенно-стильной. Черт бы ее побрал…

Ариша пришла с бутербродом и чашкой кофе, плюхнулась в кресло в гардеробной и заглянула в разложенный на полу чемодан:

– Много не набирай, там ходить-то некуда, клиника в лесу, до поселка несколько километров по лесной дороге.

– Там холодно?

– Холоднее, чем в Москве, и снег уже лежит. Угги есть какие-нибудь?

– А ботинки чем плохи?

– Они у тебя еврозима, а там зима настоящая.

– Нет у меня ничего больше.

Ариша, засунув в рот последний кусок бутерброда, посмотрела на часы.

– Успею еще. Ты собирайся, а я в торговый центр метнусь, куплю тебе угги.

– Как хочешь, – мне не терпелось избавиться от нее хоть на час, так что я готова была согласиться на покупку вещи, необходимости в которой не видела. Но хоть одна побуду…

Ариша умчалась, оставив полупустую кофейную чашку на подлокотнике кресла. Вечно после нее в доме бардак…

Интересно, а она что, собирается остаться в клинике со мной? Это как раз то, без чего я бы с удовольствием обошлась. Надеюсь, у нее не хватило фантазии на то, чтобы забронировать палату еще и себе…

Ариша с коробкой вернулась в тот момент, когда я, упаковав в чемодан все необходимое, снова сидела в каминной с пакетом льда у щеки.

– Повязку все равно придется менять, Регинка… – она вывалила серебристые угги из коробки на пол у моих ног. – Примерь, должны подойти.

– Почему ты никогда не спрашиваешь, нравится ли мне, подходит ли, такие ли я хотела?

Ариша, усевшись на пол, растерянно захлопала глазами.

– В каком смысле?

– Да в прямом! Ты решаешь за меня, что я буду носить, какой пить кофе, в каких ресторанах ужинать. Тебе не кажется, что это перебор? А тебе просто повезло, что я тебя жалею, а? Любая другая уже послала бы тебя так далеко, что ты до сих пор еще в пути была бы, а я терплю.

– Терпишь..? – голос Ариши дрогнул, в нем послышались слезы. – Я мешаю тебе жить? Что я делаю не так, Регинка? Ну, я ведь все для тебя, все, чтобы тебе… – она закрыла руками лицо и заплакала навзрыд, и я вдруг почувствовала угрызения совести.

Похоже, Ариша действительно искренне считала, что облегчает мне жизнь своими поступками. Наверное, ей, выросшей без родителей, такое проявление заботы казалось нормальным и естественным – раз она мой агент, то берет на себя все стороны моей жизни, в том числе и бытовую. Проблема в том, что я не нуждаюсь в такой опеке, от кого бы она ни исходила. Но как донести это до Ариши в деликатной форме, я за все это время так и не придумала.

– Ладно… извини, я погорячилась, – почувствовав себя виноватой, пробормотала я, дотягиваясь ногой до валявшейся на ковре обновки. – Ариша… ну, прекрати ты рыдать, никто ж не умер. Смотри, они мне прямо по ноге сели. Ну, посмотри же…

Ариша чуть раздвинула пальцы, но руки от лица не убрала, по ним текли слезы, закатываясь в рукава модного свитера.

– Ну вот… – глухо произнесла она, – теперь не замерзнешь, там, говорят, можно гулять, если противопоказаний нет…

– Спасибо, – я постаралась вложить в это слово хоть немного благодарности, чтобы как-то загладить свою вину за резкие высказывания. Бедная девочка старается, а я во всем вижу только корысть и злой умысел. – Ты ведь со мной полетишь?

Ариша, наконец, вытерла мокрые глаза и, почти совсем уже успокоившись, сказала:

– Да, я тебя устрою в клинику и вернусь в Москву, надо здесь как-то руку на пульсе держать…

«Слава богу, – пронеслось у меня в голове. – Не придется терпеть ее еще и там».

– Постарайся, чтобы никто ни о чем не узнал, хорошо?

– Будет сложно так долго водить всех за нос… рано или поздно начнут выяснять, где ты, что ты…

– Ну, тогда и придумаем что-нибудь.

– Думать надо уже сейчас, заранее, чтобы потом врасплох не застали, – возразила моя умная агент. – Мы должны придерживаться одной версии, чтобы никто не смог докопаться.

– Слушай, ну, могла же я поехать, например, на лыжах кататься и ногу сломать?

– А от интервью почему отказываешься?

– Не хочу, чтобы меня видели беспомощной.

– Регинка… – Ариша укоризненно покачала головой. – Глупо же…

– Вот у тебя и будет время, чтобы что-то более умное придумать. А мне и без этого хватает проблем. Все, давай перевязку сделаем, скоро выезжать.

– Ты парик выбрала?

– Ой, да любой возьму – какая разница?

Аделина

Как Матвей умудряется вставать в пять утра и чувствовать себя бодрым и отдохнувшим?

Этот вопрос не давал мне покоя с того самого дня, когда мы стали жить вместе. Для меня утренние подъемы – пытка, и только по утрам я жалею, что моя клиника расположена далеко за городом, потому что это вынуждает меня вставать в такую рань и выходить из дома затемно.

А Мажаров умудрялся еще и завтрак приготовить, и зарядку сделать – на такие подвиги у меня никогда не хватало энергии. В последнее время я даже за руль почти не садилась, мы ездили в клинику на машине Матвея, исключая те дни, когда он читал лекции в медицинском институте.

Сегодня меня разбудил запах блинчиков, которые у мужа всегда получались изумительно вкусными.

День определенно обещал стать удачным…

– Сегодня явится эта протеже министерская, – сказала я, уже сидя за завтраком.

Матвей просматривал новости и, казалось, не слышал моей реплики, однако я знала, что это не так.

– Терпеть не могу этих «позвоночных», от них всегда какие-то неприятности, – продолжила я жаловаться на судьбу, попутно намазывая блинчик вареньем.

– Деля, ты всякий раз так говоришь, но почему-то еще никому не отказала, – заметил муж, не отрывая взгляда от экрана планшета.

– Почему же – не отказала? Отказывала… просто Семенцов не тот человек, кто воспримет отказ адекватно. Такие обычно мелочные, начнет проверки присылать… мы ведь говорили об этом.

– Чего нам бояться? В клинике все в порядке.

– Если захотеть, нарушения можно найти даже в вакууме. Ладно, не забивай себе голову, это я так… побрюзжать с утра. Очень вкусные, кстати, блинчики, – доедая последний кусочек, сказала я. – Повезло мне с тобой.

Матвей отодвинул планшет и взял чашку с остатками кофе.

– Такое впечатление, что тебе от меня что-то нужно.

– Разумеется. Поскольку сегодня у меня еще и новый хирург первый день на испытательном сроке, то мне без тебя не обойтись. Посмотри протеже Семенцова.

– Деля! – расхохотался муж. – Это, в конце концов, просто неприлично! Он договаривался с тобой.

– Не вижу проблемы, если клиентку осмотрит лучший хирург моей клиники.

– Ладно-ладно, я ее посмотрю, но с условием. Ты будешь присутствовать, вот так. – Матвей допил кофе и встал: – Все, собирайся, пора ехать.

Это было, конечно, не совсем то, чего я хотела, но все-таки лучше, чем совсем ничего…

На планерке я присматривалась к Ненашевой. Она выглядела спокойной, уверенной, только слегка бледной – видимо, волновалась, но это по-человечески понятно, все-таки первый день, новый коллектив.

Однако мне никогда не нравились хирурги, которые не владели собой в мелочах. Никакие личные драмы, волнения, неприятности не должны вноситься в стены клиники, а тем более – в операционные. Здесь мы все – врачи, и на первом месте у нас здоровье людей, а свои проблемы – это за шлагбаумом.

После планерки Ненашева двинулась вместе со всеми в ординаторскую, а я, просмотрев план операций, записала себе в ежедневник время, на которое назначена первая операция нового хирурга.

Смотреть я решила с купола, чтобы не отвлекать Ненашеву своим присутствием – никто не любит, когда им дышат в затылок, а особенно, когда это делает владелица клиники, да еще в первый рабочий день. Я и сверху отлично увижу, как она будет работать.

Своих операций у меня сегодня не было, зато была кипа бумаг, требования на медикаменты, смета по кухонному блоку и смета на предстоявший летом косметический ремонт холла административного корпуса. Не самая любимая мной работа, но никто, кроме меня, этим, конечно, заниматься не будет.

Еще и дядя Слава Васильков взял пару недель без содержания… Мой заместитель теперь сам не оперировал, зато брал на себя часть административной работы, но последние пару месяцев он вдруг начал жаловаться на сердце, и я буквально силой отправила его в отпуск.

Стало ощутимо сложнее, но ведь раньше я как-то справлялась – или клиентов было меньше?

Закопавшись в цифрах, я едва не пропустила момент, когда нужно было идти на купол.

Сменив туфли на каблуке на балетки, я заперла кабинет и пошла в лечебный корпус.

Операция еще не началась, но анестезиолог уже колдовал над клиенткой, закрепляя катетер в локтевой вене. Ненашева вошла в операционную, держа перед собой согнутые руки. Ей подали халат, натянули перчатки, она сжала кисти в замок и встала у окна, наблюдая за манипуляциями анестезиолога.

Даже сверху мне было видно, что она абсолютно спокойна и выглядит уверенной. Это мне понравилось и почему-то напомнило первую операцию Матвея в моей клинике. Тот тоже был спокоен и уверен в себе, а в его движениях была та легкость и четкость, которая отличает гениального хирурга от просто хорошего.

Похоже, Ненашева тоже будет неплоха.

Когда она заняла свое место и протянула руку за скальпелем, я вдруг подумала, что не посмотрела разметку, которую Ненашева делала перед операцией сама.

«Старею, – пробурчала я про себя. – Никогда раньше такого себе не позволяла».

Но, если судить по тому, что происходило внизу, новый хирург свое дело знала – работала быстро, четко и аккуратно. По тому, как расслабленно сидит на табуретке анестезиолог, можно было сделать вывод, что у них все под контролем, все хорошо. Наконец Ненашева наложила послеоперационный гипсовый бандаж на лицо клиентки, закрепила его и сделала аплодирующий жест ладонями – операция закончилась.

Я спустилась на этаж ниже и вошла в операционный блок. Навстречу мне попались медсестры с каталкой, на которой лежала прооперированная клиентка.

Я остановилась и внимательно осмотрела бандаж – он был хорошо наложен, но о результатах можно будет судить только спустя время.

Ненашева размывалась в предоперационной, делала это так тщательно, словно мылась на операцию, а не наоборот.

– Поздравляю с первой операцией в нашей клинике, Ульяна Борисовна, – сказала я, и она от неожиданности вздрогнула.

– Извините, я задумалась… спасибо, – вялым голосом отозвалась она.

– Прокручивали ход операции в голове?

– Да…

– Я тоже всегда так делаю. У вас хорошая техника.

– Спасибо… – и снова этот вялый голос, неужели так устала? Операция-то не такая сложная. – Мне сказали, что вы сами определите, каких клиентов я буду вести.

– Да, все верно. У нас принято, что врачи ведут тех, кого оперируют, и оперируют тех, кого ведут, мы редко отдаем клиентов, только в случае крайней необходимости – либо если вдруг что-то в лечении идет не по плану. Так что уже сегодня сможете планировать операции на следующие дни. И еще. Я привыкла, что к обходу врачи уже имеют свежие данные анализов и осмотров, так что смотреть своих клиентов вам придется сразу, как только приходите на работу.

– Я это поняла.

Ненашева уже закончила мыться и теперь комкала в руках полотенце.

– Как вас коллеги приняли? Все нормально?

– Да…

– Тогда идемте в административный корпус, я передам вам истории. Вы курите, Ульяна Борисовна?

– Что? А, нет-нет, я не курю, – выбросив, наконец, полотенце в корзину, поспешно ответила она.

– Я это не к тому, что считаю подобную привычку неприемлемой – сама курю.

– Нет, у меня нет вредных привычек, – каким-то ученическим тоном сказала Ненашева. – Я веду здоровый образ жизни, занимаюсь спортом.

– Спортом? Каким?

– Фехтованием. У меня первый взрослый разряд, я чемпионка области и серебряный призер первенства страны.

«Надо же… а нервы у тебя гуляют, вон и сейчас побледнела, на щеках румянец, как с мороза. Странно для спортсменки».

– С вами все в порядке, Ульяна Борисовна?

– Да… со мной все в порядке. – Сказав это, она выпрямилась, подняла подбородок и предложила: – Я готова, можем идти. – И у меня возникло ощущение, что идти она никуда не хочет, а делает это потому, что так надо.

Всю дорогу по длинному подземному переходу до административного корпуса я пыталась понять, почему меня нервирует эта девица. В ней не было ничего отталкивающего, наоборот – мягкая, почти неприметная внешность, светло-русые волосы, аккуратная короткая стрижка, плавные движения, негромкий голос. А я иду рядом с ней и буквально ощущаю, как во мне что-то переворачивается, а внутренний голос говорит: «Не верь ей, она не та, кем хочет казаться».

– Ульяна Борисовна, а вы уже переговорили с Иваном Владимировичем? – спросила я, когда мы уже подошли к лестнице, ведущей в корпус.

– С кем?

– С психологом.

– А… нет, пока не успела, знаете, как-то не было времени, я сразу историю взяла, пока все просмотрела, пока прикинула план… – И снова мне показалось, что она будто оправдывается, нагромождает словесную кучу, чтобы за ней скрыть явное нежелание идти на разговор к Иващенко.

– Ну, вот как раз сейчас у него перерыв, – бросив взгляд на часы, сказала я, – он наверняка пьет кофе в ординаторской, так что сможете договориться о времени посещения.

– Да… конечно, – без особого энтузиазма согласилась Ненашева.

Передав ей истории тех клиентов, которыми она будет заниматься, я вдруг вспомнила, что время уже обеденное, а Матвей так и не позвонил. В ординаторской его тоже не было.

– Кто видел Мажарова? – спросила я, обращаясь к врачам, и Филипп Басалаев откликнулся:

– Он вроде в приемное ушел.

– Что же мне не позвонил? А не сказал, что там?

– Кого-то привезли из городской.

Это была нормальная практика – городская больница часто отправляла к нам своих пациентов, кому требовалась пластика, потому не было ничего удивительного в том, что Матвей, дежуривший сегодня по приемному отделению, ушел туда не отзвонившись.

Но где же эта семенцовская протеже? Черт бы подрал этих «позвоночных», ведь назначили же время…

Сейчас разозлюсь и отошлю ее, пусть в Москве клинику ищет.

Ульяна

Руки тряслись, колени подгибались, по спине сбегали струйки пота – именно так она чувствовала себя, когда впервые в карьере вошла в операционную в роли хирурга, а не ассистента, и это ощущение Ненашева помнила очень долго.

Сегодня ничего подобного не было, Ульяна чувствовала себя собранной, уверенной и точно знала, что и как делать.

Поздоровавшись со всеми, она посчитала в голове до десяти и шагнула к столу, ощущая затылком, что за ней наблюдают.

Подняв слегка голову, она увидела, что потолок операционной стеклянный, там находится купол – такой же, как в больницах, где она проходила практику, учась в институте. И наверняка там сейчас сидит Аделина Драгун и наблюдает за тем, как она, Ульяна, будет работать.

Она отлично понимала, что это не от недоверия, не от желания проконтролировать – владелица клиники хотела посмотреть, как поведет себя в первый операционный день новый хирург, в этом нет ничего странного или обидного.

«Я не облажаюсь, – сказала себе Ульяна, протягивая руку сестре и чувствуя, как в ладонь лег скальпель. – Я отлично владею этой техникой, сейчас все сделаю в лучшем виде».

После первого разреза она и думать забыла о Драгун, об испытательном сроке, обо всем вообще – только о каждом своем следующем движении, о каждом следующем шаге в ходе операции.

Объем вмешательства был небольшой, девушку не устраивала довольно заметная горбинка, исправить это оказалось просто.

Накладывая послеоперационный бандаж, Ульяна подумала, что действовала по четко намеченной утром схеме, и после снятия всех повязок по мере того, как спадет отек тканей, лицо девушки станет миловидным и не будет больше причиной ее каждодневного стресса.

Именно так клиентка охарактеризовала свое состояние сегодня утром, когда Ульяна осматривала ее перед операцией.

– Вы просто посмотрите на этот крюк, доктор, – повернувшись к Ульяне в профиль, с досадой произнесла девушка. – Я же при желании могу бутылки открывать…

– Вы преувеличиваете, – спокойно отозвалась Ненашева, пальпируя спинку носа. – Но я согласна с тем, что эту горбинку лучше убрать, раз она причиняет вам такой дискомфорт.

– Дискомфорт! – фыркнула клиентка. – У вас вон даже горбинка на носу симпатичная, и сам носик маленький…

– У вас немного другое строение лицевого черепа, потому такая форма носа, как моя, сделает ваше лицо невыразительным, он для вас мелкий. А мы устраним имеющийся дефект, и ваше лицо станет вот таким. – Ульяна взяла планшет, с которым, как ей уже объяснили, здесь принято ходить на обходы, и показала девушке два варианта фотографий, совмещенных в одну картинку – до и после. – Видите? Мы это аккуратно уберем, и ваше лицо изменится. Нравится?

Девушка, едва дыша, взяла планшет двумя руками и долго всматривалась в фото, с которого уже исчезла ненавистная горбинка.

– Ой… надо же… – возвращая планшет Ульяне, произнесла она. – Вообще другое лицо…

– Еще не поздно отказаться.

– Да что вы, доктор! – живо возразила клиентка. – Я в эту клинику еле попала! Ни за что не откажусь!

– Тогда до встречи в операционной. Через пару часов проснетесь уже с другим носом.

– Удачи нам, доктор, – сказала девушка, глядя на Ульяну с благодарностью.

– Спасибо, она нам пригодится.

Выйдя из палаты, Ульяна почувствовала, как ей стало чуть легче, как будто беседа с будущей клиенткой сняла напряжение, охватившее Ульяну в тот самый момент, когда она вышла из машины на парковке.

Ненашева всегда волновалась. Иногда ей казалось, что она родилась, волнуясь, и умрет, тоже охваченная волнением. Это чувство стало постоянным ее спутником по жизни.

Сегодня причиной волнения была предстоящая встреча с новыми коллегами. Она знала, что работают хирургами здесь мужчины, исключая только владелицу клиники; а женщин, кроме медсестер, кухонных работниц и врачей отделения реабилитации, больше не было.

Хирургия – традиционно мужская территория, женщины стали заходить на нее сравнительно недавно, и многие добивались больших успехов.

Ульяна выбрала специализацию как раз потому, что профессия считалась мужской. Могла пойти в терапию, в кардиологию, но это ее не интересовало. Она знала себе цену, но почему-то жутко смущалась, если об этом начинали говорить вслух – о том, что Ненашева талантлива, что у нее золотые руки, что она накладывает потрясающе аккуратные швы, что она делает экономные разрезы. Ей казалось, что она не заслуживает таких похвал, хотя работает хорошо.

«Зачем хорошо, когда ты должна делать идеально?» – звучал голос в ее голове, и Ульяна снова чувствовала, что не дотянула, не достигла…

Но, против ее настроя, ординаторская встретила ее хорошо и приветливо, и до планерки Ульяна успела со всеми познакомиться.

Особенно заинтересовал ее высокий, широкоплечий мужчина с открытым лицом. Ульяна силилась вспомнить, где раньше слышала эту фамилию, и голос в голове вдруг выдал фразу «а Мажаров молодец, не растерялся. Никогда Аделина никому в рот не смотрела, а тут даже дышать, кажется, боится. Кто бы мог подумать, что он на нее вообще внимание обратит… Хотя ради перспективы и Драгун не самый плохой вариант».

От этих слов, прозвучавших только для нее одной, Ульяне вдруг стало не по себе – словно их услышали все в ординаторской.

«Ну вот… сейчас опять покраснею, – зло подумала она, опустив голову и сделав вид, что изучает снимок клиентки на экране планшета. – Выходит, это муж Драгун… А напротив меня сидит интересный мужчина, и он, похоже, моложе всех здесь. Так, надо прекратить, я точно уже красная, как вареный рак».

Хирурга, занимавшего стол напротив того, что отдали Ульяне, звали Игорем Александровичем Авдеевым, и именно он вызвался первое время помогать ей разобраться в том, как и что устроено в клинике – так решили коллеги, заверив, что это нормальная практика.

Ульяна только плечами пожала – Авдеев не вызвал у нее негативных эмоций, скорее, наоборот.

Когда все разошлись смотреть своих клиентов, Авдеев остался в ординаторской.

– А вам на обход не нужно? – спросила Ульяна, заметив, что он и не собирается покидать своего места.

– Это еще не обход. У нас принято смотреть своих клиентов до того, как состоится обход с главным врачом. Аделина Эдуардовна и сама так делает.

– Я запомню, – кивнула Ульяна. – Но вы своих смотреть не будете?

– Я сегодня дежурил, уже все сделал. Вы, Ульяна Борисовна, не стесняйтесь, спрашивайте обо всем, что непонятно. У нас тут многое не так, как в других больницах.

– Например?

– Например, вам сегодня до вечера нужно в кухонный блок подать список продуктов, которые вы предпочитаете. Питание у нас организовано, из дома никто ничего не носит, а кухня учитывает пожелания каждого сотрудника.

– Интересно… впервые с таким сталкиваюсь…

– Да, это еще первая заведующая кухонным блоком такое правило ввела, – чуть покачиваясь на стуле, сообщил Авдеев. – С тех пор новая заведующая это поддерживает.

– А со старой что же случилось?

– Ее задушили. – И у Ульяны по спине пробежали мурашки. – Я подробностей не знаю, тут не принято сплетни собирать.

– Извините…

Авдеев перестал качаться на стуле и, сложив перед собой на столе руки, спросил:

– А что вас привело в эту клинику?

– Пластическая хирургия.

– Нет, это понятно. А вообще? В городе много небольших клиник, а вы к тому же в Москве стажировку проходили – не хотелось остаться?

– Мне не нравятся большие города. Зато нравятся перспективы.

– В науку хотите?

– Почему бы нет? Я слышала, здесь это поощряют.

– Верно слышали. Если интересно будет, могу рассказать о том, над чем сейчас работаю. Вы на чем хотите специализироваться?

– Челюстно-лицевая хирургия.

– Жаль… – искренне огорчился Авдеев. – Думал – сможем вместе работать. Но я по реконструктивной хирургии больше – маммопластика и все такое.

Ульяна непроизвольно скривила губы, и Авдеев это сразу заметил:

– Считаете, что для мужчины это странно?

– Ну почему же? – поняв, что не сдержала эмоций, постаралась сгладить неловкость Ненашева. – Как раз для мужчины вполне логично…

– Я ведь раньше кардиохирургом был, – вдруг сказал Авдеев изменившимся голосом. – А потом… словом, потом пришел сюда. Сперва хотел тоже лицевой хирургией заняться, но так вышло, что…

– Игорь Александрович, я не хочу показаться грубой, но… мне нужно клиентку посмотреть, у меня операция в час, – извиняющимся тоном проговорила Ульяна.

– Да, конечно! – спохватился Авдеев. – Уже пора идти в лечебный корпус, скоро обход. Давайте я вам все покажу, что попадется по дороге, а после операции продолжим, хорошо? У нас тут много закоулков всяких, сразу все не запомнить.

Вернувшись после операции в ординаторскую, Ульяна обнаружила на столе чашку кофе, а на отдельном блюдце – несколько кусочков сахара и пакетик сливок.

Это было кстати – она чувствовала, что устала, и немного бодрости не помешает.

Протокол операции она написала быстро, с фотографической точностью воспроизведя все манипуляции, которые провела в операционной. План послеоперационного ведения клиентки тоже не вызвал сложностей, и, поставив последнюю точку, Ульяна отодвинула от себя клавиатуру.

На столе лежало несколько папок – это те клиенты, которых ей предстояло вести самостоятельно. Ненашева придвинула стопку к себе и погрузилась в чтение.

«Однако… тут, смотрю, сразу нагружают, и операции довольно сложные, – с удивлением отметила она, откладывая в сторону очередную папку. – Но это даже хорошо – всю следующую неделю мне будет не до отдыха, это прекрасно. Нужно кое-что почитать…»

Перед тем, как начать собираться домой, Ульяна решила сходить и проведать послеоперационную клиентку.

Немного заплутав в подземном переходе, она еле нашла лестницу, ведущую в реабилитацию.

Спросив на посту номер палаты, Ненашева оказалась в просторном помещении с двумя большими окнами, зашторенными жалюзи песочного цвета.

Одна из кроватей пустовала, на второй лежала ее клиентка, уже проснувшаяся после наркоза.

Ульяна осмотрела повязку, справилась о самочувствии.

Девушка попыталась даже выдавить улыбку:

– Все в порядке, доктор… только саднит нос, тянет…

– Это пройдет. И не пугайтесь, синяки под глазами пройдут, это от отека.

– Мне сказали, что тут зеркал нет.

Ульяна смутилась:

– Я здесь недавно… откровенно говоря, вы моя первая клиентка… в смысле – в этой клинике…

– Значит, у нас с вами дебют… скажите, а если заболит ночью, мне можно попросить укол?

– Конечно. Вам его и так предложат на ночь, я назначила, но если будет совсем нестерпимо, то попросите, кнопка вызова сестры на пульте. Я приду завтра часов в семь утра.

– Спасибо… отдыхайте, доктор.

Ульяна вышла из палаты с чувством облегчения – клиентка в порядке, все хорошо. Можно ехать домой.

«Ах да, я же еще в зал собиралась… – вдруг вспомнила она, уже шагая в сторону административного корпуса. – Даже бандуру с формой взяла… придется заехать».

«Что значит – «придется»? – тут же зазвучал голос в голове. – Как можно так халатно относиться к чему-то? Как вообще при таком подходе можно добиться высоких результатов? Делу нужно отдаваться целиком, только тогда в этом есть какой-то смысл!»

Остановившись посреди коридора, Ульяна зажала ладонями уши, затрясла головой. Но голос уже умолк.

Регина

В самолете я все время дремала, забившись к иллюминатору, напустив на щеку длинные волосы парика и надвинув капюшон как можно ниже на лицо.

Умница Ариша специально выбрала такие места, где я окажусь стороной лица в повязке подальше от посторонних глаз, и даже стюардесса, кажется, этого не заметила.

Еще в аэропорту я предупредила Аришу, что ни пить, ни есть на борту не буду, чтобы она меня не дергала.

– Ты весь день голодная, – заметила агент, – так ведь и свалишься.

– Мне жевать больно. Ты точно проверила – мы охлаждающие пакеты не забыли? Иначе я очень скоро начну орать на весь салон.

– Нет-нет, все здесь, – она похлопала по висевшей у нее на боку небольшой сумке-холодильнику – там лежали три охлаждающих пакета. Обычно в этой сумке Ариша таскала на съемки воду и кубики льда в формах, чтобы в случае необходимости приложить к ушибу или быстро снять отеки с глаз. – Регинка… может, все-таки надо было в полицию заявить, а?

– Еще чего не хватало! Ты только представь, что начнется!

– Но… помимо всего прочего, это же еще и пиар… реклама…

– Ой, все, Ариша! Никакой рекламы на таком деле, поняла? Я не хочу видеть свои фотографии с вот этим лицом в газетах и на порталах, ясно?

Ариша обиженно похлопала длинными белесыми ресницами, но возражать не стала. Это было очень ценным ее качеством – умение проглотить обиду и не вступать в споры, я, как человек взрывной и эмоциональный, подобными талантами не обладала, а потому Ариша ловко сглаживала любые недоразумения, возникавшие между нами, именно таким своим поведением – похлопала ресничками и умолкла, а через пять минут все уже хорошо.

В полудреме я слышала, как рядом то и дело перелистывает страницы какой-то потрепанной книги Ариша, как стюардесса разносит ужин, предлагает напитки, как ворочается в кресле позади меня полный молодой мужчина, еле втиснувший свое тело между подлокотников.

Заболело лицо, я заворочалась, стараясь принять удобную позу, и Ариша тут же нырнула вниз, где у ее ног стояла сумка с охлаждающими пакетами. Я пробормотала «спасибо» и приложила пакет к щеке, зажав его плечом. В рот отправила пару таблеток обезболивающего, запила водой из протянутой Аришей бутылки. Стало немного легче. Мне нужно было многое обдумать, но сейчас ничего не шло в голову. Времени в клинике у меня будет достаточно, и я продумаю все свои дальнейшие действия так, чтобы не случилось больше ни единого сбоя, ни малейшего прокола.

– …Регинка, ну, просыпайся, садимся уже!

Голос Ариши вырвал меня из состояния дремы, я вздрогнула и выронила пакет. Он, разумеется, завалился между креслом и стенкой и там прочно застрял, за что-то зацепившись.

– Да и черт с ним, Регинка, еще два есть, – пресекла мои попытки достать пакет Ариша. – Давай спинку подними, пристегивайся. Там, похоже, зима полным ходом. Я так давно нормального снега не видела – чтобы сугробами… А клиника, дядя сказал, в лесу…

– Ты говорила, – автоматически отозвалась я, стараясь замаскировать повязку капюшоном. – Который час?

– Половина седьмого.

– Это местное или московское?

– Местное, в Москве ночь еще.

– То-то я себя чувствую, как злая невыспавшаяся сова… – Я снова заерзала в кресле, пытаясь размять затекшую спину.

– Привыкай. Тебе здесь придется месяца два-три пробыть.

– А ты? – задала я, наконец, мучивший меня вопрос.

– А что – я? – удивилась Ариша. – Меня же в клинику не положат вместе с тобой. Да там на территорию, дядя говорил, без специального пропуска не попасть, теперь понимаешь, почему я именно эту клинику выбрала? Хорошо, что дядя знаком с владелицей, так бы долго ждать пришлось.

– Осчастливил, значит, меня твой дядюшка? – криво усмехнулась я – терпеть не могла этого мерзкого типа с липкими глазами.

– Ну, Регинка… зачем ты? Он меня вырастил, между прочим, и до сих пор еще помогает, чем может…

– Ну, все-все, не трогаю я твоего дядюшку, успокойся, и спасибо ему за клинику. Но ты так и не сказала – в Москву когда улетаешь?

– А ты как хочешь? Могу остаться и квартиру снять в городе…

Нет, я не хотела, чтобы Ариша снимала квартиру в городе, не хотела, чтобы она приезжала в клинику. Мне нужно полное одиночество и возможность побыть наедине со своими мыслями.

– Думаю, тебе лучше вернуться. В Москве легче держать руку на пульсе, сама же сказала. Сможешь отслеживать все, что пишут о моем исчезновении. Ну и нам ведь нужно делать какие-то информационные вбросы, чтобы почтенная публика меня не забыла, правда? – похлопав Аришу по руке, сказала я. – А кто, кроме тебя, этим заниматься будет? И потом – ну какой смысл тебе торчать в незнакомом городе? Что ты делать-то здесь будешь?

– Ты права, Регинка… я устрою тебя и постараюсь улететь вечером.

– Можешь жить пока у меня, если хочешь, – расщедрилась я, и глаза Ариши заблестели:

– Ой, правда?! Спасибо, Регинка! Я очень аккуратно буду… ты не волнуйся…

– Да я не волнуюсь, чего мне волноваться-то?

– Я тебе буду звонить каждый день. – Ариша развернулась в кресле и притянула меня к себе, не рассчитав, что в порыве благодарности может случайно задеть мое лицо. Так и вышло – ее рука скользнула по повязке, и я взвизгнула от боли. – Ой…

– Сиди спокойно, – процедила я, вцепившись пальцами в подлокотники. – Не надо лишнего внимания привлекать, вдруг меня узнают…

– Тебя в этом парике родная мать не узнает… ой! – Ариша прикрыла рот обеими руками, и глаза ее тут же наполнились слезами: – Регинка… ну, прости… я как дура какая-то… все время не то ляпаю…

Не то чтобы упоминания о матери причиняли мне какие-то особенные моральные страдания, но Ариша, конечно, как и все остальные, об этом понятия не имела, и для нее факт, что мать моя мертва, был гарантией того, что я их непременно испытываю. С точки зрения выросшей без матери и отца Ариши это было горем. Но не объяснять же ей…

– Все, прекрати! Садимся, – с облегчением увидев в иллюминаторе приближающиеся огни посадочной полосы, пробормотала я. – И это… давай помолчим немного, хорошо? Мне больно разговаривать.

Ариша понимающе закивала, вытерла слезы и, сложив на груди руки, закрыла глаза – она панически боялась взлетов и посадок, хотя сам полет переносила нормально. Я же повернулась к иллюминатору и наблюдала за тем, как темная полоса внизу становится все ближе, ближе, и вот самолет уже коснулся ее шасси, понесся, вжимая скоростью тела пассажиров в спинки кресел. В салоне вспыхнул свет, и голос бортпроводницы произнес положенные в таких случаях слова приветствия и температуру за бортом.

– Однако! – встрепенулась Ариша, услышав «минус двадцать два градуса».

– Ну, не околеем, мы же тепло одеты.

– Я боюсь, что ты лицо застудишь.

– Намотаю сейчас шарф повыше, сбоку капюшоном закрою – до такси добегу.

Нас пригласили к выходу, и я, застегнув пуховик до подбородка и спрятав лицо в шарф, устремилась следом за Аришей.

В бизнес-классе нас летело четверо, так что в поданном к трапу микроавтобусе мы быстро уселись назад, так, чтобы я оказалась спиной в салон.

– Все в порядке, – прошептала севшая напротив Ариша, – мужики эти вперед сели, спиной к тебе.

– Будем выходить после них, путь пройдут.

Такси Ариша нашла мгновенно – у нее всегда хорошо получалось организовывать такие бытовые моменты, я бы перебирала, приценивалась, сомневалась, а она – раз! – и готово, и машина у выхода, и цена за поездку явно меньше, чем могла бы быть.

– Далековато ехать, девчонки, – объявил таксист, выезжая с территории парковки, – вздремнуть успеете.

– Вздремнешь тут – в таком холоде, – пробурчала Ариша, усевшаяся рядом с ним.

– Это разве холод? Так, легкий морозец. Да и всего второй день.

– А обычно сколько?

– Да всю зиму! – захохотал он. – Это не столица ваша, здесь морозы настоящие, да и снег тоже будь здоров.

– Снег – это замечательно! – с энтузиазмом подхватила Ариша. – Я, если честно, нормального снега не видела… даже не знаю, сколько лет. У нас же как – выпал вроде, а его тут же реагентами завалили, и вместо снега – получите кашу непонятного оттенка. А тут – красота… – Она прижалась носом к стеклу, рассматривая абсолютно белые деревья вдоль трассы.

Они с таксистом еще о чем-то болтали, но я уже не прислушивалась – разболелась щека, я полезла в карман, где лежали таблетки.

Если так пойдет, я рискую впасть в зависимость… быстрее бы уже оказаться в этой клинике.

Аделина

Матвей позвонил, когда я уже сняла халат и собиралась вынуть из шкафа сапоги – время перевалило за половину четвертого, мой рабочий день давно закончился.

– Вы спуститесь, Аделина Эдуардовна? – сухим официальным тоном спросил муж, и я поняла, что в приемном клиенты.

– Да, сейчас.

Пришлось снова облачаться в халат и идти в приемное отделение.

В смотровом кабинете я увидела Матвея с лампой-рефлектором на лбу и высокую худощавую женщину с длинными светлыми волосами, постриженными «каскадом» так, что пряди закрывали почти всю половину лица, которой сидящая была повернула ко мне. На стуле у двери притулилась вторая женщина – тоже высокая, с круглым открытым лицом и мелкими кудряшками, белым облаком обрамлявшими голову, как одуванчик. Казалось, что от малейшего движения воздуха вся эта белоснежная прелесть может облететь, оставив голову хозяйки совершенно обнаженной.

– Почему в смотровой посторонние? – спросила я, глянув на Матвея, и тот пожал плечами.

– Клиентка не возражала.

– Я возражаю. Будьте добры, подождите в холле, там удобный диван, – бросила я той, что сидела у двери.

– Но я…

– Побыстрее, пожалуйста, – отрезала я, больше не поворачиваясь, и услышала, как она встала и захлопнула за собой дверь смотровой. – Меня зовут Аделина Эдуардовна Драгун, я главный хирург этой клиники, – обращаясь к сидевшей у лампы женщине, сказала я.

– Меня зовут Регина Шелест, – низким приятным голосом произнесла она, – вам должен был звонить насчет меня Семенцов из Минздрава.

– Он мне звонил. И я назначила время, в которое вы должны были сюда приехать. И это время истекло как минимум пару часов назад.

– Извините, пожалуйста… перелет, разница во времени… кроме того, у меня бессонница и боли… я задремала в гостинице, а Ариша не стала будить… Ариша – мой агент, – сбивчиво заговорила клиентка. – Еще раз извините…

Я кивнула, прерывая поток извинений, и обратилась к мужу:

– Матвей Иванович, вы еще осмотр не проводили?

– Нет, только готовлюсь. Хотите сами? – спросил Матвей, и в его голосе я уловила неодобрение.

Ну, еще бы – не понравилось, что я с порога отчитала и его, и эту парочку.

– Я поприсутствую.

Матвей оттолкнулся от пола и подъехал на табурете прямо к смотровому столу.

– Парик снимите, пожалуйста. Здесь нет необходимости в маскировке.

Клиентка стащила длинные волосы, оказавшиеся очень хорошим париком, маскировавшим стильную стрижку глубокого медового цвета. Правая половина лица от нижнего края орбиты до подбородка была заклеена повязкой, и та уже пропиталась сукровицей.

– Что случилось? – спросил Матвей, готовясь снимать повязку.

Шелест наблюдала за его руками, и в ее глазах я видела испуг. Матвей тоже это заметил:

– Не бойтесь, больно не будет, только немного неприятно. Так что произошло?

– Мне плеснули в лицо кислотой.

– Круто, – аккуратно снимая повязку, сказал муж. – Фанаты или завистники?

– Не знаю… я даже толком не рассмотрела, кто это был… ой…

– Больно?

– Д-да…

– Ну, ожог не особенно глубокий, – произнес Матвей, внимательно осматривая рану. – Посмотрите, Аделина Эдуардовна.

Я надела маску и наклонилась из-за плеча Матвея, рассматривая раневую поверхность. Она была довольно большой по площади, но не глубокой. И что-то в этой ране мне не понравилось, собственно, как, видимо, и Матвею, потому он и предложил мне посмотреть ближе.

– Видите? – он направил «зайчик» рефлектора на рану.

– Да… площадь большая, но глубина незначительная… интересный ожог. Не рассмотрели, из чего в вас плеснули?

– Н-нет… это так быстро произошло… всего пара секунд – и все, страшная боль, я даже сознание потеряла…

– Кто вам помощь оказывал?

– Сама… никого не было, я пришла в себя и постаралась смыть все с лица водой из бутылки… к лицу не прикасалась, просто поливала… – сбивчиво рассказывала клиентка, то и дело морща здоровую часть лица и облизывая губы.

Она переводила взгляд с меня на Матвея и обратно, словно искала поддержки.

– Хорошо… а потом? Вы ведь обратились за медицинской помощью?

– Да… вызвала «Скорую»…

– А полицию?

– Полиция на следующий день приехала… но я ничего не смогла вспомнить, я даже не поняла, мужчина это был или женщина…

– И вас даже не госпитализировали? Ведь такой ожог – прямая дорога в ожоговый центр, – накладывая новую повязку, спросил Матвей.

– Вы понимаете… мне не нужна огласка, я же актриса… только-только сериал закончили, а тут… я ведь без работы останусь…

– Мне казалось, в вашей среде в последнее время модно подогревать интерес к себе и своему творчеству любыми способами, – сказала я, отходя к столу и снимая маску.

– Это дело вкуса… я, например, не хочу такой славы. Меня потому и заинтересовала ваша клиника, что она далеко, и в ней гарантируют спокойствие и отсутствие журналистов с камерами.

– Ну, с этим у нас все обстоит строго. На территорию без пропуска не попасть, пропуск можете заказать только вы и только на конкретных людей. Кстати, вашему агенту пропуск нужен?

– Арише? Нет, она улетит завтра утренним рейсом. Посетителей у меня не будет. Но… я могла бы попросить разрешения все-таки носить парик? – каким-то жалким тоном спросила Шелест.

– Как вам будет угодно. Но вы увидите, что здесь никто друг другу в лица не вглядывается.

– Вы не понимаете… – вздохнула она. – Я актриса, причем актриса довольно известная… даже с перевязанной половиной лица меня могут узнать… не хочу, чтобы кто-то вообще это обсуждал.

– Я же сказала – дело ваше, можете носить парик, можете просить обслуживание в палату – у нас это практикуется.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула Шелест.

– Значит, поступим следующим образом. Раз уж вы здесь, не вижу смысла возвращаться в город – тем более ваша агент, вы сказали, улетает завтра утренним рейсом. Она может пробыть здесь до вечера, но после семи должна покинуть территорию клиники. Вас сейчас определят в палату, а завтра после обхода мы вам предложим план лечения. Оперировать вас будет доктор Мажаров. – Сказав это, я заметила гримасу недовольства на лице Матвея, но решения менять не собиралась – оперировать эту мутную даму будет он, я и так загружена, на этой неделе пять операций, на следующей – семь, из них четверо – дети, а это дополнительные сложности. Так что приводить в божеский вид лицо этой известной актрисы придется Матвею.

Кстати, надо глянуть, как она выглядела до случившегося, чтобы понимать, с чем будем иметь дело.

Шелест кивнула, потянулась рукой к парику:

– Арише можно будет со мной в палату пройти?

– Можно. Но в семь вечера она должна стоять за шлагбаумом, медсестру я предупрежу. Всего хорошего, Регина… как вас по отчеству?

– Владиславовна.

– Значит, Регина Владиславовна. Завтра увидимся на обходе. Матвей Иванович, вы оформите бумаги?

– Да. Мне нужно минут тридцать.

Я вышла из смотровой, спиной чувствуя недовольство мужа. Странно, с чего бы он так не хотел брать эту Шелест? Похоже, меня ждет непростой разговор дома…

Сидевшая на диване в холле агент актрисы вскочила и кинулась ко мне, едва я показалась из коридора, где находились смотровые.

– Доктор, что вы скажете?

– А что вы хотите услышать?

– Вы сможете вернуть Регине лицо?

Я поморщилась.

– Не надо преувеличивать масштабы. Предстоит пересадка кожи, только и всего. Раны неглубокие, хоть площадь и большая. Скажите, Арина, вы знаете, при каких обстоятельствах Регина получила эту травму?

– На нее напали, когда она возвращалась домой. Регина живет за городом, ездит туда на машине… видимо, тот, кто на нее напал, как-то проник на территорию ее коттеджа.

– Погодите… то есть ее облили кислотой во дворе? Не в доме?

– Кажется, нет… Регина сказала, что потеряла сознание, а когда пришла в себя, то смогла смыть кислоту водой из бутылки – у нее всегда в машине есть пара бутылок с водой, она следит за питанием и соблюдает водный режим.

«Очень странно… если Шелест потеряла сознание, то кислота оставалась на лице довольно долго – ровно столько, сколько актриса пробыла в отключке плюс время, чтобы взять бутылку из машины. Ожоги должны быть куда глубже».

– Что-то не так? – обеспокоенно спросила агент, и я помотала головой.

– Нет-нет, это я так… вы не волнуйтесь, все с вашей подопечной будет в порядке. Скажите, Арина, а полицейские осматривали место происшествия? Нашли что-то?

– Понимаете… – она замялась, оглянулась по сторонам и, понизив голос, проговорила: – Я постаралась замять это дело… ну, Регина не хотела, чтобы было расследование… она так и написала, что не помнит нападавшего, не сможет его узнать…

– И дело не возбудили?

– Нет…

– Понятно. Ладно, это меня не касается. Лицо мы ей поправим, – еще раз сказала я. – Вы можете пробыть здесь до вечера, я объяснила правила госпоже Шелест.

– Спасибо.

– Это дяде своему скажете, мне пока не за что.

С территории клиники мы с Матвеем выехали в гробовом молчании. Напряженность повисла в салоне и стала настолько осязаемой, что мне казалось – могу ее потрогать.

Матвей был ощутимо зол, его брови сошлись к переносице, а лоб перерезала вертикальная морщина – так бывало всегда, если Мажаров сердился.

– Что я сделала не так? – не выдержав, спросила я, развернувшись, чтобы видеть его реакцию.

– Спихнула мне клиентку, которой почему-то не хочешь заниматься сама.

– Ну, так не в первый раз. Почему именно сегодня ты решил разозлиться?

– Тебе не показалось, что она врет?

– Показалось. Более того – я почти уверена в этом, но жизнь клиентов нас не касается, как не касается их вранье. Ей нужна помощь – она ее получит. – Я приоткрыла окно и закурила.

– Тебя продует, – автоматически заметил муж.

– Я быстро… Матвей, ну, ты ведь понимаешь… отказать Семенцову – навлечь на клинику неприятности, он мстительный и злопамятный.

– Так можно договориться до чего угодно, в том числе и до откровенного криминала. И тогда клинику точно закроют.

– Да какой тут-то криминал? Шелест, конечно, привирает про обстоятельства травмы, и дело в полиции они замяли – мол, шума не хотят, ты ведь слышал. Но если все так, как она рассказывает, то ожог должен быть гораздо глубже. Кроме того, странно, что глаз не пострадал – даже рядом нет ни единого следа, ни крошечного ожога, который неминуемо был бы от попавших капель. Ведь жидкость, соприкоснувшись с довольно упругим препятствием, обязательно разлетится каплями, так? Ну, тогда почему рана сплошная, нет никаких точечных ожогов на периферии? – Я выбросила окурок и закрыла окно.

Матвей молчал, глядя на дорогу, но я знала, что думает он об этом же – уж что-что, а замечать мелочи мой муж умел не хуже меня.

– Матвей… ну, какой у нас выход? Я могу завтра сказать ей, что оперировать ее в нашей клинике не будут. Но посмотри на это с другой стороны. Рана несвежая, ей как минимум дня три-четыре, ты только представь, какие мучения испытывает эта женщина. Я удивляюсь, как ей удалось сохранить рану без признаков нагноения. Но ведь ты понимаешь, что еще день-два – и у нее может развиться сепсис. Если мы ее отошлем обратно – ты поручишься за то, что она долетит нормально и не упадет замертво, скажем, на трапе самолета в Москве?

– Если ты хочешь воззвать к моей врачебной совести, то не стоит. Я прекрасно понимаю, чем грозит промедление. На стол я ее возьму хоть завтра – думаю, к двум часам мы получим все результаты. Нужно хотя бы обработку провести, все почистить и подготовить, а уж потом решать вопрос о пересадке, все равно сейчас ее делать нельзя.

Я вынула из кармана мобильный и набрала номер ординаторской.

Дежуривший сегодня Филипп Басалаев ответил почти сразу:

– Слушаю.

– Филипп Аркадьевич, это Драгун. Попрошу вас понаблюдать за клиенткой из пятой палаты и подготовить ее к операции на завтра. В операционную она пойдет часа в два, там будет «окно». Так что было бы хорошо все результаты анализов положить на стол доктора Мажарова уже часам к десяти.

– Конечно, все сделаем, Аделина Эдуардовна, – заверил Филипп.

– Спасибо. Спокойного дежурства.

В клинике дежурства обычно и без моих пожеланий проходили спокойно, мы все-таки не рядовая больница, к нам не везут экстренных, хотя порой такое тоже случалось – могли согласовать больного из автодорожной, например, с обширными повреждениями лицевых костей, и тогда мы по собственной методике оказывали помощь сразу, а не дожидались, пока переломы срастутся, чтобы потом вновь ломать. Методика принадлежала Матвею, я лишь немного помогла ему в разработке, и подобные операции делали только в нашей клинике, но они, конечно, были редкостью.

– Давай в ресторан заедем, – предложил вдруг муж. – Время еще позволяет, народа немного, посидим, поужинаем – и домой.

– А не часто? Мы вчера в ресторане ужинали. И потом, ты же за рулем.

– Так мне завтра и в операционную.

– Мне, кстати, тоже, так что предлагаю романтический ужин перенести на вечер пятницы, чтобы точно никуда не торопиться.

– Убила весь настрой, – со смехом подвел итоги муж. – Ладно, едем домой, ты, наверное, права, лучше в пятницу посидим.

– Надо бы подарок твоей маме поискать к Новому году.

– Ты же знаешь маму – ей бы пару новых форм для тортов, и она уже счастлива.

– Предлагаю к формам еще путевку в профилакторий добавить, она в последнее время жалуется на усталость. Вот пусть проведет остаток января в приятном месте со всеми расслабляющими процедурами, – предложила я, зная, что только Матвей сможет уговорить свекровь куда-то поехать.

Он взъерошил волосы на затылке и произнес:

– А идея отличная… Помнишь, мы на майские с тобой ездили в отличный профилакторий? Думаю, зимой там не хуже.

– Зимой там даже лучше – народа меньше, кругом лес, рядом никаких дорог, заводов и выхлопов. Тишина, красота и покой. Так что – я завтра позвоню, закажу?

– Заказывай, конечно.

– Ну и отлично. А формы для тортов в «Мечте кондитера» купим.

Магазин «Мечта кондитера» был любимым местом моей свекрови. Она проводила там часы, рассматривая и выбирая разные приспособления для выпечки, названия которых лично мне не говорили вообще ничего. Но Ирина Кирилловна, всегда очень деятельная и умеющая делать все своими руками, например, варить земляничное мыло, год назад внезапно увлеклась выпечкой, да так, что вместе с двумя подругами они организовали небольшую кондитерскую, где сами пекли и продавали торты и разные пирожные, кексы и вафли, получили разрешение, оформили патент и лицензии, арендовали помещение и теперь из праздных пенсионерок превратились в настоящих «королев выпечки» – их изделия очень быстро нашли покупателей, и у кондитерской появилось множество постоянных клиентов.

Ирина Кирилловна, как самая энергичная, заправляла всем и отвечала за закупки продуктов и инвентаря, но иногда любила и сама испечь что-то эксклюзивное на заказ.

Разумеется, в ее возрасте уже было тяжеловато вести такой активный образ жизни, она стала иной раз жаловаться мне на повышенное давление – так, чтобы об этом не слышал Матвей, потому отдых ей был просто необходим. Ничего, справятся компаньонки и без нее пару недель.

Выйдя замуж, я внезапно полюбила возвращаться домой. Вроде ничего не изменилось – мы жили в моей квартире, удобной и уютной, но до того, как здесь поселился Матвей, я не чувствовала этого. А теперь, открывая дверь, сразу понимала – это дом, наш дом, дом, где нам вдвоем хорошо.

Квартира больше не напоминала чертоги Снежной королевы – она стала какой-то более обжитой, что ли, хотя по-прежнему дважды в неделю приходила домработница, поддерживала заведенный здесь идеальный порядок.

Но поменялось ощущение от квартиры – мое ощущение. Матвей вошел в мою жизнь так, словно был в ней всегда, и его присутствие только улучшило все, что было до него.

Мы прекрасно делили один кабинет, не мешали друг другу в ванной по утрам – как будто так было всегда. Мне нравилось, что утром из кухни пахнет чем-то вкусным – Мажаров сам готовил завтраки, варил кофе, не требуя этого от меня.

Я любила зайти в ванную и взять в руки его мокрое полотенце, прижаться к нему лицом и постоять так пару минут, просыпаясь – и мне казалось, что так я поступала всю жизнь.

Словом, мы удивительным образом совпали не только в работе, но и в личной жизни.

Ульяна

Знакомый с раннего детства запах спортивных раздевалок. Это было именно то, что встречало ее первым в большом спортивном центре, где проходили тренировки.

Ульяна была самой упорной в группе, самой настойчивой, самой целеустремленной. Никто, кроме нее, не уходил из зала, подгоняемый шваброй уборщицы, никто, кроме нее, не приходил в выходные к самому открытию.

Ульяна тренировалась истово, словно от этого зависела ее жизнь, а не результат очередных соревнований.

Ее тренер до сих пор жалел, что Ненашева перестала выступать, отучившись три года в медицинском институте – стало сложно сочетать многочасовые тренировки с учебой и практикой.

