Янг Роберт Франклин

Анабасис во времени

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ВИЗИРЯ

Пролог

Глядя, как она возлежит в опочивальне султана, подобрав под себя ноги в шальварах и отбросив левую руку на мягкие подушки оттоманки, трудно было поверить, что это аниманекен, а не настоящая живая Шехеразада. Поразительное сходство! Не знай Марк Биллингс наверняка, подумал бы, что перед ним знаменитая сказительница во плоти.

Под аккомпанемент одноименной сюиты Римского-Корсакова Шехеразада завела рассказ о носильщике и трех девушках. Султан Шахрияр внимал каждому ее слову, хотя на деле тоже был лишь искусно сделанной копией. Его голову венчала серебряная корона, белый шелковый халат подпоясывал алый кушак.

Толпа зевак оттеснила завороженного Биллингса к бархатному канату, отделявшему выставку «Тысячи и одной ночи» от остальной части музея. Позади телевизионщики со специальной платформы транслировали открытие экспозиции в миллионы домов Америки.

Опочивальня султана была воссоздана в мельчайших подробностях. Изящно вытесанные колонны подпирали купола арок. С высокого потолка на отполированных до блеска медных цепях свисала жаровня; богатые драпировки, служившие пологом, были раздвинуты и забраны по бокам золотыми шнурами с черными, как волосы Шехеразады, кистями.

— А именно, был человек из носильщиков, в городе Багдаде, и был он холостой; и вот однажды, в один из дней, когда стоял он на рынке, облокотившись на свою корзину, вдруг останавливается возле него женщина, закутанная в шелковый мосульский изар и в расшитых туфлях, отороченных золотым шитьем, с развевающимися лентами; она остановилась и подняла свое покрывало, и из-под него показались глаза, ресницы и веки, а женщина была нежна очертаниями и совершенна по красоте; и, обратившись к носильщику, она сказала мягким и ясным голосом: «Бери свою корзину и следуй за мной».

«Какое длинное предложение, — подумал Биллингс. — Впрочем, в твое время, Шехеразада, главной добродетелью считалось красноречие, равно как и манера заключать сказки одна в другую. Султану ты поведала тысячу и одну историю, однако есть еще тысяча вторая — про джиннов, про гуль, про золото, про волшебный ковер, про девушку с фиалковыми глазами и про край вымышленный и реальный одновременно. Наконец, эта история обо мне».

Биллингс пожалел, что не остался дома. Даже мимолетный взгляд в прошлое разбередил незажившие раны. В отчаянии он цеплялся за настоящее, но тщетно. Века поглотили его, словно бездонный колодец, увлекая по темному тоннелю во дворец султана, где и началась «История младшей дочери визиря»…

I. Дуньязада появляется

Сераль охраняли два темнокожих великана-евнуха, вооруженных длинными ятаганами. Наготу стражей скрывали набедренные повязки, сильно смахивающие на подгузники. Первый великан застыл в освещенном лампами коридоре, неподалеку от занавешенного пологом входа в сераль, куда четверть часа назад прошла девушка, за которой Биллингс следил от самой опочивальни султана; второй караульным застыл у двери.

Биллингс осторожно высунулся из-за колонны, где таился в ожидании, пока добыча заснет. Его одежда, за исключением материала, из которого она была сшита, полностью соответствовала эпохе: белый халат, жилет, свободного покроя рубаха, шальвары, персидские туфли и тюрбан.

Решив, что девушка благополучно отбыла в страну грез, Биллингс вытащил из кобуры, спрятанной в левом кармане, морозитель и выстрелил в первого евнуха. Потом метнулся вперед и ловко подхватил заледеневшего великана.

До сих пор Биллингсу удавалось передвигаться по дворцу незамеченным — в столь ранний час почти вся челядь спала, а те, кто бодрствовал, принимали его за гостя султана, поднявшегося ни свет ни заря. Однако теперь разоблачения было не избежать, поскольку морозитель — единственное оружие, которое дозволялось брать с собой похитителям важных исторических персон, — действовал только на близком расстоянии, а Биллингс стоял слишком далеко, чтобы нейтрализовать следующего охранник.

Второй евнух в этот момент смотрел в другую сторону, не подозревая, какая участь постигла его напарника. Биллингс крадучись двинулся к цели, бесшумно ступая в мягких туфлях по толстому ворсу ковра, — но подобраться не успел. Словно почуяв опасность, великан обернулся и выхватил ятаган. Биллингс не стал тратить время на пустые объяснения, ибо никто из мужчин, за исключением султана, не смел приближаться к сералю. Нечего было и думать, что страж под благовидным предлогом пустит его внутрь, поэтому Биллингс продолжил шагать вперед, целясь великану в грудь.

— Презренный, если ты сию же минуту не исчезнешь, я порублю тебя на куски и скормлю твои внутренности псам! — возопил евнух, угрожающе размахивая саблей.

Биллингс ускорил шаг, опасаясь, что своими воплями великан поднимет тревогу. Однако этого не произошло; уверенный в собственном превосходстве, евнух двинулся на противника. Ятаган со свистом рассек воздух и наверняка разрубил бы Биллингса пополам, но тот оказался проворнее — в тот же миг луч морозителя превратил охранника в ледяную глыбу, правда, не утратившую способности дышать. Еще немного, и евнух рухнул бы плашмя, но Биллингс успел подхватить его и мягко опустил на пол. Ятаган выскользнул из окоченевших пальцев и беззвучно упал на ковер.

Биллингс раздвинул полог и ступил в комнату, испытывая сильную жалость к охранникам, которым предстояла не самая приятная процедура разморозки, однако работа есть работа — ему предстояло похитить знаменитую рассказчицу «Тысячи и одной ночи», и он выполнит задание, чего бы это ни стоило.

Впрочем, о похищении речи не шло. Он просто «позаимствует» Шехеразаду на время и сразу же вернет, как только Большой Пигмалион, электронный чародей из «Анима-некенс инкорпорейтед», изготовит ее факсимильную копию. Если все пройдет гладко, спустя примерно час по меркам девятого столетия рассказчица очнется неподалеку от дворца — очнется в растрепанных чувствах, но целая и невредимая.

Справа от импровизированной двери бок о бок стояли две оттоманки под балдахином; на ближайшей, залитой тусклым предрассветным светом, сочившимся сквозь широкое решетчатое окно, виднелся девичий силуэт. Очевидно, последняя история изрядно утомила рассказчицу, поэтому она улеглась спать одетой, сбросив лишь туфли и куфию.

Соседнее ложе пустовало и, без сомнения, предназначалось оно султану.

Сунув морозитель в кобуру, Биллингс на цыпочках подкрался к девушке. Аромат духов коснулся ноздрей. Нет, не коснулся, ошеломил. Пахло неддом[1] — в девятом веке он пользовался такой же популярностью, как «Весенний каприз номер пять» в двадцать первом. Неожиданно старинный аромат очаровал Биллингсу, однако это не отвратило его от намеченной цели. Вытащив из правого кармана халата пропитанную хлороформом губку, он сорвал пластиковую оболочку и прижал губку к носу девушки. Она моментально проснулась, начала отбиваться, но препарат сработал безотказно, и через секунду пленница обмякла. Отшвырнув губку, Биллингс поднял небрежно сброшенные туфли, сунул их за пазуху и перекинул девушку через плечо. Добыча оказалась внезапно легкой. Довольный этим, Биллингс поспешил в коридор — и тут удача отвернулась от него, поскольку к поверженных охранникам мчался не кто иной, как Шахрияр собственной персоной!

Биллингсу еще не доводилось встречать живого султана, но он видел его копию — Шахрияра похищал сам Джед Морс, ветеран по «заимствованию» важных исторических фигур. Собственно, сейчас Биллингс замещал подхватившего грипп коллегу, предварительно пройдя курс обучения полетам в прошлое. Потом были долгие месяцы томительного ожидания звонка, и теперь все зависело от успеха миссии. Если Биллингс справится, то переквалифицируется из стажера в полноправного сотрудника.

Биллингс терпеть не мог негодяев из разряда Синей Бороды и с удовольствием бы превратил нынешний экземпляр в ледышку, хотя Отдел исторических исследований доподлинно установил: Шахрияр действительно слушал сказки Шехеразады, но никогда не лишал своих жен жизни, и потому не соответствовал психологическому портрету Синей Бороды. Зато доподлинно соответствовал его внешнему облику. Биллингс с чистой совестью спустил бы курок, не завопи султан во всю силу легких, призывая на помощь охранников, темнокожих невольников, челядь, визиря и ближайших наместников. Загнанному в угол Биллингсу оставалось только одно — с пленницей на плече он рванул обратно в спальню и бросился к окну, гадая из чего сделана решетка, из дерева или металла. Один удар — и арабески разлетелись в щепки. Биллингс вскарабкался на подоконник и не глядя сиганул вниз. Но недооценил расстояние и, приземлившись, подвернул правую лодыжку. Вывих вроде бы несильный, но все равно особо не разбежишься. Впереди начиналась финиковая роща, где Биллингс спрятал сани, предназначенные для путешествий во времени. Путь туда лежал через внутренний двор. Биллингс по диагонали устремился к роще, при каждом шаге корчась от боли.

Тем временем, во дворце суматоха только усиливалась. Высунувшийся из разбитого окна султан продолжал вопить во все горло. Со всех сторон во двор сбегались стражники с ятаганами, темнокожие невольники и челядь, вооруженная метлами и другими подручными средствами. Вдобавок к прочим неприятностям, откуда ни возьмись выскочила свора собак и с лаем набросилась на Биллингса. Но хуже всего, действие хлороформа улетучилось, и пленница, очнувшись, принялась осыпать похитителя бранью и молотить его кулаками по спине. От изощренных ругательств уши сворачивались в трубочку. Правда, на арабском (изученном благодаря ускоренному курсу) они звучали в разы мягче, чем на английском, но тем не менее, будь у Биллингса третья рука, он с удовольствием надавал бы девице оплеух.

Стражники, челядь и невольники бросились в атаку, но из страха зацепить пленницу они не осмеливались пустить в ход ни ятаганы, ни доморощенное оружие, и в результате один за другим падали, становясь жертвами морозителя. Теперь двор напоминал выставочный зал с беспорядочно разбросанными экспонатами, словно на музей налетел шквалистый ветер. Когда Всадник с Востока набросит на владения султана свой солнечный аркан, ему придется изрядно потрудиться, чтобы разморозить окоченевших преследователей.

В роще Биллингс не мешкая бросился к саням. Тобоган было бы более подходящее название для них: сани напоминали его один в один, несмотря на изрядную ширину. Под выступающим водительским сиденьем помещался фотонный ускоритель в цилиндрическом титановом корпусе. Позади, к «палубе», были привинчены два здоровенных металлических ящика. В первом хранились инструменты и запчасти, во втором — походное снаряжение, провизия и разные мелочи, которые могли понадобиться путешественнику во времени в случае крупной поломки. На передней платформе находилась панель управления с антигравитационным генератором, инерционным регулятором перемещения внутри эпох и аккумулятором.

Сиденья вполне хватало на двоих. Усадив пленницу, Биллингс крепко пристегнул ее ремнем безопасности, сам устроился рядом, защелкнул ремень и, выставив высоту на отметку «сто», нажал кнопку свободного полета. Сани взмыли вверх, минуя кроны финиковых пальм, и замерли в ста метрах над землей.

Пленница мгновенно перестала сопротивляться, закрыла рот и глянула вниз. Мгновение спустя она подняла на спутника глаза цвета фиалок и воскликнула:

— Волшебный ковер!

Все случилось так, как предсказывал Алозий Смит, старший советник Отдела исторических исследований. Именно эту фразу должна произнести арабская девушка девятого столетия при виде тобогана. Смит также посоветовал Биллингсу притвориться эмиром: согласно его изысканиям, любая арабская девица спит и видит, как за ней явится эмир на ковре-самолете. «Даже жена султана?» — уточнил Биллинг. «Жена султана особенно», — со знанием дела ответил Смит.

Поэтому Биллингс добавил:

— Кстати, я эмир.

Пленница долго рассматривала его, прежде чем спросить:

— Значит, ты явился, чтобы увезти меня далеко-далеко?

Ее голос, звонкий, веселый, напоминал звон далеких колокольчиков.

— Ты даже не представляешь, насколько далеко, — ответил он, протягивая ей туфли.

Не обращая внимания на доносившиеся снизу вопли и ругательства, Биллингс исподлобья разглядывал успевшую обуться добычу. Черные как смоль волосы были заправлены за уши и перехвачены заколкой. Прямой, чуть курносый нос, полные щеки, выразительный рот и округлый подбородок. Невероятно большие глаза с невероятно синей радужкой. На девушке не было никаких украшений, не считая заколки и массивного кольца на среднем пальце левой руки. Укороченный халат едва доходил ей до бедер. Его распахнутые полы спускались до пояса шальвар, которые сидели несколько выше, чем современные брюки, и едва прикрывали грудь. Присмотревшись, Биллингс решил, что прикрывать там особо нечего.

Внезапно его осенило: ей не больше пятнадцати.

Пятнадцать лет, и уже замужем за султаном!

Впрочем, ничего удивительного. В ту эпоху цари зачастую брезговали женщинами постарше. А зачем они, если закон не возбраняет жениться на молоденьких? Однако в голове не укладывалось, как такая юная особа сумела сочинить тысячу и одну увлекательную историю. Вдвойне коробило, что она рассказывала их без пяти минут Синей Бороде, который по возрасту годился ей в отцы, если не в деды!

Жаль, нельзя забрать ее насовсем! Однако важные исторические персоны, равно как и простые смертные из минувших эпох, принадлежали своему прошлому. Биллингс мог лишь свозить ее в будущее и потом вернуть обратно, что в его представлении было равносильно бездействию.

Чувство беспомощности угнетало, поэтому чем скорее он выполнит задание, тем лучше. Активировав фотонный ускоритель, Биллингс начал набирать на клавиатуре слово «НАСТОЯЩЕЕ», но на букве «А» вдруг споткнулся, пораженный внезапной догадкой. Нет, не внезапной — испепеляющей. Он резко повернулся к пленнице:

— Ты Шехеразада, верно?

— Ну конечно, нет. Я ее сестра, Дуньязада. Она старшая дочь визиря, а я младшая.

Биллингс остолбенел.

— Ты ведь явился не за моей сестрой? — насторожилась девушка.

— Конечно, нет! Как ты могла подумать?

— Шахрияр рассвирепел бы, дерзни ты похитить его супругу. Он от нее без ума. Кстати, — продолжала младшая дочь визиря, — я очень рада, что ты явился за мной. Жить во дворце хорошо, но султан строг и никуда меня не пускает. Он мне не доверяет. Но ты наверняка наслышан о его суровости, иначе бы не увез меня вот так. Во дворец я попала благодаря сестре. После свадьбы она хитростью добилась у султана позволения взять меня с собой. Каждую ночь она развлекает его разными историями, но чтобы заставить ее начать, я должна сидеть возле их ложа и просить: «Заклинаю тебя Аллахом, сестрица, расскажи нам что-нибудь, чтобы сократить бессонные часы ночи». Тогда Шехеразада заводит рассказ и обрывает его на самом интересном месте, вынуждая султана с нетерпением ждать следующей ночи. Впрочем, какое-то время она прекрасно справится и без меня. Но как только мы прибудем в твой дворец, я должна послать султану весточку, что со мной все в порядке и смерть, предвестница конца земных радостей и разлучница влюбленных, не постучалась в мою дверь. А если ты пожелаешь жениться на мне, то сперва должен испросить благословения султана и моего отца.

— Само собой, — кивнул Биллингс.

— А с другой стороны, — продолжала она, и тут ее фиалковые глаза потемнели, — ты можешь и не помышлять о женитьбе. Если эмир похищает девушку на ковре-самолете, это не означает, что он влюблен. Любовь слишком неуловима, ее не так-то просто поймать, только время способно расставить все по своим местам.

— Откуда тебе знать, что я и впрямь эмир? — вяло поинтересовался Биллингс.

— Кому как не эмиру владеть волшебным ковром. И потом, ты очень похож на него.

Может, так-то оно так, но в действительности Биллингс ощущал себя кем угодно, только не эмиром. Похитить младшую сестру Шехеразады вместо знаменитой рассказчицы! Вот же идиотизм!

А впрочем… Откуда ему было знать, что девушка, за которой он следил от самой опочивальни султана до сераля, не Шехеразада? В свете лампад особо не разглядишь, а Отдел исторических исследований не предоставил ему голограмму Дуньязады и не предупредил, что обе сестры спят в одной комнате.

Но факт остается фактом — он облажался, и его будущая карьера накрылась медным тазом. Внезапно среди мрачных дум мелькнул светлый луч. Корпорации необходима копия Дуньязады, без нее экспозиция «Тысячи и одной ночи» утратит подлинность. В общем, не все потеряно. Он доставит Дуньязаду в будущее, объяснит свою ошибку Куратору, а после вернется за Шехеразадой. Конечно, теперь, когда во дворце поднялась суматоха, проникнуть туда будет сложнее, но где наша не пропадала.

Успокоенный, Биллингс сосредоточился на панели управления, намереваясь внести координаты настоящего, как вдруг все пошло кувырком. В спешке он забыл про травмированную лодыжку и снова подвернул ее, пока выбирал положение поудобнее. В попытке избавиться от невыносимой боли он машинально вытянул ногу и нечаянно задел кабель, идущий от аккумулятора к фотонному ускорителю. Последовал сильный рывок, крен, на мгновение все погрузилось во мрак; вскоре вспыхнул свет, озаряя диковинный пейзаж.

Открывшаяся картина явно не принадлежала девятому веку.

Равно как и двадцать первому.

Биллингс вообще засомневался, что они на Земле.

II. Ифрит

Внизу, где буквально мгновение назад стояла финиковая роща, ютился крохотный оазис. Биллингсу в жизни не доводилось видеть ничего подобного. Пальмы росли идеально ровными кругами, один в другом, в центре высилось дерево, габаритами превосходившее прочие. С верхушек большинства пальм гроздьями свисали фрукты размером с арбуз, на редких бесплодных деревьях гроздьями желтели огромные завязи. Биллингс предположил (впоследствии его догадка подтвердилась), что часть урожая успели собрать, а часть еще не созрела.

Во все стороны тянулась испещренная островками оазисов пустыня, которая простиралась до приземистых холмов на горизонте. На востоке, куда указывал нос тобогана, вырастали холмы, окаймленные невысокой горной грядой. Солнце, главный и незыблемый ориентир, только поднялось над седловиной меж двух вершин.

Впереди поблескивало синее озерцо, а за ним, нарушая однообразие пустыни, белело нечто, смахивающее на купол. Те же куполообразные конструкции виднелись на севере, западе и юге.

Биллингс покосился на Дуньязаду. Очевидно, резкая смена декораций пришлась ей по душе, на детском круглощеком личике застыло выражение восторга.

Биллингс испытал облегчение пополам с досадой. Могла бы испугаться для приличия. Например, как он.

Деактивировав фотонный ускоритель, Биллингс занялся поврежденным проводом. Из соединительного разъема торчали три кабельных жилы. Подсоединить их обратно не проблема, но перед путешествием в будущее необходимо вернуться в исходную точку, а это уже труднее.

По крайней мере, солнце не поменяло положения, однако его свет имел причудливый красноватый оттенок. Да и сам солнечный диск отливал красным и казался слишком крупным.

Вопрос, солнце ли это или другая звезда. Всякое возможно. Из-за частичной потери питания ускоритель мог забросить сани в другую часть Вселенной. Другое более-менее разумное объяснение: тобоган перенесся в отдаленное будущее.

Ночью выяснится, какая теория верна. Местоположение Биллингс определит не по созвездиям, ибо созвездия отдаленного будущего и других планет ему одинаково чужды, а по луне. «Вчера» над дворцом султана горела полная луна. Если сегодня она проявится в любой видимой фазе, значит, они по-прежнему на Земле.

Кто-то потянул его за рукав. Оказывается, девчушка уже давно пыталась что-то сказать.

— Ты не упомянул, как к тебе обращаться, — повторила она.

— Мое имя Марк, но многие зовут меня Билл.

— Мне называть тебя Биллом?

— Я не против.

— Странное имя для эмира!

— Если хочешь, зови меня Марк.

— Нет, мне больше нравится Билл. Твой дворец очень большой?

Логичный вопрос, если учесть, что он прикинулся эмиром. Биллингс решил не переубеждать спутницу и еще сильнее увяз в паутине лжи, сказав, что его дворец огромен. В действительности, он обитал в трейлере неподалеку от свалки. В колледже Биллингс изучал программирование, равно как и все молодые люди его поколения; к несчастью, на рынке труда спрос на программистов в разы уступал предложению. Но менее престижных вакансий было в избытке, поэтому, вместо того, чтобы отправиться домой и сесть на шею родителям, он устроился посудомойщиком, а на вырученные деньги арендовал трейлер. Наконец, устав от беспросветной нищеты, он подал резюме в «Анимане-кенс инкорпорейтед», прошел курс подготовки к путешествиям в прошлое и пополнил ряды стажеров.

— Твой дворец больше, чем у султана? — выспрашивала Дуньязада.

— Давай сменим тему, сейчас есть более важные дела.

Внезапно она схватила его за руку.

— Смотри, Билл, джинн!

Биллингс глянул в указанном направлении, но увидел лишь песчаный смерч, о чем не преминул заявить.

— Но с чего кружиться песку, если ветра нет? — возразила Дуньязада. — Это точно джинн. И судя по всему, из недобрых. По меньшей мере, ифрит. Или марид, что еще хуже.

В пустыне и впрямь царил полный штиль. Наплевав на законы природы, смерч приблизился к озеру и заскользил по водной глади, держа курс на оазис. Биллингс решил, что пора уносить ноги. Активировав инерционный регулятор, он по диагонали направил тобоган к следующему оазису, расположенному в полумиле, и приземлился на лужайке, окаймлявшей островок зелени. Потом повернулся к Дунь-язаде: девочка наверняка перенервничала из-за полета и нуждается в утешении.

Однако утешения не понадобились. Дуньязада выпрямилась на сиденье, фиалковые глаза сияли, она походила на ребенка, который впервые прокатился на американских горках и теперь мечтает о новой поездке.

— Почему мы приземлились, Билл? Давай еще полетаем!

— Ноу тебя поджилки наверняка трясутся от страха!

— С какой стати?

— Вряд ли ты раньше летала на волшебном ковре.

— Наяву нет, но я проделывала подобное тысячу раз во сне, а сны во многом равносильны реальности.

— Но ведь ты никогда не видела волшебного ковра.

— Верно, но всегда знала о его существовании. Пожалуйста, давай воспарим под облака!

— Не сейчас.

Биллингс отстегнул ремень и осторожно ступил на землю. Скинув правую туфлю, заметил, что лодыжка уже начала опухать. Тогда он вытащил из кармана штанов складной нож, сел, снял тюрбан и, наполовину размотав его, отрезал длинную, в два фута полоску ткани. Тем временем, Дунь-язада справилась со своим ремнем и подскочила к нему.

— Билл, ты ранен!

Забрав у него нож и материю, она собственноручно перевязала лодыжку. После натянула на забинтованную ногу туфлю и помогла спутнику встать. Теперь Биллингс мог ходить, не испытывая ни малейшей боли и даже не прихрамывая.

Он достал из ящика с инструментами отвертку, заново подсоединил оборванные жилы и сунул отвертку обратно в ящик. Дуньязада с любопытством заглянула внутрь.

— Билли, для чего все эти диковинные вещи?

— Инструменты на случай, если ковер-самолет сломается.

— А эти металлические стержни похожи на свинец.

— Они называются припой, — употребил Биллингс английский термин. — Но ты права, припой по большей части состоит из свинца.

— А глиняный горшочек, он зачем?

— Это самонагревающийся тигель. Если тебе вдруг понадобится свинец, кладешь в тигель стержни, нажимаешь кнопочку сбоку, и они плавятся. А черпаешь этим ковшиком, — закончил Биллингс.

— Ясно.

Пока Биллингс запирал ящик, Дуньязада склонила голову набок.

— Где-то журчит вода.

Биллингс прислушался и вскоре различил отчетливое журчание. Звук шел из глубины оазиса.

— Наверное, среди деревьев бежит ручей. Пойду проверю, — оживилась Дуньязада.

Биллингс двинулся вслед за ней. Источников оказалось несколько — крохотные озерца с чистой водой и пузырьками на поверхности. Выходит, оазис орошаемый и прочие, скорее всего, тоже. А куполообразные конструкции служат насосными станциями.

Дочь визиря наклонилась к ручью. «Не вздумай пить!» — хотел закричать Биллингс, но она уже отправила пригоршню воды в рот. Помешкав, он последовал ее примеру. После воды двадцать первого столетия здешняя на вкус была как шампанское. Такой не отравишься. Биллингс попил еще, гадая, почему до сих пор не умер, употребляя воду из-под крана.

Под деревьями царила тишь да благодать. Биллингс сбегал к саням и принес две упаковки с припасами: по минибанке солонины и сыра для девочки и себя. Завтракали неподалеку от ручья.

Дуньязада подивилась сыру.

— Представляю, как хороши твои козы! — воскликнула она.

— Не то слово.

Раздался громкий гул — очевидно, в пустыне поднялся ветер. Дуньязада насторожилась.

— Ничего страшного, — успокоил ее Биллингс. — Просто ветер.

Она помотала головой.

— От ветра закачались бы кроны, а они стоят не шелохнувшись. Нет, это джинн. Вероятно тот самый, с озера, а может другой.

Внезапно Биллингс вспылил.

— Если это джинн, почему ты не боишься?

— Бояться? Мне? — От негодования фиалковые глаза потемнели. — Напротив, джинны должны бояться меня! — Она воздела левую руку, чтобы продемонстрировать кольцо на среднем пальце. — Эта печать выполнена из меди и железа, а джинны, Билл, боятся железа как огня. Кроме того, мое кольцо — копия печати, с помощью которой Су-лейман-ибн-Дауд заточил джиннов в медные кувшины сотни лет назад. Разве обладательница кольца станет бояться какого-то жалкого джинна, если ей не страшен ни ифрит, ни марид?

Биллингс мельком глянул на кольцо.

— А я по-прежнему думаю, что это ветер.

— Пойдем проверим.

Вдвоем они поспешили к травянистой кромке, обрамлявшей зеленый островок. С каждым шагом гул становился все громче, и вскоре Биллингс понял, почему. Песчаный смерч, то ли замеченный ранее, то ли другой, стремительно приближался к оазису. Зловещий, серый, местами до черноты, он достигал трех метров в высоту и походил на небольшое торнадо.

Смерч прибавил скорость. Биллингс инстинктивно выхватил морозитель.

— Видишь, Билл? Видишь? — повторяла Дуньязада.

Да, видел. А еще он видел, что они не успеют добраться до тобогана. Не веря своим глазам, Биллингс наблюдал, как песчаный столб подлетел к зеленой кромке и замер. Гудение смолкло, и песок, если это действительно был песок, начал обретать форму. Вот обозначились две огромные косолапые ступни, крючковатые ручищи. Потом голова, похожая на исполинский перевернутый медный котел. И, наконец, лицо: глаза как мельничные жернова, нос, похожий на расплющенную картофелину, в зияющей пропасти рта топорщатся два ряда зубов размером с надгробия. Существо стукнуло зубами, и на землю посыпались искры.

Биллингс прицелился монстру в грудь и успокаивающе обнял Дуньязаду за плечи. Если оно приблизится, он превратит его в ледяную глыбу. Однако ничего не случилось. Оскалившись, монстр перевоплотился в мини-торнадо и закружил по оазису. Раздался знакомый гул. Биллингс пристально наблюдал за песчаным смерчем, пока тот не скрылся за деревьями.

— Это ифрит, — сообщила Дуньязада, — и он шпионил за нами.

Биллингс убрал руку с ее плеча.

— А в чем разница между обычным джинном и ифри-том? — спросил Биллингс не столько из любопытства, сколько из стремления вернуть утраченное хладнокровие.

— Ты никогда не встречал ифрита?

— Нет.

— А марида?

— Тоже.

— Они оба джинны, о чем тебе должно быть известно! Однако ифрит более могущественный и злой джинн, а ма-рид на порядок могущественнее и злее. Кое-кто верит в существование шайтанов, вот они как раз самые могущественные из всех, но я думаю, это сказки.

— Как ты сумела отличить ифрита от простого джинна? — поинтересовался Биллингс.

— По лицу. Заметил, какое оно зловещее?

— Зловещей не бывает.

— Нам нечего бояться. Джинны бессильны перед печатью Сулеймана. Кстати, — продолжила дочь визиря, — я рада, что выбрал путь к дворцу через Занавес. Всегда мечтала взглянуть на горы Каф.

— Горы Каф?

Она указала на восток, где высилась горная гряда.

— Да, знаменитые горы, опоясывающие Землю.

— Так ты знаешь, где мы?

— Конечно. Мы в стране джиннов. Ты разве не понял?

Вконец замороченный Биллингс помотал головой.

— Но зачем ты решил пересечь Занавес, не зная, что лежит по ту сторону?

— Я даже не знаю, что такое Занавес.

— О нем вообще известно мало. Мне довелось узнать больше из-за события, которое произошло в доме отца. — Дуньязада вскинула на Биллингса глаза-фиалки. — Если желаешь, могу рассказать.

Ей явно не терпелось это сделать, и Биллингс не стал возражать. Если это хоть как-то поможет выпутаться из передряги, он будет только рад.

— Я готов слушать, Дунни.

— Это очень долгая история, поэтому давай лучше сядем. Ифрит едва ли посмеет вернуться.

Они опустились на траву друг напротив друга.

— Пожалуй, начну с самого начала.