По старой памяти Ульяна приходила в зал не реже двух раз в неделю, но работала уже с меньшим рвением, просто поддерживала хорошую форму. Изредка тренер просил ее помочь, и тогда она становилась в пару с кем-то из спортсменов, и вот тогда ощущала в себе прежнюю энергию и азарт.

После тренировки она совершенно расслабленно посидела в раздевалке, вытянув гудящие ноги и откинувшись на стену.

Сбросив все напряжение, Ульяна чувствовала себя, как ни странно, более сильной, чем до тренировки. Теперь можно было ехать домой, готовиться к завтрашнему дню.

Ей понравилась клиника – удобно спланированная, большая, с современным оборудованием и какими-то местными, только здесь принятыми правилами. Понравился Игорь Авдеев – он не был навязчив, но очень помог ей сориентироваться, без менторского тона и превосходства. С ним можно было общаться на любые темы, и Ульяна поймала себя на том, что, идя к припаркованной машине, улыбается.

«Нашла, чему радоваться! – тут же зазвучал в голове голос. – Тебе недостаточно было истории с этим неудачником Стасом? Ты решила попытать счастья с таким же неудачником, но не от спорта, а от медицины? Нельзя строить отношения с теми, кто не тянется вверх – они неминуемо утянут тебя за собой в яму. Нужно стремиться к тем, кто выше тебя, только так возможен рост».

Уронив тяжелую бандуру прямо на землю, Ульяна присела у колеса машины и зажала руками уши. Справляться с этим состоянием становилось все труднее, и она уже подумывала о том, что разговор с психологом, возможно, не такая уж плохая затея – все равно ей придется сделать это, иначе ей просто не подпишут рекомендацию.

«А что? Выговорюсь – и мне станет легче, – мелькнула в голове мысль, которую Ненашева тут же отогнала. – Нет. Если я сделаю это, меня не то что на работу не возьмут, меня просто в психушку закроют. Нельзя».

Она тяжело поднялась, отряхнула снег со дна бандуры, бросила ее на заднее сиденье машины и села за руль. «Дворники» разметали с лобового стекла нападавший за это время снег, Ульяна рассеянно следила за их мерными движениями из стороны в сторону и чувствовала, как охватившая ее паника понемногу отступает.

Эти панические атаки стали накрывать ее все чаще, в самых неожиданных местах, пусть не на продолжительный срок, но все-таки ощутимо мешая существовать.

Идти с проблемой к врачу она не хотела по разным причинам, в том числе и опасаясь огласки. Пока справлялась сама – дыхательными упражнениями, переключением мыслей, да просто вот таким созерцанием шаркающих по стеклу «дворников».

Когда в голове совершенно прояснилось, Ульяна выехала с парковки и направилась домой, вспомнив, что нужно еще заскочить в супермаркет – три дня она игнорировала эту поездку, и теперь холодильник выглядел сиротливо, демонстрируя при открывании дверки пустые полки.

Она медленно брела между полок, не совсем понимая, что именно ищет. Нужно было срочно встряхнуться, потому что Ульяна знала – еще немного, и в голове опять зазвучит голос, обвиняющий ее в безалаберности и в том, что ходить в магазин без списка, раз уж совсем ничего не можешь удержать в памяти, – верх безответственности и глупости.

«Нет-нет, только не сейчас! – стиснув зубы, подумала она и для надежности помотала головой. – Так, соберись, рохля! Чай закончился, молока нет, овощей нет, последнюю куриную грудку съела еще в выходной… это что же я, с выходных мяса не ела? Прекрасно – ударимся в вегетарианство! Не хватало у операционного стола завалиться».

Она решительно свернула в мясной отдел и оттуда вышла с куском говядины, грудкой индейки и приличным шматком печени, которую научилась мастерски готовить с грибами и луком.

Укладывая все это в корзинку, она не заметила, как влетела прямо в телегу вывернувшего из-за полок с крупами мужчины.

– Ой, простите! – сказали они с мужчиной одновременно, и Ульяна, услышав его голос, сделала непроизвольный шаг назад.

Опираясь на телегу, в которой было в беспорядке набросано множество пакетов и коробок, прямо на нее смотрел Стас Миронов.

Тот самый Стас, о котором буквально час назад она успела подумать.

– Улькин?! – от этого имени защемило в груди – так ее звал только он.

– Здравствуй… Стас, – с запинкой произнесла она, чувствуя, как краснеет.

– А ты чего тут? Живешь рядом?

– Да… переехала. – Ненашева начала лихорадочно оглядываться, ища пути к отступлению, и если бы могла, то задала бы стрекоча, перепрыгнув через полки.

– Улькин… ты чего так разнервничалась? Я же никогда тебе ничего плохого не делал…

«Вот именно! – завопила Ульяна мысленно и даже прикусила губу, чтобы этот крик не вырвался наружу. – Вот именно – ты никогда ничего плохого мне не делал, а вот я… это же я виновата во всем… Мне не надо было вообще с тобой отношения заводить, не надо было позволять приближаться! Это из-за меня! Все в твоей жизни пошло наперекосяк из-за меня!»

Стас заметил ее состояние, оттолкнул свою телегу в сторону, нагнулся к Ульяне и взял ее за плечи – совсем как раньше, и Ненашева, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись лицом в его распахнутую на груди дубленку.

– Ну-ну, что ты… – поглаживая одной рукой ее вздрагивающую спину, а другой крепко прижимая к себе, пробормотал Стас. – Не плачь… я так рад, что увидел тебя, не представляешь! Я ведь даже не знал, что ты переехала… мы теперь, наверное, соседи?

Ульяна молча кивнула – она действительно жила через два дома от него, но ни разу не видела Стаса, не столкнулась с ним хотя бы случайно, хотя однажды, презирая себя за малодушие, почти час топталась в его дворе, не совсем понимая, зачем делает это.

Просить прощения? Вряд ли какие-то слова могли исправить то, что произошло… Увидеть, что у Стаса все хорошо, и получить лишний повод для угрызений, но теперь уже не совести, а жалости к себе? Этого хотелось еще меньше.

К счастью, в тот вечер Миронов так и не появился. Зато теперь он стоял перед ней, мало того – обнимал крепко, совсем как раньше, будто бы и не помнил ничего.

– Успокоилась? – поднимая ее зареванное лицо, спросил Стас. – Чего ты так рыдаешь-то, как будто умер кто… наоборот же – встретились вот… я рад тебя видеть.

«Как он может быть рад тебя видеть? – загремел в голове Ульяны голос. – Жалкий, ничтожный лгун! Да он тебе какой угодно лапши навешает, чтобы в койку затащить! Кому ты вообще нужна? И ему не нужна – он просто хочет тебя наказать! Не будь дурой, уходи немедленно!»

Ульяна почувствовала, как слабеют ноги. Она знала, что должна оттолкнуть Стаса и уйти, но сил на это не было. Да и желания не было – она чувствовала себя в его объятиях защищенной. Но… если она сейчас не уйдет, проклятый голос не даст ей жизни, изведет нотациями, а панические атаки станут чаще.

Нет, нельзя, ей нужно работать, ей нужно быть собранной, от ее действий зависят жизни. Нет!

– Прости, Стас… – выдохнула она, с силой вырываясь из его рук.

Бросив корзину с продуктами, она побежала к выходу так, словно за ней гнались, хотя Миронов остался на месте с открытым от удивления ртом.

Отдышалась Ненашева только на парковке, уже сидя в машине.

«Он не пошел за мной… – думала она, с тоской глядя на ярко освещенные двери супермаркета. – Не пошел… конечно, зачем ему идти за мной? От меня только неприятности».

Регина

В клинике мне понравилось. Тут совершенно не было специфического больничного духа, не пахло лекарствами и средствами дезинфекции, и сама клиника напоминала скорее санаторий, чем лечебное учреждение.

Особенно мне приглянулся огромный зимний сад, расположенный в реабилитационном корпусе, – там можно было спокойно сидеть среди растений, наслаждаться свежим кофе и выпечкой.

Как мне объяснили, если лечащий врач разрешит, я смогу выходить на улицу и гулять в парке, который окружает клинику со всех сторон. Но до этого, конечно, еще далеко…

А погулять здесь, думаю, будет приятно – тихо, кругом снег, а дорожки аккуратно расчищены. И еще…

Я поняла, что здесь действительно можно не тратить силы на маскировку – никому ни до кого нет дела, здесь даже в лицо друг другу пациенты не смотрят – все примерно одинаково выглядят в повязках. И это было хорошо, но я все-таки решила пока не снимать парик.

После осмотра и перевязки мне стало немного легче, потому-то мы в Аришей и совершили небольшую экскурсию по корпусам, где мне предстояло лечиться и восстанавливаться.

– А здесь прямо рай, – заметила моя агент, когда мы присели в укромном уголке зимнего сада с кофе и булочками, взятыми в кафетерии. – Хорошее место, даже не знаю, есть ли в Москве что-то подобное.

– Если забыть о том, что здесь еще и операции проводят, то вообще прекрасно…

– Регинка… ну что поделать… зато подлатают лицо твое, будет лучше прежнего.

– Куда уж лучше, – скривилась я, и тут же боль в правой половине лица напомнила мне о причине, по которой я все-таки здесь. – Ох, черт… никак не привыкну, что надо с мимикой поаккуратнее…

– Хорошо еще, что глаз цел, – заметила Ариша, откусывая от булки. – Господи… как же вкусно…

– У тебя билет-то куплен?

Ариша, зажмурившись, кивнула.

– Куплен. Я отсюда в гостиницу, там переночую, а утром в Москву. Хотя, положа руку на сердце, я бы тоже не против тут на месяцок остаться…

– Ну, налетит какой-нибудь дурак, кислотой плеснет – отдохнешь.

Ариша открыла глаза, выпрямилась и вдруг спросила:

– Так это все-таки был мужчина?

– С чего ты взяла?

– Ты сейчас сказала: «налетит какой-нибудь дурак»… это ведь о мужчине, да?

– Говорила ведь – не поняла я, кто это был… там во дворе темень такая, кто угодно это мог быть, и женщина тоже, – огрызнулась я, удивленная, однако, тем, как Ариша вцепилась в мою фразу. Не обиделась на сравнение, не послала меня с такими прогнозами к черту, а сделала акцент на слове «дурак».

– Но ты же не можешь совсем никого не подозревать, Регинка, – не отставала она. – Ведь ты на кого-то думаешь, разве нет?

– А если я на тебя думаю? – резко развернувшись к ней всем телом, прошипела я, и Ариша отшатнулась.

– С ума сошла?!

– А что? Чем плох вариант? Прикарманишь, пока хватятся, все мои сбережения – доступ у тебя есть, дом быстро переоформишь, наверняка дядюшка поможет. – Я наблюдала за тем, как меняется выражение лица Ариши, как наполняются ужасом глаза, из которых вот-вот хлынут слезы, и получала от этого странное удовольствие. Но все хорошо в меру – не хватало еще, чтобы она сейчас разрыдалась здесь. – Ладно, я пошутила, успокойся. Знаю ведь, что ты совершенно не меркантильна.

Ариша встала, молча забрала со столика пустые кофейные чашки и понесла их в кафетерий, хотя здесь этого не требовалось.

Н-да, похоже, я перегнула… Но меня иной раз так бесило ее коровье выражение лица, ее поведение как у липкой осенней мухи, что невольно хотелось вот так над ней издеваться, чтобы увидеть какие-то настоящие эмоции, то, что Ариша испытывает на самом деле.

Бывали моменты, когда мне начинало казаться, что эта чересчур простая девица вовсе не так проста, как пытается мне внушить. Даже не знаю, с чем это было связано – просто ощущение, и все.

Я отлично понимала, что Ариша тянет на себе мою карьеру – ту ее часть, что связана с интервью, регулярными появлениями на различных мероприятиях, рекламой, продвижением, дополнительными заработками, и, не будь Ариши, у меня самой не получилось бы и сотой доли всего, что есть сейчас. Кроме того, она совершенно добровольно и без дополнительной оплаты взвалила на себя и бытовую сторону жизни. Я забыла, что такое химчистки, магазины, покупка продуктов, оплата счетов – всем этим тоже занималась вездесущая и, кажется, никогда не спящая Ариша.

Она вернулась от кафетерия с тем же обиженным выражением лица, забилась в угол дивана подальше от меня и посмотрела на часы.

– Так и поедешь обиженная?

– Ты, Регинка, хороший человек… но всегда обижаешь тех, кто старается сделать твою жизнь хоть немного легче… я привыкла, но… иногда… знаешь, мне тоже бывает обидно, когда ты оттачиваешь на мне свое умение язвить и говорить колкости.

И вот тут мне стало стыдно окончательно. Привыкнув с чего-то считать Аришу не особенно умной, я позволяла себе снисходительный тон в разговорах с ней, говорила все, что вздумается, не заботясь о том, как она это воспримет. А кто внушил мне, что, заплатив деньги, я могу относиться к нанятому человеку так, как мне заблагорассудится? Все верно – мать.

Я переместилась ближе к Арише, обняла ее и, уперевшись подбородком в ее плечо, пробормотала:

– Прости меня, пожалуйста… я знаю, что невыносима в последнее время… конечно, ты везешь на себе мою карьеру… никто, кроме тебя, не смог проработать со мной так долго… ты прекрасный человек, Ариша, я без тебя пропала бы…

– Ты только не плачь, а то слезами разъест рану, опять будет больно, – всполошилась тут же Ариша, услышав в моем голосе покаянные нотки. – Я же все понимаю…

Мы так и просидели, обнявшись, до того времени, как Арише было предписано покинуть клинику.

Я хотела выйти и проводить ее до шлагбаума, но Ариша категорически отказалась.

– Ты что! Там холодно, это не Москва же тебе… я прекрасно найду дорогу и сама. И потом… ну, ненавижу эти прощания, каждый раз как будто насовсем… не надо, Регинка, останься здесь. А я тебе позвоню из гостиницы, хорошо?

– Хорошо, – согласилась я неохотно – мне хотелось прогуляться, а отсюда, как я поняла, без разрешения особо-то и не выйдешь. – Только позвони, я волноваться буду.

– Ой, надо бежать, таксист звонит, – встрепенулась Ариша, застегивая пуховик и наматывая длинный шарф так, что видны остались только глаза.

Она еще раз обняла меня и помчалась к выходу, а я подошла к большому панорамному окну, из которого открывался вид на расчищенную дорожку от корпуса к пропускному пункту.

Ариша смешно семенила, удаляясь в глубь аллеи, и мне почему-то стало грустно и больно на душе, как будто она уходила из моей жизни.

– А я вас потеряла, – сообщила мне медсестра, едва я вышла из лифта на этаже, где располагалась моя палата. – Вы в следующий раз предупреждайте нас, пожалуйста, если решите из корпуса уйти, хорошо?

– Извините, я думала, что до завтра у меня нет никаких процедур.

– Уже есть. Дежурный врач просил все анализы у вас взять по экстренной, завтра вас в операционную возьмут, если ничего не помешает.

– В операционную?! Уже завтра?! – почему-то испугалась я, и девушка поспешила успокоить:

– Это еще не операция, это будет обработка раны – почистят, края освежат, то-се… подготовительный этап.

– А-а… а то я испугалась уже… как-то слишком быстро, я подготовиться морально не успела.

– Нет, у нас так не делают. Сперва тщательно готовим, все анализы собираем, психологические тесты – а уж потом серьезные вмешательства. У вас просто рана несвежая, хирурги боятся заражения, – объяснила медсестра. – А теперь пройдем в манипуляционную, я кровь возьму.

Меня очень удивило, как тут все устроено – совсем иначе, чем в тех больницах, где мне доводилось бывать раньше.

Медсестра взяла кровь, другая тут же забрала пробирки и ушла с ними, как объяснила, в лабораторию. Потом дежурившая на посту медсестра Женя отвела меня в кабинет ЭКГ и проводила назад в палату, предупредив, что мне стоило бы поесть, потому что с утра будет уже нельзя.

– Если хотите, я принесу вам что-нибудь, у нас всегда остается дежурное блюдо, – предложила Женя.

Есть мне совершенно не хотелось, зато волновало отсутствие звонка от Ариши – она должна была уже вернуться в гостиницу.

– Тогда отдыхайте, я рано утром зайду. Если что-то нужно, кнопка вызова на пульте у кровати.

Она выпорхнула из палаты, закрыв за собой дверь.

Я же забралась на кровать с ногами, вынула из кармана телефон, но звонков от Ариши так и не было.

Меня охватило беспокойство – не случилось ли с моей незаменимой помощницей чего-то непредвиденного. Я вдруг подумала, что остаться без Ариши очень страшно, я ведь так много ей доверила.

Телефон зазвонил ровно в ту секунду, когда я уже сама собралась набрать номер Ариши.

– Ты что так долго? – тут же накинулась я.

– Прогулялась немного – когда еще настоящий снег увижу? Тут такая красота кругом, как в сказке – елки наряженные, гирлянды кругом, витрины в огнях – Европа, не меньше.

– А ты думала, что тут волки и медведи?

– Ты ведь знаешь, я никогда не бывала в таких местах.

Чистая правда – Ариша никогда не выезжала за пределы Московской области, самое дальнее – Санкт-Петербург, и то этот город делал Аришу вечно ноющей размазней. Казалось, что стены домов и питерское небо давили на нее, вызывая депрессию.

Если я снималась в сериале, и на натурные съемки приходилось куда-то ехать, Ариша непременно оставалась дома и оттуда следила за процессом.

Откуда в ней такая нелюбовь к провинции, граничащая с аллергией, я представления не имела, да и не интересовалась.

– Ну и как тебе? Не страшнее, чем в пределах ТТК?

– Не язви, Регинка… очень красивый город. Жалко, что с тобой не успели погулять.

– Так я вроде не умираю, – усмехнулась я. – Заживет лицо после операции, ты прилетишь – и погуляем.

– Ты устроилась, все хорошо?

– Да. Уже успела анализы сдать – завтра в операционную возьмут, какая-то обработка раны. Но я так поняла, что до настоящей операции еще далеко.

– Что поделаешь… придется потерпеть, Регинка, выбора-то нет.

Знала бы Ариша, как права в этом безнадежном «нет выбора»…

Аделина

Ничто так не разрушает тихий семейный вечер, как объявившаяся в дверях подруга, с которой не общаешься примерно с полгода.

Во всяком случае, у меня всегда происходит именно так – в самый неподходящий момент раздается звонок в дверь, и на пороге стоит Оксанка Владыкина.

Сегодняшний вечер исключением не стал, и у меня внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

Владыкина могла забыть обиду и появиться первой только в двух случаях – если ей нужна была моя помощь как врача или если назрела очередная любовная драма. И то и другое всегда бывало утомительно, долго и бестолково, и я даже не всегда могла решить, какая из причин хуже.

От Оксанки пахло морозом и сладкими духами – она всегда выбирала максимально приторные запахи, считая, что такой шлейф непременно заставляет мужчин оборачиваться и замечать женщину, его оставившую.

– Привет, супруги! – радостно объявила она, расстегивая шубу. – Мимо ехала – дай-ка, думаю, заскочу, сто лет не виделись.

Матвей сориентировался первым, он всегда лучше меня владел собой и умел не показать того, что подумал в этот момент.

Он подхватил Оксанкину шубу, убрал в шкаф и весело предложил:

– Так проходи, раз заехала, сейчас ужинать будем, мы сами недавно вернулись.

Оксанка привычно проскользнула в сторону ванной, попутно чмокнув меня в щеку и обдав этими невыносимыми приторными духами, на ходу произнесла:

– Ну, не дуйся, Делька, я же на тебя не дуюсь, – и скрылась за дверью, зашумела водой.

– Ты, дорогая, хоть лицо бы сделала погостеприимнее, – улыбнулся муж, легонько щелкнув меня по носу пальцем. – Видишь – сама приехала, не обижается.

– Еще бы она на меня обижалась! Вот только проблема-то как раз в том, что она сама приехала – наверняка что-то нужно.

– Злая ты у меня, Драгун, – притянув меня к себе, сказал Матвей.

– Ты добрый очень зато… тебе-то что – ты сейчас с нами посидишь и уйдешь тихонько на диван в кабинет, книжку умную читать. А я буду выслушивать очередную историю, годную только для сценария третьесортной мылодрамы.

– Мелодрамы, – улыбнулся Матвей, но я нахмурилась:

– Вот именно, что мылодрамы – каждый раз одно и то же, никакого развития, сплошное мыло. Я ее сто лет знаю, но никогда ничего не меняется. Давай поспорим, что причина как минимум в Колпакове?

– Нет, дорогая, я не делаю заведомо проигрышных ставок! – захохотал Матвей, разворачивая меня в сторону кухни. – Все, идем на стол накрывать.

Оксанка выпорхнула из ванной – именно выпорхнула, что меня всегда удивляло. При ее крупной комплекции и высоком росте двигалась Владыкина легко, как бабочка, и производила впечатление воздушной и необременительной в общении женщины.

Однако у этой бабочки был совершенно несносный, взбалмошный, капризный характер, потому, возможно, все ее попытки по-настоящему заинтересовать мужчину терпели фиаско.

– От меня ушел Владыкин! – объявила она, усаживаясь за стол.

Мы с Матвеем переглянулись, не совсем понимая, как стоит реагировать на эту новость. Судя по тону, Оксана совершенно не расстроена, стало быть, сочувствие ей не нужно…

– А что вы замерли? Да, ушел. Ему, видите ли, надоели мои постоянные поиски себя.

– Ну, это можно понять, – не выдержала я. – К сорока годам пора бы себя как-то найти.

– Ой, не начинай, Деля! – отмахнулась она. – Меня другое бесит – ну как он, сам творческий человек, не мог понять, что я пытаюсь реализовать себя в чем-то, что мне близко? Да, за это пока не платят – но зато я чувствую себя нужной.

– Ксюша, это все замечательно. Но как ты жить-то теперь собираешься, если Сева ушел?

– Выгрызу у Колпакова гонорар.

– То есть несколько лет до этого ты безрезультатно билась, чтобы он хоть копейку тебе дал, а теперь, значит, планируешь миллионы вырвать?

– Не миллионы, а то, что мне положено как автору сценария.

– А у тебя его кто-то купил, подписал бумаги? Нет? Ну так и все, забудь, и ты не хуже меня об этом знаешь. А Колпаков тебе снова в уши надует, наобещает и свалит в закат, как, впрочем, всегда и делает.

Я от возмущения не могла даже сидеть, встала, открыла форточку и закурила, старательно игнорируя укоризненный взгляд мужа.

Оксана же, нимало не смутившись, набросала себе в тарелку салат, пару бутербродов с семгой и отбивную, взяла в руку бокал с вином и предложила:

– А вот давайте выпьем за то, чтобы Делькины пророчества в этот раз не сбылись, а?

– Да я была бы рада, чтобы они не сбылись, но только вот шансов нет, – я докурила и вернулась за стол, повертела бокал в пальцах.

Оксана залпом выпила вино, каким-то мужским жестом вытерла ладонью губы и накинулась на отбивную, всем видом давая мне понять, что сегодня любые мои колкости пролетят мимо.

Интересно… обычно она довольно остро реагировала на любое саркастическое высказывание в свой адрес, а сегодня, значит, что-то случилось. Что-то, что дает ей уверенность в себе.

Матвей осторожно под столом наступил мне на ногу, но я убрала ступню и выразительно на него глянула.

Мажаров только головой покачал – он давно привык к нашему с подругой стилю общения и к тому, что Оксана, если ей нужно, свободно пропускает любые мои замечания мимо ушей, не обижаясь. Знал он и то, что в любой сложной ситуации я немедленно брошусь помогать ей, чего бы мне это ни стоило.

– И что же Сева? Просто собрал вещи и ушел? – спросил Матвей, и Оксанка кивнула.

– Ага. Даже записки не оставил. Зато оставил на холодильнике под магнитом тридцать тысяч.

Я закрыла лицо рукой. Бедный Севка… даже уходя от нее, он проявлял заботу, понимая, что денег Оксане взять неоткуда, так пусть хоть на первое время будут.

– Ты сама-то понимаешь, какой надо быть дурой, чтобы потерять такого мужика, как Севка? – спросила я, не отнимая руки, и услышала, как Оксана фыркает.

– Даже не начинай! Какой толк в мужике, который чуть что, сразу сбегает?

– Чуть что?! Чуть что, говоришь?! – тут я не выдержала, мне ужасно захотелось стукнуть подругу чем-нибудь тяжелым, чтобы выбить из ее головы несусветную чушь, которую она сейчас произнесла. – А ничего, что это самое, как ты изящно выражаешься, «чуть что», в нормальных семьях называется изменой, а? И Севка тебя прощал! Всякий раз прощал и потом еще помогал из депрессии выбраться! Вместо того, чтобы насовсем от тебя уйти! Да, я сама как-то уговаривала его простить тебя – сама, потому что тебя жалела, а надо было жалеть Севку! И сказать – гони ее от себя!

– Деля, успокойся, – Матвей взял меня за руку, сжал. – Это не твое дело, они разберутся сами.

– Конечно! Моим это дело станет ровно в тот момент, когда мадам Владыкину в очередной раз кинет кто-нибудь! Вот тогда это будет мое дело, потому что как же? Кто же все это должен будет разгребать?!

– Ты закончила кипеть? – невинным голоском спросила Оксана, аккуратно отодвигая от себя пустую тарелку. – Так вот успокойся, в этот раз никто тебя ничего разгребать не попросит. Арсик новый сериал собирается запускать, я там одна из авторов сценария. Денег под это дело ему один из федеральных каналов выделил, там такая сумма, что можно всю твою клинику заново отремонтировать и обставить – от мебели до оборудования. Тебе ведь понятнее в клиниках доходы измерять, да?

– Дура… прости, господи, какая же ты дура, Оксанка… Ты хотя бы договор подпиши сначала – гонорары уже тратишь.

– Ничего, в этот раз не сорвется. Колпаков разводится.

А, ну тогда все понятно… Услышав о грядущем разводе гения режиссуры, Оксанка тут же, по привычке, построила далеко идущие планы с матримониальными притязаниями, не понимая одного – конкретно на ней Колпаков не женится никогда, хоть и пообещает, конечно. Он не так глуп и отлично знает, за какую веревочку можно дергать Владыкину, чтобы она работала, не рыпалась и даже денег не попросила. Удивительно только, почему, обжигаясь раз за разом, она сама этого не видит?

– Если ты сейчас произнесешь фразу про грабли, я в тебя тарелку брошу, – предупредила Оксанка, по моему лицу прочитав, что именно я собираюсь сказать. – Тут никаких граблей нет.

– Граблей, дорогая, нет там, где их убрали. Но это не твой случай, ты-то свои всегда с собой таскаешь.

Владыкина расхохоталась. Не знаю, почему ей было так весело – тут впору плакать. Муж ушел, в перспективе опять бесплатная работа на человека, который манипулирует ею при помощи обещаний жениться, выполнять которые никогда не станет. Впереди, как результат, очередная депрессия – а одна такая уже закончилась попыткой суицида и долгим курсом лечения у психотерапевта. И опять Оксана с глупой настырностью отвергает очевидные факты и строит очередной воздушный замок. Нет, мне не понять…

– Слушайте, супруги, а вы Новый год где встречать планируете?

О господи, только бы Мажаров в приступе человеколюбия не предложил ей присоединиться к нам, я просто не переживу…

Я очень люблю Оксану, но порой мне необходимо побыть вдали от нее как можно дольше, чтобы эту любовь не растерять…

– К маме едем, на дачу, – ответил Матвей, и я осторожно выдохнула – загородную жизнь Оксана не переносила на дух. – А у тебя какие планы?

– В Москву поеду.

– Будешь бродить под бой курантов по Красной площади? – не удержалась я.

– И не в одиночестве, между прочим.

– Ну и отлично, – прервал нашу словесную пикировку Матвей. – Вино допивать будете? – сам он не сделал ни глотка, завтра у него операционный день, меня же ждала только бумажная работа.

– Будем, – Оксана сама взяла бутылку, разлила остатки по бокалам. – Между прочим, в сериале у нас будет сниматься Регина Шелест, – сказала она, и мы с Матвеем переглянулись. – Надеюсь, такую актрису вы знаете?

– Что-то слышал, – сказал Матвей. – Но не вспомню, видел ли.

– Ой, погоди! – Оксанка схватила телефон и принялась рыться в галерее, разыскивая снимок. – Вот!

Матвей взял телефон, я придвинулась к нему. С экрана на нас смотрела та самая Регина Шелест, что готовилась сейчас к операции по пересадке кожи. Разве что тут взгляд у нее был уверенный, даже слегка нахальный, а не затравленный, как показалось мне в клинике. Такая зубастая щучка, которая может вцепиться в горло любому, кто посмеет перейти ей дорогу. Та Регина, которую видела я, не производила такого впечатления.

– И что – она дала согласие на съемки? – спросила я, возвращая телефон Оксане.

– Пока нет. Но ей должны были отослать сценарий – первые две серии, там роль на нее специально писалась, Арсик настаивал.

– И давно?

– Да пару дней назад помреж должен был уже отослать. А что?

– Да так… и когда планируете начать?

– Сразу после праздников.

Мы с Матвеем опять переглянулись – ни при каких условиях Шелест не выйдет к этому времени из клиники, и она об этом прекрасно знала. Что-то здесь не так… И, похоже, Оксана тоже не знает о том, что произошло с актрисой.

– А вот скажи… ты говоришь – роль для нее писалась. Это по каким параметрам делается? По тем ролям, что она уже сыграла, или по личным ее качествам?

Оксану, похоже, мои вопросы удивили – я никогда не интересовалась кинематографом, а уж сериалами – особенно.

– Ну, я пару раз с Шелест встречалась. Ты ведь понимаешь, что одно дело – роли, а совсем другое – что человек из себя представляет.

– То есть ты с ней знакома?

– Ну, не близко, конечно, так – пару раз кофе попили, поговорили. Арсик эти встречи и организовывал, я специально в Москву ездила.

Значит, за те полгода, что мы не общались, она готовила себе почву для очередного появления в жизни Колпакова. Она готова была мотаться в столицу – на Севины, между прочим, деньги, – чтобы только снова попасть в поле зрения режиссера, напомнить ему о себе, взращивая надежду на то, что он все-таки оценит ее и женится.

Да, возможно, Севка не был идеальным мужем, но и вот так раз за разом предавать его было непорядочно. Может, и хорошо, что он все-таки ушел…

– И как она тебе показалась?

– Деля, что-то ты сегодня подозрительно много вопросов задаешь по теме, которой не интересуешься, – заметила Оксана, и я пожала плечами.

– Лицо у нее интересное… стало любопытно, соответствует ли такое лицо внутреннему содержанию.

– Вряд ли. Она внутри какая-то… ну, не знаю… в ней злоба сочетается со страхом, с сентиментальностью, с какой-то болью, что ли… Мне кажется, она что-то скрывает о себе.

– Да? Почему ты так решила? – Меня это тоже насторожило в разговоре, и уж если Оксанка это почувствовала, то наверняка в биографии актрисы есть темные пятна.

– Не знаю. Ощущение такое. Знаешь, она о матери не любит говорить.

– Это не все любят. Может, отношения напряженные были – кто знает?

– У тебя с Майей Михайловной тоже непросто все было, но ты ведь не замыкаешься, когда тебя о ней спрашивают? Ты вон даже дневники ее расшифровала и издала книгой.

– А Шелест, значит, замыкается?

– Да. Я только спросила – похожа ли она на свою мать, а она: «Надеюсь, что нет». Выпалила и смутилась, замкнулась, перевела разговор на что-то другое. А руки, я заметила, ходуном заходили, она даже чашку с кофе нормально взять не могла. Потом, правда, справилась и успокоилась.

Краем глаза я заметила, что лицо Матвея стало хмурым, а взгляд, направленный на меня, словно говорил: «Я предупреждал тебя, что с этой дамочкой будут проблемы, вот они, похоже, и нарисовались – у нас психически нестабильная клиентка».

Я же пока большой проблемы в этом не видела, хотя, не скрою, всегда неприятно иметь клиента с сюрпризами, но с этим пусть разбирается тот, кому это по специальности положено, а именно Иващенко. До основной операции еще много времени, и Иван успеет разобраться, что же там в голове на самом деле. И пусть прямого отношения к операции это не имеет, но уж так в моей клинике заведено.

Оксанка проторчала у нас до ночи, спохватившись только в половине двенадцатого, вызвала такси и уехала, пообещав позвонить мне через пару дней по какому-то личному вопросу.

Почему-то я решила, что речь пойдет непременно об обращении в клинику – не может же она поехать на съемки не во всеоружии, а, насколько я успела заметить, у нее опять проблема с губами, да и шея нуждается в процедурах. Так что наверняка речь пойдет об этом.

– Ты о чем думаешь? – спросил муж, наблюдая за тем, как я загружаю тарелки в посудомойку и никак не могу понять, почему не закрывается.

– А? Да про Оксанку.

– А что не так с ней? По-моему, она совершенно счастлива, находится в своей привычной стихии – настроена потерпеть очередную неудачу, хоть пока и не верит в такой исход. Ничего нового.

– От нее Севка ушел – ты не слышал, что ли? А он был тем якорем, который более-менее удерживал ее в нормальном психическом состоянии – хотя бы потому, что она знала, что ей есть куда и к кому вернуться.

– И вот это мне всегда было непонятно. Как вообще можно жить в таких отношениях? Она гуляет, задрав хвост, а он сидит и варит супчики, ожидая, пока она вернется. Ты не находишь, что это… слегка странно? – Он встал, забрал у меня из рук большую тарелку, которую я никак не могла пристроить, аккуратно положил поверх остальных и закрыл дверку.

– Матвей, они всегда так жили. Такая модель отношений. Да, мне тоже непонятно… но их все устраивало до какого-то момента. А потом у Севы душевные ресурсы закончились. И я это понимаю – невозможно терпеть такое отношение вечно. Пока он любил – он прощал. Но, видимо, с каждым разом этой любви становилось все меньше, а теперь вот и совсем не осталось.

– Как по мне – он просто раскопал в себе остатки самоуважения. И любовь тут ни при чем.

– А ты думаешь, что без любви возможно так долго прожить с человеком вроде Оксаны?

– Я думаю, дорогая, что не смог бы прожить с ней двух часов. Но, к счастью, женат-то я на тебе. Все, идем спать, у меня завтра операционный день.

Ульяна

Бандура с вещами так и лежала посреди коридора. Вчера Ульяна, с трудом затащив ее в квартиру, не нашла в себе сил достать вещи и привести их в порядок после тренировки.

«Вот нельзя так, костюм испортится, – вяло думала она, сидя в крошечной кухне и буквально затылком ощущая загромождавшую коридор бандуру. – Денег-то нет на новый… надо было хоть кроссовки с гетрами достать, завоняются же…»

Но сил вчера не было и на это, тренировка и последовавшая за ней встреча со Стасом вымотали ее так, что Ульяна упала спать, едва успев раздеться.

Как ни странно, проснулась она раньше обычного и физически чувствовала себя хорошо, а вот в голове шумело.

Душ не исправил ситуации, и теперь Ульяна пила вторую чашку кофе, надеясь, что это поможет вернуть ясность мысли. Операций у нее сегодня не было, и, видимо, придется посвятить день посещению психолога, чтобы не нарваться на очередное напоминание об этом от Драгун.

«Почему она так настаивает на этом? – думала Ульяна, помешивая ложечкой сахар в чашке. – Такое впечатление, что психолог ей о результатах бесед докладывает, а не просто отчет пишет. И это как-то… неприятно, как будто твое белье на обозрение вывесили. Кстати, о белье…»

Она все-таки поднялась со стула и пошла в коридор, расстегнула замок бандуры и вынула из нее влажный тренировочный костюм, кроссовки, гетры и унесла в ванную, а рапиру и маску аккуратно поместила на специальную стойку в большой комнате, примостив туда же и защиту из прочного пластика, надевавшуюся под костюм для того, чтобы закрыть грудь и живот.

– Ну, можно собираться, – пробормотала она. – Приеду пораньше, посмотрю своих клиентов и попробую поговорить с психологом, раз уж избежать этого невозможно.

Дорога до клиники была уже расчищена – как раз незадолго до приезда Ульяны прошла машина, даже снег вывезли.

Это обстоятельство Ненашева отметила еще в свой первый визит сюда – никаких снежных заносов и гор счищенного с проезжей части снега на обочинах.

Складывалось впечатление, что властная рука Аделины Драгун дотягивается и до управления коммунального хозяйства города, потому дорога к клинике выглядит лучше, чем некоторые улицы в самом городе.

Предъявив пропуск, Ульяна миновала шлагбаум и повернула на парковку, где с удивлением увидела столбик с неоновой вывеской, на которой светился номер ее машины.

«Однако… – подумала она, заворачивая на парковочное место. – Вчера еще ничего не было».

В административном корпусе было еще тихо, только из-под двери ординаторской пробивался луч света – дежурный хирург уже бодрствовал.

Ульяна толкнула дверь и вошла.

Филипп Басалаев повернул голову от монитора.

– Доброе утро, Ульяна Борисовна. Рано вы…

– Доброе утро, Филипп Аркадьевич. Да, что-то не спалось, решила пораньше приехать, посмотреть своих клиентов. – Она бросила сумку на свой стол и вынула из шкафа халат – сегодня переодеваться в хирургический костюм смысла не было, потому она и поднялась из гардероба в брюках и блузке.

Однако Басалаев смотрел как-то странно, и Ульяна, чуть смутившись, спросила:

– Я что-то не так сделала?

– У нас не принято ходить к клиентам в той одежде, в которой вы из дома приехали, мы всегда переодеваемся в костюмы, даже если нет манипуляций в этот день. Таково правило.

– Я не знала, – вспыхнув до самых корней волос, пробормотала Ненашева.

– Да вы не волнуйтесь, – успокоил Филипп, поняв, что смутил ее, – времени еще полно, спуститесь в гардероб и переоденьтесь. Кроме меня, еще никого нет.

– Спасибо, – пробормотала Ульяна чуть слышно и почти побежала в подвал, где располагалась гардеробная для врачей, обставленная шкафами и креслами.

«Какого черта я так краснею? – ругала она себя, спускаясь по лестнице. – Ну что такого случилось? Не переоделась, не знала – в моей прошлой клинике мы переодевались только на операции, хотя… хотя это неправильно, что уж… Ладно, ничего не произошло, это не трагедия».

Переодевшись в бордовый хирургический костюм, Ульяна почувствовала себя как будто даже уверенней, вскинула голову и вернулась в ординаторскую, где Басалаев уже успел сварить кофе и даже налить ей чашку.

– Давайте сперва по кофейку, а потом вместе в реабилитацию пойдем, – предложил он, и Ненашева согласилась. – Я, конечно, варю не так, как в нашем кафетерии, но пить можно, никто пока не отравился, – пошутил Филипп. – Нет операций сегодня?

– Нет, теперь только в понедельник. Опять ринопластика – прямо поветрие какое-то. У меня из семи клиентов пять – как раз с этим.

– Мода нынче такая. Иной раз даже не понимают, что лишают свои лица изюминки, того, что делает их индивидуальными. Вот у вас – только не обижайтесь, Ульяна Борисовна, – нос тоже не греческий, но вы ведь его не пилите.

– Мне его на соревнованиях сломали, – прикоснувшись пальцем к довольно заметной горбинке на носу, сказала Ульяна. – Крепление на маске сломалось, и металлическая часть оказалась слишком близко к лицу. Как назло, атака пришлась на маску, нос не выдержал. Это нарушение, конечно, рапирой в голову не атакуют…

Филипп посмотрел на нее с интересом.

– Ах да… Игорь говорил, что вы фехтовальщица…

– Уже в прошлом. Я давно не выступаю, иногда только учебные поединки провожу – тренеру помогаю, если попросит. Ну и изредка сама занимаюсь, чтобы физическую форму поддерживать.

– Надо же… я и не знал, что у нас в городе такой вид спорта существует.

– Очень хорошая школа, хотя сейчас держится на чистом энтузиазме руководителя и тренеров. Ну, и на родителях, конечно, – цены-то кусаются на все.

– И это что же, вы, значит, шпагой владеете?

– В меньшей степени. Я на рапирах фехтую, – сказала Ульяна, чувствуя, что совсем перестала смущаться.

– А есть разница? – удивился Филипп, делая глоток кофе.

– Конечно! Рапирой наносят только колющие удары – острием клинка. Рапира легче – полкилограмма всего. Рапира четырехгранная, а шпага – трехгранная, – заговорила Ульяна, сама не замечая, как увлекается рассказом и буквально на глазах преображается, становится совершенно иным человеком. – Диаметр гарды у рапиры меньше – вы знаете, что такое гарда?

Филипп неуверенно кивнул.

– Это такая штука, которой рука защищается?

– Да. Металлическая пластина. Клинок рапиры уже, чем шпаги – всего шесть миллиметров против двадцати четырех. Ну и рапира короче – до девяноста сантиметров. Плюс – уколы рапирой допустимы только в куртку. Потому я и сказала, что нос мне с нарушением сломали, – улыбнулась она.

– Слушайте, Ульяна Борисовна… вы так интересно и с азартом рассказываете, что я заинтригован, – сказал Филипп, глядя на нее с уважением. – А чего ж вы соревноваться-то перестали? Не жаль бросать?

– Так я и не бросила, тренируюсь. Просто на соревнования не езжу, времени теперь не хватает, – уклончиво ответила Ульяна, снова чувствуя, как внутри все сжалось – так бывало всегда, если ей приходилось отвечать на вопрос о причинах.

– Н-да… – протянул Басалаев, – интересная вы, оказывается, личность… А я вот спортом совсем не занимаюсь, если, конечно, шахматы таковым не считать.

– Всегда считала тех, кто играет в шахматы, необыкновенно умными людьми. Я отличаю только коня от пешки, – улыбнулась Ульяна.

– А давайте как-нибудь попробуем. Вы ведь спортсменка, должен же быть азарт? Я научу, хотите?

– Попробовать-то можно… только… нам ведь еще обход делать, – напомнила она, направляясь к шкафу, где стояли планшеты с историями.

– Так я и не сейчас предлагаю. Как время будет.

Ульяна пожала плечами и первой вышла из ординаторской.

Попасть в кабинет к Иващенко ей удалось только ближе к обеду. До этого она с честью выдержала допрос на обходе, устроенный ей Драгун.

Руководитель клиники задавала такие вопросы, что Ульяна слышала, как потихоньку хмыкают в кулаки коллеги за ее спиной – как будто Ненашева была не практикующим хирургом с определенным багажом за плечами, а выпускницей института.

Но по невозмутимому лицу Аделины было понятно, что такие вопросы она задает всем без исключения, особенно на первых порах, и ничего унизительного в этом нет.

Ульяна спокойно отвечала и видела, как в холодных глазах Драгун, внимательно изучающих ее сквозь очки, появляется что-то похожее на уважение.

Однако Ненашева почувствовала, как по спине от напряжения побежала струйка пота.

«Я так напрягалась последний раз курсе на пятом, – подумала она, выходя из палаты, когда обход закончился. – Жестковато тут…»

В коридоре ее ждал Авдеев, отставший от остальных:

– Ну, с боевым крещением, – улыбнулся он, и в его голосе Ульяне почудились какие-то теплые нотки. – А вы молодец, достойно держались.

– Она всегда… так? – чуть запнувшись, спросила Ульяна, имея в виду Драгун.

– На первом обходе – всегда. Если не тушуетесь и отвечаете без запинки даже на вопросы для первокурсников, то завтра она уже будет вести себя с вами как с равной. Такой способ проверки на устойчивость, – объяснил Игорь, шагая рядом с Ульяной к выходу из отделения.

– А где ваш психолог принимает?

– Хотите зайти?

– Да, пока есть свободный день.

– Ну, правильно – с этим лучше не тянуть. Его кабинет здесь, на втором этаже, я провожу, – и снова ей показалось, что Авдеев смотрит на нее как-то странно.

В кабинете психолога все было совсем иначе, чем привыкла Ульяна. Те специалисты, с которыми ей доводилось общаться раньше, вели прием в обычных медицинских кабинетах – обтянутая клеенкой кушетка, застеленная сверху белой простыней, письменный стол, заваленный кипой бумаг, окно, завешенное жалюзи, как правило, желтоватого оттенка.

Здесь же все было обставлено совершенно иначе – мягкие коричневатые портьеры на окнах, уютные огромные кресла, словно приглашавшие в свои объятия, большой книжный шкаф во всю стену, на столе – ваза с цветами и пара серебряных рамок с фотографиями.

Да и сам хозяин кабинета белому халату предпочитал черную кашемировую водолазку, на которой, присмотревшись, Ульяна рассмотрела прилипшие шерстинки.

«Наверное, у него кошка дома. Или собака», – подумала она, остановившись на пороге.

– А вы, должно быть, Ульяна Борисовна Ненашева, новый хирург? – спросил психолог, снимая очки.

– Да, это я.

– Очень приятно. Меня зовут Иван Владимирович. Проходите, располагайтесь, где понравится, и немного поговорим.

Ульяна почему-то расслышала в его мягком, низком голосе какие-то неприязненные нотки и сразу напряглась.

– С вами все в порядке? – спросил психолог, заметивший, как закаменели ее плечи.

– Д-да… – с запинкой проговорила она, садясь в кресло и мгновенно утопая в нем. – О чем вы хотите поговорить?

– О вас, – чуть улыбнувшись, Иващенко опустился в кресло напротив нее и закинул ногу на ногу. – Хотелось бы, чтобы вы рассказали то, что считаете нужным.

– Например? – Ульяна чувствовала себя неуютно даже в удобном мягком кресле, но изо всех сил старалась держать себя в руках.

– Расскажите о своем детстве, например, – что любили, чем увлекались.

– У меня не было времени что-то любить и чем-то увлекаться. Я занималась фехтованием, постоянно тренировалась и ездила на соревнования. Кроме того, я должна была еще и учиться, чтобы поступить в медицинский. Так что мое свободное время заполняли поездки к репетиторам.

– Так-так-так… фехтование… это очень интересно, – чуть продался вперед психолог. – А почему именно фехтование? Как вы его выбрали, по каким признакам? Не танцы, не гимнастика, не фигурное катание, например?

Она пожала плечами.

– Я ничего сама не выбирала. Папа решил, что для других видов спорта я не гожусь.

– Почему?

– Потому что для гимнастики нужна гибкость, для танцев – грация, а у меня этого нет.

Иващенко вздернул брови.

– Нет гибкости и грации? Я не заметил. Наблюдаю за вами с первого дня вашего здесь появления, и мне не показалось, что вы неженственная или неграциозная.

Ульяна почувствовала, как лицо вспыхнуло и заливается краской.

Почти на автомате она съежилась, втянула голову в плечи, словно стараясь сделаться незаметнее, привлекать меньше внимания.

– И как успехи в таком непростом виде спорта? – то ли не заметив, то ли сделав вид, что не видит ее манипуляций, спросил Иващенко.

– Успехи… хорошие, да… можно так сказать… – пробормотала Ульяна, стараясь принять прежнюю позу и отчаянно ругая себя за трусость.

– А конкретнее?

Ульяна вздохнула и бегло перечислила свои титулы.

Лицо Иващенко выразило сперва удивление, затем что-то похожее на восхищение.

– Однако… И вы так равнодушно об этом говорите? Совсем не испытываете гордости?

– Нет, – честно призналась Ульяна. – Не испытываю.

– Почему же?

«Потому что никогда не хотела фехтовать. Потому что ненавидела рапиру и бандуру с формой. Потому что уставала быть лучшей, первой. А если вдруг становилась второй… даже не хочу вспоминать», – чуть не сказала она вслух, но благоразумно промолчала, понимая, что есть вещи, о которых в этом кабинете лучше не откровенничать.

– Нет смысла гордиться прошлым. Надо стремиться что-то делать в настоящем.

– Звучит как цитата, – улыбнулся Иващенко.

«Ну, еще бы! Таких цитат в моей голове – сотни…»

Вместо ответа она пожала плечами и бросила взгляд на часы.

До конца сеанса оставалось ровно пять минут, и Ульяна почувствовала облегчение. Сейчас она встанет, выйдет из этого кабинета, и для нее все закончится.

– Торопитесь уйти? – перехватил ее взгляд психолог.

– Нет… просто…

– …просто вам неприятен наш разговор? Ничего, это бывает. Некоторые люди неохотно говорят о себе, это нормально. Ну что ж, не буду мучить вас дальше. Увидимся через неделю, Ульяна Борисовна.

– Через неделю? Зачем? Разве для заключения вам недостаточно одной беседы? – не сумев скрыть раздражения, переспросила Ульяна.

– Иногда недостаточно, – кивнул Иващенко, пропустив ее интонацию мимо ушей. – Итак… вам назначить время или зайдете, как будете свободны?

– Как буду свободна. Могу идти?

– Да, я вас не задерживаю.

Выйдя из кабинета, Ульяна быстрым шагом покинула отделение, спустилась в переход и там, прижавшись спиной к кафельной стене, съехала по ней вниз, обхватила руками голову и заплакала.

Регина

Открыв глаза после наркоза, я не сразу смогла четко определить, где нахожусь. На окнах были закрыты жалюзи, и в палате царил приятный полумрак. Под правой рукой у меня оказался пульт с кнопкой вызова медсестры – его кто-то заботливо туда положил, чтобы я не тянулась за ним к тумбочке. Лицо кололи сотни крошечных игл – ну, так мне, во всяком случае, казалось. Левой рукой я коснулась повязки и тут же отдернула руку, поняв, что сейчас вопьюсь в нее ногтями и начну неистово раздирать щеку, чтобы хоть как-то унять зуд, жжение и покалывание.

– О, черт… – простонала я чуть слышно. – Даже подумать не могла, что это настолько больно…

Палец непроизвольно потянулся к кнопке – может, медсестра хоть укол сделает, а то я так совсем тут рехнусь, а это ведь только начало.

Мажаров перед операцией сказал, что это только обработка, а основные операции еще впереди, и если я не могу вытерпеть боль сейчас, то что же будет со мной, когда швов будет больше?

Нет, я потерплю.

Сунув пульт под подушку, я дотянулась до лежавшего на краю тумбочки мобильному и просмотрела пропущенные звонки. Кроме Ариши, звонил еще и Макс, видимо, хотел узнать мое мнение о сценарии, который я, разумеется, не читала. Может, зря, конечно. Он ведь сказал – съемки еще не завтра начнутся.

Нет, я не успею восстановиться, а давать пищу для сплетен тоже не хочу. Да и вообще… мне сейчас аккуратнее нужно, лишних разговоров о своей персоне лучше бы избежать, поменьше мелькать. Пусть все уляжется.

Я внесла телефон Макса в черный список и успокоилась. Если что – он всегда сможет найти меня через Аришу. Которая, кстати, волнуется – от нее семь пропущенных звонков, надо бы перезвонить, успокоить.

Чувствовала я себя неплохо, но довольно странно – так, наверное, происходит в невесомости, когда своего тела совсем не ощущаешь, хотя видишь и даже вроде бы шевелишься.

Подобное я испытывала после пластической операции на носу – в двадцать два года вдруг решила изменить его форму, а из наркоза выходила потом вот с такими же ощущениями. Зато нос получился – загляденье.

Интересно, кстати, у Мажарова спросить, как ему работа столичного пластика, не мог же он не заметить.

Насколько я успела понять, в этой клинике придерживаются собственных стандартов, а главный хирург, похоже, замещает в этом месте Бога – во всяком случае, персонал ведет себя именно так.

Однако мне до этого дела нет, поскольку отзывы об этой клинике просто блестящие. Да и Аришин дядя сразу поддержал идею лечь сюда, а уж он-то вряд ли стал бы советовать ей место, в котором не уверен.

В палату почти неслышно вошла медсестра – я вспомнила, что зовут ее Женя.

– Ну, как себя чувствуете? Проснулись? Голова болит, кружится?

– Лицо болит, – пожаловалась я все-таки.

– Ну, это ничего, это пройдет. А если не пройдет, я вам укольчик сделаю, Матвей Иванович назначил. Ужинать будете?

При мысли о еде мне почему-то стало дурно, и я отказалась, попросила только попить что-нибудь принести.

– Сок, чай, компот, кисель, морс? – как заправский официант, перечислила Женя.

– Кисель. Сто лет киселя не пила, – вдруг призналась я, представив, как сейчас возьму в руки стакан с ароматным напитком.

– Отлично, принесу кисель. Больше точно ничего не нужно?

– Нет, спасибо.

– В восемь вечера Матвей Иванович придет вас осмотреть.

– Он дежурит?

– Да, у него сегодня много послеоперационных, так он всегда в ночь остается. Если у вас есть жалобы сейчас, я могу его вызвать.

– Нет, не нужно, – отказалась я. – Про кисель не забудьте, пожалуйста.

Женя только улыбнулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я же откинулась на подушку и вцепилась ногтями в одеяло, чтобы не вцепиться ими в лицо под повязкой.

Внезапно я вспомнила еще об одной крайне важной вещи, которая за все эти дни слегка отошла на задний план, и меня обдало ледяной волной – а что, если..?

Я мгновенно забыла о боли в лице, о том, что голова кружится после наркоза, а ноги какие-то ватные, вскочила и кинулась к шкафу, где были развешаны и разложены мои вещи.

На передней стенке, в стыке с потолком, был приклеен скотчем небольшой продолговатый пакетик. Я нащупала его пальцами и успокоилась – все на месте.

Шумно выдохнув, я закрыла шкаф и вернулась в постель. Да и в самом деле – ну кому придет в голову ощупывать каждую стенку шкафа, тем более – переднюю? Нет, места надежнее я не найду.

Кисель, принесенный Женей, оказался именно таким, как я мечтала – вкусным, ароматным, с легкой кислинкой.

С удовольствием выпив его, я испытала почти счастье, как будто вернулась в беззаботное детство, в летний лагерь, куда с удовольствием ездила каждый год лет до четырнадцати.

Да, самое беззаботное время – до четырнадцати… то, что я вспоминаю с удовольствием. И как же мне хочется вырвать из памяти то, что было после – вплоть до сегодняшнего дня, когда я лежу на кровати в клинике пластической хирургии с обожженным кислотой лицом.

Как я докатилась до этого, как?

Когда-то я прочитала фразу, которая как нельзя лучше объясняла это – «мы то, что позволили с собой сделать».

Это правда. Я, Регина Шелест, именно то, что позволила когда-то сделать с собой. Хотя даже это имя – не мое.

Кто я? А я уже и не знаю…

Аделина

Я не любила просыпаться по утрам без Матвея. Его дежурства вызывали у меня что-то похожее на приступы паники – когда утром не открываешь сразу глаза, чтобы не увидеть рядом пустую подушку.

Мажаров всегда вставал раньше меня, но в такие дни я слышала его присутствие в квартире, его шаги, и это придавало мне уверенности.

Я быстро отвыкла жить одна, хотя училась так жить довольно долго. Матвей своим появлением очень изменил мои привычки, мой жизненный уклад, и эти изменения пришлись мне по душе. А отсутствие мужа по ночам теперь доставляло дискомфорт.

Я выбралась из постели, приняла душ, вышла в кухню и сварила кофе, мимоходом отметив, что даже это я делаю совсем иначе, чем Матвей.

Вот так – живешь всю жизнь одна, думаешь, что так оно и надо, привыкла, приспособилась – и вдруг появляется человек, вроде бы сначала совершенно посторонний, и твоя жизнь становится абсолютно иной, как будто он приносит в нее даже другой воздух, дышать которым теперь можно только вместе, а поодиночке уже плохо получается.

Интересно, Матвей чувствует то же, или это мои женские фантазии?

Не знаю, как он это делает, но едва я успела сформулировать мысль до конца, раздался телефонный звонок.

Это был Матвей, и у меня сразу стало так тепло внутри…

– Привет, дорогая. Собираешься уже?

– Да, через пять минут выхожу. Как дежурство?

– На обходе узнаешь, – мне даже показалось, что я вижу, как он чуть улыбается, склонив голову к правому плечу, которым зажимает трубку. – Ты не могла бы прихватить мой коричневый ежедневник? Вчера закрутился, забыл на столе в кабинете, а у меня сегодня лекция в двенадцать.

– Конечно. Только за этим звонишь?

– Не только. Вызови лучше такси, вдруг машина не заведется, сегодня очень холодно.

– А домой я как поеду?

– Я тебя заберу.

– Матвей… какой смысл мотаться в город и обратно в клинику? Я прекрасно… – но муж перебил:

– Не спорь, пожалуйста. Аккумулятор старый, машина стоит на улице, запросто может не завестись, так что время не трать, вызови такси сразу. Все, Деля, я еще кофе не выпил.

– Да, иди, конечно, – я положила телефон на стол и отодвинула занавеску на окне.

На той части парковки, что была расположена перед подъездом, уже отсутствовала часть машин, но в то же время я увидела, как сосед из квартиры напротив мечется вокруг своей, пытаясь отогреть.

Это навело меня на мысль о том, что Матвей прав – моя старушка запросто не заведется в такой мороз, лучше вызвать такси.

Машина уже свернула на проселочную дорогу, ведущую к клинике, когда у меня в сумке зазвонил телефон.

Это оказалась Оксана, и я поморщилась – если Владыкина выбралась из постели в такую рань морозным утром, то ничего хорошего не жди, ей что-то от меня нужно.

– Да, слушаю.

– Деля, привет, – бодрым голосом произнесла моя подруга, не разлеплявшая веки раньше двенадцати часов дня. – Скажи, я могу сегодня к вам в клинику подскочить?

– Это еще зачем?

– Мне надо с Шелест переговорить.

– Что? С кем? – опешила я.

Оксанка продолжила веселым голосом:

– С Региной Шелест. Я поняла, что она к тебе в клинику приехала.

– Что за ерунда…

– Ой, Деля, это ведь не только ты меня, но и я тоже тебя сто лет знаю! И знаю, что люди интересуют тебя только в тот момент, когда оказываются на твоем столе. И уж точно ты не стала бы задавать столько вопросов об актрисе из сериалов, которые ты не смотришь, из чистого любопытства, – торжествующе заявила моя подруга. – Так что даже моего ума хватило, чтобы прикинуть два и два. Так что – поможешь?

– А ты не знаешь, что в моей клинике строго соблюдается конфиденциальность? И посещения запрещены тем, кого не приглашали? – отчаянно злясь на себя за то, что недооценила умственные способности Оксанки, спросила я.

– Деля, я же не журналист! Мне нужно срочно с ней переговорить, она перестала отвечать на звонки, Арсик в панике, нужно утверждать актеров, а от нее не то что согласия – простого «алло» никто не услышал.

– И ты, разумеется, выболтала своему Колпакову, что знаешь, где сейчас Шелест?

– Ты что?! – оскорбилась Оксана совершенно искренне. – Конечно, нет! Но для меня это шанс доказать ему, что он без меня не справится. Я поговорю с Региной, а потом преподнесу этот разговор Арсику, и он увидит, что никто из его ассистентов не смог ее найти, а я смогла.

– Тебе пять лет, что ли? – разозлилась я. – Сколько можно выстилаться перед этим обшарпанным ничтожеством?

– Делька, прекрати! Ну что ты лезешь вечно? Просто выпиши мне пропуск, и все!

– А больше ничего ты не хочешь?

– Нет, больше ничего не хочу. Если тебе так важно, могу поклясться, что никому, в том числе и Арсику, не скажу, где находится Регина.

– Ксюша, ты не хуже моего знаешь, что я тебе откажу. Мы можем даже поссориться на этой почве, но ничего не изменится. И дело не в тебе, дело в Регине, если понимаешь. Все, разговор окончен.

Оксана умудрилась бросить трубку первой, и я усмехнулась, убирая телефон – детский сад, честное слово. Но я тоже хороша – нашла, у кого сведений подсобрать…

На обходе, слушая вполуха доклад Матвея о прошедшем ночном дежурстве, я думала о том, как долго будет дуться Оксанка. Скорее всего, до вечера – если ей что-то надо, она довольно быстро справляется с обидами и продолжает натиск. А сейчас ей очень хочется произвести впечатление на своего гения режиссуры, потому она засунет обиду куда подальше и запросто приедет вечером к нам. Но там у меня уже будет поддержка в лице Матвея, а с ним Оксана особо спорить не станет.

Шелест мы осматривали в числе последних. Собственно, осматривать особенно было нечего – она не жаловалась, не температурила, спала, по ее словам, хорошо. Матвей назначил ей консультацию психолога на сегодня, и мы вышли из палаты.

Врачи отправились в ординаторскую, а мы с Матвеем чуть отстали, чтобы переброситься парой слов без посторонних.

– У нее ринопластика старая, – сказал муж, сунув под мышку планшет с историей.

– Она не сказала об этом при поступлении.

– Да, я заметил. И напрямую об этом спросил.

– Да? И что она?

Матвей пожал плечами.

– Интересничает. Мол, угадайте сами, на то вы и доктор.

– Как думаешь – косметика?

– Думаю, да. Не понимаю только, какой смысл глазки строить.

На этой фразе я почему-то насторожилась. Мне никогда не приходило в голову, что клиентки могут обращать внимание на Матвея не только как на блестящего хирурга, но и как на просто интересного мужчину.

Искоса взглянув на мужа, я не увидела на его лице никакого интереса к тому, что он сейчас рассказывал – только лишь констатацию того факта, что Шелест зачем-то умолчала о ринопластике.

Пустяк, конечно, ничего страшного, однако зачем скрывать то, что опытный хирург заметит и так? Черт их, действительно, разберет, актрис этих. Так заигрываются, что начинают путать сцену с реальностью.

– Оксанка звонила, – сказала я, когда мы спустились в переход. – Не исключено, что сегодня мы снова будем вынуждены ее вечером увидеть.

– Да? Чего так?

– Пытается пробраться в клинику. Поиграла в мисс Марпл, вычислила, зачем я интересуюсь этой Шелест, а она, видишь ли, ей нужна срочно. И вообще – что-то в моей жизни стало слишком много этой актрисы, тебе не кажется?

– Поскольку честь оперировать ее ты предоставила мне, то нет, не кажется, – улыбнулся Матвей. – А Оксане-то что от нее нужно?

– Я так поняла, что хочет продемонстрировать свои возможности Колпакову. Шелест не отвечает на телефонные звонки, а Колпаков, как ты слышал, предлагал ей главную роль в новом сериале. Ну, вот Оксанка и решила показать, что никто, кроме нее, не смог добраться до внезапно исчезнувшей звезды.

– Боюсь, ее ждет неприятный сюрприз и масса разочарований. Я так понимаю, Шелест выбрала нашу клинику вовсе не потому, что очарована сибирскими зимами, а как раз потому, что здесь она вне досягаемости.

– Разумеется. Но ты ведь Оксанку знаешь – будет теперь являться к нам и канючить.

– Не волнуйся, я с ней сам разберусь, я все-таки мужчина и ей не подружка, – пообещал Матвей, слегка приобняв меня за плечи. – Пока никто не видит, позволю себе нарушить субординацию, – сказал он и быстро поцеловал меня.

Операций у меня сегодня было две, и к моменту, когда я вышла из операционной, Матвей уже уехал в город – его ждали студенты. Мне же придется задержаться в клинике, чтобы он успел вернуться и забрать меня. Ничего, всегда есть чем заняться, сейчас вот кофе выпью, протоколы операций напишу, а потом…

Что будет потом, я придумать не успела, потому что в дверь кабинета постучали.

Это оказался Иващенко с традиционными двумя чашками кофе в руках.

– Можно, Аделина Эдуардовна?

– Конечно, Иван Владимирович, проходите. Я как раз собиралась кофе выпить, вы просто мысль мою поймали.

– Чего ж тут ловить, на часах половина первого, – улыбнулся психолог, поставив одну чашку передо мной на стол, а со второй возвращаясь к дивану. – Вы в это время всегда кофе пьете, если не в операционной.

– А вы по делу или так, перерыв скоротать?

– И то и другое. Скажите, Аделина Эдуардовна, а кто вам порекомендовал доктора Ненашеву? – спросил он, устраиваясь на диване.

– Начальник горздрава. Она его приемная дочь.

На лице Иващенко, обычно мало что выражавшем, вдруг появилось любопытство. Он даже слегка подался вперед, отставил чашку на столик.

– Да? Вот как? А в разговоре со мной она не упоминала ни его, ни то, что они вроде как родственники.

– Ну а почему она должна была об этом упоминать? – я пожала плечами, в самом деле не видя никаких странностей. – Она и здесь, в этом кабинете, дала понять, что дело не в протекции. Кстати, ее прежний начальник готов был меня убить за то, что Ненашева предпочла мою клинику. Однако характеристику дал блестящую. И я склонна ему верить, если судить по тому, что успела увидеть за эти несколько дней. Ненашева грамотный и очень способный хирург, если займется наукой, может пойти очень далеко. Да и практик она, судя по всему, крепкий.

– Да? – с сомнением протянул Иван, снова откидываясь на спинку дивана. – А вам не показалось, что она довольно странно реагирует на какие-то вещи? Краснеет, если на нее обращают внимание, смущается, слыша комплимент или просто слово похвалы? И при этом она имеет несколько чемпионских титулов и считается отличной фехтовальщицей, я вчера справочки навел кое-какие. Как это, по-вашему, сочетается с совершенно очевидной неуверенностью в себе, а? Этот вид спорта не для кисейных барышень.

– Ну, хирургия тоже не для нервных женщин. Однако же рука у нее не дрожит, в операционной она чувствует себя абсолютно в своей тарелке. Вы не преувеличиваете, Иван Владимирович?

– Вот точно это же вы мне говорили, помнится, и относительно Игоря Авдеева.

– Вы что сейчас хотите сказать? Что обнаружили в Ненашевой так горячо любимого вами травматика?

– Меня редко подводит чутье, Аделина Эдуардовна. В случае с Авдеевым я оказался прав – человек, имея блестящие способности, едва не загубил их из-за детской непроработанной травмы. Теперь я чувствую то же самое и в Ненашевой.

– У меня не клиника, а просто магнит для всякого рода покалеченных – будь то физически или морально, – вздохнула я. – Мало нам клиентов, да, Иван Владимирович, так мы еще и врачами теперь займемся?

– А вы хотите, чтобы с Ненашевой случилось то же, что и с Авдеевым? Чтобы она впала в ступор во время операции, потому что на нее нахлынули детские воспоминания? – парировал Иващенко, глядя на меня в упор сквозь свои очки.

– Ну, вы не передергивайте. С Авдеевым это случилось не в нашей клинике. Здесь он просто…

– Да, здесь он просто сам убирал травмирующий фактор и отказывался от операций на грудной клетке, – перебил меня Иващенко. – Но кто знает, что могло случиться, если бы мы вовремя это не заметили?

– Вы от меня чего хотите? – устало спросила я, понимая, что у Иващенко, похоже, есть какой-то план и мне придется его выслушать в любом случае – со спорами или без них, так почему бы не сократить эту малоприятную процедуру?

Иващенко, поняв, что одержал маленькую победу, воодушевился.

– Я бы поработал с Ненашевой до того, как вы окончательно решите предложить ей контракт.

– Ну, так работайте, я-то при чем тут? За руку ее к вам в кабинет водить? – Я отошла к окну и закурила, чуть приоткрыв раму.

– А вы должны объяснить ей, что без этих сеансов на работу ее не возьмете.

– Она имеет полное право развернуться и уйти, даже не доработав до окончания испытательного срока. С какой стати человек, считающий себя психически здоровым, вдруг должен посещать психолога, да еще по прямому указанию работодателя? – возразила я. – Мне бы такое, например, точно не понравилось.

– Вы же сами только что сказали – человек, считающий себя здоровым, но я чувствую, что это не совсем так. Не в том смысле, что Ненашева больна, а в том, что у нее есть какая-то глубинная проблема, которая ей здорово мешает.

– Иван Владимирович, вы совсем-то не заигрывайтесь, ладно? А то такими темпами вам самому скоро понадобится помощь.

– Вы зря так иронизируете, Аделина Эдуардовна. Между прочим, муж ваш был куда сговорчивее, когда пришел ко мне со своей проблемой.

– Это тут при чем? У Матвея был посттравматический синдром, он не мог решиться снова встать к столу, только и всего. Ему требовалась пара бесед, чтобы обрести вновь уверенность в своих силах. И детская травма тут ни при чем.

– Нет разницы, в каком возрасте получена травма, мешающая человеку нормально функционировать, понимаете? – Иващенко поправил очки на переносице. – С детскими просто чуть сложнее работать. Вы ведь не хотите, чтобы Ненашева ушла, правда? Она вам подходит, я это понял. Так давайте сделаем все, чтобы ей не пришлось уйти по иным причинам.

«Господи, до чего ж он иногда бывает липучим, просто ужас, – пронеслось у меня в голове. – Как осенняя муха ранним утром – невозможно скрыться. Но, похоже, он прав, раз так настаивает. Надо бы навести еще справки об этой Ненашевой. Я, кстати, и сама заметила, что упоминание об отчиме вызывает у нее негативную реакцию. Может, к нему напрямую и обратиться?»

Эта идея показалась мне неплохой, тем более что и в горздрав заехать поводов я могла найти массу, а там уж незаметно вырулить разговор на нужную тему ничего не стоит.

– В общем, так, Иван Владимирович, – я закрыла окно и повернулась к психологу. – Пока действуйте по обычной схеме – не хватило одного сеанса, чтобы сделать выводы, потом еще одного… ну, не мне вас учить. Расположите ее к себе, вы ведь отлично умеете это делать, раз даже со мной справились. А там будет видно.

– С вами я так и не справился, – вздохнул Иващенко, вставая с дивана. – Вы по какой-то удивительной причине напрочь отвергаете психологическую помощь.

– О, вот только не начинайте снова, Иван Владимирович! – предостерегающе произнесла я. – Мы не будем возвращаться к этой теме, у нас достаточно иных.

– Все, я понял, испаряюсь, – улыбнулся психолог, забирая пустые чашки. – Тогда просто поддержите меня и мою позицию, если вдруг Ненашева придет к вам с жалобой.

– Так постарайтесь, чтобы не пришла.

Иващенко кивнул и скрылся за дверью, а я, нацепив на нос очки, взялась за описание операции.

Ульяна

Место у операционного стола всегда придавало ей уверенности в себе – как будто там она чувствовала, что владеет необходимыми навыками, доступными далеко не каждому. И человек на столе полностью зависит от ее умения, от того, насколько верен у нее глаз, насколько тверда рука, ясны мысли.

Ульяна любила эту минуту до первого разреза – когда только принимаешь от медсестры скальпель и удобно зажимаешь его в руке. Всего несколько мгновений разделяли жизнь человека на «до» и «после», которые потом останутся только на фотографиях. И часть «после» полностью зависит от нее, Ульяны Ненашевой, а потому нужно сосредоточиться и сделать все правильно и красиво. Как, собственно, она и умела.

Она всю жизнь добивалась, чтобы ее ни с кем не сравнивали, не ставили на одну доску, потому что глубоко в душе всегда боялась проиграть, не выдержать сравнения, оказаться хуже, не оправдать ожидания. И добилась своего – ее знали как Ульяну Ненашеву, челюстно-лицевого хирурга с хорошими отзывами и высоким рейтингом у пациентов.

Но, как оказалось, не всегда желаемое приносит удовлетворение. Вот и Ульяне не принесло. Она решила идти дальше, попробовать себя в пластической хирургии, в восстановлении лицевых костей и тканей.

Пройдя обучение, она почувствовала себя увереннее и, услышав об открывшейся вакансии в клинике Драгун, сразу решила, что обязана попасть туда, потому что учиться надо у лучших, а соревноваться с сильнейшими – так ее учили.

И все бы хорошо, если бы… Если бы не белесый худощавый очкарик Иван Иващенко, сумевший буквально за час перевернуть в ее голове все, что Ульяна много лет старательно раскладывала по полочкам – одна и с психоаналитиком из Москвы.

Они бились несколько лет – а Иващенко хватило часа, чтобы снова все разрушить, и теперь Ульяна, шагая в операционную, уже не была так уверена в себе, как еще вчера.

«Зачем ему еще один сеанс? Что он хочет от меня? Что попытается выяснить? Как мне собраться и поставить блок, не дать себе настолько расслабиться, чтобы не наговорить лишнего? Я так долго училась не говорить лишнего, не думать, не вспоминать. Я не выдержу, – думала она, с ожесточением ведя намыленную губку от пальцев к запястью. Бросив беглый взгляд в зеркало над умывальником, Ульяна заметила, что лицо осунулось – ночью она плохо спала, металась по постели, пару раз вскакивала, думая, что пропустила звонок будильника. – Да соберись ты, в конце концов! Ты хирург или тряпка безвольная? Тебя человек на столе ждет, надеется, что ты ему лицо поправишь, а ты… Жалеет она себя, курица!»

Слово «курица», произносимое с презрением, служило выражением крайней степени гнева у ее тренера Петра Степановича Мухина, и именно это слово всегда приводило Ульяну в чувство на соревнованиях, когда что-то не ладилось. Сейчас тоже сработало – Ненашева выпрямилась, расправила плечи, и лицо приняло сосредоточенное выражение.

«Вот так! А то ишь…» – Она локтем закрыла кран и спиной вошла в операционную, чтобы ничего не касаться вымытыми руками.

Медсестра Люба подала халат, потом перчатки, приветливо улыбнулась, помогая их натянуть.

– Как настроение, доктор?

– Отлично. Можем начинать.

Из операционной Ульяна вышла в приподнятом настроении – все прошло быстро и почти безукоризненно, даже анестезиолог, которому, как ей показалось, она не нравилась, и то поднял большой палец, когда клиентку перекладывали на каталку.

«Почему я чувствую себя как ординатор-первогодка, проведший свою вторую в карьере операцию? – думала Ульяна, размываясь. – Я врач первой категории, подобных операций сделала много, а ощущения, как в первый раз. Может, мне не помешали бы беседы с психологом время от времени? Интересно, если предложить ему такой вариант, его безучастная мина сменится на что-то другое?»

Эта мысль показалась ей забавной, и Ульяна улыбнулась своему отражению, закрыла кран и, вытерев руки, отправила полотенце в корзину для белья. Взяв с вешалки белый халат и натягивая его на ходу, она вышла из оперблока и направилась в отделение – посмотреть, как себя чувствует клиентка, которую недавно сняли со стола, дать распоряжения постовой сестре и потом уж садиться писать описание операции и назначения на вечер.

– В ординаторскую? – раздалось за спиной, и Ульяна резко остановилась, обернулась – прямо на нее двигался Матвей Мажаров, на ходу старавшийся попасть рукой в рукав халата. – Напугал? Извините, – произнес он, поравнявшись с ней.

– Нет, я задумалась просто. Да, в ординаторскую.

– Как прошло?

– Вроде хорошо.

– Вроде? То есть вы не уверены в результате?

Сердце Ульяны заколотилось, кровь прилила к лицу:

– Нет. В результате я уверена. Но доля сомнений…

– Доля сомнений, Ульяна Борисовна, в нашем деле вещь, конечно, хорошая, но не совсем правильная. Вы должны четко знать, чего хотите добиться в результате оперативного вмешательства, представлять, каким станет лицо вашего клиента – и не сомневаться в себе.

– Вы и студентам на лекциях так говорите? – спросила Ульяна и вдруг почувствовала, как грубо это прозвучало – словно она его обвинила в чем-то. – Простите…

– За что вы извиняетесь? – удивился Мажаров. – Совершенно нормальный вопрос. Студентам первых курсов я такого не говорю. Они должны сперва как следует овладеть навыками, чтобы обрести уверенность в себе. Но вы-то не студентка, Ульяна Борисовна, вы – хирург с практикой и стажем, в вас уже не должно быть неуверенности.

– Главное – в самоуверенность не впасть…

– Тоже правильно, – рассмеялся Мажаров, глядя на нее сверху вниз. – Вам нравится в клинике, Ульяна Борисовна? – неожиданно спросил он.

– А был кто-то, кому здесь не понравилось?

– Вы всегда защищаетесь от вопросов?

Ульяна закусила изнутри нижнюю губу так, что почувствовала вкус крови.

– Извините…

– «Простите-извините», – передразнил Мажаров беззлобно. – Что с вами не так, Ульяна Борисовна? Мне показалось, что вы и коллег сторонитесь – это природная замкнутость или?..

– Природная замкнутость, – уцепилась она за фразу, как за соломинку. – У меня практически нет друзей… раньше как-то времени на это не хватало… а теперь уже сложно…

– С возрастом вообще становится сложнее кому-то доверять, тут вы правы. Но у нас коллектив неплохой, поверьте. Я ведь тоже здесь не с момента открытия. Пришлось, так сказать, вливаться.

– И что же – Аделина Эдуардовна тоже смотрела ваши операции с купола?

– И не только, – заверил он с улыбкой. – Могла в операционную войти, встать поодаль от стола и смотреть.

– Но… это же нервирует – нет?

– Меня – нет. И потом – если вы в себе уверены, то количество зрителей вас совершенно не беспокоит, разве не так? Вам ли этого не знать, вы же спортсменка?

– Это другое…

– Ну, почему же? – возразил Мажаров, открывая дверь на лестницу и пропуская Ульяну вперед. – Разве болельщики не отвлекают криками? Особенно если поддерживают не вас? И как в таких условиях собраться и выиграть? Вы же это делали?

«А то… если бы я могла рассказать о том, каким тяжелым был первый турнир после того, что случилось… когда даже сокомандники болели за мою соперницу… но я же собралась и выиграла! Выиграла, доказала! Наверное, он прав – между дорожкой и операционной нет никакой разницы, только работа на результат – это и важно».

– Спасибо, Матвей Иванович, – произнесла она вслух, на самом деле испытывая к этому человеку такую благодарность, как будто он указал ей правильную дорогу.

– Не за что, Ульяна Борисовна. Всегда нужно использовать собственный опыт – в работе, в жизни. Никакие знания зря не приобретаются, непременно когда-то пригодятся. – И Мажаров свернул в коридор, ведущий к перевязочной, а Ульяна пошла дальше.

«Теперь понятно, почему шефиня за него замуж вышла. Он же насквозь всех видит, все понимает. С ним, наверное, спокойно и надежно, можно ни о чем не беспокоиться», – испытав даже легкий приступ зависти, подумала она, подходя к двери ординаторской.

– Вас Иващенко искал, – сообщил ей сидевший за столом у окна Филипп Басалаев. – Просил зайти, как освободитесь.

– Спасибо. Освобожусь – зайду, – отозвалась Ульяна, садясь за стол и открывая файл на компьютере.

Идти к Иващенко не хотелось, но выбора не предоставлялось.

Регина

Как только из палаты вышли врачи, я схватила мобильный и перезвонила Арише – так и не удосужилась сделать это ни вчера, ни сегодня, сказывалась разница во времени. Правда, сама Ариша с этим не считалась – судя по количеству пропущенных звонков. Но я установила беззвучный режим и не отвечала, хотела только спать и ни о чем не думать, да и лицо болело невыносимо.

Она взяла трубку на втором гудке, словно ждала, что я именно сейчас позвоню.

– Господи, Регинка, ну, наконец-то! – сразу же затараторила Ариша. – Я уже не знаю, что и думать… как дела? Как себя чувствуешь?

– Может, ты хоть один ответ выслушаешь на свои вопросы? Чувствую себя паршиво, вчера обработали под наркозом щеку, теперь я мечтаю разодрать ее до костей, потому что щиплет и болит. Сегодня иду к психологу. Оперировал меня тот самый красавчик, что принимал – муж владелицы клиники.

– А дядя обещал, что она сама… как же так? Я ему сейчас позвоню…

– Не вздумай! – перебила я грозно. – Этот Мажаров очень крутой хирург, тут все об этом говорят. Я надеюсь, и что и все остальное тоже он будет делать, так что дядю оставь в покое.

– А… ну, как хочешь…

– Что в мире делается? – спросила я, надеясь, что Ариша поймет, о чем речь.

– Пока спокойно. Но несколько раз звонил Колпаков, я не стала трубку снимать, как ты и просила. Не пойму только, почему бы нам с ним не поговорить и не обсудить хоть примерно гонорар и количество съемочных дней?

– Ариша, ты в своем уме? Забыла, как я выгляжу? А основная операция у меня тоже не завтра. И восстанавливаться потом я буду непонятно сколько. Какой гонорар, какие съемочные дни? Колпаков собирается запускаться максимум через три-четыре месяца, это исключено, ты не понимаешь?

– Ой, не кричи, – попросила Ариша испуганным голосом. – Я же не знала сроков… а ты, кстати, откуда их знаешь?

– Османов звонил, – призналась я. – Сценарий прислал, он где-то на почте у меня висит, я даже не открыла.

Повисла пауза, в которой я явственно услышала недовольное сопение Ариши – уже давно через ее голову со мной никто ни о чем не договаривался, для этого и существовала Ариша. Но с Максом меня связывали давние отношения – не любовные, чисто дружеские.

– Ариш… ну, не дуйся, подумаешь – Макс напрямую мне набрал…

– И когда ты собиралась мне сказать?

– Да о чем тут говорить-то?! Я не смогу сниматься у Колпакова, но и сказать Максу об этом тоже пока не могу – понимаешь? Надо придумать причину для отказа, а он меня врасплох застал.

Ариша продолжала обиженно сопеть.

– Разумеется, придумывать придется мне, да?

– Ну а кто еще лучше тебя с этим справится? – Я хотела улыбнуться, но заклеенная щека тут же напомнила мне, что любые эмоции – зло, причем такое, от которого мне же больно.

– Понятно… ладно, я подумаю. Но может, все-таки ответить Колпакову, а? Говорят, ему какой-то канал бешеные деньги под этот сериал выделил.

– Ариша, тема закрыта. Пусть эти бешеные деньги Арсений разделит с кем-то другим, как это ни прискорбно. Всего не заработаешь, так ведь? А я и так два года как проклятая вкалывала…

Ариша, понятно, не разделяла моего настроения, ей казалось, что я слишком себя жалею и часто отказываюсь от работы по совершенно глупым, с ее точки зрения, поводам – то режиссер не нравится, то продюсер, то сценарий.

Но я никогда не объясняла ей тот или иной отказ – говорила «нет» и больше к этой теме не возвращалась. С Колпаковым, кстати, я не стала бы работать, даже не будучи в клинике. Он мне не нравился – маленький, пьющий, плюгавый, мнящий себя при этом секс-символом…

Помню, на каком-то сериале, куда его экстренно вызвали, чтобы заменить попавшего в больницу с инфарктом режиссера, Арсений сразу начал ко мне подкатывать, без обиняков пригласив к себе в номер после смены. Делал он это так прямолинейно и при этом наивно, что я не испытала ничего, кроме желания обнять его по-матерински и спросить: «Что, деточка, только статус режиссера помогает в постель женщину заполучить?»

Делать этого я, конечно, не стала – зачем ссориться с тем, от кого зависит твоя карьера, однако и в номер не пошла.

Колпаков пару дней меня игнорировал, но потом быстро переключился на актрису, исполнявшую вторую главную роль, и на том успокоился.

Работать с ним было тяжело – он слишком прислушивался к советам посторонних людей, зависел от мнения тех, кто был на площадке, даже если те мало понимали в процессе. Мог заставить сценаристов за ночь переписать несколько эпизодов только потому, что кому-то из его гостей, коих ошивалось рядом со съемочной группой какое-то неприличное количество, показалось, что это недостаточно реалистично или недостаточно смешно, например.

Наутро выходишь на площадку – а у тебя новый текст, а то и вообще новый партнер и новая линия.

Нет, я в такой обстановке долго находиться не могу…

– Ой, как хочешь… – устало откликнулась Ариша, поняв, что я не буду даже обсуждать возможность сотрудничества с Колпаковым. – У вас там мороз, говорят?

– Не знаю, я не выхожу. Но дежурная смена сегодня утром жаловалась, что служебный автобус замерз. Как они здесь живут – не понимаю…

– Привыкли, наверное. Слушай, Регинка… а тебе, может, что-то нужно будет – ну, из одежды там или…

– Я взяла достаточно вещей, ничего не надо. Дома все в порядке?

– Да. Домработница вчера была. Ты не волнуйся, я тут тихо, как мышка…

– Да уж надеюсь, что вечеринок не закатываешь, как в подростковом возрасте, – пошутила я, отлично зная, что у Ариши ни за что не наберется столько знакомых, готовых приехать на устроенную ею вечеринку.

Круг ее знакомств теперь ограничивался киношниками и журналистами – то есть людьми, так или иначе связанными со мной. Сама Ариша мало кого интересовала.

В этот момент в палату вошла Женя.

– Вам пора к психологу.

– Да, я сейчас. Все, Ариша, мне нужно идти. Позвоню завтра.

– Счастливо. И не шокируй психолога киношными байками!

– Постараюсь.

Выключив телефон, я убрала его в ящик тумбочки – больше мне звонить некому, так и смысл таскать тяжелую трубку с собой?

Я не люблю соцсети, этим занимается Ариша, я не читаю электронных книг – предпочитаю бумажные, а бесцельно сидеть в интернете вообще считаю занятием глупым и попахивающим деградацией.

Психолог мне не понравился. И вовсе не потому, что не признал во мне «звезду» модных сериалов, а потому, что смотрел как бы сквозь меня, а мне казалось – видит все, что происходит внутри. И это очень меня нервировало весь сеанс. Он не задавал каких-то странных вопросов, терпеливо выслушивал ответы, делал какие-то пометки в потрепанном блокноте – и при этом я ощущала негативную энергию, копившуюся внутри меня.

– Вы были не очень близки с матерью, Регина Владиславовна? – вдруг спросил он, когда я, скосив взгляд на часы, поняла, что до конца сеанса осталось минут семь.

– Что… какое это имеет отношение к предстоящей операции?

– К операции – никакого. А как вам кажется, что сказала бы сейчас ваша мать, если бы увидела вас такой и в этом месте?

– Скорее всего, ничего. Ей не было дела до того, чем я занята и как выгляжу.

Похоже, я сфальшивила, выдавая это, потому что в глазах психолога, скрытых за толстыми стеклами очков, вдруг промелькнуло недоверие.

– Понятно. Вы часто сверяете свои поступки с тем, что сказала бы или сделала ваша мать?

– Зачем мне это? Я и при ее жизни подобного не делала. Не была пай-девочкой. – «Ох, Регина, откуда столько фальши в голосе? Легче, беззаботнее»… Но беззаботнее не получалось – голос выдавал.

Психолог чуть склонил голову и, постукивая карандашом по столешнице, переспросил:

– Не были пай-девочкой?

– Ни единой секунды, с самого рождения! – заверила я, стараясь незаметно для него воткнуть ноготь большого пальца правой руки в подушечку мизинца.

Боль всегда помогала собраться и отыграть сцену так, как положено.

– Понятно. Спасибо, Регина Владиславовна, на сегодня наш сеанс закончен. Жду вас через три дня в это же время.

Я пожала плечами – можно подумать, у меня есть выбор или есть другие планы на ближайшие несколько месяцев. Но кабинет покинула с чувством легкой тревоги – было ощущение, что психолог знает обо мне что-то, но пока приберегает козырь в рукаве.

В палате я первым делом открыла шкаф и нащупала свой заветный пакетик. Все на месте, слава богу…

Ничего, ничего… я уже знаю, как распорядиться содержимым. Пай-девочка вам всем еще покажет…

Аделина

Как я и предполагала, Владыкина явилась. Но не домой, а к воротам клиники – приехала на такси ровно к тому моменту, как мой рабочий день закончился. Поскольку Матвей вернулся после лекции почти вовремя, она даже замерзнуть толком не успела, хотя и подготовилась – была не в кокетливой шубке, а в лыжном комбинезоне, теплой шапке и туристических ботинках.

Увидев ее на обочине сразу за шлагбаумом, я разозлилась.

– Ну, ты посмотри! Не будь она моей подругой, я бы сейчас полицию вызвала!

– Деля, успокойся, – Матвей дотянулся до моей руки и сжал ее. – Сейчас мы ее подберем и промоем мозги, пока домой везем. К ней домой, не к нам.

Я ничего не имела против такой постановки вопроса, но разговаривать с Оксаной не хотела.

Я терпеть не могу, когда мои просьбы игнорируются, даже если делает это мой близкий человек. Дело касалось не меня лично – оно касалось моей клиентки, и я обязана обеспечить то, за что она заплатила деньги, – конфиденциальность.

Матвей затормозил рядом с подпрыгивавшей на одном месте Оксаной, опустил стекло.

– Ну, садись, раз приехала.

Та шустро юркнула на заднее сиденье.

– Ой, хорошо, что вы не задержались, мороз-то какой!

– Знала бы, что ты тут – дежурить бы осталась, – пробормотала я так, чтобы она тоже это услышала.

– А ты разреши своим охранникам в меня стрелять! – с вызовом откликнулась Оксана.

– Еще раз у шлагбаума увижу – придется.

– Деля, ну что тебе стоит, а? Я же не собираюсь ее фотографировать, мне вообще наплевать, как она там выглядит. Мне бы просто поговорить, можно даже через ширму, если уж ты так трясешься за репутацию своей клиники.

– А через ширму, значит, репутация не пострадает? Это прямо как… даже сравнения-то все неприличные…

– Спокойно, девочки, – Матвей чуть стукнул ладонью по оплетке руля. – Вы нервируете водителя.

– Ой, Матвей, прекрати! Ты самый уравновешенный человек из всех, что я знаю! – отмахнулась Оксана, высовываясь между сидений. – Вот объясни мне – почему жена твоя такая упертая?

– Давай посмотрим на ситуацию с другой стороны, – предложил он. – Допустим, ты – Регина Шелест. Ты ложишься в клинику и ни при каких обстоятельствах не хочешь, чтобы об этом кто-то знал. Никто, понимаешь? Потому что… ну, скажем, тебе неприятно, что о тебе будут судачить за спиной и обсуждать, что и где ты сделала. И тут приходит… кстати, а кто ты у нас нынче?

В зеркале заднего вида я отметила, как захлопала глазами Владыкина – никакого официального статуса у нее не было, ей даже представиться некем – она не член съемочной группы, не журналист, на худой конец, даже не автор сценария – официально им является сам Колпаков.

– Ну, видишь? Напоминаю – ты Регина, и к тебе прорывается некая незнакомая дама, не имеющая ни к тебе, ни к твоей работе никакого отношения. Другими словами – досужая тетка-сплетница. Твоя реакция?

– Ты передергиваешь…

– Нет-нет-нет! – перебил Матвей. – Ты – Регина, а не Оксана, в этих рамках и отвечай.

– Да ну тебя! – обиделась Оксана, стукнув по подголовнику его кресла рукой. – Так и скажи, что поддерживаешь Аделину.

– Разумеется. А как иначе? Я ведь тоже врач, и понятие «врачебная этика» еще никто не отменял. Мы гарантировали клиентке конфиденциальность – Аделина и вся клиника – и мы не вправе нарушать это даже ради дружеских отношений с тобой. Доходчиво?

– Вполне, – совсем сникла Оксана. – Но вы сейчас убили мой шанс получить работу мечты.

– Ой, да хватит прикрывать свой брачный интерес к Колпакову работой! – не выдержала я. – Ты хотела, образно выражаясь, принести ему голову Регины на серебряном блюде в обмен на должность в съемочной группе – тоже мне, нашлась Саломея!

– Там было наоборот, – заметил Матвей, но я отмахнулась.

– Какая разница? Смысл-то тот же! Но я этого не позволю, можешь на меня снова обижаться.

– Ой, да не позволяй, подумаешь… Ты всегда свою выгоду выше всего остального ставишь!

– На это я даже отвечать не стану.

– Еще бы!

В машине воцарилась тишина – Оксана, надув губы, отвернулась к окну, я сползла чуть вниз на сиденье и засунула руки поглубже в рукава шубы. Матвей сделал погромче радио, и салон заполнили звуки какой-то джазовой композиции.

Приятная музыка почти мгновенно успокоила меня, вернула душевное равновесие. Сейчас вернемся домой, я полежу в ванне, потом приготовлю ужин… захотелось порадовать Матвея чем-нибудь вкусным из своего – честно – очень невеликого кулинарного арсенала.

Оксана молчала до самого своего дома, даже из машины вышла, подчеркнуто попрощавшись только с Матвеем и поблагодарив за то, что довез, меня же игнорировала. Ну, это я как-нибудь переживу.

Когда она скрылась в подъезде, Мажаров с видом победителя повернулся ко мне.

– Видела? Вот так.

– Ну, ты мужчина, потому спорить с тобой до пены у рта она бы ни за что не стала. Да и черт с ней. Ты же не надеешься, что она оставит свои попытки? Уверяю, что нет. Ей до смерти нужен Колпаков, и она на все пойдет, чтобы этого добиться, а Шелест сейчас – такой козырь…

Матвей ничего не сказал, только плечом дернул, что выражало крайнюю степень неудовольствия.

– Домой? – спросил он, и я кивнула.

– Да. Что ты хочешь на ужин?

Он с любопытством покосился в мою сторону.

– Это что-то новенькое… я заслужил награду?

– Будем считать, что так.

– Тогда… тогда с тебя курица в китайском соусе.

– Годится.

Пока я возилась в кухне, Матвей с кем-то долго разговаривал по телефону в кабинете. Я не имела привычки прислушиваться, считая, что два взрослых человека должны доверять друг другу, раз уж решили жить вместе. Если Матвей захочет, он и сам расскажет, что ему скрывать-то?

Он вошел в кухню с озабоченным лицом, сел к окну, взял пачку сигарет, повертел в руке и бросил обратно.

– Что-то случилось?

– Ты не поверишь…

– Матвей, я не люблю загадок.

– Деля… я даже не знаю, как об этом говорить… – Я обернулась от плиты и впервые увидела на лице мужа такую растерянность, что мне стало не по себе.

– Как есть, так и говори, что бы это ни было.

– Меня отстранили от лекций и обвиняют в домогательствах.

– В чем?!

– Ты только не делай скоропалительных выводов…

– Мажаров, ты в себе?! Каких выводов?! Толком расскажи, что происходит! – теряя терпение, огорошенная новостью и слегка обескураженная, я бросила в раковину лопатку, которой перемешивала курицу на воке, и подошла к мужу вплотную. – Матвей!

– Сейчас позвонил ректор. Ему позвонили из прокуратуры, там начата проверка. Какая-то студентка написала заявление… вроде как я делал ей непристойные намеки и всячески домогался.

Я закрыла лицо рукой, но не потому, что меня ужаснула эта новость – ну, уж я-то точно знаю, что Мажаров в жизни себе не позволил бы подобного поведения со студентками, – а потому, что сейчас ему начнут трепать нервы, он не сможет оперировать, будет взвинченный – а кто бы не взвинтился?

– Я позвоню прокурору и все выясню. Его жена в прошлом году делала у меня блефаропластику.

– Нет, Аделина. Ты в это не влезай! – решительно сказал муж, беря мою руку в свои. – Не хватало еще нанести ущерб репутации клиники!

– Ой, да клиника-то при чем тут?!

– А как же? С проверками приедут и туда, начнут дергать персонал.

– Ничего. В клинике никто вообще в эту ерунду не поверит. Скажи, а девочка небось без зачета осталась перед сессией?

– Деля, самое смешное, я даже не понял, кто это. Ни имя, ни фамилия мне вообще ни о чем не говорят. Сейчас я читаю лекции на трех курсах двух факультетов – ты представляешь, сколько это народа? Как я их могу помнить?

– А посещение лекций у тебя свободное? Или бумажки с ответами на вопрос на выходе собираешь?

– В жизни до такого не опущусь! – возмутился муж. – Если будущему врачу неинтересна хирургия – я с этим ничего не сделаю и не хочу так унижаться. Но есть преподаватели, которые ставят посещение моих лекций обязательным условием для получения зачета.

– Понятно. Мама тоже так делала. Значит, круг сужается.

– Какой круг? – не понял Матвей.

– Групп, в которых стоит такое условие. И студенток, в этих группах обучающихся.

– Я же тебя попросил – не влезай в это, Аделина! Все, обсуждение закончено. А у тебя овощи пригорают.

Я метнулась к плите – ничего там не подгорало, это был всего лишь предлог, чтобы закончить разговор, который стал ему неинтересен. Матвей принял решение – и я на это повлиять не смогу. Хотя, наверное, стоит попытаться переубедить его… Домогательства, ну надо же!

Мы поужинали в гробовой тишине. Дело было не в том, например, что я усомнилась в муже или он что-то скрыл от меня. Нет. Это известие выбило нас обоих из колеи, потому что абсурдность подобного обвинения была очевидна. Матвей Мажаров – честнейший, порядочный человек, который никогда не стал бы крутить интрижку за моей спиной, это просто ниже его достоинства.

– Если хочешь, я раскидаю твои операции по врачам на какое-то время, – предложила я, уже убирая со стола.

– Что? – встрепенулся Матвей. – А… нет, что ты, не нужно.

– Матвей… я делаю это не потому… – но он перебил:

– Деля, родная, я прекрасно знаю, что ты делаешь это не потому, что не веришь или сомневаешься. Ты хочешь, чтобы я немного разгрузил голову, но поверь – это не самый лучший способ. Я и так отстранен от лекций, так давай еще отстраним меня от операций, и что я стану делать? Плевать в потолок, пока ты колотишься на работе? И это перед праздниками?

– Я уже и праздников никаких не хочу…

– Да, я думаю, нам лучше отказаться от маминого предложения и на дачу не ехать. Купим ей путевку числа с тридцатого декабря, пусть едет в пансионат. Не смогу ей объяснить, почему лицо такое у меня.

– Как скажешь. Останемся дома, посидим вдвоем. Матвей… – я вытерла руки и обняла его за плечи, поцеловала в макушку. – Все обойдется, вот увидишь. Таких дурочек всегда хватало.

– Я понимаю, – похлопав меня по руке, произнес Матвей. – Но осадок…

– Согласна. Но мы это переживем.

– Спасибо, Деля. Для меня самое главное – что ты во мне не сомневаешься.

– С ума ты сошел…

Всю ночь муж ворочался с боку на бок, то и дело вставал, выходил в кухню, курил – утром пепельница была полна окурков доверху.

Я мучилась, понимая, что ничем не могу помочь ему. Только верить.

Ульяна

Второй сеанс у психолога прошел еще тяжелее первого.

Ульяна никак не могла вычленить те вопросы, ответы на которые дадут Иващенко повод не подписать ей рекомендацию. Ей казалось, что этот худощавый белобрысый мужчина в свитере со следами кошачьей шерсти непременно хочет докопаться до ее самых скрытых тайн, до того, о чем она никогда ни с кем не разговаривала.

Ненашева все сильнее нервничала, злилась на себя, понимая, что эту нервозность замечает и психолог, и от этого нервничала еще сильнее.

Наконец час истек, Иващенко закрыл папку, в которой делал какие-то пометки, и, улыбнувшись, произнес:

– Послезавтра жду вас в это же время, Ульяна Борисовна. Всего доброго.

– И вам, – с трудом скрыв раздражение, отозвалась она и встала.

В длинном подземном переходе Ненашева вдруг почувствовала желание закричать во весь голос, чтобы сбросить охватившее ее напряжение – такого не возникало даже после трудных операций.

«Ан град! – тут же зазвучал голос в голове, отдав такую знакомую команду к началу поединка. – Возьми-ка себя в руки! Не хватало еще демонстрировать несдержанность! Это удел слабых, а ты не такая».

– Да, черт побери, я не такая, а очень хочется, – вслух пробормотала Ульяна, надеясь, что голос умолкнет. – Хочется иногда побыть такой слабой, чтобы до соплей…

– И что же вам мешает?

От неожиданности Ульяна подпрыгнула и резко развернулась.

Голос, спросивший это, принадлежал приближающемуся к ней Игорю Авдееву.

– Вы с ума сошли?! Так пугать…

– А вы не знали, что в пустом длинном коридоре, отделанном к тому же кафельной плиткой, звуки разносятся куда громче? – чуть насмешливо спросил он, подойдя почти вплотную. – Неужели моих шагов не слышали? Я вот услышал даже вашу фразу.

– Я задумалась, – враждебно сказала Ульяна, обхватив руками плечи.

– И о чем же, если не секрет? Хотя… хотите, угадаю? – предложил Авдеев, и она поспешно отказалась:

– Не стоит. Я…

– …от психолога возвращаетесь, – закончил фразу Авдеев. – Ну, так идем, что мы в переходе-то застряли? Рабочий день тю-тю, пора по домам. Или у вас еще дела?

– Нет, я все закончила до того…

– Тогда можем вместе до парковки дойти, если не возражаете.

Ульяна пожала плечами. Она уже заметила, что Авдеев то и дело поглядывает в ее сторону, и во взгляде его читался явно не профессиональный интерес. Но Ульяна тут же отгоняла от себя подобные мысли – не успела еще постоянное место получить, и не о романах стоит думать. Но предложение вместе дойти до парковки ей почему-то было приятно. Да и просто прогуляться по довольно длинной аллее в компании симпатичного коллеги – что в этом предосудительного?

Ульяна даже не заметила, что они идут уже в другую сторону от парковки.

Авдеев рассказывал, как сегодня, запутавшись в расписании, оказался не в той операционной, где его ждали, а в той, где ждали Драгун.

– Вы бы видели лицо анестезиолога, – со смехом говорил Игорь, поглядывая на Ульяну сверху вниз – она едва доставала макушкой ему до середины плеча. – «И-игорь А-александрович, а ч-что с ш-шефиней с-с-случилось?» – чуть заикаясь, изобразил он изумление анестезиолога. – Бедолага подумал, что ему со мной придется работать, а настроился-то уже на Драгун… а я запарился – клиентов много, все перепутал, и моя лежит себе в соседней операционной. Хорошо, успел выскочить, пока Аделина не вошла.

– Боитесь ее?

– Боюсь? – удивился Авдеев. – Нет… она вообще-то нормальная, просто требует от всех, как от себя.

– Даже от Матвея Ивановича?

– От него – еще больше. Он блестящий хирург, это все признают, и она, кстати, тоже.

– Надо же… – поддев носком ботинка небольшой снежный комочек, произнесла Ульяна. – Мне показалось, что она не признает за кем-то первенства.

– Показалось. Она умеет трезво оценить возможности – и свои, и чужие. А Мажаров действительно хирург, каких мало. Он же одно время не работал, не оперировал, преподавал только. Так шефиня все сделала, чтобы он снова за стол встал.

– А что случилось?

– Ранение он получил в грудь, прямо здесь, в клинике. Не хотел, чтобы последствия как-то на работе отразились, вот и перешел на преподавательскую работу, он же до сих пор лекции читает в институте. Вы, конечно, его не застали?

– Нет. Зато много слышала про Драгун. Она тоже преподавала?

– Она? Нет, что вы! – рассмеялся Авдеев, осторожно отведя рукой в сторону нависавшую прямо над тропинкой ветку, с которой тут же упала огромная шапка снега. – Аделина Эдуардовна практик. А слышали вы про ее мать, Майю Михайловну. Кстати, скоро выходит большой сборник ее научных статей, Аделина с Мажаровым подготовили по ее записям.

– Да у них тут целая династия… – протянула Ульяна, поглубже засовывая руки в рукава пуховика. – Мать, дочь, зять…

– Разве это плохо?

– А вот я бы не пошла по родительским стопам, будь у меня возможность, – сказав это, Ульяна почувствовала, что фраза прозвучала резковато, и смутилась: – Я имею в виду… наверное, тяжело соответствовать, когда родители чего-то добились на этом поприще… приходится быть не хуже, сравнивают ведь…

– Сравнивают? – удивленно переспросил Авдеев, даже приостановившись на мгновение. – Никогда не слышал. А, кстати, Мажаров учился у Майи Михайловны и в то время даже не подозревал, что когда-то женится на ее дочери, представляете?

Ульяна как-то нервно дернула плечом – чужие семейные саги ее не интересовали, она даже в книгах такое не любила.

– Послушайте, Ульяна Борисовна… а вот вы кем бы стали, если бы в медицину не пошли? – вдруг спросил Авдеев.

– Я?.. – растерялась она. – Не знаю… наверное, тренером…

– По фехтованию?

– Ну, не по лыжам же… я с детства в зале, иногда казалось, что рапира – продолжение руки.

– А как вы такой вид спорта выбрали? Он ведь не самый популярный, насколько я понимаю.