Ill. Занавес

— Однажды в дом моего отца, визиря, явился бедный рыбак и предложил за миску похлебки купить у него медный кувшин, который он выловил неводом. Горлышко кувшина было закупорено свинцом с печатью повелителя нашего Сулеймана. Отец накормил беднягу, принял в уплату кувшин и спрятал его во дворе. На следующее утро я случайно наткнулась на него и, охваченная любопытством, взяла в руки. Мое любопытство разыгралось вдвойне, ибо находка оказалась на удивление тяжелой. Печать лишь утроила мое любопытство, поэтому я отправилась на кухню, взяла нож и соскребла свинец. Внезапно из горлышка повалил дым, который поднялся до облаков и пополз по лицу земли, и когда дым вышел весь, то собрался, сжался, затрепетал и сделался ифритом с головой в облаках и ногами на земле. И голова его была как купол, руки как вилы, ноги как мачты, рот словно пещера, зубы точно камни, ноздри как трубы, глаза как светильники и патлы цвета пыли. От страха я лишилась дара речи. При виде меня ифрит воскликнул: «Нет бога, кроме Аллаха, и Сулейман — пророк Его! О пророк Аллаха, не убивай меня! Я не стану больше противиться твоему слову и не ослушаюсь твоего веления!» Тогда я ответила: «О ифрит, ты говоришь: Сулейман — пророк Аллаха, а Сулейман уже тысяча восемьсот лет как умер. Какова твоя история, и почему тебя заточили в этот кувшин?» Выслушав меня, ифрит вскричал: «Нет бога кроме Аллаха! Радуйся, о дева!» — «Чем же ты меня порадуешь?» — задала я вопрос. А ифрит ответил: «Тем, что убью тебя сейчас злейшей смертью!» Тогда я сказала: «Не понимаю. Зачем тебе убивать того, кто спас тебя из заточения?» Но ифрит был неумолим: «Выбирай, какой смертью предпочитаешь умереть». «Но в чем мой грех, за что ты меня так вознаграждаешь?» — задала я новый вопрос. «Выслушай мою историю, о дева», — произнес ифрит. «Рассказывай, только поживее», — велела я, до глубины души оскорбленная его надменностью. «Знай, о дева, что я один из джиннов-вероотступников, и мы, я и другой джинн Сахр, ослушались Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! И Сулейман прислал своего визиря, Асафа ибн Барахию, и он привел меня к Сулейману насильно. Он поставил меня перед Сулейманом, и тот, увидев меня, призвал против меня на помощь Аллаха и предложил мне принять истинную веру и войти под его власть, но я отказался. И тогда он велел принести этот кувшин, и заточил меня в нем, и запечатал кувшин свинцом, оттиснув на нем величайшее из имен Аллаха, а потом отдал приказ праведным джиннам, и они отнесли меня и бросили посреди моря. И я провел в море сто лет и сказал в своем сердце: всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но прошло еще сто лет, и никто меня не освободил. И прошла другая сотня, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я открою сокровища земли. Но никто меня не освободил. И прошло еще четыреста лет, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я исполню три желания. Но никто меня не освободил, и тогда я разгневался сверх всякой меры и сказал в душе своей: всякого, кто освободит меня сейчас, я убью и предложу ему выбрать, какою смертью умереть! И вот ты освободила меня, и я тебе предлагаю выбрать, какой смертью ты хочешь умереть». Выслушав ифрита, я уже приготовилась расстаться с жизнью, но вдруг подумала: «Он всего лишь джинн, а я дева, и Аллах даровал мне совершенный ум». Тогда я сказала: «Перед смертью позволь задать тебе вопрос. Ты ведь не откажешь мне в последней просьбе?» Ифрит ответил: «Задавай, но будь краткой». И я спросила: «Ты был в этом кувшине, а кувшин не вместит даже твоей руки или ноги — так как же он вместил тебя всего?» — «Не веришь, что я был в кувшине?» — пророкотал ифрит. «Нет, и не поверю, пока не увижу собственными глазами». «Так узри!» — вскричал ифрит. Он встряхнулся и стал дымом. Дым собрался и мало-помалу стал втягиваться в кувшин, пока весь не оказался там. Не колеблясь, я схватила свинцовую пробку, закупорила ею кувшин и обратилась к заточенному джинну: «Выбирай, какой смертью желаешь умереть!» Перепуганный ифрит хотел выбраться, но тщетно, ибо мне уже открылась великая сила печати. Тогда ифрит закричал: «Что ты собираешься сделать со мной?» И я ответила: «Брошу тебя в море, где ты пробудешь, пока не настанет Судный час». Тогда ифрит взмолился: «Пощади, о дева! Выпусти меня! А в благодарность за свободу я поведаю тебе о Занавесе, что отделяет мир людей от страны джиннов». «Признаться, я слыхала про Занавес, но никогда не понимала, в чем его суть». «Выпусти меня, и я расскажу все как на духу», — уговаривал ифрит. «Нет, сначала открой мне истинную природу Занавеса, и если меня удовлетворит твой рассказ, я дарую тебе свободу». «Хорошо», — смиренно ответил ифрит и поведал такую историю: «Знай, о дева, что близ города Эль-Марас жил купец. Он обладал богатством и стадами скота, и у него была жена и дети, и Аллах великий даровал ему знание языка и наречий животных и птиц. А обитал этот купец в деревне, и стояли у него в хлеву бык и осел. И бык страшно завидовал ослу, чье стойло было больше и богаче. И не пожелал гордый бык довольствоваться своим убогим жилищем, пока осел катался как сыр в масле. Рассудив так, бык повадился ночевать в стойле у осла, где занял львиную долю пространства, подминая своей тушей всю расстеленную рабом солому. Прознав об этом, купец рассвирепел и приказал рабу увеличить разделявшую стойла стену в четыре локтя еще на пять локтей, чтобы бык, чья привязь не превышала девяти локтей, не сумел пробраться к ослу. Раб исполнил наказ и удлинил стену на пять локтей, а утром прибежал к купцу с криком: «Господин, прошлой ночью бык перемахнул через стену и снова ночевал в стойле осла, ибо на соломе осталась вмятина от его туши, а по-другому пробраться в стойло он не мог, ведь его привязь не более девяти локтей в длину». Выслушав раба, купец принялся бранить его за обман: «Стойла разделяет стена высотой в четыре локтя, быку ее не перепрыгнуть». Тогда раб начал уговаривать купца пойти и проверить самому. Вняв его мольбам, купец отправился в стойло. И действительно, на соломе красовалась вмятина, которую могла оставить лишь бычья туша. Увидев это, купец сильно разволновался, а про себя подумал: «Аллах даровал мне знание языка и наречий животных и птиц, но взамен я обещал хранить тайну, не доверяя ее ни человеку, ни животному, настолько она священна. Посему мне нельзя спросить у быка напрямую, как ему удалось совершить такой невероятный прыжок». Рассудив так, он, в стремлении защитить осла от дальнейших посягательств, повелел рабу надстроить перегородку между стойлами на шесть локтей, чтобы даже самый ловкий бык не смог через нее перепрыгнуть. Раб исполнил наказ, но наутро снова прибежал к купцу и, задыхаясь от волнения, вскричал: «Господин! Господин! Прошлой ночью бык опять миновал стену и спал на подстилке у осла, ибо в сене осталась вмятина от его туши!» Купец не медля бросился в стойло и убедился, что раб не лжет. И понял купец, что не может больше хранить тайну, и, отпустив раба, направился к быку. И обратился он к животному с такими речами: «Знай, о презренное создание, Аллах наградил меня даром понимать язык животных и птиц, и во имя Его я спрашиваю у тебя: как удалось тебе перепрыгнуть стену в десять локтей, если твоя привязь длиной не больше девяти?» Потрясенный бык ответил: «О господин, есть четыре, не три способа миновать стену: обойти кругом, пройти под ней, над ней или сквозь нее. Ибо мне не под силу ни обойти стену, ни пройти под ней или над ней, я избрал четвертый путь, и прошел сквозь нее». Услыхав это, купец разозлился так, словно воочию узрел собственное воскрешение из мертвых, и воскликнул в сердцах: «Зачем ты мне лжешь, презренное создание! Ведь нам обоим известно, что проделать такое может лишь джинн». Но бык возразил: «Ты ошибаешься, господин. Пройти сквозь стену может всякий, кто знает секрет, а секрет заключается в следующем: стену нужно проходить наискосок». Затем бык приблизился к перегородке, взял чуть левее и благополучно миновал ее, а после тем же путем вернулся в свое стойло. Удостоверившись, что бык говорит правду, пораженный купец воскликнул: «Ты настоящий кудесник! Негоже столь мудрому созданию прозябать в тесноте». И призвал купец раба, и приказал ему сделать бычье стойло вдвое больше, чем у осла, и каждый день устилать пол толстым слоем соломы. И обрадовался бык, и впредь не пробирался к ослу… В заключение, о дева, — молвил ифрит, — уясни следующее, и ты поймешь истинную природу Занавеса: стойло осла — это страна джиннов; стойло быка — мир людей, а стена, разделяющая их, и есть Занавес. Теперь исполни свою часть уговора, освободи меня и я клянусь, не причиню тебе ни малейшего вреда». Прежде чем откупорить кувшин, я заставила ифрита поклясться величайшим из имен Аллаха, что отныне он будет праведным джинном, и только после этого вытащила свинцовую пробку. Из горлышка повалил дым; наконец он собрался, затрепетал и вновь сделался ифритом чудовищных пропорций. Сунув кувшин под мышку, ифрит развернулся и зашагал прочь, чтобы больше не возвращаться, а я приказала сделать себе кольцо с копией печати Сулеймана на случай, если вдруг попаду в страну джиннов. Но я не знала, где находится Занавес, и понятия не имела, что он расположен так близко к дворцу султана. Хорошо, что мы очутились здесь, Билл. Теперь у меня будет возможность преподать джиннам урок.

IV. Джон Д. Рокфеллер и тридцать девять разбойников

Биллингс долго сидел молча, только пристально глядел на Дуньязаду.

Однако фиалковые глаза смотрели открыто, без тени лукавства.

Смущала не столько история про Занавес, сколько облик ифрита. В дрожь бросало при одной лишь мысли о существе ростом под облака.

Почти наверняка это гипербола. Вряд ли Дуньязада рассчитывала, что ее слова воспримут буквально. Биллингс прочел достаточно сказок «Тысячи и одной ночи», где было полным-полно подобной чепухи. Однако Дуньязада относилась к этому иначе; она верила в то, что говорила. Об этом свидетельствовало выражение ее лица.

По крайней мере, она довольно точно описала пространственно-временной разлом. Но даже будь Занавес разломом, Биллингс по-прежнему не знал, куда они попали — в отдаленное будущее или на другую планету.

— Дунни, ты встречала кого-нибудь, кто пересекал Занавес и возвращался обратно?

— Нет, но я слыхала о подобном и поэтому сразу сообразила, где мы.

— А эти… как их… джинны. Наверняка они постоянно странствуют взад-вперед.

— Со времен повелителя нашего Сулеймана немногие отваживаются на такое, ибо Сулейман заточил всех неправедных джиннов в медные кувшины и приказал бросить их море Эль-Каркар. Но прежде разыгралась Великая Битва, о которой ты наверняка слышал. Разгневавшись на обилие джиннов в мире людей, Сулейман собрал войско из приспешников, птиц и тварей земных и, восседая на ковре-самолете, повел их на врага. В страхе джинны пытались бежать, но Сулейман настиг их. И пали джинны ниц и стали молить о пощаде. То были джинны-вероотступники. Однако Сулейман не внял мольбам и повелел принести медные кувшины; лишь тем, кто согласился принять истинную веру, дозволили вернуться за Занавес, в страну джиннов.

Тщетно Биллингс всматривался в фиалковые глаза, силясь отыскать хотя бы намек на обман. Но, черт возьми! — Отдел исторических исследований не упоминал ни о какой битве! Впрочем, тамошние специалисты не упомянули ни про джиннов, ни про Занавес, хотя теперь Биллингс доподлинно знал об их существовании. А следовательно, россказни Дуньязады пускай частично, но основаны на фактах.

Знал он и еще кое-что: сидя под пальмой и слушая праздную болтовню, ему никогда не попасть на Землю настоящего, где бы она ни находилась. Биллингс решительно встал и направился к тобогану. Достав из ящика с инструментами отвертку, он снова занялся поврежденным кабелем.

— Что ты намереваешься делать, Билл? — спросила Дунь-язада, последовавшая за ним по пятам.

— Думаю, как нам преодолеть Занавес.

— Но мы только прилетели!

— Знаю, Дунни. Но задерживаться здесь не лучшая идея.

Кабель состоял из четырнадцати плотно сплетенных разноцветных проводов. Если память не изменяет, в прошлый раз Биллингс подсоединил красный, черный и зеленый. Не мешкая, он отсоединил все три.

— Скорее, Дунни, — позвал он, устраиваясь на сиденье, — будем пробовать.

Дочь визиря нехотя поднялась на борт и села рядом. Биллингс показал, как правильно пристегивать ремень, пристегнулся сам. Сани взмыли в воздух и устремились к оазису, где все началось. Поравнявшись с кронами пальм, Биллингс активировал ускоритель и ввел на клавиатуре буквы Н-А. В голове пронеслось: «Была не была».

Сани промчались над оазисом, однако пейзаж не изменился.

Биллингса охватило недоброе предчувствие.

— Дунни, а Занавес случайно не движется?

— Не знаю. Мы не угодили в него, верно?

— Похоже, я отсоединил не те провода.

Он деактивировал ускоритель, развернул сани и приземлился недалеко от оазиса. С каждой минутой в нем крепла уверенность, что отсоединять нужно было коричневый, а не зеленый. Быстро произведя замену, Биллингс поднял тобоган и снова двинулся к оазису. На подлете активировал ускоритель, набрал искомую комбинацию букв и…ничего не произошло.

Может, дело в красном проводе? Нужен не красный, а оранжевый? Биллингс испробовал и такой вариант — безрезультатно.

Значит, загвоздка в черном проводе! Надо подключить синий!

Подключил — тот же результат.

Биллингс чередовал разные комбинации. Желтый, бронзовый, оранжевый. Белый, фиолетовый, коричневый. Красный, белый, синий. Никакого эффекта. Наконец Дуньязада не выдержала.

— Билл, я проголодалась.

Биллингс задрал голову — солнце уже стояло в зените.

— Хорошо, давай перекусим.

Посадив тобоган на лужайку, он вытащил четыре минибанки с провизией. Дуньязада внимательно следила, как Биллингс орудует открывалкой, и после самостоятельно вскрыла свою порцию. К ее величайшему огорчению, сыра в ней не оказалось. Теперь на обед предлагались бобы с крохотными сосисками. К бобам прилагалась пластиковая ложка, к сосискам — миниатюрная вилка. Кроме того, в каждой банке лежала конфета на десерт.

— Никогда не пробовала таких сластей! — воскликнула Дуньязада. — Какой знатный у тебя повар!

Остаток дня прошел в бесплодных усилиях преодолеть Занавес. Биллингс предпринимал попытку за попыткой, кропотливо записывая все неудавшиеся комбинации, чтобы не повторяться. Чем дальше, тем назойливее становилась мысль, что на поиск необходимых проводов понадобится масса времени. С завидным упорством он переподключал провода — и всякий раз сани пролетали мимо Занавеса.

Солнце палило вовсю. Биллингс снял халат, аккуратно свернул его и сунул в ящик с провизией. Потом снова взялся за контакты — черный, зеленый, белый.

— Хотя мне не вполне понятны твои действия, Билл, очевидно, они никак не помогут нам преодолеть Занавес, — заметила Дуньязада, когда солнечный диск начал клониться к закату.

Биллингс промолчал и подсоединил новую комбинацию — оранжевый, зеленый, белый.

Безрезультатно.

Чтобы не размениваться на посадку, он зафиксировал тобоган в свободном полете и, отсоединив оранжевый контакт, взялся за синий, как вдруг с востока пустыню накрыло темное облако.

При виде его Дуньязада закричала:

— Билл, это рухх! Бежим!

Грозовая туча стремительно приближалась, внезапно Биллингс различил исполинские крылья и лапы. Не мешкая, он направил тобоган к восточной кромке оазиса и приземлился под пальмой. Путешественники завороженно наблюдали, как птица спикировала вниз, к кронам, и, набрав полные когти фруктов, взмыла под облака.

Небо заволокло новыми «тучами». Одна за другой птицы пикировали к пальмам и взлетали с добычей. От взмахов гигантских крыльев листья тревожно шелестели, по песку пробежала рябь. Утолив голод первой партией плодов, рухх повторили маневр еще несколько раз, пока наконец не скрылись за горами.

Обед закончился.

— Дунни, но ведь рухх не существует в природе, — пробормотал ошарашенный Биллингс.

— Я тоже так считала, Билл. Но теперь выходит, что стихотворцы не лгали, говоря, что рухх обитают в горах Каф.

— Скажу больше: здешние оазисы — вовсе не оазисы, а фруктовые сады, и кто-то посадил их специально для рухх.

— Думаю, это сделали джинны.

Биллингс не стал спорить. Просто не было сил. Да и потом, кто знает, вдруг Дунни права.

Тем временем, солнце опустилось за горизонт. Биллингс решил отложить манипуляции с проводами до завтра и, отстегнув ремень безопасности, спустился на землю.

— Ладно, Дунни, давай разобьем лагерь.

— Лагерь?

— Ну да. Поставим шатер и заночуем под звездами.

Дуньязада расстегнула ремень, спрыгнула с тобогана и радостно захлопала в ладоши.

— Прямо как бедуины! Скорее бы рассказать об этом Ше-херазаде! Она ушам своим не поверит! Можно, я помогу ставить шатер?

— Конечно. Сейчас и приступим.

Палатка была размером с собачью конуру с надувными стенами. Дочь визиря помогла расстелить полотнище, Биллингс вставил пневмо-картридж в клапан, и на глазах у изумленной Дуньязады палатка обрела форму. Биллингс закрепил ее специальными колышками на случай, если поднимется ветер, потом достал из ящика со снаряжением миниатюрный походный костер на батарейках, установил его перед импровизированным шатром и включил.

— Волшебный огонь, Билл! Волшебный огонь!

— Осторожно, не обожгись.

Биллингс принес из тобогана кофейник, банку кофе и небольшую металлическую треногу. Разложив треногу над костром, он уменьшил пламя, набрал в кофейник воды из ближайшего источника, насыпал две ложки кофе в фильтр и, плотно закрыв крышку, поставил кофейник на огонь. Дуньязада зачарованно следила за процессом и только ахнула, когда кофе закипел.

Провизии в тобогане одному человеку хватило бы на десять дней. Двоим только на пять. Но Биллингс совершенно не тревожился на этот счет — они успеют убраться отсюда прежде, чем закончится еда. Из скудного выбора блюд он снова предпочел солонину с сыром, попутно прихватив из ящика с продовольствием два пластиковых стаканчика, ложки и кувшинчик сливок.

Когда кофе сварился, Биллингс разлил его по стаканчикам, добавил в один сливки и протянул Дуньязаде. Сам он всегда пил черный. Дуньязада сделала глоток и скривилась. Биллингс мгновенно сообразил, в чем дело, принес из саней упаковку сахара и насыпал две ложки ей в стакан. Поразмыслив, насыпал еще одну.

— Только размешай как следует.

Сладкий кофе пришелся дочери визиря по вкусу. Припав губами к стаканчику, она расплылась в довольной улыбке.

Наступила ночь. Небо над горным хребтом приобрело серебристый оттенок.

— Смотри, Билл. Луна.

Сидя бок о бок, они наблюдали, как восходит полная луна — в точности как та, что сияла «вчера» над дворцом султана. Впрочем, не совсем: здешняя была намного больше и без единого пятнышка.

— Билл, это другая луна.

— Нет, та же. Просто она стала ближе, и ее поверхность изменилась.

— Но с чего ей становиться ближе и менять поверхность?

— А с того, что мы попали в будущее, — объяснил Биллингс.

— Хочешь сказать, Занавес ведет в завтрашний день? — произнесла Дуньязада после недолгого молчания.

— Да, только между завтрашним днем и вчерашним пролегают тысячи лет.

— Прежде никто и не подозревал о таком. Но я никак не возьму в толк, как ход времени сумел поменять облик луны, и как будущее может опоясывать Землю.

По легенде, горы Каф окаймляли Землю, но теперь у Биллингса язык не поворачивался сказать, что это сказки.

— Небосвод тоже переменился, — заметила Дуньязада.

Он задрал голову, но не сумел отыскать ни одного знакомого созвездия среди немногих, что различались в ярком свете луны.

Сколько же минуло лет? Веков? Тысячелетий?

Одно Биллингс знал наверняка: из-за него Дунни попала в чудовищную переделку. Сначала он по ошибке выкрал ее из-под носа у султана, потом ненароком перенес в будущее, настолько отдаленное, что не укладывалось в голове ни у него, ни, тем более, у нее. А сейчас она сидит перед ним, нимало не тревожась за свою дальнейшую судьбу, в полной уверенности, что эмир скоро заберет ее в роскошный дворец и женится, если воспылает любовью.

Биллингса охватил жгучий стыд.

Когда они выберутся отсюда, он доставит Дуньязаду в двадцать первое столетие — наверное. Внезапно будущее назначение потеряло для него всякий смысл.

До сих пор Занавес представлял серьезную преграду, но рано или поздно он ее преодолеет. В запасе у него оставалось еще одно средство — насосные станции. Если их обслуживают люди, они наверняка в курсе всех лазеек и охотно поделятся знаниями. Ближайшая станция стояла за озером — бледное пятно в лунном свете. Здание было погружено во мрак, но ничуть не обескураженный Биллингс списал это на отсутствие окон.

Завтра нужно обязательно наведаться туда. Но для начала неплохо бы вздремнуть. Биллингс порядком устал, да и Дуньязада наверняка валится с ног. Правда, спать придется по очереди — один спит, второй караулит. Тут надо смотреть в оба, и дело вовсе не в рухх (вряд ли они летают по ночам), и не в джиннах, просто они очутились в совершенно чужом краю, о котором Дуньязада знала лишь понаслышке, а он не знал вообще ничего.

Как джентльмен, Биллингс вызвался дежурить первым.

— Дунни, пора ложиться.

— Мне еще долго не сомкнуть глаз, Билл.

— Почему? Ты же не спала всю прошлую ночь.

— В этом и причина. Ночь за ночью я бодрствую подле ложа Шехеразады, слушая ее сказки, а днем отсыпаюсь.

— Тогда поступим вот как. Полночи нам все равно стоять на карауле, значит, будешь дежурить первой, может, потом уснешь.

Биллингс забрался в палатку, жалея, что не взял часы. С другой стороны, Дуньязада едва ли смогла бы прочесть по ним время. К счастью, под рукой имелись самые надежные часы, небесные.

— Разбудишь меня, когда луна будет прямо над головой.

— Где мне стоять, Билл?

— Стоять не обязательно. Просто сядь у входа в шатер. Заметишь какой-нибудь силуэт или странный звук, помимо стрекотания насекомых, сразу буди меня. Холодает, конечно, но ничего, у костра согреешься.

Дуньязада покорно уселась перед входом в палатку и обхватила колени руками. В отблесках костра круглощекое личико разрумянилось. Когда девчушка вырастет, то превратится в красавицу. Впрочем, она и сейчас весьма недурна.

— Я знаю, как нам скоротать время, Билл. Позволь поведать тебе одну из сказок моей сестры.

Биллингс не сомневался, что под такой аккомпанемент заснет как убитый.

— Валяй.

— Пожалуй, начну с самой первой истории, какую Шехеразада рассказывала султану. — Дочь визиря вдруг погрустнела. — Сестра наверняка тревожится обо мне, и султан тоже.

— Вы скоро увидитесь, — пообещал Биллингс.

— Как? Я думала, мы летим к тебе во дворец!

— Само собой. Увидитесь, в смысле, когда ты наведаешься к ним в гости.

— В этом нет нужды. Как только мы прибудем в твой дворец, я первым делом пошлю им весточку, что со мной все благополучно. Тем более, мне совсем не хочется покидать страну джиннов. Ифрит-соглядатай уже оповестил джиннов о нашем присутствии, но бояться нечего. — Она вскинула левую руку, и кольцо на среднем пальце ярко засияло в свете костра. — Узрев печать Сулеймана-ибн-Дауда, они падут ниц и будут молить меня не заключать их в медные кувшины, чтобы зашвырнуть в море.

— Сказка, Дунни… ты обещала сказку.

— Да, она называется «История о купце и духе».

Биллингс словно превратился в султана, а юная рассказчица — в Шехеразаду.

— Был один купец среди купцов, и был он очень богат и вел большие дела в разных землях. Однажды он отправился в какую-то страну взыскивать долги, и жара одолела его, и тогда он присел под дерево и, сунув руку в седельный мешок, вынул ломоть хлеба и финики и стал есть финики с хлебом. И, съев финик, он кинул косточку — вдруг видит: перед ним ифрит огромного роста, и в руках у него обнаженный меч. Ифрит приблизился к купцу и сказал ему: «Вставай, я убью тебя, как ты убил моего сына!» — «Как же я убил твоего сына?» — спросил купец. И ифрит ответил: «Когда ты съел финик и бросил косточку, она попала в грудь моему сыну, и он умер в ту же минуту». «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! — воскликнул купец. — Нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха, высокого, великого! Если я убил твоего сына, то убил нечаянно. Я хочу, чтобы ты простил меня!» — «Я непременно должен тебя убить», — сказал джинн и потянул купца, и, повалив его на землю, поднял меч, чтобы ударить его…

Когда Биллингса наконец сморил сон, подсознательно навеянный сказкой, ему привиделось, будто он попал в другую арабскую «ночь». Началось все вполне невинно: Биллингс высаживал у себя на заднем дворе ранние помидоры. В реальной жизни он сажал ранние помидоры каждый год, чтобы затем от души посмеяться, глядя, как фермеры из овощных палаток торгуют ими по доллару за штуку. Потом вдруг нагрянула его бывшая подружка, учительница, на своем новеньком «фиасе-хабли». Она выбралась из машины и, обогнув трейлер, направилась на задний двор. Девушка была высокой блондинкой, а серовато-синие, явно сшитые на заказ брюки придавали ей сходство с почтальоном. «Всегда считала, что с твоими мозгами можно найти занятие получше, чем копаться в земле», — бросила она. Биллингс ненадолго оторвался от свежевскопанной почвы: «Ты говоришь так потому, что не способна в полной мере оценить несравненный вкус первых помидоров и, в силу высокого дохода, готова выложить за них кругленькую сумму». «Дураком был, дураком остался», — парировала девушка, которая никогда не питала к нему особой симпатии и которую звали Джун. «Работать руками на крохотном участке, когда машины делают то же самое в десять раз лучше и в промышленных масштабах, — только ради того, чтобы сэкономить пару грошей». «Люди с твоим уровнем дохода пренебрегают мелкими монетами, а зря: сэкономленные гроши неукоснительно растут по экспоненте, даже на них можно сколотить целое состояние». Джун презрительно скривилась: «Я преподаю математику и точно знаю: гроши не растут ни по экспоненте, ни как-либо еще, и состояние на них не сколотить». «Уверен, ты никогда не слышала о Джоне Д. Рокфеллере. Он создал империю, экономя мелкие монеты, а прославился тем, что пригоршнями раздавал десятицентовики простому люду». Джун язвительно улыбнулась: «О Рокфеллере я знаю не понаслышке. Изучала в колледже. Он был вором, отсюда его богатство. Награбленное он хранил в финансовых пещерах и держал на службе тридцать девять разбойников. Однажды, когда вся шайка возвращалась с добычей в сокровищницу, их заметил агент ФБР по имени Али-Баба. Притаившись за деревом, Али-Баба услыхал, как Джон Д. произнес: «Сезам, откройся». Дверь пещеры отворилась, разбойники зашли внутрь, спрятали деньги и вернулись обратно. Джон Д. сказал: «Сезам, закройся» — дверь затворилась, и разбойники ускакали прочь. Али-Баба немедля бросился к пещере и произнес: «Сезам, откройся». Едва дверь в сокровищницу отворилась, он поспешил внутрь и украл мешок, полный тысячедолларовых банкнот. Потом сказал: «Сезам, закройся», и довольный отправился домой. Но брат Али-Бабы, Казим, служивший налоговым инспектором, прознал о пещере и заклинании, отворяющем дверь. На следующее утро, когда Али мирно спал, Казим подкатил к пещере на своем пикапе. Едва он проник в сокровищницу, как дверь за ним захлопнулась. При виде целой кучи денег Казим так обрадовался, что забыл вторую часть заклинания и не сумел выбраться из пещеры. Вернувшись с новой добычей, разбойники обнаружили незваного гостя и порубили его на куски, а куски развесили у входа — в устрашение другим налоговым инспекторам. После казни разбойники снова отправились на промысел. А под сводом пещеры было окно, и когда днем поднимался ветер, его гул оглашал сокровищницу. «Уууу, — завывал ветер, — уууу», но бедняга Казим уже не слышал. Уууууу…»

Биллингс очнулся под завывания ветра, хотя никакого ветра не было. Снаружи давным-давно рассвело. Дуньязада по-прежнему сидела у входа в палатку. Обхватив колени руками и уронив голову на грудь, она крепко спала.

Сам виноват, доверился пятнадцатилетней девчонке. Хотя какой смысл терзаться угрызениями совести, ведь ничего страшного не случилось. Биллингс резко сел.

— Дунни, уже утро.

Сонно моргая, она наблюдала, как он выбрался из палатки и с наслаждением потянулся. Биллингс отлично выспался и чувствовал себя на миллион долларов. Следом в душу закралось беспокойство. В воздухе ощущался едкий запах, противный гул не смолкал. Внезапно Биллингс понял, почему. Вдоль кромки оазиса медленно кружили песчаные вихри, точь-в-точь как тот, что вчера перевоплотился в джинна. «Ууууу, — завывали вихри. — Ууууу».

V. Птица-мать

— Посторонись, Билл! — воскликнула Дуньязада. — Я с ними разберусь!

Она вскочила и встала рядом, готовая в любой момент пустить в ход кольцо. Незваных гостей было не сосчитать, но они явно обложили оазис со всех сторон. Биллингс выхватил морозитель.

Дуньязада воинственно вздернула подбородок. В других, более благоприятных обстоятельствах, ее кровожадная гримаса показалась бы забавной. Биллингс потащил девочку вглубь оазиса.

— Дунни, их там целая армия!

Такие доводы разозлили ее окончательно.

— Не важно! Я все равно не боюсь! Гляди, один перевоплощается.

Она ткнула пальцем в смерч, который отделился от собратьев и приблизился к кромке оазиса. Вскоре обозначились крючковатые ручищи, косолапые ступни, голова-котел. Джинн смотрелся братом-близнецом вчерашнего ифрита, только был в разы больше. Смерив путешественников жерновами глаз, существо оскалило зубы и, превратившись в песчаный вихрь, присоединилось к остальным, распространяя после себя едкий запах.

— По-моему, им просто любопытно, — шепнул Биллингс. — Не похоже, чтобы они замышляли недоброе.

— Ха!

— Смотрю, ты закусила удила.

Дуньязада растерянно поморгала:

— Ничего я не закусывала. Как понимать твои речи, Билл?

— Понимать, что ты нарываешься на неприятности.

— Нарываются они!

— Не думаю… точно, они улетают.

Песчаные колонны отступили от оазиса и двинулись к озеру. Биллингс насчитал двадцать штук, хотя поначалу чудилось, что их много больше. Наконец, вихри скрылись из виду за очередным островком зелени.

— Они возвращаются в горы. Думаю, за той грядой лежит их город.

— С чего ты взяла?

— Ни с чего, но говорят, будто джинны обитают в Медном городе. Скорее, Билл, проследим за ними на волшебном ковре и выясним!

— Ни за кем мы не будем следить. Лучше займемся Занавесом. — Биллингс кивнул на ближайший купол. — Сначала отправимся на насосную станцию и узнаем, есть ли там кто.

— Насосную станцию? — переспросила Дуньязада.

— Видишь купола? Думаю, они перекачивают воду.

— Куда?

— В оазисы.

— Из озера?

— Да. Наверняка озеро служит своего рода бассейном, и вода подается из него через подземные коммуникации.

— А если вода просто протекает под землей?

Биллингс допускал, что в ее словах есть резон, поскольку озеро располагалось чуть выше уровня земли.

— Бьюсь об заклад, это крепость, где обитают джинны, — вынесла вердикт Дуньязада.

— Разберемся. Вряд ли нам стоит опасаться рухх, вчера они объявились только под вечер. Сначала позавтракаем, а потом свернем лагерь.

Они умылись в источнике, после Биллингс одолжил Дуньязаде расческу. Получив ее обратно, несколько раз провел ею по волосам, сварил свежий кофе и вскрыл еще по две упаковки солонины с сыром. Дуньязада добавила себе в чашку четыре ложки сахара и, покончив с едой, принялась рыться в контейнере в поисках десерта. Пришлось Биллингсу открывать порцию сосисок с бобами и брать конфету оттуда.

После завтрака Биллингс спустил палатку, Дуньязада помогла свернуть полотнище, и он убрал его в ящик с провизией. Потом сполоснул кофейник и тоже сунул его в ящик вместе с кувшинчиком сливок, сахаром, банкой кофе и остывшим костром. Пустые контейнеры, пластиковые стаканчики и ложки полетели в кусты.

Надо же, застрял в стране джиннов всего на сутки, и уже успел намусорить!

— Дунни, пора в путь.

Они пристегнули ремни, и тобоган взмыл вверх. После затяжных попыток преодолеть Занавес Дуньязада наверняка приноровилась к полетам — но нет! Стоило им подняться в воздух, как круглощекое личико озарилось улыбкой; девочка сияла, смоляные волосы развевались по ветру. На ее фоне блондинка из сна казалась сущим бревном.

Тобоган парил над озером с кристально чистой водой, сквозь которую отчетливо просматривалось дно. При виде стайки рыб Биллингс пожалел, что не захватил с собой удочку и снасти.

Купол располагался в полумиле от озера и поражал довольно скромными размерами и абсолютно гладкой поверхностью — ни окон, ни дверей. Биллингс решил облететь конструкцию со всех сторон в надежде отыскать вход.

Вблизи постройка мало походила на купол: стены росли не прямо, а на манер крыши закруглялись с боков. Внезапно Дунни ахнула:

— Билл, это яйцо!

— Похоже на яйцо, согласен.

— Это и есть яйцо! Яйцо рухх!

— Даже рухх неспособны откладывать такие яйца.

Биллингс направил тобоган вниз, как вдруг с горы пустыню накрыла огромная тень. Задрав голову, он увидел сверхзвуковой реактивный самолет, идущий на посадку.

— Это птица-мать! — воскликнула Дуньязада. — Надо спасаться!

Корпус лайнера отливал темно-коричневым, шасси щетинились длинными когтями. Грязновато-желтый нос напоминал ястребиный клюв. Венчали его два золотистых обзорных экрана с черными точками посередине. Гигантские крылья простирались до самого горизонта. По крайней мере, складывалось такое ощущение.

Биллингс вдруг осознал, каково приходится чайке, когда на нее движется настоящий реактивный самолет. Но ведь он не чайка, а разумное существо, чье транспортное средство способно перемещаться во времени. На клавиатуре находилась кнопка экстренного пятнадцатиминутного хронопрыжка на случай, если путешественник угодит в серьезную передрягу. Указательным пальцем Биллингс нащупал заветную клавишу, вдавил… Но ничего не произошло. Сани не перескочили на пятнадцать минут вперед. Естественно, он ведь собственноручно отсоединил провода! Проклятье! В следующий миг исполинские чешуйчатые когти сомкнулись вокруг тобогана, и рухх воспарила под облака.

«Докатился, — с тоской размышлял Биллингс, глядя, как внизу мелькают зеленые точки оазисов. — Меня вместе с девочкой-подростком из девятого столетия уволокла птица, на фоне которой многотонный удав смотрится жалким червем!»

Разумеется, это всего лишь сон. В любой момент он очнется в своем трейлере, встанет, заварит кофе, поглядывая через кухонное окно на соседнюю свалку и радуясь виду обветшалых автомобилей.

Однако сон никак не хотел обрываться, и постепенно Биллингс смирился с происходящим. Тюрбан свалился у него с головы, насмерть перепуганная Дуньязада сидела, сцепив руки у него на шее. Зато тобоган держался прямо, когти рухх не повредили его, а в кармане лежал целехонький морозитель.

Не самый плохой расклад.

Птица несла их на юго-запад, при каждом взмахе исполинских крыльев тобоган сотрясался от ритмичных порывов ветра, громадная лапа заслоняла обзор. Наконец Дуньязада разжала руки, но во взгляде по-прежнему стоял испуг.

— Дунни, не бойся. Мы обязательно выберемся. Смотри, сейчас я заморожу ей лапу.

Девочка выдавила улыбку.

— Так вот для чего нужна эта маленькая трубка?

— Верно. Она генерирует низкотемпературный луч. Рассеиваясь, луч замораживает мишень. — Биллингс перемежал английские слова с арабскими в полной уверенности, что Дунни не понимает и половины сказанного, но, похоже, бессвязный поток информации подействовала на нее успокаивающе. — Скоро рухх нас выпустит и, бьюсь об заклад, даже не заметит пропажи.

— Тогда лучше поторопиться, горы совсем близко. Как только мы очутимся в гнезде, рухх наверняка нас съест.

Внизу уже маячили горы, больше похожие на крупногабаритные холмы, однако местами вершины топорщились зубчатыми колоннами. Рухх сбросила высоту, и в результате тобоган лишь чудом не врезался в одну из «колонн». Рассевшись по горам, выводок птиц не сводил с яиц глаз-телескопов. Помимо всего прочего, пустыня служила им огромным инкубатором.

Сани слегка накренились. Рухх ослабила хватку.

— Держись, Дунни. Мы почти выбрались.

Внизу отчетливо виднелось гнездо, кишащее птенцами рухх. Детеныши размером с дом жадно разинули рты. Само гнездо, похожее на лабиринт из вырванных с корнем и утрамбованных деревьев, рождало ассоциации с лесом, на который упал Тунгусский метеорит.

— Так вот куда они приносят вылупившихся птенцов, — слабым голосом пробормотала Дунни. Внезапно она кинулась Биллингсу на шею и поцеловала. — Все кончено, Билл! Мы погибнем так и не узнав, снизойдет ли на нас любовь!