– Я не выбирала. Папа привел.

– Он спортсмен?

– Нет. Он просто очень хотел сына. И если бы я могла выбирать, то точно рапиру бы не выбрала. Знаете, почему именно рапира? – остановившись и сбросив капюшон, спросила она, глядя в лицо Авдееву. – Потому что у рапиристов самая маленькая площадь тела, уколы в которую идут в зачет в поединке.

– Да? А какая разница?

– А такая, что у шпажистов считают уколы практически во все области – руки, ноги, грудь – все, кроме затылка. А у нас – только до пояса, руки не в зачет даже.

– Все равно не понял связи, – признался Авдеев, и Ульяна слегка снисходительно пояснила:

– Да попасть труднее, вот и все. Укол труднее нанести, вариантов минимум.

– А-а! И ваш папа, значит, легких путей для вас не хотел?

– Не хотел. Говорил, что только то, что достигнуто трудом, может являться поводом для гордости. Когда что-то преодолеваешь и с чем-то борешься.

– Мне кажется, для девочки это как-то… жестковато…

– Как есть… – Ульяна снова пожала плечами и пошла вперед. – Я иногда жалею. Мне кажется, многие мои проблемы как раз потому, что я даже вид спорта сама не выбрала.

– До тех пор, пока вы будете постоянно говорить себе «а вот если бы тогда я поступила иначе» или «а вот если бы я пошла не туда, а вон туда», вы так и будете жить в клетке из своих воспоминаний и никогда свободы не увидите, Ульяна Борисовна. Чтобы отпереть дверь этой клетки, достаточно просто принять свое прошлое и прекратить попытки изменить то, что никогда изменить не сможете.

– И откуда у вас, Игорь Александрович, такие познания в психологии? – спросила Ульяна почти враждебно – Авдеев, сам того не понимая, ткнул в ее слабое место, это было больно.

Но он, казалось, не заметил этой враждебности, повернул на аллею, ведущую к парковке.

– Это жизненный опыт. И, кстати, сеансы у Иващенко. Я ведь за вами наблюдаю, Ульяна Борисовна, и вижу в вас себя в недалеком прошлом. Я точно так же отрицательно относился к этим визитам, мне казалось, что психолог непременно потом докладывает Драгун о содержании наших бесед.

– А это не так?

– Это совершенно не так, – Авдеев наклонился, зачерпнул горсть снега и, слепив комок, зашвырнул его куда-то в глубину аллеи. – Вы можете мне верить. Я пришел в эту клинику, имея очень серьезные проблемы в голове, и едва не причинил вред клиенту. Если бы не Иващенко – меня могли вообще лишить и лицензии, и диплома. Принять и проработать проблему сложно, а в одиночку сделать это невозможно, я это знаю, как никто другой. И Иван – самый лучший кандидат на роль помощника.

– Зачем вы мне все это говорите?

– Наверное, я говорю это потому, что вы мне не безразличны… – Авдеев чуть отвернулся, пряча смущение, а Ульяна вдруг испытала желание убежать – как всегда, едва слышала от мужчины что-то подобное.

«Да кому ты нужна-то? Посмотри на себя, вечно как пацан, никакой привлекательности!» – зазвучал в голове знакомый голос, и Ульяна, съежившись, пробормотала:

– Извините… мне пора, Игорь Александрович, я уже опаздываю… – и она опрометью кинулась в сторону парковки.

В машине она прижала холодные ладони к пылающим щекам и, бросив в зеркало беглый взгляд, с удивлением заметила, что глаза как-то по-новому заблестели.

Думать об этом было приятно, как неожиданно приятно оказалось идти по аллее рядом с Авдеевым… с Игорем…

Произнеся его имя про себя, Ульяна покраснела еще сильнее, чувствуя себя школьницей, впервые получившей записку от понравившегося мальчика. Но нужно было срочно выезжать с парковки, пока сюда не пришел Авдеев. Было бы совсем неловко оказаться здесь, когда только что заявила, что опаздываешь.

Всю обратную дорогу она вспоминала их разговор.

«Интересно, что за проблема была у него? Вообще странно даже – такой видный, симпатичный, уверенный в себе, хирург к тому же… Хотя… я же сама тоже хирург, а проблем у меня ворох, так почему бы и Авдееву что-то не иметь? Наверное, с женой развелся, ну, не мог ведь такой мужчина не быть женат хотя бы раз», – думала Ульяна, ведя машину по заснеженной дороге в направлении города.

Уже темнело – здесь вообще зимой темнеет рано, и в шесть часов уже совсем ночь, дороги видно не будет.

Домой не хотелось – пустые стены, давящая тишина. Это было какое-то новое чувство, прежде Ульяна всегда с удовольствием возвращалась в свою квартиру, пусть не такую уютную, как родительская, но зато дававшую ей ощущение свободы и отсутствия контроля с чьей бы то ни было стороны.

Да, именно так – отсутствие контроля, наличие собственного пространства, в которое никто не может грубо вторгнуться в любой момент, не позаботившись даже о том, чтобы постучать.

Сколько себя помнила, ей всегда необходимо было уединение – хоть на час, на десять минут, но чтобы никто не заговаривал с ней, не задавал вопросов, просто не появлялся рядом. И точно так же она помнила, что в родительском доме этого у нее никогда не было.

Да, своя комната у нее имелась – но она совершенно не гарантировала уединения, в любую секунду закрытая дверь могла распахнуться, и Ульяну грубо вырывали из ее мыслей, разрушали громкими голосами хрупкий мир, который она успела построить внутри себя.

Только переехав в собственную квартиру, она обрела эту возможность быть одной столько, сколько ей требовалось. А теперь, оказывается, ей не очень-то этого и хотелось.

Регина

На ночь я решила полистать ленту новостей в интернете – отвлечься немного да и узнать, что делается. Это никогда не было моим любимым времяпрепровождением, лучше книжку почитать, но сегодня почему-то внутри кололо.

Ну, так и есть – с первой же открытой мною страницы на меня смотрело знакомое лицо, от одного вида которого меня передернуло, как при ударе током – это ощущение я отлично знала, как-то в детстве умудрилась сунуть в розетку мамину шпильку.

Сейчас мне показалось, что я даже слышу запах спаленной кожи на подушечках большого и указательного пальцев, которыми пыталась устранить аварию и вынуть шпильку обратно.

«Режиссер Марат Зиятдинов приступает к съемкам нового молодежного сериала «Воскресные дети» по сценарию своей супруги Светланы Самуловой», – гласила новость.

Я почувствовала, как дрожат мои пальцы – так сильно, что я, кажется, сейчас грохну телефон на пол, если немедленно не возьму себя в руки.

Молодежный сериал… по сценарию супруги… семейный, мать его, подряд…

Бросив телефон на постель, я пошла в душевую и, склонившись над небольшой раковиной, долго плескала в здоровую часть лица холодной водой. Сейчас бы коньячку граммов сто… а лучше даже сто пятьдесят, потому что теперь я гарантированно не усну ночью. Это лицо будет преследовать меня, а хуже всего, что в такие моменты я совершенно невменяема и могу случайно наговорить лишнего.

Например, психологу. Да, этот белобрысый… моль – есть такое в мужском роде? Ну, даже если и нет, то этот моль запросто сможет выудить из меня такое, о чем я старалась забыть на протяжении многих лет. Нет, нет, нет, нет, нет…

Я забегала по палате от окна к двери, стараясь унять дрожь во всем теле, раз уж не могу унять дрожь в голове.

Как, как мне избежать визита к психологу в ближайшие несколько дней?! Ну, не вены же резать, господи… Повод… нужен повод…

И повод нашелся сам собой. Мой организм, видимо, решил провести в горизонтальном положении хотя бы сутки, потому утром у меня так поднялось давление, что казалось – из ушей вот-вот хлынет кровь.

Медсестра Люба, глянув на показания, быстро вышла из палаты и вернулась минут через пять с дежурным врачом.

Тот измерил давление еще раз и назначил капельницу. Отлично… сегодня точно никуда не пойду. Тошнит, конечно, сильно, и голова болит даже от движения воздуха, но это даст мне время, чтобы придумать, что и как отвечать на вопросы.

В семь пришел Мажаров, какой-то осунувшийся, с запавшими глазами.

– Что случилось? – садясь на край кровати и беря мою руку, чтобы посчитать пульс, спросил он.

– Не знаю… у меня иногда бывает… если много работаю.

– И что – вчера много работали?

Я выдавила подобие улыбки:

– И рада бы, да какой в том смысл? Могла бы сценарий почитать, но куда – лицо-то… Так зачем людей держать, пусть ищут другую актрису.

– И что за сценарий, если это не секрет?

– Социальная драма, судя по всему.

– Как? – чуть удивился Мажаров.

– Ну, когда у героини сперва все очень плохо, трудно и с препятствиями, а потом – раз! – в конце тоннеля брезжит луч надежды. «Светлый путь» Александрова видели?

– Это с Орловой? Черно-белый, довоенный?

– Ну да.

– Конечно.

– Так вот это – типичный пример. Правда, сейчас все это стало… примитивнее, что ли, грубее… но смысл такой.

– И вы, значит, теперь вместо Орловой?

– Издеваетесь?

– Почему? Интересуюсь. Я, знаете ли, в кино не слишком разбираюсь, времени нет совсем.

Я старалась понять, говорит он это с издевкой или вполне серьезно. Почему-то казалось, что такой человек, как Мажаров, должен испытывать презрение ко всякого рода богеме вроде артистов, певцов и прочих, как принято считать, «бездельников», которые ничего вещественного не производят, зато получают большие деньги.

Но на его лице было то серьезное выражение, с которым он принимал меня при поступлении в клинику – видимо, он всегда такой.

– Сейчас тоже снимают хорошее кино, Матвей Иванович. Просто мне, например, не повезло своего Александрова найти, потому приходится сниматься в сериалах не всегда высокого уровня, – произнеся это, я вдруг отчетливо услышала в своем голосе нотки сожаления.

Надо же, а мне казалось, что я никогда не жалела об отсутствии в моей фильмографии «полного метра»…

– Любую работу можно и нужно делать на высоком уровне, Регина Владиславовна, – сказал Мажаров, вставая. – Это зависит только от человека.

– Ну, вы еще скажите про «нет маленьких ролей», – скривилась я и тут же охнула – натянувшаяся кожа на правой половине лица сразу дала знать о том, что со мной по-прежнему не все в порядке.

– Вы с мимикой поаккуратнее, – произнес Мажаров. – Не нужно так эмоционально. Сегодня проведите, пожалуйста, день на постельном режиме, я распоряжусь, чтобы вас кормили в палате, а завтра утром будет видно. Через пару часов обход с главным хирургом.

– А зачем меня-то смотреть главному хирургу? Ничего вроде не изменилось.

– Такое правило, – улыбнулся Мажаров уже от двери. – А пока отдохните, давление снижается.

Он закрыл за собой дверь, а я чуть сползла на подушке и скосила глаза на флакон капельницы – там оставалось еще чуть меньше половины, но голове, действительно, становилось легче.

Мысли опять свернули к Марату и его новому сериалу. Набрал, конечно, девочек лет шестнадцати, но таких, чтобы выглядели лет на двенадцать-четырнадцать… Сволочь… Ну, ничего, ничего… сейчас я подлечусь, а там посмотрим…

В обед позвонила Ариша и взволнованным голосом спросила, кто такая Светлана Самулова.

– Тебе зачем?

– Ты можешь просто ответить на вопрос? – В голосе моей агентши слышались истеричные нотки.

– Нет, не могу, пока ты не ответишь на мой.

– Она только что звонила и предлагала мне работу.

– Что?! – я так резко села на кровати, что голова снова закружилась, и я едва не спикировала на пол, успев вовремя уцепиться пальцами за подоконник.

– Да! Позвонила, представилась сценаристом, спросила, не хочу ли я стать ее агентом.

– Зачем сценаристу агент, что за бредятина?

– Вот и я так подумала. Полезла в интернет – там ничего такого, кроме того, что… ну, что она…

– Договаривай – жена Марата Зиятдинова.

– Регинка… что им от меня надо? – с испугом в голосе спросила она.

– Думаю, что ничего особенного, хотя… нет, этого не может быть, – произнесла я вслух и тут же прикусила язык – в буквальном смысле.

– Погоди… – тут же вцепилась в последнюю фразу Ариша. – Не может быть чего?

– Да это я так… ты ведь знаешь, что имя Марата Зиятдинова мне неприятно, – попыталась выкрутиться я. – Терпеть его не могу, вот честно.

– Ты мне так ни разу и не рассказала о причинах. Ты ведь трижды отказалась у него сниматься – должна быть причина.

– Он мне просто не нравится.

– Регинка… так не бывает. Ты актриса, ты не можешь выбирать режиссера только потому, нравится он тебе или нет. Ты же с ним даже не работала!

– И поверь – никогда не буду. Самуловой не перезванивай, просто заблокируй ее номер. Да и номер Зиятдинова тоже. Ты услышала меня?

– Ты в последние несколько месяцев совершенно невменяемая, – вздохнула Ариша. – Я думала – усталость, съемки… но сейчас ты лежишь в таком месте, где тебя вообще ничего не может нервировать. А все по-прежнему.

– У меня давление сегодня поднялось, вот и нервничаю.

– Ой! – тут же всполошилась Ариша. – Да что же ты сразу не сказала?! А тут еще я со своими дурацкими разговорами…

– Не волнуйся, со мной все в порядке, я ведь в клинике…

– Ты там побольше спи, отдыхай, ладно? Я завтра позвоню.

Положив трубку, я, вместо того, чтобы по совету Ариши «отдыхать», заметалась по палате, не обращая внимания на головокружение и подкатывающую волнами тошноту.

Неужели… господи, неужели?! Но – как?! И почему так быстро? Нужно как-то убрать Аришу из Москвы, вот просто срочно что-то придумать! Пусть лучше сюда прилетит, квартиру снимет в городе – мне так будет спокойнее.

Да, точно! Завтра утром позвоню и скажу, чтобы ехала. Только повод придумаю подходящий за ночь…

Аделина

Матвей перестал улыбаться. Я заметила это на второй день после нашего разговора.

Обычно Мажаров всегда был в хорошем настроении с самого утра, чем приводил меня в недоумение – как вообще можно с утра испытывать позитивные эмоции? Я утром хочу только одного – убивать, особенно если Матвей дежурит и не ночует дома.

Но вот уже два дня, как он хмур с утра, хмур и задумчив на работе, хмур и молчалив, когда возвращаемся домой.

Нет, я понимаю – все эти проверки – дело мерзкое и выматывающее, но ведь ему совершенно нечего опасаться. Мажаров великолепный хирург, талантливый преподаватель, он безукоризненно честный и порядочный. Все, кто его знает, без раздумий подпишутся под моими словами. И этот нелепый оговор – всего лишь попытка безалаберной студентки избежать отчисления.

Ах, как жаль, что я пообещала Матвею не вмешиваться…

– Хочу перед Новым годом успеть прооперировать Шелест, – сказал он мне вчера после обхода, зайдя, как обычно, попить кофе перед уходом домой.

– Куда торопиться?

– Она актриса, ей работать нужно.

– Восстановительный период все равно большой. Она не сможет наносить грим какое-то время, ей даже простой косметики будет нельзя. О работе можно забыть примерно на год, ты-то понимаешь?

– Понимаю. Но у нее хорошие регенеративные процессы, думаю, этот срок сократится.

– Матвей… В чем дело?

Он вскинул на меня глаза и переспросил:

– В чем дело? Какое дело?

– Ну, ты серьезно? Куда ты торопишься с Шелест? Она тебя об этом попросила?

– Нет, конечно. Просто не вижу смысла оттягивать.

Мне это не понравилось. В клинике существует стандарт, которого все придерживаются, в том числе и я, и даже Матвею я не позволю что-то менять.

– Хорошо. Завтра утром я сама ее посмотрю и приму решение.

– Ты? А почему – ты?

– Потому что главный хирург тут пока еще я. И мне кажется, что ты торопишься.

Матвей долго смотрел мне в лицо каким-то странным, потухшим взглядом, и мне стало как-то не по себе.

Я выбралась из-за стола и села на диван, взяла мужа за руку.

– Матвей… ну что случилось?

– Я сегодня был в прокуратуре.

Мое сердце пропустило удар.

– Почему я об этом ничего не знала?

– Ты была в операционной, не хотел тебя отвлекать, потому отпросился у Василькова.

– И?

– Что?

– Ты не хочешь мне рассказать, о чем был разговор?

– Нет, не хочу, прости.

– Матвей… я твоя жена, в конце концов…

Он притянул меня к себе, крепко обнял и как-то виновато произнес:

– Вот в этом и проблема, Делечка. Меня обвиняют в изнасиловании.

– Что?! – я даже вырваться из его рук не могла – настолько ошеломила эта новость. – Они там вообще оборзели, что ли?!

– Тихо, успокойся. Что они могут сделать, если есть заявление?

– Матвей! Какое заявление, от кого?!

– От потерпевшей. С данными судебно-медицинского освидетельствования.

Тут я вообще потеряла дар речи. Как, ну как такое вообще могло произойти?! Да и когда ему успеть – даже если на секунду допустить, что это правда? Когда – он все время со мной или в клинике! Господи, да что же это происходит-то?!

– Погоди… но ведь должны назначить тест ДНК.

– Назначили, – кивнул Матвей.

– Должны проверить твое алиби на это время.

– Его нет.

– Как это?!

– В этот день я был дома, с тобой. А жена, как ты понимаешь, не свидетель.

Я встала, одернула халат и пошла к столу, полистала календарь.

– Какое число?

Матвей назвал дату, я отлистала до нужной страницы.

– У нас была Владыкина в этот вечер.

– Да? – удивился Матвей. – Я не вспомнил.

– Ну, видишь? Оксанку вызовут, она расскажет, до которого часа у нас сидела. Ты вызывал ей такси со своего телефона – должны быть какие-то записи? А уехала она от нас после двенадцати – точно.

Матвей молчал, нахмурив брови.

Нет, мне определенно придется проигнорировать свое обещание и влезть в это дело. Еще не хватало, чтобы репутацию моего мужа пачкала какая-то соплюха, решившая оговором добиться… а чего, собственно?

– Матвей, думаешь, это не просто обвинение?

– Думаю, что да. Фамилию мне не назвали – ну, это понятно, но намекнули, что исключительно из уважения к тебе меня не берут под стражу.

– С ума сойти! Этого еще не хватало! Но ты ведь видел результаты освидетельствования, там же должна быть фамилия.

Муж только головой покачал:

– Следователь закрыл верхнюю часть протокола листом.

– И после этого ты продолжаешь настаивать на том, чтобы я не вмешивалась?! Да я сейчас один звонок сделаю – и заведу дело о клевете!

– Деля, я тебя прошу – не делай этого. Я разберусь, потому что невиновен, а ломать жизнь глупой девчонке – ну, тебе станет легче?

– Станет! Мне – станет! Потому что я не могу видеть, как ты мучаешься! И знаю, что такое быть несправедливо обвиненным в чем-то!

Я в ярости сбросила со стола календарь и ежедневник, листки разлетелись по кабинету. Сейчас я бы с удовольствием еще и разбила что-нибудь…

Матвей укоризненно покачал головой.

– Ну-ка, возьми себя в руки. Что еще за концерты? Ты хирург, где твоя выдержка?

– Моя выдержка не имеет отношения к тому, что сейчас с тобой происходит!

– Аделина! – внушительно произнес муж, поднявшись с дивана и подходя ко мне. – Я тебя очень прошу – не усугубляй ситуацию своими эмоциональными всплесками. Мне ты этим точно не поможешь.

– А чем?! Ну, скажи – чем я могу тебе помочь?

– Тем, что будешь спокойна и будешь мне верить, – сказал он, взяв меня за плечи и глядя прямо в глаза. – Понимаешь? Пусть хоть дома у меня будет покой.

Я вдруг почувствовала себя невыразимо, непростительно слабой – что я могу? Ничего… и от этого слезы вдруг полились сами собой, хотя я вообще редко плачу.

Матвей, тоже удивленный моей реакцией, гладил меня по спине, по волосам, чуть раскачиваясь из стороны в сторону вместе со мной.

Прорыдавшись, я быстро высвободилась из объятий мужа и отошла в угол кабинета, вытирая глаза, словно застеснялась таких проявлений.

– Поедем домой, – попросила я, выбрасывая в мусорку под столом бумажный платок.

– Конечно. Ты собирайся, я пойду еще в реабилитацию зайду на минутку.

– Не задерживайся, пожалуйста. Я что-то не могу тут находиться…

Матвей ушел, а я, сняв халат и хирургический костюм, замерла возле шкафа с платьем в руках.

Что же делать? Обвинение в изнасиловании – это не детский лепет о домогательствах… С другой стороны, есть результат освидетельствования – значит, кто-то пришел в бюро судмедэкспертизы, сдал там необходимые материалы, прошел осмотр…

Но ведь Матвей не может быть причастен к этому! Я ни за что не поверю в такую чушь! Кроме того, он действительно был дома, мы весь вечер просидели с Владыкиной, копаясь в ее проблемах с Колпаковым.

Значит, Оксанка должна пойти к следователю сама и дать показания. И чем скорее она это сделает, тем лучше.

Наскоро натянув платье и даже не посмотрев, как застегнуты пуговицы на груди, я схватила мобильный и набрала номер подруги.

Оксана ответила не сразу, и я начала волноваться – не случилось ли и с ней чего-нибудь. Но в трубке раздался ее сонный голос:

– Какого черта, Деля..? Который час?

– Ты с ума сошла? Половина пятого!

– Ой… а я вчера что-то загуляла… – Повисла пауза – Оксана явно ждала от меня вопросов, где и с кем, но мне было не до того.

– Оксана, я по важному делу звоню, выслушай меня, пожалуйста. Ты помнишь тот вечер, когда приехала к нам с вином? Мы еще обсуждали уход Севы, твое желание работать у Колпакова и Регину Шелест?

– Ну… – протянула Оксанка.

– Ксюша, мне очень нужна твоя помощь. Даже не мне – Матвею. Его обвиняют в изнасиловании студентки, и произошло это якобы в тот самый вечер, когда он был дома, с нами. Ты должна пойти к следователю и подтвердить, что Матвей никуда не отлучался из дома, что он сам вызвал тебе такси.

Владыкина молчала. Мне даже показалось, что звонок сорвался – такая в трубке висела тишина.

– Алло! Оксана, ты меня слышишь?

– Слышу, что ты орешь? – совершенно спокойно произнесла она. – Я, Деля, ничего никому не должна.

– То есть… – опешила я. – Как это?

– А вот так это. Когда помощь нужна мне – вы с Матвеем отделываетесь шуточками и психологическими приемчиками. А когда вам что-то понадобилось – я должна разбежаться и куда-то там нестись сломя голову? Сейчас, только коньки обую.

– Владыкина… – я почувствовала, как задрожал от злости мой голос, и Оксанкино счастье, что она сейчас на другом конце города, а не рядом – не ручаюсь за то, что ее лицо уцелело бы… – Владыкина, какая же ты неблагодарная тварь…

– Ага, я такая! – радостно подтвердила она, ничуть, кажется, не обидевшись. – Но тебе от меня сейчас что-то надо, так что ты тоже пойдешь на уступки и организуешь мне встречу с Шелест. Иначе – пусть Матвей сам выкручивается.

Я не стала больше ничего слушать и – тем более – ничего говорить, а просто бросила трубку.

Люди, которых мы порой считаем близкими, могут запросто предать нас ради выгоды – вот как Оксана. Я ни разу не отказала ей в помощи, какими бы абсурдными не были ее просьбы или ситуации, в которых она оказывалась. Тот же Матвей лично занимался ее проблемами, когда она пыталась покончить с собой. Я привлекала к этому даже своего заместителя дядю Славу Василькова…

А в ситуации, когда от ее слов в буквальном смысле зависит судьба Матвея, она позволяет себе торговаться со мной, шантажировать. Настоящая подруга, которая ради возможности заполучить мужика готова предать тех, кто ее всегда поддерживал.

Матвей пришел в тот момент, когда я, распахнув настежь окно, курила, не замечая, что в кабинете уже просто как на улице.

– Ты с ума сошла?! – рявкнул он, захлопывая рамы. – Проветривает она! Промораживает, скорее! – и осекся, повернувшись и увидев выражение моего лица. – Деля… что случилось?

– Владыкина отказалась дать показания.

– В каком смысле – отказалась?

– В прямом. Решила шантажировать меня этим. Встреча с Шелест в обмен на показания.

Матвей вдруг рассмеялся так беззаботно, словно речь шла о какой-то незначительной ерунде, а не об уголовном деле, маячившем у него за спиной.

– Делька, ты как ребенок… ее в любом случае вызовут на допрос, а там, вот поверь, ей точно будет не до Шелест – в тамошней обстановке ни о чем постороннем не думается.

– Она запросто скажет, что не была у нас.

– Аделина, это неважно, – Матвей обнял меня и посмотрел в глаза. – Есть еще тест ДНК, есть таксист, который приезжал за Оксаной – я ведь выходил, чтобы с ним рассчитаться, есть консьержка, которая видела, во сколько мы вернулись домой и во сколько к нам Оксана приехала. Слова Владыкиной ни на что особенно не повлияют, успокойся.

– Ты… осуждаешь меня за то, что я… что я не могу ей позволить то, о чем она просит?

– Ты с ума сошла, ей-богу! Нельзя ставить кого-то в приоритет. Наша клиника гарантировала Регине Шелест полную конфиденциальность, за это заплачены немалые деньги – ты не в праве отменить этот пункт договора только потому, что мне нужна помощь Владыкиной. Я тебе больше скажу, – внушительно произнес Матвей. – Если бы ты так поступила, я перестал бы тебя уважать. Это понятно?

И я кивнула. Мне это было понятно, как, может, никому больше, потому что я в подобной ситуации поступила бы точно так же.

Ульяна

Она ехала в зал. Ну, а куда еще бежать в ситуации, когда в голове творится черт знает что? А там, на дорожке, все становится ясным, понятным и простым – вот противник, вот рапира, наноси уколы, думай только о победе. Все.

Петр Степанович, ее тренер буквально с первых дней, сейчас был уже сильно не молод, однако до сих пор работал в том же зале.

Увидев, как Ульяна, переодевшись в раздевалке, выходит к дорожке, держа в руке маску и рапиру, он помахал ей и сделал приглашающий жест рукой.

Она подошла к его креслу – Петру Степановичу в силу возраста теперь выносили небольшое кресло прямо к дорожкам – и поздоровалась.

– Привет-привет, Ульяша. Зачастила ты что-то.

– Да… сама удивляюсь, видимо, соскучилась, – попыталась отшутиться она.

– Ох, не ври-ка ты мне, девочка. Я ж тебя вот с таких помню, – Петр Степанович показал рукой примерно на метр от пола. – Ты всегда бежала в зал, даже если тренировок не было, но что-то случалось дома или в школе.

– Ну, я уже не в школе.

– А глаза все равно больные. Случилось что?

Ульяна колебалась. С одной стороны, как расскажешь о том, что происходит сейчас в душе? А с другой – Степаныч был единственным, кто в трудный момент поверил ей и подставил плечо. В момент, когда отвернулись все, а команда открыто игнорировала, выражая враждебность даже на соревнованиях. И только Петр Степанович ее поддержал, не дал сломаться окончательно.

Она села на пол прямо у ножки его кресла, положила маску и рапиру рядом.

– На работе как-то странно все… Я так мечтала попасть в эту клинику, она ведь лучшая. А теперь… такое ощущение, что я там ненадолго.

– Почему? Ты хороший хирург, ты много училась, много работала.

– Это другое… мои профессиональные качества там всех устраивают, даже главного хирурга, а ей очень трудно понравиться. Дело в другом… – Ульяна опустила голову, рассматривая шнурки на кроссовках. – Понимаете, там… ну, там такое правило, что обязательно нужно с психологом разговаривать… а я… ну, вы-то знаете…

Тренер опустил ей на голову ладонь и чуть потрепал по волосам.

– Ульяша, с тобой все в порядке. Ты совершенно нормальная, у тебя нет никаких проблем. Ну-ка, вспомни, как в четырнадцать лет на Россию ездили. Все говорили, что ты еще маленькая, что не справишься. А ты взяла и всех уделала.

– Какое – уделала… «серебро» взяла, – скривилась Ульяна.

– Хорошенькое дело! – возмутился Степаныч. – Да то твое «серебро» стоило дороже всего заработанного тобой «золота».

– Папа так не считал…

– Ну… что ж. Иногда и такое бывает. Но ты ведь не обязана оправдывать чьи-то ожидания. Ты должна свою жизнь жить, а не соответствовать чьим-то представлениям о том, какой она должна быть.

Ульяна подняла голову и посмотрела в морщинистое лицо тренера.

– Я привыкла так жить, мне некомфортно по-другому… Я как будто споткнулась, выронила что-то… что-то такое, что помогало держать равновесие… я ведь с того дня совершенно потеряла себя. Я до сих пор не знаю, правильно ли поступила, выбрав медицину, правильно ли сделала, что ушла от мамы, что живу одна… я даже не понимаю, правильно ли то, что я сейчас здесь…

– Так, ну-ка, вытри сопли, надевай маску и… Наташа! – громко крикнул Степаныч. – Наташа Образцова! Подойди-ка к нам!

Из противоположного угла зала к ним двинулась стройная высокая девушка с маской под мышкой. Ее чуть вьющиеся рыжеватые волосы выбивались из-под резинки, стягивавшей их в пучок.

– Здрасте, Ульяна Борисовна, – произнесла она, приблизившись, и Ульяна поморщилась.

– Нууу… просто Ульяна. Я себя совсем старухой чувствую, когда по отчеству…

– А на работе как же?

– Там другое… а тут мы все одинаковые. Погоняешь меня немножко?

– Да как бы еще вы меня не погоняли, – хохотнула Наташа. – В прошлый раз до белья промокла, так вы меня уделали.

– Вот и хорошо, девочки, – подытожил тренер. – Ну, ан гард!

Ощущение дорожки под ногами всегда придавало Ульяне уверенности – словно она плыла, не ощущая дна, и вдруг обретала почву.

Собственно, за этим она и приходила в зал столько лет после окончания спортивной карьеры.

Закидывая бандуру с формой в багажник, Ульяна чувствовала себя отдохнувшей, хотя Наташа сегодня загоняла ее до седьмого пота, настроившись взять реванш за прошлый раз – чемпионке России и финалистке европейских турниров было обидно проигрывать возрастной любительнице.

Ульяна не обижалась на слово «любительница» – она слишком давно ушла с дорожки и из профессионального спорта, чтобы считать себя равной той же Наташе, которая была лет на десять моложе.

На душе стало спокойно, и даже дневная беседа с психологом словно выветрилась из головы.

«Сейчас домой приеду, форму в машинку закину, что-нибудь съем и сяду к операции готовиться, – планировала она, усаживаясь за руль. – Надо, пожалуй, орешков купить каких-то, я стала есть много печенья, это плохо».

«Разумеется, это плохо! – тут же зазвучало в голове. – Ты питаешься как попало, это неизбежно приведет к набору веса. Кому нужна женщина с такими формами? Обязательно нужно за собой следить, не распускаться, иначе так можно до чего угодно дойти».

Ульяна потрясла головой, словно хотела вытрясти из нее звуки, отвлекавшие от дороги. Дома в холодильнике ее ждала приготовленная вчера курица в сливках, но теперь мысль о ней вызывала тошноту. Пришлось заехать в супермаркет и купить там что-то менее калорийное.

«Только бы снова не столкнуться со Стасом, – продвигаясь между полок с тележкой, трусливо думала Ульяна. – Я больше не выдержу… Надо было в другой супермаркет поехать, ведь на машине же, не на себе тащить потом… Что я за идиотка, никогда не могу все предусмотреть».

К счастью, сегодня ничего непредвиденного в магазине не произошло, и Ульяна с облегчением подхватила на кассе пакет с продуктам и направилась к машине.

«А курицу завтра утром вынесу собакам, – думала она, укладывая пакет в багажник рядом с бандурой. – В сквере их штук шесть, целая стая… пусть поедят».

Миронова она встретила там, где не ожидала совершенно – у своего дома.

Припарковав машину, Ульяна вытащила из багажника пакет с продуктами и бандуру, придержала ее коленом, пока закрывала машину, убирала ключ в сумку и искала там связку квартирных, потом подхватила привычным жестом на плечо и развернулась в сторону подъезда, едва не потеряв равновесие от неожиданности.

Стас разговаривал с каким-то мужчиной, курил и то и дело смеялся, запрокидывая чуть назад голову.

Этот жест Ульяна не перепутала бы ни с каким другим – только Стас умел так смеяться.

«О, черт… – пронеслось в голове. – Что же делать? Как он вообще тут оказался? Неужели узнал, где живу? Нет… зачем ему?»

«Вот именно! – тут же зазвучал голос в голове. – Вот именно – зачем ему? С какой стати он отирается возле твоего дома? Чтобы окончательно разрушить твою жизнь? Ты не помнишь, чем закончилась твоя дурацкая попытка влюбиться в недостойного человека? Тебе мало? Сделай вид, что ты его не заметила, иди прямо домой, не останавливайся и не разговаривай с ним!»

«Тебе легко говорить! – мысленно огрызнулась Ульяна, направляясь, однако, к подъезду. – А он стоит метрах в пяти – как я сделаю вид, что не заметила? Да еще бандура эта…»

Разумеется, пройти незамеченной не удалось, и виной всему, конечно, оказалась бандура, грохнувшаяся с плеча перед самым подъездом.

Миронов, обернувшись, мгновенно очутился рядом.

– Улькин?! Привет, вот неожиданность… а ты что тут?

Пришлось признаваться:

– Живу.

– Живешь? В этом доме? – еще сильнее удивился Стас, совершенно забыв про собеседника. – Погоди, я помогу, – он сам взял бандуру и только теперь вспомнил, что до этого вел беседу: – Саня, ты извини… давай в другой раз, я тут…

– Да я понял, – хмыкнул Саня и, помахав рукой, пошел в сторону соседнего дома.

– А ты, смотрю, все продолжаешь в зал ездить? – спросил Стас, пока Ульяна, совершенно растерявшись, пыталась приложить к домофону ключ.

– Да… иногда езжу…

«Что делать? – мучительно размышляла она, положив руку на дверную ручку. – Пригласить его к себе? Нет… я не могу… сказать «все, пока»? Тоже странно… А он не знал, что я тут живу…»

– Улькин, ты не переживай, я в гости не напрашиваюсь, – вдруг помог ей Стас. – Донесу бандуру, дом-то без лифта. Какой этаж?

– Четвертый… – машинально ответила она и вдруг решилась: – А почему ты не хочешь зайти?

– Да ты, смотрю, не особенно рада.

– Глупости… я просто устала… день тяжелый был, операция, потом тренировка… идем, я есть очень хочу.

Пока Ульяна трясущимися руками переодевалась в ванной в домашний костюм, Стас, видимо, прошелся по квартире и теперь, сидя в кухне у окна, рассматривал висящий на стене календарь с пометками.

– Я сейчас… – Ульяна зашуршала пакетом, стараясь не поднимать головы и не сталкиваться взглядом со Стасом.

– Улькин… если тебе неприятно…

– Прекрати. Говорю же – устала на работе, плохо соображаю.

Он встал, мягко отстранил ее от пакета и предложил:

– Тогда ты посиди, а я что-нибудь приготовлю, хорошо?

Она с удивлением взглянула на него.

– Да я бы сама…

– Не сомневаюсь. Но ты устала, вон как руки трясутся. Отдыхай, – и он принялся готовить салат так, словно делал это каждый вечер и именно на этой кухне.

Ульяна зачарованно наблюдала за тем, как руки Стаса ловко орудуют ножом, рассекая помидорки-черри одним движением так, что на доске не оставалось ни капли сока, ни единого зернышка. Ножом же он настругал от куска сыра тонкие ломтики, похожие на прозрачные чипсы, помыл и порвал салат, высыпав гору зелени в большую чашку, которую совсем хозяйским жестом извлек из сушилки у раковины.

– Сковородка есть у тебя?

– Да… в духовке… – стараясь не растерять возникшее волшебное ощущение, отозвалась Ульяна.

Через несколько минут Миронов уже водрузил на стол чашку с салатом, вынул из сушки тарелку и вилку, поставил перед Ульяной, щелкнул кнопкой чайника:

– Прошу.

– А ты? Мне неудобно… ну…

– А ты все так же краснеешь, Улькин, – чуть улыбнулся Миронов. – Не разучилась с годами.

Она опустила голову.

– Возьми себе тарелку.

– Как скажешь, – рассмеялся он, но тарелку и вилку взял. – Слушай, Улькин… а ты, говорят, хирургом работаешь?

– Да… пластическим.

– Ого! – с уважением протянул Стас. – Тогда понятно, почему устаешь. Как еще сил хватает в зал-то ездить?

– Я там отдыхаю.

– Степаныч-то работает еще?

– Конечно. Как без него? На дорожку уже не выходит, больше в кресле рядом сидит, но кричит по-прежнему громко, – улыбнулась и Ульяна.

– А я так больше в зал и не зашел, – признался Миронов, орудуя вилкой. – Знаешь, вот как отрезало – нет, и все.

– Стас… прости, это я виновата…

– Ни в чем ты не виновата! – перебил он совсем беззлобно. – Каждый делает выбор. Я свой сделал в тот момент и ни разу не пожалел.

Ульяна подняла на него глаза, мгновенно заполнившиеся слезами, мешавшими видеть.

– Я думала – ты меня ненавидишь…

– С ума сошла? – удивился Миронов искренне. – За что? Да я, если хочешь знать, тебе каждый месяц письма писал… понимал, что вряд ли тебе их отдадут, но…

– Письма? – встрепенулась Ульяна. – Ты писал мне письма? А куда? На мамин адрес?

– Ну да.

– Она ничего мне не отдавала.

– Улькин, ну, может, так было и лучше в тот момент… Мать – она всегда понимает, что лучше для ребенка.

– Мне было не пять! Я уже была взрослая!

– Да уж – целых пятнадцать, совсем умудренная жизнью тетка, – усмехнулся Стас. – Нет, Улькин, ты была маленькая… и мать твоя все правильно сделала.

– Стас… а потом? Почему ты… потом? Ну, в смысле – ни разу не пришел, не дал знать, что ты здесь? Я ведь думала, что ты сюда не вернешься…

– Это почему еще? Тут мой дом, мать тут…

– Я просто подумала… что… ну, что тебе тут будет тяжело…

– Да глупости все это, – отрезал он. – Там, где твой дом и мать, тяжело не бывает. Мало ли, как у кого складывается – что ж теперь, остаток жизни бегать? Ты знаешь, я даже мимо зала спокойно прохожу, никаких ощущений. Правда, рапиру в руки брать совсем не хочется – не потому, что воспоминания или что-то еще… Просто как отрезало.

– А где ты работаешь?

– Автослесарем в сервисе – знаешь, на выезде? Могу, кстати, любой ремонт, если нужно – тачка-то у тебя несвежая.

– На какую заработала, – улыбнулась Ульяна, совершенно не уязвленная этим замечанием.

– Квартирка, смотрю, тоже по средствам, да?

– Да. Зато никому не обязана.

– А хочешь, я тебе с ремонтом помогу? – предложил он. – Серьезно – соглашайся. Тут полы надо в порядок привести, потолки сделать…

– Мне неудобно… да и денег пока нет.

– Это ерунда. Разберемся, не чужие же люди. А ты, кстати, почему одна? Я думал – давно замужем, детишек нарожала…

Ульяна пожала плечами. Ей никогда не приходило в голову, что она непременно должна выйти замуж – было просто не до этого, то училась, то работала, то опять училась, повышая квалификацию.

– На пути к цели семья не всегда удачное дополнение, – вроде бы в шутку сказала она, но Миронов уловил в этой фразе что-то иное, потому что покачал головой.

– А зря… ты сейчас говоришь, как твой отец.

Ульяна вспыхнула, зажала лицо ладонями.

– Нет! Я хирург, это требует отдачи! Ты же видел – я даже ужин не смогла сама приготовить, настолько устала… какая тут семья?

– Обыкновенная. Вместе было бы легче – где-то ты, где-то он.

– А ты? – вдруг решилась Ульяна. – Ты… женился?

Миронов внимательно посмотрел на нее, и Ульяна опять почувствовала, как горят щеки.

– Нет, Улькин, – и она даже не сразу поняла, что почувствовала в этот момент – разочарование или радость.

Повисла неловкая пауза. Ульяна не знала, куда пристроить руки, самопроизвольно выплясывающие кадриль на столешнице.

Стас смотрел поверх ее головы в окно, словно старался рассмотреть в опустившихся на город сумерках что-то важное.

– Я сломала тебе жизнь… – пробормотала Ульяна, теребя пальцами угол скатерти.

– Это не так, – спокойно ответил Стас. – И потом – ведь еще не поздно… еще все можно исправить…

Ульяна, опустив голову, тихо заплакала.

Регина

К психологу мне больше идти не пришлось.

Утром в палату пришли с обходом врачи, и я услышала, что меня назначили на операцию через два дня.

Это здорово подняло мне настроение – значит, я смогу избавиться от своего дефекта даже раньше, чем планировалось. Ура! Надо будет позвонить Арише.

Кстати, вот и повод вызвать ее сюда – скажу, что мне вдруг стало одиноко, и я бы хотела, чтобы она навещала меня в клинике. Мне нужно как можно скорее убрать Аришу из Москвы.

После обхода я поплелась на пост, где попыталась выяснить у дежурившей сегодня Жени, как происходит подготовка к операции, сколько вся процедура занимает времени, как долго потом нужно оставаться в клинике.

Женя была завалена планшетами с назначениями, которые сверяла с теми, что хранились на посту, а потому, улыбнувшись, попросила перенести разговор на послеобеденное время, когда у нее уже не будет столько работы.

Тогда я, предупредив ее, направилась в зимний сад, располагавшийся в соседнем корпусе. Там, взяв в кафетерии чашку кофе и фисташковый чизкейк, я устроилась на диванчике у большого окна и вынула телефон.

Ариша не снимала трубку, и это меня насторожило. Обычно она не расставалась с мобильным, носила его всюду и не оставляла ни на секунду, потому что в любой момент ей могли позвонить и журналисты, и режиссеры, и представители рекламных служб.

Так что тот факт, что Ариша не ответила ни на первый, ни на три последующих звонка, меня здорово взволновал.

Я так и не смогла дозвониться до Ариши. Кофе остыл, остатки чизкейка на тарелке выглядели совершенно неаппетитно, а в голове билась синицей мысль: «Что же делать? Что же теперь делать? Где, черт ее подери, Ариша?»

Ужасно чесалась правая щека под повязкой, хотелось орать во все горло, и даже непонятно, от чего сильнее – от непроходящего зуда или от чувства какой-то беспомощности, охватившего меня в эти минуты.

Мало того, что я в принципе без Ариши как без рук, так еще и в сложившейся ситуации с ней самой могло произойти что угодно.

Думать об этом не хотелось, но и отделаться от этой мысли я тоже не могла.

Зачем-то же звонила Арише Самулова? Не поверю, что уговаривала стать своим агентом или пригласить меня на роль в их сериале…

Кого мне играть в подростковой комедии? Мамочку? Ни за что. А для остальных ролей я явно не гожусь – учитывая предпочтения Марата.

Кто-то из клиентов включил большой телевизор, и на диванах возле меня сразу собралась кучка зрителей.

Я не прислушивалась к тому, что говорили с экрана, ровно до тех пор, пока мой слух не выловил знакомую фамилию.

Я тут же вскинула голову и увидела на экране сотрудника полиции, который давал интервью на фоне элитного дома на Ордынке.

– …пока нет точных данных о том, как все это произошло, однако по подозрению в убийстве задержан супруг Светланы Самуловой Марат Зиятдинов.

Это было как удар по голове. Самулову убили, Марат подозреваемый… вот это новости… А главное, в кадре мелькнул и сам Марат, которого вели в машину двое полицейских. Значит, это правда… Но что же случилось? Еще вчера – новость о начале съемок, а сегодня Марат уже в наручниках, а Светлана и вовсе… что же там случилось?!

Мне, конечно, это пока на руку, но… кто знает… Как же не вовремя куда-то пропала Ариша, уж она-то бы точно что-то знала…

На ночь пришлось попросить успокоительного. Дежуривший хирург Игорь Александрович, молодой, приятный мужчина высокого роста, выслушал мои жалобы, посчитал пульс, измерил давление.

В его взгляде мне почудилось недоверие, и я начала оправдываться, что обычно сплю хорошо, но сегодня на меня слишком много свалилось, а на днях назначена операция…

Он все это выслушал, вынул из кармана блокнот и что-то быстро записал.

– Вы не волнуйтесь, Регина Владиславовна, я сейчас распоряжусь, вам укольчик сделают. Перед операцией волноваться вполне нормально, а вот внешние раздражители постарайтесь пока исключить. Вам ведь еще реабилитация предстоит, там эмоции мешают. Наш организм устроен таким образом, что непременно реагирует соматическими отклонениями на любые психические воздействия.

– Если честно, я не поняла ни слова, – призналась я, заметив, как он невольно улыбнулся, что придало его лицу какой-то неуловимый шарм. – Но из ваших слов делаю вывод, что мне пока лучше не смотреть новостей, да?

– И это тоже. Ну, все, отдыхайте, сейчас Женя укол сделает.

Он ушел, а я, вытянувшись на кровати, снова вынула телефон в надежде, что Ариша наконец-то увидела количество пропущенных звонков и перезвонила. Но – нет.

Что, черт возьми, могло с ней-то случиться?! Может, позвонить ее дядюшке?

Я начала рыться в телефоне и вспомнила, что номер его записала на листке и так и не перенесла в книжку мобильного. И звонила я ему тоже с домашнего… вот же…

Складывалось ощущение, что меня загнали в угол, хотя пока даже непонятно, кто именно это сделал. Есть, конечно, догадки, но…

После укола я немного успокоилась, но на душе все равно было неспокойно.

Что могло произойти? Ариша потеряла мобильный?

Нет, этого вообще не могло случиться – в мобильном была заключена вся Аришина жизнь и работа, она его из рук не выпускала, даже дома носила чехол в виде маленькой сумочки, чтобы телефон всегда был под рукой. Она не имела привычки класть его в сумку, оставлять без присмотра на столе – нет, потерять точно не могла. Тогда – что, что?!

Я ломала голову над этим вопросом почти до утра. Так и не сумев уснуть, и то и дело проверяла мобильный, но звонков не было.

Разбудил меня в половине восьмого пришедший с обходом Мажаров. Вид у него был, мягко говоря, непраздничный – серое лицо, провалившиеся глаза, такое ощущение, что не спал всю ночь.

– Как вы себя чувствуете, Регина Владиславовна? – спросил он, присаживаясь на край кровати.

– Плохо спала…

– Игорь Александрович вчера успокоительное назначал?

– Да… но что-то не помогло особо…

– Вы раньше принимали какие-то препараты?

– Нет. А почему вы спросили?

– Обычно люди вашей профессии страдают различными неврозами, бессонницей и зачастую принимают бесконтрольно препараты, призванные это исправить.

– Нет, я никогда ничего не принимала крепче валерьянки. Это же ничего?

– Это ничего, – как-то рассеянно отозвался Мажаров, измеряя мне давление. – Так, ну, сегодня лучше. Значит, послезавтра на стол, Регина Владиславовна. Сегодня придется немного походить и сдать все анализы, но это быстро, после обеда будете свободны, сможете отдохнуть и собраться с мыслями.

– У вас все в порядке, Матвей Иванович? – вдруг спросила я и чуть не прикусила язык.

– Что? – удивленно переспросил он. – Простите, не понял.

– Я имела в виду… вы здоровы?

– Да, спасибо, я в порядке. Теперь вернемся к вашему здоровью, если не возражаете. На ночь назначу хорошее снотворное, с вечера желательно ничего не есть и не пить.

Я почувствовала себя очень неловко – ну, вот к чему сунулась с вопросом, видно же, что он не в порядке, да только кто я ему, чтобы со мной это обсуждать?

– Если есть вопросы, я могу ответить на них после обхода с главным хирургом, – продолжал Мажаров, и мне казалось, что это говорит не он, а какой-то автомат внутри него – как пластинка.

– Вы мне вчера все понятно объяснили.

– Но вы все равно еще раз подумайте.

Он вышел из палаты, как-то ссутулив плечи, и даже походка его говорила о том, что все-таки у него неприятности.

Самое странное заключалось в том, что и у Драгун было такое же опрокинутое лицо, хоть она и старалась держаться как обычно. Но даже очки с чуть затемненными стеклами не маскировали кругов под глазами.

Выслушав предложенный Мажаровым план операции, она кивнула, сжав на секунду пальцами переносицу:

– Да… согласна, это оптимальный вариант вмешательства. Берите анализы, готовьте предоперационный эпикриз.

Судьба моего лица была решена за считаные минуты, хотя произошло это, конечно, гораздо раньше.

Аделина

Впервые с того дня, как Матвея ранили в грудь, я почувствовала, как у меня болит сердце. Невозможно наблюдать за тем, как мучается твой любимый человек, и не иметь возможности вмешаться.

Не пообещай я Матвею, что не влезу, уже бы что-то предпринимала, но он категорически отверг мою помощь, и в душе я его понимала. На его месте я тоже не хотела бы вмешивать родного человека в свои проблемы, в этом мы были похожи. Но как же сложно держать это слово, как же сложно…

Я наблюдала за Матвеем на обходе. Он вел себя как обычно, разве что выглядел немного отстраненным, но это никак не сказывалось ни на представлении его клиентов, ни на разборе клиентов других хирургов. Ну, Матвей профессионал, для него работа на первом месте…

Однако мне не казалась хорошей мысль разрешать ему оперировать. Зная, что сам он от операций не откажется, я лихорадочно искала, с кем бы обсудить создавшуюся ситуацию, и пришла к выводу, что довериться могу только своему заместителю дяде Славе Василькову.

Дядей Славой он был только для меня, так как знал еще с детства и даже некоторое время пытался ухаживать за моей мамой, правда, совершенно без взаимности.

Я пригласила его в клинику в тот же день, как открыла ее, и дядя Слава сперва работал хирургом, потом стал моим заместителем, а теперь и вовсе перешел на административную работу. Кстати, именно он подтолкнул нас с Матвеем друг к другу, иначе мы так и занимались бы исключительно научными разработками. Так что дядя Слава идеально годился на роль советчика в нашей непростой ситуации.

После обхода я попросила Василькова зайти ко мне в кабинет.

Он пришел минут через десять, сел на диван, вытирая лоб платком:

– Чего звала?

– Поговорить надо, дядя Слава, – я закрыла дверь на ключ, и Васильков понял, что разговор будет строго между нами. – Ты Матвея сегодня на обходе видел?

– Ну? Выглядит не очень, видимо, не спал. Что-то случилось?

– Случилось, дядя Слава. Я даже не знаю, как об этом говорить… – Я взяла пачку сигарет и села на подоконник, чуть приоткрыв створку и игнорируя недовольный взгляд недавно бросившего курить Василькова.

– Ну так и говори – словами, другого способа вроде нет.

– Мне не до шуток. Дядя Слава… на Матвея дело завели… об изнасиловании… – Я даже зажмурилась, когда произносила это, потому что подобная фраза казалась мне чем-то постыдным, да так и было, собственно…

– Что?! – выдохнул Васильков, расслабляя узел галстука, словно тот ему мешал.

– Вот так… Матвей переживает, и я боюсь, как бы это не сказалось на его работе, понимаешь?

– Да ты сдурела, что ли?! – рявкнул вдруг дядя Слава так, что я от неожиданности выронила сигарету. – Ты о чем вообще думаешь, с ума сошла совсем?! Что у тебя в голове творится, Делька?! Мужа обвиняют по тяжкой статье – а она боится, как бы он кому шов неровный не наложил!

– Дядя Слава… – опешив от неожиданности, пробормотала я, поднимая сигарету и бросая ее в пепельницу, но он перебил:

– Я сто лет дядя Слава тебе! Но каждый раз удивляюсь тому, насколько ты лишена каких-то элементарных человеческих качеств и эмоций! Просто поразительно!

– Ты не понимаешь… я хочу ему помочь, но не знаю как. Он категорически запретил вмешиваться, и я знаю, что, если вдруг ослушаюсь, он не будет доволен. Но что-то сделать я должна! И я вижу, что он ни о чем больше думать не может… и это нормально… но… да, я, наверное, сволочь, но я не могу позволить ему напортачить еще и на работе, чтобы его еще и в халатности обвинили, понимаешь?!

– Погоди… – поморщился Васильков. – Давай оставим твою обожаемую клинику хоть на секунду. Тут у человека – у мужа твоего, напомню – судьба решается, а ты о чем-то непонятном думаешь. Надо же делать что-то, Аделина!

– Что?! Ну что я могу – когда Матвей ясно сказал – не лезь?! Сказал, что шумиха может нанести урон репутации… – тут я осеклась, и дядя Слава зло закончил:

– …твоей клиники, да? Опять за рыбу деньги! Да у тебя вообще есть что-то святое помимо этого места, а?!

– Есть. Матвей.

– Так не сиди тут, делай что-то. Или… слушай, а давай-ка я позвоню прокурору, а? Мы с ним по субботам в преферанс в баньке играем, – вдруг предложил Васильков. – Мне-то Матвей ничего не запрещал, я ж вроде как и не знаю ничего… так ведь? Или знаю?

– Нет, не знаешь. А прокурору позвони, может, хоть узнаем, в чем там вообще дело. А я позвоню в бюро судебно-медицинской экспертизы, там, говорят, уже есть результаты.

– Нет, туда я тоже сам. Погоди… результаты – чего?!

– Чего-чего… не знаешь, что по протоколу берут в подобных ситуациях?

– Знаю. Но откуда?!

– Потерпевшая же есть. Вот у нее и взяли.

– Гони Мажарова сдавать тест ДНК, и немедленно! Пусть все бросит и едет! – дядя Слава хлопнул ладонью по колену и поморщился. – Вы, два взрослых человека с учеными степенями и высшим медицинским образованием – как вы не додумались до такой элементарной вещи?!

– Додумались, почему… просто у него операция сегодня…

– Так, все, я не хочу больше это слушать, Аделина! Иди, мойся на операцию, а Матвей пусть едет!

– Но…

– Да какое «но», с ума сошла?! – рыкнул Васильков так, что я снова вздрогнула. – Иди, я сказал, на операцию мойся! – и, подойдя к столу, повернул к себе телефон. – Ординаторская? Васильков. Передайте Мажарову, что я отстраняю его от операции. Да. Да. Если есть вопросы – пусть зайдет ко мне в кабинет. Аделина Эдуардовна его заменит. Все, – вернув трубку на аппарат, он повернулся ко мне: – Ты почему все еще здесь?

– Ты, дядя Слава, не забывайся все-таки… – каким-то жалобным голосом напомнила я, но послушно сняла туфли, сунула ноги в кроксы и положила в карман очки, в которых оперирую. – Что ты Матвею скажешь?

– Не твое дело. Все, я к себе, ты – в операционную.

Не знаю, что подумала бригада в операционной, но моему появлению не очень обрадовались. Да, с Матвеем работать наверняка комфортнее, я понимаю… моя порой излишняя требовательность никому никогда не нравилась, но в операционной слова «излишняя требовательность», на мой взгляд, совсем неуместны – тут лучше перестраховаться.

Разметку на лице клиентки Матвей сделал, потому начинать работу было легко. Я доверяла мужу и не стала сверяться со схемой в истории, Матвей – человек скрупулезный, у него не бывает погрешностей даже в сотую миллиметра. Я, конечно, сделаю не хуже, чем он, но лучше не смогу точно. У Матвея настоящий талант… и теперь этот талант какая-то дрянь собирается упечь за решетку?! Нет, дядя Слава прав – я не имею права просто наблюдать за этим, я должна, обязана вмешаться – хотя бы для того, чтобы Матвей мог продолжать нормально работать.

Я начала подумывать о том, чтобы завтра забрать у него Шелест и второго клиента, которому запланирована операция. Матвей, конечно, в восторге не будет, но…

Интересно, чем сегодня дядя Слава объяснил ему отстранение?

Когда я вышла из операционной и вернулась в ординаторскую, стол Мажарова был пуст, халат висел на вешалке, а его самого не было.

– Матвей Иванович уехал в город, – сказал Филипп Басалаев, перехватив мой взгляд. – Но обещал вернуться до трех.

– Понятно. Кому он на сегодня передал своих клиентов?

– Вам. Так Васильков распорядился. Планшеты у него в кабинете.

– Спасибо, Филипп Аркадьевич. А где Ульяна Борисовна? Я ее сегодня на обходе не видела.

Филипп улыбнулся.

– Да как же – здесь, ушла в перевязочную, у нее пятеро послеоперационных. Она просто во время обходов всегда за Авдеева прячется.

– Интересно, почему… – протянула я, оглядывая стол Ненашевой, на котором царил идеальный порядок.

– Мне кажется, она просто такая по натуре – стеснительная, внимания боится, краснеет, когда к ней обращаешься – не замечали?

– Замечала… Мажаров тоже так говорит.

– Аделина Эдуардовна… – вдруг замялся Филипп. – Извините, что спрашиваю, просто… все волнуются… Матвей Иванович здоров? У него вид какой-то уже который день…

Та-ак… ну, вот этого еще не хватало – чтобы вся ординаторская видела, что у Матвея что-то не так…

– Все в порядке, Филипп Аркадьевич. Мы просто вчера допоздна засиделись за статьей.

– И поэтому Васильков его сегодня с операции снял?

– Как раз поэтому.

– Я понял, – кивнул Филипп и снова уткнулся в монитор.

Он всегда знал, когда стоит свернуть разговор, это ценное качество я ценила в нем почти так же, как умение накладывать тончайшие швы.

Я провозилась в отделениях почти до трех часов – клиенты Матвея и мои собственные, этого оказалось многовато. Перевязки, снятие швов, новые назначения – все это требовало времени, и без четверти три я, вытянув ноющие ноги на диване в кабинете, закрыла глаза и подумала – сейчас полежу десять минут и буду собираться.

Но тут же пришла другая мысль – а на чем я домой-то поеду, Матвей же уехал в город. Если не вернется, придется вызывать такси, ничего не попишешь…

Но Матвей приехал. И даже ничего не сказал по поводу отстранения от операции. И всю дорогу до дома вообще молчал, как мертвый.

Я чувствовала себя крайне неуютно, так, словно меня застукали за чем-то постыдным и теперь придется оправдываться и придумывать причину. Отвратительно…

Я давно разучилась бояться, разучилась зависеть от чужого мнения, оглядываться на кого-то. Я научилась поступать так, как я считаю нужным и правильным, а теперь муж заставлял меня испытывать уже забытое чувство вины.

Самое странное, что я как раз ни при чем, и моя вина только в том, что я поделилась своими страхами с дядей Славой – ну а с кем еще, у меня нет никого больше. Не отцу же звонить в его счастливую заграничную жизнь…

В лифте Матвей встал так, чтобы вообще не видеть моего лица, и это укололо сильнее молчания.

Я не выдержала:

– Может, расскажешь, в чем дело?

– Тебе статью назвать?

– Матвей!

– Ну что? Ты отлично знаешь, в чем дело, и ничего не изменилось с тех пор, как я уехал из клиники.

– Но тест ты сделал?

– Да.

Лифт остановился на нашем этаже, Матвей вышел первым, вынул связку ключей. Он так и не посмотрел на меня ни разу…

– Мажаров! – не выдержала я уже в прихожей, развернула его к себе и заглянула в лицо. – Ну, почему ты меня отталкиваешь?

– Я объяснил тебе еще вчера – не хочу, чтобы происходящее со мной как-то отразилось на репутации клиники и на твоей репутации тоже.

– Ты с ума сошел?! Это-то при чем?!

– А каково тебе будет, когда в тебя начнут тыкать пальцами и шептаться за спиной о том, что ты жила с насильником?

– Мажаров, ты дурак?! – не справившись с эмоциями, заорала я и замолотила кулаками по его груди. – Ты дурак, да?! Мне наплевать на мнение тех, кого я не спрашиваю, неужели ты еще этого не понял?! Мне наплевать на всех – кроме тебя!

– Да – и на мою просьбу не вмешиваться тебе тоже плевать, как я понял, – перехватывая мои руки и сжимая запястья, произнес Матвей.

– А я не вмешивалась! Если ты об отстранении, то это была инициатива Василькова! Вся ординаторская заметила, что ты ходишь как в воду опущенный, и дядя Слава – в первых рядах! Что он должен был делать в этой ситуации, разрешить тебе встать к столу? Он поступил ровно так, как был должен!

– Ну, еще бы. Когда дело касается тебя и твоих просьб, Васильков становится удивительно точен в исполнении своих должностных обязанностей. Отстранить ведущего хирурга от операции, например.

– Господи, ты что, обиделся? Васильков хотел как лучше…

– Деля, я ведь просил – не надо думать за меня, как мне будет лучше. Ни Василькову, ни тебе. Все, давай закончим на этом, я устал и хочу прилечь.

«Прилечь» в половине пятого вечера мой муж мог только в состоянии крайней разбитости, и я не стала возражать, переоделась в домашнее и ушла в кухню готовить ужин.

И тут, конечно, позвонила Владыкина…

Есть же люди с полным отсутствием совести и эмпатии…

Я не хотела брать трубку, просто уменьшила звук до нуля, но Оксанка звонила и звонила, сбрасывала и набирала снова и снова.

Устав от моргания экрана, я все-таки взяла трубку.

– Слушаю.

– Ты чего не отвечаешь-то?!

– А не хочу. О чем с тобой говорить после всего?

– Делька, ну, что я такого сделала-то? Каждый крутится, как может! Вот и я как могу…

– За мой счет ты делать этого не будешь. Один-единственный раз я попросила тебя о помощи в такой момент, когда вокруг все вот-вот рухнет, а ты тут же использовала мою просьбу против меня! И после этого у тебя еще хватает наглости звонить?

– А чего бы и не позвонить? – совершенно невозмутимо поинтересовалась она. – Между прочим, когда тебе нужна была помощь, Севка тебе помогал – с отцом, помнишь?

– Что?! – задохнулась я. – Помощь?! Да он меня тогда сам пригласил, чтобы предупредить, я ни о чем не просила! Кроме того, это был Сева, и ты-то тут при чем? Попроси меня сейчас Сева о чем угодно – я бы не отказала!

– Вот и не отказывай мне, раз уж Севке от тебя ничего не нужно.

– Знаешь что, моя дорогая… а иди-ка ты… чтобы я вообще тебя не слышала больше! – рявкнула я и бросила трубку.

Наверное, впервые в жизни у меня так тряслись руки – я обычно хорошо владею собой и не позволяю эмоциям вырываться наружу, какими бы они ни были. Но Владыкина в состоянии вывести из равновесия даже меня… Человек настолько зациклен на себе и маниакальном желании любой ценой оказаться рядом с этим драным Колпаковым, что идет уже буквально по головам, да не просто по головам, а по нашим – моей и Матвея, по головам людей, которые всегда ее принимали и поддерживали, что бы ни случилось.

Нет, Севка прав, что ушел от нее наконец-то, что решился через столько лет разорвать эти ненормальные отношения. Он еще молодой, успеет нормально пожить.

– Ты чего кричишь? – раздался голос Матвея, и я, стараясь ничем не выдать своего состояния, спрятала руки за спину, оперлась на столешницу и постаралась ответить спокойно:

– Да так…

– Деля, ты врать не умеешь, – заметил муж вполне миролюбиво и уселся за стол. – С кем ссорилась?

– Угадай, – вздохнула я, выкладывая перед ним доску, нож и небольшую буханку черного хлеба.

– Понятно, – кивнул Матвей, начиная нарезать хлеб. – Что на этот раз?

– Я поняла, что совершенно ее не знаю. Абсолютно чужой человек, много лет использовавший меня в своих целях. И как только я сказала «нет», сразу начались претензии, а потом и вовсе шантаж. Ну, скажи – разве друзья так поступают?

– Ты как маленькая. Оксана поставила себе цель. Ей любой ценой нужен этот режиссер и его сериал, она действует всеми доступными методами.

– Матвей, доступные методы – это предательство, да? – не в силах больше сдерживаться, я грохнула кулаками по столешнице и почувствовала резкую боль в левом запястье: – Ох, черт… – зажав руку, я присела на корточки и закусила от боли губу.

Матвей бросил нож и очутился около меня, присел рядом.

– Ну-ка… дай, я посмотрю…

– Не трогай, больно! – охнула я, едва он прикоснулся к запястью.

– Ну, все с тобой ясно, поздравляю, собирайся, едем в травмпункт. – Матвей поднялся и помог встать мне.

– Зачем… в травмпункт?

– Похоже на перелом.

– Ты с ума сошел?! У меня завтра две операции!

– Боюсь, уже нет.

Запястье действительно опухало на глазах, это меня здорово испугало – только перелома не хватало! Одни проблемы из-за этой Владыкиной…

Самые плохие прогнозы обрели подтверждение через пару часов в травмпункте. Не надо быть травматологом, чтобы не увидеть перелом шиловидного отростка локтевой кости… Вот это я натворила…

Матвей, разглядывая снимок на просвет окна, только головой покачал.

– Это умудриться надо. Не видел бы сам – не поверил бы. Обычно такие переломы получают при падении на вытянутую руку, но ты ухитрилась просто разбить кость о столешницу.

– Что теперь делать-то? – мрачно поинтересовалась я, придерживая поврежденную руку у груди.

– Гипс наложат, поболит недельку… Что тут еще можно сделать? – пожал плечами муж. – Полежишь дома пару дней, потом потихоньку будешь разрабатывать. Недели три-четыре – и все. В другой раз будешь думать, прежде чем кулаками стучать.

– Что-то мне не смешно…

– Так я и не смеюсь, Деля.

Из кабинета вышел травматолог, забрал у Матвея снимок и пригласил меня в кабинет.

– Ну, как же вы так, Аделина Эдуардовна? У хирурга руки – все, а тем более – у пластического.

– Сколько я работать не смогу?

– Гипс на пять недель, потом снимем, дней десять на реабилитацию, и сможете заняться бумажной работой. К столу встанете не раньше, чем через месяц после этого.

Я закрыла лицо здоровой рукой. Два с лишним месяца! Кому я клиентов-то передам?! Матвей тоже выпал из процесса…

Ну, положим, даже три дня лежать дома я не буду, но оперировать-то все равно не смогу! Придется стоять цербером в операционной рядом с Ненашевой, выхода нет, у нее наименьшая загрузка сейчас…

– Я вам турбокаст наложу, он подороже, но и получше, – предложил травматолог. – Там «молния», сможете самостоятельно снимать по мере того, как сроки позволят.

– Не надо ей турбокаст, – раздалось из-за двери. – Она его через неделю расстегнет и попытается в операционную прорваться.

Травматолог рассмеялся, подмигнул мне:

– Будем считать, что этого я не слышал, а вы мне пообещаете, что этого не сделаете.

– Хорошо.

Из травмпункта я вышла с синей фиксирующей повязкой от пальцев до локтя, кучей рекомендаций и программой реабилитации, начинать которую можно будет через три дня.

К счастью, перелом оказался закрытый, что существенно облегчало мое положение. Смогу восстановиться быстрее.

Матвей, казалось, совершенно забыл о своих проблемах и погрузился в мою.

Первым делом мы посетили аптеку, где он собственноручно выбрал специальную поддерживающую повязку, которую мне нужно будет носить первое время, а также небольшой запас обезболивающих.

Принимать их я не собиралась, но Матвею об этом, конечно, не сказала.

– Хорошо, что я не левша, – пробормотала я, закуривая.

– И даже это не поможет тебе избежать больничного.

– Еще не хватало! Ты знаешь, сколько у меня операций до Нового года? А после?

– И делать их ты не сможешь все равно, так что какой смысл озвучивать цифру?

– Я сама и не буду! Я их Ненашевой перекину, а сама буду наблюдать в операционной.

– Ловко придумала. Но все равно так не получится.

– Это почему еще?

– Это потому, что я тебе запрещаю в клинику ездить, а на три следующих дня у тебя вообще постельный режим, – отрезал Матвей, паркуя машину у дома.

– Мажаров… – начала я, но он покачал головой.

– Не спорь. Будет так, как я сказал. Три дня постельного режима – а там посмотрим.

Ну, хотя бы так…

Ульяна

Утром она открыла глаза, привычно потянулась и вдруг почувствовала, что лежит в кровати не одна.

Сперва это открытие ее испугало, Ульяна долго не могла заставить себя повернуть голову вправо, но, когда все-таки сделала это, испытала облегчение – рядом спал Стас, подложив руку под щеку.

Ульяна почувствовала, как внутри стало тепло, как бывает после чашки горячего шоколада, выпитой в морозный день на улице.

«Какой же он красивый, – подумала она, чувствуя, как заливаются краской щеки. – И он теперь со мной…»

Осторожно выбравшись из-под одеяла, она ушла в соседнюю комнату, чтобы не разбудить Стаса, сделала, как обычно, зарядку, постояла под душем, чувствуя, что впервые в жизни улыбается с утра.

Стас уже проснулся, когда Ульяна, по-прежнему стараясь не шуметь, прошмыгнула к шкафу.

– Доброе утро, Улькин, – потянувшись, произнес он. – Ты уже собираешься?

– Да… мне еще добираться нужно, клиника за городом.

– А… я сейчас… – но она замотала головой.

– Нет-нет… ты можешь уйти, когда захочешь… я ключи оставлю… ну, второй комплект…

Стас снова откинулся на подушку.

– Мне на работу к восьми, я тогда полежу еще, раз ты не возражаешь. Ты во сколько возвращаешься?

– Часов после пяти.

– Могу встретить, если хочешь.

– Зачем? Я же на машине… туда иначе сложно добираться…

Стас вдруг рассмеялся и, поймав край полотенца, в которое была завернута Ульяна, потянул к себе.

– Я имел в виду, что могу встретить тебя здесь, если не возражаешь.

Ульяна, вцепившись пальцами в полотенце, спросила:

– У тебя такой короткий рабочий день?

– Могу себе позволить. Я, Улькин, числюсь в сервисе специалистом по дорогим машинкам, и клиенты у меня сплошь постоянные и по записи, – улыбаясь, он продолжал тянуть на себя полотенце, заставляя Ульяну двигаться вслед за ним до тех пор, пока она не оказалась на кровати. Стас прижал ее к себе, поцеловал и продолжил: – Ну, так что?

«Ты с ума сошла? – загремел в голове знакомый голос, и Ульяна вздрогнула. – Мало тебе того, что ты позволила ему собой воспользоваться, так еще и собираешься разрешить ему чувствовать себя хозяином в твоей квартире? Как можно вновь впускать в свою жизнь этого неудачника?»

Она затрясла головой, стараясь избавиться от навязчивых звуков.

– Что с тобой, Улькин? – спросил Стас, заметив, что она вновь покраснела и зажмурилась. – Все в порядке? Я тебя обидел чем-то?

– Нет-нет, что ты… конечно, нет… это я так… Стас, мне нужно собираться. Иначе опоздаю, а у нас этого не любят. Ты делай так, как хочешь… как тебе самому… ключи на полке у зеркала… – торопливо выпалила она и вскочила с постели, метнулась к открытому шкафу, схватила первое, что попалось под руку и выбежала в соседнюю комнату.

Стас, удивленный и озадаченный, наскоро нацепил футболку и джинсы и пошел следом.

– Улькин… что происходит?

– Ничего, Стас, я же сказала – все нормально… опаздываю просто… – стараясь застегнуть пуговицы на блузке, пробормотала Ульяна.

Миронов, к счастью, больше не стал задавать вопросов, и она, впопыхах схватив с вешалки сумку, выбежала из квартиры, на ходу наматывая шарф и пытаясь застегнуть «молнию» на меховой куртке.

Уже у машины обнаружила, что забыла перчатки, а вести без них машину в мороз даже при условии работающей на всю мощь печки было довольно рискованно – можно заморозить руки.

«Ну, вот что делать? Возвращаться? – злилась на себя Ульяна, сметая снег с лобового стекла щеткой на длинной ручке. – Почему я вообще убежала? Почему я всегда веду себя как идиотка?»

К счастью, в багажнике обнаружились толстые варежки из овчины, которые она иногда надевала в особо сильный мороз поверх перчаток.

«Как же я про вас забыла-то, – обрадовалась Ульяна, натягивая их на руки. – Неудобно, конечно, и руль будет проскальзывать, но все-таки лучше, чем отморозить пальцы в операционный день».

В клинике что-то изменилось, Ульяна почувствовала это, едва переступила порог корпуса. Как будто в воздухе повисло что-то нехарактерное, чужое, и словно бы даже цветы в вестибюле как-то изменились.

«А что происходит? – думала она, спускаясь в гардероб. – Как будто кто-то умер…»

Эта мысль сразу заставила ее волноваться – а вдруг это кто-то из клиентов? И – что особенно страшно – из тех, кого оперировала она? Летальные исходы в клинике их уровня и направления были исключены, но вдруг…

Ульяна почувствовала, как горит лицо, бросила беглый взгляд в укрепленное на дверке шкафчика небольшое зеркало – ну, так и есть, как свекла…

Ординаторская оказалась пуста, коллеги уже разошлись по палатам готовиться к основному обходу, и Ульяна, бросив сумку на пол у своего стола, поспешила сделать то же самое.

Общий обход сегодня начался ровно в восемь, что было совсем уж нехарактерно, но когда в холле появилась Драгун, Ульяна сразу поняла причину – левая рука шефини висела в перевязи и была загипсована от основания пальцев до локтя.

– Предупрежу ваши вопросы – на больничный уходить не собираюсь, но сегодня уеду сразу после обхода, – сказала Драгун, обводя всех острым взглядом поверх очков. – Мне предписан постельный режим на три дня, потом я вернусь в клинику. Моих клиентов с сегодняшнего дня будет вести хирург Ненашева.

Услышав свою фамилию, Ульяна вздрогнула, и в этот момент в кармане халата звякнул мобильный, предупреждая о пришедшем сообщении.

Кляня себя за то, что забыла убрать звук, Ульяна низко опустила голову, стараясь рукой нащупать кнопку громкости.

– Ульяна Борисовна, оставьте соцсети на нерабочее время, – насмешливо произнесла Драгун. – Иначе рискуете получить от меня пару лайков вместо зарплаты. Вы слышали, что я сейчас сказала?

– Про лайки?

Здоровой рукой Драгун сняла очки, убрала их в карман.

– Ульяна Борисовна, стоит быть чуть внимательнее. Я сказала, что на время моей нетрудоспособности вам придется вести и оперировать моих клиентов. Разумеется, под моим контролем. Это понятно? Операции, запланированные на ближайшие три дня, я перенесу, чтобы у вас была возможность осмотреться и перестроить свой график с учетом новых обстоятельств. Остальных коллег прошу помочь Ульяне Борисовне, если возникнет такая необходимость. С организационными вопросами все, можем идти на обход.

Она повернулась и пошла по коридору в самый дальний конец отделения – именно оттуда всегда начинались обходы.

Ульяна же осталась на месте, словно ее кроксы прилипли к полу.

«Шефиня отдала мне своих клиентов?! Своих клиентов, среди которых есть очень важные люди?! Что происходит? Почему мне, а не Мажарову? Не Басалаеву, не Авдееву, а мне? Я же даже испытательный срок еще не прошла…»

– Ульяна Борисовна, будьте добры, присоединитесь к нам! – раздался голос Драгун, которая, оказывается, вернулась, заметив ее отсутствие. – В чем дело?

– Извините, я… просто… – забормотала Ульяна, сжав пальцами переносицу. – Я сейчас…

– С вами все в порядке?

– Да-да! Просто это так неожиданно…

– Ничего, я уверена, что вы справитесь, – вдруг каким-то совсем другим тоном произнесла Драгун. – Зайдите после обхода ко мне в кабинет, я передам планшеты и немного введу вас в курс дела, хорошо? И прекратите так нервничать, Ульяна Борисовна, вы ведь хирург, а не барышня перед первым балом.

Драгун развернулась и снова пошла в конец коридора, и Ульяна тут же двинулась следом, в душе ругая себя за рассеянность и несобранность.

«А это результат твоего легкомысленного поведения, дорогая! – зазвучал голос в голове. – Надо идти к цели, не отвлекаясь на разные мелочи, вроде этого неудачника Миронова. А концентрацию помогут вернуть более частые поездки в зал!»

– Да некогда мне в зал ездить! – огрызнулась она и зажала ладонью рот, поняв, что сделала это вслух.

– Вы что-то сказали? – обернулась Драгун, Ульяна замотала головой.

– Нет…

Драгун снова внимательно оглядела ее с ног до головы, но ничего больше не спросила.

На обходе Ульяна то и дело вцеплялась пальцами в бедро через карман халата, чтобы сосредоточиться и не выглядеть отсутствующей. На самом деле ее очень взволновало внезапно свалившееся на голову доверие шефини.

«С чего бы? – стараясь выглядеть заинтересованной докладами коллег, думала Ульяна. – Может, таким образом она хочет меня проверить – справлюсь ли с давлением, со стрессом? Но не могла же она для этого специально руку сломать… И где, интересно, Мажаров? Его второй день нет на работе… может, заболел? Ну, а я-то об этом зачем думаю?»

Когда они вошли в палату, где находилась послеоперационная клиентка Ульяны, Ненашева даже не сразу сообразила, почему все взгляды обращены в ее сторону.

– Вы не будете докладывать, Ульяна Борисовна? – спросила с удивлением Драгун.

– Почему? Буду.

– Ну, так начинайте.

И только теперь Ульяна поняла, что на кровати сидит ее клиентка после ринопластики.

Вся вспыхнув, Ульяна подняла голову и наткнулась на сочувствующий взгляд Авдеева, от чего покраснела еще сильнее, резко мотнула головой и начала представлять клиентку.

После обхода, забросив в ординаторскую планшеты с историями, она сразу направилась в кабинет Драгун, предвкушая такой разнос, какого не получала с тех пор, как в первом классе закопала в качестве клада во дворе все мамины драгоценности.

Однако Драгун встретила ее спокойно, пригласила присесть ближе к столу и предложила кофе.

– Нет, спасибо, я стараюсь кофе поменьше…

– Очень странно, что при таком здоровом образе жизни у вас совершенно никуда не годная нервная система, – заметила Драгун. – Кстати, вы у психолога были повторно?

– Да.

– Он вам не предложил курсом к нему походить? Я бы тоже рекомендовала, особенно сейчас, когда собираюсь загрузить вас еще и своими клиентами.

– А… почему меня? – решилась Ульяна.

– Справитесь – будем считать, что ваш испытательный срок сразу закончится, перейдете на контракт.

– А… если нет?

– А если «нет» я не рассматриваю. А вы? – Драгун сняла очки, сунула в рот дужку и испытующе уставилась в лицо Ульяны.

– Я тоже, – собрав в кулак всю волю и выпрямив спину, твердо сказала Ненашева. – Раз вы доверяете мне своих клиентов, значит, считаете, что я справлюсь.

– То есть просто не хотите меня разочаровать?

– Нет. Я хочу показать все, на что способна. А это не только ринопластика.

– Отлично, Ульяна Борисовна, я наконец-то вижу хирурга. Тогда приступим, – Драгун придвинула к Ульяне стопку планшетов. – Будете записывать?

– Нет. Я все запомню.

«Ну, вот теперь я вижу то, что хотел видеть всегда, – удовлетворенно произнес в голове голос. – Ты собрана, точна и предельно внимательна. Ты – лучшая. Так убеди в этом и свою начальницу».

Ульяна еле заметно кивнула, словно согласилась с голосом, и не заметила, как взгляд Драгун изменился, и она, протянув руку к отрывному блокноту, что-то написала на листке и сунула его в карман.

Регина

На обходе мой лечащий врач не появился, это было странно. Насколько я поняла, в этой клинике нарушение правил может быть оправдано только одним документом – справкой о смерти, предоставленной лично.

Но факт остался фактом – Мажаров не пришел ко мне ни с утра, ни позже, вместе со всеми, а докладывал о моем состоянии дежуривший сегодня доктор Иван Александрович.

Интересное дело… у меня завтра операция, а хирург отсутствует.

Не утерпев, я сразу после обхода пошла на пост и спросила у сидевшей там медсестры Любы, в чем дело.

– Пока никаких распоряжений. Все по плану, готовим вас к операции.

– Но кто ее делать будет?

– Кто назначен, тот и будет, – не совсем приветливо ответила Люба, делая какие-то пометки в журнале.

– А Матвей Иванович где, не скажете?

– Не скажу, потому что не знаю. Если у вас больше нет вопросов, пройдите, пожалуйста, в палату, к вам сейчас анестезиолог придет.

Поняв, что меня пусть и вежливо, но послали подальше, я вернулась к себе и сразу подумала о том, что меня не будет здесь завтра несколько часов, и нужно придумать что-то с моей жизненно важной вещицей. Может, ее стоит куда-то перепрятать, но куда? Да и вряд ли кому-то придет в голову что-то искать в моем шкафу.

Успокоив себя таким образом, я снова взялась за телефон, обнаружив, что звонков от Ариши опять нет. А вот это уже становилось угрожающим.

Ладно, предположим самое нелепое – Ариша потеряла мобильник. Это, конечно, чушь и нонсенс, но предположим. Что делает в таком случае любой нормальный человек? Верно – бежит покупать новый аппарат, восстанавливает сим-карту, контакты и начинает перезванивать тем, кто теоретически мог беспокоиться в то время, пока он был без связи. Соответственно, раз Ариша мне не позвонила, то… То телефон не теряла и ничего не восстанавливала. Ее мобильный выключен, а первое время трубку просто не брали. Села батарея? Возможно. Но что это значит? Только то, что Ариша не имеет доступа к зарядке – или к телефону. Опять все не очень…

Решив, что хватит скромничать, я полезла в интернет и занялась поисками телефона Минздрава.

Это оказалось легко, а вот найти номер дядюшки Ариши – намного сложнее. Но зато я выяснила, в каком именно департаменте он трудится, обнаружила номер приемной и позвонила туда.

Отбросив в сторону все свои обычные загоны, я представилась и бархатным голосом спросила, не соблаговолит ли уважаемый референт соединить меня со своим шефом.

Правда, я совершенно не помнила его имени-отчества, но решила действовать по обстоятельствам и обойтись чем-нибудь нейтральным.

Аришкин дядюшка ответил быстро и сразу зажурчал неприятным квакающим тоном:

– Региночка, дорогая! Польщен, польщен… Надеюсь, вы звоните не потому, что вас плохо приняли в клинике?

– Конечно, нет. Здесь все на высшем уровне, такого даже в столице не найдешь, я вам очень благодарна за помощь. Но звоню я по другому вопросу. Скажите… вы с Аришей давно разговаривали?

– С Аришкой-то? Так, дайте подумать… когда же… да дня два. А что?

– А она вам не говорила, что собирается куда-то поехать, например?

– Нет, – в голосе дядюшки зазвучало беспокойство. – Ничего не говорила… а что случилось?

– Я не могу до нее дозвониться уже два дня.

– Как это? – слегка опешил Аришкин дядюшка. – Она всегда отвечает на звонки, это ведь ее работа…

– Вот и я говорю – как это? У меня к вам просьба… – Я изобразила неловкую паузу, вроде как стесняясь беспокоить такого человека своими глупостями, и он немедленно купился.

– Конечно-конечно, Региночка, все, что в моих силах!

– Вы не могли бы отправить кого-то ко мне домой и проверить, там ли Ариша? Адрес я дам, она должна жить там, мы так договорились.

– Никого я отправлять не стану, еще чего! Сам поеду, это же, в конце концов, моя племянница! – возмущенно заявил он, и я выдохнула – пусть уж лучше этот дядюшка обойдет мой дом, чем это сделает кто-то совсем посторонний. – Диктуйте адрес, Региночка, и не волнуйтесь – от меня никуда не утечет, я понимаю…

– Я в этом и не сомневалась, – продиктовав адрес, я помолчала секунду. – Могу я вас попросить еще об одном одолжении?

– Для вас – что угодно.

– Перезвоните мне сразу, как только найдете Аришу, хорошо? На завтра мне назначена операция, и примерно сутки я вряд ли смогу разговаривать, а мне бы хотелось выяснить, все ли у нее хорошо.

– Разумеется, я сразу же позвоню, вы не волнуйтесь.

– Спасибо, – это я сказала вполне искренне – мне не к кому было обратиться с такой просьбой, так что этот не самый приятный человек действительно оказывал мне огромную услугу.

После разговора с Аришкиным дядей мне немного полегчало, и это оказалось кстати – пришел анестезиолог, задавал вопросы, измерял давление, считал пульс.

Я старалась выглядеть расслабленной, отвечала коротко, но сопровождая каждый ответ улыбкой, чтобы внушить ему уверенность в том, что со мной все в порядке.

Анестезиолог сделал пометки в планшете и попрощался до завтра. Кстати, только теперь я поняла, что имела в виду владелица этой клиники, говоря о полной конфиденциальности – за все эти дни никому из персонала даже в голову не пришло попросить у меня автограф, например. Все вели себя так, словно я не «звезда» современных сериалов, а просто обычная молодая женщина, у которой проблемы со здоровьем – так тут относились, кажется, ко всем, независимо от размера кошелька и статуса. Но, надо признать, что тех, у кого кошелек был раздут, здесь лечилось гораздо больше.

Однако из обрывков разговоров медсестер я сделала вывод, что и люди без таких возможностей тоже попадают сюда и лечатся совершенно бесплатно, равно как и дети.

Это внушало уважение – такая позиция владелицы клиники. Выходило, что такие, как я, помогают лечиться тем, у кого нет возможности.

Погордившись собой пару минут, я снова вернулась мыслями к новостям о задержании Марата Зиятдинова.

Как-то странно все вышло. С чего бы ему убивать Светлану? Он запускался с сериалом по ее сценарию – и вдруг решился на такое? Списать это на убийство, допустим, в состоянии алкогольного опьянения невозможно даже в глухом бреду – Марат не выпивал больше двух бокалов красного вина за вечер, а крепкий алкоголь не употреблял вообще. Тогда – что? И почему именно сейчас? Неужели… неужели мой план сработал?!

Эта мысль как пружина выкинула меня из кровати, я заметалась от окна к двери, чувствуя возбуждение сродни сексуальному.

Если мой план сработал… если только он сработал…

Конечно, я не хотела смерти Светланы, но… результат-то один – Марат за решеткой! За решеткой – там, где ему давно место. Светлану жаль, конечно, но… я тут ни при чем.

В палату вошла Люба.

– Анестезиолог попросил повторить ЭКГ, я провожу… С вами все в порядке?

Я обернулась, тяжело переводя дыхание.

– Со мной? Да, в порядке. В полном порядке, можете не сомневаться.

– Точно?

– Конечно! – заверила я, поправляя сбившийся парик. – Идем на ЭКГ, я готова.

По взгляду медсестры я поняла, что она не согласна с моим определением «в порядке», однако спорить не станет, здесь это не принято.

Лежа на кушетке в кабинете диагностики, я старалась отвлечься от своих мыслей, чтобы не сбить сердечный ритм – не хватало еще остаться без операции на фоне плохой кардиограммы.

Нет, сейчас ничто не должно нарушить моих планов, никаких сюрпризов я не хочу, все должно получиться именно так, как я задумала, если уж началось.

Конечно, возможны сбои – вот как убийство Светланы, например, но это не на моей совести, так что и думать не о чем.

Сегодня я даже пообедала с удовольствием, чего за все эти дни со мной тут не приключалось.

Еда была отличная, совершенно ресторанная, но аппетит меня покинул – все-таки волнение, перелет, новая обстановка. Но сегодня все, кажется, вернулось на круги своя. И если дальше так пойдет, то… ну, не буду загадывать.

Звонок от Аришиного дядюшки раздался около половины седьмого вечера, когда я уже начала думать о завтрашней операции.

– Алло.

– Регина? Это Алексей Павлович.

– Да, я вас слушаю.

– Даже не знаю, с чего начать… – Эта фраза мне не понравилась и заставила напрячься.

– Не тяните, пожалуйста. Вы нашли Аришу?

– Я ее нашел…

– И..? – я почувствовала, что пальцы, сжимающие мобильный, вдруг сделались холодными, а сердце бьется словно не в грудной клетке, а отдельно, о бетонную стену, и с каждым ударом болит все сильнее.

– Регина, мне больно говорить вам об этом… но больше не с кем разделить это несчастье… – Я услышала, как он начал задыхаться, и испугалась, что сейчас ему там станет плохо, он прервет разговор, и я не узнаю, что же случилось.

– Алексей Павлович! – заорала я в трубку. – Алексей Павлович, не молчите, слышите?! Не молчите – что с Аришей?!

– Она мертва, Регина…

– Что..? Как?!

– Подробностей пока не знаю… но ее нашли в вашем доме… там все вверх дном, а Ариша… ее нашли в бассейне…

– Она утонула?!

– Скорее, ее утопили… понимаете, полиция пока не дает комментариев… но они будут разыскивать вас. Все случилось в вашем доме, понимаете?

– Надеюсь, вы не сказали, где я сейчас? Меня завтра должны прооперировать, понимаете? Иначе я так и останусь с изуродованным лицом! Мне нужно хотя бы три дня, потом я готова разговаривать с кем угодно! – буквально взмолилась я, и Алексей Павлович вздохнул.

– Я об этом тоже подумал. Но меня никто и не спросил о вас.

– Спасибо! – выдохнула я с облегчением.

– Тело пока не отдадут… – продолжал он, словно не слыша моих слов. – Нужно пока решить вопрос с местом на кладбище, не хочу, чтобы она лежала рядом с родителями, она не заслужила такого соседства…

«А ведь я даже на похороны не смогу приехать! – вдруг осенило меня. – Господи, кошмар… Она для меня столько сделала, а я не смогу даже проводить ее… Ариша, прости меня, я не хотела… я даже не подумала, что все так обернется… Меньше всего я хотела бы подставить тебя… Кой черт меня вообще дернул предложить ей жить в моем доме, почему я не подумала, что это может быть опасно?!»

Алексей Павлович что-то говорил, но я уже не понимала ни слова и была только рада, когда он, пробормотав слова прощания, положил трубку.

Аделина

Убедить мужа разрешить мне поехать в клинику было делом трудным. Матвей, как и я, крайне редко отступал от намеченного, и мне пришлось привести целую гору аргументов в пользу необходимости такой поездки, а также пообещать, что честно отлежу положенные три – ну, ладно, два с половиной – дня в кровати с подушкой под рукой и планшетом в качестве развлечения.

Мажаров, нахмурившись, выслушал все это и буркнул:

– Собирайся. Я тебя отвезу туда, дождусь и верну домой, в постель. Мне, как я понял, тоже придется сидеть под домашним арестом, за что спасибо дяде Славе. Хотя… – он вдруг прищурился и спросил: – Вот скажи, я тебе сейчас уступил?

– Ну? – не сразу поняла я, пытаясь засунуть загипсованную руку в рукав блузки.

Матвей мягко отнял у меня блузку, вынул из шкафа свитер с широкими рукавами:

– Вот сюда точно войдет. Так вот, я тебе уступил? Уступил. У меня тоже встречная просьба – завтра я должен прооперировать Шелест. И не возражай, Деля, просто скажи об этом Василькову, и все. Будем считать, что мы квиты.

– Ты, Мажаров, шантажист просто, – выныривая из ворота свитера, сказала я. – Но так и быть. Думаю, что Шелест оперировать лучше все-таки тебе, к чему лишние вопросы, правда?

– Вот видишь, ты и сама все правильно поняла, – заключил муж. – Теперь быстренько завтракаем и едем.

После обхода, шагая в свой кабинет, я усомнилась в правильности собственного решения передать клиентов Ненашевой.

Это сообщение так выбило ее из колеи, что она весь обход вела себя почти неадекватно. Как назло, у Иващенко сегодня был выходной, и посоветоваться с ним мне удалось только по телефону.

Иван, однако, объяснил мне, что это нормальная реакция Ненашевой на неожиданную новость, что она всегда сперва теряется, но потом берет себя в руки и в точности выполняет все, что требуется.

– Я вам могу гарантировать, что это так, – произнес Иван. – Даже не переживайте, она действительно хороший хирург, я навел справки на ее прежних местах работы и учебы. Кстати, там мне подтвердили мою догадку – она всегда сперва впадает от неожиданности в некий ступор, но потом действует как хорошо отлаженный механизм. Волноваться не о чем, Аделина Эдуардовна.

Разговор с психологом немного разгрузил меня, и я подумала, что ничем особенно не рискую – первую операцию посмотрю, если пойдет не так, просто передам клиентов Басалаеву и Авдееву. Да и последовавший за этим разговор с самой Ненашевой только утвердил меня в мысли, что окончательное решение я все-таки приму после первой операции, которую она проведет через три дня под моим наблюдением.

Но меня поразило умение взять себя в руки, которое Ненашева продемонстрировала в моем кабинете. Правда, сложилось впечатление, будто она все время к чему-то прислушивается и ведет какой-то внутренний монолог, порой становящийся напряженным.

Это, конечно, слегка странновато, но ничего критического нет – я иной раз тоже люблю посоветоваться мысленно с мамой или Матвеем, и не припомню, чтобы это мешало мне в работе, скорее – наоборот.

Передав все дела Василькову, я все-таки выполнила просьбу Матвея и сказала, что оперировать Регину Шелест завтра будет он, а не Филипп.

Дядя Слава покачал головой, давая понять, что не одобряет моего решения.

– Перестань, дядя Слава. Лучше Матвея никто не сделает, ты ведь понимаешь. А она, сам знаешь, через кого сюда попала – к чему объяснения? Я не смогу внятно объяснить, почему оперировал не он, а более молодой специалист, хотя рассчитывали вообще на меня. Давай не будем дразнить этого индюка из министерства, а? – попросила я, пытаясь закурить.

Васильков поднес зажигалку к кончику моей сигареты и пробормотал:

– Вот вечно ты… как руку-то сломала, не скажешь?

– Ой, – поморщилась я, отмахиваясь, – стыдно сказать – кулаком по столу на мужа стучала.

Васильков захохотал, откинувшись на спинку дивана.

– Ну, раз стыдно сказать, значит, не по делу стучала! Но ты бы поаккуратнее с руками-то, Аделина, не девочка ведь, сама понимаешь… да и возраст у тебя уже… кальция все меньше…

– Совсем хорошо! Мало мне гипса – так еще и ты старухой обозвал…

– Где ты это услышала? Я сказал, что уровень кальция в твоем возрасте…

– Все, дядя Слава, я поняла, таблетки куплю, – перебила я, затушив окурок. – Поеду-ка домой, обещала Матвею три дня постельного режима соблюсти, ничего не поделаешь, придется слово держать.

– Хоть кто-то на тебя управу нашел, – добродушно пробурчал дядя Слава. – Поезжай и не волнуйся, все будет нормально.

– Да я за это и не волнуюсь, у меня других причин для волнения достаточно.

Матвей ждал меня в ординаторской, сидел за своим столом и моделировал на компьютере лицо Регины Шелест после операции.

Я заглянула через плечо – без уродующей повязки актриса выглядела красавицей.

– Здорово вышло.

– Ты освободилась?

– Да. Слушай… а ведь у нее нос оперирован и подбородок, – наклонившись сильнее, сказала я и полезла в карман за очками. – Точно… смотри, имплант стоит.

– Стоит, – кивнул Матвей. – А она сказала только про нос, и то после того, как я спросил.

– Как думаешь – зачем врет?

– Мне нет дела. Это не влияет на ход операции и лечения, хочет скрывать – ее дело.

– Матвей.

– Что, Деля? – он аккуратно повернулся в кресле и оказался лицом ко мне. – Ты хочешь, чтобы я пытал ее каленым железом? С какой целью? Если у актрисы есть тайны – это ее личное дело. И потом – ты ведь хорошо знаешь, что иной раз углубляться в жизнь клиентов бывает даже опасно.

– Ты прав… извини.

Я сняла очки, убрала в карман, отошла к окну – дворник чистил снег в аллее, звук скребущей лопаты неприятно отзывался где-то в моей голове. Почему-то заныла рука, я подхватила ее здоровой, покачала, как ребенка.

– Я тоже закончил, поедем домой, – сказал Матвей, щелкая мышью и выключая компьютер.

– К Шелест не пойдешь?

– Зачем? Я ей все объяснил, у нее не возникло вопросов. Зайду завтра утром. А тебе пора в кровать.

– Угораздило выйти замуж за врача… довыбиралась, – пробормотала я.

Матвей не ответил, взял со стола свою сумку и вопросительно на меня посмотрел.

– Что?

– Ты переодеваться не будешь, что ли?

– Буду.

– Ну, так идем, пока тут снова все не собрались, не хочу видеть сочувствующие лица.

Вот этой фразой муж невольно выдал свое состояние, которое тщательно скрывал даже от меня. Меньше всего Матвею нужно было сочувствие и жалость – пусть даже коллеги не знали истинных причин происходящего. Мажаров всегда был слишком сильным и независимым, чтобы позволять кому-то видеть себя в моменты даже не слабости – растерянности, и я его отлично понимала.

– Так идем, я быстренько… – взяв его под руку, сказала я, и Матвей улыбнулся.

– Быстренько у тебя без моей помощи не получится.

– А ты и рад.

– Конечно.

– Имей в виду – теперь вся кухня на тебе, – сладострастно пообещала я, прижавшись к нему.

– Напугала! – фыркнул Мажаров. – Это самое простое. Кстати, в магазин бы нам заехать, напомни, а то опять проскочу.

Вынужденное безделье на первых порах всегда приносит некое подобие удовольствия – если бы не ныла рука, можно было бы наслаждаться своим состоянием в полной мере. Лежишь себе в спальне, под спиной гора подушек, под загипсованной рукой – тоже, рядом планшет с фильмом, переносной столик с чаем и печеньем, в кухне гремит посудой муж… ну, красота же! Но, как водится, такое блаженство обязательно бывает нарушено каким-нибудь нежданным визитером.

В этот раз им оказался Сева Владыкин, Оксанкин муж – уж не знаю, бывший или пока действующий.

Как ни странно, его визиту я обрадовалась куда больше, чем если бы это оказалась его дражайшая супруга.

– Ты проходи, Сева, я сейчас ей встать помогу, – пригласил Матвей, пока Севка снимал в прихожей ботинки и пальто.

– А что случилось-то?

– Да руку сломала моя грозная начальница, – рассмеялся Матвей, входя ко мне. – Ну что, горемыка, пойдем, поужинаем, вон и гость у нас.

– Гость – это даже хорошо, – спуская ноги на пол, сказала я.

– Погоди, я помогу, – Матвей быстро убрал подушки и поставил меня на ноги.

– Это лишнее, я же запястье сломала, а не ключицу.

– Не ной! – погрозил пальцем муж. – Что ты за человек такой… – но я уже была в кухне, где у окна обнаружился Севка в темно-синем свитере и измятых брюках.

– Привет светилу журналистики.

– Светочу, – поправил он, оборачиваясь, и лицо его мгновенно стало страдальческим: – Господи, Аделина… где тебя угораздило?

– Ну, ты ведь не хочешь медицинских подробностей? Так что ограничимся словом «перелом», хорошо? – Я обняла его одной рукой, стараясь не потревожить загипсованную. – А ты какими судьбами к нам?

– Мимо шел. Я тут неподалеку лекцию читал о городском благоустройстве, замерз как собака – помещение какое-то еле отапливаемое. Иду на остановку, думаю – а не зайти ли к вам погреться…

– Да и правильно зашел, – отозвался Матвей, аккуратно переставляя меня к столу. – Ты села бы, а то ненароком задену, будет больно.

– Нет, ты только подумай, Владыкин, за кого я в итоге замуж-то вышла! – притворно пожаловалась я, усаживаясь в угол, чтобы не мешать Матвею накрывать на стол. – Домостроевец же оказался!

– Ты сегодня второй раз жалуешься на собственный выбор, – заметил Матвей. – Это для тебя весьма странно.

– Переосмысливаю, – фыркнула я. – В тебе все идеально, Мажаров, кроме дурацкой привычки соблюдать врачебные назначения. Правда, это распространяется только на назначенное мне почему-то.

– Потому что ты-то точно бы ничего не соблюдала. Ты представляешь, Сева, она с такой рукой рвется в операционную, – пожаловался муж, расставляя тарелки.

Сева, прижав пальцем окурок в пепельнице, тоже сел за стол и покачал головой.

– Ну, она всегда была трудоголиком, вот сколько ее знаю. Но, Деля, с гипсом-то…

– Вот почему Мажарову все всегда верят на слово, а? И никому в голову не придет усомниться в его словах! А ведь я не оперировать собралась, а наблюдать за хирургом, которой передам своих клиентов – разницу чувствуешь? Куда мне – к столу с такой рукой? Она, конечно, не ведущая у меня, но делать-то ей я все равно ничего не могу.

– А-а… – протянул Сева. – Тогда понятно. Слушайте… к вам Оксана в последнее время не заезжала?

– Заезжала, – кивнула я, глядя на стейк из семги, который Матвей плюхнул мне в тарелку. – Там поменьше нет кусочка?

– Нет. Что за привычка спорить? Ешь, что дали.

Я закатила глаза, и Сева засмеялся.

– Он тебя подавляет, Делечка, это правда.

В его тарелку шлепнулся кусок еще больше, и я насмешливо произнесла:

– И не только меня.

– Ну, я-то добровольно съем и не пожалуюсь.

– Ты где живешь-то?

Рука Севы с вилкой на секунду замерла над стейком.

– То есть она сказала?

– Ну а ты как думал? Конечно. И про то, что ушел, и про то, что денег оставил. Вот я и спрашиваю – где сам живешь?

– Деля, – мягко сказал Матвей, положив руку поверх моей. – Дай человеку сперва поесть.

– Вот-вот! – тут же подхватил Владыкин. – Ты сперва накорми, напои, в баньку своди…

– Но на постельку на диване не рассчитывай, там теперь Мажаров спит, – засмеялась я.

– Да есть мне где ночевать, не по вокзалам шатаюсь.

– Ну и на том спасибо.

– У приятеля пока живу, он вдовец, квартира большая.

– Сева… ты в этот раз серьезно решил?

– Надеюсь, ты не станешь меня уговаривать вернуться.

Я пожала плечами.

– Не стану, это не мое дело. В прошлый раз я вмешалась только потому, что ей реально нужна была помощь, а ждать этого от ее матери было совсем глупо, ей самой помощь нужна. А две попытки суицида, сам понимаешь…

Сева вдруг отложил вилку и посмотрел на меня.

– Вот скажи тогда, чего ей не хватало? Я никогда ее не обижал, я на нее голоса не повысил – что бы она ни вытворила…

– Сева… мы сто раз об этом говорили. Она тебя просто не любит. Но ты не огорчайся – она никого вообще не любит, так уж устроена. Ты ведь слышал: «Я, мне, мне все должны, должны, должны»… А она никому и ничего не должна. Оксана – такой человек, она умеет только брать, а давать – нет. Да ей, в принципе, и нечего дать. Она избалованная, инфантильная… наверное, это плохо, что я так говорю о подруге, но ты-то знаешь, что и ей в глаза я говорила это сотни раз, – я потянулась за стаканом, в который Матвей налил мне отвар ромашки. – Сева, она ни с кем не сможет жить в браке – ну, в том смысле, который вкладывают в это слово. Брак – это когда двое, когда вместе. А не так, что один все время должен, а второй только получает. И дело не в тебе – ты-то как раз способен отдавать. Но как жить, не получая совсем ничего?

– Деля, ты давишь… – негромко сказал Матвей, но Владыкин вдруг замотал головой.

– Нет, Матвей, она права. Я и сам это понимаю, всегда, наверное. Понимал, с первого дня. Но – мне ее жалко. Она живет в каких-то фантазиях, постоянно что-то придумывает, пытается попасть в эту богему околокиношную – зачем? Столько трудов – и ни разу не заплатили. И этот режиссер… он же ее постоянно обманывает. Я несколько раз пытался с ней об этом поговорить – она слушать не хочет.

– А надо было с ним поговорить, – вдруг сказал Мажаров. – С ним, а не с ней. По-мужски прояснить ситуацию.