Биллингс только зря тратил время, пытаясь заморозить коготь, ибо птица сама выпустила тобоган из лап. К счастью, тот не рухнул благодаря активированному регулятору внутри эпох, и благополучно проплыл мимо оголодавшего выводка. Не теряя ни секунды, Биллингс набрал высоту, чтобы не врезаться в гору, и включил регулятор на полную мощность в надежде выжать из аккумулятора по максимуму. Разогнавшись, тобоган миновал поистине устрашающий пик. За ним, к северу простиралась зеленая долина.

Тем временем, рухх успела отлететь на пару миль от гнезда, уверенная, что пленники давно стали кормом для птенцов. Свою оплошность птица заметила только на обратном пути. От ее пронзительного крика другие рухх сорвались с насиженных мест и, пикируя, присоединились к погоне. Биллингс устремился в долину.

Дуньязада убрала руки с его шеи и обернулась.

— Нас догоняют!

Могла бы не говорить. Биллингс и сам прекрасно слышал хлопанье огромных крыл. Спасительная долина была слишком далеко. Впереди различались скопления деревьев, зеленые поля, на горизонте маячили очертания города. Только бы добраться до рощи, там они будут в безопасности, но Биллингс отчетливо понимал — не успеют. Рухх стремительно настигала беглецов и уже растопырила когти, готовая схватить добычу. Биллингс пытался прибавить мощности, но тщетно. Теперь им действительно конец. Впрочем, он заслуживает смерти. Сначала позаимствовал не ту историческую персону, наврал ей с три короба, а потом затащил в отдаленное будущее, ну и вишенкой на торте — перепутал яйцо кровожадной птицы-гиганта с насосной станцией, чем обрек свою спутницу на верную гибель. Определенно, он как никто заслуживает смерти.

— Пещера! — вдруг воскликнула Дуньязада. — Смотри, Билл, пещера! Вон там, на склоне горы.

До пещеры было рукой подать, а широкий проход мог запросто вместить тобоган. Биллингс развернул сани так резко, что вместе с Дунни чуть не вылетел за борт — спасли ремни безопасности. Рухх попыталась повторить маневр, но на долю секунды замешкалась. Биллингс до последнего не сбавлял скорость и, поравнявшись с пещерой, ловко проскочил внутрь.

VI. Форт-Нокс

— Пахнет лошадьми, — шепнула Дуньязада.

Биллингс тоже ощутил характерный «аромат», но проникающего в пещеру света вполне хватало, чтобы разглядеть голые стены без намека на лошадей.

Дрожащими после погони руками он деактивировал регулятор, достал из ящика со снаряжением и продовольствием фонарик и, отстегнув ремень, выбрался из саней. Шаря лучом по гранитному полу, Биллингс вскоре нашел, что искал — затвердевшие комки лошадиного навоза.

— Дикие лошади в пещерах не водятся, — протянула Дуньязада, приблизившись. — Значит, их сюда привели.

— С той стороны Занавеса?

— Как знать, вдруг в стране джиннов тоже есть лошади. Билл, посвети своим волшебным лучом. Может, удастся отыскать еще что-то.

Билл снова включил фонарик, но не обнаружил ничего, кроме навоза. Вытесанная в граните впадина была куда больше, чем казалось на первый взгляд. Сводчатый потолок высотой достигал метров пяти. Стены гладкие, пол не усыпан булыжниками и каменной крошкой. Похоже, все вымели хозяева импровизированной конюшни. В глубине, напротив входа, зиял тоннель, уходящий в недра горы.

Обитает ли там кто-то? Хотелось надеяться, что нет.

Тем временем Дуньязада высунулась наружу.

— Билл, они оставили след.

Он выключил фонарик и поспешил на зов. По спуску в западном направлении тянулся диагональный след. Удостоверившись, что птицы рухх их больше не преследуют, Биллингс выбрался из пещеры. Судя по беспорядочным отпечаткам копыт, всадники (очевидно люди, вряд ли джинн будет скакать верхом) наведывались сюда неоднократно. Раз так, велика вероятность, что они вернутся.

Дуньязада оторвалась от созерцания тропы и устремила взгляд на долину.

— Думаю, мы нашли страну джиннов.

Джинны там жили или нет, но долина явно была обитаемой. Об этом говорили и возделанные поля, и смутные очертания города вдали. Посреди зеленых просторов узкой лентой вилась река, от нее в разные стороны тонкими ниточками расходились оросительные каналы, а скопления деревьев напоминали фруктовые сады.

Окрыленный догадкой, Биллингс бросился к ящику со снаряжением и после долгих поисков обнаружил на самом дне походный бинокль. Выудив его из футляра, он занял позицию у входа в пещеру и навел окуляры на ближайшие посадки. Так и есть, фруктовый сад, а деревья — предположительно яблони. Внезапно у него перехватило дыхание: вокруг яблонь сновали люди и срывали с веток спелые плоды.

Хотя Дуньязада слыхом не слыхивала про бинокли, она мигом сообразила — таинственный предмет в руках ее спутника визуально приближает отдаленные предметы.

— Дай посмотреть, Билл! Моя очередь!

Тот передал ей бинокль.

— Наведи его вон туда и скажи, что видишь.

— Джинны! — воскликнула она через секунду. — Я вижу джиннов!

— Опомнись, какие джинны! Это люди!

— Правильно, люди собирают плоды, а двое джиннов их стерегут, чтобы не сбежали. — Дуньязада вернула Биллингсу окуляры. — Видишь, те двое по обе стороны сада? Приглядись, Билл. Гляди как следует.

Дуньязада не ошиблась. Сад и впрямь охраняли двое джиннов в «человеческом» обличье.

— Ладно, ты права, — проворчал Биллингс. — Но почему обязательно стерегут? Может, джинны оберегают людей от налетов рухх?

— Ха! — фыркнула дочь Визиря.

Биллингс промолчал. Дуньязада недолюбливала джиннов, поэтому спорить с ней не имело смысла. Он навел окуляры на следующий сад: несмотря на расстояние, среди ветвей отчетливо различались силуэты сборщиков фруктов и очередная пара джиннов. Биллингс сосредоточился на полях, но понять, что там растет, не сумел, только разглядел крохотные фигурки на фоне бескрайней зелени.

Биллингс проследил за изгибами реки, чьи воды ярко блестели в лучах полуденного солнца; от одного ее вида страшно захотелось пить. Похоже, река брала начало у горного озера, струилась среди садов и исчезала в зеленой рощице у подножия горного хребта, опоясывавшего долину с запада.

Взгляд заскользил дальше, по пустынным полям, и наткнулся на узкую проселочную дорогу, заставленную деревянными повозками, однако ни людей, ни джиннов поблизости не виднелось.

Биллингс переключил внимание на город, но сумел разглядеть лишь высокую крепостную стену и башню, ослепительно вспыхивавшую на солнце. Чересчур яркий свет рождал подозрение, уж не сделана ли башня из золота.

Не успел Биллингс отогнать нелепую мысль, как Дуньязада потянула его за рукав.

— Дай посмотреть на город, Билл! Ну дай!

Мгновение спустя она выпалила:

— Билл, это Медный город.

— Ты ведь там не была, откуда знаешь?

— Башня, Билл. Она из меди.

В медную башню верилось больше, чем в золотую, но сам факт по-прежнему не укладывался в голове.

— Глупости, Дунни. Ты хоть представляешь, как трудно расплавить такое количество меди и придать ей нужную форму? Вдобавок, кому под силу добыть столько руды?

Дочь визиря оторвалась от бинокля, ее фиалковые глаза лучились восторгом.

— Только медь способна так блестеть на солнце.

— Может, ее покрасили специальной краской.

— Нет, это медь.

— Дунни, ты сказочница. — Встретив ее недоуменный взгляд, Биллингс пояснил: — Сестра запудрила тебе байками мозги, вот ты и поверила.

— Ничего я не поверила. Моя сестра редкая фантазерка, только безумец примет ее слова на веру. И потом, она вечно все преувеличивает и приукрашивает. Ты и понятия не имеешь, до какой степени. Но даже поверь я ее байкам, она никогда не рассказывала султану про Медный город.

Биллингс припомнил, что сказка по Медный город мелькала в микрофильме, любезно предоставленном Отделом исторических исследований, но решил не спорить. Может, Шехеразада рассказывала ее султану с глазу на глаз, а может еще не успела рассказать. Сам он про Медный город не читал, а зря.

— Хорошо, будь по-твоему. Давай лучше осмотрим пещеру.

Биллингс убрал бинокль обратно в ящик и, прихватив морозитель с фонариком, на всякий случай подсоединил зеленый и белый провода. Мало ли. Ширины тоннеля вполне хватало на двоих, но Биллингс вызвался идти первым. Над тоннелем явно поработали, обтесав его в тех местах, где стены сужались, однако изначально его соорудила мать-природа. Гранитная расселина петляла из стороны в сторону. Чуть покатый пол радовал глаз относительной чистотой — ни булыжников, ни отколовшихся камней. Кое-где в осевшей пыли проступали отпечатки ног. Сложно сказать, появились ли следы недавно или их оставили давным-давно, но, очевидно, хозяева «конюшни» устроили штаб в самом сердце горы.

Наконец впереди забрезжил свет. Биллингс заволновался: если в пещере два входа, нужно быть начеку. К счастью, тоннель вел не наружу, а в огромное помещение, размерами превосходившее первое. Свет проникал из широкой расщелины в потолке, похожей на слуховое окно.

Увидев содержимое комнаты, Биллингс и Дуньязада застыли как вкопанные.

Справившись с оцепенением, Биллингс сунул морозитель в карман и аккуратно пристроил на полу фонарик.

— Билл, мы богаты, — шепнула Дуньязада.

«Богаче, чем Крез и Рокфеллер вместе взятые», — подумал Биллингс.

В помещении громоздились штабели золотых и серебряных слитков. Горы самоцветов соседствовали с рулонами шелков и персидскими коврами. Тут же была навалена многочисленная домашняя утварь, какой славились арабские базары в девятом веке. Пещера оказалась настоящей сокровищницей.

Очевидно, здесь хранили награбленную за долгие годы добычу. Судя по арабскому колориту вещей, всадники разбойничали на востоке и без сомнения знали, как попасть по ту сторону Занавеса.

Пустыню они пересекали по ночам, когда птицы рухх спали, а после горной тропой возвращались в пещеру.

Биллингс взвесил на ладони золотой слиток. Тот тянул по меньшей мере килограммов на десять. По последним биржевым сводкам, за унцию золота давали тысячу долларов.

Дуньязада вертела в руках медную лампу, смахивавшую на продолговатый чайник.

— Говорят, если потереть, появится добрый джинн.

Но Биллингс не слушал. В мечтах он уже купил дом — роскошный особняк в новогреческом стиле с колоннами, — и теперь приценялся к автомобилям. В итоге выбор пал на пару «фиасов-хабли» и раритетный мерседес-кабриолет шестидесятого года. В городе Биллингс приобрел три костюма по шестьсот долларов, десять рубашек по семьдесят пять долларов, три тридцатидолларовых галстука, пять пар носков по пятнадцать долларов и четыре пары ботинок от Гуччи. Далее он обзавелся квартирой в Новой Англии и пляжным домом во Флориде. Частный самолет? Почему нет, гулять так гулять. Возьмем новую модель «сессна» и непременно запишемся на летные курсы. Увидев выставленное на продажу поле для гольфа, Биллингс не колебался ни секунды. Превосходное вложение. В багажнике «фиаса» покоились три огромных чемодана, набитых тысячедолларовыми купюрами — хватит на три жизни.

— Билл! — Дуньязада отложила лампу и с тревогой всматривалась в спутника. — Билл, ты в порядке?

— В полном, — откликнулся тот.

— Этот слиток, наверное, неподъемный.

— Просто прикинул, сколько в нем, — проворчал Биллингс, возвращая слиток на место. Следом на него со всей тяжестью обрушилась реальность. Несметные богатства принадлежали не им с Дуньязадой, а людям и учреждением, откуда они были похищены. Впрочем, награбленное вряд ли вернется к законным владельцам, значит, по факту, оно достанется грабителям. Разве грех украсть у вора?

Поразмыслив, Биллингс оставил дилемму до лучших времен, а сам принялся исследовать сокровищницу. У дальней стены выстроились огромные глиняные кувшины, до краев заполненные маслом. В граните, через равные промежутки, зияли ниши с лампадами, освещавшими пещеру по ночам. Лампады были самые заурядные и ничуть не походили на найденную Дуньязадой лампу. Чуть поодаль виднелись кувшины поменьше с широкими горлышками — кул-лехи, если верить дочери визиря. По счастью, кувшинчики пустовали. Биллингс решил прихватить парочку и вечером слетать с ними к реке. Заодно раздобыть фруктов, если они, конечно, съедобные — запасы в продовольственном ящике стремительно таяли: еще немного, и придется класть зубы на полку. А утром обратно в пустыню. Если повезет, рухх не окажется поблизости. В крайнем случае, их всегда можно обмануть с помощью генератора эпох. Необходимо любой ценой проникнуть за Занавес. Если очередная попытка провалится, они с Дуньязадой надолго застрянут в стране джиннов.

С первых секунд, проведенных под каменными сводами, Биллингса не покидало ощущение дежа-вю. Только теперь он сообразил, в чем дело. Пещера до мельчайших деталей напоминала ту, что снилась ему прошлой ночью — ту самую, где Али-Баба отыскал сокровища «сорока разбойников». А лежавшие вокруг несметные богатства словно сошли со страниц сказок Шехеразады.

Банальное совпадение, разумеется

— Билл, я проголодалась, — нарушила молчание Дуньязада.

Близился полдень, косые солнечные лучи озаряли пещеру.

— Я тоже, Дунни. Возвращаемся к ковру, — начал Биллингс и вдруг осекся, пораженный внезапной мыслью, которая уже давно не давала ему покоя. — Погоди, разве ты не должна пять раз на дню молиться, обратившись лицом к Мекке?

— В стране джиннов нет Мекки, Билл. Не потому ли и ты пропускаешь час молитвы?

Вопрос припер Биллингса к стенке. Впрочем, он уже наврал с три короба, очередная ложь точно не повредит, тем более, развернутого ответа не требовалось, достаточно было кивнуть.

Дуньязада перекусила солониной с сыром, Биллингс довольствовался сосисками с фасолью и как джентльмен отдал спутнице конфету из своего пайка. Для полного счастья не хватало лишь кофе. Хотя обычная питьевая вода тоже не помешала бы.

Обедали, сидя на тобогане. После Биллингс снова вытащил бинокль. Устроившись у входа в пещеру, путники поочередно разглядывали долину. Под пристальным взором джиннов в садах и полях по-прежнему кипела работа.

Когда наблюдение прискучило, заговорили о сокровищах. Дуньязада тоже не питала иллюзий относительно их источника.

— Жаль, твой волшебный ковер слишком мал, на нем не увезти все золото и самоцветы, — посетовала она.

— Дунни, эти богатства принадлежат не нам, — попробовал усовестить ее Биллингс.

— А кому? Разбойникам? Законные владельцы все равно не получат свое назад. Поэтому если мы чуточку украдем, греха не будет. Забирать награбленное у воров не преступление.

По сути, Дуньязада повторяла его мысли.

— Ладно, возьмем самую малость.

— Малость? Возьмем столько, сколько выдержит волшебный ковер.

— Там видно будет.

— Представляю, как удивятся разбойники — вернутся, а сокровищ-то и нет.

— Главное, успеть унести ноги до их возвращения.

Медленно тянулись часы, время словно застыло. Наконец Биллингса осенило: причина не в часах, просто день стал дольше. Вчера он совершенно упустил это из виду, занятый попытками миновать Занавес, а за утренними открытиями время пролетело незаметно. Однако логика подсказывала: если солнцу прибавилось много лет, значит постаревшая Земля замедлила вращение вокруг своей оси.

Ожидание только распалило интерес к таинственному городу. Хорошо бы слетать туда и посмотреть, но позже, когда стемнеет. Конечно, можно ускорить ход времени, настроив генератор на санях, но Биллингс решил не торопить события.

К вечеру работники из близлежащего сада принялись грузить ящики с фруктами на телеги. В окрестных полях и садах происходило то же самое, хотя мощности бинокля не хватало, чтобы разглядеть детали. Очевидно, в долине настала пора сбора урожая.

Груженые повозки двинулись в сторону города; одни сборщики впряглись в оглобли, другие толкали, упершись руками в борта. Процессия растянулась на несколько миль, но Биллингс сумел рассмотреть лишь хвост. Обратившись в песчаный смерч, джинны замыкали шествие.

Как ни горько осознавать, но Дунни права. Люди были пленниками.

Сама долина оказалась тюремной фермой.

А город — тюрьмой.

После ужина путники устроились под открытым небом и молча наблюдали, как в вышине восходит полная луна. Внизу серебристым ковром расстилалась долина. Медный град, напротив, приобрел странный синеватый оттенок.

Дальше тянуть было некуда. Поднявшись, Биллингс поспешил в сокровищницу и взял шесть куллехов. Дуньязада помогла донести ношу до саней.

— Куда ты собрался, Билл?

— Хочу слетать за водой. Если повезет, раздобуду фруктов.

— Ты же меня не покинешь?

Биллингс задумался. Как ни крути, оставлять ее одну в пещере небезопасно.

— Конечно нет. Полетим вместе.

И тут Дуньязада выкинула фортель — взяла и бросилась ему на шею с поцелуями. Биллингс на секунду опешил, потом сунул бинокль в ящик, пристегнул ремень. Проверил, надежно ли пристегнута пассажирка. В лунном свете ее лицо напоминало серебряную камею. Биллингс не сводил с нее глаз, силясь разгадать неразрешимую загадку. Обрывочные сведения об арабских девушках девятого столетия, которыми его снабдил старший советник Отдела исторических исследований Смит, никак не соответствовали поведению Дуньязады. Пускай ему удалось притвориться эмиром и увезти ее на «волшебном ковре», но Смит утверждал, что арабские девушки девятого столетия скорее умрут, чем согласятся разгуливать без чадры, с мужчинами держатся скованно, слова из них не вытянешь. Однако дочь визиря по скованности не уступала старшекласснице-чирлидерше из двадцать первого века и даже не заикалась про чадру. Хотя если верить инструктажу, Шехеразада была родом из Персии, а Дуньязадой они кровные сестры, значит… Ничего это не значит! Вряд ли персиянки ведут себя как современные чирлидерши и тоже скорее умрут, чем станут расхаживать без чадры.

С другой стороны, Смит говорил не о подростках. Может, в этом ключ.

Но Биллингс считал иначе. Дуньязада держалась, потому что была Дуньязадой, а не сухой страницей из прошлого.

Она с недоумением взглянула на него, явно озадаченная столь пристальным вниманием. Спохватившись, Биллингс активировал инерционный регулятор, нажал кнопку свободного полета и направил тобоган в долину.

VII. Гульи

Описав широкую спираль, тобоган приземлился на берегу реки близ фруктового сада. На серебряной водной глади вспыхивали и плясали яркие блики.

Дуньязада соскочила с саней и принялась жадно черпать воду ладонями. Не колеблясь, Биллингс последовал ее примеру. Вода на вкус отдавала шампанским, прямо как в оазисах. Напившись, он наполнил три куллеха и втиснул их между ящиками с инструментом и продовольствием. Тем временем Дуньязада сбросила туфли и, закатав шальвары, ступила в воду.

— Сейчас бы поплавать.

Биллингс тоже был не прочь освежиться. Внезапно его осенило.

Почему нет? В долине никого, а правила приличия двадцать первого и девятого века легко соблюсти, если спуститься вниз по течению.

— Дунни, хочешь поплавать, не стесняйся. Я отойду за излучину.

Излучина оказалась куда дальше, чем виделось на первый взгляд. Очутившись вне поля зрения, Биллингс разделся и с наслаждением шагнул в мерцающую рябь. Приятная, чуть теплая на вкус вода по факту была ледяной. Даже на середине река была глубиной едва по пояс. Биллингс блаженно откинулся на спину; прохладные струи приятно холодили ноги, руки, грудь. Лунный свет серебряным дождем омывал лицо.

Биллингс потерял счет времени. Тело охватила сладкая истома. Хотелось лежать так вечность. Поначалу он списал все на целебный эффект воды и лишь позже обнаружил истинную причину своего умиротворения. Огромным усилием Биллингс заставил себя встать, но разум сковало странное оцепенение. Словно в полусне он оделся, сунул ноги в туфли. Внезапно на реку легла тень. Подняв глаза, он почти не удивился при виде женщины, стоявшей на другом берегу.

Незнакомка протягивала к нему руки. Смоляные, посеребренные лунным светом волосы, обрамляли ее лицо и арабесками падали на мраморные плечи. Хотя луна светила ей в спину, лицо различалось отчетливо, как днем. На фоне незнакомки Дуньязада смотрелась дурнушкой. Под ровными дугами бровей цвета воронова крыла блестели огромные, чуть раскосые, широко расставленные глаза. Картину довершали прямой, идеальной формы нос и алые даже в полумраке губы. Золотые пластины скрывали грудь, на обнаженном животе горел вставленный в пупок драгоценный камень. Белая прозрачная юбка спускалась до колен, подчеркивая длину и безупречные изгибы ног.

Алые губы дрогнули, и Биллингс услышал:

— Следуй за мной во дворец, обитель нескончаемых наслаждений. Будем пировать, вкусим сикбаджа[2], и твоя чаша с вином никогда не опустеет.

Биллингс поспешил на зов. На том берегу незнакомка взяла его за руку. Ее аромат обволакивал, дурманил рассудок. Биллингс покорно последовал за ней. Еще не просохшие после купания волосы липли ко лбу, к вискам, но он не обращал внимания.

Впереди показался дворец. Как же он раньше его не заметил? Шпиль упирался в небосвод, окна горели как звезды, а луна загадочным образом трансформировалась в купол.

Обогнув каменную стену, незнакомка провела его через сводчатую арку в дворцовый сад. От запаха множества цветов вкупе с ароматом женщины Биллингс окончательно опьянел. На лужайке весело переливался фонтан, неподалеку за каменным столом в прозрачных туниках сидели трое детей неземной красоты — два мальчика и девочка. Все трое приветливо улыбнулись, обнажив длинные острые зубы.

— Мои дети, — пояснила женщина. — Присаживайся, а я принесу сикбадж с пылу с жару и вино.

Биллингс устроился между девочкой и пареньком. Второй сидел напротив. Незнакомка растворилась в полумраке. Биллингс вновь подивился красоте ребят. Судя по взглядам, они явно проголодались. Действительно, пора перекусить. Сикбадж — приятное разнообразие после набивших оскомину сосисок с бобами и солонины с сыром. Если не изменяет память, блюдо готовят из мяса, пшеничной муки и уксуса.

За спиной послышались шаги. Незнакомка вернулась с серебряным подносом, мерцавшем в лунном свете. От ее теплой улыбки по венам разлилось блаженное тепло. Краем глаза Биллингс заметил Дуньязаду. Ее тоже позвали на пиршество! Он уже собрался окликнуть спутницу, как вдруг она набросилась на радушную хозяйку. Поднос вылетел у нее из рук и превратился в огромный мясницкий нож.

— Билл, это гульи! Спасайся!

Гульи? От неожиданности Биллингс не сразу сообразил, в чем дело. А в следующий миг девочка и мальчик схватили его за запястья. Их лица вытянулись, губы сжались в тонкую линию. Аккуратно расчесанные волосы преобразились в паклю с коростой грязи. Туники сменило отрепье. Девочка уже намеревалась вонзить острые клыки ему в руку, но Биллингс вскочил, одним рывком высвободился. Меткий удар отбросил девчонку назад. Мальчишки ринулись в атаку и упали, сраженные выстрелом из морозителя. Девчонка вскарабкалась на стол, намереваясь напасть на противника — луч морозителя настиг ее в прыжке.

«Дунни!» — пронеслось в голове у Биллингса. Обернувшись, он увидел, как женщина пригвоздила ее к земле и занесла нож. Чары спали, теперь незнакомка предстала в своем истинном обличье. Изрытое морщинами лицо обрамляли грязные патлы, изможденное тело с костлявыми, покрытыми язвами ногами. Вместо изысканного одеяния — лохмотья. Пальнув из морозителя, Биллингс буквально выдернул Дуньязаду из-под застывшей фигуры.

Девочка припала к нему. В ту же секунду дворец с садом исчезли, стол перевоплотился в обломок гранита, испещренный бурыми пятнами. Повсюду лежали руины.

В пылу схватки влажные волосы Дуньязады совсем растрепались. Биллингс без лишних слов протянул ей расческу; та молча расчесалась. Ее щеки с налипшими прядями казались полнее, лицо округлилось. Приведя прическу в порядок, она возвратила гребень, и Биллингс наскоро пригладил взъерошенные вихры.

К тому времени оба успокоились.

— Когда она увела тебя, я спешно оделась и отправилась следом, — поведала Дуньязада, возясь с заколкой. — Билли, эта женщина — гуль. Они хотели съесть тебя.

Биллингс поежился и не нашелся, что ответить.

— Ты ведь не убил их, поскольку они и так мертвы, — продолжила дочь визиря. — Сколько еще они останутся неподвижны?

Сказания снова вторглись в реальность, но на сей раз Биллингс умерил спесь и попытался рассуждать логически.

— Будь они мертвы, морозитель не подействовал бы. Значит, не растают долго. Эта женщина, она меня околдовала. Притворилась красавицей, ее дети тоже.

— К счастью, меня она не видела и не сумела наложить чары. Потому я узрела в ней гуль.

— Гульи тоже джинны?

— Не знаю, но они тоже обитают по ту сторону Занавеса среди развалин… Странно, почему тебе так многое неведомо, Билл. Может, ты не только эмир, но и поэт, что целыми днями слагает вирши под самой кровлей высокой башни, вдали от суетного мира?

Биллингс уже хотел признаться, и признался бы, дождись Дуньязада его ответа. Однако та решила не ждать.

— Купание так разжигает аппетит! Идем, Билл, надо нарвать фруктов.

С признанием пришлось повременить.

VIII. Медный город

Перейдя через реку, они направились в ближайший сад. Еще издалека Биллингс ощутил знакомый аромат. Так пахли канталупы, мускусные дыни, но ведь дыни на деревьях не растут!

Именно этот сад они так пристально разглядывали в бинокль, однако вблизи деревья совсем не походили на яблони — невероятно высокие, с остроконечными, расщепленными, словно пятерня листьями. Сборщики наверняка пользовались лестницами, которые тщательно прятали после работы.

До самых нижних ветвей было метра три — не дотянуться. С практически голых сучьев редкими гроздьями свисали плоды.

— Давай, Дунни, — скомандовал Биллингс, останавливаясь аккурат под гроздью, — забирайся мне на плечи.

Дочь визиря скинула туфли, ловко вскарабкалась ему на спину и выпрямилась. С мокрых шальвар за шиворот заструилась вода.

— Только поторопись, хватит с меня банных процедур.

Хихикая, она бросила ему первый плод. На вид и на ощупь как мускусная дыня, название подойдет.

— Билл, поймаешь второй?

— Ловлю.

Когда вторая дыня перекочевала ему в руки, Дуньязада спрыгнула на землю — ни дать, ни взять голливудская каскадерша. В свете, сочившемся сквозь густую листву, Биллингс разрезал плод пополам. Внутри обнаружились скользкие семечки — точь-в-точь как в настоящей дыне. Выскоблив семена, он нарезал первую половину дольками и надкусил мякоть. На вкус не отличить от канталупы. Тем временем, Дуньязада живо расправилась со своей долькой и принялась за другую.

— Билл, позволь взобраться тебе на плечи и нарвать новых плодов.

— Погоди, сначала доедим эти.

Канталупы исчезли в мгновение ока. После Дуньязада вскарабкалась ему на спину и сорвала еще две. Пиршество продолжилось, луна раскрасила все вокруг серебряными арабесками. Сова на дереве вытаращила глаза, дивясь невиданному прежде зрелищу. Дочь визиря тоже заметила птицу.

— Знаешь, Билл, есть такое поверье: если сова долго глядит на мужчину и женщину, им суждено полюбить друг друга.

— По-моему, она высматривает мышей.

— Нет, она глядит прямо на нас.

— Какая разница, ты ведь не женщина.

— Скоро буду.

— Думаю, нам пора на волшебный ковер, — нервно бросил Биллингс.

Куллехи остались в санях, хотя они все равно не пригодились бы — слишком малы. Впрочем, дыни можно донести и так. Дуньязада повторила маневр и сорвала еще четыре канталупы, а после начала разыскивать туфли. Биллингс присоединился к поискам. К несчастью, фонарик остался в пещере, поэтому пришлось действовать наощупь.

— Не могла нормально разуться! Обязательно было забрасывать туфли на дерево?

— Никто и не забрасывал!

— Тогда куда они делись?

— Не знаю!

Вскоре Биллингс отыскал одну туфлю. Вторую обнаружила Дуньязада. Прихватив по две дыни, путники молча двинулись ктобогану и по дороге не обменялись ни словом. Пока Биллингс убирал добычу в ящик с продовольствием, Дуньязада плюхнулась на сиденье и пристегнула ремень безопасности. Биллингс устроился рядом, пристегнулся, и сани взмыли вверх, держа курс на город.

Внизу проплывали сады и поля, река вилась ртутной змейкой. Биллингс умолчал про намерение облететь город и покосился на спутницу — та сидела не шелохнувшись, устремив взгляд в одну точку.

— Дунни, не злись.

— Я не злюсь!

Ну конечно. Надо было оставить ее в пещере.

С другой стороны, без Дунни он закончил бы обедом для гуль.

От этих мыслей на душе сделалось тоскливо.

Башня располагалась на окраине и вплотную примыкала к стене. Ярко синий свет, лившийся с вершины, озарял весь город, придавая ему голубоватый оттенок, замеченный еще из пещеры. Очевидно, башня была единственным источником света, других не наблюдалось.

Биллингс отважился подлететь к конструкции вплотную. Сияние било из горизонтального паза не широким лучом, а озером разливалось по сторонам, омывая все вокруг.

Чуть ниже паза зияло единственное окно. Внутри горел едва различимый, тусклый свет. В целом башня напоминала маяк, за одним исключением: ровное мерцание стен наводило мысль о металле. Похоже, Дуньязада права, башня и впрямь сложена из меди.

Биллингс представил, как из огромного поднебесного ковша расплавленный металл заливают в исполинскую конусообразную форму. Впрочем, башню могли отлить и по частям. Хотя смотрелась она цельной, но ведь в полумраке многого не разглядишь.

— Убедился? — подала голос дочь визиря. — Это Медный город.

— Медная здесь только башня.

— От нее и название. А в башне обитает джинн.

— Откуда знаешь?

Они миновали стену, и Дуньязада кивнула на неосвещенные здания и пустынные улочки, простиравшиеся по дну озера света.

— По-твоему, они живут там?

Похожие на коробки домишки тянулись ровными, неотличимыми друг от друга рядами. Крепостная стена была сложена из гранита. Очевидно, из него строили и дома, хотя наверняка не скажешь — слишком темно. Однако на обитель джиннов «коробки» явно не тянули.

— По-моему, нет, — признал свое поражение Биллингс.

— Билл, я думаю, это темница, — озвучила Дуньязада мысль, терзавшую его с самого обеда.

Тогда почему темницу озаряет не прожектор, а какой-то странный синий свет?

Тобоган парил над кварталами, стараясь не угодить в озеро иллюминации. Город оказался небольшим, а по меркам двадцать первого столетия — и подавно. В центре помещалась большая площадь с чем-то вроде колодца посередине. Прочие постройки угнетали мрачным однообразием. У гранитной стены теснились здания, похожие на склады. Рядом стояли пресловутые телеги. В город вели единственные ворота, широкие и сводчатые, с едва различимой во мраке решеткой.

Биллингс напрасно кружил по улицам — город словно вымер, нигде не было ни души.

— Наверное, они боятся покидать свои жилища по ночам, — предположила Дуньязада. — Как хорошо, что мы с тобой на волшебном ковре.

Биллингс вдруг понял — она больше не сердится. Обычно девушки дулись на него целыми днями, а то и неделями. Конечно, Дунни еще дитя, но суть от этого не меняется. Теперь она нравилась ему еще сильнее.

Поскольку город не проливал свет на будущее Земли, Биллингс решил продолжить изыскания и направил тобоган в расщелину на окраине долины. За ней простиралась бескрайняя равнина; Биллингс исследовал ее вдоль и поперек в поисках признаков жизни.

Непонятно, откуда взялась равнина, однако ее присутствие удручало не так сильно, как горы, выросшие спустя много веков после правления Султана, верного слушателя сказок Шехеразады. При взгляде на них Биллингс остро ощущал, сколько времени минуло с тех пор, и от одной мысли об этом бросало в дрожь. До последней минуты он тешил себя надеждой, что сумеет вернуться, пролетев через Занавес, и только сейчас осознал, как глубоко заблуждался.

Выходит, обратно можно попасть лишь тем же путем.

Биллингс содрогнулся: даже если удастся отсоединить нужные провода, где гарантия, что не вмешается третий фактор и все не испортит?

Но что если провода уже отсоединены?

Что если Занавес движется?

Вряд ли население Земли ограничивалось узниками темницы, томившимися под надзором джиннов. Надо постараться отыскать город или селение и расспросить тамошних жителей, вдруг им известно, как проникнуть за Занавес. Наверняка где-нибудь есть трещина, в противном случае разбойники не смогли бы периодически странствовать во времени.

Равнина не оправдала надежд; на ее просторах не было ничего, кроме валунов, пересохших канав да песчаных пустошей. Путники не встретили ни птиц, ни зверей, даже насекомоядные точно вымерли.

Дуньязада понимала, куда они летят, поэтому не досаждала вопросами. На ее личике застыла гримаса грусти.

— Мы совсем одни, Билл.

— Похоже на то.

Но Биллингс не сдавался. Вдалеке маячили смутные очертания холмов. Тобоган устремился туда, взимая все выше в небо. Увы, при ближайшем рассмотрении холмы оказались столь же пустынны и безлюдны, как и равнина. За грядой земля обрывалась и начиналась бескрайняя пустыня. Биллингс упрямо направил сани вперед.