– Предлагаешь морду ему набить? – скривился Сева.

– Зачем? Можно ведь все решить разговорами. Человек с интеллектом в состоянии донести до такого же человека любую мысль – разве нет?

– И что я ему скажу? Оставь в покое мою жену?

– А хоть бы и так.

Сева только махнул рукой и снова взял вилку.

Я, признаться, тоже не могла представить себе этот диалог между Севой и Колпаковым. Да и в сущности – ведь это не Колпаков уводил Оксанку, она сама к нему сбегала, он не особенно-то и приглашал. Но, может, для мужского самолюбия думать иначе было бы приятнее? Зачем Севе лишний пинок в больное место – убедиться, что ему предпочли кого-то другого? Или я все привыкла мерить по себе? Хотя… что там мерить… меня не бросали мужчины – я делала это первой, быстро теряя интерес, убеждаясь, что не смогу быть рядом с человеком, открывая для себя в избраннике какие-то черты, с которыми ни за что не могла бы смириться.

Наверное, мне не стоит применять собственную мерку к ситуации Севы и Оксаны…

– Что с твоим лицом? – поинтересовался Матвей, и я вздрогнула от неожиданности – настолько погрузилась в себя, что не заметила, как вышел из кухни Сева, а Матвей пересел ближе ко мне.

– Что? Ничего, все нормально… а… Севка где?

– Нос пудрит, – засмеялся Матвей. – Слушай… что-то он совсем…

– Ты знаешь, при всей своей негативной составляющей Оксанка всегда следила за ним, как за ребенком. Он ведь даже не знал, где у него носки чистые лежат – она готовила ему одежду на завтра с вечера, выкладывала все на специальную стойку в комнате, чтобы ему оставалось только встать, одеться и пойти на работу, – вздохнула я, вспомнив, как подруга аккуратно разглаживала складочки на рубашках и наутюживала стрелки на брюках, чтобы Сева выглядел пристойно. – Наверняка теперь он в растерянности – я же помню, как они первый раз расставались, я к нему приехала – там ведь в квартире было как в бомжатнике. У него посуда закончилась, так он пластиковой накупил, чтобы выбрасывать…

Матвей смотрел удивленно – до брака со мной он прекрасно жил один, и в его квартире царил идеальный порядок, а уж возле плиты Мажарову вообще равных не было. Хотя Сева тоже отлично готовил, но то, что оставалось на кухне после, я даже вспоминать без содрогания не могла, а Оксанка, хоть и ворчала, но убирала этот бардак, возвращая кухне прежний вид.

Вернулся Владыкин, сел на свое место, весь как-то нахохлился, как замерзший голубь.

– Не знаю, как быть. К вам пришел, потому что вы друзья, и Оксану знаете хорошо, ничего объяснять не надо…

– Ты что же, думаешь вернуться? – тихо спросил Матвей, но Сева зажмурился и замотал головой.

– Нет! Ну, точно не сейчас… иначе она ничего так и не поймет.

– А она в любом случае не поймет, – резко сказала я, и Матвей укоризненно покачал головой. – Не поймет, Сева, разве ты сам не чувствуешь?

– И что? Разрешить ей совсем испортить себе жизнь, бегая за этим Колпаковым? У нее и так с психикой проблемы, ты-то знаешь, Деля… а он окончательно ее добьет, доломает. – Сева вдруг вцепился в волосы и пробормотал: – Я не могу этого позволить…

Мы с Матвеем переглянулись. Севкино чувство долга мешало ему трезво оценить человека, с которым он прожил долгое время, – но, может, так тоже можно? Может, он в их паре как раз тот, кто любит? И ему не надо ничего, а только чтобы Оксанка была рядом?

– Сева, так и не мучайся тогда, – сказал Матвей негромко. – Просто вернись домой и принимай ее такой, как есть, она ведь не изменится уже.

– Ты не понимаешь, Матвей. Деля тебе не изменяла, не уходила от тебя и не возвращалась потом с видом побитой собаки… Тебе не приходилось думать о том, придет она сегодня ночевать или нет. Я разрываюсь между жалостью к ней – и жалостью к себе, потому что это ведь не жизнь – так жить, как мы.

– И ты хочешь, чтобы мы за тебя выбрали, кого тебе жалеть? – жестко произнес Матвей, и я даже почувствовала, как он весь сжался, как пружина. – Тебе – взрослому мужику – нужен совет, кого выбрать – себя или жену? Может, пора уже повзрослеть, Сева? Может, хватит уже держаться за маменькину юбку?

Владыкин поднял голову и смотрел на Матвея совершенно ошалелым взглядом. Он, конечно, рассчитывал на мою поддержку, но я молчала. Во-первых, считала слова Матвея совершенно справедливыми и правильными, а, во-вторых, иногда меня тоже посещала мысль о том, что и Сева инфантилен, как Оксана, потому у них по определению не может быть гармонии в отношениях. Когда никто не желает брать ответственность и становиться взрослым, старшим – какая тут семья? Двое детей не могут принимать даже совместных взвешенных решений, не говоря уже об индивидуальных…

– Что, не нравится? – продолжал Матвей, прекрасно видя, какое впечатление производят его слова на Севку. – Ну, я не барышня тебе, чтобы льстить и приятные словечки произносить. Ты спросил совета – так получи. Поезжай домой, посади Оксану перед собой и спроси прямо – хочет она жить с тобой нормально или нет. И уже от этого отталкивайся, когда решение будешь принимать. А принимать, Сева, это решение придется именно тебе, раз уж так вышло, что ты мужчина в этой семье. И это тебе придется стать взрослым, наконец. Это все.

Матвей откинулся на спинку стула, потянулся за сигаретами.

Сева ошеломленно молчал, и даже рот у него слегка приоткрылся, так что вид у Владыкина был вообще не мужественный. Хорошо, что Оксанка хотя бы этого не видит…

И вдруг его словно подменили. Сева вытянулся, как-то подобрался, даже исчезло его уже довольно внушительное пузцо, обтянутое тонким свитером. Глаза заблестели, даже подбородок сделался почти что волевым.

– А ведь ты прав, Матвей, – произнес он медленно. – Ты совершенно прав… я сам должен… сам! – он выскочил из-за стола так стремительно, что мы слегка опешили, и бросился в прихожую, уже оттуда прокричал: – Ребята, спасибо! – и хлопнул входной дверью прежде, чем мы вообще успели как-то отреагировать.

– Что это было? – медленно спросила я, вытягивая сигарету из пачки мужа.

Он помог мне прикурить, пожал плечами.

– Мальчик Сева немного вырос прямо на наших глазах, – и мы расхохотались, привалившись друг к другу.

Ульяна

Напряженный и нервный день наконец-то закончился, Ульяна с облегчением выключила компьютер и еще пару минут посидела за столом, сложив перед собой сжатые в кулаки руки.

– Домой не собираетесь, Ульяна Борисовна? – спросил уже выходивший из ординаторской Авдеев, и она вяло откликнулась:

– Да… собираюсь…

– Устали? – сочувственно продолжал Игорь, и Ульяна почувствовала смущение – как будто он застал ее за чем-то постыдным.

– Нет, просто… какой-то день выдался…

Она встала, закинула на плечо ремень сумки.

– А вы домой, Игорь Александрович?

– Да. Планирую сегодня отоспаться. Кстати… может, перейдем все же на «ты»?

– Давай, – сразу согласилась она, удивившись, как легко выскочило это «давай».

– И хорошо! – обрадовался Игорь, открывая перед ней дверь, ведущую на лестницу в переход. – Все равно рано или поздно это произойдет, у нас тут по-простому в ординаторской, так что…

– У нас очень хороший коллектив, – искренне призналась Ульяна, даже не заметив, что говорит «у нас», словно вопрос об окончании испытательного срока уже решился. – И спросить можно, и посоветоваться… в прежней клинике было немного по-другому.

– Ну, у нас коллектив более-менее устоявшийся, все друг друга изучили. Да и к новым людям отношение нормальное, не в школе ведь. Ты домой сейчас?

– Да, тоже устала, хочу поспать, с мыслями собраться. Слышал же, что на меня свалилось сегодня…

– Это ты про Драгун? Наоборот, радуйся – такой шанс. Она своих только Мажарову бы доверила, но он, видишь, сам что-то не того…

– Тебе не показалось, что у него что-то произошло? – открывая дверку шкафчика, спросила Ульяна.

– Всем так показалось. Филипп даже у Аделины спросил.

– Он бессмертный, что ли? Я бы не решилась…

– Он не бессмертный, он среди фаворитов. Аделина с ним какую-то работу научную делает, помогает. Ну, вот он вроде как на правах приближенного… так она и его отшила, значит, что-то серьезное.

– Плохо… а кто завтра вместо него оперирует?

– Никто, он сам.

– А отстранение?

– Ну, я думаю, Аделина Василькова уломала. Кстати, ты с Васильковым иголки не выпускай, дядя Слава у нас мужик что надо, всегда поддержит, поможет.

– Буду иметь в виду, – улыбнулась Ульяна.

Они распрощались на парковке, Ульяна села за руль и, выпустив машину Игоря первой, двинулась следом, однако за шлагбаумом ее ждал сюрприз в лице Стаса с букетом темно-бордовых роз.

От неожиданности Ульяна резко затормозила, обдав Стаса снегом из-под колес, и неловко ткнулась в руль грудью.

Миронов, стряхнув снег, открыл дверку пассажирского сиденья.

– Ну, ты даешь, Улькин… хорошо, не занесло. Давай-ка лучше я за руль сяду, что-то мне с тобой боязно.

– Ты… ты вообще… как? – послушно выбираясь из машины, спросила она.

– Как сюда попал? Обычно – рейсовым автобусом с автовокзала. Правда, у вас тут такой знатный цербер на воротах, что не просочишься, – садясь за руль и регулируя сиденье под свой рост, засмеялся Миронов. – Пришлось по лесу погулять, но, к счастью, недолго, а то обморозился бы. Ну что – домой или, может, в ресторан?

В голове у Ульяны все завертелось и зашумело. События развивались слишком быстро, она не успевала толком понять, что произошло только что, а уже случалось что-то новое.

Еще вчера утром она считала, что Стас ненавидит ее за то, что произошло с ним много лет назад, но вечером он уже готовил для нее ужин в кухне ее квартиры, остался ночевать, более того… И вот он встречает ее с букетом цветов у шлагбаума клиники, приехав в мороз на автобусе за город… что вообще происходит?

«А что, по-твоему, происходит? – заговорил голос, и Ульяна мысленно застонала. – Ты думаешь, что нужна ему? Не будь дурой! Он просто решил тебе отомстить. Сейчас он сделает все, чтобы ты опять в него втюрилась, а потом бросит тебя, неужели ты не понимаешь? За что тебя любить? За то, что ты ему жизнь поломала? Ишь, расселся уже по-хозяйски! Ну, конечно – такую дуру облапошить – как у ребенка конфету отнять».

Ульяна зажала уши ладонями, наклонилась вперед, ткнувшись лбом в бардачок. Розы, которые Стас положил ей на колени, посыпались на пол.

– Уля, что с тобой? – обеспокоенно спросил Стас, притормаживая и съезжая с дороги на обочину.

Она только мотала головой и не отвечала.

Внутри все разрывалось – с одной стороны, хотелось, чтобы Стас немедленно вышел из машины и исчез, а с другой – чтобы никогда больше не уходил.

Ульяна хорошо запомнила то страшное ощущение, когда вернулась в клуб и поняла, что его там никогда больше не будет – как много лет не будет рядом вообще.

Иногда, когда в мужской раздевалке было пусто, она пробиралась туда, прижималась лбом к дверке его шкафчика и стояла так, словно бы уткнувшись в грудь Стаса – так, как делала раньше. Но вскоре этот шкафчик отдали кому-то из ребят, и Ульяна потеряла эту иллюзию близости с человеком, которого, возможно, никогда больше не увидит.

Сейчас она тоже испытала то самое чувство острой боли от потери и поняла, что ни за что не позволит себе больше пройти через это – она взрослая, и ни мать, ни отчим ей вообще не указ.

Ульяна выпрямила спину, вытерла слезы и, повернувшись к Миронову, твердо сказала:

– Мы поедем в ресторан. Прямо сейчас. А потом поедем ко мне.

Стас только головой покачал:

– Ох, изменилась ты за эти годы, Улькин.

– Что – такая я тебе не нравлюсь?

– Такая? Даже больше, – засмеялся он, снова выезжая на дорогу. – Только не пугай меня больше такими перепадами настроения, ладно?

– Я постараюсь.

– Ты так и не рассказал мне ничего о том, как у тебя… сложилось…

Они лежали в ее постели, переплетя руки, Стас курил, стряхивая пепел в стоявшее на его груди блюдце, а Ульяна, положив голову на его плечо, затаилась, ожидая ответа.

– Зачем тебе это знать, Улькин? Отсидел, вышел, вернулся… – он выпустил облачко дыма, погасил окурок и, убрав блюдце на пол, перевернулся на бок, не выпуская Ульяниной руки из своей. – Живу с матерью, работаю в автосервисе – это единственное, что мне оказалось доступно, хорошо еще, что руки тем концом, что надо, вставлены. Клиенты у меня в основном денежные, тачки дорогие пригоняют, платят хорошо.

– Почему ты не женился?

– Зачем? И потом…

– Стас! – перебила Ульяна, словно почувствовав, что он сейчас скажет. – Ну, не надо… я не поверю, что за столько лет у тебя не было женщины – или что ты все это время не мог меня забыть.

– Ну и не верь, – спокойно отозвался он. – Женщины были, конечно. А тебя никогда не забывал, все гадал – где ты, с кем ты… Особенно там, на зоне. Такие мучительные мысли были… Мать приедет на свиданку, я у нее спрашиваю – Улю не видела? Ну, она иной раз скажет, что нет, а иной раз и подкинет каких новостей… говорила, что в медицинский ты поступила, что потом в Москву ездила, что от матери съехала… я все просил, чтобы она адрес твой новый узнала, но она – ни в какую.

– Ее можно понять… – тихо произнесла Ульяна, перевернувшись и спрятав лицо на его груди. – Она меня никогда не простит за то, что случилось с тобой, и будет права. Я испортила тебе жизнь…

– При чем тут ты? Я сделал так, как посчитал правильным. И, случись это снова, я бы ничего не изменил.

Она удивленно посмотрела в его лицо – но Стас не шутил, говорил совершенно серьезно.

– И потом, Улькин, – продолжал он, свободной рукой поглаживая ее по волосам, – ты ведь никуда не делась. Вот ты, со мной лежишь, все как раньше. И замужем не была, ни семьи, ни детей – одна работа… Так зачем вспоминать прошлое? Давай лучше про будущее поговорим. Мы потеряли столько лет, но еще ведь не поздно… ты молодая, еще можем ребенка родить, а то и двух…

– Ты шутишь?

– А похоже? Я, может, только об этом и думал там, на зоне – выйду, найду тебя…

– Что же искал так долго?

Стас тяжело вздохнул, перевернулся на спину, потянулся за новой сигаретой.

– Страшно было… Я ведь толком ничего не знал, а адреса твоего никто не знал, я же в клубе у всех спрашивал, даже у Степаныча. Но тот вообще сказал: «Не трогай, мол, девку, не береди ей все в душе, она новую жизнь устраивает, карьеру делает». Вот я и подумал – зачем тебе я? У тебя другой круг общения, и вдруг – уголовник…

– Стас!

– Да ведь это так и есть, Улькин. Я нормально к этому отношусь, все понимаю…

Она вскочила, села на подогнутые под себя ноги и, убрав с лица прядь волос, уставилась в лицо Миронова.

– Никогда больше такого не говори! Никогда! Мне все равно, кто ты! Я знаю, какой ты, и это важнее! И мне плевать на то, что думают и говорят другие!

– Даже твоя мать?

– Тем более! Я больше не хочу делать вид, что мы семья, ездить к ним на чертовы пироги по пятницам! Я не могу больше жить в этом лицемерии! – Ульяна сорвалась с кровати, подбежала к окну и распахнула его настежь, словно в комнате было нестерпимо жарко, но Стас мгновенно оказался рядом, захлопнул створку.

– С ума сошла?! Мороз на улице! Успокойся, я тебя прошу… все ведь хорошо… мы взрослые люди, к чему на кого-то оглядываться? Давай жить так, как мы чувствуем, как сами хотим. Я обещаю, что никогда тебя не обижу, – он развернул ее к себе лицом и поцеловал.

Ульяна обняла его и вдруг почувствовала, что из противоположного угла комнаты на нее устремлен такой знакомый, тяжелый взгляд, от которого хочется съежиться и немедленно стать невидимой.

Регина

Я не спала всю ночь, даже забыв, что у меня операция. Совершенно не это беспокоило меня, а то, что до меня все-таки добрались. Кто-то сумел вычислить, что именно я причастна к исчезновению одной очень интересной вещи, за которую – тут можно быть совершенно уверенной – мне запросто отрежут голову, и неважно, будет при этом лицо прежним или нет. И теперь вопрос только в том, сказала ли что-то перед смертью Ариша… моя бедная Ариша, которой я, идиотка, предложила пожить в моем доме…

Нет, конечно, ее нашли бы и в ее собственной квартирке в Медведково, но, может, не так скоро, или я успела бы вызвать ее сюда… а так я только облегчила поиски людям, которым нужна я, а вовсе не Ариша. И теперь она в морге, а я – тут… и даже не могу представить себе, сколько времени у меня еще есть в запасе. Зиятдинов в СИЗО, да, но на свободе те, кто куда опаснее и могущественнее, чем он.

Когда в палату вошел Мажаров, я стояла у окна и смотрела на уже расчищенные дорожки внизу.

На звук открывшейся двери я обернулась и удивленно уставилась на хирурга:

– Ой… а я слышала…

– Не знаю, что вы там слышали, Регина Владиславовна, но операция ваша назначена на десять тридцать, – спокойно сказал он. – Как себя чувствуете? Готовы?

– Не знаю… – призналась я, возвращаясь на кровать. – Не спала совсем…

– Ну, это нормально. Ничего, под наркозом отоспитесь, отдохнете. Переживать не о чем, сделаем все аккуратно и хорошо, потом реабилитация – и сможете снова в кино сниматься, – полушутя произнес он, считая мой пульс. – Так… частит… ну, ничего, не критично… Не ужинали, надеюсь?

– Мне кажется, я и не обедала, не помню… – пробормотала я, подумав, что действительно не знаю, когда ела в последний раз. – Это плохо?

– Нет, но впредь попытайтесь все-таки не пропускать таких вещей, как обед, – улыбнулся Мажаров и поднялся с табуретки. – До встречи в операционной, Регина Владиславовна.

– Удачи нам! – вырвалось у меня, и я смутилась: – Извините…

– Ничего.

Он вышел из палаты, и я услышала его удаляющиеся по коридору шаги.

Часы показывали семь пятьдесят, до операции еще было время, которое я совершенно не знала, чем мне занять, чтобы не думать о том, что произошло с Аришей. Она, наверное, сейчас в морге… как же, наверное, ей было страшно умирать – в воде, понимая, что вот-вот захлебнется, и все закончится…

Я почувствовала, как по щекам побежали слезы, и справа стало больно – соль попадала на открытые раны, но это не могло сравниться с той болью, что сейчас копилась у меня внутри.

Наверное, я должна что-то сделать, что-то такое, чтобы люди, убившие Аришу, поняли – им тоже не отвертеться, у меня в руках такая бомба, что ее взрывом очень многих покалечит, а то и убьет. Да, я должна что-то сделать… и примерно уже знаю, что. Но для этого мне нужно отойти от наркоза – и черт с ним, с этим лицом, сейчас важно другое.

Да-да, точно… Здесь меня не будут искать еще долго, если, конечно, Ариша не призналась в том, где я. И я использую это время, использую так, чтобы суметь выпутаться самой.

Да, будет грандиозный скандал, скандалище… возможно, на моей карьере можно будет поставить крест, но и черт с ней – у меня достаточно денег, чтобы какое-то время вообще не работать. А дальше – посмотрим.

Анестезиолог встретил меня прямо по-дружески, много шутил, пока медсестра готовила капельницу, расспрашивал о съемках, предварительно, правда, попросив на это разрешения.

Это меня сначала удивило, но потом я поняла, что правило полной конфиденциальности распространяется и на врачей – они не должны подавать вида, что узнали клиента, если тот сам не позволил подобного.

Мы так заговорились, что я даже не почувствовала, как мягко уплыла в медикаментозный сон, а, очнувшись, не сразу сообразила, что операция уже закончилась, и я лежу в палате, а под рукой у меня – пульт с кнопкой вызова медсестры.

Правой части лица я вообще не чувствовала, словно она была намертво заморожена. Наверное, так и должно быть, главное, чтобы к ночи это добро не «оттаяло» и не начало доставлять неприятных ощущений.

Буквально через несколько минут пришла Женя, осмотрела меня, удовлетворенно кивнула.

– Проснулись? Отличненько. Что-то хотите? Водички, может?

Я еле заметно помотала головой – пить не хотелось. Хотелось спать, и я закрыла глаза, но Женя тут же потрясла меня за плечо.

– Нет-нет, просыпаемся, просыпаемся… вот так… – она ловко подсунула мне под плечи и спину специальную подушку-валик, дернула рычажок на кровати, и изголовье приподнялось, мягко усаживая меня в постели. – Хорошо… – Женя поправила одеяло, осмотрела повязку. – Сейчас позвоню Матвею Ивановичу, скажу, что вы проснулись.

Я хотела возразить, что еще не проснулась, но Женя уже убежала, да и язык мой словно распух во рту и не желал поворачиваться. В голове была странная легкость, словно все мысли испарились вместе с наркозом, я даже вспомнить не могла, что было до того, как меня повезли в операционную. Но, может, это и хорошо…

Когда вернулась со шприцем в лоточке Женя, я, с трудом разлепив губы, спросила:

– Женя… я не помню ничего… это нормально?

– Вполне, – засмеялась она. – Это вас еще просто не отпустило, к вечеру все будет в порядке. Давайте укольчик сделаем, а то скоро начнет болеть лицо.

– А… сильно болит?

– Говорят, у всех по-разному. Вы, если что, кнопочку нажмите, я приду.

Укол она сделала так незаметно, что я даже не поняла, почему ее рука накидывает на меня одеяло, но потом увидела лоток и в нем шприц без колпачка на игле.

– Женя… вы какая-то фея…

– Ага – добрая, с иглой, – засмеялась она. – Точно пить не хотите?

– Точно…

– Ну, тогда отдыхайте, сейчас Матвей Иванович придет. Если что – кнопочка на пульте, – напомнила она и упорхнула.

Я закрыла глаза и начала прислушиваться к ощущениям – нет, ничего, лицо словно деревянное, я его вообще не ощущаю никак. Если бы так было хотя бы до утра – вообще отлично, хоть поспала бы. Могу представить, как заболит, когда наркоз совсем отойдет…

Я начала дергать левой щекой, проверяя, все ли в порядке с ней, и за этим занятием меня и застал Мажаров.

– Лицевая гимнастика? – спросил он, присаживаясь рядом с кроватью.

– Да… правую половину не чувствую, хотела убедиться, что левая при мне…

– При вас и правая, не волнуйтесь. Все прошло очень хорошо, когда окончательно заживет – даже швов не найдете. Но с загаром придется быть предельно аккуратной.

– Я не фанатка. Говорят, это вредно, да и не очень модно.

– Правильно говорят. Знаете ведь выражение «аристократическая бледность»? Ну, вот. К лету обзаведетесь кружевным зонтиком, будете везде его с собой носить.

– Это обязательно? Я не фанатка всяких платьев и рюшей…

– Купите спортивный зонтик, – улыбнулся он. – Но беречься от лучей придется в любой одежде. Имейте в виду – даже самые тонкие и практически невидные шрамы загаром не покрываются, остаются белыми и выдают место операции.

Я вдруг посмотрела на него и серьезно сказала:

– Знаете, Матвей Иванович, а мне впервые в жизни стало плевать, узнает ли кто-то об операции.

– Да? Что за переворот в сознании? – удивился Мажаров. – Или это просто наркоз еще не совсем отошел?

– Это неважно… ну, в смысле – неважно вообще, кто и что подумает. Люди всегда найдут повод для сплетен, даже если ты очень стараешься им его не предоставить. А в моей профессии всегда слухов и сплетен куда больше, чем правды.

– У вас есть ко мне вопросы? – спросил Мажаров, аккуратно бросил взгляд на часы, и я поняла, что он торопится.

– Нет… спасибо, Матвей Иванович. У меня уже все хорошо.

– Пока еще не все, но непременно будет, это я гарантирую. А сейчас… извините, мне пора, – он поднялся. – Если что – не стесняйтесь, вызывайте дежурную сестру, а она, если потребуется, вызовет дежурного врача, сегодня Филипп Аркадьевич в ночь.

– Хорошо…

Мажаров ушел, а я протянула руку к задвинутым на окне жалюзи и дернула ручку, поднимавшую их вверх. В палате сразу стало солнечно и так светло, что я невольно зажмурилась – надо же, как снег сияет…

К вечеру я настолько осмелела из-за отсутствия болевых ощущений, что решила встать и пройтись по палате. Меня, правда, сперва здорово шатнуло, так, что я едва успела ухватиться за высокую кроватную спинку.

– Так, спокойно… – произнесла я, восстанавливая равновесие. – Без резких движений… аккуратно…

Я не знала, зачем мне вдруг так приспичило встать и бродить по палате кругами, то и дело хватаясь то за стены, то за мебель, чтобы не упасть. Голова кружилась, как в детстве на аттракционе «Ветерок» – такая большая карусель с креслами на цепочках, которые при наборе скорости летели высоко над землей.

Я очень боялась кататься на нем, но всегда оказывалась у билетной кассы раньше подружек, с которыми пришла. Учила себя преодолевать страхи… не скажу, что помогло…

Помню, на съемках какого-то сериала мне пришлось перелезть через перила балкона на четвертом этаже и стоять, держась руками сзади.

Дело было в том, что сценарист и режиссер вписали эту сцену ночью, и возможности пригласить каскадершу не было, а снять нужно – хоть тресни. Меня обвязали за талию веревкой, как-то закрепили ее в комнате, чтобы не было видно, плюс – всю эту «страховку» контролировали два здоровенных мужика из охраны ближайшего супермаркета – вот их найти и даже за работу им заплатить у режиссера возможность нашлась – но я все равно боялась даже дышать, а не то что текст произносить. Но спасибо – там было всего две реплики, и, отсняв сцену почти одним дублем, меня благополучно вернули на балкон, однако вечером я здорово напилась, потому что боялась лечь спать и увидеть во сне, как лечу на асфальт с чертова балкона.

Сегодняшнее мое состояние было примерно таким же, только вот напиться вечером мне не светило… но можно, конечно, попросить снотворное. Свой шаг с балкона я сделаю на днях.

Аделина

Матвей, вернувшись домой после проведенной операции, выглядел довольным и почти таким, как раньше.

Это меня очень обрадовало. Неприятности мужа всегда давались мне труднее собственных, потому что со своим я могла разобраться так, как считала правильно, а вот с тем, что происходило у Матвея, – нет. И бездействие угнетало меня даже сильнее, чем его.

– Меня завтра к следователю вызывают, – сказал Матвей, укладываясь на кровать рядом со мной.

– Тебе адвокат нужен, Матвей.

– Ерунда.

– Нет! – тут уж я позволила себе слегка повысить голос. – Без адвоката в этом случае ты вообще ничего говорить не должен.

– Аделина, я ни в чем не виноват – а привести с собой адвоката автоматически значит подтвердить собственную вину.

– Абсолютно ничего это не значит! Но адвокат не даст тебе наговорить того, от чего потом сложно будет отказаться.

– А что такого я могу наговорить? Я был дома весь вечер и всю ночь, я провожал Оксану до такси и расплачивался с водителем – это и скажу, пусть ищут таксиста.

– Не будут они искать. Им очень даже интересно на тебя это повесить – и шум заодно поднять. Не могу только понять, кому это выгодно.

– Кому угодно, Деля. Тому, например, кому твоя клиника приглянулась – или земля под ней, – Матвей закрыл глаза и забросил руки за голову. – Кому угодно, – повторил он спустя пару секунд.

– Знаешь что? – я села, поддерживая загипсованную руку. – Если на то пошло – так и черт с ней, с клиникой.

– Что? – не открывая глаз, переспросил муж.

– А вот что слышал. Кому-то что-то приглянулось – пусть забирают, но тебя трепать, как Тузик тряпку, я не позволю.

– Деля, ты говоришь глупости. Никогда не замечал за тобой таких эмоциональных, но совершенно не обдуманных всплесков. Клиника – это вся твоя профессиональная жизнь. Да и часть личной. И даже речи быть не может ни о продаже, ни о чем подобном. Слышать этого больше не хочу.

– Ты совсем как Васильков! Тот меня тоже постоянно обвиняет в том, что мне только клиника и интересна!

– Я не обвиняю. Я считаю, что у хорошего врача так и должно быть – на первом месте клиника, дальше все остальное. И поменьше эмоций, Деля, это вредно во всех смыслах. – Матвей рывком сел, повернулся ко мне: – Ну, разберемся как-нибудь, успокойся, пожалуйста. Я невиновен – меня не посадят.

– Очень смешно, Матвей. Рассказать, сколько таких невиновных сидит по этой статье?

– Мне это не особенно интересно. И я уверен, что доказательств у прокуратуры не будет. Их просто не может быть.

– Матвей… – я коснулась его плеча здоровой рукой. – Я отлично знаю, что ты невиновен, мне это не нужно доказывать. Но…

– И на этом остановимся, пока разговор не зашел дальше, чем мне бы хотелось, – он перехватил мою руку, повернулся и поцеловал ее. – Ты мне веришь, это главное. Что ты хочешь на ужин?

– Рыбу, – вздохнула я.

Но где-то наверху решили, что сегодня поесть рыбы мне не удастся.

Буквально через тридцать минут позвонил Васильков:

– Деля, прости, что дома беспокою, но случай срочный.

– Что такое?

– Мне только что позвонил прокурор. Его дочь попала в аварию, скальпированная рана головы, сильно задета левая глазница, левое ухо почти оторвано… он просит, чтобы ты приехала в клинику, девушку везет туда «Скорая».

– Я же с переломом…

– Деля, я прошу тебя – просто посмотри, что там.

И тут я сопоставила в голове эти слова – прокурор, его дочь, авария и тяжелые уродующие травмы – и мгновенно поняла, что буду делать.

– Так, дядя Слава, мухой поезжай в клинику, по дороге звони Ненашевой, пусть едет тоже, – распорядилась я, понизив голос. – Позвони Басалаеву, пусть готовят экстренную операционную и ждут меня, я буду через час. Все, отбой.

Не знаю, понял ли дядя Слава, что я задумала, но это было уже и неважно.

Я вышла из спальни, на ходу натягивая кардиган с широкими рукавами.

– Матвей, бросай все, мне надо срочно в клинику.

– Зачем? – удивился муж, разделывавший у раковины кусок семги.

– Там что-то экстренное, нужна моя консультация.

– Ты на больничном.

– Матвей, сейчас не время мериться крутизной! Я нужна в клинике, сама за руль сесть не могу. Не поедешь ты – я вызову такси.

Матвей шваркнул нож в раковину, вытер руки бумажным полотенцем, потом открыл воду.

– Пять минут.

По дороге я придумывала повод, по которому Мажаров должен будет остаться в ординаторской или в моем кабинете, но потом вспомнила, что все просто – приедет Васильков, а именно он отстранил Матвея от операций, так что только он и может разрешить ему вновь оперировать. Отлично…

Если я сейчас все правильно сделаю, то обо всех нелепых обвинениях можно будет забыть, и Матвей сможет спокойно работать, а я долечу чертову руку дома, не раздражая никого своим присутствием в клинике. Только бы получилось…

«Скорой» еще не было, это я выяснила на шлагбауме и предупредила охранника, чтобы пропустили сразу, без звонков, как и явно едущего следом прокурора. Слово «прокурора» я благоразумно заменила на «сопровождающую машину», чтобы избежать вопросов от Матвея.

– Ты пока в кабинете у меня подожди, там дядя Слава, – невинным голосом попросила я, когда мы припарковались и пошли в корпус.

– Я сегодня водитель, – усмехнулся Матвей. – Ну, хоть кофейку попью.

– Вот-вот…

В кабинете я при помощи Матвея переоделась в костюм и халат, сунула в карман очки и телефон и пошла в приемное.

Там уже фланировала от стены к стене бледная Ульяна Ненашева в хирургическом костюме, а из смотровой доносится грозный голос Василькова, распекавшего дежурную сестру за отсутствие какого-то набора.

– Здравствуйте, Ульяна Борисовна, – поздоровалась я, и Ненашева вздрогнула.

– Ой… простите, Аделина Эдуардовна, я в голове прокручиваю первую помощь при травме головы. Давно уже этого не видела…

– Ничего, расслабьтесь. Вам придется просто ассистировать, но то, что вы повторяете, очень хорошо.

– Ассистировать? – чуть нахмурилась она. – Кому? Доктору Василькову?

– Нет.

В ее глазах мелькнуло недоумение, она на секунду опустила взгляд на мою руку в гипсе.

– Ульяна Борисовна, возьмите-ка себя в руки, – жестко сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Все узнаете, когда придет время. Только прошу вас – ничего не говорите, только слушайте и отвечайте на мои вопросы, если они будут. Это понятно? Смотреть клиентку будем втроем, вы проведете полный осмотр, а мы с Васильковым постоим рядом для уверенности. И еще… – я выдержала паузу и добавила: – «Скорая» везет из автодорожной дочь прокурора, поэтому он сам тоже наверняка приедет и начнет тут всех стращать – ну, так уж у них принято. Вы ни на что не обращаете внимания, делаете свое дело и молчите. Все, что будет нужно, скажу я. Понятно? – она кивнула. – Отлично. И ничего не бойтесь, даже прокурорского ора. Он тут не начальство.

– Да, здесь стоит бояться ора Аделины Эдуардовны, – с порога пошутил Васильков, – и то только потому, что она не повышает голос, а если повысила – то нет времени слушать, сразу бегите.

– На этом наша маленькая юморина закончена, – отрезала я, выразительно посмотрев на дядю Славу.

Тот поднял вверх руки, признавая поражение.

– Смотровая готова, операционная тоже. Анестезиолог уже там. Делать кто будет?

– Ульяна Борисовна.

– Можно вас на минутку, Аделина Эдуардовна? – после паузы попросил Васильков, и я вошла за ним в соседний со смотровой кабинет: – Ты сдурела, что ли?! Я же сказал – это дочь прокурора!

– И даже если бы это была дочь премьера, оперировала бы ее Ненашева, – отрезала я. – Хочешь поспорить с моим решением?

Васильков внимательно на меня посмотрел и вдруг прижал ко рту ладонь, качая головой.

– Все понял? Ну и молодец, – я улыбнулась, подмигнула и вернулась в коридор к Ненашевой. – Ульяна Борисовна, – произнесла я внушительно, взяв ее под локоть. – Вы отличный хирург, я это знаю. Но сейчас ситуация такова, что доверить вам единолично операцию такого объема, как предстоит, я не могу, вы должны это понять.

– Конечно, – она вскинула на меня глаза. – Я бы поступила так же, доведись мне принимать подобное решение. Роль ассистента меня совершенно не огорчает, если вы об этом хотели поговорить. Я просто не могу понять, кому именно буду ассистировать.

– Сейчас все узнаете. Мне… – я запнулась, но решила, что с этой девушкой нет смысла играть в игры, лучше сказать, как есть. – Словом, мне нужно кое-чем помочь Матвею, и это зависит от прокурора.

– Я поняла. Все, что зависит от меня, я сделаю, не сомневайтесь.

– Спасибо, Ульяна Борисовна. И – не прислушивайтесь к тому, что будет говорить прокурор, в стенах этой клиники его слова никакого веса не имеют.

Она чуть улыбнулась и снова свела к переносице светлые брови, погружаясь в мысли.

Вскоре тишину парка клиники разорвали сирены, свет от мигалок заметался по аллее – «Скорую» сопровождала машина ГИБДД.

– Круто быть прокурорской дочкой? – подмигнула я Ненашевой, чтобы та хоть немного расслабилась. – Вон с каким эскортом привезли. Идем, Ульяна Борисовна, встречать.

Она вдруг сделала три резких маха руками – так обычно поступал Матвей перед тем, как войти в операционную, тряхнула головой и сделалась совершенно другой – собранной, сосредоточенной, с прямой спиной и поднятым вверх подбородком, мне даже показалось, что она что-то прошептала негромко.

Санитары ввезли каталку, рядом шел врач с пакетом от капельницы в руке, за ним – фельдшер с папкой и сам прокурор в расстегнутом форменном пальто и без шапки.

– Аделина Эдуардовна, как же хорошо, что вы приехали!

Я встала так, чтобы он не сразу увидел мою руку, буквально спряталась за Василькова.

– Добрый вечер, Владислав Игоревич. Вы, пожалуйста, здесь посидите, в холле диванчик удобный. А я к вам попозже подойду.

Мой тон не располагал к дискуссии, прокурор понял это сразу, а потому, погладив спутанные волосы лежавшей на каталке девушки, покорно двинулся в холл.

Мы же вошли в смотровую, санитары переложили девушку на стол, врач повесил пакет на подставленный медсестрой штатив и забрал у фельдшера папку.

– Докладывайте, – велела я и кивнула Ненашевой.

Та под бормотание врача «Скорой» облачилась в халат и перчатки, подошла к столу и начала осмотр.

Мы с Васильковым стояли чуть поодаль, но и оттуда было хорошо видно будущее операционное поле. То, что работы там непочатый край, определялось с первого взгляда… глазница разбита основательно, нужно выяснить, не повреждено ли глазное яблоко, ухо лежит практически отдельно, держится на тонком лоскуте.

– Отсекайте, – велела я Ненашевой, – и сразу на лед. Время есть, все будет хорошо, пришьем.

– Скальпель, Маша, – она протянула руку, и медсестра вложила в нее инструмент. – Лед, раствор, – лоток тут же оказался у нее возле руки, и ухо, обработанное раствором, легло на лед и тут же было накрыто стерильным материалом. – Готово, Аделина Эдуардовна.

– Хорошо. Что с глазницей?

– Верхний край орбиты сильно раздроблен, тут кругом отломки… яблоко вроде цело… левая стенка повреждена… правая без нарушений… – перечисляла Ненашева, то и дело убирая тампонами кровь. – Спинка носа сломана без смещения… Нужен офтальмолог.

– Уже вызвали, – отозвалась медсестра Маша, и я кивнула – протокол действий в таких ситуациях сестры приемного отделения знали наизусть и выполняли автоматически.

– Не слабо девушку тряхнуло, – пробормотал Васильков справа от меня.

– Скорее всего, не справилась с управлением, не была пристегнута, вылетела в лобовое, а глазница пострадала при ударе о телефон, – сказала вдруг Ненашева.

– Как это? – не поняла я и подошла ближе, надев маску.

– Я такое видела однажды… знаете, есть такие кронштейны, крепятся на приборную доску, чтобы телефон туда вставить и снимать видео? Ну, вот… только там был молодой человек. Удар о жестко фиксированный телефон пришелся как раз на глазницу, разворотило там все, примерно как у нее.

– Чем закончилось?

– Потерей глаза.

– Просто прекрасно… – пробормотала я. – Вот это вы сейчас отцу скажете. Пусть раз и навсегда отучит свою блогершу от таких видеосъемок.

– Я? – чуть испуганно переспросила Ненашева.

– Ну, вы же ее осматривали. Не бойтесь, я буду рядом, – ободряюще произнесла я. – Оцените степень тяжести.

– Состояние тяжелое, клиентка без сознания.

– Нейрохирурга вызвали? – спросила я у Василькова, и тот кивнул.

– Дважды, сейчас будет.

– Тут сочетанная травма, решать надо после консультации с ним и офтальмологом. Ушиб мозга как минимум, если не хуже.

– Давай все-таки дождемся специалистов, – попросил Васильков. – Обезболить не хочешь?

Но тут в смотровую вошел нейрохирург, на ходу закатывавший рукава халата.

– Она без сознания, какой смысл? Если очнется – обезболим, пока нет необходимости, – сказал он, бросив взгляд на неподвижно лежащую девушку. – Сейчас детально посмотрю, и решим. Маша, помогите мне.

Рассудив, что нас слишком много для небольшого помещения смотровой, я решила:

– Мы свое сделали, идем к папеньке. И не дай бог сейчас кому-то из вас испортить мне спектакль, дорогие коллеги, – предупредила я зловещим шепотом.

Лицо Ненашевой опять вытянулось, а дядя Слава, знавший меня с двенадцати лет, только плечами пожал.

В холл я вышла тоже за спиной Василькова, толкнула его в бок, чтобы начинал разговор первым.

– Эээ… ну что, Владислав Игоревич… – протянул дядя Слава, и прокурор вскочил с дивана.

– Ну?! Что там?! – однако взгляд его был направлен на меня.

– Дело сложное, Владислав Игоревич, – продолжал Васильков. – Лицо вашей дочери очень сильно пострадало, предстоит ряд сложнейших восстановительных операций. Наша клиника предоставит все необходимое, постараемся восстановить, но это займет много времени.

– Это я понял, – нетерпеливо перебил прокурор. – Аделина Эдуардовна, вы ведь сделаете все, чтобы Инна не осталась изуродованной на всю жизнь? Она ведь молоденькая совсем, двадцать лет… ей же еще жить…

И вот тут я вышла из-за спины дяди Славы, и прокурор увидел гипс на моей руке.

– Это… это что же..? – еле выдавил он. – Как же так?

– Ну что я, не человек? Сломала руку, бывает, – я пожала плечами. – А дочь вашу мы, разумеется, прооперируем. Вот хирург Ненашева Ульяна Борисовна, она осматривала девушку, она же и будет ее оперировать.

– Что?! – аж покраснел от удушья прокурор и рванул форменный галстук. – Вы издеваетесь?! Она же еще девчонка совсем!

– Прекратите истерику, Владислав Игоревич. Ульяна Борисовна – хирург первой категории, имеет сертификат и опыт работы в столице, – спокойно сказала я. – Я не принимаю на работу тех, кто не соответствует стандартам клиники. И не делю клиентов на обычных и элиту. А назначать оперирующего хирурга клиенту – моя прерогатива. Ульяна Борисовна, расскажите родственнику клиентки то, что сказали мне в смотровой.

Ненашева, к моему удивлению, прокурорского скепсиса в отношении себя словно не заметила, уверенно доложила о повреждениях и добавила о телефоне, едва не лишившем девушку глаза.

– Вот же зараза, – с досадой бросил прокурор, вытирая лоб ладонью. – Сколько раз говорил – не доведут до добра твои съемки! Нет! Блогерша! Мать ее… простите…

– Ничего, бывает. Итак, сейчас вам принесут разрешение на оперативное вмешательство, правила клиники и информированное согласие, вы все это подпишете – и можно брать Инну в операционную, там все готово.

– Погодите… Аделина Эдуардовна, можно вас на пару слов? – Прокурор аккуратно взял меня под здоровую руку и отвел в сторону. – Ну, вы же это не всерьез, да? – он кивнул в сторону Ненашевой.

– Абсолютно всерьез. Я же вам все объяснила. Сама я оперировать не могу, но постою у стола и проконтролирую.

– Нет, Аделина Эдуардовна, так не пойдет. Не можете вы – пусть оперирует ваш муж. Где доктор Мажаров?

– Доктор Мажаров отстранен от проведения оперативных вмешательств.

– Вот так раз… это почему еще?

– Не валяйте тут комедию, Владислав Игоревич. Мажаров под следствием, а то вы не знали?

– Погодите… под каким следствием, что происходит?! – По красному от напряжения лицу прокурора покатились градины пота.

– Его обвиняют в изнасиловании. Даже не в попытке.

– Что за чушь собачья?! – заревел он. – Какой идиот…

– Идиотка, – спокойно поправила я. – Какая-то малолетняя идиотка написала заявление, а какие-то взрослые идиоты в погонах его приняли и завели дело. Спасибо, пока не задержали, но подписку о невыезде взяли, так что даже нахождение в клинике для Матвея – нарушение этой самой подписки.

– Немедленно, сейчас же, сию секунду пусть кто-то привезет его сюда! Я не позволю, чтобы мою дочь оперировала молодая девчонка – даже под вашим присмотром!

– А вот повышать на меня голос не нужно, – по-прежнему спокойно ответила я. – И распоряжения отдавать в стенах моей клиники тоже буду я, а не вы. Мажаров отстранен. Все, точка. Он мог бы прооперировать вашу дочь – но так уж вышло. Ульяна Борисовна, мойтесь на операцию, я сейчас подойду. И распорядитесь, чтобы клиентку поднимали.

– Нет! – кинулся мне наперерез прокурор. – Мне нужен Мажаров!

– Мне тоже. И прекратите, еще раз говорю, выражать недоверие человеку, который сейчас будет спасать лицо вашей дочери.

– Аделина Эдуардовна! – совсем другим тоном взмолился прокурор, беря меня за здоровую руку и прижимая к своей груди. – Да поймите же… я не сомневаюсь, что эта девушка хороший хирург, раз работает здесь… хороший, а нужен отличный, высококлассный, такой, как вы или Мажаров. Что я могу сделать? Скажите – и я готов на все.

– Выясните хотя бы имя потерпевшей. Это все, что мне нужно. Мой муж невиновен, я могу это доказать.

– Да я не сомневаюсь в его невиновности! Он же порядочнейший человек! Узнаю и имя, и адрес, и все, что захотите, хоть сейчас, только пусть он приедет! Я отправлю сотрудников на машине, они его с мигалкой быстро привезут…

– Звоните следователю.

– Но…

– Звоните, пока Мажаров моется на операцию. Вам повезло, он привез меня сюда, сейчас я позвоню, и он спустится в оперблок. Но – только после вашего звонка.

Я видела, как укоризненно качает головой стоящий за прокурорской спиной Васильков, явно не одобряющий моих методов, но у меня не было другого выхода. Я рассчитывала поехать к этой девчонке сама и поговорить лично.

– Вы там что – совсем с ума посходили?! – орал прокурор в трубку. – Какая тебе еще экспертиза?! Чего экспертиза?! И?! Есть тест ДНК? И что? Так какого черта ты, придурок, мешаешь работать человеку, который в отличие от тебя пользу приносит и жизни спасает, а?! Экспертиза у него на руках, совпадений по ДНК нет – и дело до сих пор не закрыто?! Да я тебя завтра… нет, еще сегодня… сволочи! Я вам устрою проверку – мало не покажется! Чтобы утром все документы у меня на столе лежали! А Мажарову принесешь извинения лично, понял – лично! Приедешь сюда, в клинику, и будешь на брюхе ползать! Что?! Как?! Да я… я… – Прокурор покраснел еще сильнее, и я испугалась, что его сейчас хватит удар, и кивнула Василькову.

Тот быстро сходил в смотровую и вернулся со стаканчиком, протянул прокурору, и тот, кивнув, залпом опрокинул лекарство в рот.

– Дайте ручку и листок, – попросил он, прижимая трубку плечом к уху, и дядя Слава протянул ему свою и лежавшую на столике листовку клиники. – Вот, держите, Аделина Эдуардовна, тут фамилия, адрес… И… я приношу свои извинения за действия сотрудников. А завтра утром они сделают это лично.

– Это еще зачем? Обойдемся. Я получила все, что нужно, спасибо, – я сунула листовку в карман и взяла мобильный. – Мажарову об этом говорить не советую, – прокурор кивнул, и я набрала номер. – Алло, Матвей? Спустись в оперблок, тут нужна твоя помощь.

– Что случилось? – удивился он.

– Я тебя прошу спуститься. Ульяна будет ассистировать. Поторопись, Матвей, время… на льду лежит ухо, его бы неплохо успеть пришить на место.

Мажаров больше не задал ни одного вопроса, положил трубку.

Я перевела дыхание:

– Вы, Владислав Игоревич, домой поезжайте, жену успокойте. А я позвоню сразу, как только будет что-то понятно.

– Я точно тут не нужен?

– А вы хирург? Нет? Тогда точно не нужны. И расслабьтесь хоть немного, я вам обещаю, что прослежу за всем, и ваша дочь получит все, что необходимо. Утром вашей жене и вам выпишут пропуска, сможете приезжать в часы посещений. И не волнуйтесь, все будет хорошо. Инна в надежных руках.

Он как-то обмяк, сдулся, поправил воротник и, сунув в карман пальто галстук, пошел к выходу.

Я проводила его до машины, подождала, пока он вместе со своим эскортом скроется в аллее, и пошла на купол, наблюдать за ходом операции.

На куполе было прохладно, я пожалела, что не взяла с собой хотя бы палантин.

Сев на скамью, я посмотрела вниз – там уже лежала на столе прокурорская дочка, анестезиолог проверял аппараты, девушка была уже под наркозом.

В углу стояла, сжав перед собой руки в замок, Ульяна Ненашева, в большое стекло двери виднелась предоперационная, где спиной к дверям стоял у умывальника Матвей.

Глядя на сосредоточенную Ненашеву, я вдруг подумала, что со стороны все, что сейчас произошло в приемном, могло выглядеть не очень тактичным. Я использовала молодого хирурга как наживку, чтобы получить то, что мне нужно. Да, возможно. Но я не могла иначе. Девушка, лежащая сейчас на столе, в любом случае получила бы тот объем помощи, который ей нужен, даже если бы прокурор отказался сделать то, что я просила. Ненашева все равно была бы только ассистентом – я не доверила бы ей такой объем вмешательства, так как не совсем еще уверена в том, что она справится. Матвей так или иначе все равно бы оказался в операционной – потому что я не могу сделать этого сама. В конечном итоге всё равно все получили бы то, что есть сейчас – кроме меня. Мне пришлось бы изобретать новую возможность помочь мужу выпутаться из абсурдных обвинений.

Ульяна

Вызов в клинику прозвучал в тот момент, когда они со Стасом сидели в ресторане. К счастью, спиртное никогда не значилось в числе любимых видов досуга, потому Ульяна была совершенно трезва и мгновенно вскочила из-за стола.

– Стас, мне нужно ехать.

– Куда? – удивился он – время близилось к восьми часам.

– Срочно вызвали в клинику, звонил заместитель главного врача.

– Ты же не в больнице скорой помощи работаешь, какие вызовы могут быть на ночь глядя?

– К нам иногда привозят в тяжелых случаях, требующих моментального вмешательства… не понимаю, правда, почему меня, я же стажер, но ехать надо.

– Ну, раз надо, значит, поедем, – Стас подозвал официантку, расплатился и вышел вслед за Ульяной в холл. – Я тебя отвезу и дождусь.

– Я не могу точно сказать, сколько пробуду, а на территорию тебя без пропуска не впустят даже на моей машине. Так что поедешь… домой, – чуть запнувшись, сказала она и покраснела.

Стас открыл ей дверцу машины:

– Разберемся. Сейчас постараюсь дворами пробки объехать, чтобы побыстрее.

В клинике ее уже ждал Васильков, прохаживался в коридоре приемного отделения, куда велел Ульяне сразу же идти, когда звонил.

– Ульяна Борисовна, наконец-то.

– Я опоздала?

– Нет, вы вовремя, еще нет ни Аделины Эдуардовны, ни «Скорой».

– А что случилось?

– Аделина Эдуардовна объяснит, я сам не очень в курсе. Вы пока на всякий случай протокол осмотра тяжелой сочетанной травмы головы вспомните. Я понимаю, что такое вы вряд ли видели, но…

– Почему же? Я работала год в приемном покое городской больницы, такое тоже видела. Но вы правы, нужно как-то в памяти освежить, – сказала Ульяна и отошла в дальний конец коридора.

Протокол она знала – как знала и умела еще много чего. Но сейчас мешала сосредоточиться неизвестность – как всегда.

«Хорошо бы понять, почему вызвали именно меня, когда дежурит Басалаев. Васильков сказал – это распоряжение Драгун. Почему? Опять хочет меня проверить? Ну, пусть…»

Все, однако, оказалось куда сложнее. Мало того, что у Драгун был какой-то свой план, в котором Ульяне отводилась роль статистки, так еще и предстояло ассистировать Мажарову во время сложнейшей операции с участием офтальмолога и нейрохирурга.