— Билл, я проголодалась, — Дуньязада нарушила затянувшееся молчание.

— Опять?!

— Долгие странствия разжигают аппетит.

Биллингс поднял взгляд и остолбенел — луна стояла в зените. Он посадил тобоган на песчаную дюну. Пустыня простиралась до самого горизонта. А вдруг вся планета, за исключением долины и редких оазисов, мертва? Биллингс гнал от себя страшную мысль, но та упорно лезла в голову и обосновалась там умозрительной теорией.

Луна уже миновала зенит. Биллингс рассудил, что продолжать ночные странствия не имеет смысла, пора возвращаться — и чем быстрее, тем лучше. Потом, из долины, он полетит за горы и отыщет оазис, куда перенесло их с Дуньязадой. Поиски не займут много времени, если ориентироваться на озеро. А после можно возобновить попытки проникнуть за Занавес. Но прежде надо наведаться в пещеру. Совесть не позволяла Биллингсу запустить руки в сокровищницу, Дунни же щепетильностью не страдала. Какой смысл лишать девочку удовольствия?

Они подкрепились дынями и водой из куллехов. Вскоре сани взмыли вверх, держа курс на пещеру. Маршрут Биллингс не помнил, поэтому полностью полагался на автопилот.

В долине они очутились ближе к рассвету. На подлете к городу восточное небо окрасилось серым. На дне «синего озера» кипела жизнь. Людской поток наводнил улицы и тек по направлению к площади. Джинны еще не показывались. Скоро синий свет погаснет, если только джинны по непонятной причине не решат оставить его включенным.

— Билл, осторожно! Рухх! — воскликнула Дуньязада.

Вспорхнув с вершины гор, птица устремилась прямо на них. Не она ли атаковала их вчера? Впрочем, неважно. Биллингс лихорадочно вдавил кнопку экстренного хроноскачка и зажмурился от ослепительного солнечного света, залившего тобоган. Дуньязада охнула. Рухх исчезла, наверное, вернулась в гнездо.

Заметив вход в пещеру, Биллингс направил сани туда, но мгновенно пожалел о своем решении, услыхав тихое ржание лошадей. К несчастью, было слишком поздно разворачивать тобоган. Разбойники опередили их буквально на пару минут; если бы не временной скачок, они бы увидели, как всадники поднимаются по горной тропе. В попытке избежать встречи со Скиллой, Биллингс нарвался на Харибду.

Чтобы не врезаться в скакунов, он чуть не опрокинул сани прежде, чем сумел отыскать место для приземления. Палец уже потянулся к кнопке экстренного хроноскачка, как двое разбойников молниеносно скрутили седока. Биллингс попробовал добраться до морозителя, но мешал ремень безопасности. Тем временем, разбойники схватили Дуньязаду. По сравнению с ругательствами, которыми она осыпала негодяев, брань в его адрес, когда он тащил ее через двор, казалась детским лепетом. Биллингс предпринял последнюю отчаянную попытку дотянуться до морозителя, но в следующую секунду что-то тяжелое обрушилось ему на затылок, и мир погрузился во мрак.

IX. Али-Баба

Голова у Биллингса раскалывалась, взгляд не желал фокусироваться. Зато обоняние и слух работали отменно. По запахам и звукам складывалось впечатление, что он попал на слет пожарных-добровольцев.

Наконец в глазах перестало двоиться, и Биллингс сумел разглядеть «пожарных». В грязных бурнусах с болтавшимися за спиной капюшонами, они пили из глиняных чаш, которые поочередно запускали в огромный глиняный кувшин, стоящий неподалеку. Судя по запаху, в кувшине плескалось пиво. Из рулонов шелка разбойники соорудили подобие барной стойки, и теперь облепили ее с двух сторон.

Биллингс насчитал четырнадцать человек.

Один, длинноносый, с маленькими злобными глазками, рассказывал похабный анекдот. Едва он закончил, остальные разразились оглушительным хохотом.

— Аллах всемогущий! Ибрагим, у тебя даже верблюд засмеется! — воскликнул кто-то.

Ибрагим наполнил чашу и завел новый рассказ.

«Дунни! — испуганно встрепенулся Биллингс. — Где Дунни?»

Она сидела неподалеку, привалившись к стене, тоже связанная по рукам и ногам. Внезапно Биллингс заметил рядом с ней третьего пленника, которого поначалу принял за разбойника. Но присмотревшись, он понял свою ошибку. Хоть и одетый в бурнус, узник был совсем мальчишка, немногим старше Дуньязады; путы тоже сковывали его по рукам и ногам.

— Дунни, ты цела?

Она обратила к нему заплаканное лицо.

— О, Билл! Я думала, тебя убили.

Ее заколка исчезла, прядь смоляных волос упала на лоб. Биллингс хотел заправить ее, но не смог высвободить руку.

— Не плачь, Дунни. Со мной все в порядке. — Он покосился на товарища по несчастью, круглолицего паренька с огромными проникновенными карими глазами и копной черных волос. — Лучше скажи, кто это?

— Али-Баба. Он застал разбойников, когда те пытались украсть у него козу, в итоге, его похитили и привезли сюда в надежде получить большой выкуп. Отец Али-Бабы очень богат.

— Если отец не заплатит, меня четвертуют, — добавил Али-Баба.

Али-Баба. Имя было свежо в памяти. Буквально вчера Биллингсу приснился сюжет из сказок Шехеразады про Али-Бабу и Сорок разбойников; во сне тот произнес магические слова и с их помощью проник в пещеру с сокровищами.

Банальное совпадение, разумеется. В восточных странах девятого столетия имя Али-Баба было таким же распространенным, как Джон Смит в Америке двадцать первого века.

— Меня тоже пленили ради выкупа, — призналась Дунни.

— Но откуда они узнали, кто ты? — недоумевал Биллингс.

— От меня… В гневе я сказала, что мой отец визирь на службе у Султана, и Султан отрубит им головы, когда поймает.

— Только не это! — простонал Биллингс.

— Мою козочку звали Бадр-аль-Будур, — продолжал Али-Баба. — Мы были с ней неразлучны. А они… они убили ее и съели.

— Презренные! — с жаром воскликнула Дунни. — Просто отрубить голову им мало!

— Утром Бадр-аль-Будур встречала меня у порога, и я угощал ее сладким кунафе. А если вечером у нас случалось на ужин кнафе, я обязательно приберегал для нее кусочек. Кнафе неподходящая еда для коз, но она его просто обожала. Чудо, а не козочка.

— Если ты здесь, значит, разбойники перенесли тебя через Занавес, — перебил Биллингс.

— Да, но мне завязали глаза, поэтому узнал я об этом, лишь когда один из похитителей обмолвился, что теперь мы в стране джиннов.

— А про Занавес они говорили?

— Нет. Но кто-то сказал «Сезам, откройся», после чего мы очутились в стране джиннов.

— И Занавес отрылся?

— Не видел, не знаю.

— Сезам это масличное зернышко, — оживилась Дуньязада. — Но вдруг оно служит еще и заклинанием?

— А о чем они говорили до сезама? — допытывался Биллингс.

— Сперва говорили про ячменное пиво, и потом продолжили про него.

— Начали о злаках и ими же закончили. Тогда понятно, откуда взялся сезам, — резюмировал Биллингс.

— Но почему именно «Сезам, откройся»? — упорствовала Дуньязада.

— Понятия не имею.

Биллингс подозревал, что Али-Баба либо выдумал слово, либо спутал его с другим. Но даже если юноша не ошибся, версия не выдерживала никакой критики. Это в сказках можно отворить дверь в сокровищницу, произнеся «Сезам, откройся». В реальном же мире ни одна фраза не подействует на пространственно-временной разлом.

Тем временем один из похитителей с чашей в руке отплясывал джигу и, маневрируя среди нагромождения драгоценных слитков и шелков, постепенно оказался перед пленниками. Лицо у него было приплюснутым, как будто в детстве его лягнула лошадь.

— Глядите! — воскликнул он, указывая на Биллингса. — Пес очнулся!

На возглас поспешили трое: первый, Ибрагим, развлекавший компанию скабрезными историями, второй одноглазый, а у третьего выступающие передние зубы отливали желтизной. Судя по оглушительному и подобострастному смеху, сопровождавшему шуточки Ибрагима, тот был в шайке главный.

Главарь окинул Биллингса злобным взглядом.

— Сегодня ночью, пес, ты покажешь мне, как управлять волшебным ковром.

«Вот почему они не прикончили меня на месте», — подумал Биллингс, но промолчал.

— А после скормим его птицам рухх, да, Ибрагим? — спросил Желтозубый.

— Нет, лучше четвертуем, — вклинился Приплюснутый.

— А может, отдадим на растерзание гулам? — предложил Одноглазый.

Разбойники затеяли спор, но при любом раскладе Биллингса ждала незавидная участь. В процессе обмена кровожадными идеями выяснилось, что Желтозубого зовут Бе-дави, Приплюснутого — Джафир, а Одноглазого — Аджиб.

Дуньязада не пропускала ни единого слова, потом подалась вперед, выставив подбородок, как тогда, перед схваткой с джинном.

— Только посмейте его тронуть! — выпалила она. — Я прикажу Султану подвесить вас за большие пальцы, пока вы не начнете молить Аллаха, чтобы вам отрубили головы, вы, вонючие бедуины, сучьи отродья, пожиратели потрохов, жалкие негодяи, верблюжий навоз!

Поток ругательств не иссякал. Биллингс только диву давался. Разбойники разинули рты. Первым опомнился Ибрагим.

— Джафир! — рявкнул он в попытке возвратить утраченный апломб. — Тащи новый кувшин. Этот почти пуст.

Приплюснутый метнулся, как на пожар. Остальные поспешили к барной стойке.

Разбойники опьянели еще недостаточно, чтобы сладить с Дуньязадой.

Впрочем, ждать оставалось недолго.

Без лишних вопросов Али-Баба поведал все, что узнал о жизни разбойников по обрывкам их разговоров и по собственным наблюдениям.

— Они именуют себя защитниками бедняков и не воруют у бедных. Правда, у тех и красть нечего. В благодарность им отдают красивейших дочерей. В свободное время они прикидываются купцами и ремесленниками. Ибрагим держит базар в Багдаде, Джафир известный портной и приторговывает невольницами на стороне. Награбленное перевозят только крупными партиями, а до той поры прячут. Странствуют они по ночам, днем спят в палатках. Лошадей у них восемь. Шесть для добычи, две для кувшинов с пивом. Достаточно оглядеться вокруг, чтобы понять, как они помогают беднякам, — резюмировал Али-Баба.

— Грязные, презренные псы! — выпалила Дуньязада.

По-прежнему терзаемый головной болью, Биллингс промолчал.

Али-Баба снова завел шарманку про любимую козочку: как растил ее с ранних лет, как беседовал с нею, отправляясь в город за покупками. Люди считали его сумасшедшим, но он не обращал на пересуды внимания. Бадр-аль-Будур была прекраснейшей козочкой на свете, другой такой не сыскать.

Едва он умолк, Дуньязада рассказала их историю: как Биллингс выкрал ее из дворца Султана и хотел забрать в свой дворец, но по дороге волшебный ковер угодил за Занавес; рассказала про джинна и птицу рухх, как та, защищая яйцо, уволокла их в горы, как они спаслись и обнаружили пещеру; рассказала про долину и Медный город. После она повторила уже слышанное Биллингсом предание про Занавес и пустилась в детальные описания кольца — по счастью, разбойники не сумели стащить его с пальца. Наконец Дунни рассказала про великую войну Сулеймана с джиннами-вероотступниками; как Сулейман приказал заточить всех неверных в медные кувшины, а кувшины бросить в море Эль-Каркар; тем же, кто принял веру Сулеймана, дозволили поселиться в стране джиннов. Али-Баба жадно впитывал каждое слово и не сводил с девочки восторженного взгляда, каким он наверняка смотрел на любимую Бадр-аль-Будур.

Между тем пиво в кувшине убывало, вертикальные солнечные лучи, падавшие сквозь расщелину в потолке, все сильнее меняли наклон.

Дуньязада все говорила, а Али-Баба внимательно слушал. Настал черед сказки о рыбаке из арсенала Шехеразады. Естественно, не обошлось без джинна. Биллингс внезапно рассвирепел. Неужели они не понимают, в какой попали переплет! И как можно без умолку болтать, не выпив за день ни капли воды? Конечно, Дуньязада хотела как лучше и просто-напросто старалась развлечь своих спутников, но ведь всему есть предел!

Сгустились сумерки, один из разбойников зажег лампы, пиво лилось рекой. Вскоре Ибрагим с Джафиром, пошатываясь, двинулись к пленникам. Увидев у Джафира клинок с длинным лезвием, Биллингс понадеялся, что его освободят, дабы начать летный урок. Только бы правая рука не затекла от долгого бездействия, тогда спустить курок будет делом техники, Морозитель по-прежнему покоился в кармане брюк, Биллингс чувствовал его через ткань. Разбойники либо не заметили оружие, либо приняли его за грошовую безделицу. Однако, как выяснилось, Ибрагима волновал не ковер, а Дуньязада — главарь уже выпил достаточно, чтобы сладить с дерзкой пленницей. По крайней мере, он так думал. Ибрагим ткнул в девушку пальцем и приказал Джафи-ру разрезать путы.

Тот с плотоядной улыбкой повиновался.

— Поднимайся, собачья дочь! — скомандовал главарь. — Защитники бедных желают танцовщицу.

Дуньязада смотрела на него с выражением, с каким обычно смотрят на выгребную яму.

— Хочешь, чтобы я станцевала?

— Танец живота, — осклабился Джафир.

Дочь визиря принялась растирать онемевшие конечности, потом встала и отпихнула от себя истекающую слюной парочку.

— Хорошо, станцую.

К вящему негодованию Биллингса и Али-Бабы она, кружась, направилась к бару.

X. Супер-джинн

Если не считать сокровищ, пещера теперь напоминала стриптиз-клуб двадцать первого столетия, где недавно прошел парад пожарной дружины. Дружинники сгрудились за барной стойкой, чтобы получше разглядеть стриптизершу. Воздух наполнился стуком глиняных чаш, оглушительным свистом и возгласами.

Горы слитков почти не загораживали обзор, и Биллингс ошеломленно наблюдал, как Дуньязада завиляла животом, точно профессиональная танцовщица. Потом, к его вящему ужасу и к радости зрителей, она сбросила туфли и начала стаскивать шальвары. По счастью, под ними обнаружились еще одни, розовые. Но если она снимет и эти?

Лавируя среди нагромождения домашней утвари, Дуньязада взяла лампу — ту самую, где якобы заточен джинн, и затрясла ею на манер цимбал, при этом незаметно потирая полированную поверхность.

Вконец осоловевший разбойник рванул вперед и попытался облапить танцовщицу, но та ловко огрела его лампой по затылку. Посрамленный ловелас плюхнулся на колени и под оглушительный хохот товарищей посеменил к бару.

Дуньязада продолжила тереть лампу.

Биллингса обуял праведный гнев. Ну не может она быть настолько наивной, чтобы верить в благородного джинна, который появится и всех спасет! Сначала бредни про кольцо, теперь это!

Тем временем, к компании примкнул новый дружинник. Настоящий великан, ростом под три метра, широкоплечий, с квадратным, словно вытесанным из камня лицом, и серыми глазами, в чьих недрах бушевал ураган. На великане был алый шелковый жилет, подчеркивавший могучий оголенный торс, небесно-голубые шелковые шальвары и длиннющие персидские туфли на высоких каблуках. С каждым вздохом из его ноздрей вырывался пар.

Благоговейный ужас, застывший на лицах разбойников, не шел ни в какое сравнение с тем, какой недавно испытал Биллингс. Дуньязада опустила лампу и тоже уставилась на великана; Биллингс видел, что она ошеломлена не меньше остальных. Выходит, он был прав: его спутница не верила в появление джинна, просто надеялась.

— Ты… ты, должно быть, раб лампы? — пролепетала она.

Великан подался вперед, в два исполинских шага пересек комнату и сейчас могучим дубом возвышался над Дунни. Его ноздри затрепетали, ураган во взгляде перерос в смерч; дружинника буквально трясло от ярости.

— Запомни, юная дева, ваши предания лгут: я вовсе не раб, а просветленный джинн, имя мне Дахиш. По доброте душевной я возложил на себя миссию помогать смертным вроде тебя, если они окажутся в беде и подадут сигнал бедствия, потерев лампу эстетики. Проще говоря, я суперджинн, способный перевернуть небо и землю одним лишь звуком своего голоса.

Дуньязада побледнела, но не дрогнула:

— Пускай тебе под силу перевернуть небо и землю одним лишь звуком голоса, но отныне ты подчиняешься мне, обладательнице лампы.

Могущественный джинн оскалился, однако через секунду примирительно вздохнул.

— Ладно, твоя взяла. Чего изволите?

Девочка без промедления ткнула в сторону четырнадцати разбойников.

— Эти вонючие бедуины держат нас с Али-Бабой ради выкупа. Еще они задумали расправиться с Биллом, как только он объяснит, как управляться с волшебным ковром. Хочу, чтобы ты прогнал их прочь!

Дахиш повернулся к коленопреклоненным разбойникам.

— Ложь! — крикнул Ибрагим. — Они едва не украли наши богатства, добытые непосильным трудом. Мы схватили воров, но намеревались отпустить перед возвращением в родной край. Мы люди честные, у нас дома жены, дети. Если кого и нужно покарать, так это девчонку с сообщниками!

Дахиш пожал плечами:

— Тем не менее, лампа у нее.

— Но она наша! — завопил Ибрагим. — Мы укра… купили ее в Багдаде и привезли сюда. Она наша, наша!

— Они воры! — выпалила Дуньязада. — Все в этой комнате краденное.

Дахиш снова повел плечами.

— Меня это не касается. Ты приказала прогнать их, а посему…

— Постой! — Дуньязада выхватила у Джафира нож, обрезала путы, удерживавшие Биллингса с Али-Бабой. После сунула клинок разбойнику обратно за пояс и милостиво кивнула супер-джинну. — Можешь продолжать.

Дахиш взмахнул рукой, и четырнадцать разбойников исчезли.

Дуньязада со спутниками вытаращили глаза.

— Куда они делись?

— Я перенес их вместе с лошадьми в гнездо рухх.

Дочь визиря изменилась в лице.

— Кто тебя просил трогать лошадей!

— Они только занимали место, — равнодушно бросил джинн.

— Мне они не мешали. И потом, я не просила переносить разбойников в гнездо рухх!

— В другой раз, госпожа, выражайтесь яснее, — парировал Дахиш.

— Немедленно перенеси их прочь из гнезда!

Джинн только вздохнул.

— Ваше желание исполнено.

— Ну и где они теперь?

— В пустыне, в тысячах миль отсюда.

— Но они погибнут!

— Разве вы не желали им смерти?

— Лошадям нет!

— В тех краях достаточно пищи и воды, чтобы не погибнуть от голода и жажды.

Биллингс не верил своим ушам, но попытка не пытка. Поравнявшись с Дунни, он взглянул в надменное лицо ее собеседника.

— Скажи, как нам попасть по ту сторону Занавеса?

Если Дахиш и услышал вопрос, то виду не подал. Он возвышался над присутствующими точно монолит, которому безумный скульптор придал человеческую форму.

— Дунни, спроси его, как проникнуть за Занавес?

— Отвечай, Дахиш, — приказала дочь визиря.

— Что?

— Как попасть за Занавес!

— Не могу сказать.

— Не можешь или не знаешь?

Джинн презрительно усмехнулся.

— Конечно, знаю.

— Тогда говори!

— Просветленным джиннам запрещено обсуждать Занавес. Более того, мы единственные способны преодолевать его.

— Не единственные! Нам тоже это удалось, и разбойники беспрепятственно путешествовали между эпох. Даже самому обычному джинну такое под силу!

— Ложь! Только нам известна тайна Занавеса! — упорствовал Дахиш.

— Так раскрой ее!

— Нет. Если считаете, что обычный джинн ведает секретами Занавеса, отправляйтесь в Медный город и расспросите Ид-Димирьята.

— А кто это?

— Повелитель земных джиннов. Теперь я могу удалиться?

— А вдруг Ид-Димирьят не захочет говорить с нами?

Дахиш всплеснул руками.

— Значит, заставьте. Госпожа, могу я, наконец, удалиться?

— Хорошо, ступай. Но ты можешь еще понадобиться, — предупредила Дуньязада.

Су пер-джинн испарился.

— Уф! — Биллингс в изнеможении опустился на пол.

Дочь визиря отложила лампу и принялась с интересом разглядывать привезенную разбойниками добычу: золото, серебро, самоцветы, шелка.

— Дуньязада, только представь, какой базар мы откроем в Багдаде, если сумеем переправить туда эти богатства! — размечтался Али-Баба.

— А зачем нам базар, Али? Зачем работать ради денег, если уже имеющихся хватит до скончания дней?

— Верно, — согласился юноша.

Дочь визиря поспешила к Биллингсу. Али-Баба следовал за ней по пятам.

— Как твоя голова, Билл? Полегче?

— Немного. — Собравшись с силами, Биллингс поднялся. — Дунни, немедленно надень шальвары!

Она безропотно повиновалась:

— Совсем про них забыла.

— Чего ради было вообще устраивать стриптиз!

— Чтобы разбойники не заметили фокуса с лампой, пока пялятся на мои ноги. Да и потом, одни шальвары я сняла, зато на мне оставались вторые.

— По сути, на тебе осталось нижнее белье! — негодовал Биллингс.

— Но ведь разбойники этого не знали.

— Розовые тебе очень идут, — с придыханием произнес Али-Баба.

Биллингс в бешенстве воззрился на юношу.

— Какая разница, идут или нет! Кстати, разбойники захватили с собой воды?

— Боюсь, только буза, — ответил Али-Баба.

— Мы можем подкрепиться и пивом, — вмешалась Дунни. — Все лучше, чем ничего. У меня во рту пересохло, даже говорить не могу.

Биллингс недоверчиво хмыкнул.

— Буза не только утолит жажду, но и подарит безмятежность, — вторил Али.

Биллингс решительно топнул ногой.

— Нет. — От одного лишь запаха ячменного пива, которым пропиталась вся сокровищница, к горлу подступила тошнота. Чего доброго, стошнит всех троих. — Безопаснее будет слетать к ручью. Но прежде поедим, если разбойники не тронули провизию. Кроме того, есть небольшой шанс, что куллехи не перевернулись, тогда мы сумеем утолить жажду на месте.

Он достал фонарик, на который воры почему-то не польстились, Али-Баба взял из ниши светильник, и троица двинулась по тоннелю во внешнюю залу. Дахиш не соврал насчет лошадей — за исключением тобогана, конюшня была пуста.

Первым делом Биллингс осмотрел сани. Похоже, Ибрагим всерьез подумывал о летных уроках и запретил разбойниками прикасаться к механизму. Даже аккумуляторы не сели — инерционный регулятор автоматически отключился через пятнадцать минут после приземления. К несчастью, все куллехи опрокинулись, в них не осталось ни капли воды. Биллингс проверил содержимое ящиков с продовольствием и инструментами. На вид все цело. Может, воры просто не справились с замками.

Теперь предстояло накормить три голодных рта. Дунь-язаде досталась порция солонины с сыром, Биллингс и Али-Баба довольствовались сосисками с бобами. Ужинали у входа в пещеру, лампа тускло озаряла своды, лунный свет плескался у ног.

— Билл, когда нанесем визит Ид-Димирьяту? — спросила Дунни.

— Сегодня.

— Я заставлю его рассказать нам про Занавес.

— С помощью кольца? — уточнил Али-Баба.

— Именно.

«Пропади ты пропадом вместе со своим кольцом!» — пронеслось в голове у Биллингса. Однако он подавил раздражение и стал обдумывать план действий. Допустим, джинн и впрямь существует, тогда есть какой-никакой шанс найти его и развязать язык. Конечно, шанс мизерный, но попробовать стоит, пусть даже ценой неизбежного посещения башни. Но в башню Биллингс отправится один. Дунь-язаде с Али он сообщит о своем решении, когда они доберутся до города.

По-хорошему, оставить бы их обоих в пещере, но риск слишком велик. Дахиш действительно заставил разбойников исчезнуть, но где гарантия, что они не вернутся. Нельзя допустить, чтобы юная парочка снова угодила им в лапы.

Когда с едой было покончено, Биллингс встал.

— Пора в путь.

— Билл, а как же сокровища? — встрепенулась Дуньязада.

— Заберем на обратной дороге.

— Я хочу взять волшебную лампу.

— Успеешь.

Дунни забралась в сани.

— Али, сядешь сзади нее на ящик. Держись за кресло, только покрепче.

Белый как мел юноша двинулся к тобогану.

— Не бойся, Али, — успокаивала его девушка. — На волшебном ковре летать весело.

— А я и не боюсь. — Али-Баба заклацал зубами и вцепился в кресло с такой силой, что костяшки чуть не выскочили наружу.

Не гася светильника, Биллингс устроился рядом с Дунни, пристегнулся, проверил, надежно ли пристегнут ее ремень. Удовлетворенный, он нажал кнопку свободного полета и активировал инерционный регулятор времени внутри исторических эпох.

— Тронулись.

Развернувшись, сани вырулили на лунную дорогу.

XI. Ротонда

Сани приземлились на берегу почти там же, что и накануне.

— Али, опасайся гуль, — предостерегла Дуньязада. — Особенно в женском обличье.

— Гульи? О, я их совсем не боюсь.

— Все равно, будь начеку, — проворчал Биллингс.

Путники жадно припали к ручью; после Биллингс наполнил все шесть куллехов.

— Поплаваем, Билл? — предложила Дуньязада, пока он грузил кувшины в тобоган.

— Не сегодня.

— Тогда одолжи свой гребень. Хочу расчесаться.

Тем временем Али-Баба придвинулся к Биллингсу вплотную и зашептал.

— Локоны на ее челе темны как ночь, а лоб сияет, словно луна на небосклоне.

— Ты про Дунни?

— Никогда не встречал девы прекраснее, — продолжал Али.

Биллингс не нашел, что ответить.

— Наберем еще фруктов, Билл? — спросила дочь визиря, возвращая расческу.

— Почему нет.

Приметив урожайную ветвь, девчушка вскарабкалась Биллингсу на плечи — к вящему разочарованию Али, который жаждал оказаться на его месте.

«Отлично! Только влюбленного сопляка мне не хватало!»

— Лови! — Дунни бросила дыню, но та, выскользнув из рук Али-Бабы, плюхнулась на землю. Впрочем, юноша быстро приноровился, и без труда поймал остальные плоды. — Билл, достаточно?

Прищурившись, тот вглядывался в кроны.

— Дунни, не эту сову мы видели вчера?

Ночная птица сидела в листве и таращилась вниз круглыми, точно линзы глазами.

— Наверное, — откликнулась девочка.

— Попробуй дотянуться до нее.

— Не хочу. Еще клюнет.

— Не клюнет. — Биллингс напряг мускулы и поднял Дуньязаду повыше. — Хватай ее.

Кончиками пальцев она коснулась когтистых лап. Сова тут же взмыла вверх и растворилась во мраке.

Дуньязада спрыгнула на землю.

— Зачем тебе понадобилась сова, Билл?

— Думаю, она не настоящая.

— А похожа на живую.

— Скорее всего, она механическая, с ее помощью джинны следили за нами и подслушивали наши разговоры.

Дуньязада с Али-Бабой недоверчиво переглянулись.

— Наверняка джинны приказали ей шпионить за работниками в саду, те тоже принимали ее за настоящую. Но в действительности, эта сова — радиоуправляемое устройство, с линзами вместо глаз, передатчиками вместо ушей, и скоплением трубочек и проводов вместо мозга.

— Такого просто быть не может, — констатировала Дуньязада.

— Конечно, не может, — подобострастно вторил Али-Баба.

Биллингс вспылил:

— Почему джинны и гульи укладываются у вас в голове, а такая банальная вещь как механическая сова — нет? Ладно, пора убираться. Как знать, сколько их обитает в саду.

С дынями подмышкой, они вернулись к саням. Карманным ножом, на который не позарились разбойники, Биллингс разрезал три плода на четвертинки. Компания устроилась у ручья. Биллингс настороженно посматривал на другой берег, но гульи, заманившие его накануне, не появлялись.

Может, эти твари вампиры?

Вполне вероятно. Глупо отрицать их существование в краях, где обычные джинны соседствуют с просветленными, и где обитают птицы размером с реактивный лайнер.

Покончив со своей порцией, Биллингс убрал оставшиеся канталупы в ящик со снаряжением и продовольствием.

Дуньязада была тут как тут.

— Когда полетим в город?

— Как только вы с Али поднимитесь на борт.

— Считаешь, сова предупредила джиннов о нашем визите?

— Ты же не веришь в мою теорию насчет совы.

— Мне трудно верить в подобное, Билл, но думаю, ты прав. Хотя слабо представляется.

— Сова донесла лишь о нашем местонахождении, не более. При ней мы ни словом не обмолвились про город. Вряд ли джинны в курсе, куда мы направляемся. Другое дело, они могут поджидать нас. Али, поторопись, взлетаем.

Сани поднялись в воздух. Исходившее от города сияние по яркости не уступало серебристому свету луны. Биллингс взял курс на город и включил инерционный регулятор на полную мощность. Хоть бы Ид-Димирьят оказался дружелюбным джинном, а не ифритом.

Али-Баба успел побороть страх полета и вовсю болтал с Дунни, пока тобоган парил над посеребренными полями и садами, обрамленными сверкающей лентой ручья. После пары банальных фраз юноша вернулся к рассказам о любимой козочке, Дуньязада сочувственно вздыхала, слушая трогательные истории из детства Бадр-аль-Будур. Потом Али заговорил про отцовскую ферму, настаивал, чтобы Дуньязада непременно навестила его, когда они проберутся за Занавес. Конечно, он понимает: девушка принадлежит эмиру Биллу, их чувства вскоре окрепнут, и она станет его невестой, но любовь нельзя приручить, временами она проворно ускользает от преследователей и прячется в зарослях у дороги жизни. Если такое случится, Али-Баба будет счастлив, обрати Дуньязада на него свой прекрасный взор.

Биллингс покосился на юношу, но промолчал.

У стен города он сбавил скорость. Луна, прервав ночное шествие, застыла прямо над башней, ее свет, соперничая с синевой, омывавшей городские постройки, придавал конструкции сходство с отлитым из металла факелом. На улицах по-прежнему не было ни души, повсюду разливалось синее озеро, да тусклое свечение сочилось из единственного окна в башне.

Тобоган медленно подплыл к окну, вблизи походившему на бойницу в толстой стене, и замер в воздухе. Помещение за окном тонуло во мраке. Отстегнув ремень, Биллингс повернулся к Дуньязаде.

— Дунни, я проникну внутрь, но прежде объясню, как управлять волшебным ковром — так, на всякий случай.

Она вскинула на него удивленные глаза.

— Ты отправляешься один, без меня?

— Не хочу рисковать. Не сомневаюсь, все пройдет гладко, но…

— Билл, ведь у меня кольцо!

Он выразительно похлопал себя по карману.

— У меня есть собственный талисман, не хуже.

— Без печати Сулеймана твой талисман бессилен против джиннов!

— Ошибаешься, — отрезал Биллингс и ткнул в контрольную панель. — Видишь зеленую кнопку? Нажимаешь ее, и сани летят вперед. Две кнопочки внизу — поворотники. Если надо повернуть влево, жмешь левую, если только поправить курс, жмешь слегка, для крутого поворота вдавливаешь до упора. То же самое с правой. Красная кнопка внизу-тормоз. Этим рычагом регулируешь скорость. Вперед — скорость увеличивается, назад — снижается. — Он вдруг замолчал. Дуньязада сидела, скрестив руки, и смотрела прямо перед собой. — Дунни, ты не слушаешь!

— Мне дела нет до того, как править твоим дурацким ковром. Если не возьмешь меня, обижусь и не буду с тобой разговаривать — никогда!

— Дунни, тебе со мной нельзя, точка!

— Нет, можно!

В отчаянии Биллингс обратился к Али-Бабе:

— Разберешься, как управлять ковром?

— Конечно! — отозвался юноша.

Биллингс угрюмо повторил инструктаж, подробно объяснил, как пользоваться антигравитационным генератором и инерционным регулятором времени внутри исторических эпох. Закончив, он спросил у Али, понял ли тот хоть что-то, ведь основная масса слов была на английском. К его величайшему удивлению, юноша кивнул.

— Да. Не бойтесь, эмир Билл, я справлюсь.

— Отлично. А пока оставайтесь здесь и ждите моего возвращения. Если не появлюсь к рассвету или, не дай бог, на вас нападут джинны, немедленно улетайте.

— Куда прикажете лететь?

— Обратно в пещеру. Но не волнуйся, я вернусь быстро, глазом моргнуть не успеете, а если нагрянут джинны, обращу их в ледышки.

Биллингс покосился на Дунни. Та сидела в той же позе: руки сложены на груди, взгляд устремлен вдаль. Ну и черт с ней, пусть злится! С морозителем в руке он шагнул на карниз и скользнул внутрь.

Конечно, затея рискованная. Минимум с десяток джиннов могли притаиться в темноте — от такой ватаги морозитель не спасет. Однако открывшееся его взору просторное помещение пустовало. В комнате не было ничего, за исключением громадного медного кувшина, подвешенного на трех медных цепях в двух метрах над полом. Слишком высокие своды придавали помещению сходство с кладовой. Потолок, стены, пол были из меди или из очень похожего сплава.

Напротив окна виднелась приоткрытая дверь высотой метров пять и метр в ширину. Судя по толщине, дверь тоже отлита из меди и весит по меньшей мере полтонны. Однако створка поддалась на удивление легко и распахнулась без единого скрипа.

Переступив через порог, Биллингс очутился на лестничной клетке. Слева пролет накренялся, перерастая в пандус. Напротив, стена из сверкающей меди с врезанной исполинской дверью делила верхние покои башни пополам. Стена справа по совместительству служила наружной.

На лестнице тоже было безлюдно.

В нос ударил едкий запах. Биллингс почуял его еще в зале, но не придал значения. Так пахнет проводка во время короткого замыкания.

Гарь?

Настораживало еще кое-что: тусклый свет, заливавший залу, внешнюю площадку и пандус, не имел видимого источника. Впрочем, ничего удивительного. Вплоть до начала двадцать первого столетия фотонное рассеивание активно использовалось для иллюминации.

Другой вопрос, почему джинны предпочли проверенному способу насыщенный темно-синий свет, который больше мешал, чем способствовал обзору?

Источник света наверняка таился за противоположной стеной. Биллингс подергал исполинскую дверь, но та не поддалась.

Вдруг там скрываются джинны?

Хотя нет, вряд ли. С морозителем наизготовку, Биллингс начал спускаться. Буквально через метр пандус резко забирал влево и чуть покатой спиралью уходил в недра широкого колодца, расположенного прямо посередине башни. Разглядеть, что находится внизу, мешала левая стена. Правая повторяла изгибы рампы.

Вскоре Биллингс наткнулся на очередную дверь. Махина легко распахнулась, словно не весила полтонны. За исключением окна, помещение ничем не отличалось от первой залы: никакой мебели, только огромный медный кувшин, подвешенный к потолку на медных цепях.

Биллингса так и подмывало снять его, чтобы заглянуть внутрь, но сосуд болтался слишком высоко, не дотянуться.

Далее тянулась целая череда дверей, все как одна незапертые (к слову, запорных механизмов на них тоже не было). Биллингс ткнулся в первые три, но, не обнаружив ничего, кроме уже знакомых кувшинов, решил не тратить время попусту.

Но вот двери кончились, дальше шли голые стены; постепенно пандус выровнялся, превратившись в длинный коридор. Биллингс понял, что добрался до первого этажа, и замедлил шаг. Башня словно вымерла; похоже, ее обитатели спали. Существовала вероятность, что коридор ведет напрямую в их опочивальни.

Дойдя до конца, Биллингс уперся в дверь такую огромную, что все предыдущие в сравнении с ней казались лилипутами. Однако открылась она, как и прочие, легко и бесшумно. За ней начиналась просторная зала. Нет, не просторная — громадная. С высоченного, метров пятнадцать, потолка свисал медный кувшин вдвое больший, чем предыдущие.

Биллингс сообразил, что находится уже не в башне, а в примыкавшем к ней куполе, чьи очертания с высоты скрывал пронзительный синий свет.

Сухой раскаленный воздух обжигал горло — казалось, в ротонде поселилась песчаная буря, заполонившая каждый уголок. Усилился замеченный еще в башне запах, сопровождавший шествие джиннов в оазисе.

Подобно остальным помещениям, ротонда поражала полным отсутствием мебели. Другое дело оборудование. У дальней стены высилось нечто, отдаленно напоминающее гигантскую консоль, ее венчало громадное табло — бесконечные ряды крохотных, с почтовую марку экранов образовывали исполинский квадрат. Консоль испускала бронзовое сияние; в целом, не считая гладких полов, ротонда походила на огромный медный пузырь.

Света здесь было больше, чем где-либо. Биллингс застыл в центре залы, силясь разглядеть происходящее на экранах. Квадратики пестрели изображениями человечков, но с такого расстояния толком не разобрать. Биллингс приблизился к агрегату вплотную, но внешний край полностью загораживал обзор.

На поверхности консоли не было ни единого выступа, чтобы зацепиться. Стараясь не повредить больную лодыжку, Биллингс подпрыгнул, ухватился за край и подтянулся. Внимание привлек небольшой экранчик с выделенной клавиатурой — очевидно, панель управления. Новое положение позволяло рассмотреть несколько фрагментов на табло.

Ближайший квадратик транслировал крохотную комнатушку с двумя дверьми, маленькой, почти кукольной кроватью, столом и стулом под стать. На стульчике, опираясь локтями на кукольный столик, сидел крохотный человечек с лысой, куполообразной головой. Без сомнения живой, человечек был погружен в глубокое раздумье и, без сомнения, воплощал лишь малую толику своего истинного размера. С потолка к электроду на обширной лысине тянулся длинный провод. Из одежды на мыслителе была только туника из грубой ткани.

По другим двум экранам транслировали аналогичные комнаты с аналогичной меблировкой, но обитаема была лишь одна. На кушетке, закрыв глаза, лежала женщина. Тоже лысая, с несуразно большой головой, в холщовой тунике и с подключенным электродом.

Комнаты смахивали на камеры, но если город — тюрьма, то чему удивляться? Однако Биллингс нутром чуял: камеры предназначались для избранных заключенных, остальных держали в другом месте.

Спустившись вниз, он отодвинулся от консоли и снова посмотрел на табло.

Последние сомнения отпали — перед ним был самый настоящий, прежде невиданный человеческий компьютер.

Почудилось, или в помещении потеплело? За спиной послышался странный гул…

Обернувшись, Биллингс очутился лицом к лицу с джинном.

XII. Ид-Димирьят

Перед ним высился настоящий исполин. Рост не меньше десяти метров, ноги — литые медные колонны, стопы точно краеугольные камни небоскреба, руки напоминали гигантские

поршни, а ладони толщиной могли посоперничать с энциклопедией. Но это еще полбеды. Выше пояса дело обстояло еще хуже: массивную шею венчала голова, похожая на бронзовый купол, глаза горели точно газовые фонари, форма носа повторяла валторну, уши торчали как спутниковые антенны, а рот рождал ассоциации с камнедробилкой.

Как такой махине удалось бесшумно подкрасться со спины?

Хотя нет, не бесшумно. Существо издавало гул.

Секунду назад на этом месте был столб дыма, пыли или из чего там материализуется джинн. Однако он не нагрянул в ротонду, а изначально присутствовал в ней.

Истина раздвинула границы воображения, и Биллингс смирился с невероятным фактом — джинн появился из огромного кувшина.

Выходит, в каждом медном сосуде притаилось по джинну.

Спят они в них, что ли?

— Позволь представиться, — загромыхал джинн на чистом английском двадцать первого столетия. — Меня зовут Ид-Димирьят. Когда вы со спутницей пересекли Занавес, мы неотступно следили за вами, пока не потеряли из виду. Но я знал, рано или поздно вы удостоите нас визитом. Совы донесли, что твое имя Билл. Кстати, насчет сов ты угадал. Надо признать, я впечатлен твоей проницательностью.

К Биллингсу уже вернулся былой апломб. Впрочем, он особо не терялся, поскольку джинн стоял в пределах досягаемости морозителя и легко нейтрализовался одним выстрелом.

— Тут скорее элементарная логика, — громко возразил Биллингс, стараясь докричаться до ушей-локаторов.

— Я из тех, кого твоя спутница называет маридами, — продолжал Ид-Димирьят, — но уверяю, наша жестокость всего лишь плод человеческой фантазии. Ты наверняка заметил, что я говорю на твоем языке. В действительности, мои слова проходят через особое передаточное поле и преобразуются в понятную тебе речь. Уши устроены по тому же принципу и распознают любой из земных языков… Что, так и будешь пялиться на меня как на монстра? Мы, джинны, стремимся как можно больше походить на людей, но поверь, это задача не из легких.

— А ты не мог бы уменьшиться? — прокричал Биллингс.

— Пожалуй. — Марид съежился на треть, теперь его рост составлял каких-то шесть метров. — Так ближе к вашим параметрам.

— Почему просветленные джинны могут принимать человеческое обличье, а вы нет?

— Тебе встречался просветленный джинн?

— Да, его имя Дахиш. Он…

— Почему ты говоришь «он»? Джинны бесполы.

— Потому что похож на полузащитника. Мы спросили, как пересечь Занавес, а он ответил, что просветленные джинны обязаны хранить тайну, и посоветовал обратиться к тебе.

— «Просветленные», — презрительно скривился Ид-Димирьят, — самовольно присвоили этот статус и превозносят себя над прочими джиннами только потому, что умеют появляться и исчезать, когда вздумается. Они избегают нас, а кое-кто и вовсе отрекся от присущего джиннам образа жизни. Дахиш один из главных смутьянов. В своем презрении к обычным джиннам он добровольно согласился стать рабом, чтобы являться на зов людей, обладающих так называемой «лампой эстетики» — замаскированного сигнального прибора, оставленного в земном мире. Сейчас, если не ошибаюсь, лампой владеет твоя спутница.

— Дахиш настаивает, что он не раб.

— Естественно, он не признается простым смертным. Но приказы, тем не менее, выполняет.

— Вернемся к нашим баранам, — продолжил Биллингс. — Дахиш отказался помочь нам проникнуть за Занавес, и направил в Медный город лично к тебе.

— Неужели тебя не заботит, откуда родом существа вроде нас с Дахишем? — протянул Ид-Димирьят, старательно избегая темы Занавеса.

— Вы прибыли с другой планеты, по-моему, это очевидно, — заметил Биллингс.

— С шестнадцатого по счету мира звезды, которую ваши астрономы именуют Алиотом. Джинны обитали на Земле множество веков, мы исцелили толпы смертных и перенесли их в более молодые миры. Нынешний Реабилитационный центр последний в своем роде; основная масса джиннов, за исключением тех, кто остался в центре, да парочки просветленных, вроде Дахиша, давно отправились домой. Как только земляне в Центре исцелятся, их ждут юные миры, и наша миссия здесь завершится.

— Так это Реабилитационный центр?

— По-моему, лучше названия не придумать.

У Биллингса на языке вертелся как минимум один вариант, куда более грубый, но он решил не спорить.

— Зачем вообще понадобилось «исцелять» земное население?

— В прежнем состоянии они несли угрозу нашей цивилизации, и поставили родную планету на грань вымирания. Сам видишь, она практически мертва. Занятая нами местность единственная пригодна для обитания. Ближайший Реабилитационный центр находится в тысячах миль отсюда, но, разумеется, он уже не функционирует.

— Вы привезли сюда рухх?

— Это наши питомцы.

— Но для них пришлось создать целую экосистему!

— Поверь, это было нетрудно благодаря избытку человеческих ресурсов.

— А гульи тоже ваша работа?

— Гульи возникли как побочный продукт человеческих опытов с бессмертием. Случилось это задолго до нашего появления. Мы не только не приложили руку к их созданию, но не в силах с ними совладать.

— А где ваши космические корабли?

От громогласного смеха ротонда заходила ходуном. Биллингс словно попал на цементный завод.

— Джинны переросли корабли миллионы лет назад!

— Тогда как вы сюда попали?

— Мы подчинили время и пространство — ведь нельзя деформировать одно без другого, — и таким образом проникли в разлом.

— Разлом по-прежнему существует? — ужаснулся Биллингс.

— Разумеется. Мы не залатаем его, пока не улетим.

Биллингс мнил себя человеком умным, поскольку принадлежал к расе покорителей времени — правда, выгадали от этого лишь единицы, вроде историков и исторических корпораций наподобие «Анимейкинс инкорпорейтед». Однако сейчас перед ним высилось нечто, чьи соплеменники не только деформировали пространство и время, но и научились гнуть их в разные стороны.

Чтобы привести мысли в порядок, Биллингс заговорил о другом.

— Те люди в камерах, — кивнул он на экраны, — тоже участвуют в программе реабилитации?

— Это гении, отобранные нами из общей массы земного населения. Мы используем их преимущественно для расчетов, а также для решения будничных проблем, возникающих в ходе реализации программы усовершенствования, направленной не только на самые светлые умы человечества, но и на их менее развитых сородичей.

— Гении, и сидят в клетках?

— Это не клетки, а комнаты для размышлений! Ученые там как дома. Их кормят и в положенное время дозволяют совокупляться. Кроме того, в выходные им разрешается гулять по долине.

— А с виду их удерживают насильно, — настаивал Биллингс.

— Только с виду, — в голосе Ид-Димирьята слышалось раздражение, — но поверь, эти люди не пленники, хоть и проводят целый день взаперти. Да, они не могут расхаживать по улицам днем, но это единственное, что отличает их от других смертных. Благодаря постгипнотическому внушению наши подопечные безропотно подчиняются надзи-рательным лучам синего света, которыми залит весь город. Однако на то есть веская причина. Мало кто из обитателей Центра дерзнет совершить побег, ибо побег в нынешних условиях сродни самоубийству: либо станешь жертвой рухх — они хоть и не кровожадны, но не прочь полакомиться человечиной, — либо угодишь в лапы гуль. По сути, стражники в долине больше охраняют, нежели стерегут. При всем уважении к церебралитикам-ученым, — мы вынуждены ограничивать их свободу. Развитый интеллект — палка о двух концах. Помимо зрелости, он активирует атавистический элемент, присущий человеческой психике. Иными словами, сейчас они гении, а через минуту превращаются в агрессивных, мстительных, легкомысленных детей. Если не контролировать их, вся наша программа окажется под угрозой.

— Поэтому вы транслируете их на экраны? Присматриваете?

— Нет. Пока горит синий свет, церебралитики — сама покорность. Через экраны мы наблюдаем, работают они или просто притворяются.

— С виду разницы никакой, — заметил Биллингс.

— Разница видна лишь джиннам, — парировал Ид-Димирьят. — Позволь спросить, судя по облику транспортного средства, ты прибыл из эпохи, многим опережающей ту, что привела вас… хм… за Занавес. Вопрос, насколько опережающей?

— На двенадцать веков. Я отправился в прошлое, чтобы похитить Дуньязаду. В наше время анимированные копии важных исторических персон пользуются большим спросом. Копии выставляют в музеях, и люди готовы платить за право взглянуть на них и послушать.

— Но зачем понадобилась девица? — недоумевал марид.

— По правде говоря, я украл ее по ошибке. Спутал со старшей сестрой.

— А что особенного в ее сестре?

— Она рассказывала султану сказки, и мои современники не прочь их послушать. Естественно, сказки будет на пленке, но воспроизводится запись через факсимильную копию, которую не отличить от оригинала. Как будто перед тобой живой человек.

— А теперь тебе нужно попасть обратно за Занавес и обменять эту… как ее… Дуньязаду на сестру?

— Не совсем. Сперва хочу отвезти Дуньязаду в будущее и снять факсимиле.

— Да кому сдалась эта девчонка! — фыркнул Ид-Димирь-ят.

Марид явно испытывал к дочери визиря неприязнь, и Биллингсу стоило огромных трудов сдержаться.

— Представь себе, сдалась. Впрочем, не в этом суть. Главное сейчас — вернуть ее в «родную» эпоху. Я пробовал вернуться тем же путем, но безуспешно. Ты наша последняя надежда.

Ид-Димирьят взглянул на него в упор своими горящими глазами.

— Что, по-твоему, Занавес, Билл?

— Я думал, что разлом, пока ты не рассказал про способность менять границы времени и пространства.

— Каково твое мнение сейчас?

— Думаю, это граница, точка пересечения пространства-времени. В результате разлома между нашей планетой и Алиотом Шестнадцать на Земле произошла временная утечка, смешавшая воедино прошлое и будущее. Думаю, сани пересекли границу, поскольку я частично нейтрализовал импульс фотонного ускорителя, тем самым спровоцировав краткосрочное равновесие между прошлым и будущим.

— Все верно, Билл. Как я и подозревал, ты на редкость умен и сможешь внести ценный вклад в работу компьютера.

— Компьютера?

— Да. Тебе тут понравится. Кроме того…

— Погоди-ка! — заорал Биллингс. — Я пришел сюда не за работой, а за советом, как преодолеть Занавес. Поэтому расскажи, и покончим с этим. Только не вздумай юлить! Дунни говорила, что джинны способны перемещаться между эпохами. Даже разбойники и гульи владеют этим знанием.

— Разбойники не доставляли нам хлопот, вот мы их и не трогали.

— А от меня какие хлопоты?

— Согласен, от тебя хлопот нет и не будет. Другое дело, твоя спутница. Коварная особа. Если она прознает, как странствовать через границу, жди беды…

— Она же дитя! Могущественные джинны, и вдруг испугались хрупкой девочки? Абсурд!

— Она угроза для нашего общества.

— Чушь!

— Вряд ли ты заметил сову, что сидит в нише прямо над окном. Последние сомнения относительно твоей спутницы развеялись, когда она заявила, будто обладает печатью Сулеймана. Разумеется, никакой печати у нее нет, ибо она давно канула в лету, не сохранилось даже копии. Однако нельзя кому-то позволять бахвалиться властью над джиннами. Кроме того, девчонка представляет для нас физическую угрозу. Едва ты проник в башню, она принялась рыться в ящиках, стоящих позади твоей повозки, в поисках оружия против нас. Мы следили за каждым ее шагом, но поскольку передатчики транслируют видео не очень отчетливо, нам не удалось разобрать, чем именно она вооружилась. Мои собратья притворились спящими, дабы заманить ее в капкан. Скоро на нее набросятся два ифрита. Приготовься услышать истошные крики. Сказать по правде, — нервно добавил Ид-Димирьят, — ей уже давно пора закричать.

Биллингс прицелился исполину в грудь.

— Трусы! Сладили с девочкой в десять раз меньше себя! Либо ты немедленно расскажешь, как нам вернуться обратно, либо я превращу дым, из которого ты сделан, в ледяную пургу!

Рот-камнедробилка изогнулся в подобие ухмылки. Исполинская рука потянулась к Биллингсу.

— Думаю, будет лучше, если я внедрю тебя в компьютер и позволю приступить к работе.

Попятившись, Биллингс выпустил из морозителя луч и приготовился лицезреть, как от марида останется лишь горстка снега. Послышалось шипение, струя пара взметнулась вверх. Когда дым рассеялся, Биллингс увидел Ид-Ди-мирьята целым и невредимым.

Морозитель выстрелил еще дважды — и снова безрезультатно. Марид расхохотался — если грохот крошащихся камней можно назвать смехом.

— Знаешь, как мы воздвигли купол и башню, Билл? Переварили медь, цинк и свинец, а после исторгли продукт разложения наружу!

Продолжая хохотать, джинн выхватил морозитель и в мгновение ока проглотил. Потом снова потянулся к Биллингсу. Тот прошмыгнул мимо гигантских ног и, забыв про больную лодыжку, помчался к двери. Но в последний момент подвернул ногу и растянулся на полу. Перекатившись на спину, он увидел, как исполинская ладонь заслонила свет — и вдруг замерла на полпути. Знакомый голос произнес:

— Именем Сулеймана Ибн-Дауда, приказываю тебе остановиться, презренный марид!

Приподнявшись на локтях, Биллингс заметил на пороге Дуньязаду. Выставив левый кулак, она решительно шагнула в залу. Сзади семенил Али-Баба. В одной руке он держал самонагревающийся тигель, о котором дочь визиря некогда расспрашивала Биллингса, и маленькую ложку для свинца, а в другой — уже деформированные сварочные стержни. Судя по тому, как дымился тигель, в него залили раскаленный металл.

XIII. Печать Сулеймана

Биллингс поднялся и заковылял к двери.

— Посторонись, Билл! — выкрикнула Дунни, не сводя с Ид-Димирьята глаз. Весь ее облик выражал гнев: подбородок воинственно вздернут, на лице застыла свирепая гримаса. — Пора преподать этому презренному мариду урок!

— Нет, Дунни! Бегите! Я попробую его задержать, а вы возвращайтесь на ковер. Вам же было приказано ждать снаружи!

Дуньязада решительно шагнула вперед, Али-Баба за ней. От исполинской ноги джинна их отделяли буквально пару метров. В растерянности Биллингс двинулся следом. Взгляд Ид-Димирьята был прикован к кольцу на пальце девушки. Она подняла руку, чтобы тот смог получше рассмотреть безделицу.

— Узри печать Сулеймана Ибн-Дауда, марид!

— Врешь! — воскликнул джинн по-арабски. — Печать давно утеряна. Ты не можешь обладать даже копией.

Дуньязада бесстрашно взглянула на монстра.

— Сними кувшин и поставь на пол.

К вящему изумлению Биллингса марид повиновался. Глаза-фонари замерцали, словно кто-то перекрыл газовый вентиль, однако они по-прежнему были устремлены на кольцо.

— Теперь прими свое истинное обличье и полезай в сосуд, чтобы я могла закупорить его свинцом с печатью Сулеймана.

Марид рухнул на колени и умоляюще сложил руки.

— Прошу, госпожа, пощади. Я добрый джинн и во время Великой Битвы сражался на стороне Сулеймана.

— Врешь, — отрезала дочь визиря.

— Это правда, клянусь! Когда поверженных отступников заключили в медные кувшины и бросили в море Эль-Кар-кар, сам Сулейман сказал мне: «Ид-Димирьят, ты свободен. Забирай добрых джиннов и отправляйся с ними на родину».

— Все равно не верю. Полезай в кувшин.

— Нет! — взмолился Ид-Димирьят. — Заклинаю, госпожа, пощади! Я сделаю все, что пожелаешь! Одарю несметными богатствами! Построю медный дворец! Исполню три желания! Буду твоим рабом до скончания дней!

Дуньязада была непоколебима.

— Полезай в кувшин, презренное создание! Живо!

— Но ты расплавишь меня раскаленным свинцом!

— Как можно расплавить того, кто состоит из огня? Делай, как велят!

Марид ни на секунду не отводил взгляда от кольца. Постепенно глаза-фонари потухли. Огромный торс превратился в дым. (Конечно, дымом это можно назвать с натяжкой, но другого слова на ум не пришло. Определенно, джинн состоял не из песка, как изначально думал Биллингс, и уж тем более не из пыли.) Вскоре та же участь постигла исполинские руки, ноги-колонны и похожие на краеугольные камни стопы. Последним настал черед куполообразной головы. Столп дыма закружился, загудел, наполнив ротонду сильным запахом гари.

Струйка дыма становилась все тоньше; она вытягивалась, пока не достигла потолка. Затем струйка медленно потекла в кувшин. Когда последние клубы рассеялись, Дуньязада взяла у Али-Бабы тигель и ложкой принялась заливать в горловину расплавленный свинец. Понадобилось всего три ложки, чтобы закупорить узкий сосуд. Едва припой затвердел, дочь визиря поднялась на цыпочки и приложила кольцо с печатью к импровизированной пробке.

— Готово!

— Скажи, эмир Билл, разве она не чудо? Разве не самая удивительная дева на свете?

— Ага, — выдавил Биллингс.

Приблизившись, Дуньязада отдала Али-Бабе тигель и ложку.

— Путь свободен, Билл.

— Дунни, эта башня кишмя кишит джиннами. Пока я спускался сюда, они прятались в кувшинах, но теперь наверняка выбрались и поджидают нас.

— Никуда они не выбрались и не выберутся, потому что я встала Али на плечи и закупорила сосуды свинцом с печатью Сулеймана. Двое ифритов пытались напасть на нас, пришлось сперва загнать их в кувшины. Не волнуйся, джинны нас более не побеспокоят. Как были они одеты и ели как! А ныне их поедает в могиле червь.

Биллингс не верил своим ушам. Теперь понятно, почему Ид-Димирьят так испугался.

— Дунни, покажи кольцо.

Она покорно протянула руку; Биллингс взял ее и поднес поближе к глазам. Печать и впрямь оказалась сплавом железа и меди, точнее, железной оправой с медной сердцевиной. На поверхности оттиском шли крохотные арабские буквы. Хотя нет, буквы явно отливали из железа, а после вплавили в медь. Наверное, надпись означала заклинания Сулеймана против добрых и злых джиннов, но Биллингс плохо владел арабским, вдобавок, надпись была слишком мелкой, не разобрать.

Куда больше его заинтересовала геометрическая фигура, в которую складывались слова. Выпустив руку, Биллингс попросил Дуньязаду сжать пальцы в кулак, чтобы получше рассмотреть печать. Отойдя на пару шагов, он снова взглянул на кольцо. Фигура никуда не исчезла и представляла собой два перекрещивающихся равносторонних треугольника. Дуньязада говорила, что печать — копия, и очевидно, скопировали ее с предшественницы Звезды Давида.

Биллингс вдруг почувствовал на себе, каким мощным гипнотическим эффектом обладает кольцо. Однако джиннов печать не просто завораживала, она заставляла их дрожать от страха — Ид-Димирьят тому наглядный пример. Тем не менее, секрет ошеломительно воздействия крылся не столько в перекрещивающихся треугольниках, сколько в железе. Дуньязада как-то обмолвилась, что джинны боятся железа как огня; по-видимому, так и есть, иначе бы они не пасовали перед хлипкой пробкой с оттиском железной печати.

Теперь понятно, почему джинны не осмелились напасть на Дуньязаду с Али, пока те сидели в тобогане. Хотя в конструкции преобладали легкие металлы, она во многом состояла из стальных частей.

Другое дело морозитель, выполненный из новейшего сплава алюминия. Вот почему Ид-Димирьят проглотил его одним махом.

Невероятно — какой-то древний царь ухитрился отыскать ахиллесову пяту джиннов, когда те пытались завоевать Землю. Наверняка кольцо существует в нескольких экземплярах, хотя Дунни с Ид-Димирьятом говорили о нем в единственном числе. Но Дуньязада черпала свои познания из сказок, а марид мог и забыть.

Ведь с тех пор прошло множество веков.

Получается, Ид-Димирьязу несколько тысяч лет? Нет, такого быть не может. Скорее всего, он соврал насчет возраста и участия в Великой Битве. Поразмыслив, Биллингс повернулся к спутнице.

— Думаешь, Ид-Димирьят и впрямь сражался в Битве?

Дуньязада лишь сейчас заметила, как сильно он хромает.

— Билл, твоя лодыжка!

— Ерунда. Ты не ответила на вопрос.

— Все джинны сражались в Великой Битве.

— Но ведь это было тысячи лет назад.

— По-видимому, джинны способны жить вечно.

Биллингс не исключал такую возможность, но предпочел списать долголетие джиннов на короткий срок, отпущенный человеку.

— А откуда такая уверенность, что Ид-Димирьят плохой джинн?

— Ниоткуда. Он напал на тебя, Билл, этого было достаточно.

— В кувшине ему самое место, — согласился Биллингс. — Жаль ты не спросила, как нам попасть за Занавес.

— Он прекрасно слышит и через кувшин. Не переживай, я сумею развязать ему язык. — Дуньязада с интересом взглянула на испещренный экранами монитор. — Билл, для чего эти окошки?

— Идем, покажу. Али, давай к нам. Вещи оставь пока на полу.

Биллингс взобрался на панель и помог подняться своим спутникам.

— Теперь видите?

— Какие крохотные человечки! — воскликнула Дуньязя-да. — Они настоящие? Но почему они такие маленькие?

Он попытался объяснить, что это всего лишь изображения, транслируемые на экран, в действительности же и люди, и комнаты, где их содержат, вполне обычного размера — но не преуспел. Пришлось сказать, что джинны заколдовали монитор, поэтому все на нем смотрится крохотным.

— Для чего эти проводки на голове? — спросил Али-Баба.

— Люди, запертые в окошках, величайшие умы человечества. Они размышляют, и их мысли передаются по проводам в огромную коробку, на которой мы сейчас стоим. Когда джиннам хотелось что-то выяснить, они поручали это пленникам, когда не знали ответа на вопрос, спрашивали у них. Наш долг — немедленно, сию же минуту, освободить несчастных гениев и прочих узников.

— Билл, — оживилась Дуньязада, — прежде, чем выпустить их на волю, пусть расскажут, как миновать Занавес. Они явно умнее Ид-Димирьята и в благодарность за нашу доброту не станут нас обманывать, в отличие от презренного марида.

И почему он сам до этого не додумался?!

Одна проблема — как задать вопрос, не имея на то технической возможности?

Но может, ее удастся отыскать?

XIV. Церебралитики

— Достаточно лишь разбить окошки, тогда пленники выберутся наружу и возвратят себе человеческий облик, — с энтузиазмом объявил Али-Баба. — Правда ведь, эмир Билл?

Ага, конечно, подумал Биллингс, но вслух сказал:

— Главное — наладить с ними контакт. Вопрос, как.

— Может, если крикнуть громче, нас услышат? — предложил Али-Баба.

— А вдруг комнаты очень далеко, — вмешалась Дуньязада. — Это нам кажется, что они близко, а на самом деле, кто знает.

— Но ведь они действительно рядом!

— Не факт. — Опустившись на четвереньки, Биллингс принялся исследовать панель. Логика подсказывала, что выделенный экран служил чем-то вроде дисплея для вывода данных. Скорее всего, именно церебралитики, не джинны, разработали электронного монстра — иначе говоря, сами вырыли себе яму.

Следом мелькнула новая догадка: город, окружающую крепостную стену, словом все, кроме башни и ротонды, отстроили невольные участники программы «реабилитации».

Биллингс наклонился к мини-клавиатуре, состоящей всего из двух немаркированных клавиш. Слева виднелись узкие тридцатисантиметровые прорези, расположенные через равные сантиметровые интервалы друг от друга. Биллингс не сомневался — перед ним встроенный микрофон.

— Ау! — прокричал он в динамик, после взглянул на дисплей. Ничего.

Внимание привлекла клавиатура. А вдруг две клавиши — вовсе не клавиши, а переключатели? Биллингс нажал левую до упора и, косясь на дисплей, снова заговорил в микрофон. Никакого эффекта.

Тогда он вдавил правую кнопку и в третий раз произнес «Ау». Дисплей ожил, на нем загорелись слова:

— СООБЩЕНИЕ НЕ РАСПОЗНАНО.

Дунни тоже без труда прочла надпись.

— Билл, они отвечают по-арабски!

Биллингс, напротив, видел английские слова. Впрочем, когда имеешь дело с человеческим компьютером, удивляться не приходится.

— На каком языке вы говорите? — спросил он.

— НА ВСЕХ.

— Как такое возможно?

— С ПОМОЩЬЮ МЫСЛЕ-ФРАЗ. КТО ВЫ ТАКИЕ?

— Мы прибыли из Страны людей, пленили Ид-Димирь-ята вместе с другими джиннами и теперь хотим освободить вас.

— НАЖМИ СИНЮЮ КНОПКУ! НАЖМИ СИНЮЮ КНОПКУ! ОНА ВЫКЛЮЧАЕТ СИНИЙ СВЕТ!

— Где она?

— ПОД КРЫШКОЙ НА ПРИБОРНОЙ ПАНЕЛИ. ПРЯМО НАД ДИСПЛЕЕМ. ОТКИНЬ ЕЕ.

Биллингс быстро отыскал крышку, под ней и впрямь оказалась кнопка.

— Нашел.

— ЖМИ НА НЕЕ! ЖМИ! ЖМИ!

Дуньязада пристально следила за экранами на табло.

— Билл, они ликуют. Кое-кто даже прыгает от радости.

— Но прежде вы должны исполнить нашу просьбу.

— КАКУЮ? КАКУЮ? КАКУЮ?

— Мы со спутниками попали сюда случайно и не знаем, как выбраться. Скажите, как преодолеть Занавес — и вы свободны.

— НЕ ВЕРИМ, НЕ ВЕРИМ! СНАЧАЛА ВЫПУСТИ НАС!

— Вы точно знаете, как нам помочь?

— КОНЕЧНО, МЫ ЖЕ ГЕНИИ. ДЛЯ НАС НЕ СУЩЕСТВУЕТ ТАЙН. МЫ ВСЕ РАССКАЖЕМ, НО СПЕРВА ОСВОБОДИ НАС. НАЖМИ СИНЮЮ КНОПКУ! НАЖМИ! НАЖМИ!

— Чего им дался синий свет? — недоумевала Дунни.

— Это не простой свет, а волшебный. Именно он держит обитателей города в заточении. — Биллингс снова склонился над динамиком. — А не обманете?

— КЛЯНЕМСЯ ВСЕМ СВЯТЫМ! КЛЯНЕМСЯ!

Интересно, как звучала клятва на арабском, пронеслось у Биллингса. Дуньязала словно прочла его мысли:

— Они поклялись именем Аллаха, Билл.

— Думаешь, им можно доверять?

— Сложно сказать. У тех, что я видела через окошки, очень недобрые лица.

— Али, твое мнение?

— Боюсь, выбора у нас нет, эмир Билл.

— В принципе, они такие же люди, как и мы, поэтому придется поверить им на слово.

— Билл, Али-Баба прав, у нас нет выбора, — вздохнула Дуньязада.

Биллингс сдался и заговорил в микрофон.

— Хорошо, ваша взяла, но вы сразу придете в ротонду.

— НЕПРЕМЕННО. НЕПРЕМЕННО. А ТЕПЕРЬ ЖМИ НА КНОПКУ! ДАВАЙ, ЖМИ!

Он вдавил синюю клавишу. Не успел первый церебра-литик выскочить из-за двери, еще недавно сливавшейся со стеной ротонды, как Биллингса охватило тревожное предчувствие.

Вспомнив о манерах, он спустился вниз и заковылял навстречу гостю. Высоченный, не ниже двух метров, цереб-ралитик сложением не уступал Геркулесу. Поблескивая маленькими злобными глазками, он не глядя промчался мимо Биллингса и с остервенением пнул кувшин, где томился Ид-Димирьят.

Церебралитиков стремительно прибывало. Смуглые, черные, белые, желтые, мужчины, женщины — все как один двухметровые, с мускулатурой заядлого бодибилдера. Никто не обращал на Биллингса внимания, зато каждый считал своим долгом пнуть сосуд с Ид-Димирьятом.

— Клянусь Аллахом, это настоящие великаны! — воскликнул Али-Баба.

Вскоре в ротонде яблоку было негде упасть. Церебрали-тики окружили кувшин, словно майский шест, и начали плясать вокруг него, хлопая в ладоши и напевая песенку. По-английски она звучала примерно так:

Ид, проваливай в Аид;

Гореть тебе в аду, На свою беду.

Биллингс поспешно вскарабкался на консоль.

— Похоже, Ид-Димирьята тут не жалуют, — заметила Дуньязада.

— У них явно на него зуб.

— Благо, в кувшине он в безопасности, — пробормотал бледный как смерть Али-Баба.

За дверью, через которую церебралитики проникли в ротонду, раздался крик. Потом еще один. Освобожденные узники заполонили улицы. Танцы вокруг кувшина набирали обороты. Биллингс с ужасом наблюдал, как женщины стаскивают с себя туники.

Снаружи донеслись новые крики.