Правда, Драгун, приехавшая в клинику чуть позже, отвела ее в сторонку и объяснила, чего именно сейчас ждет от нее, попросила не реагировать на происходящее и вести себя как обычно.

Ульяна кивнула, не сразу поняв, что имеет в виду шефиня, однако вместе с воем сирены «Скорой» все стало ясно.

В приемное вслед за каталкой влетел мужчина в форменном пальто и с порога начал качать права. Как оказалось, это был прокурор города, а на каталке в смотровую увезли его дочь, попавшую в автодорожную аварию. Вот эту девушку и предстояло осматривать Ульяне.

К работе она приступила спокойно, всегда умела собраться перед любыми сложностями и отодвинуть куда-то в угол свою стеснительность и неуверенность. Как обычно, скомандовав себе «ан гард!», как перед началом поединка, она провела осмотр, четко доложила о его результатах Драгун и Василькову и вышла с ними в коридор, предоставив возможность работать нейрохирургу.

Но вот разговор с взволнованным отцом оказался не из приятных, как и предупреждала Драгун. Прокурор брызгал слюной, выражал недоверие Ульяне, требовал, чтобы дочь оперировала сама Аделина, которая по какой-то причине все время стояла так, чтобы ее загипсованная рука не попадала в поле зрения прокурора. И только потом Ульяна поняла, для чего был весь этот спектакль. Драгун что-то было нужно от него, и получить это она могла только обещанием, что оперировать будет если уж не сама, то Мажаров.

Ульяна шла в оперблок, стараясь сосредоточиться на предстоящей операции. Вмешательств такого объема сама она никогда не проводила, так что возможность побыть ассистентом у Мажарова восприняла как подарок.

В операционной тот появился, когда клиентка уже лежала на столе под наркозом, а Ульяна, готовая начинать, ждала рядом. Следом появился нейрохирург – тоже готовый вмешаться, если придется, и офтальмолог, которому предстояло сразу определиться с возможной травмой глаза.

Операция длилась несколько часов, Ульяна все время была сосредоточена и четко выполняла все распоряжения Матвея, а когда поднимала на него глаза, то встречала его взгляд, полный одобрения, а то и легкий кивок, дававший ей понять, что все она делает правильно.

Это придавало сил, потому, когда, закончив, они вышли в предоперационную, и Ульяна увидела часы, даже не поверила, что провела у стола столько времени.

– Н-да… – протянул Мажаров, открывая кран умывальника. – Повозились…

– Но сделали же…

– У нас не было выбора, Ульяна Борисовна. От нас ждут результат – мы обязаны его выдать. Только так. А вы молодец, спасибо за работу.

В зеркале Ульяна увидела свое лицо – оно в один миг сделалось красным, как с мороза.

– Мне было полезно с вами поработать… – пробормотала она. – Вы, наверное, знаете, что мне достались все клиенты Аделины Эдуардовны…

– Знаю, – кивнул он. – И теперь точно уверен, что вы справитесь с любым из них. Тот, кто пережил такое, как мы с вами сегодня, уже мало чего испугается. Скажите честно, Ульяна Борисовна, дрожали поджилки? – усмехнулся он совсем по-дружески. – Там такой папаша… громыхал, наверное, в приемном?

– Пытался, – улыбнулась и Ульяна. – Но Аделина Эдуардовна его быстро утихомирила.

– Это она умеет. Ну что – идем, попьем кофе – и по домам? – предложил Мажаров, надевая халат. – Или вы тут останетесь?

– Не знаю… есть ли смысл вообще домой ехать…

– Да вот я тоже об этом думаю. Но, скорее всего, придется тоже остаться, вряд ли Аделина Эдуардовна захочет уехать сейчас. Значит, идем пить кофе к ней в кабинет, – решил Мажаров, пропуская Ульяну перед собой в дверь.

– К ней в кабинет? А ничего..?

– А что? Кофе у нее такой же, как везде, а кабинет ближе, – засмеялся Мажаров. – Посидим, обсудим план ведения клиентки, а там, глядишь, и утро.

– Матвей Иванович… – решилась Ульяна уже в переходе, – можно, я спрошу?

– Ну, спросите, Ульяна Борисовна, – в тон ей отозвался Мажаров.

– Правда, что у вас… неприятности?

– Правда. Что – уже судачат в ординаторской? Эх, а еще мужики…

– Ну, не то чтобы судачат… – начала выпутываться Ульяна, но Мажаров перебил:

– Да не переживайте, Ульяна Борисовна, это я шучу. Басалаев в глаза спросил, так что все нормально. Ничего, прорвусь, я крепкий.

Но Ульяне показалось, что в этих словах особой уверенности не прозвучало.

Драгун уже была в кабинете, и на большой спиртовке дымилась джезва, от которой по кабинету распространялся запах крепкого кофе.

– Ну что, волшебники? Собрали пазл? – без тени улыбки спросила она, здоровой рукой вынимая из шкафа одну за другой три чашки на блюдцах. – Не стойте в дверях, Ульяна Борисовна, располагайтесь вон на диванчике, ноги-то наверняка гудят.

Пробормотав благодарность, Ульяна села на диван и поняла, что сейчас уснет прямо здесь – только сейчас почувствовала усталость и слабость.

Мажаров налил кофе, бросил туда кусок сахара и поставил чашку на столик перед Ульяной.

– Спасибо, – машинально произнесла она, чувствуя, что едва может ворочать языком от навалившейся усталости.

– Вы пейте, а то уснете, – сказал Мажаров. – Может, все-таки домой поедете?

– Нет…

– А мне кажется, что вам необходим выходной, – вмешалась Драгун, курившая в приоткрытое окно. – Сейчас попейте кофе, переодевайтесь и поезжайте. Операций у вас на сегодня не назначено, я посмотрела график, так что отдохните, выспитесь, погуляйте – а завтра со свежей головой и новыми силами на работу. Тем более что я тоже завтра уже приеду, обсудим первую вашу операцию моей клиентке.

«Видишь? Тебе доверяют! – зазвучало в голове. – Ты можешь стать отличным врачом, блестящим – так зачем тебе растрачиваться на какого-то неудачника-автослесаря? Что может связывать тебя с таким человеком? Нужно быть с тем, кто заставляет тебя расти, тянуться вверх – а куда тебя может повести этот Миронов? Только вниз, на дно! Ты столько лет потратила на то, чтобы добиться того, что вот-вот получишь, и что же – из-за ничтожества спустить все это в канализацию?»

– Да замолчи ты, в конце концов! – зажав руками уши, заорала Ульяна, не отдавая себе отчета в том, где находится. – Слышишь, папа?! Я не хочу больше тебя слушать, не хочу! Все, что ты говоришь, ложь! Все, каждое слово! Я не хочу больше твоих советов, не хочу!

Она не замечала, как замерла с недонесенной до губ чашкой Драгун, как осторожно опустил свою на столик Мажаров и так же аккуратно встает из кресла, направляется к ней.

Она кричала и кричала, умоляя отца замолкнуть, а тот только смотрел на нее в упор, скрестив на груди руки, как делал всегда, если бывал недоволен.

Мажаров мягко обнял ее за плечи, развернул к себе и слегка встряхнул:

– Ульяна… Ульяна, успокойся… все хорошо… с кем ты говоришь?

– Вы… вы не понимаете… – она заплакала, закрыв лицо руками. – Пока он здесь, ничего не будет! Я должна слушать его – только так могу нормально существовать… он всегда знает, как для меня лучше… я так устала…

– Кто – он, Ульяна?

– Папа! Ну, вон же он стоит, у стола! Неужели вы его не видите?! Как он вообще сюда попал? Папа, ну, скажи хоть слово! – Она отняла ладони от лица и уставилась в пустой угол, мгновенно перестав рыдать, словно в ней переключили какой-то рычажок. – Что… что случилось? – она с удивлением посмотрела на все еще обнимавшего ее за плечи Мажарова, перевела взгляд на Драгун, присевшую на край стола и набиравшую номер на телефонном аппарате. – Что-то не так?

– Все хорошо, – мягко повторил Мажаров, убирая руки. – Вы просто переутомились, операция была сложная.

– Это Драгун, – заговорила шефиня, слегка отвернувшись. – Вы нужны мне срочно. Да, как можно быстрее. Спасибо, – она положила трубку и еле заметно кивнула Мажарову. – Ульяна Борисовна, вам отдых нужен. Предлагаю сегодня отгул взять.

– Нет-нет, что вы, не нужно, я в порядке! – заторопилась Ульяна, не совсем понимая, что происходит.

Похоже, она сказала или сделала что-то такое, что заставило и шефиню, и Мажарова решить, что после ночи в операционной ей лучше поехать домой.

Нет, этого нельзя допустить, что она – слабачка какая или в операционной впервые? Они оба тоже не спали, а Матвей еще и оперировал, хотя неизвестно, что легче – делать самому или наблюдать сверху…

Заломило в висках, Ульяна обхватила руками голову и принялась раскачиваться туда-сюда, не замечая, как переглядываются Мажаров и Драгун.

Сколько времени это продолжалось, она тоже не понимала, зато когда в кабинет даже не вошел, а, скорее, ворвался психолог Иващенко, Ульяна вдруг пришла в себя.

– Я никуда не поеду! – твердо заявила она.

– А я вас никуда и не зову, Ульяна Борисовна, – ответил Иващенко. – Мы можем поговорить здесь одни? – этот вопрос относился уже к Драгун, и та кивнула.

– Конечно. Мы пока пойдем, клиентку проверим.

Они с Мажаровым вышли, плотно закрыв за собой дверь, а психолог, по-хозяйски придвинув к дивану кресло, уселся напротив Ульяны.

– И теперь не хотите ничего рассказать?

– И теперь не хочу… но вижу, что придется… – Ульяна вздохнула и почувствовала, как щиплет в носу от подступивших слез. – У меня вся жизнь только что рухнула, Иван Владимирович… – прошептала она. – Совсем, окончательно – понимаете?

– Ну, я бы не стал так драматизировать. Давайте просто поговорим о том, что вас беспокоит. Нет ничего лучше и продуктивнее, чем взгляд на проблему со стороны – согласны?

– Знаете, Иван Владимирович, сколько раз я слышала подобные предложения от специалистов вашей профессии?

– Знаю, Ульяна Борисовна. И ждал, что вы не станете упираться и в трудный момент придете ко мне. Мы бы разработали с вами план, придерживаясь которого вы не дошли бы до такого состояния, в каком находитесь сейчас. Неужели вы думали, что мне будет достаточно вашего не совсем правдивого рассказа о строгом отце?

Она вскинула голову:

– И что же… вы… навели справки?

– Навел, Ульяна Борисовна, – кивнул Иващенко, перемещая ногу на ногу и обхватывая острое колено длинными пальцами.

– Значит, вы все знаете.

– Значит, все знаю.

– И… что теперь?

– А что теперь? Вы навредили только себе. Вам не стоило так сильно напрягаться, еще не войдя как следует в рабочий ритм, вот и все. Мы это поправим, я обещаю. У вас ведь нет никакой органической патологии, с вашей психикой все в порядке, просто есть небольшие, скажем так, загоны, от которых можно избавиться путем сеансов, только и всего. Странно, что раньше вы этого не сделали.

– Мой последний психолог считал, что это шизофрения…

– Напрасно. Вы ведь медкомиссию проходили хоть раз?

– Да, но… этот голос… он не так давно появился…

– Но ведь он не толкает вас вредить кому-то. Он даже стимулирует вас к совершенству – так ведь? Это, кстати, мне сказал ваш последний психолог, – Иващенко говорил ровным тоном, и Ульяна постепенно расслабилась, почувствовала, как все тело стало легким, а голова – светлой.

– Он критикует меня, но так, чтобы мне хотелось стать лучше, чем я есть. И только сегодня…

– Он что-то сказал вам о Стасе?

Ульяна вздрогнула, испуганно глядя на Иващенко, который оставался прежним – спокойным, непробиваемым, доброжелательным.

– Откуда вы знаете о Стасе?

– Я только что с ним говорил.

– Говорили? Но… где?

– Он всю ночь просидел в машине у шлагбаума, Ульяна Борисовна. А я узнал его по фотографии, которую мне показал ваш тренер.

– Вы и в клуб успели съездить? – произнеся это, Ульяна вдруг поняла, что не чувствует враждебности из-за вторжения в собственную жизнь. Наоборот, ей стало легче – не надо больше ничего скрывать, не надо недоговаривать.

– Конечно. И там мне о вас рассказывали только в превосходных степенях – и тренер, и те спортсмены, что вас знают.

– Вряд ли. Те, кто занимался со мной давно, меня ненавидят – из-за Стаса.

– Это не совсем так. Они вас не ненавидят – они вам завидуют, Ульяна Борисовна, – мягко сказал Иващенко. – Стас Миронов, которого все считали не только перспективным спортсменом, но и завидным кавалером, предпочел вас всем этим девицам. Более того… – тут он многозначительно посмотрел на Ульяну, и она, вся вспыхнув, поняла – надо говорить правду.

– Хорошо. Я вам расскажу. Только…

– Я постараюсь сделать все, чтобы убедить Аделину Эдуардовну не делать поспешных выводов. Но, думаю, это не понадобится. О вашем ночном геройстве говорят даже гардеробщицы, – улыбнулся психолог. – Так что… будем разговаривать?

– Будем! – твердо сказала Ульяна, отрезая себе все пути к отходу.

Регина

В утренних новостях о гибели Ариши, конечно, не сообщали. Думаю, даже не потому, что ее дядюшка подсуетился, а просто потому, что слишком уж незаметной она была, моя Ариша. Незаменимой, очень нужной – но незаметной. Наверняка даже в тусовке никто не знал о случившемся. Да и кому там вообще есть дело до другого?

Но мне теперь нужно ускорить процесс, пока до меня тоже не добрались. Я не могу быть уверена в том, что Ариша ничего не сказала, очень хочу – но не могу. Она была слабенькой, хрупкой, легко обижалась…

Господи, а я, свинья, так часто говорила ей гадости, подкалывала, язвила… действительно, только потеряв по-настоящему, безвозвратно, мы понимаем, как были несправедливы к человеку, когда он был рядом. И теперь уже ничего невозможно исправить, ничего…

Ариша-Ариша, прости меня, если можешь…

Даже то, что вчера мне сделали операцию, отошло на второй план. Сейчас не это было важно. Да, в конце концов, операция эта была нужна всего лишь для того, чтобы обеспечить себе алиби, теперь-то что юлить и скрывать правду от самой себя? Так что, черт с ней, с этой мордой, заживет, куда денется… Надо искать какого-то телевизионщика с громким именем, охочего до сенсаций, – только так я смогу убить двух зайцев сразу.

Как назло, у меня была проблема с запоминанием имен – этим всегда занималась Ариша, от меня же такие мелочи ускользали, я уже через час не помнила, кому давала интервью. Но ведь есть еще Макс Османов… Обиженный мною Максик. И вот он-то мне и поможет.

Помнится, Ариша говорила, что брат его работает на одном из федеральных каналов как раз в программе, занимающейся расследованиями громких и грязных делишек в разных сферах. И вот он-то мне и нужен.

Я быстро нашла в телефоне номер Максима и набрала, моля Бога, чтобы тот был уж если не на ногах, то хотя бы трезв.

И мне повезло – Макс снял трубку и сразу кинулся в атаку, даже не поздоровавшись:

– Регина! Ну ё-моё! Ты что, по слогам читала? Сколько времени нужно, чтобы прочитать по диагонали сценарий и понять, что роль писана для тебя? Меня Арсений каждый день трясет, как грушу!

Ну, положим, это вранье, и алкоголик Колпаков, трусоватый и влюбленный в себя, никого трясти не мог в принципе, это Максик себе цену набивает.

– Слушай, дорогой, ты уж прости… тут такие дела… мне было не до чтения, – начала я с надрывом в голосе. – Скажи, твой брат… – я сделала паузу, надеясь, что Османов догадается подсказать мне имя своего звездного братца, но тот не спешил. – Как его… вот же память…

– Ленька, – сжалился Максим.

– Да, точно! Леонид же… надо же, такое имя редкое, а я забыла… так как у него дела?

– Регина, ты в себе вообще? Ты мне звонишь, чтобы узнать, как дела у Леньки?

– Ты погоди кричать… тут такое дело… брат твой может сделать сенсационный материал, и тебе в этом тоже будет небольшой гешефт, Максим. Но мне нужно, чтобы ты срочно дал мне его номер.

– Ты определенно сдурела… да Ленька с тобой говорить не станет, его ваши актерские байки не интересуют.

– Макс, ты мне номер дай, а я разберусь.

– Сценарий прочитаешь?

– Клянусь, как только с братом твоим все решу – в ту же минуту сяду читать! – пообещала я совершенно искренне, хотя каждому, кто хоть раз видел меня на экране, мгновенно становилось понятно, что это не более, чем актерская игра.

Ни читать сценарий, ни сниматься в сериале по нему я не собиралась. Да и вряд ли Колпаков этого захочет, когда все, что я задумала, реализуется.

– Хорошо, – сдался Макс, – записывай.

Я схватила карандаш и салфетку с тумбочки, быстро записала телефонный номер:

– Максик, ты чудо! Целую нежно! – и сбросила звонок.

Немедленной реализации моего плана помешала медсестра Люба, вошедшая в палату с лотком, в котором лежали два шприца.

– Укольчики, Регина Владиславовна.

– Мне не нужно обезболивающее, спасибо.

– Это антибиотики, после операции положено. Как переночевали?

– Отлично, – буркнула я, ложась на кровать и готовясь к малоприятной процедуре.

Люба уколола совершенно незаметно, как это делала и Женя вчера, и я удивилась – их что, специально сюда подбирают, чтобы клиенты уколов не замечали?

– Завтракать в столовую пойдете?

– Если можно, пусть сюда принесут, я сегодня не хотела бы из палаты выходить, – попросила я, и Люба кивнула.

– Хорошо. Матвей Иванович будет попозже.

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке, – лицо медсестры осталось непроницаемым, и я так и не поняла, почему Мажаров задержался с обходом.

Когда за ней закрылась дверь, я, сев на кровати по-турецки, снова взялась за телефон.

Через пару минут напряженного ожидания в трубке раздался хрипловатый сонный мужской голос:

– Я слушаю.

– Леонид? Здравствуйте. Ваш номер мне дал Максим Османов, ваш брат. Меня зовут Регина Шелест.

– И что? – безо всякого почтения пробурчала телезвезда. – Вы знаете, который час? – и только тут я поняла, что в столице еще ночь, а Максим просто работает в такое время…

– Ради бога, простите, но у меня есть для вас информация.

– Какая, к чертям, информация среди ночи?! Что вы себе вообще позволяете, дамочка? И брат мой, придурок, телефоны раздает…

– Фамилия Зиятдинов говорит вам о чем-то? – перебила я, и акула криминальных сюжетов окончательно проснулась и даже, кажется, настроилась на рабочий лад:

– Режиссер? Тот, которого задержали по подозрению в убийстве жены?

– Он самый.

– Ну?

– Я могу предоставить вам неопровержимые доказательства причастности Зиятдинова и его жены к организации притона для педофилов.

Сказав это, я почувствовала, как у меня закололо в груди слева, словно туда воткнули сразу десяток тонких игл.

– Что?! Да вы соображаете…

– Я, дорогой Леонид, соображаю, потому что у меня на руках примерно сто двадцать восемь гигабайт видео, снятого именно там, – отрезала я, держась за грудь. – И в этих видео не только малолетние девочки. Там несколько высокопоставленных чиновников разных рангов. Так интереснее?

– Как вас найти? – сразу же стал деловым и собранным Леонид.

– Я сейчас не в Москве по понятным причинам. Но вы можете прилететь ко мне уже завтра утром, если возьмете билет на вечерний рейс. Я прохожу лечение в закрытой частной клинике, но вам выпишут пропуск, и мы сможем пообщаться. Флешку я отдам вам, а вы уж решайте, что с ней делать дальше.

– А в полицию не хотите отдать?

– Хочу. Но понимаю, что там ее мгновенно потеряют, отформатируют – и что там еще можно сделать с такой техникой. А мне нужно, чтобы Зиятдинов и его веселая компания оказалась за решеткой. И вы мне можете в этом помочь.

– Это будет бомба, уважаемая Регина, – помолчав, произнес Леонид.

– Очень на это рассчитываю.

– Говорите, куда мне лететь и где вас искать, завтра обсудим все лично.

«Ну, вот и все, – подумала я, положив трубку на кровать. Завтра все решится».

Мажаров пришел ко мне около двенадцати, и лицо его было какое-то темное, мрачное.

Задав все положенные в таких случаях вопросы о самочувствии, проведенной ночи и беспокоящих симптомах, он сказал, что через пятнадцать минут ждет меня в перевязочной, и вышел.

Поведение его показалось мне каким-то странным – такое впечатление, что произошло что-то, пока я тут пыталась решить свои вопросы.

Не утерпев, я нацепила парик и вышла в коридор, чтобы постараться хоть что-то узнать из обрывков разговоров персонала, например. Но не тут-то было – в этой клинике медсестры не трепали языками на посту, и если что-то обсуждали, то, похоже, делали это в своей комнате отдыха. Но по суете, происходившей в дальнем конце коридора, я сделала вывод, что там лежит кто-то важный.

В холле я столкнулась с мужчиной в прокурорском кителе под белой больничной накидкой – он спешил как раз в палату в конце коридора, и было непонятно, по службе он туда бежит или по личному делу.

Спрашивать у Любы, сидевшей за высоким барьером поста, было неудобно, да она и не скажет, конечно.

– Регина Владиславовна, пройдите в перевязочную, пожалуйста, – окликнула меня Люба, – Матвей Иванович уже ушел туда.

Я молча кивнула и направилась на другой этаж в перевязочный кабинет. Там остро пахло дезинфицирующими растворами, белый кафель на стенах вызывал во мне священный ужас – как вообще можно содержать его в такой девственной чистоте?

Мажаров в белой шапочке и маске стоял у стола, рядом с которым на маленьком передвижном столике раскладывала инструменты медсестра Света.

– Проходите, Регина Владиславовна, ложитесь лицом под лампу. – Мажаров показал рукой место, где должна была располагаться моя голова, а Света ловко придвинула небольшую скамеечку, с которой легче было забраться на высокий стол.

Я улеглась и почувствовала себя снова в операционной – совсем как вчера, разве что я в сознании, все вижу, слышу, могу отвечать.

– Будет больно? – спросила я, на всякий случай вцепляясь пальцами в края стола.

– Я же еще даже не начал, – заметил Мажаров, принимая из рук Светы какой-то инструмент. – Сейчас снимем повязку и решим, делать вам больно или не стоит.

– Ну и шутки у вас… – пробормотала я.

– Так… потерпите, сейчас… – но я даже не почувствовала того, как он снял с лица повязку. – Неплохо, неплохо… – бормотал он, осматривая то, что было сейчас вместо моей правой щеки. – Сейчас положим свежую повязку, и пойдете отдыхать. Но перед этим задержитесь, пожалуйста, нам нужно поговорить.

Я закрыла глаза, пока он обрабатывал швы и накладывал новую повязку, и все думала, о чем же именно он собирается говорить со мной. Наверняка о предстоящем реабилитационном периоде… а мне вот нужно пропуск заказать для Османова. И я не придумала, как его представить, кем. Если Мажаров хоть изредка смотрит телевизор, то это имя наверняка слышал – не могу же я сказать, что это мой любимый братец, например.

Выйдя из перевязочной, я остановилась в холле и принялась думать, кем же мне приходится известный журналист Османов.

– Регина Владиславовна, прогуляемся? – раздался голос Мажарова, который, уже без шапочки и маски, тоже вышел в коридор. – Давайте в реабилитацию сходим, в зимний сад.

– Это что – свидание? – хмыкнула я, направляясь вместе с ним к лестнице.

– Вроде того, – в тон мне ответил доктор. – Вам тут не скучно?

– Ну что вы. Я хотя бы высплюсь.

– Ой ли, Регина Владиславовна?

– Как это понять?

– Медперсонал говорит другое. Спите вы из рук вон плохо, свет у вас в палате горел даже сегодняшней ночью – и это после наркоза-то.

– Может, я боюсь спать без света? – без намека на шутку сказала я.

– А вот это уже ближе к истине.

– Матвей Иванович, что вы имеете в виду? Все какие-то загадки… спросите прямо, если есть о чем.

Мажаров покачал головой, но молчание хранил до самого зимнего сада. А вот там, усадив меня на самый дальний от входа диван, повернулся так, чтобы видеть мои глаза, и тихо спросил:

– Вы ведь сами сделали это со своим лицом?

Я на секунду растерялась:

– Что..? Вы о чем?

– Не надо, Регина Владиславовна, я понимаю, что вы можете изобразить что угодно, но и я ведь тоже неплохо делаю свою работу, а потому могу точно сказать – никто вам в лицо кислотой не плескал, вы сделали это самостоятельно. Аккуратно положили на щеку тряпку, смоченную в кислоте, да – но не в таком количестве, чтобы нанести своему лицу непоправимый урон. Вы все правильно рассчитали, все правильно сделали, и смыли все сразу водой, как того требуют экстренные меры. Но вы не подумали о том, что я, как пластик, да и Аделина Эдуардовна тоже, встречали в своей практике реальные ожоги от кислоты. Знаете, что сразу бросилось в глаза?

Я растерянно покачала головой, и он продолжил:

– Отсутствие брызг. Ни единой капли вокруг. Разумеется, вы об этом не подумали, вам важно было нанести такой ущерб, чтобы дефект был как можно меньше. И вы не стали плескать или брызгать – правильно, могли ведь задеть глаз. Вы использовали ткань. Все верно?

Я удрученно молчала. Да, черт возьми, он был совершенно прав – я не собиралась калечить свое лицо так, чтобы его пришлось кардинально перекраивать. Неглубокий ожог – вот все, что мне было нужно. И Аришин дядя, чтобы попасть в клинику, расположенную так далеко от столицы, как только возможно. Хорошая, дорогая клиника, где никто не расскажет о том, когда именно я сюда попала. Потому-то мне не нужна была полиция и шумиха в прессе – чтобы никто не смог точно сказать, когда именно это произошло.

– Регина Владиславовна, я не спрашиваю вас об истинных причинах, это не мое дело, – сказал Мажаров. – Но предупреждаю – если в этом есть хоть какой-то криминал и сюда приедет полиция, я не позволю Аделине Эдуардовне скрывать правду.

– Никакого криминала в этом нет – во всяком случае, я никого не убила. А вот моего агента Аришу – помните, мы с ней вдвоем приехали? – так вот ее убили. В моем доме. Утопили в бассейне, а до этого истязали, пытаясь, очевидно, узнать, где я. Так что криминал если и будет, то не я ему виной, – я почувствовала, как стали совершенно ледяными пальцы, так всегда случалось, если я сильно нервничала.

– Еще лучше, – вздохнул Мажаров.

– У меня к вам просьба, Матвей Иванович, – я вдруг поняла, что с этим человеком не нужно ни юлить, ни прикидываться, а лучше сказать все как есть. – Завтра сюда прилетит журналист из Москвы, Леонид Османов. Ему нужен пропуск и возможность поговорить со мной с глазу на глаз хотя бы пару часов.

– Представителям прессы к нам строжайше запрещено. Это правило установил не я, и не мне его нарушать, тем более что я с ним согласен.

– Я вам обещаю, что Леонид не станет снимать, он может даже оставить телефон там, где вы скажете – чтобы вообще никакой техники. Мне нужно просто кое-что ему рассказать, это очень важно. Я должна наказать тех, кто убил мою Аришу, понимаете? А я точно знаю, кто это сделал. Помогите мне, Матвей Иванович! – взмолилась я, с удивлением отметив, что вообще не играю, а говорю то, что на самом деле чувствую в эту секунду, и именно так, как оно рождается в моей душе.

– Опять играете, Регина Владиславовна?

– У меня нет сейчас ни сил, ни времени на игры. Погиб мой близкий человек, понимаете? И… – я секунду поколебалась. – А, да все равно ведь… В общем, Османов летит сюда за доказательствами того, что кое-какие чиновники замешаны в педофилии и в съемках детского порно. Эти доказательства у меня, я в этой клинике для того, чтобы подозрение в их исчезновении пало на меня не сразу. Но теперь уже все равно – Леонид успеет сюда раньше, чем те, кто за эти материалы готов убивать всех, кто попадется на пути. Так вам понятнее?

Я не знаю, чего хотела, какой реакции – но Мажаров остался совершенно спокоен и даже бровью не повел. Ну, собственно, чего еще от него можно было ждать – истерики, слез, воплей? Он хирург, наверняка видел кое-что пострашнее, чем потный толстый козел, занимающийся любовью с малолетней дурочкой, которой обещали, что она станет актрисой и «звездой».

– Хорошо, – произнес Мажаров, глядя поверх моей головы. – Я выпишу пропуск. Но ваш приятель должен пообещать, что название клиники не прозвучит нигде – иначе я подам на него в суд за проникновение на частную территорию.

– Матвей Иванович! – я смотрела на него с благодарностью, прижимая к груди руки. – Я вам клянусь – Леонид не упомянет даже названия города, потому что это может навредить и мне. Я же не собираюсь выступать свидетелем, неужели вы этого не понимаете? Я ведь до суда не доживу. Мне нужно тихо долечиться и уехать – на год, на два, сколько потребуется, пока шум утихнет. Только и всего. Я все продумала, не учла только, что не успею Аришу из-под удара вывести, просто не подумала об этом… собственно, это я ее оставила жить в моем доме… но я ведь не могла представить…

– Знаете что, Регина Владиславовна… мне совершенно не хочется знать больше, чем я уже знаю, – перебил меня Мажаров, поднимаясь с диванчика. – Более того… я всегда считал, что идти по головам даже ради высокой цели – это низко. А месть не всегда является двигателем для добрых дел.

– Месть? – опешила я. – Что… что вы имеете в виду?

Но Мажаров уже уходил из зимнего сада, только отмахнувшись от моего вопроса, как от чего-то совершенно неважного. Я так и осталась сидеть под огромной пальмой, мучимая единственным вопросом – как он понял?

Аделина

Выйдя из кабинета, я отошла ровно настолько, как позволили напряженные до предела нервы, и опустилась по стене прямо на пол, Матвей даже не успел меня подхватить.

– Деля, что? – присаживаясь на корточки рядом, он обеспокоенно заглядывал мне в лицо, а меня мутило.

– Кошмар какой-то… – пробормотала я, вытирая здоровой рукой лоб, хотя тот был совершенно сухим.

– Бедная девочка… – проговорил Матвей. – Аделина, а ведь это мы виноваты.

– Я знаю. Теперь ты понимаешь, почему я так настаиваю на этих предварительных визитах к психологу? И даже он в этот раз ничего не смог выявить заранее. Если бы Иван дал мне хоть намек на то, что с ней что-то не так, я бы не подпустила ее к столу вообще – а не то что устроила такой аврал…

– Деля, всего не предусмотришь. И потом – она ведь проходила и медкомиссии, и медосмотры, и никто ничего не выявил.

– А то ты не знаешь, как у нас проводятся эти медосмотры, особенно при поступлении в институт! Да и потом… мыло не ест – здорова. Как думаешь – это шизофрения?

– Думаю, что это просто сильный стресс. И потом… у нее явно какие-то проблемы из детства, она ведь отца увидела, не кого-то еще.

– У нее отчим, а не отец. Прудковский из горздрава.

– Но видела-то она отца и разговаривала с отцом. Вряд ли отчима она звала папой.

– Ну, почему? – вяло возразила я. – Такое часто бывает, особенно если с малых лет…

– Нет, Деля, тут другое. Кто-то из парней говорил, что это именно отец ее привел в фехтование, что он выбрал ей самый сложный его вид. То есть отец был в сознательном возрасте, не может она отчима папой звать, – настаивал Матвей.

– Да это ладно… что теперь с ней делать, вот вопрос. Я чувствую себя отвратительно, – призналась я, ловя руку мужа и прикладывая ее к щеке. – Ну, скажи… ты ведь тоже так думаешь?

– Нет. На ее месте мог оказаться Басалаев, Авдеев – кто угодно. И никто не поручится за то, как бы они себя повели. А Ненашева, кстати, отлично справилась, ты же видела. Она хирург от Бога, вот клянусь тебе. Я с таким ассистентом давно не работал – чтобы только подумал еще, а она уже делает. Нет, Деля, ты сделала все правильно. Просто у нее что-то еще и до этого произошло, вот и наложилось. Думаю, Иван разберется и все нам подробно расскажет. А сейчас… ну-ка, вставай, разлеглась тут среди коридора, а еще хозяйка, – он помог мне встать на ноги, отряхнул халат сзади. – Идем, посмотрим нашу неудачливую блогершу.

– С чего бы это неудачливую? Она в рубашке родилась – так глазницу развалить, а глаз цел, – возразила я, опираясь на руку мужа. – На месте папеньки я бы первое, что сделала, когда она соображать начнет, так взгрела бы ее хорошенько.

– Надеюсь, так и будет, – рассмеялся Матвей.

В палате, куда после операции поместили девушку, сидел Васильков. Он рассеянно смотрел на монитор и машинально отстукивал ритм ногой по тумбочке.

– Дядя Слава, ты чего тут? – удивилась я. – Может, домой поедешь?

– Еще чего? Я что, перетрудился? А вот ты бы ехала.

– Ну, это я сама решу. Как здесь? – я кивнула на неподвижно лежащую с забинтованной головой девушку.

– Вроде ничего. Если гематому нигде не проглядели – нормально все будет.

– Я вам дам – проглядели! Нейрохирург зачем толокся в операционной?

– Да я так, для острастки… – отмахнулся Васильков. – Показатели хорошие, надо будет попозже компьютерную томограмму сделать – просто на всякий случай.

Мне очень хотелось поговорить с ним о том, что произошло с Ненашевой, просто потому, что дядя Слава во многом заменял мне отца и советчика – как-никак ухаживал за моей мамой несколько лет и готов был даже взять на воспитание меня и моего брата Николеньку. Но мама выбрала хирургию, а не семейное гнездо, искренне считая, что в свое время совершила две ужасные ошибки, назвав их впоследствии Аделиной и Николаем.

И дядя Слава, как я теперь понимаю, любивший маму все эти годы, отступил – с ней вообще невозможно было спорить, можно было только признать ее правоту, и все. Но меня он продолжал поддерживать и принял приглашение работать в клинике, оставив хорошую должность в городской больнице. Именно он заступился за Игоря Авдеева, когда у того случился нервный срыв в операционной, именно дядя Слава уговорил меня дать ему еще шанс и вернуть на работу после психоразгрузки и курса терапии.

И я не пожалела об этом ни на секунду – Авдеев стал одним из лучших хирургов, начал даже собственную научную работу и уже хорошо продвинулся на этом поприще. А я могла просто выставить его из клиники…

Нет, мне жизненно необходимо поговорить с дядей Славой о Ненашевой, потому что я чувствую, что могу совершить ошибку.

– Ты не поговоришь со мной? – тихо спросила я, улучив момент, когда Матвей, наклонившись над головой прооперированной девушки, отвлекся на осмотр повязки.

– Конечно. После обхода?

– Я не знаю, в состоянии ли сегодня делать обход, – призналась я так же тихо, и Васильков посмотрел на меня удивленно:

– Ты не заболела? Рука в порядке?

– Да я про эту руку давно забыла. Тут дело в другом… давай выйдем, а?

Васильков тяжело поднялся со стула, и я вдруг подумала, что ему уже тяжело вот так, без сна всю ночь и еще весь день потом, у него больное сердце, и надо бы как-то аккуратнее…

– Матвей, мы отойдем, – сказала я, уже закрывая дверь палаты.

Мы спустились на первый этаж, сели на диван в холле, дядя Слава вытянул правую ногу вперед и помассировал колено.

– Ноет, зараза такая…

– Ты за всю ночь не присел.

– Ну, как это? А на куполе? Ты, похоже, даже не заметила, что я там тоже был, – усмехнулся он, продолжая разминать колено длинными крепкими пальцами с истончившейся от постоянного мытья кожей. – Никогда бы не подумал, что ты сможешь так сильно полюбить кого-то, Аделина.

– Ну, тут я не в маму, – невесело пошутила я. – Дядя Слава, я не об этом хотела поговорить. Понимаешь… мы после операции пошли ко мне – Матвей, Ненашева и я. Хотели кофе выпить, обсудить кое-что. И тут она начинает бормотать что-то, а сама в угол кабинета смотрит и явно так кого-то видит. Я от страха чуть из окна не сиганула, не будь Матвея в кабинете – вообще бы не знала, как себя вести. Представляешь – сидит молодая девка, смотрит в угол и спорит с кем-то, а там и нет никого… Хорошо, Матвей как-то сориентировался, сел рядом, начал что-то говорить, отвлекать, а я быстро Иващенко позвонила, тот приехал и сейчас с ней остался. А Ненашева через пару минут сделалась прежняя – и, кажется, даже не помнит, о чем вообще речь.

– Шизофрения? – спросил Васильков после паузы.

– Я не знаю… похоже, конечно, но… Мы с Матвеем тоже так подумали, хотя… в общем, что делать-то, дядя Слава? – я жалобно посмотрела на заместителя, ища поддержки и совета. – Она классным хирургом может стать, у нее прямо дар, как у Матвея. И вдруг – такое…

– Ты погоди выводы делать, – дотянувшись до моей здоровой руки, Васильков накрыл ее своей и слегка сжал. – Сегодня ты ей такой аврал устроила – тут мало кто бы головой-то не поехал. И прокурор еще с обвинениями, и девчонка эта с лицом в мясо, и ночь в операционной, а до этого Ненашева тоже работала… Погоди с выводами, Деля, пусть сперва психолог разберется. Если надо – давай ее тихонько в диспансер отправим, чтоб без лишнего шума, у меня там знакомых полно, помогут. Обследуют ее по полной, посмотрят, проверят – а там уж… Конечно, если подтвердится диагноз, к столу она не встанет больше. Но консультировать ведь сможет.

Я разрывалась. С одной стороны, терять такого перспективного хирурга было неразумно, а с другой… С другой были клиенты клиники, которых я не имею права подвергать опасности.

Да, дядя Слава прав, нужно ждать…

В диспансер Ненашеву ехать все-таки уговорили – дядя Слава лично пообещал, что все пройдет тихо, без огласки, и даже сам поехал с Ульяной, чтобы проследить за тем, как ее устроят.

Я тоже пообещала, что навещу ее в ближайшее время, и увидела, как в ее потухших глазах засветилось на миг что-то похожее на надежду. Мне же еще предстоял разговор с Иващенко.

Он начал сразу, без долгих предисловий, без объяснений и вводных – да и к чему все это, если я видела все, что предшествовало срыву, и сам срыв.

– Процесс нравственной ревизии, – говорил Иван, помешивая ложечкой кофе в чашке. – После гибели отца она сравнивает каждый свой шаг с возможной отцовской оценкой и старается этому соответствовать. Если же, по ее мнению, отец не одобрил бы этого, пытается «исправить» ошибки и заслужить прощение и похвалу. Он, как я понял, с самого детства был с ней не жесток, но строг и излишне требователен. И хотел сына, чего не скрывал. Вид спорта выбрал для дочери сам – довольно сложный. Возил на соревнования, контролировал тренировочный процесс, все в ее жизни подчинил этому. И она не пыталась бунтовать, вырываться – она просто приняла все это за норму. Но в какой-то момент не справилась. Я ведь еще после первого знакомства с ней начал справки наводить, – признался он. – Было в этой Ульяне что-то такое, на что я напоролся, как на камень, что-то, чем она никак не желала ни с кем делиться, боль какая-то. А с внутренней болью обязательно нужно работать, чтобы потом вот так не выходило… Мне с огромным трудом удалось найти знакомого, который познакомил меня со следователем, что вел дело об убийстве Бориса Ненашева.

– Об убийстве? – чувствуя, как закололо в кончиках пальцев, переспросила я, и Иван кивнул:

– Да. Его убили ударом рапиры в горло.

В моих глазах, видимо, застыл вопрос, потому что Иващенко покачал головой и успокаивающе сказал:

– Нет-нет, судя по материалам дела, это не Ульяна его убила. Ее приятель, Стас Миронов. В раздевалке произошла ссора, он проходил по коридору и услышал, как плачет Ульяна, ворвался и увидел, что мужчина держит ее за горло. В руках у Миронова была рапира, он сперва ткнул напавшего в спину, а когда тот развернулся, в шею. Миронову было восемнадцать, его, разумеется, укатали на полную катушку. Ульяна на суде не появилась даже как свидетель – лежала в закрытой клинике. Ей в то время было пятнадцать. Когда Миронова посадили, она спустя время вернулась в команду, однако долго там не продержалась – ее почему-то считали виноватой в том, что произошло. Вот тогда-то она карьеру и закончила, начала учиться, поступила в институт, хотя тренировки совсем не забросила, до сих пор ездит к тренеру. Но вот что интересно… – Иващенко умолк, сделал большой глоток кофе и уставился в окно.

– Иван Владимирович, ваша манера выдерживать театральные паузы всегда приводит меня в бешенство, – сказала я, в нетерпении вцепившись пальцами в край столешницы.

– А? – очнулся Иван, которому были свойственны вот такие уходы в себя в самый неподходящий момент. – Да-да… я поговорил с парой бывших сокомандников Ненашевой. Они убеждены, что это Ульяна отца убила.

– То есть? Ведь было расследование, экспертизы…

– Одна из девушек, Светлана Коршунова, утверждает, что Стас взял вину на себя.

– Ну, девушки в такой ситуации – не самые лучшие свидетели. Ненашева могла быть просто более успешной, чем они, либо пользовалась популярностью…

– Вы Ненашеву хорошо рассмотрели? – перебил он. – Чтобы быть популярной, у нее нет и не было никаких данных – ни внешних, ни внутренних. Да, согласен, не нужно быть записной красавицей, чтобы пользоваться успехом у мужчин, но ведь тогда нужно брать чем-то иным – харизмой, характером, интеллектом. А Ульяна Борисовна, при всем моем уважении, девушка довольно посредственная во всем. Да, она не глупа – но и только, ничего глубокого в ней нет. Внешность у нее тоже – средняя. В общем, как говорится, что-то серое в общих чертах. А Миронов, между прочим, красавчик, таких девушки обожают. Кроме того, ей было пятнадцать, а ему уже восемнадцать.

– И вы не допускаете, что между ними могли быть близкие отношения?

– Я Ненашеву об этом спросил напрямую – о возрасте начала половой жизни. Она сказала, что в девятнадцать. Правда, смутилась и занервничала, но ей по природе свойственно такое поведение – любой нетактичный или неловкий вопрос вызывает такую реакцию.

– И вы уверены, что она вам не соврала?

– А зачем?

– А вот как раз затем, что отец бы не одобрил. И – наверняка – не одобрил, когда узнал. Думаю, что ссора в раздевалке была как раз из-за этого. Она – несовершеннолетняя, Миронову – восемнадцать, у отца был повод злиться, согласитесь?

– А ведь верно… – Иващенко затеребил бейджик на кармане халата. – Скорее всего, отец узнал о случившемся, разъяренный, приехал в клуб, начал выяснять отношения с дочерью, а тут Миронов…

– Тогда выходит, что это Миронов убил Ненашева – услышал ссору, вбежал, увидел… то есть все так, как вы рассказывали.

– Думаю, что нет. Ульяна могла убить отца до того, как вошел Миронов, а он, увидев, что случилось, просто взял вину на себя, чтобы уберечь любимую девушку.

– Вы себе противоречите, Иван Владимирович. То у вас Ненашева – серая мышь, в которую популярный красавчик Миронов не мог влюбиться, а через минуту он уже берет на себя ее срок за убийство. Не клеится.

– Так я и не следователь, – слегка огрызнулся психолог, выпуская из пальцев бейджик. – Но вполне могло быть и так. В любом случае – жалко девку, пропадет.

– С чего бы ей пропасть? – возразила я. – Хороший хирург, талантливый.

– Если не проработает внутреннюю травму, ей не позволят оперировать. Будет комиссия, встанет вопрос о ее дееспособности.

– Вы с ума сошли?! Да она нормальнее большинства моих знакомых! Ей просто нужно отдохнуть и поработать с психологом. С вами, например.

– Можно и со мной, – кивнул Иващенко, убирая с колена шерстинку. – Но вы ведь видели, в каком она сейчас состоянии.

– Я же говорю – нужен отдых. Длительный, может, годичный или даже больше. Но я уверена, что Ненашева восстановится. И готова ждать.

Иван вдруг весь подобрался, как собака, учуявшая на охоте зайца, кинулся к окну, что-то пробормотал и выбежал из кабинета.

Я проводила его удивленным взглядом – определенно, количество странностей в клинике сегодня начало зашкаливать.

Закурив, я подошла к окну и увидела, как психолог, смешно размахивая руками, бежит в сторону шлагбаума, за которым виднеется силуэт припаркованной машины.

Через пару минут Иван уже возвращался к зданию, но рядом с ним шагал высокий, хорошо сложенный мужчина в распахнутой светло-коричневой куртке и черных джинсах.

– Господи, это еще кто? – пробормотала я, понимая, что Иван ведет незнакомца ко мне.

Это оказался тот самый Стас Миронов. Психолог не преувеличил, говоря, что Миронов – красавчик, так оно и было. Похоже, дополнительного шарма ему придавало еще и то, что даже тюремный срок не убил в нем уверенности в себе.

– Вот, Аделина Эдуардовна, знакомьтесь. Это Стас, – представил мне гостя Иван.

– Очень приятно. Располагайтесь, – я показала на диван, и Миронов, крепко пожав мне руку, сел, сбросив куртку.

– Расскажите, пожалуйста, толком, что с Улей. Я прождал в машине всю ночь, а теперь Иван Владимирович говорит, что она домой сегодня не вернется. Что происходит?

– Вы не волнуйтесь, Стас. Ульяна… ей стало плохо, нам пришлось увезти ее в другую больницу.

Миронов поднял на меня совсем больные глаза.

– Это то, о чем я думаю?

– Ну, я ведь не могу знать, о чем вы думаете, – я присела в кресло около дивана, Иващенко устроился на подлокотнике слева от Миронова. – У нее прежде бывали нервные срывы?

– Я не могу сказать, было ли это в возрасте старше пятнадцати… – Миронов чуть запнулся. – Дело в том, что я отбывал наказание и не виделся с Улей почти шестнадцать лет. Десять сидел, потом… потом думал, что у нее своя жизнь, где мне с судимостью нет места. Но в юности… знаете, у нее был такой отец… странный, что ли. Дрессировал ее, как собаку, все запрещал, все контролировал – учебу, тренировки, свободное время… Шагу ступить не давал. А мне она нравилась. Вот знаете, как бывает – за тобой носятся все девки в округе, а тебе западает в душу вот такая вроде бы неприметная девчонка, и тебе никто больше не нужен. И ты за нее готов на все.

– Даже на убийство? – негромко спросил Иван, и Миронов, повернувшись к нему, твердо сказал:

– Даже на убийство.

– Стас, а ведь вы лукавите, – произнес Иващенко. – Вы не делали этого. Я видел материалы вашего дела. Вы не могли убить Бориса Ненашева тем способом, что описан в результатах экспертизы. Вы высокого роста, а удар нанесен таким образом, что вам для этого нужно было встать на колени.

В глазах Миронова засветились злые огоньки, и я всерьез испугалась за Иващенко – зачем он говорит это, зачем провоцирует? Неизвестно, как себя поведет человек, отбывший такой длительный срок в зоне.

– Да, вы правы, – вдруг сказал Миронов, но повернулся при этом почему-то ко мне. – Я не убивал его, это Улька сделала. Когда я вбежал в раздевалку, он уже лежал в крови и хрипел, а она стояла рядом, и в руке у нее была рапира. Я быстро сориентировался… ну, не мог я позволить ей попасть в тюрьму, да еще на малолетку – она бы не выдержала. А я ее любил… и сейчас люблю, и всю жизнь любил. И никому не позволю ее обижать! То, что тогда случилось, уже неважно – я отсидел, все закончилось. Ничего хорошего бы все равно не было, он рано или поздно довел бы ее до чего-то подобного своими придирками. Но меня могло рядом не оказаться… А так… я придумал все от начала до конца, заставил Ульку это вызубрить и повторить следователю и всем, кто будет спрашивать, объяснил, что так надо… ну, а там уже и мамаша ее вмешалась, и любовник этот ее из горздрава… Отец ведь Улькин вообще не замечал, что в семье делается. Жена от его тирании налево побежала, роман завела, все, кажется, знали, только дядя Боря не замечал или не хотел замечать. Он на Ульке сосредоточился, ломал ее, как мог. И в смерти своей сам, в общем-то, виноват. Ну и я, конечно… – Стас умолк и облизал сухие губы.

– Чаю хотите? – предложила я, вставая. – Или, может, кофе?

– Чай лучше…

– Сидите, Аделина Эдуардовна, я сам. – Иван отошел к столику с кофемашиной, принялся готовить чай.

– Он ведь узнал, что мы с Улькой… ну… – произнес Миронов, опуская голову. – Я жениться на ней хотел, когда немного подрастет, и женился бы непременно, увез бы от дяди Бори, спрятал. Но… не знаю, как, но он узнал, из-за этого они и ругались в раздевалке. Он тогда прибежал откуда-то, злой, как черт, только что дым из ноздрей не шел, искал ее. А потом в раздевалке ударил по лицу несколько раз и в живот, это она мне рассказала… А уж когда за горло схватил – она до рапиры дотянулась и снизу… в горло прямо. И тут я… она. Кажется, даже не сразу поняла, что сделала, стояла и смотрела на рапиру, как по ней кровь стекает – тонкая такая дорожка, еле заметная… И я сразу решил, что на себя возьму, я мужик, мне легче будет… забрал рапиру, ткнул его еще в спину – ну, вроде как с этого началось… вот и все. Спасибо, – взяв из рук Ивана чашку с чаем, он сделал большой глоток. – Кстати, следователь тоже на это несоответствие моего роста и характера нанесенной травмы упирал. Но я через мать записку передал Улькиной матери, попросил, чтобы ее этот хахаль как-то повлиял. Ну, видно, удалось, раз я укатил лес валить, – невесело усмехнулся Стас. – Вот так… а Ульку они в больницу упекли, почти год продержали.

– И… как же вы… сейчас встретились? – спросила я, испытывая к этому человеку одновременно безмерное уважение и жалость.

– Случайно. Я даже не знал, что она живет на одной улице со мной. Искать не пытался, когда вышел, хотя письма писал с зоны – каждый месяц. Но ей, понятно, их даже не показывали. Я же думал – она замуж вышла, детей родила, так зачем себе бередить рану? И вдруг в супермаркете наткнулся на нее… знаете, оказывается, можно всю жизнь любить одного человека, даже если при этом вы не вместе, – он сказал это так искренне, что у меня защипало в носу. – И вот она стоит передо мной, а я понимаю – нет у нее никого… и это значит только одно – я должен быть с ней, потому что это то, чего я хотел там, на зоне, все эти годы. Ну и… а вчера она вдруг заговариваться начала, вроде как сама с собой и в то же время как будто с кем-то. Ну, я решил, что устала просто – все-таки хирург, работа тяжелая, ответственность…

– А сегодня, Стас, она сорвалась окончательно, – произнес Иван. – Ей придется лечиться какое-то время, а дальше… дальше будет видно. Но вы ей сейчас очень нужны.

– И я у нее буду, уж поверьте, – твердо произнес Миронов. – Я теперь ее не упущу.

Я посмотрела на него и поняла – нет, этот человек не врет и не говорит таких слов просто ради того, чтобы хорошо выглядеть. Он действительно будет рядом с Ульяной и поможет ей во всем. И с его помощью она, конечно, выкарабкается.

Регина

Приезда Леонида Османова я ждала так, как дети ждут новогодних подарков.

Именно от него сейчас зависело, найдут ли, накажут ли тех, кто убил мою Аришу. Это все, что я теперь могу сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед ней.

Я, Регина Шелест, обязана сделать это. Ведь, в конце концов, я делаю это еще и для себя. Потому что Мажаров прав – я мщу. Мщу людям, сделавшим меня той, кто я есть сейчас. Они даже имя у меня отняли.