— Эй, вы! — заорал Биллингс танцорам. — Эй, кому говорю!

Постепенно ритмичные хлопки и топот стихли. Церебралитики повернулись к оратору.

— Вы дали клятву, — напомнил Биллингс по-арабски, чтобы лишний раз не тратить время, объясняясь с Дунни и Али-Бабой. — Забыли?

Церебралитики переглянулись и начали хохотать. От их смеха кровь стыла в жилах, ротонда ходила ходуном. Один за другим танцоры небрежной походкой двинулись к консоли.

— О какой клятве он толкует? — громко спросил один.

— Не прикидывайтесь! — рассвирепел Биллингс. — В обмен на свободу вы обещали рассказать, как преодолеть Занавес. Так говорите!

— Занавес? Какой еще Занавес? — загалдели церебралитики.

— Хватит валять дурака!

— А ну убирайтесь прочь, жалкие пигмеи! — завопил кто-то. — Это наш дом!

— Скормим их гульям! — вторил ему второй.

— Нет, лучше рухх!

— Нет, лучше вышвырнем на улицу, на растерзание дикарям!

Чья-то рука попыталась ухватить Биллингса за лодыжку. Тот попятился. Толпа все напирала, точно кровожадная свора.

Что же предпринять?

— На улицу их! На улицу!

Внезапно Дуньязада шагнула вперед и, уперев руки в бока, заявила:

— Не понимаю, как вы поместились в эти каморки? Туда не пролезет и ваша нога, не говоря уже об остальном!

«Дунни, спасайся», хотел крикнуть Биллингс, но вдруг заметил, что церебралитики замерли и негодующе уставились на девушку.

— По-твоему, мы врем?

— Не поверю, если не увижу воочию, — упорствовала Дуньязада.

— Но ведь ты видела! Видела!

— Я видела людей размером с мышь, а вы ростом со слона.

Рты церебралитиков искривились в презрительной ухмылке. Это отсталое создание понятия не имеет, как радиоволны передают изображение на экран! Грех не блеснуть интеллектом на фоне такой тупицы!

«Зубы заговаривают!» — сообразил Биллингс. Как ни крути, церебралитики гении, хоть и ведут себя, словно толпа обиженных малышей, но в глубине души это хладнокровные, рассудительные ученые, которые ни за что не попались бы на удочку…

— ДОКАЖЕМ ЕИ! ДОКАЖЕМ ЕЙ! — рефреном разнеслось по ротонде.

Биллингс остолбенело наблюдал, как церебралитики скопом бросились в выходу.

— Обязательно помашите нам оттуда! — напутствовала Дуньязада.

Через несколько минут зала опустела.

Зато ожили экраны на табло. На глазах у изумленного Биллингса крохотные человечки заполонили кельи, подсоединили к лысым затылкам провода с электродами, и замахали руками. На выделенном дисплее вспыхнула надпись:

— МЫ НА МЕСТЕ! ТЕПЕРЬ УБЕДИЛАСЬ? УБЕДИЛАСЬ?

Биллингс не мешкая нажал синюю кнопку.

В городе воцарилась мертвая тишина.

К обожанию, поселившемуся во взгляде Али-Бабы, теперь добавился благоговейный трепет.

— Скажи, эмир Билл, разве она не чудо? Разве не самая удивительная дева на свете?

— Ага, — только и сумел выдавить Биллингс.

XV. Первая любовь

— Хочешь не хочешь, а джиннов придется освободить, — с тоской заметил Биллингс.

Дуньязада кивнула.

— Согласна, но прежде заставлю марида выдать нам тайну Занавеса… Впрочем, тайна терпит, пока надо позаботиться о твоей лодыжке.

Все трое спустились на пол. Дунни велела Биллингсу сесть, после чего заново перетянула повязку.

— Теперь попробуй наступить на ногу.

Получилось без труда. Покончив с первостепенным делом, они присоединились к Али-Бабе, который сосредоточенно разглядывал кувшин.

— Не представляю, как такой огромный джинн поместился в этот сосуд. И правда чудеса, эмир Билл?

Биллингс ничего чудесного не видел, поскольку давно усвоил: твердость любого тела — иллюзия. Однако в голове не укладывалась способность живого существа менять свою молекулярную структуру и внешний облик.

Дуньязада постучала по кувшину.

— Ид-Димирьят?

— Слушаю, госпожа, — донеслось в ответ.

— Мы решили освободить тебя и остальных джиннов, ибо на собственной шкуре убедились, насколько опасны и коварны горожане — за ними и впрямь нужен глаз да глаз. Но перед тем, как я сниму печать, ты должен поведать нам кое-что.

— Кажется, я знаю, о чем речь.

— На всякий случай напомню: нас интересует, как пересечь Занавес.

— В границе есть брешь.

— Что? — не поняла Дуньязада.

— Прореха, — пояснил Биллингс. — Где именно она расположена? — обратился он к Ид-Димирьяту.

— К западу от гор.

— Вся пустыня находится к западу от гор!

— Точнее, к западу от горы на самом краю долины. Горы-сокровищницы. Конечно, невооруженным взглядом брешь не увидеть, но если возьмете курс на запад от вершины, проскочите наверняка.

— Джинны странствуют тем же маршрутом?

— Нет. Благодаря гибкой молекулярной структуре, мы способны пересечь Занавес из любой точки.

— Последний вопрос, — не унимался Биллингс. — Почему джинны пытались завоевать Землю на заре времен?

— Наглая ложь! Глупый царь все напутал! Джинны прибыли в прошлое за медной рудой, поскольку на нынешнем этапе ее практически не осталось. Мы собирались возвести медный град — благословенный оазис для тех, кто жаждет отдохнуть после праведных трудов в реабилитационном центре. Однако глупый царь возомнил невесть что, собрал армию и умудрился отыскать наше единственное слабое место. Кстати, многим джиннам удалось бежать, и что бы там ни говорил этот глупец, в медные кувшины он заточил максимум двоих.

— А раньше ты уверял, что сражался на стороне Сулеймана! И кто позволил тебе называть великого Сулеймана Ибн-Дауда глупцом? — возмутилась Дуньязада.

— Остынь, Дунни. Раньше он надеялся умилостивить тебя знакомой легендой, только и всего. Скажи, что вы намерены делать после того, как исцелите последнюю партию людей? — обратился Биллингс к мариду.

— Отправимся домой! Хватит с нас этой постылой планеты. Отдадим ее на милость гуль!

Биллингс покосился на Дуньязаду.

— Исчерпывающая информация. Может, пора откупоривать кувшины?

— Погоди, Билл. Что имел в виду марид, говоря о возвращении домой? Разве их дом не здесь?

— Нет, они прилетели из другого мира. Чтобы принять истину, вы с Али должны расширить границы сознания.

Высоко в небе есть другие миры, и джинны родом с одного из них.

Повисло долгое молчание. Нарушил его Али.

— Но как они попали сюда?

— Они сократили расстояние между мирами, деформировав пространство.

— Пространство нельзя деформировать, — возразил Али. — Прежде всего, оно неосязаемо.

— Да, это лишь бесплотный воздух, — вторила Дуньязада.

— До них все равно не дойдет! — завопил Ид-Димирьят. — Лучше выпусти меня!

— Тебя не спросили! — рявкнул Биллингс и снова продолжил лекцию. — Суть в том, что деформированное пространство преодолеть проще и быстрее, не нужно шагать по прямой многие тысячи миль. Тем не менее, для постороннего наблюдателя расстояние остается неизменным, поэтому мир джиннов так далек от нашего. Теперь понятно?

В ответ — два недоуменных взгляда.

— Значит, мир джиннов дальше неподвижных звезд? — отмерла Дуньязада.

Надо сказать, в астрономии девятого столетия по-прежнему доминировали модель Птолемея, согласно которой космос состоял из восьми небесных сфер; на восьмой располагались так называемые «неподвижные звезды». Позже астрономы увеличили число сфер до десяти, а десятую — примум мобиле, или перводвигатель — провозгласили краем Вселенной. При таком раскладе неподвижные звезды чудились самым приемлемым ориентиром.

— Нет, не дальше, — ответил Биллингс после короткого раздумья.

— Если их мир огромен, почему мы не видим его? — недоумевал Али-Баба.

— Билл, не трать попусту время! — надрывался Ид-Димирьят. — Лучше выпусти меня!

Однако Биллингс не сдавался.

— Не видим, потому что находимся очень далеко.

— Почему тогда видно неподвижные звезды? — задала Дуньязада очередной вопрос.

Биллингс постепенно начал терять терпение.

— Наверное, планета джиннов скрывается за одной из них.

— Но ведь они совсем крохотные, эмир Билл! Как за ними могла поместиться целая планета?

— Крохотными они кажутся из-за расстояния, — начал Биллингс, но осекся, заметив растерянные физиономии слушателей. — В общем, просто поверьте мне на слово — хорошо?

— Конечно, эмир Билл.

— Вот и славно. А теперь давайте освободим джиннов из заточения.

Складным ножом он откупорил кувшин с Ид-Димирь-ятом. Али-Баба поднял с пола чудом не затоптанный цереб-ралитиками тигель, ложку и сварочные стержни, после чего вся троица поспешила к выходу из башни, оставив марида витать в ротонде. Они обходили покои за покоями, и везде Дуньязада взбиралась Биллингсу на плечи, чтобы соскрести печать. Очевидно, джинны были настолько деморализованы, что даже носа не высовывали из вместилищ.

Тобоган по-прежнему дрейфовал у окна. Биллингс первым поднялся на борт, потом помог Дунни и Али перебраться с подоконника. Али убрал сварочные принадлежности в ящик с инструментами, сам уселся на крышку Дуньязада с Биллингсом пристегнулись, и сани взмыли в воздух.

— Сначала наведаемся в пещеру за сокровищами. Правильно, Билл? — прочирикала Дуньязада.

Биллингс хотел возразить, но передумал. Кого он обманывает! Всю жизнь он бедствовал не по своей вине. Его родители прозябали в нищете, и родители родителей тоже. И вдруг такой шанс изменить генеалогическую несправедливость!

— Разумеется.

Луна зашла, только приглушенный звездный свет озарял долину. Фруктовые сады и поля казались бледными призраками самих себя, изгибы ручья таяли в мутноватой дымке.

Еще немного, и приключение закончится. Биллингс отвезет Дуньязаду домой с пересадкой в двадцать первом столетии, и тяжкий груз ответственности исчезнет. Однако вместо облегчения он испытывал нечеловеческие муки. Сказанная ложь росла как снежный ком, свинцовой тяжестью давила на плечи, но сознаться не хватало духу. Пугала отнюдь не перспектива потерять работу, а одна только мысль о презрительном взгляде Дунни. Добровольно пасть в глазах той, что спасла их от джиннов и разбойников? Нет, исключено.

Да и как откровенничать, когда Али, сидя на ящике с инструментами, чуть ли не касается носом ее волос и жадно ловит каждое слово?

— Цветы, Билл! — воскликнула вдруг Дуньязада. — Чувствуешь, как пахнет?

Насыщенный аромат обволакивал, заглушая слабый запах недда*, исходящий от волос девочки. Среди цветочного многообразия преобладали нотки жасмина…

Все как по команде вытянули шеи. Далеко внизу простиралось поле, не похожее на прочие: едва различимые тропинки вились среди клумб и цветников.

Цветочный сад, догадался Биллингс.

— Наверняка здешние цветы красотой не уступают аромату, — мечтательно протянула Дуньязада. — Билл, я хочу нарвать букет.

— И я, — подал голос Али-Баба.

По непонятной причине Биллингса тоже влекло в сад. С другой стороны, сокровища никуда не убегут, так почему не поддаться порыву? Он сбавил скорость, в глубине души чувствуя, что так или иначе поддался бы искушению, вне зависимости от желания.

Тобоган заскользил вниз, навстречу чарующему аромату. Запах был такой сильный, что казался осязаемым. Сани приземлились на тропинку между двумя благоухающими клумбами — вот только цветов на них не наблюдалось.

Внезапно Биллингс заметил гуль.

Пятеро тварей бросились к саням. Безобразные, вонючие, в лохмотьях, кожа покрыта почерневшими струпьями. Иллюзия сада отняла у гуль все силы, не оставив ничего на маскировку, поэтому они предстали в своем истинном обличье. Двое стащили Али-Бабу на землю. Еще трое устремились к пассажирам. Биллингса и Дуньязаду спасли ремни безопасности. Тем временем, Али-Баба лихорадочно отбивался, но вырваться не мог. Биллингс чудом ухитрился столкнуть нападавших с саней. Быстро взвесив все шансы, он активировал кнопку экстренного хронопрыжка.

Свет на секунду померк, гульи вместе с Али исчезли — Дуньязада и Биллингс очутились посреди поля, усеянного валежником.

— Билл, куда подевался Али? И где гульи?

— Все в порядке. Мы просто перескочили во времени, как вчера утром, когда спасались от рухх.

— Что теперь будет с Али? Его же убьют и съедят! — Дуньязада чуть не плакала в голос, глаза заволокло пеленой. — Мы не должны были улетать, Билл! Слышишь, не должны!

— Спокойно, Дунни — сейчас вернемся и спасем его.

Биллингс отстегнул ремень и, порывшись в ящике с инструментами, достал двенадцатидюймовый разводной ключ. Если бы только прожорливый Ид-Димирьят не проглотил морозитель!.. Костеря марида на все корки, Биллингс отыскал молоток с круглым бойком и вручил его Дуньязаде. Потом склонился над приборной панелью, где мерцала шкала экстренного хронопрыжка. Стрелка замерла на максимальной отметке в пятнадцать минут. Биллингс перевел ее на деление назад и переключил фиксатор направления с плюса на минус. Поскольку перемещения во времени исключали осязаемость, накладок возникнуть не должно.

— Дунни, мы появимся с разницей в минуту и застанем гуль врасплох. Похитителей Али я беру на себя — просто наброшусь сверху, вряд ли они успели далеко уйти. Пока все пятеро сообразят, в чем дело, мы успеем вернуться на ковер. Ты сиди смирно, если понадобится, пускай в ход молоток. Но ни в коем случае не отстегивай ремень! Поняла?

Дуньязада уже взяла себя в руки.

— Как скажешь, Билл.

— Готова?

— Да.

— Тогда тронулись.

Мираж потускнел, сквозь цветники отчетливо проглядывал валежник. За исключением гуль и Али-Бабы, поле ничем не отличалось от «покинутого» секунду назад. Расчет Биллингса оправдался: гульи остолбенели, когда исчезнувшая добыча снова замаячила перед носом. Судя по вытаращенным глазам, Али-Баба удивился не меньше.

Пленника уволокли недалеко — хищники явно не торопились убраться восвояси. Биллингс в прыжке настиг двоих, державших Али. Ударом ключа сбил одного с ног, отпихнул второго, и буквально втолкнул юношу в сани. В следующий миг кто-то из монстров атаковал его со спины и повалил на землю. Ключ со свистом рассек воздух, гуль обмяк. Извернувшись, Биллингс вскочил — и встретился взглядом с самой прекрасной женщиной на свете.

— Иди же ко мне, — шепнула она, призывно протягивая руки.

Даже в бледном сиянии звезд ее губы напоминали спелые вишни. Темные как смоль волосы рассыпались по обнаженным плечам. Прозрачное платье каскадом струилось до середины бедра и было лишь на оттенок темнее звездного сияния. В бездонных глазах незнакомки можно было утонуть.

— Иди же ко мне, — шептала она. — Иди.

Не успел Биллингс сделать пару шагов, как Дуньязада, подкравшись к женщине со спины, обрушила ей на затылок молоток. Красавица обратилась в морщинистую каргу и повалилась навзничь.

Двое уцелевших гуль бросились наутек.

— Дунни, велено же было не сходить с ковра! — начал Биллингс, но осекся, увидев, как дочь визиря лихорадочно прижимает юношу к груди.

— Али, ты цел?

— О да, со мной все прекрасно, — проговорил он и обнял девушку за талию.

Первая любовь. На Земле прошлого и будущего нет ничего прекраснее этого волшебного, упоительного чувства. Волосы Али тоже спускались ниже плеч и казались шелковистыми на ощупь. Звездный свет ласкал лица влюбленных, словно благословляя.

Биллингс со всей силы пнул тобоган. Правда, благоразумно сделал это левой ногой.

— Эй, завязывайте с нежностями. По коням!

XVI. Дуньязада удаляется

Во внешней зале по-прежнему горела забытая Биллингсом лампа, вход в пещеру светлым пятном зиял на окутанной мраком поверхности горы. На подлете Биллингс не убирал палец с кнопки экстренного прыжка, заблаговременно переставив фиксатор направления с минуса на плюс, однако разбойники как в воду канули.

Вспыхнув, карманный фонарик озарил темные глубины тоннеля, куда устремился тобоган. Светильники в сокровищнице еще не погасли; впрочем, трое «воров» успеют унести ноги еще до того, как испарится последняя капля масла. Золотые и серебряные слитки Биллингс отмел сразу, и запретил посягать на них влюбленной парочке: слитки слишком тяжелы, с ними не разбежишься, да и сани не рассчитаны на большой груз. Вдобавок, соваться в современный музей с золотом нельзя — конфискуют.

Поэтому троица принялась набивать карманы драгоценностями. Али-Баба спросил, можно ли наполнить ими кул-лехи. Биллингс не возражал, в его карманах уже лежало достаточно для безбедной старости. Среди украшений преобладали разномастные браслеты из золота и серебра, инкрустированные рубинами, бриллиантами, изумрудами и лазуритом; драгоценные перстни и серьги, жемчужные ожерелья. Настоящий антиквариат, такой в двадцать первом веке с руками оторвут, и выручить за него можно в десятки раз больше номинальной стоимости.

Сунув последнюю горсть самоцветов в карман шальвар, Дуньязада прихватила лампу эстетики и вместе с Биллингсом стала наблюдать, как Али-Баба, орудуя огромной глиняной чашкой как черпаком, один за другим наполняет кул-лехи.

— Завидное упорство, — хмыкнул Биллингс.

— Разбогатев, хочется стать еще богаче.

— Ты тоже вроде не бедствуешь.

— Но я родом из состоятельной семьи.

— Помнится, кое-кто собирался нагрузить ковер под завязку.

— Собирался — слитками, но ты запретил их брать. Впрочем, обладателю лампы эстетики большие богатства не нужны. А главное, я увожу с собой нечто куда более ценное.

— В карманы ты запихивала только побрякушки.

— Сокровище, о котором я толкую, в голове. Это история наших приключений, и я поведаю ее Шехеразаде при первой же встрече. Представь, сколько сказок она сумеет

сочинить для султана! У нее уже припасено немало историй про джиннов и даже одна про гуль. Подумай только, как расширятся ее горизонты! Какое замечательное предание она сложит о пещере сокровищ, сорока разбойниках и Али-Бабе!

— Разбойников было четырнадцать, — поправил Биллингс.

— Нет, не четырнадцать. Больше!

Биллингс решил не спорить. Понятно теперь, откуда Шехеразада позаимствовала сюжет для «Али-Бабы и сорока разбойников». А лампа эстетики с заключенным в ней Дахишем легла в основу «Аладдина и волшебной лампы».

— И часто ты помогаешь сестре сочинять?

— Как придется.

— Весело, наверное.

— Временами очень. Однако моя основная задача — следить, чтобы Шехеразада не пренебрегала фактами, если история основана на реальных событиях.

Биллингс разинул рот.

Али-Баба наконец выпрямился.

— Эмир Билл, я закончил.

— Уверен? А то на волшебном ковре есть еще шесть кул-лехов, — съехидничал Биллингс.

— Нет, довольно. Жадничать тоже ни к чему.

— Отлично, тогда поехали.

Дуньязада погасила светильники, вдвоем с Биллингсом они помогли погрузить кувшины в сани. Снаружи занимался рассвет, тьма рассеивалась. Когда Дунни и Али уселись, Биллингс задул последнюю лампаду и поднялся на борт. Тобоган взмыл в сереющее небо и, обогнув гору, устремился на запад.

Птицы рухх либо спали, либо не торопились выбраться из гнезда — по крайней мере, поблизости их не наблюдалось. Внизу мелькали бесконечные вершины и холмы с островками зелени. Биллингс без труда отыскал брешь, но осознал это лишь тогда, когда испещренная оазисами пустыня сменилась голой равниной со смутными очертаниями гор.

Впереди замаячили руины.

— Я знаю, где мы! — воскликнул Али-Баба. — Это мертвый город Бадор. Дом моего отца прямо за холмами.

— Прежде, чем отправиться в твой дворец, Билл, давай отвезем Али домой, — попросила Дуньязада.

Она по-прежнему хочет к нему во «дворец» или просто боится сказать, что полюбила другого? Впрочем, какое ему дело, ведь никакого дворца нет. Однако на душе было тоскливо. Может, виной всему усталость, из-за нее в голову лезут всякие глупости.

— Али, показывай дорогу.

Хотя Али-Баба сказочно разбогател, ферма его отца никогда не знала достатка. К тесному домику, сложенному из глиняных кирпичей, примыкали две глиняные постройки, одна из которых служила конюшней. Зато домашней птицы во дворе было в избытке, рядом на лугу паслись козы.

При виде «волшебного ковра» родители и старший брат Али, Касим, застыли как вкопанные. Они наперебой восхищались Дуньязадой, а на Биллингса посматривали с благоговением.

Когда в дом внесли куллехи, глаза немногочисленной родни чуть не выскочили из орбит. Тем временем, Биллингс опорожнил кувшины с водой и преподнес их семейству в качестве подарка. Оставшиеся канталупы Дуньязада вручила матери Али, которая как раз собиралась готовить завтрак.

За столом Али поведал о приключениях в стране джиннов. Большая часть рассказа посвящалась Дуньязаде. Юноша в подробностях живописал, как она танцевала перед разбойниками, дабы усыпить их бдительность, как потерла лампу эстетики и призвала на помощь Дахиша, как заключила могущественных джиннов в медные кувшины и как обманом заставила «людей из окон» вернуться в их комнатушки. Всю дорогу Али смотрел на Дунни, и его взгляд светился обожанием, какое свойственно лишь молодым и влюбленным.

После завтрака Али-Баба опустошил куллехи на пол и прибавил к солидной груде богатств содержимое карманов. Родственники уселись в кружок и принялись считать побрякушки; их глаза блеском затмевали драгоценности. Оставив семейство за увлекательным занятием, Али устроил гостям экскурсию по ферме. После того как Дуньязада покормила кур, все трое отправились на пастбище. И снова Али ударился в воспоминания о любимой Бадр-аль-Будур. Юноша чуть не плакал, Дуньязада тоже с трудом удерживалась от слез. Биллингс скрипнул зубами. Только очередной душещипательной истории про козу ему сейчас не хватало! Он устал, мечтал о ванной и вдобавок чувствовал себя отвратительно. Сказанная им ложь в подсознании разрослась до размеров бетонной плиты.

— Дунни, нам пора.

Она подняла заплаканное лицо, и непонятно, чем были вызваны слезы: скорбью по Бадр-аль-Будур или нежеланием уезжать. Ясно другое — «дворец» потерял для нее всяческое очарование, Дуньязада скорее предпочла бы остаться на ферме и покормить кур. Однако вслух она произнесла лишь:

— Как скажешь, Билл.

Настало время прощаться. У Али вновь увлажнились глаза, но на сей раз оплакивал он отнюдь не козочку.

— Дуньязада, теперь ты знаешь, где я живу. Может, как-нибудь заглянешь в гости?

— Обязательно.

Али с сомнением покосился на Биллингса, потом на тобоган и тяжело вздохнул.

— Если честно, не верится.

Улыбнувшись, Дуньязада вручила ему лампу эстетики.

— Возьми в залог моего возвращения. Только береги ее как зеницу ока и поклянись ни в коем случае не тереть!

— Клянусь. Она будет напоминать о тебе. — Али повернулся к Биллингсу. — Прощай, эмир Билл. Прощай и спасибо тебе за все. Если бы не ты, не видать мне больше родных… Прощай, Дуньязада.

Биллингс растрогался. Все-таки Али славный малый. Лучшей партии для Дунни нельзя и желать. Ребятам повезло обрести друг друга.

Но почему так горько на душе?

Поднявшись в воздух, сани продолжили свой полет, и вскоре скромная ферма скрылась из виду. Теперь ничто не мешало совершить прыжок в настоящее — тем более, они на целых три дня выбились из графика. Однако Биллингс почему-то медлил.

Впрочем, ответ очевиден.

Тобоган завис в воздухе.

— Дунни, у меня нет дворца! — выпалил Биллингс.

— Вероятно, твое жилище не отличается роскошью, но многие называют свои дома дворцами, стыдиться тут нечего, Билл.

— И я вовсе не эмир.

Дуньязада окинула его пристальным взглядом, но промолчала.

Тогда Биллингс кивнул на старика в бурнусе, который, задрав голову, смотрел на тобоган.

— Видишь этого старика? Даже он богаче меня.

Дуньязада глянула вниз.

— Видишь его дом? — не унимался Биллингс. — Хоромы по сравнению с моим!

Размерами и убогостью постройка напоминала курятник.

— Билл…

— Нет, Дунни, выслушай меня и постарайся понять, хотя то, что я собираюсь сказать, покажется тебе невероятным.

— Хорошо, постараюсь.

Тогда Биллингс выложил ей все как на духу — и про анимированных манекенов, похожих на говорящих кукол, и про путешествия во времени. С путешествиями разобрались на удивление быстро, поскольку Дунни лично была свидетелем и даже успела испытать на себе прелести двух хроноскачков. Если Дуньязаду и сразило наповал расстояние между двадцать первым и девятым веком, то виду она не подала. Биллингс поведал об одержимости современных американцев важными историческими персонами: люди готовы выложить несметное число динаров лишь бы понаблюдать за копиями эпохальных личностей, послушать их речи. Он рассказал, что это первое его задание, и Дуньязада — первая, кого он позаимствовал. Да, изначально ему велели соврать, но он поступил бы так безо всякого указа, дабы задобрить свою «подопечную». Под конец Биллингс добавил, что копия султана уже готова, декорации, точно повторяющие его сераль, отстроены — владельцам музея осталось добавить последний штрих, и выставка откроется, принеся солидную прибыль.

— Но ведь я совсем не важная персона. Какой от меня прок? — растерялась Дуньязада. — Хотя постой… поняла! Ты явился за Шехеразадой, а похитил меня!

— Это вышло случайно… Да и потом, в истории ты играешь не меньшую роль. В идеале, мы должны отправиться в будущее, чтобы с тебя сняли копию. Не переживай, это совсем не больно и много времени не займет. Потом я отвезу тебя домой и позаимствую Шехеразаду.

— Султан никогда не говорил о своем путешествии в будущее.

— Людей, незнакомых с современными реалиями, такое странствие зачастую обескураживает, и воспринимается как сон. — (Биллингс лукавил — на самом деле султан сопротивлялся как лев, пришлось даже его усыпить.) — Правда, теперь ты посвящена в нашу тайну и сможешь ощутить все наяву.

Дуньязада сидела не шелохнувшись, глядя прямо перед собой. Биллингс видел лишь ее профиль — бесстрастный и непроницаемый. Наконец дочь визиря нарушила молчание.

— Если откажусь, ты увезешь меня силой?

— Нет, Дунни. Решать только тебе, никто не станет тебя неволить.

— Но если откажусь, ты лишишься работы.

— Плевать.

— Но все же?

Голос звучал ровно, безо всяких эмоций. Биллингс не сомневался — загляни он ей в глаза, наверняка сумел бы прочесть, какие чувства она испытывает: презрение или банальную ненависть.

— Да, лишусь, — нехотя признался он.

— Тогда я еду с тобой.

— Дунни, ты не обязана… Если не хочешь, не надо.

— Вообще я не прочь развеяться. Только спрячь мои драгоценности к себе, на случай, если чародеи попытаются их украсть.

Она пригоршнями доставала самоцветы, а Биллингс складывал их в карманы — к счастью, их содержимое утрамбовалось, и места хватало.

— Разделим на обратном пути, — пообещал он.

Дуньязада молча вскинула глаза цвета лесных фиалок. Но сколько Биллингс ни всматривался, так и не сумел прочесть таящиеся в них мысли. Наконец из его груди вырвался тяжелый вздох.

— Пристегнись — мы взлетаем.

Едва тобоган материализовался в Хронозале, как двое музейных работников подхватили Дуньязаду и увели к Большому Пигмалиону. Больше Биллингс ее не видел: четверть часа спустя Куратор вызвал его к себе и дал расчет. На вопрос почему, Куратор ответил, что Биллингс умудрился потратить три дня на элементарное задание и вдобавок приволок не ту девчонку. Биллингс пробовал возразить: мол, в контексте истории Дунни тоже играет важную роль, кроме того, до открытия выставки еще полгода, какие-то три дня погоды не сделают — но с тем же успехом он мог спорить со стенкой. Вспылив, он решил прорваться к Пигмалиону, но подоспевшие охранники скрутили его и вышвырнули на улицу, следом полетела верхняя одежда. Не-гнущимися пальцами Биллингс подобрал ее и как сомнамбула двинулся в сторону парковки; в карманах мерно позвякивали драгоценности — не только свои, но и чужие. Теперь, в придачу к лгуну, Дуньязада сочтет его еще и вором, и будет презирать до скончания дней. Биллингс с тоской уселся в свою развалюху и покатил к дому. А чтобы не тосковать и не нищенствовать одновременно, он поставил на лужайке огромную табличку с единственным словом «АНТИКВАРИАТ» (вдаваться в подробности он не рискнул) и стал ждать, когда народная молва проторит дорожку к его крыльцу. И молва не заставила себя долго ждать.

Эпилог

Шехеразада закончила «Историю о носильщике и трех девушках» и перешла к «Рассказу о первом календере».

Биллингс в очередной раз пожалел, что не остался дома. Хотя… тогда бы он наблюдал за открытием выставки по телевизору, только и всего.

Путешествия в прошлое было не избежать.

Полгода изменили его до неузнаваемости. Биллингс стал плейбоем, но отнюдь не в обычном понимании этого слова. В барах он неизменно брал «Севен-Ап» вместо виски. Ложился спать в одиннадцать вместо того, чтобы засиживаться до утра и встречать рассвет. Поход за мокасинами «Гуччи» оборачивался покупкой кроссовок. Когда юные красавицы вертелись вокруг его красного, с откидным верхом мерседеса 1960 года, он съеживался за рулем. В свой особняк в греческом стиле он пробирался не с парадного, а с черного хода, а когда отправлялся на выходные в новую резиденцию, не высовывал носу на улицу до самого понедельника.

Получался эдакий плейбой-затворник. Богатый, но по-прежнему несчастный.

Какая-то девица вклинилась между ним и бархатным канатом, ограждавшим экспозицию. С манерами у современной молодежи совсем беда! Старательно игнорируя нахалку, Биллингс сосредоточился на речах Шехеразады и музыке Римского-Корсакова, однако все звуки влетали в одно ухо и вылетали из другого.

Под натиском толпы Биллингс придвинулся к девушке вплотную, и вдруг ощутил знакомый аромат недда. Надо думать, организаторы обработали им экспонаты для пущей достоверности. Но нет, запах исходил от волос незнакомки.

С чего ей душиться неддом, если в моде «Весенний каприз номер пять»?

Ну нет, это уже перебор! Сколько еще ему терзаться воспоминаниями о прошлом?!

На девушке было платье под цвет смоляных коротко стриженых волос. Чуть обернувшись, она небрежно бросила:

— Эта девчонка у ложа — вот где дурнушка, правда?

Уничижительная характеристика относилась к Дуньяза-де. Биллингсу понадобилась вся сила воли, чтобы взглянуть на факсимильную копию младшей дочери визиря. Очевидно, музейные работники принарядили ее прежде, чем поручить Большому Пигмалиону: на Дунни красовались новые шальвары, новый укороченный халат, голову покрывала новая куфия. Выглядела кукла просто сногсшибательно.

— Правда? — повторила нахалка.

Биллингс рассвирепел.

— А по-моему, она очень красивая!

— Красивая? Протри глаза.

— Слушай, избавь меня…

Внезапно Биллингс осекся. Этот голос. Легкий, веселый, словно звон далеких колокольчиков. Девушка повернулась к нему лицом. Те же нежные щеки, но без детской припухлости. Фиалковые глаза смотрели еще пронзительнее. Выразительный рот приобрел более твердые очертания. Маленькая девочка выросла.

— Привет, Билл.

Она почти не уступала ему ростом, серьги звездами мерцали на фоне темных, словно ночное небо, волос; алые губы чуть тронуты помадой, зато щеки радовали естественным румянцем.

— Дунни, это не ты.

— Ошибаешься. Кстати, я надеялась застать тебя здесь.

— Как? Как? — твердил ничего не понимающий Биллингс.

— Знаешь, как просветленные джинны появляются и исчезают? Перемещаясь из одной временной точки в другую. Они путешествуют во времени, как некогда ты на своем «волшебном ковре».

— Дахиш отправил тебя в будущее? Но…

— Я боялась, что мы больше не встретимся, и тогда Дахиш посоветовал совершить путешествие во времени. Разумеется, ничего бы не изменилось, увидь ты меня пятнадцатилетней, поэтому пришлось перенестись на четыре года назад. В противном случае, ты бы по-прежнему воспринял меня маленькой девочкой и никому, включая самого себя, не признался бы, что влюблен. Но сюда я отправилась не сразу, сначала помогла сестре сочинить несколько сказок для султана. По правде говоря, я пыталась объяснить свои намерения родным, но боюсь, они не поняли. Отец с матерью устроили скандал, хотели помешать мне — но не смогли, поскольку не знали про лампу. Знала только Шехеразада. Она улыбнулась и сказала, что жалеет, лучше бы ты похитил ее, а не меня. Зато я не жалею.

— Но…

— Когда владеешь лампой эстетики, Билл, возможно все. Помню, как испугалась, впервые попав сюда. К счастью, Дахиш был рядом. Защищал меня, снабжал деньгами, обучал языку и помогал приноровиться к варварским обычаям вашей диковинной страны.

— Ты же любишь Али! — выпалил Биллингс. — А чувства ко мне если и были, то сплыли, едва выяснилось, что я нищий.

— Любовь нельзя измерить динарами. И потом, — лукаво добавила дочь визиря, — сейчас ты далеко не нищий.

— Во многом благодаря украденным у тебя драгоценностям.

— Ты их не крал. Твой сменщик рассказал, что тебя уволили.

— Но Али-Баба…

— Мне нет до него дела. Он симпатичный юноша, не спорю, но именно тебя я полюбила с первого взгляда, с той самой секунды, когда очнулась на «волшебном ковре». Я сразу почувствовала: это навсегда, но сочла за лучшее промолчать. Даже в девятом веке пятнадцатилетние не влюбляются в зрелых мужчин, а зрелые мужчины в пятнадцатилетних… Поужинаем?

— Прямо сейчас?

— Конечно. Умираю с голоду!

Прокладывая путь сквозь толпу, они направились к выходу.

— Поверить не могу, что это ты, — повторял Биллингс.

— Напрасно. Пусть тебя не смущает внешний облик и речи современной американки. К несчастью, мой суперджинн уволился, а мне еще столькому нужно научиться.

— Дахиш уволился? Почему?

— Говорит, устал. Якобы ему осточертело торчать на Земле и прислуживать одной-единственной смертной. И вообще, надоело быть на побегушках. Он потребовал вернуть лампу и прямо при мне раздавил ее в лепешку. Правда, он не бросил меня на произвол судьбы и перед тем, как исчезнуть, оставил бушель тысячедолларовых банкнот.

Биллингс недоверчиво хмыкнул.

— Ну, может не бушель, — согласилась Дуньязада, — но все равно порядочно.

У входной двери Биллингс вдруг застыл, вынудив девушку последовать его примеру.

— Как ты узнала о моих чувствах?

— Догадалась, когда ты пнул «волшебный ковер», увидев, как я обнимаю Али.

— Выходит, я сам раскрыл все карты.

— Мне да, но не себе.

Вечерний поток автомобилей запрудил улицы; на небе зажглась первая звезда. Влюбленные спустились с крыльца на парковку. Там царила мертвая тишина, вокруг не было ни души. Возле автомобиля Биллингс прижал спутницу к груди и поцеловал. Она обвила руками его за шею и поцеловала в ответ. Свет фонаря падал ей на лицо, под дуновением весеннего ветерка фиалковые глаза расцвели еще ярче.

— У тебя красный кабриолет? С ума сойти! — воскликнула Дуньязада.

Парочка уселась в автомобиль, и Биллингс порулил в один из тех шикарных ресторанов, где любил коротать время в бытность плейбоем… и жили они долго и счастливо, не зная горя, пока не истек отпущенный им срок и, смерть, предвестница конца земных радостей и разлучница влюбленных, не постучала в дверь.

МЕДНЫЙ ГОРОД

Глядя, как она возлежит в опочивальне султана, подобрав под себя ноги в шальварах и отбросив левую руку на мягкие подушки оттоманки, трудно было поверить, что это аниманекен. По крайней мере, Маркусу Н. Биллингсу, который явился в анимированный музей исключительно ради выставки «Тысячи и одной ночи», она чудилась настоящей, живой Шахразадой. Он не мог отвести глаз от прекрасного личика в форме сердечка и, как ни старался, не мог унять бешеного биения сердца.

Опочивальня султана была воссоздана в мельчайших подробностях. На заднем плане изящно вытесанные колонны подпирали полукруглые своды арок; с потолка, на начищенных до блеска медных цепях свисала старинная лампада; богатые драпировки, служившие пологом, были раздвинуты и забраны по бокам шнурами с золотыми кистями.

Копия султана с потрясающей точностью повторяла оригинал. Его черная борода отливала синевой, свободный конец кроваво-красного шелкового кушака спускался до колен. Широкая корона была выполнена из чистого серебра. Впрочем, аниманекены всегда славились подлинностью. А как иначе, ведь Большой Пигмалион — специальное устройство, копировавшее важных исторических персон — доподлинно воспроизводил все, за исключением живой ткани, но надо сказать, ее заменитель даже на самый искушенный взгляд не отличался от настоящего.

Из скрытых динамиков полилась приглушенная мелодия «Шехеразады» Римского-Корсакова, и под аккомпанемент нежных звуков сказительница завела «Историю о носильщике и девушках Багдада». Биллингс жадно вслушивался в слова, голос Шахразады струился, словно сотни золотистых лепестков. Позади напирала толпа, пришедшая поглазеть на выставку. Человеческая масса оттеснила Биллингса вплотную к бархатному шнуру, отделявшему экспозицию от остального пространства музея, но он не обращал на это ни малейшего внимания.

— А именно, был человек из носильщиков, в городе Багдаде, и был он холостой; и вот однажды, в один из дней, когда стоял он на рынке, облокотившись на свою корзину, вдруг останавливается возле него женщина, закутанная в шелковый мосульский изар…

«Да, да, — мысленно вторил ей Биллингс, — я хорошо помню эту «Ночь». Ты уже начинала рассказывать ее, помнишь? А еще я никогда не забуду девушку с удивительными глазами, «обрамленными длинными ресницами, что нежна очертаниями и совершенна по красоте» — девушку, которая в своем очаровании почти не уступает тебе. Настоящей тебе, Шахразада, а не твоему аниманекену. Хотя изначально ты во многом походила на куклу. Живую, дышащую куклу, что могла стать и стала бы моей, не вмешайся непреложные законы времени и синебородый султан из Минувших Эпох. Покажи мне перстень — знаю, он по-прежнему горит на твоем пальце. Волшебный перстень с печатью Сулеймана, грозы всех джиннов. Яви мне свою дивную улыбку. Подними свои чудные ресницы, чтобы я смог еще раз полюбоваться твоими фиалковыми очами. Обожги меня своим дыханием и дай почувствовать жизнь — жизнь, знакомую тебе по сказочным временам, где царствуют мамлюки, шейхи и визири, где добрые и злые джинны соседствуют с ифрита-ми. Вдохни в меня жизнь, Шахразада, чтобы я захотел жить дальше. По канону, ты поведала султану тысячу и одну сказку. Но мне-то лучше знать. В действительности, сказок было тысяча две. И тысяча вторая — моя самая любимая…»

А именно, был человек по имени Биллингс, и был он холостой путешественник во времени, работавший на «Ани-манекенс инкорпорейтед»; и регулярно странствовал он в земли Минувших Эпох, и похищал важных исторических персон, и доставлял их в будущее, чтобы Большой Пигмалион, электронный чародей, смог сделать факсимильные копии по образу и подобию их; и копии ходили, разговаривали, смеялись и плакали, как настоящие. И вот однажды наш путешественник отправился в эпоху мускуса, алойных деревьев и ивовых вод, в эпоху злых и добрых джиннов, султанов, сералей и дочерей визиря… и там влюбился…

1. ПОХИЩЕНИЕ

Сераль охраняли два темнокожих великана-евнуха, вооруженных длинными ятаганами; наготу стражей скрывали набедренные повязки, сильно смахивающие на подгузники. Первый великан застыл в освещенном лампами коридоре, неподалеку от занавешенного пологом входа в сераль, куда четверть часа назад прошла девушка. Второй караульным застыл у двери.

Облаченный в длинный, до пола, халат из синтезированной ткани, с постоянно разматывающимся тюрбаном на голове, Маркус Н. Биллингс осторожно высунулся из-за колонны, где коротал время в ожидании, пока добыча заснет. Решив, что час пробил, он прицелился из вшитого в рукав халата морозителя, запястьем активировал сенсорный курок и превратил первого стражника в ледышку. Бесшумно ступая туфлями из синтезированного материала по толстому ворсу ковра, Биллингс двинулся к следующей мишени.

Он до сих пор ничем не выдал своего присутствия, но теперь разоблачения было не избежать. Морозитель — единственное оружие, которое дозволялось брать с собой похитителям исторических персон, — действовал лишь на коротком расстоянии, а с трех-четырех метров мог поразить разве что амбарную дверь или нечто, не уступавшее ей габаритами. Биллингс успел проделать половину пути до второго евнуха, когда тот вдруг обернулся. При виде чужака он выхватил ятаган — лезвие рассекло воздух со свистом, от которого кровь стыла в жилах. Биллингс не стал тратить время на пустые объяснения, ибо никто из мужчин, за исключением султана, не смел приближаться к сералю, и продолжил шагать вперед, целясь великану в грудь.

— Кем бы ты ни был и откуда ни явился, остановись, иначе я порублю тебя на куски, а внутренности скормлю псам!

Биллингс ускорил шаг, опасаясь, что воплями великан поднимет тревогу. Однако этого не произошло — уверенный в собственном превосходстве, евнух двинулся на противника, занес ятаган и наверняка исполнил бы угрозу, не окажись Биллингс проворнее. Когда до цели оставалось пару шагов, он активировал морозитель. Евнух выронил свой ятаган и ледяной статуей повалился на пол.

Переступив через поверженного врага, Биллингс отдернул полог и очутился в заветном серале, искренне сочувствуя обоим охранникам — не столько из-за агонии, которую им предстоит пережить в процессе разморозки, сколько из-за чудовищных истязаний, каким их подвергнет султан (к слову, его буквально на прошлой неделе похищал другой путешественник во времени), когда обнаружит, что Шахразада исчезла. Однако работа есть работа — ему предстояло похитить знаменитую рассказчицу «Тысячи и одной ночи», и он выполнит задание любой ценой, вне зависимости от того, скольких еще придется заморозить.

Собственно, о похищении как таковом речи не шло — он всего лишь позаимствует Шахразаду часов на восемь-девять, чтобы с нее успели снять копию. А благодаря непревзойденному умению Большого Пигмалиона стирать память, сказительница не будет помнить ровным счетом ничего. После ее передадут в корпоративное «Бюро находок» и

возвратят в сераль, не причинив ни малейшего вреда ни ей, ни существующему порядку вещей. Случись пропасть какой-нибудь незначительной персоне, ничего страшного не произойдет, зато длительное отсутствие важной исторической личности способно вызвать такую цепную реакцию, которая необратимо изменит ход истории. С появлением Большого Пигмалиона десять лет назад процесс заимствования отладили до автоматизма, и если бы время, проведенное в настоящем или прошлом, не отсчитывалось относительно исходной точки, не возникало бы ни малейших осложнений, какими изредка сопровождались краткосрочные похищения важных персон прошлого.

Прямо у входа в сераль стояло богато убранное ложе; в тусклых предрассветных лучах, проникавших через узорчатое окно, можно было различить силуэт спящей девушки. Очевидно, рассказанная сегодня история — тридцать вторая, если верить исследовательскому отделу «Аниманекенс ин-корпорейтед», — изрядно утомила рассказчицу, поэтому она заснула одетой; а может, у арабских девушек девятого столетия было принято спать в тюрбане, джуббе и шальварах. Так или иначе, у Биллингса отпала необходимость заглядывать в смежные комнаты, ибо особа, за которой он следил от самой опочивальни султана, носила именно такой наряд. В дальнейших изысканиях не было необходимости, ибо султан в тот период еще тяготел к моногамии. Не мешкая, Биллингс достал из складок халата пропитанную хлороформом губку и прижал к носу девушки. Она немедленно проснулась, начала отбиваться, но Биллингс усилил хватку и не отпускал, пока снотворное не подействовало. Наконец отбросив ненужную губку в сторону, он нащупал под кроватью туфли, натянул их жертве на ноги и, закинув девушку на плечо, поспешил в коридор.

И тут удача отвернулась от него; не успел Биллингс сделать и шага, как в дальнем конце коридора возник султан собственной персоной.

В следующий миг султан заметил похитителя.

Биллингс всей душой ненавидел похотливых мерзавцев из разряда Синей Бороды и с удовольствием превратил бы нынешний экземпляр в ледышку, но расстояние было слишком велико. Тем не менее, он с чистой совестью спустил бы курок, не завопи султан во всю силу легких, призывая на помощь охранников, мамлюков, темнокожих невольников, визиря и ближайших наместников — словом, всех, кто находился поблизости. Загнанному в угол Биллингсу оставалось только одно — с пленницей на плече он рванул обратно в спальню, взобрался на подоконник и сиганул с двенадцатифутовой высоты в залитый солнечным светом дворик.

План почти сработал, но, к несчастью, Биллингс не учел веса похищенной девушки и, приземлившись, подвернул правую лодыжку. Вывих вроде несильный, однако начисто лишающий возможности быстро ходить и уж тем более бегать. Если повезет, Биллингс сумеет преодолеть двести метров, отделяющих его от финиковой рощицы, где стояли сани, предназначенные для путешествий во времени. Стиснув зубы, он устремился вперед, поминутно морщась от боли и путаясь в полах халата.

Во дворце тем временем поднялась страшная суматоха. Во двор с разных сторон хлынули вооруженные ятаганами мамлюки и темнокожие невольники с кинжалами. В довершение ко всем неприятностям, вдруг откуда ни возьмись появилась огромная свора собак и с лаем бросилась за Биллингсом. Но хуже всего, действие хлороформа улетучилось, и пленница, очнувшись, принялась лягаться и осыпать похитителя бранью. От изощренных ругательств уши вяли; на мгновение Биллингс даже пожалел, что прошел гипнокурс древнеарабского.

Мамлюки и темнокожие невольники атаковали группами по три-четыре человека. Биллингс безжалостно заморозил их всех до единого, и теперь двор напоминал скульптурную лавку после урагана. Когда Всадник с Востока набросит на владения султана свой солнечный аркан, ему придется изрядно потрудиться, чтобы разморозить окоченевших преследователей, но к тому времени беглецы будут уже далеко, в полной безопасности.

В роще Биллингс некоторое время плутал среди деревьев, силясь отыскать в полумраке спасительные сани, и вскоре наткнулся на них. Сани больше смахивали на тобоган с хромированной приборной панелью перед вздернутым носом и подбитым поролоном креслом пилота, служившим по совместительству ящиком с инструментами и продовольствием. Биллингса мало заботил внешний вид транспортного средства. Главное, оно на месте. Поднявшись на борт, он устроил пленницу в кресле, сел рядом, медвежьей хваткой стиснул ее плечи и, отогнав собак, свободной рукой перевел межэпохальный автопилот в режим свободного полета 2–5.

Компактное суденышко взмыло вверх, ловко минуя кроны пальм, и замерло в двадцати пяти метрах над землей.

Внезапно девушка замолкла, перестала лягаться и, повернувшись, устремила на Биллингса взгляд своих поистине удивительных глаз.

— О господин, почему ты не сказал, что явился забрать меня из этого злополучного места? — воскликнула она голосом, струящимся, словно жидкое золото. — Почему сразу не поведал, что ты — тот самый спаситель, о котором я так давно молила Аллаха? Тогда бы я последовала за тобой с превеликой охотой и радостью.

Биллингс понятия не имел, о чем идет речь, но счел за лучшее промолчать. Туфля девушки соскользнула с ноги и запуталась в полах его халата. Биллингс высвободил ее и протянул спутнице, ощутив обволакивающий аромат амбры, мускуса и алоэ. Пахло неддом — в девятом веке он пользовался такой же популярностью, как в современности «Весенний каприз номер пять». Не обращая внимания на доносившиеся снизу вопли и ругательства, Биллингс исподлобья разглядывал успевшую обуться добычу. Всадник с Востока еще не успел набросить свой аркан, но света уже хватало, чтобы рассмотреть ее как следует. По меркам двадцать второго столетия она была полновата, а свободная джубба и мешковатые шальвары лишь усиливали это впечатление. Однако полнота ее не портила, внешностью знаменитая сказительница могла посоперничать с главными красавицами двадцать второго и двадцать первого столетия вместе взятыми; собственно, по красоте она не уступала представительницам любой из эпох. Черные как смоль волосы спускались чуть ниже плеч, тщательно завязанный тюрбан придавал ей слегка небрежный вид — возможно, виной всему размотавшаяся полоска ткани, свисавшая до спины. Изящные, маленькие ступни, аккуратные ладошки, на указательном пальце правой руки массивное кольцо-печатка.

Девушка повернулась, явив круглощекое личико в форме сердечка и ярко-фиолетовые, вопреки всем законам генетики, глаза. Широко посаженные, огромные, в сочетании с точеным носиком и маленьким ртом, они лишь подчеркивали округлость щек. Золотые серьги с крохотными подвесками украшали нежно-розовые — помоги, Господь! — словно лепесток розы уши. Полы халата скреплялись двумя блестящими заколками и были распахнуты до груди, едва прикрытой поясом шальвар, которые сидели многим выше, нежели принято в современном мире, но все равно оставляли немало простора для воображения.

Такое прелестное создание Биллингс видел впервые. Вылитая кукла! Слабо верилось, что султан сохранил ей жизнь только ради сомнительного удовольствия еженощно слушать арабские сказки. С другой стороны, легенда гласила — а историки впоследствии подтвердили это, — что Шахразада обрывала рассказ на самом интересном месте, вынуждая султана сгорать от любопытства и с нетерпением ждать следующей ночи.

— Ты ведь Шахразада, верно? — спросил Биллингс.

Она моргнула, словно вопрос нанес ей смертельное оскорбление, и прежде чем ответить, посмотрела Биллингсу прямо в глаза.

— Да, господин, мое имя Шахразада. — Она вдруг замялась и с опаской добавила: — А ты… разве ты не тот спаситель, о каком я молила Аллаха? Разве ты не принц, прибывший из далекой страны, чтобы освободить меня из заточения и увезти на ковре-самолете в свой дворец?

Биллингс наконец сообразил, в чем дело. Для нее он воплощал арабский аналог рыцаря в сияющих доспехах, молодого Лохинвара из западных земель, а на чем же еще преодолеть Границу, как не на волшебном ковре. Бедную девочку можно понять: такая юная, а вынуждена жить с престарелой Синей Бородой. Биллингс охотно забрал бы ее насовсем, но правила есть правила. Впрочем, ее подростковый романтизм ему только на руку.

— Ты права. Я и впрямь явился спасти тебя, — заверил Биллингс, набирая на межэпохальном автопилоте команду «НАСТОЯЩЕЕ».

Едва он добрался до буквы «А», как травмированная лодыжка вдруг напомнила о себе. Реакция Биллингса была молниеносной и оттого сокрушительной. Инстинктивно вытянув ногу в попытке облегчить боль, он случайно задел коаксиальный кабель, соединявший автопилот с блоком питания в носовой части судна, и вырвал его с корнем. Последовал сильный рывок, крен, на мгновение все погрузилось во мрак; вскоре вспыхнул свет, озаряя диковинный пейзаж.

Сквозь пелену боли Биллингс затравленно огляделся. Открывшаяся картина явно не принадлежала к девятому столетию.

Равно как и к двадцать второму.

Биллингс вообще сомневался, что он на Земле.

2. ИФРИТ

Внизу, где буквально мгновение назад стояла финиковая роща, теперь располагался оазис. Биллингсу еще не доводилось видеть ничего подобного. Идеально круглый островок зелени на девяносто процентов состоял из пальм, растущих идеально ровными кругами, один в другом, а в центре внутреннего круга на манер майского шеста высилась пальма, размерами превосходившая остальные.

Повсюду, куда ни глянь, простиралась испещренная островками оазисов пустыня. Впереди поблескивало бирюзовое озерцо, за ним раскинулся город, окруженный крепостной стеной. Несмотря на ярко пылающее солнце, город, за исключением высокой башни в восточной части, был погружен во мрак. Местами сквозь грязно-бурую завесу различались блочные постройки с многочисленными окнами. Крепостная стена была угольно-черной, а здания и башня, казалось, были выполнены из меди.

За городом возвышалась громадная сфера, отлитая из аналогичного сплава. На гладкой поверхности, в «экваториальной» зоне, виднелся круглый проем, от него вниз тянулась длинная рампа.

И нигде ни одной живой души.

Биллингс покосился на Шахразаду, узнать, какое впечатление произвела на нее столь резкая смена декораций. Девушка как завороженная смотрела на город, ее фиалковые глаза лучились восторгом. На личике не отразилось ни малейшего следа тревоги — напротив, она радовалась как ребенок, случайно угодивший в арабскую версию Страны Оз.

Биллингс всецело сосредоточился на кабеле, оценивая нанесенный урон. Два провода по-прежнему примыкали к блоку питания, зато остальные болтались кое-как. Чтобы подсоединить их обратно, требовалось недюжинное мастерство и профессионализм, какие начисто отсутствовали у Биллингса. А если не починить тобоган, с двадцать вторым столетием можно распрощаться.

Занимался рассвет — по крайней мере, солнце не поменяло привычного положения. Однако его свет имел причудливый красноватый оттенок и казался тусклее обычного. Да и сам солнечный диск отливал алым.

Биллингс нервно сглотнул. Интересно, не занесло ли их в другую солнечную систему? Если нет, оставался единственный вариант — сани каким-то чудом перенеслись в отдаленное будущее, где солнце проявило уже первые признаки угасания. Однако эта теория не выдерживала никакой критики, поскольку тобоган мог перемещаться лишь в относительное будущее в рамках минувших эпох.

Равно нелепой была теория, что сани переместились в пространстве и очутились в совершенно иной системе. Хотя… В современной науке имела хождение версия, что якобы пространственно-временной континуум способен попеременно деформироваться, образуя замкнутый контур наподобие ленты Мебиуса. Если верна эта версия — а вероятность этого существовала, — тогда сани помимо временного вполне могли совершить и пространственный скачок. А поскольку пространство не ограничивалось одной только солнечной системой, то поломанный тобоган могло занести в другую систему… или даже Вселенную.

Все выяснится ночью, когда взойдет луна — если вообще взойдет.

Внезапно Шахразада потянула Биллингса за рукав.

— Господин, смотри! — воскликнула она, указывая пальцем куда-то за озеро. — Там джинн!

Биллингс глянул в том направлении, но увидел лишь песчаный смерч, о чем не преминул заявить вслух.

— Но с чего кружиться песку, если нет ветра? — возразила Шахразада. — Нет, это джинн, и очень могущественный. По меньшей мере, ифрит или марид.

Погода и впрямь стояла тишайшая, ни ветерка. Тем временем, смерч приблизился к озеру и заскользил по водной глади, прямиком к зависшим над землей саням. Чем бы он ни был, следовало уносить ноги. Биллингс перевел уцелевшие манипуляторы в режим ручного управления и, развернув тобоган, направил его к оазису, до которого было полкилометра. Там он опустил судно на траву, окаймлявшую внешний круг деревьев, и повернулся к Шахразаде — бедняжка наверняка сама не своя от страха и нуждается в утешении.

Однако ласковые слова так и остались у него на языке. В утешении рассказчица нуждалась не больше, чем султан — в социальном пособии. На ее лице застыло выражение восторга, фиалковые глаза сияли от предвкушения.

— О господин, давай полетаем еще! Давай воспарим под облака!

Биллингс не поверил ушам.

— Но ты ведь никогда не летала на ковре-самолете!

— Наяву нет, но тысячи раз проделывала это во сне, а сны во многом равносильны яви. К тому же, я прочла тысячи историй о воздушных странствиях, а читать значит переживать самой. Прошу, давай взмоем под облака!

— Позже, — буркнул Биллингс.

Он долго рассматривал девушку, потом покачал головой и осторожно ступил на землю. Отыскав местечко поудобнее, опустился на траву и стянул правую туфлю. При виде распухшей и посиневшей лодыжки прежде ничего не подозревавшая Шахразада соскочила с саней и бросилась к нему.

— Господин, ты ранен!

Не успел Биллингс открыть рот, как девушка оторвала солидную полоску материи от болтавшегося конца тюрбана и бережно, не причиняя ни малейшей боли, наложила повязку. Надо признать, справилась она прекрасно. После этого сказительница надела на забинтованную ногу туфлю и помогла спутнику встать. Боль утихла, Биллингс сделал пару пробных шагов и убедился, что может ходить, не прихрамывая.

Шахразада радовалась не меньше его.

— Среди деревьев есть источник, — заметила она чуть погодя, — я слышу его журчание. О господин, не хочешь пойти туда и освежиться?

Прежде чем последовать за ней, Биллингс сорвал несколько пальмовых веток и накрыл ими сани. Источник оказался выложенной камнем заводью с кристально чистой водой. Чревато, конечно, пить не пойми что, но рано или поздно акклиматизироваться придется. Биллингс подождал, пока Шахразада утолит жажду, потом зачерпнул пригоршню воды из ручья и сделал солидный глоток. Умывшись, путники устроились в густой невысокой траве. Биллингс потянулся и сорвал с нависшей прямо над головой пальмовой ветви гроздь диковинных плодов. Шары размером с мускатную дыню выглядели невероятно аппетитно, от одного их вида рот наполнился слюной. Очевидно, оазисы служили фруктовыми садами, поэтому Биллингс решил рискнуть и позавтракать. «Дыни» буквально таяли во рту, их божественный вкус не допускал даже мысли об отраве. Биллингс умял три штуки, Шахразада удовольствовалась двумя.

После завтрака Биллингс растянулся на мягком газоне, гадая, как теперь вернуться в двадцать второй век, к тамошним подружкам (впрочем, он не особо тосковал ни по одной из них, зато далеко не одна тосковала по нему). Пока Биллингс предавался раздумьям, Шахразада наклонилась, сняла с него окончательно разболтанный тюрбан и ловкими движениями превратила его в поистине царский убор.

— О господин, позволь усладить твой слух сказкой, — предложила она, одевая тюрбан обратно. И не дожидаясь ответа, продолжила: — А именно, был человек из носильщиков, в городе Багдаде, и был он холостой. И вот однажды, в один из дней, когда стоял он на рынке, облокотившись на свою корзину, вдруг останавливается возле него женщина, закутанная в шелковый мосульский изар и в расшитых туфлях, отороченных золотым шитьем, с развевающимися лентами. Она остановилась и подняла свое покрывало, и из-под него показались глаза, ресницы и веки, а женщина была нежна очертаниями и совершенна по красоте. И, обратившись к носильщику, она сказала мягким и ясным голосом: «Бери свою корзину и следуй за мной». И едва носильщик удостоверился в сказанном, как…

Шахразада вдруг насторожилась и смолкла.

— Господин, слышишь?

Биллингс прислушался — вроде все тихо. Потом до него донесся гул, нарастающий с каждой секундой. Биллингс засмеялся, но не так убедительно, как хотелось бы:

— Это всего лишь ветер. Нет повода для тревоги.

— Нет, господин, это джинн. Вероятно, тот самый, что встретился нам на пути.

— Но если это джинн, почему ты не боишься? — недоумевал Биллингс.

Фиалковые глаза негодующе вспыхнули.

— Мне бояться джиннов?! Напротив! Они должны бояться меня! — Шахразада гордо выставила указательный палец, украшенный массивным кольцом. — Этот перстень выполнен из меди и железа, а джинны, о господин, боятся железа как огня. Перстень отливал искуснейший из мастеров, а случилось это, когда мне в руки попала свинцовая пробка, коей тысячи лет назад Сулейман-ибн-Дауд закупоривал медные кувшины с заточенными в них джиннами. На меди оттиснуты повеления Сулеймана добрым джиннам, коих уже не осталось в природе, а на железе — повеления коварным шайтанам, ифритам и маридам. Сверх того на кольце выгравировано величайшее из имен Аллаха. Обладателю перстня нет нужды страшиться джиннов, это джинны должны страшиться его.

Она сунула кольцо ему под нос, однако Биллингс удостоил его лишь беглым взглядом и с любопытством уставился на девушку. Она говорила так искренне, что на долю секунды он даже поверил в ее россказни, но быстро опомнился.

— Бьюсь об заклад, это ветер, — сказал он, вставая. — Но на всякий случай пойдем проверим.

Тем же путем они вернулись к кромке оазиса и притаились в тени внешнего круга пальм, откуда открывался вид на пустыню. Гул становился все громче, теперь в нем чудилось нечто зловещее. Источником звука оказался пресловутый смерч — по крайней мере, Биллингс предполагал, что смерч тот же самый. С расстояния полкилометра он был виден как на ладони. Темно-коричневый, местами до черноты, смерч составлял порядка шести метров в высоту и метр в диаметре. Курс его пролегал в нескольких сотнях метров от оазиса, и Биллингс мысленно перекрестился. Вихрь — чем бы и кем бы он ни был, — внушал нешуточные опасения.

Зато Шахразада развеселилась не на шутку. Как будто в город нагрянул цирк и на арену вот-вот выпустят слонов.

— Это ифрит, господин, — торжествующе объявила она. — Он уже почуял нас. Гляди — меняет направление.

Смерч и впрямь изменил курс. Проклятье! Теперь им никак не добраться до саней. В панике Биллингс наблюдал, как темно-коричневая громада, кружась, замерла в десяти метрах от оазиса. Гул стих, и пыль (пыль ли?) начала обретать форму. Вот обозначились две огромные косолапые ступни, крючковатые ручищи. Потом голова, похожая на исполинский перевернутый медный котел с карикатурной физиономией. Зато какой! Глаза как мельничные жернова, широкий, чуть курносый нос. В зияющей пропасти рта топорщатся два ряда зубов размером с надгробия. Существо клацнуло зубами, и на землю посыпались искры.

Биллингс прицелился исполину в голову-котел, свободной рукой обнял Шахразаду. Аромат недда обволакивал, проникая в каждую клеточку тела. Биллингс многое бы отдал, чтобы вымахать на шесть метров и сразиться с монстром врукопашную. Мечты мечтами, а в реальности надо подождать, пока существо войдет в зону действия морозителя — тогда он уложит его на лопатки легким, принятым в двадцать втором веке способом. Однако монстр и не думал приближаться. Оскалившись напоследок, он попятился и завертелся столбом. Поднялся гул, быстро переросший в жуткую какофонию. Исчезла карикатурная физиономия, за ней голова, руки и ноги. Вскоре смерч обрел прежнюю форму и скрылся в том же направлении, откуда появился.

Биллингс ошарашенно смотрел ему вслед, потом нехотя убрал руку с плеч девушки и опустился на поваленный ствол. Шахразада села рядом; на полных щеках играл румянец, глаза победно сверкали.

— О господин, я безмерно рада, что ты избрал путь к своему дворцу через Занавес. Многие годы я мечтала попасть сюда и отомстить джиннам за все беды, причиненные моему народу. Давай же немедля отправимся в Медный город, где обитают злодеи, и воплотим мои замыслы в жизнь.

Очередной сюрприз! Не многовато ли на сегодня?

— Так ты знаешь, где мы? — недоверчиво прищурился Биллингс.

— Разумеется, господин. За Занавесом, в стране джиннов. Прежде мне не доводилось бывать здесь, ибо простому смертному не под силу проникнуть сюда без посторонней помощи, но узрев Медный город, я заподозрила истину, а шпионящий ифрит подтвердил мои догадки. Они напуганы, господин, и мы должны воспользоваться этим, дабы заточить их в медные кувшины и бросить в море.

Шахразада говорила с пылом истинного крестоносца, а кольцо на пальце лишь добавляло ей воинственности. На ум невольно пришла Кэрри Нейшн[3] с неизменным топором. Биллингс тяжело вздохнул. Не хватало только ввязаться в ее одиночный джихад против джиннов.

— Расскажи поподробнее про Занавес, — попросил он и быстро добавил: — Конечно, я слыхал о нем, но хорошо бы освежить память.

Шахразада охотно откликнулась на просьбу.

— Желаешь, чтобы я рассказала? Изволь. Но придется начать с самого начала.