Когда-то давно, в детстве, я жила в Санкт-Петербурге, и меня звали Ларисой Гражинской. Моя мама страшно гордилась тем, что происходит из древнего польского рода, а потому не стала менять фамилию в браке и мне отцовскую тоже не дала. Брак был недолгим, несчастливым и закончился в один день, когда папа собрал небольшой чемоданчик и навсегда исчез из нашей жизни. Ну, это мама так говорила.

Уже повзрослев, я нашла на антресолях целую коробку его писем и квитанции о почтовых переводах – он исправно платил алименты и все время интересовался моими делами.

Разумеется, это от меня скрывали, внушая, что отец думать обо мне забыл. Став старше и обнаружив его письма, я только кивала и делала вид, что верю.

Мать, из-за беременности бросившая театральное училище и вынужденная работать билетером в Мариинке, куда попала по страшному блату, всегда хотела реализовать свои актерские амбиции, но выбрала для этого странный способ – меня.

С самого детства она водила меня на всевозможные кастинги, пробы и прочие просмотры, надеясь, что меня заметят и возьмут хотя бы в рекламу.

Я же… никогда я не бредила актерской карьерой, ну, не нравилось мне проживать чужие жизни, выдуманные кем-то, я хотела своей собственной. И не нравилось мне, когда на меня смотрели совершенно чужие люди, словно бы оценивали, прикидывая, гожусь ли.

Я зажималась, путала слова сперва в детских стихах, потом в баснях и отрывках из пьес. Мать злилась, больно щипала за руку, всю обратную дорогу шипела и обзывала. Наказывала она меня тоже изощренно – неделями молчала, ходила, как мимо пустого места. Потом снова подворачивалось объявление о пробах, мать сменяла гнев на милость, подсовывала очередной кусок текста, помогала учить, подсказывала, подавала реплики за партнера, если было нужно.

Эта бесконечная карусель продолжалась до того самого дня, когда меня неожиданно взяли в молодежный сериал. Было мне тогда уже четырнадцать, но выглядела я лет на одиннадцать-двенадцать – детское круглое лицо с пухлыми щеками, курносый нос, веснушки, маленький рост. Для роли это оказалось то, что нужно.

Мать воспарила. Она, не стесняясь, строила планы на дальнейшую жизнь, мечтала, как после этого сериала меня позовут в другой, третий… как меня заметят режиссеры уровнем повыше, пригласят сниматься в серьезном кино, как мы поедем на кинофестивали, за границу, как на мои гонорары она сможет купить дом у моря… А речь-то шла всего лишь о второстепенной роли забитой девочки-подростка, несколько эпизодов – какой там «Оскар»…

Когда начались съемки, я вдруг почувствовала себя лучше – мать на площадку не пускали, ей пришлось с этим смириться. И я смогла немного раскрепоститься и делать все, что требовалось.

Режиссер, привлекательный седоватый мужчина лет сорока, был мной доволен, часто после отснятой сцены подзывал к себе, хвалил, объяснял, что потребуется для следующего эпизода.

Я в свои четырнадцать вообще не воспринимала взрослых мужчин как объект возможной опасности – ну, какую опасность может представлять человек, который тебя чему-то учит, например? Многие вещи мне и в голову не приходили.

Да и Марат Ринатович – так звали режиссера – был предельно вежлив, не проявлял ко мне какого-то повышенного интереса и разговаривал только о том, что касалось моего участия в сериале. Он был женат, его супруга, очень молодая привлекательная блондинка, сценарист, иногда приезжала за ним после съемочного дня на ярко-красном автомобиле.

Если Марат Ринатович еще не закончил, она сидела, открыв дверцу и спустив на землю длинные ноги в сапогах на высокой шпильке, и курила, выпуская дым колечками.

Мне она казалась очень красивой, почти богиней, и я понимала, что мне никогда такой не стать, а потому даже завидовать этой женщине с моей стороны глупо – это как проникнуться завистью к одной из танцовщиц Дега, например.

Мама же все равно была на седьмом небе от счастья – сериал, в котором я начала сниматься, был очень популярным, его крутили в самый прайм-тайм, и лица актеров то и дело мелькали в рекламах разных товаров и услуг.

Мне кажется, тогда мама уже все спланировала – и какой именно дом на море купит, и какую машину, и в каких бутиках станет покупать себе вещи. Себе – потому что я в ее планах значилась только как кредитная карточка. У других для этого был муж, а у нее – я, раз уж ей пришлось растить меня в одиночестве и вкладываться в мое образование.

Мама считала, что теперь я должна из кожи вон вылезти, чтобы обеспечить ей совсем иной уровень жизни. Должна – потому что…

Я никогда не задумывалась, почему именно, я принимала эти слова о долге как… должное, вот же парадокс.

Мне не приходило в голову, что может быть иначе, и в других семьях детей не попрекают куском хлеба, новым платьем, новой парой туфель – их просто покупают, потому что старые стали малы.

Мне же на всякий случай приходилось скрывать от мамы, что туфли жмут – иначе мог разразиться скандал с воплями и оскорблениями, словно я могла как-то повлиять на процесс своего роста.

С появлением в моей жизни съемок в сериале мама немного изменила свое отношение ко мне – ну, понятно, курицу, несущую золотые яйца, лучше все-таки оберегать и хорошо кормить.

Объяснялось еще это и тем, что, посмотрев, как я справляюсь со своей ролью, режиссер распорядился написать еще несколько эпизодов с моей героиней, сделав ее таким образом полноценной героиней второго плана.

Теперь я чаще появлялась на экране, мне, соответственно, подняли зарплату, а уж когда моя героиня, заучка Ася, стала популярной у зрительской аудитории, мама ринулась в наступление. Она встретилась с продюсером, о чем-то долго с ним разговаривала, и итогом этого разговора стал перевод моей Аси на следующий сезон из второстепенных героинь в главные.

Теперь моя роль стала большой, текста прибавилось, как и рабочих часов. Я практически перестала ходить в школу, брала домашние задания по телефону у одноклассниц и кое-как делала их буквально на коленке в перерывах между съемок.

Но мама вообще не считала это проблемой – важно было то, что я наконец-то мелькаю на телеэкране, остальное – ерунда. Она умудрилась пристроить меня еще в рекламное агентство, и мне приходилось еще бегать по кастингам для рекламы всего, что только можно рекламировать – от продуктов до средств гигиены. Финансовая жизнь моей маменьки забила ключом…

Прошел год, сериал стал еще популярнее, моя героиня – одной из ключевых, а я – практически такой же «звездой», как те ребята, что исполняли главные роли еще со старта сериала.

Однажды Марат Ринатович вдруг попросил меня задержаться после смены и дождаться его.

В кои-то веки нас ждали два выходных дня, была весна, все уже зацвело, отчаянно хотелось за город…

И тут, словно добрая фея, Марат Ринатович предложил мне поехать завтра к нему на дачу. Разумеется, с его женой и еще вторым режиссером, кастинг-директором и главным оператором.

Я немного опешила – взрослые люди, куда мне, пятнадцатилетней, в их компанию? Но режиссер настаивал, даже предложил спросить разрешения у мамы.

Это меня укололо – что я, совсем малолетка, чтобы у мамы отпрашиваться? Но потом, подумав, я согласилась – чтобы не было скандала.

К моему удивлению, мама не только не запретила, а наоборот – всю дорогу домой бурно радовалась тому, что режиссер выделил меня из всех.

– Видишь, он оценил твой талант, раз пригласил на дачу! Никого – тебя! Цени это, Лариска! – возбужденно говорила она, когда мы ехали в такси. – Марат Ринатович за тобой на машине заедет, сам, ты только представь!

Сейчас, спустя годы, я никак не могу объяснить себе, почему она, взрослая женщина, не насторожилась в ответ на такое странное приглашение. Абсолютно взрослая компания, какая-то дача за городом – и я одна, и мне всего пятнадцать – зачем я там?

Мама, ослепленная возможными перспективами, даже не подумала о том, что вообще может там со мной случиться.

И оно случилось, конечно. Даже спустя годы я не могу вспоминать это спокойно, как не могла говорить об этом ни с кем – и только этот белобрысый любитель кошек Иван Владимирович сумел вынуть из меня этот камень, давивший изнутри долгие годы.

Вспомнить мне пришлось в тот день, когда я увидела Зиятдинова в Москве – там, где не ожидала, и потом на неделю я заперлась в доме, выключив телефоны, пила и плакала, не желая видеть даже Аришу, едва не сошедшую с ума от переживаний.

Кроме нашей компании, на даче оказались еще двое мужчин, намного старше даже Марата Ринатовича, и, судя по тому, как почтительно общались с ними члены съемочной группы, это были какие-то очень важные люди.

На даче пили все – кроме Марата, он действительно не пил больше двух бокалов вина за вечер. Меня тоже заставили выпить, как я ни отнекивалась.

Алкоголь в моей жизни до этого момента не присутствовал вообще никак, потому два фужера шампанского, а за ними еще бокал красного вина быстро сделали свое дело, я начала зевать, и тогда Марат Ринатович предложил проводить меня в комнату на втором этаже.

Он помог мне подняться по крутой лестнице, завел в комнату, где была только огромная кровать под красноватым бархатным балдахином.

– Ложись, Ларочка, тебе надо поспать, – снимая с меня свитер, шептал Марат Ринатович каким-то странным голосом.

Когда его рука потянула вниз флажок «молнии» джинсов, а противно-влажные губы коснулись шеи, я попыталась сопротивляться, но свободной рукой Марат Ринатович зажал мне рот и прошипел на ухо:

– Лучше не ори! Расслабься, дурочка… пусть лучше это буду я, чем какой-то прыщавый ушлепок-одноклассник…

Но я испугалась еще сильнее, начала вырываться, и тогда он меня ударил – развернув к себе, кулаком в живот, так, что я задохнулась от боли.

Режиссер толкнул меня на кровать и уже без всяких слов и церемоний сделал то, что хотел.

– А теперь ты молча будешь делать то, что тебе скажут, поняла? – произнес он, вставая как ни в чем не бывало и поправляя джинсы, которые даже не удосужился снять. – Сейчас сюда придет человек… да не реви ты, идиотка! – он дал мне пощечину, потому что я затряслась от ужаса и зарыдала. – И только попробуй рыпаться, поняла? А будешь умницей – и твоя мама тоже останется довольна.

Что могла сделать испуганная насмерть, изнасилованная девчонка пятнадцати лет, попавшая сюда с согласия собственной матери? Мне пришлось пережить и одного пожилого важного человека, и второго тоже…

Потом я плакала, зажав лицо подушкой, а он, погладив меня по щеке совсем отцовским жестом, ласково сказал:

– Отдыхай, Ларочка. Или присоединяйся к нам, если хочешь.

– Я… я хочу уехать… – пробормотала я, захлебываясь слезами.

– Завтра и уедешь.

Он вышел из комнаты и запер дверь снаружи.

Этот звук поворачивающегося в скважине ключа потом еще пару лет снился мне в кошмарах – как будто именно этим звуком сопровождались все мои несчастья.

Утром этих двоих уже не было, а Марат Ринатович вел себя как ни в чем не бывало.

Я боялась поднять глаза, боялась, что все сидящие за столом начнут смеяться и обсуждать то, что произошло со мной ночью – ну, не могли же они ничего не слышать…

– Света, – сказал, обращаясь к жене, Марат Ринатович, – ты помоги Ларочке привести себя в порядок, хорошо?

Я перестала соображать, что происходит.

Светлана едва не силком затолкала меня в ванну, долго и бесцеремонно наблюдала за тем, как я моюсь, потом с тщательностью врача осмотрела мои руки и ноги, удовлетворенно кивнула.

– Одевайся. И предупреждаю тебя, Ларочка – об этом лучше никому не рассказывать. Тебе не поверят, а неприятностей не оберешься, поняла?

Я только кивнула, отлично понимая, что о таком вообще никому и никогда не расскажешь.

Но я ошиблась. Пережитый стресс оказался настолько сильным, что я не могла работать – не могла запомнить текст, не могла сосредоточиться ни на чем. Все чаще Зиятдинов орал на меня на площадке, доводя до слез. А когда он впервые лишил меня зарплаты за сорванные съемочные дни, подключилась мать.

Состояния моего она не замечала, а вот отсутствие денег заметила мгновенно и после телефонного разговора с Маратом Ринатовичем, разумеется, обвинила во всем меня.

– Да как ты смеешь, дрянь, являться на площадку с невыученным текстом?! Ты что возомнила о себе?

Я попыталась объяснить ей, что неважно себя чувствую, но мать орала все громче, а после первой же пощечины я сломалась и выкрикнула:

– Я больше туда не пойду!

– Это… это… что… еще?! – выдохнула мать, занося руку для второго удара.

Я сжалась в углу и проскулила:

– Он… они… они меня… на даче…

– Что?! Говори – что?! – выкрикнула мать, хватаясь за сердце.

Я молчала, не в силах произнести страшное слово, но мать все поняла по моему лицу, грузно съехала по стене на пол и заголосила:

– Ах ты дрянь такая… да как же ты позволила-то, шалава ты малолетняя?

Я не поверила своим ушам…

Получив от нее еще пару тумаков, я уползла в свою комнату и долго плакала там в плюшевого медведя.

К утру мать взяла себя в руки, все обдумала, оценила ситуацию и, крепко взяв меня за руку, поволокла на съемочную площадку.

В тот день снимали натуру, вся группа была на окраине Питера, дул пронизывающий ветер, с неба постоянно что-то сыпалось – то ли дождь, то ли просто какая-то непонятная влага.

Марат Ринатович уже восседал на своем стуле под большим зонтом, укутанный еще и в непромокаемый дождевик с капюшоном.

Мать подошла к нему сзади, наклонилась и что-то сказала на ухо.

Марат Ринатович вздрогнул, потом взял мегафон и рявкнул:

– Перерыв пятнадцать минут! – потом повернулся к нам и, уничтожив меня взглядом, прошипел: – Идемте в трейлер.

В трейлере он сел к окну, закурил и уставился на мою мать.

– И что же вы хотите?

– Чтобы вы компенсировали моей дочери моральный ущерб.

– Да? И в какую сумму вы оцениваете этот ущерб?

– Миллион долларов!

Марат Ринатович поперхнулся табачным дымом.

– Что?! Вы, уважаемая, совсем сбрендили?

– Хорошо, допустим, я погорячилась, – сбавила обороты мать. – Сколько сейчас стоит недвижимость в Сочи?

– Откуда мне это знать?

– Хорошо, я узнаю. И вот эту сумму вы выплатите мне.

Марат Ринатович расхохотался, откинув голову и демонстрируя кадык, в который я очень захотела вцепиться зубами.

– А теперь я вам вот что скажу, уважаемая. Единственное, что я могу сделать, это не вышвырнуть вашу дочь из сериала до окончания сезона. Мне тут шлюхи не нужны.

– Что?! – задохнулась мать почти так же, как вчера.

– А вот то. Слушай сюда, старая дура, – зло прошипел он, наклонившись вперед. – Есть видеозапись, на которой твоя дочурка кувыркается в постели со взрослыми дядями, понятно? Только вякнешь – и ее за проституцию привлекут. Не устраивает мое предложение – метитесь отсюда к чертовой матери, ясно тебе?

Мать хватала ртом воздух, как выкинутая на сушу рыба, а я стремглав выбежала из трейлера и побежала куда глаза глядят, не обращая внимания на дождь и ветер.

В тот же день вечером я, стянув из материнской заначки ощутимую сумму денег, уехала в Кемерово к отцу.

Тот, конечно, опешил, но пустил в свою холостяцкую двушку, где сразу отвел мне маленькую комнатку с диваном и шкафом. Он же устроил меня в школу, и мне пришлось нагонять класс по учебе, благо со дня на день начинались каникулы, и времени свободного оказалось предостаточно.

Но главным было не это. Папа разрешил мне взять его фамилию и сменить имя – я выбрала имя бабушки специально, чтобы он не смог возразить. Так я из Ларисы Гражинской стала Региной Шелест, а когда меня спрашивали, не снималась ли я в сериале «Седьмой урок», отвечала, что нет.

Но с актерством завязать окончательно не получилось – аттестат мой оставлял желать лучшего, отличные отметки были только по литературе, русскому языку и истории, а потому выбора у меня не оставалось, и после одиннадцатого класса я решила ехать в Москву и поступать во ВГИК.

Курс набирал известный мастер, я готова была ужом вертеться на экзаменах, чтобы попасть к нему – и попала.

С того дня, когда я увидела в списке на зачисление свою фамилию – Регина Владиславовна Шелест – началась моя новая жизнь.

Аделина

Апофеозом сегодняшнего заполошного и очень странного дня стало явление в нашу клинику следователя, который вел дело Матвея.

Мне позвонили с проходной и спросили, можно ли пустить сотрудника прокуратуры, которому срочно нужен доктор Мажаров.

– Впустите, – распорядилась я, – и пусть его кто-нибудь проводит ко мне в кабинет.

Я позвонила в ординаторскую Матвею и попросила прийти ко мне.

– Что-то случилось?

– Да. К тебе идет следователь. Надеюсь, ты не хочешь принимать его в ординаторской?

– Я понял, сейчас приду, – коротко ответил муж и положил трубку.

Интересно, с чем следователь пожаловал? Из вчерашних криков прокурора я сумела вычленить несколько фраз, только подтверждавших мою догадку относительно личности потерпевшей. Наверняка какая-то свистушка не получила зачет и не была допущена к сессии – Матвей читал курс общей хирургии, без этого, конечно, ни о какой сессии речи нет.

Но как вообще можно придумать такую схему, как уголовное дело? Это ведь кто-то должен согласиться помочь, это же преступление и подлог.

Увы, я оказалась права. Следователь оказался довольно молодым парнем, он отчаянно краснел, заикался и тискал в руках кожаную папку, которая, видимо, призвана была придать его виду солидности.

– П-понимаете… моя девушка… я бы сразу все закрыл, честное слово!

Матвей молчал, повернувшись к следователю спиной и глядя в окно, а я представляла, что сейчас творится у него в душе.

– Молодой человек, вы хоть понимаете, что едва не сломали карьеру и жизнь уважаемому хирургу, спасшему столько народа, сколько вы разом вряд ли видели? – спросила я, еле сдерживаясь, чтобы не отобрать у следователя его пижонскую папку и не наподдать ею же по мягкому месту. – А хотите, я вашу карьеру спущу в унитаз одним телефонным звонком? Вы ведь знаете, что прокурор сейчас здесь, и дочь его оперировал Матвей Иванович?

– Аделина, прекрати, – попросил муж, но я уже вошла в раж:

– Прекратить? Так же, как этот юноша прекратил бы дело с такими обвинениями? Да его надо гнать из органов, пока не поздно! Он же ради выгоды такое нафабрикует – из тридцать седьмого года будут слышны завистливые рыдания!

– Я вам клянусь… – начал побелевший следователь. – Клянусь – никогда в жизни! Мне бы даже в голову такое не пришло… просто… понимаете, Люда, она… ну, в общем, я ее очень люблю…

– Знаете, молодой человек, буквально час назад в этом же кабинете я уже слышала историю любви. И вот она – не чета вашей, там человек свою жизнь поставил на кон, чтобы любимую девушку спасти. А вы попытались сломать чужую.

– Но ведь ничего… ничего же не произошло… я все уничтожу, честно…

Матвей вдруг развернулся и вышел из кабинета, мимоходом бросив на следователя тяжелый взгляд.

– Вы до сих пор не понимаете? – я смотрела на дверь, которую только что закрыл мой муж, и очень хотела, чтобы и этот молодой дуралей как можно скорее оказался вне стен моего кабинета, а я сама – рядом с Матвеем и, по возможности, в собственной квартире. – Ваша девушка толкнула вас на должностное преступление. Прокурор этого так не оставит, независимо от того, попрошу его об этом я или нет. Так кому в итоге вы сломали жизнь? Пока не поздно – уходите от нее, бегите. Во фразе «любить нельзя использовать» каждый ставит запятую там, где считает правильным. Так вот она поставила – после «нельзя».

Он смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами, и мне стало на миг его жалко – парень запутался. Но незадолго до него в этом кабинете действительно прозвучала совсем другая история, в которой мужчина выглядел мужчиной, а не слабовольным слюнтяем.

– Значит, так, уважаемый, – сказала я, вставая из-за стола. – Что делать с вами – решит ваше начальство. А ваша девушка может искать себе другой вуз, потому что в нашем ей учиться больше не придется. Более того – я позабочусь, чтобы ни одно медучилище ее тоже не приняло. Вот так. Всего доброго.

Поняв, что разговор окончен, парень попятился к двери, бормоча извинения. Я же мечтала только о том, чтобы избавиться от него как можно скорее…

В машине Матвей молчал, сжимая руль рукой, затянутой в кожаную перчатку.

Я чувствовала, что он не одобряет моих методов, что ему все это крайне неприятно – но результат был достигнут, и неважно, как именно. В конце концов, прокурорская дочка получила лучшую помощь из всех, что могла бы, молодой следователь, скорее всего, отделается строгим выговором, а его подружка вылетит из института, но таким вообще нечего делать в медицине.

– Я с Шелест разговаривал, – вдруг произнес муж, и я вздрогнула – я-то думала, что он переживает о случившемся, а он, оказывается, вообще о другом размышляет.

– И что?

– Ты была права, Деля, когда осматривала ее в приемном, помнишь? Сказала еще, что ожог странный.

– А… да.

– Так вот я ее напрямую спросил. И она, представь, даже не отпиралась. Лицо она травмировала себе сама, чтобы попасть в нашу клинику и здесь отлежаться, пока не закончится то, что она устроила в Москве. Я тебе говорю об этом, чтобы ты знала и была готова, – добавил Матвей, повернувшись ко мне. – Я выписал пропуск журналисту Османову – знаешь, на одном из каналов передача с расследованиями разных криминальных страстишек у сильных мира сего и прочей богемы?

– Зачем? – не поняла я. – Шелест просила о полной конфиденциальности, и Семенцов особо на это упирал.

– Это была ее просьба, Деля. Она хочет передать Османову какие-то видеоматериалы о подмосковном борделе, где используют малолетних.

Я закрыла лицо рукой.

– Хватит! Матвей, я умоляю тебя – хватит с меня на сегодня! Не клиника, а какой-то ужас… несчастные влюбленные, юные отцеубийцы со скальпелем, глуповатые следователи, прокурорские дочки без лиц, не хватало только педофилов из столицы…

– Кстати, я решил по поводу Нового года, – вдруг сказал Матвей веселым голосом. – Мы отправим маму в пансионат, а сами рванем на дачу. И пробудем там, как все нормальные люди, до конца праздников. И не возражай – ты имеешь право раз в жизни не дежурить в выходные, и парни это поймут. Все, Аделина, не спорь!

И я вдруг поняла, что спорить, пререкаться и настаивать на своем мне совершенно не хочется. Наоборот, хочется радоваться тому, что у меня такой муж, который все и всегда решает сам и за меня.

Даже самая сильная женщина иной раз хочет быть слабой – благо, что у меня есть такая возможность.

– Матвей… я тебя очень люблю, – сказала я серьезно, и Мажаров захохотал:

– А ты умеешь проигрывать, дорогая.

Ульяна

Палата в психоневрологическом диспансере оказалась маленькая, одноместная, с довольно большим окном, на котором висела тонкая занавеска в мелкий бело-розовый цветочек.

Ульяна сидела на кровати, вцепившись пальцами в спинку, и рассматривала занавеску, пытаясь посчитать количество цветов на ней.

– Господи, что я делаю… – одернула она себя, когда поняла, чем занята.

Начала прислушиваться к себе, боясь, что сейчас в голове снова раздастся голос отца, но нет, было тихо, только мысли о Стасе вертелись, заставляя воскрешать в памяти его лицо, руки, его взгляд.

«Он ждал меня в машине всю ночь… неужели он до сих пор любит меня? – думала Ульяна, чувствуя, как от этих мыслей внутри словно разливается что-то теплое. – Он ведь сказал: «Я тебя не переставал любить даже там, на зоне»… разве так бывает?»

Отец всегда внушал ей, что любви она недостойна – во всяком случае, никто стоящий на нее никогда не посмотрит, не обратит внимания.

– Ты должна приложить максимум усилий, чтобы стать самостоятельной и ни от кого не зависеть, особенно от мужчины. Никто из них любить тебя не будет, а вот использовать…

Ульяна так и выросла в уверенности, что никто из молодых людей никогда не заинтересуется ею по-настоящему.

А потом появился Стас. Он, конечно, всегда был – с тех пор, как отец привел ее в клуб, но в жизнь Ульяны вошел внезапно, удивив ее до невозможности. Сперва он просто таскал на соревнованиях и в поездках ее бандуру, если рядом не было отца, садился вместе с ней за обедом и ужином, приглашал смотреть кино.

Ульяна постепенно привыкла к тому, что Стас всегда ждет ее у клуба, всегда находит какие-то слова, чтобы ободрить перед поединком.

Так продолжалось около года, а когда ей исполнилось пятнадцать, Стас начал приглашать ее на свидания. Она придумывала самые разные предлоги, чтобы исчезнуть из дома, обмануть отцовскую бдительность, и вместе со Стасом бродила по городу, сидела в кафе, ходила в кино.

Сближение их происходило постепенно, Стас не торопил событий, относился к Ульяне с такой нежностью, которой она не видела даже от матери.

Первая ночь у них случилась на каникулах, когда команда выехала на сборы.

– Я обязательно женюсь на тебе, – говорил Стас, поглаживая ее по голове в то время, как она дремала, доверчиво прижавшись к нему в кровати гостиничного номера. – Мы с тобой уедем подальше, чтобы ни моя мать, ни твой отец к нам не лезли. Будем жить своей семьей, детей родим.

– Но это потом, после того, как выиграем все титулы, какие возможно, – не открывая глаз, сказала она, и Стас рассмеялся.

– Ну, хорошо – когда ты выиграешь все, что захочешь. Я свой главный приз получил.

От этих слов сердце Ульяны едва не выскочило из груди от невыразимого счастья. Похоже, отец ошибся, и все-таки нашелся человек, которому она нужна…

Ее рука до сих пор помнила то ощущение, что возникло в ней, когда рапира проткнула отцовское горло, как будто прорвалась через что-то упругое и провалилась в бездну.

Первое время Ульяна старалась хоть чем-то заглушить это ощущение, постоянно сжимая в руке игольчатый шарик, и постепенно неприятное чувство прошло.

Зато появился отцовский голос, то и дело напоминавший ей о том, что она никчемна, ничтожна и бесполезна.

Говорить об этом с матерью Ульяна боялась – не хотела снова оказаться в клинике неврозов куда ее упрятал на время следствия и суда быстро ставший отчимом любовник матери.

Они даже не потрудились соблюсти каких-то приличествующих моменту сроков, поженились через сорок дней после похорон. Ульяне не было дела до этого – она вообще никого и ничего не замечала.

Узнав о приговоре Стасу, она совсем замкнулась в себе, но решила все-таки продолжать тренировки – хотя бы ради него, ради тех слов – «когда ты выиграешь все, что захочешь».

Команда встретила ее молчанием. Ульяну просто игнорировали, в спарринг вставали только по указанию тренера, в поездках она жила теперь одна, ела тоже в одиночестве. Ее словно не существовало больше – даже когда она что-то выигрывала, то получала аплодисменты только от зрителей, но никогда – от команды.

Ульяна понимала причину и не стремилась разубедить всех. Приходила, тренировалась, закидывала на плечо бандуру и уходила домой одной из первых, чтобы не оказываться в раздевалке как в мыльном пузыре – когда все вокруг общаются, а над ней словно натянут прозрачный непроницаемый купол.

А потом на полноценные тренировки перестало хватать времени – начались репетиторы, подготовка к поступлению в институт, нужно было ликвидировать пробелы в знаниях, и рапира ушла на третий план.

В зал Ульяна иногда заезжала, подгоняемая голосом отца, но работать серьезно уже не могла.

Мать и отчим делали вид, что ничего не происходит, отчим, кстати, относился к ней куда более сердечно, чем мать и тем более отец. Это он помог и с репетиторами, и с выбором института. Он поддержал, когда Ульяна, уже начав работать, решила купить квартиру и жить отдельно. Но она все равно чувствовала, что делает он это скорее для себя, чем для нее – взрослая падчерица, конечно, мешала. Но Ульяна все равно была благодарна ему и за такое участие.

Васильков, пока вез ее в диспансер, лишних вопросов не задавал, зато у Ульяны их было множество, и она никак не могла решить, с какого начать, но потом все-таки решилась.

– Скажите… Драгун очень разозлилась?

– Аделина? – удивился Васильков. – С чего бы ей злиться? Вы блестяще ассистировали, Мажаров крайне доволен, он редко кого-то хвалит.

– Я так ее подвела…

– Ничего, теперь, когда у Матвея все наладилось, они разберутся с потоком клиентов. А вы, Ульяна, должны отдохнуть и немного подлечиться. Поверьте мне – Аделина будет рада взять вас на работу, если врачи позволят вам продолжать.

– Это она вам сказала?

– Да. И у вас первоочередная задача теперь – привести в порядок нервную систему. Иван вам поможет, а в диспансере мой приятель подберет хорошие препараты, которые немного все скорректируют.

Она посмотрела на пожилого хирурга с надеждой:

– Вы правда так считаете?

– Я в этом уверен, Ульяна. И потом – у вас такая мощная поддержка, такой приятный молодой человек, я его мельком видел в машине у шлагбаума.

– В машине?

– Ну, это ведь ваша машина стояла сразу за шлагбаумом? Так вот в ней сидел очень приятный молодой мужчина. Вряд ли вы дали ключи незнакомцу. И вряд ли случайный попутчик ждал бы вас всю ночь на морозе.

В душе Ульяны стало совсем спокойно и тепло.

Стас… конечно, пока рядом будет Стас, у нее все наладится, непременно наладится, иначе ведь не может быть. И они поженятся, как хотели – пусть даже она не выиграла все, что хотела. Зато свой главный приз через столько лет она все-таки тоже получила.

Регина

Впервые после того, как я сменила имя и фамилию и навсегда уехала из Санкт-Петербурга, куда, к слову сказать, больше ни разу не приезжала после похорон матери, мне вдруг пришлось столкнуться с прошлым лицом к лицу – в буквальном смысле слова.

Случилось это по работе. Я недавно закончила съемки в очередном сериале и находилась в сладком, но волнительном периоде простоя – ну, сладком в моем случае, потому что без работы я бы точно не осталась, предложения сыпались на Аришу со всех сторон, оставалось только выбирать.

Так ведь всегда – если ты вдруг становишься востребованной, то тебя хотят буквально в каждый проект, но стоит тебе выпасть из обоймы хоть ненадолго – и период простоя может перестать казаться сладким, а затянется на годы, а то и на всю жизнь.

Но моя популярность как раз набирала обороты, за плечами уже было несколько весьма приличных работ и даже одна кинопремия, так что украсить титры моим именем хотели многие.

И вот на фоне этого всего Ариша объявляет, что договорилась о встрече с продюсером и режиссером молодежного сериала, который уже в работе, но им непременно нужна «звезда», для которой есть роль, но ни одна из кандидатур почему-то не устроила продюсера, он требует именно меня.

Я почему-то очень не хотела идти на эту встречу, вот не знаю почему – интуиция, что ли… Но Ариша настаивала, и я согласилась, рассудив, что в любой момент могу отказаться – я же не крепостная, в конце концов.

Встречу нам назначили в дорогом стейк-хаусе на Пятницкой, я была там пару раз, и место мне не нравилось. Во-первых, я не ем мяса, во-вторых, там очень пафосно и с претензией, в-третьих, меня просто раздражали клетчатые скатерти и псевдоковбойский стиль одежды официантов.

Но хуже оказалось другое. Ариша назвала мне только фамилию продюсера – ну, собственно, это и понятно, он ведь платит деньги.

Имя режиссера оставалось загадкой ровно до того момента, как я вошла в зал и направилась к столику.

И вот тут меня ждал самый страшный сюрприз, какой только можно было выдумать. В пол-оборота ко мне, вальяжно закинув руку на спинку высокого стула, восседал Зиятдинов.

Мои ноги словно прилипли к полу, я не могла сделать ни шагу, а внутри все орало: «Беги отсюда, развернись и беги, что есть сил, потому что это конец, конец всему, что ты так долго выстраивала все эти годы!»

Но бежать было уже поздно – меня заметил продюсер, замахал рукой, вскочил, бросился навстречу:

– Региночка, ну, наконец-то! Я уж решил, что ваша агент передумала.

– Ну, почему? Решение принимаю я, а не Арина, – пробормотала я, стараясь взять себя в руки.

«Ну же, Регина, соберись! Ты ведь актриса, и хорошая актриса! Так сыграй, что тут сложного-то? Не «Чайка» же – просто разыграть равнодушие и сделать вид, что вы незнакомы. Вдруг это твой шанс расквитаться с ним за все? Просто представь, какой сладкой будет месть – и сыграй все, что сейчас требуется. Если только…»

Но тут судьба надо мной сжалилась.

Он не узнал меня… Это открытие даже обрадовало. Он не узнал меня – и это сделает мой план куда более реальным. Я столько лет мечтала, как накажу этого урода, как уничтожу его, а теперь он даже меня не узнал…

Мое имя для него ничего не значило, кроме того, что я известная актриса, «звезда», приглашенная в его сериал, но это как раз понятно – у меня давно другое имя и фамилия тоже другая.

Но как, как он мог не узнать мое лицо? Как можно забыть лицо девушки, которую ты насилуешь? Неужели оно не впечатывается в память, не является потом по ночам? Как такое может быть?

Нет, я не должна об этом думать, это меня отвлекает. Потом, все потом…

Но в душе я уже твердо знала, что сниматься в сериале не буду, и мне даже есть, на что сослаться, надо только быстро обговорить это с Аришей, чтобы выглядело правдоподобно.

Я извинилась и выскользнула в туалет, там набрала номер Ариши, велела срочно разыскать Арсения Колпакова и передать, что я согласилась на съемки.

– Только быстро, Ариша, понимаешь? Нужно, чтобы он был в курсе как можно скорее.

– Это еще зачем? – удивилась она. – Ты же не хотела…

– А теперь очень хочу, страстно желаю, понятно? И твоя задача – обеспечить мне «да» от Колпакова! – рявкнула я. – В конце концов, именно за это я плачу тебе! Пусть согласится, а я потом разберусь с ним сама!

– Все, Регинка, не кричи, я поняла… – В голосе агента послышалась обида, но ничего, потом извинюсь, а сейчас мне нужно, чтобы она сделала так, как я попросила.

– И сразу, слышишь, – в ту же секунду пришли мне сообщение. Не звони – напиши смс, поняла?

– Поняла.

– Целую, я побежала.

Поправив перед зеркалом прическу и нанеся новый слой помады, я придала лицу скучающее выражение и вышла в зал.

Зиятдинов и продюсер о чем-то спорили, и я, приближаясь к столику, услышала последнюю произнесенную режиссером фразу:

– …нет, ей должно быть не больше пятнадцати, клиенты поставили такое условие.

Это на секунду всколыхнуло во мне все темное, что было загнано глубоко, но я запретила себе думать об этом сейчас. У меня другая задача.

Вернувшись на свое место, я обратилась к продюсеру:

– Кстати, хотела спросить… а почему ваш выбор пал именно на меня?

– Когда прочтете сценарий, поймете сами. Никого иного в этой роли я лично не вижу. Кастинг-служба предлагала множество кандидатур, но это все не то… – он защелкал пальцами, подбирая слова. – В общем, тут нужен нерв, надрыв – что-то такое, что видно сразу, понимаете? Вот чтобы актриса еще ни слова не произнесла, а ты уже весь проникся к ней, хочешь сострадать, защищать, понимаете?

– Н-да… – протянула я скучным голосом. – Странное, однако, впечатление я на вас произвожу…

– Марат, ну, хоть ты скажи ей! – взмолился продюсер, и Зиятдинов, протянув руку, взял меня за запястье.

Я вздрогнула и снова на секунду потеряла самообладание, испытав острое желание выдернуть руку и убежать, но подавила его в себе.

– Регина… но ведь это же прекрасно, когда мужчина рядом с женщиной чувствует себя почти что рыцарем… что он хочет ее оберегать, защищать… что же в этом плохого? Вы, современные дамы, так испорчены этой эмансипацией, так гордитесь своей независимостью, так спешите все делать самостоятельно… но ведь предназначение женщины – в другом… и об этом речь…

– В подростковом сериале? – стараясь говорить ровным тоном, спросила я.

– А что плохого в том, что мы донесем эту идею до подростков? Разве плохо, если кто-то из юных девушек поймет, в чем их истинное предназначение? И если об этом с экрана будет говорить такая женщина, как вы…

Я услышала, как в сумке брякнул телефон, высвободила, наконец, руку из пальцев Зиятдинова:

– Простите… мне нужно посмотреть сообщение, это важно.

В смс от Ариши было два слова: «Он согласился», и я почувствовала облегчение. Вот теперь можно уходить и погрузиться в обдумывание плана мести этому козлу.

– Прошу извинить меня, господа. Дело в том, что я не смогу сниматься у вас, – очаровательно улыбнувшись, произнесла я. – Мой рабочий график не позволит курсировать между Москвой и Санкт-Петербургом.

– Рабочий график? – переспросил продюсер. – Но позвольте… насколько я понял, вы сейчас свободны…

– Кто вам сказал? – удивилась я. – Не думаю, что это была Ариша.

– Нет, но…

– Я очень загружена, у меня роль в сериале Колпакова, съемки для федерального канала, сами понимаете… и сейчас мне тоже пора бежать, через три часа смена. Благодарю за приглашение, но вынуждена отказаться. Всего хорошего, – и, перебросив через плечо ремешок сумки, я надела солнечные очки и быстро пошла к выходу, чтобы никто из них не успел меня остановить.

На улице стало легче дышать, я завернула за угол, прислонилась к стене и выдохнула, согнувшись пополам, словно снова от удара, нанесенного мне Зиятдиновым тогда, на даче.

Ну, вот и все… теперь я знаю, что делать, а услышанная фраза про пятнадцать лет только укрепила мою решимость.

Наверняка этот урод продолжает насиловать малолеток, предоставляя их потом в распоряжение старых педофилов. Наверняка и кто-то из тех, кто снимался со мной в сериале тогда, в Питере, тоже подвергся насилию.

Мы практически не общались вне площадки, все было устроено так, чтобы сократить это общение, и теперь я даже начала понимать почему. Нужно попробовать связаться с кем-то из девчонок, вдруг с течением времени они захотят об этом рассказать. Нельзя оставить безнаказанным то, что делает этот человек, прикрываясь съемками и положением режиссера.

Я должна его остановить, должна избавить новых девочек от того, что пришлось пережить мне.

И я нашла пару девчонок, снимавшихся в «Седьмом уроке» в разное время.

Мне стоило огромных трудов разговорить их, обе категорически отказывались вообще вспоминать те времена, но, когда я рассказала о том, что произошло со мной, и одна, и другая почти слово в слово повторили мою историю. Теперь оставалось только проверить свою догадку относительно дачи, куда меня и других привозили «отдохнуть и расслабиться».

Это оказалось тоже не очень сложно. Нанятый частный детектив отследил время, когда на даче не бывает никого, и я сама поехала туда, обшарила весь дом сверху донизу и нашла вмонтированную в стены спальни на втором этаже аппаратуру, а также комнатку, где, видимо, все это потом монтировалось. Осталось только понять, где Зиятдинов хранит отснятое.

Тот же частный детектив несколько месяцев следил за Зиятдиновым и его женой и наконец выяснил, что раз в месяц то он, то она посещают филиал одного из банков, проводят внутри совсем немного времени – вероятно, оставляют что-то в арендованной ячейке.

План у меня созрел, но я никак не могла решиться его осуществить, боясь, что меня начнут расспрашивать сотрудники банка, а я ничего сказать не смогу.

Но тут мне на глаза попался журнал, с разворота которого на меня смотрела Света Самулова, жена Марата – с искусственно подтянутым лицом, загорелая, ухоженная, уверенная в себе.

Я тут же вспомнила брезгливое выражение ее лица, когда она наутро в тот день рассматривала меня, пытаясь обнаружить следы произошедшего ночью.

В голове словно разорвался огненный шар, и всю меня затопила такая ненависть, что, попадись Светлана мне под руку, я бы не задумываясь убила ее голыми руками.

Когда я внимательно рассмотрела эту фотографию, то поняла, что делать. При минимальных усилиях я смогу перевоплотиться в эту женщину, а актерские данные помогут сыграть все точно – вплоть до жестов, это я смогу перенять, понаблюдав за ними хотя бы недельку.

Это тоже было просто – они всегда обедали в одном и том же кафе, а ужинали в одном и том же ресторане на Ордынке.

Я изучила их расписание по минутам, всегда оказывалась в нужном месте чуть раньше, чтобы занять удобное место и беспрепятственно наблюдать за ними.

Я не боялась быть узнанной – парики, макияж, одежда – и сегодня я уже совершенно не напоминаю себя вчерашнюю.

Я купила такую же модную сумочку, как носила Светлана, и всегда таскала ее с собой. И вот наконец мне несказанно повезло – в один из дней Светлана, прихватив свою сумку, удалилась в туалет, и я тут же последовала за ней.

Там, у большого зеркала, Самулова поправляла макияж, сумка небрежно стояла на самом краю, и я, чуть покачнувшись, уронила ее на пол.

Бормоча извинения, присела на корточки, делая вид, что собираю содержимое, а сама ловко поменяла сумки и, зажав Светланину под мышкой, а свою вернув на угол мраморной столешницы, извинилась еще раз и вышла из туалета, сразу направляясь к выходу из ресторана.

В припаркованной через две улицы машине я вытряхнула содержимое сумки и кошелька на сиденье и – о, чудо – нашла ключ от банковской ячейки.

Все остальное оказалось даже легче. Я забрала на всякий случай все, что там лежало, чтобы в глаза сперва кинулось исчезновение весьма дорогих украшений – их я рассчитывала со временем продать какому-нибудь антиквару из тех, кто не очень озадачивается происхождением редких вещиц.

Мне же нужны были только флешки. И вот этот пакетик теперь был приклеен к стенке шкафа в моей больничной палате.

И именно их я передала Леониду Османову, когда он приехал в клинику и ошарашенно смотрел на мое перевязанное лицо.

– А ведь я вас знаю, Регина. Брат все уши прожужжал.

– Леонид, давайте оставим лирическую часть. Вот то, что я обещала. Там компромата хватит на всех. Но мне нужно успеть исчезнуть – на всякий случай.

– Я не разглашаю источников, Регина, это железное правило. Можете быть во мне уверены.

Мы сидели в самом дальнем углу зимнего сада, посетителей сегодня почти не было, еще несколько клиентов общались с родственниками поодаль от нас, и мне вдруг почему-то стало холодно – так, словно я стою на краю могилы, и оттуда, снизу, меня с ног до головы пеленает ледяной ужас. Так было на похоронах матери…

Острая боль в правом боку ослепила меня всего на миг, а потом стало легко и совсем свободно. Откуда-то сверху по белой лестнице ко мне спускались Ариша и мама, протягивая руки и улыбаясь. И мне больше не было ни страшно, ни холодно.

Аделина

Матвей гнал машину на предельной скорости, и я все время держалась здоровой рукой за поручень, боясь, что на повороте меня просто выкинет из салона.

Что же еще могло там случиться? Голос Авдеева в трубке звучал глухо и как-то растерянно, он толком ничего не мог объяснить и только просил, чтобы мы поторопились. Вот Матвей и торопился…

Возле реабилитационного корпуса светили мигалками две полицейские машины, стояла «дежурка», суетились какие-то люди.

Матвей бросил машину прямо на дорожке, помог мне выйти, и мы почти бегом направились к корпусу.

На крыльце дорогу мне попытался преградить молодой парень в лейтенантских погонах, но Матвей что-то быстро шепнул ему на ухо, и тот сдвинулся вправо, пропуская нас внутрь.

В зимнем саду работала опергруппа, а на дальнем диване полулежал кто-то, накрытый бедой простыней.

– Что тут произошло? – спросила я, увидев прокурора.

– Убийство, Аделина Эдуардовна. Актрису Шелест кто-то зарезал.

– Что?! – изумился Матвей. – Как это?

– Ножом в печень, – вздохнул прокурор. – Не знаете, у нее были посетители?

– Знаю. Сам лично выписывал пропуск журналисту Леониду Османову.

Прокурор подпрыгнул как ужаленный и кинулся к оперативникам, что-то заговорил, оживленно жестикулируя.

Матвей зажмурился и потер лицо рукой:

– Черт возьми… она на него рассчитывала…

– Так может, это не он?

– Деля… ну, не говори глупостей – на территорию клиники попасть невозможно.

– Думаешь, он такой идиот и подставился вот так по-глупому?

– Думаю, у него не было времени и не было выхода. Ему нужны были эти флешки и не нужна живая Шелест. А выяснить, что тут у нас и как, он просто не успел. Если еще не улетел, его успеют задержать прямо в аэропорту.

– Не успел, – машинально произнесла я, гладя на пятно, расплывшееся по белой простыне, укрывавшей тело Шелест. – Самолет только в одиннадцать…

– Жаль ее, – проговорил Матвей, осторожно притягивая меня за плечи к себе. – Несчастная женщина, хоть и «звезда»…

– Матвей, я хочу домой, – жалобно сказала я. – Я не могу тут…

– Деля, Деля, успокойся… – ободряюще поглаживая меня по голове, попросил Матвей. – Сегодня очень тяжелый день, ты устала, я понимаю… завтра побудешь дома, поспишь… но сейчас мы должны закончить здесь все формальности – не бросим же мы Игоря тут одного? Ты владелица, ты должна присутствовать… Держись, моя девочка, скоро все закончится.

Когда тело Регины Шелест на каталке увезли в приехавшую труповозку, я распорядилась, чтобы диван, на котором ее нашли, немедленно вывезли на помойку, а полы в зимнем саду тщательно вымыли с дезраствором и вообще привели помещение в порядок – после работы опергруппы там царил настоящий хаос.

Пообещав дежурившим санитаркам и гардеробщице двойную оплату за сегодняшнюю ночь, я оставила все хозяйство на них и Авдеева и вышла на крыльцо.

Уже была глубокая ночь, я даже не замечала, что на ногах почти двое суток.

Меня вдруг охватила такая усталость, что я готова была упасть прямо в сугроб у крыльца и лежать, пока не окоченею.

Достав из пачки сигарету, я зажала ее губами, но сил донести до кончика зажигалку уже не было, и я так и стояла с незажженной сигаретой во рту, пока на крыльцо не вышел муж.

– Вот ты где… Устала?

И тут я неожиданно для себя заплакала, уткнувшись лицом в его грудь. Матвей ничего не говорил, не утешал, не произносил какой-то нелепой и ненужной сейчас ерунды – он стоял, крепко обняв меня, и молчал. И это молчание сейчас было самым ценным, что вообще существовало.

Эпилог

Леонида Османова задержали в аэропорту. Он не стал долго отпираться и сообщил, что забрал видеозаписи и убил Регину Шелест по просьбе одного из своих телевизионных боссов, который очень не хотел увидеть собственное лицо в одной из криминальных программ. Османову предъявили обвинение в убийстве Регины Шелест, и суда он дожидался в местном СИЗО.

Сверток с флешками, на которых хранились компрометирующие высокопоставленных чиновников видеозаписи, попал в руки сотрудников правоохранительных органов.

Составляя опись содержимого сумки задержанного Османова, один из полицейских обратил внимание на тщательно упакованный сверток, вскрыл его и с удивлением уставился на разлетевшиеся по столу флешки:

– Это что такое?

– Он же журналист, наверное, какие-то материалы, – пожал плечами его напарник.

– Надо смотреть, – со вздохом отозвался первый полицейский.

Они вставили в компьютер первую попавшуюся флешку, и в ту же минуту небольшая комната наполнилась отвратительными звуками, а глаза полицейских в буквальном смысле полезли на лоб:

– Костя… ты где эту хрень взял?! – морщась от омерзения, спросил один из них.

– Ну, ты ж видел – у журналиста… погоди… – полицейский наклонился к монитору. – А это… это же… – он зажал рот рукой и ошеломленно смотрел на монитор, не в силах ни оторваться, ни смотреть дальше.

Второй полицейский перегнулся через его плечо:

– Ох ты ж мать моя… ну-ка перемотай немного.

Костя перемотал и снова охнул:

– Да что же это, а? Девкам лет по пятнадцать, не больше… а эти… эти… Откуда у этого журналиста такое добро, а? Это же чистой воды порнография, причем с педофильским уклоном – там срок такой дадут – не пересчитаешь…

– Надо начальству звонить, – произнес его напарник.

– А вот хрен-то! – вдруг заявил Костя. – Ты знаешь, за что упекли этого журналюгу? Он актрису убил, Регину Шелест.

– Погоди… это же она в сериале снималась… ну, там еще главный герой – частный сыщик?

– Да. Она его невесту играла.

– Ох, жалко девку, красивая была…

– Понимаешь, к чему клоню? – напирал Костя. – Он известный очень, его наверняка отмажут. А если вот это толкнуть куда-то в прессу или в интернет вообще – будет бомба.

– Гляди только, как бы и нас осколками не зацепило.

– А мы ничего не видели, – сгребая флешки со стола в пакет, решительно сказал Костя. – А журналист этот лучше язык себе откусит, чем признается, что у него это было – ты ведь понимаешь, да?

– Ох, и аферист ты, Костя… но ты прав, конечно – начальство это все быстро похерит, журналиста закроют на недолгий срок, а девку не вернуть. И этих малолеток жалко, – напарник кивнул в сторону пакета с флэшками. – А толстопузы эти денежные так и будут продолжать… фук, мразота, – он весь передернулся. – Нет, ты прав – надо слить это кому-то. И я, кажется, даже знаю, кому.

Вскоре журналист одного из местных телеканалов полетел в Москву, увозя в саквояже пакет, перемотанный синей изолентой. Во время встречи с одним из руководителей независимого интернет-портала он отдал этот пакет и заручился обещанием не предавать огласке источник.

Разразился громкий скандал, в ходе которого несколько чиновников не только лишились своих кресел, но и получили реальные тюремные сроки.

Режиссера Зиятдинова осудили за убийство супруги – он действительно убил ее, пытаясь выяснить, кому и зачем она отдала флешки, так как на записях камер наблюдения было четко видно, что это Светлана в день пропажи посещала банк.

Агента Регины Шелест Арину убил один из его подручных, занимавшийся видеосъемкой на злополучной даче. Марат, внимательно изучив и обработав записи с камер, узнал актрису, загримированную под его жену, и хотел через Арину найти и саму Шелест, но не успел, был задержан.

Ульяна Ненашева прошла реабилитационный курс при активном участии Ивана Иващенко. Ей было рекомендовано воздержаться от возвращения к работе еще на полгода, и Стас Миронов увез ее на Алтай, в горную деревеньку, где они поженились.

Оксана Владыкина окончательно порвала с режиссером Колпаковым после того, как застала того в постели с очередной актрисой. Она заявила свои права на сценарий и успешно продала его в крупную продюсерскую компанию, которая уже приступила к съемкам сериала. Оксана получила приличную сумму гонорара и неожиданно для всех вернулась к мужу. Они помирились с Аделиной, и в откровенном разговоре Оксана призналась, что поняла простую вещь – человека, который будет любить ее так же, как Сева, она не встретит больше никогда. А это значит, что нужно ценить его и ни в коем случае не упускать.

Стараниями Аделины оклеветавшую Матвея студентку отчислили из института, но Мажаров принял решение больше туда не возвращаться. Аделина сперва не поддержала его, но позже поняла, что муж совершенно прав в своем нежелании преподавать. У него появилось больше времени для научных разработок.

Новый год они встретили так, как и собирались, – запершись вдвоем на даче в загородном поселке, где и провели все праздники.

Последний в жизни актрисы Регины Шелест сериал оказался весьма успешным и завоевал многочисленных поклонников, а также несколько наград на одном из фестивалей.

Автор выражает благодарность Полине Косармыгиной за помощь в работе над книгой…

Content

Марина Крамер
Терапия памяти