3. ЗАНАВЕС

— Однажды, на заре моей юности, в дом отца, визиря, явился бедный рыбак и предложил за миску похлебки купить у него медный кувшин, который он выловил неводом и чье горлышко было запечатано свинцом с оттиском перстня господина нашего Сулеймана ибн Дауда. Отец накормил беднягу, принял в уплату кувшин и спрятал во дворе. На следующее утро я случайно наткнулась на него и взяла в руки, дивясь его тяжести. Таинственная печать только разожгла мое любопытство, поэтому я отправилась на кухню, взяла у кухарки нож и соскребла свинец. Внезапно из горлышка повалил дым, который поднялся до облаков и пополз по лицу земли, и когда дым вышел целиком, то собрался, сжался, затрепетал и сделался ифритом с головой в облаках и ногами на земле. И голова его была как купол, руки как вилы, ноги как мачты, рот словно пещера, зубы точно камни, ноздри как трубы, и глаза как два светильника, и спутанные космы цвета дорожной пыли. При виде ифрита я задрожала всем телом, рассудок мой помутился от страха. Заметив меня, ифрит воскликнул: «Нет бога, кроме Аллаха, и Сулейман — пророк Его! О пророк Аллаха, не убивай меня! Я не стану больше противиться твоему слову и не ослушаюсь твоего веления!» Тогда я ответила: «О марид, ты говоришь: «Сулейман — пророк Аллаха», а Сулейман уже тысяча восемьсот лет как умер, и мы живем в последние времена перед концом мира. Какова твоя история, и что с тобой случилось, и почему ты вошел в этот кувшин?» Услыхав эти слова, марид воскликнул: «Нет бога кроме Аллаха! Радуйся, о дева!» — «Чем же ты меня порадуешь?» — спросила я. И ифрит ответил: «Тем, что убью тебя сию же минуту злейшей смертью». «За что ты убиваешь меня и зачем нужна тебе моя жизнь, когда я освободила тебя из кувшина?» — «Пожелай, какой смертью хочешь умереть и какой казнью быть казнена!» — прогудел ифрит. «В чем мой грех?», — вскричала я. «Послушай мою историю, о дева», — сказал ифрит, и я ответила: «Говори и будь краток, а то у меня душа уже ушла в пятки». «Знай, о дева, что я один из джиннов-вероотступников, и мы, я и Сахр, ослушались Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! И Сулейман прислал своего визиря, Асафа ибн Барахию, и он привел меня к Сулейману насильно. И поставил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев меня, призвал против меня на помощь Аллаха и предложил мне принять истинную веру и войти под его власть, но я отказался. И тогда он велел принести этот кувшин, и заточил меня в нем, и запечатал кувшин свинцом, оттиснув на нем величайшее из имен Аллаха, а потом отдал приказ праведным джиннам, и они понесли меня и бросили посреди моря. И я провел в море сто лет и сказал в своем сердце: всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но прошло еще сто лет, и никто меня не освободил. И прошла другая сотня лет, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я открою сокровища земли. Но никто не освободил меня. И прошло еще четыреста лет, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я исполню три желания. Но никто не освободил меня, и тогда я разгневался сильным гневом и сказал в душе своей: всякого, кто освободит меня, я убью и предложу ему выбрать, какою смертью умереть! И вот ты освободила меня, и я предлагаю тебе выбрать, какой смертью ты хочешь умереть». Услыхав этот рассказ, я почти смирилась с незавидной участью и обратилась к иф-риту со словами: «Помилуй меня в награду за то, что я тебя освободила». «Но ведь я и убиваю тебя только потому, что ты меня освободила!» — воскликнул ифрит. Тогда я подумала: «Это джинн, а я человек. Аллах даровал мне совершенный ум. Вот я и придумаю, как погубить его хитростью и умом, пока он измышляет, как погубить меня коварством и мерзостью». И я обратилась к ифриту: «Моя смерть неизбежна?» Ифрит ответил: «Да». Тогда я взмолилась: «Заклинаю тебя величайшим именем, вырезанным на перстне Сулеймана ибн Дауда, позволь спросить тебя об одной вещи и скажи мне правду». При упоминании величайшего из имен ифрит затрясся, задрожал и молвил: «Хорошо, спрашивай и будь кратка!». И я сказала: «Говоришь, ты был в кувшине, а кувшин не вместит даже твоей руки или ноги. Так как же он вместил тебя всего?» — «Так ты не веришь, что я был в нем?» — вскричал ифрит. «Никогда не поверю, пока не увижу тебя там своими глазами», — отвечала я. И тогда ифрит встряхнулся, и стал дымом над морем, и собрался, и мало-помалу стал входить в кувшин, пока весь дым не оказался в кувшине. Не мешкая, я схватила свинцовую пробку с печатью, и закрыла ею кувшин, и закричала ифриту: «Выбирай, какой смертью ты желаешь умереть, ибо я брошу тебя в море!» Услыхав это, ифрит попытался выбраться, но не смог, ибо печать Сулеймана держала его в заточении, коего и заслуживает презреннейший, грязнейший и ничтожнейший из ифритов. Потом я понесла кувшин к берегу моря, и ифрит кричал: «Нет, нет!» — а я говорила: «Да, да!» Марид смягчил свои речи и стал смиренным и сказал: «Что ты хочешь со мной сделать, о дева?» И я ответила: «Брошу тебя в море и заставлю тебя пробыть там, пока не настанет Судный час. Не говорила ли я тебе: «Пощади меня — пощадит тебя Аллах, не убивай меня — не убьет тебя Аллах!» — но ты не внял моим словам и хотел только обмануть меня, и Аллах отдал тебя мне в руки, и я обманула тебя». «Открой меня, — вскричал ифрит, — а в благодарность за свободу я поведаю тебе о Занавесе, что отделяет мир людей от страны джиннов, и куда не проникнуть простому смертному!» — «Нет, сначала говори, и если меня удовлетворит твой рассказ, я дарую тебе свободу». Промолвил ифрит: «Хорошо», и поведал такую историю: «Знай, о дева, что близ города Эль-Марас жил купец. Он обладал богатством и стадами скота, и у него была жена и дети, и Аллах (да благословенно будет его имя) даровал ему знание языка и наречий животных и птиц. А обитал этот человек в деревне, и стояли у него в хлеву бык и осел. И бык страшно завидовал ослу, чье стойло было больше и богаче. И не пожелал гордый бык довольствоваться своим убогим жилищем, пока осел катался как сыр в масле. Рассудив так, бык повадился ночевать в стойле у осла, где занимал львиную долю пространства, подминая своей тушей всю расстеленную рабом солому. Прознав об этом, купец рассвирепел и приказал рабу увеличить разделявшую стойла стену — высотой в четыре локтя — еще на пять локтей, чтобы бык, чья привязь не превышала девяти локтей, не сумел пробраться к ослу. Раб исполнил наказ и удлинил стену на пять локтей, а утром прибежал к купцу с криком: «Господин, прошлой ночью бык перемахнул через стену и снова ночевал в стойле осла, ибо на соломе осталась вмятина от его туши». Выслушав раба, купец принялся бранить его за обман: «Стойла разделяет стена высотой в девять локтей, быку ее не перепрыгнуть». Тогда раб начал уговаривать купца пойти и посмотреть самому; вняв его мольбам, купец отправился в стойло, — и действительно, на соломе красовалась вмятина, которую могла оставить лишь туша быка. Увидев это, купец пришел в крайнее волнение, а про себя подумал: «Аллах (да святится имя его) даровал мне знание языка и наречий животных и птиц, но взамен я обещал хранить тайну, не доверяя ее ни человеку, ни животному, настолько она священна. Посему мне нельзя спросить у быка напрямую, как ему удалось совершить такой невероятный прыжок». Рассудив так, он, в стремлении защитить осла от дальнейших посягательств, повелел рабу надстроить перегородку между стойлами еще на шесть локтей, чтобы даже самый ловкий бык не смог ее перепрыгнуть. Раб исполнил наказ, но наутро снова прибежал к купцу и, задыхаясь от волнения, вскричал: «Господин! Господин! Прошлой ночью бык опять миновал стену и спал на подстилке у осла, ибо в сене осталась вмятина от его туши!» Купец немедля бросился в стойло и убедился, что раб не лжет. И понял купец, что не может больше хранить тайну, и, отпустив раба, направился к быку. И обратился к зверю с такими речами: «Знай, о презренное создание, Аллах (да будет благословенно имя его) наградил меня даром понимать язык животных и птиц, и во имя Его я спрашиваю: как удалось тебе перепрыгнуть стену в пятнадцать локтей, если твоя привязь длиной не больше девяти?» И задрожал бык перед гневом хозяина, наделенного столь могущественным даром, и, потрясенный, молвил: «О господин, есть четыре, а не три способа миновать стену: обойти кругом, пройти под ней, над ней или сквозь нее. Ибо мне не под силу ни обойти стену, ни пролезть под ней, ни перепрыгнуть ее, я избрал четвертый путь, и прошел сквозь нее». Услыхав это, купец разозлился так, словно воочию узрел собственное воскрешение из мертвых, и воскликнул в сердцах: «Зачем ты лжешь, презренное создание! Ведь нам обоим известно, что проделать такое могут лишь джанны, джинны, шайтаны, ифриты и мариды». Но бык возразил: «Ты ошибаешься, господин. Пройти сквозь стену может всякий, кто знает секрет, а секрет заключается в следующем: стену нужно проходить под определенным углом». Затем бык приблизился к перегородке, повернулся и благополучно миновал ее, а после тем же путем вернулся в свое стойло. Удостоверившись, что бык говорит правду, пораженный купец воскликнул: «Ты настоящий кудесник! Негоже столь мудрому созданию прозябать в тесноте». И призвал купец раба, и приказал ему сделать бычье стойло вдвое больше, чем у осла, и каждый день устилать пол толстым слоем свежей соломы. И обрадовался бык, и впредь не пробирался к ослу. «В заключение, о дева, — молвил ифрит, — уясни следующее и ты поймешь истинную природу Занавеса: стойло осла — это страна джиннов, стойло быка — мир людей. Осел воплощает человечество, бык — джиннов, а стена, разделяющая их, и есть Занавес. Теперь исполни свою часть уговора, освободи меня, и клянусь, я не причиню тебе ни малейшего вреда». Прежде чем исполнить обещание, я вынудила джинна поклясться величайшим из имен и откупорила бутылку. Из горлышка повалил дым; наконец он собрался, затрепетал и вновь сделался ифритом чудовищных пропорций. Ифрит забросил медный кувшин в море и отправился своей дорогой, а я взяла свинцовую пробку с оттиском печати, вернулась в дом своего отца, визиря, и приказала сделать перстень с печатью Сулеймана-ибн-Дауда, дабы обрести незыблемую власть над джиннами. Но даже зная их тайну, мне не удавалось проникнуть за Занавес до этих самых пор.

— Вот и вся история про Занавес, — заключила Шахразада.

4. МЕДНЫЙ ГОРОД

Потрясенный Биллингс долго сидел, не в силах вымолвить ни слова. Списать историю Шахразады на причудливую смесь фольклора, из которого она черпала сюжеты «Тысячи и одной ночи», мешало единственное, крайне досадное обстоятельство — он своими глазами видел настоящего джинна. Конечно, наличие джиннов еще не доказывало наличие Занавеса — но и не опровергало точно; а учитывая, какой колоссальный прыжок они совершили во времени и пространстве буквально за долю секунды, довольно сложно отрицать, что нынешний мир не сосуществует параллельно с прежним.

Когда солнце почти приблизилось к меридиану, наручные часы показали двадцать две минуты двенадцатого — по крайней мере, ход времени в стране джиннов такой же, как на Земле. Биллингс снова взглянул на сферу, больше не сомневаясь — перед ним космический корабль. Осталось выяснить, обладают ли джинны современными технологиями. По легенде, это был примитивный народ, павший жертвой коварства царя Соломона; однако легенда может ошибаться. Как знать, вдруг джинны во многом опередили современную науку, тогда в Медном городе наверняка отыщутся инструменты, необходимые для починки тобогана.

Решившись, Биллингс повернулся к Шахразаде.

— Ночью, едва на небе засияют звезды, мы отправимся в Медный город.

Она подпрыгнула от радости, как ребенок, которому пообещали поездку к Санта-Клаусу.

— О господин, жду не дождусь! — воскликнула она и с грустью добавила: — Только не знаю, где раздобыть свинец и плавильню.

Биллингс напрягся.

— Свинец?

— Да. Пленив джиннов, я должна закупорить кувшины свинцом и оттиснуть на нем печать Сулеймана, иначе эти презренные создания выберутся на волю.

Биллингс вытаращил глаза. До сих пор он воспринимал россказни про талисман как вполне безобидное суеверие, но теперь, когда ее одержимость зашла так далеко, настало время познакомить Шахразаду с кое-какими научными данными.

Биллингс уже приготовился начать ликбез, но в последний момент передумал. Она смотрела на него как на господа бога, сотворившего небо и землю, и способного в любой момент зажечь звезды. Нет, не стоит ее разубеждать.

— Так совпало, — услышал он собственный голос, — что у меня есть свинец и плавильня. Я с удовольствием отдам тебе их и даже покажу, как пользоваться, но взамен ты будешь сидеть тихо, чтобы я мог поразмыслить об очень важных вещах.

На случай поломки в санях всегда лежал кусочек свинца и самонагревающийся ковш. Биллингс достал их из ящика с инструментами и объяснил Шахразаде, как активировать ковш. Охваченная восторгом, она наклонилась и поцеловала Биллингса в губы. Негнущимися руками он сунул оба предмета обратно в ящик и, облюбовав местечко под пальмами, привалился спиной к стволу. Шахразада как мышка села рядом. Биллингс больше не жалел о неудавшемся ликбезе. Наоборот! И дело вовсе не в поцелуе. Просто такая вера — слишком ценный дар, глупо разрушать ее ради мелочного желания доказать собственную правоту. И если свинец в придачу с литейным ковшом сумели поднять ее боевой дух, то умолчать о них было бы кощунством.

Когда на небе зажглись первые звезды, Биллингс совсем отчаялся, ибо созвездия не лгут, и сейчас они красноречиво свидетельствовали, что теория о другой солнечной системе в корне неверна. В действительности, их с Шахразадой забросило на сто тысяч лет в будущее.

Из-за смены местоположения солнечной системы звезды преобразились до неузнаваемости: Большая Медведица превратилась в башмачок, Скорпион смахивал на трехногую собаку с задранным хвостом, Орион утратил привычные очертания, а Волосы Вероники сплошь перепутались.

Вопреки увиденному, Биллингс продолжал цепляться за соломинку, но с восходом луны последние надежды рухнули. Ее лик переменился, одрях, однако в нем безошибочно угадывалось знакомое каждому школьнику светило, а значит планета, куда их занесло, именовалась Земля.

Таинственный Занавес охватывал отрезок в сто тысяч лет, и если не найти способ миновать его, они с Шахразадой навеки застрянут в далеком будущем; но даже преодолев Занавес, они наверняка попадут обратно в девятое столетие и вряд ли сумеют попасть в двадцать второе.

Допустим, система полетов внутри эпох по-прежнему функционирует, все равно Биллингсу не удастся обогнуть Занавес, сделав крюк через двадцать второй век, поскольку максимальный хронодиапазон тобогана не превышал пяти тысяч лет.

Проклятье!

Впрочем, могло быть и хуже, очутись они в другой солнечной системе. Неизвестно, как бы все обернулось, а здесь, по крайней мере, вдоволь воды и пищи, да и климат вполне сносный. Что касается джиннов, морозитель справится с ними в два счета. С такой их консистенцией заморозить их будет проще, чем просеять облака.

В следующий миг Биллингса молнией пронзила чудовищная догадка. Получается, человечество со временем эволюционировало в исполинскую дымовую завесу с куполом вместо головы, и джинны — это те же самые люди спустя сто тысяч лет?

Уму непостижимо!

Непостижимо или нет, но если огромная сфера не окажется космическим кораблем, тогда все сходится.

Нет, хватит с него умозрительных теорий. Надоело. Нужны факты, а отыскать их можно в Медном городе. Биллингс повернулся к Шахразаде, узнать, заметила ли она перемены в созвездиях. Девушка молилась — пятый раз за день, и второй за сумерки. Вспомнив, что прикинулся мусульманином, Биллингс тоже прочел несколько зикр. После обряда путешественники двинулись к саням и, очистив их от пальмовых ветвей, поднялись на борт.

Тобоган взмыл в ночное небо и устремился к городу со скоростью двадцать пять километров в час. Даже на высоте сто метров от мощности антигравитационных двигателей по озеру пробежала рябь. В непроглядной тьме башня напоминала исполинский маяк — с ее вершины струился яркий голубоватый свет, озарявший город там, где днем царил полный мрак. Некогда черная крепостная стена сверкала огнями. К вящей досаде Биллингса, вместо погруженного в сон мегаполиса, перед ними разливалось озеро света, увенчанное башней, которая пламенела, точно огромный медный костер.

Но Биллингс не отчаивался. Тобоган набрал высоту и благополучно миновал стену. Внизу тянулись похожие на коробки дома, разделенные узкими безлюдными улочками. Повсюду царила тишина — ни людей, ни транспорта, и никаких следов джиннов. Несмотря на обилие иллюминации, город словно вымер.

Биллингс поделился своими соображениями с Шахразадой, однако та удивила его, заявив:

— Ошибаешься, господин. Джинны где-то поблизости. Наверное, попрятались от страха перед нами.

Хотелось бы верить, что она права, но логика подсказывала обратное. Биллингс взял курс на башню и медленно подлетел к куполообразной крыше. Голубоватый свет сочился из горизонтального проема и рассеивался под углом, проникая в самые отдаленные уголки. Над проемом помещалось нечто вроде отражателя, который направлял луч вниз, чтобы участок, примыкавший к башне вплотную, не страдал от нехватки иллюминации — или наоборот, страдал от излишка. Так или иначе, вариант незаметно проникнуть этим путем отпадал.

Стараясь держаться подальше от голубоватого свечения, Биллингс начал спускаться вдоль противоположной стены. Под самой крышей зияло узкое отверстие, оттуда сочился тусклый свет, однако Биллингс не остановился и продолжил спуск в надежде отыскать дверь. Башня имела форму конуса и расширялась книзу; но как Биллингс ни старался, в стене — по крайней мере, в той ее части, что погружена во мрак, — не нашлось ничего, даже отдаленного напоминающего дверь.

Оставалось лететь обратно вверх. Поравнявшись с куполом, Биллингс перевел тобоган в режим свободного полета. «Окошко» больше смахивало на вертикальную щель в массивной стене, протиснуться сквозь которую можно было лишь боком. Неужели эту махину отливали из чистой меди? Биллингс внимательно присмотрелся к конструкции. Нет, это явно не медь, а очень похожий сплав, только выполненный из более прочных металлов, нежели цинк, олово и бронза. Биллингс понятия не имел, какие именно металлы использовались, но чутье подсказывало: едва ли их добывали из недр Земли.

— Я иду внутрь, — сообщил он Шахразаде после недолгого раздумья, — но прежде обучу тебя, как управлять волшебным ковром на случай, если не сумею вернуться. Во-первых..

Шахразада не дала ему договорить.

— Но господин, ведь у меня кольцо. Без него ты беспомощен против джиннов. Ты обязательно должен взять меня с собой!

Биллингс выразительно похлопал себя по рукаву.

— У меня имеется свой талисман. — Не обращая внимания на бурные протесты, он вкратце объяснил, как пользоваться простыми органами управления, приводящими сани в движение, и под конец заключил: — Жди меня здесь, но если я не вернусь к рассвету или если тебе будет грозить опасность, немедленно улетай. Слышишь? Немедленно!

— Ты не можешь отправиться один. Ни в коем случае! Вот, возьми мой перстень, он защитит тебя.

Он покачал головой и надел кольцо обратно ей на палец. Фиалковые глаза потемнели от тревоги. Растроганный, Биллингс наклонился, поцеловал девушку в лоб и вновь ощутил обволакивающий аромат недда. Теперь он мечтал не вымахать на шесть метров, а поменяться местами с султаном из Минувших Эпох… Осознав тщетность своих надежд, Биллингс резко отстранился, вскарабкался на подоконник и, не глядя на спутницу, скрылся в узком проеме.

Представшее его взору просторное помещение пустовало. Всю обстановку составлял громадный медный кувшин, подвешенный на трех медных цепях в полутора метрах над полом. Слишком высокие своды придавали комнате сходство со шкафом, — но не беда, в любом шкафу есть дверь; и этот не стал исключением — в противоположном углу виднелась приоткрытая створка.

Удостоверившись, что джинны не подстерегают его по углам, Биллингс слез с подоконника и направился к двери. Огромная, около пяти метров в высоту, и весом как минимум четверть тонны, она поддалась на удивление легко и даже не заскрипела. Все в комнате (не считая кувшина и цепей, выполненных из чистой меди) было отлито из уже знакомого псевдо-медного сплава.

Переступив через порог, Биллингс очутился на полукруглой площадке. Слева вниз уходил винтовой пандус. Напротив, стена из загадочного сплава с врезанной исполинской дверью делила верхние покои башни пополам. И снова никаких следов джиннов.

В нос ударил едкий запах. Биллингс почуял его еще в зале, но, занятый своими мыслями, не придал ему значения. Так пахнет проводка во время короткого замыкания.

Настораживало еще кое-что: тусклый свет, сочившийся со всех сторон, не имел видимого источника. Впрочем, ничего удивительного. Даже в отсталом двадцать втором столетии рассеивание ионов в атмосфере считалось обыденным делом. Другой вопрос, зачем при ионном рассеивании включать дополнительную иллюминацию в башне?

Без сомнения, источник света скрывался за противоположной стеной. Биллингс решительно толкнул дверь, но та не шелохнулась.

Может, там прячутся джинны?

Нет, вряд ли. Держа руку под соответствующим углом, чтобы в любой момент пустить в ход морозитель, Биллингс двинулся вниз по винтовому пандусу. Буквально через метр пандус резко забирал влево, примыкая вплотную к безликой наружной стене. Спустя буквально десять метров во внутренней перегородке обозначилась дверь. Створка легко поддалась, и Биллингс осторожно заглянул внутрь. Если не считать отсутствия проема, зала смотрелась точной копией предыдущей: то же пустое пространство с медным кувшином на цепях.

Безумно хотелось посмотреть, что там внутри, но памятуя о Шахразаде, которая одна-одинешенька томилась между небом и землей, Биллингс передумал. Лучше поспешить и не затягивать с возвращением.

Далее простиралась целая череда дверей, все как одна незапертые. Биллингс сунулся в первые три, но, не обнаружив ничего, кроме уже знакомых кувшинов на пресловутых цепях, решил не тратить время.

Наконец двери кончились, дальше шли голые стены; постепенно пандус выровнялся, превратившись в длинный, чуть извилистый коридор. Сообразив, что находится в основании башни, Биллингс с особой осторожностью двинулся вперед. Коридор уперся в дверь, такую огромную, что все прочие на ее фоне казались крошечными. Однако открылась она, как и остальные, легко и бесшумно. Биллингс крадучись переступил порог и очутился в большой зале.

Большой? Точнее сказать, громадной. Округлый куполообразный потолок высотой достигал пятнадцати метров. На девяти медных цепях покачивался здоровенный кувшин, размерами превосходивший все предыдущие; над горлышком вился тонкий дымок. От замеченного еще в первой комнате запаха было не продохнуть, сухой раскаленный воздух обжигал горло, как знойный ветер в пустыне.

Подобно остальным помещениям, зала поражала полным отсутствием мебели. Но не оборудования. Прямо напротив двери, у вогнутой стены высилась приборная панель, испещренная различными индикаторами, кнопками, рычажками, телетайпами и прочими механизмами, о предназначении которых можно только гадать. Сверху и по бокам, в точности повторяя контуры перегородки, один над другим тянулись ряды крохотных, с почтовую марку экранов. Панель, разномастные приборы и даже экраны — несмотря на их кристальную прозрачность — были выполнены из знакомого псевдо-медного сплава.

Зачарованный, Биллингс пересек комнату и уставился на нижний ряд экранов. Нет, слишком высоко, картинки не разобрать. Он огляделся по сторонам в надежде отыскать хоть какую-то опору, но тщетно. Внимание привлекла полочка в левой части панели. При ближайшем рассмотрении полка оказалась выдвижной и спокойно выдерживала вес взрослого человека. Взобравшись на нее, Биллингс припал к первому попавшемуся экрану. Трехмерное изображение транслировало крохотную комнатушку с крохотной кроватью, столом и стулом. На стульчике, облокотившись локтями на стол, сидел крохотный человечек с несуразно большой куполообразной головой. Без сомнения живой, человечек был погружен в глубокое раздумье и, без сомнения, воплощал лишь малую толику своего истинного размера. С крохотного потолка к крохотному наросту на голове человечка тянулся миниатюрный провод.

Биллингс переводил взгляд с экрана на экран, но везде видел ту же картину; правда, кое-где за столиками восседали женщины — все как одна лысые, с куполообразными головами, однако в остальном мало отличающиеся от представительниц прекрасного пола.

Комнатушки с запертыми в них людьми подозрительно смахивали на тюремные камеры.

А город — на исправительную тюрьму.

Или современный концлагерь.

Но кому и зачем понадобились экраны? Для чего они предназначены?

Внезапно Биллингса осенило. Если интуиция не подводит, перед ним приборная панель человеческой ЭВМ. А люди в бесчисленных клетушках города, составляющего костяк машины, не кто иные, как законные наследники Матери-Земли.

Почудилось, или в помещении потеплело? За спиной послышался странный гул… Обернувшись, Биллингс очутился лицом к лицу с джинном.

5. ИД-ДИМИРЬЯТ

По сравнению с нынешним экземпляром джинн из оазиса смотрелся сущим милашкой. Но то был ифрит, а сейчас Биллингс имел дело с маридом; последние, если верить столь достоверному источнику, как Шахразада, слыли самыми могущественными из джиннов.

В облаке еще не затвердевшего дыма или пыли — или чего там еще — обозначилась фигура ростом не меньше десяти метров. Ноги — литые медные колонны, стопы точно краеугольные камни семиэтажного здания, ручищи как подъемный кран, ладони размером с исполинские вилы. Массивную шею венчала голова, похожая на бронзовый купол, глаза горели точно газовые фонари, форма носа повторяла валторну, уши торчали как спутниковые антенны, а рот рождал ассоциации с Гранд-Каньоном.

— Не смотри на меня как на монстра, — прозвучало у Биллингса в сознании. — Мы, джинны, по мере сил пытаемся придать себе человеческое обличье; а кому приятно, когда обесценивают плоды твоего упорного труда, будь они хоть трижды незрелые.

Биллингсу почти удалось восполнить потерянные сантиметры (от страха он стал ниже ростом). Пока марид находился в поле действия морозителя и не высказывал ни малейшей враждебности, тревожиться не о чем.

— Не мог бы ты слегка уменьшиться? — попросил Биллингс на современном английском. Очевидно, исполину без разницы, на каком языке к нему обращаются. — Сложно вести диалог со среднестатистической горой.

Как ни странно, джинн внял просьбе и съежился до размеров среднестатистического холма.

— Мое имя Ид-Димирьят, я управляющий Реабилитационным центром землян. Сегодня утром я заметил твое воздушное судно и направил в пустыню своего разведчика. По результатам его визита тебя сочли неопасным, поэтому я распорядился снять охрану на случай, если ты решишь наведаться сюда.

«Сказал паук мухе», — подумал Биллингс, кляня себя за то, что так глупо угодил в расставленную ловушку. Слава богу, ему хватило ума не тащить в башню Шахразаду. Если он верно разыграет карты, у них еще есть шанс встретиться. Только бы с ней ничего не случилось. Этого он не переживет.

Ид-Димирьят продолжил «вещать»:

— Судя по технике передвижения твое транспортное средство способно перемещаться во времени; однако сам факт, что вы со спутницей прибыли сюда по воздуху, исключает твою принадлежность к девятому столетию, а форма черепа исключает принадлежность к нынешнему. Ответь, из какого века ты родом?

А ведь марид умеет читать мысли, спохватился вдруг Биллингс. Интересно, все или только часть? Сама необходимость задавать вопросы внушала оптимизм, но где гарантия, что при желании Ид-Димирьят не может разгадать его потаенные намерения.

— Ответ у меня в голове, — произнес вслух Биллингс. — Бери, не стесняйся.

— Подобно твоим далеким потомкам, я распознаю лишь мысли на поверхности сознания, те, что ты готовишься облечь в слова. Повторяю вопрос: из какого ты века?

У Биллингса камень упал с души.

— Из двадцать второго.

— Ты пересек Занавес намеренно или волей случая?

— Второй вариант.

— Как твое имя?

— Маркус Н. Биллингс. — Поразмыслив, Биллингс решил, что настал его черед спрашивать: — Какой сейчас год?

— По вашему календарю сто тысяч сто сорок первый.

— С какой вы планеты?

Ид-Димирьят улыбнулся, обнажив два ряда ослепительно белых надгробий.

— Знай твои современники об ее существовании, в каталогах она бы значилась как Алиот XVI. Земля — одна из многочисленных планет, которые мы взяли под опеку. Какие еще выводы ты сделал?

— По-моему, они очевидны. Под вывеской реабилитационного центра вы устроили здесь концлагерь — боюсь представить, какой по счету, — и превратили людей в живые компьютеры, работающие на благо джиннов.

Марид снова расплылся в улыбке.

— Ты прав, мы действительно используем коллективный разум человечества для решения собственных задач, но это лишь вторичная цель. В первую очередь ЭВМ служат для того, чтобы посредством коллективного мышления помешать людям уничтожить друг друга в эгоистичной борьбе за власть. Так называемый «комплекс бога» зародился давно, задолго до вашей эпохи, но в зачаточном состоянии не представлял угрозы. Однако за последующие два тысячелетия он приобрел поистине чудовищные масштабы и поставил человечество на грань вымирания. Всякий — и стар, и млад — метил в лидеры, мечтал воздвигнуть себе храм и войти в историю новым богом или богиней. У людей возникла новая религия — точнее, новая вариация старого способа обрести бессмертие. Параллельно благодаря, а может и вопреки смешению рас, уровень человеческого интеллекта достиг своего пика и равномерно распределился среди населения Земли — в результате, у каждого индивида появился теоретический шанс стать «богом». К счастью, мы прибыли вовремя и успели предотвратить катастрофу.

— Молодцы, — съехидничал Биллингс. — А в качестве кого прибыли, если не секрет?

— Следуя вашим реалиям, в качестве Армии Спасения. Наша основополагающая миссия — творить добро при любых обстоятельствах. Как выяснилось из опытов, зрелому человеку достаточно провести десять лет в качестве компьютерной шестеренки, чтобы навеки избавиться от эгоизма. С тех пор мы успешно применяем данную методику и по мере выздоровления переправляем людей на межпланетные утопии, учрежденные по всей галактике. После завершения реабилитации Земля, вместе с океанами и прочими территориями, превратится в галактический музей, где каждая инопланетная раса получит возможность выставить свои ископаемые и артефакты. Наш центр — последний в своем роде.

Вот нахал, как только язык поворачивается! Биллингс негодовал и сомневался одновременно. Он ни на секунду не поверил, что люди деградировали в жадных до власти монстров. Это во-первых. А во-вторых, едва ли Ид-Димирь-ят и присные искренне пеклись об интересах человечества. Наверняка джинны выжимают из заточенных в клетки бедолаг все соки, а после заменяют их свежей партией умов. Поскольку Биллингс — их последний шанс, логичнее всего прикинуться болваном, каким его и считают марид с сотоварищами, и попытаться выведать у «начальника» всю необходимую информацию, прежде чем превращать всю шайку-лейку (наверняка притаившуюся за стенами, или в них) в осадки.

— Полагаю, подобные центры разбросаны по всему земному шару, — небрежно заметил он.

— Отнюдь. Вся наша деятельность сосредоточена здесь. В силу физиологии мы обитаем исключительно в сухом жарком климате, и здешние условия как нельзя лучше соответствуют нашим требованиям. Кроме того, в пустыне отлично прижилась инициированная нами программа развития сельского хозяйства. Ты видел наши сады. Выращенные гибридным путем фрукты обеспечивают компьютеры максимумом интеллектуальной энергии, во многом благодаря этому церебралитики способны справляться с такими задачами, на какие мы, джинны, не отваживаемся и посягнуть.

— Церебралитики?

— Не самое удачное слово, согласен. Но придумали его вы, не я — за неимением лучшего сойдет. Оно обозначает обитателей компьютерных камер.

— Значит, проект существует без малого две тысячи лет, — резюмировал Биллингс. — И как давно ты к нему присоединился?

— С первого же дня.

Биллингс на мгновение растерялся, но быстро пришел в себя.

— Какой следующий этап? Скажешь, что взялся за проект в возрасте тысячи лет и еще пару тысячелетий не собираешься складывать полномочия?

— Вообще, именно это я и хотел сказать, но теперь не вижу смысла тратить время.

— Не знаю, как насчет тебя, но другие джинны успели наделать шуму за минувшие столетия. Восточный фольклор ими вообще кишмя кишит — следовательно, вы не ограничивались и не ограничиваетесь только этой стороной Занавеса.

— На ранних этапах мы наведывались по ту сторону сугубо из любопытства. Однако в стародавних эпохах обнаружился металл, который давным-давно исчез с лица Земли. Этот металл, в сочетании с двумя другими, дает нужный нам сплав, какого не сыщешь во всей галактике. С тех пор мы периодически странствуем за Занавес, дабы пополнить запасы.

— Да, но каким образом?

— Для джиннов это пара пустяков. Необходимо двигаться под определенным углом, и только. Уверен, ты проделал нечто подобное, когда угодил сюда.

— Само собой, правда, легче от этого не становится, — хмыкнул Биллингс. — Объясни, почему люди по ту сторону разделили вас на джаннов, джиннов, шайтанов, ифритов и маридов, и почему одних считают благочестивыми, вторых недобрыми, а третьих невероятно злыми?

— Примитивным народам свойственно интерпретировать непонятные явления в соответствии с религиозными предрассудками. Но надо признать, в человеческом обличье мы и впрямь смахиваем на монстров, хотя в жизни не причинили никому ни малейшего вреда.

— Фольклор утверждает обратное. По легенде, веков шестнадцать-семнадцать назад вы настолько распоясались, что вас заточили в медные кувшины и бросили в море.

Биллингс не ожидал, что его слова вызовут такую бурную реакцию. Глаза-фонари вспыхнули, нос-валторна затрепетал, глыбоподобные зубы выбили искру.

— Ложь! — «возопил» Ид-Димирьят. — Всему виной наша привычка спать в кувшинах и способность находиться там долгое время. Никому из смертных не под силу загнать, и уж тем более, заточить нас в кувшин. Иногда я думаю, стоит ли джиннам вообще творить добро, — продолжал марид с тоской в «голосе». — Стараешься, из кожи вон лезешь, любезничая с дикарями, а в благодарность они сочиняют небылицы, клевещут и всячески очерняют твое имя в народном творчестве. Какая чудовищная несправедливость!

Биллингс охотно посмеялся бы, не посети его поистине жуткая догадка. Если Ид-Димирьят не лжет и джинны действительно спят в кувшинах, тогда залы вдоль пандуса суть не что иное, как опочивальни, а свисающие с потолка медные сосуды — кровати. Следовательно, в каждой из опочивален спит или прячется джинн. В любой момент они могут проснуться — или выйти из укрытия, — и взять в плен Шахразаду.

Но разве он не велел ей улетать при малейшей опасности? Велел. И она наверняка подчинилась. В конце концов, когда женщина называет тебя «господин», ей положено безропотно повиноваться твоим приказам.

К сожалению, есть одно «но». Шахразада чересчур самоуверенна, сложно представить, чтобы она убегала от кого-то, а тем более, от шайтана, ифрита или марида.

Все из-за дурацкого перстня! Злость брала при одной лишь мысли о нем. От этого треклятого кольца надо избавиться, и срочно!

Ладно, сначала нужно разобраться с Ид-Димирьятом. Очевидно, марид устал отвечать на вопросы и решил задать свой.

— Скажи, что, по-твоему, есть Занавес? — спросил он, устремив на Биллингса мерцающие фонари глаз.

Биллингс остолбенел.

— Неужели ты не знаешь?

— Знаю конечно, я ведь джинн, и Занавес лежит в сфере моей компетенции. Но ты человек и можешь лишь предполагать. Предположения так забавляют, грех не послушать.

— Ладно. Думаю, Занавес — это межпространственная перегородка, не позволяющая двум параллельным реальностям сосуществовать в единой точке пространства и времени. Физики двадцать второго столетия не ошиблись, выдвинув теорию о том, что пространственно-временной континуум, преломляясь, образует замкнутый контур, наподобие четырехмерной ленты Мебиуса. Ошиблись они в другом: деформация не началась с зарождения космоса и не закончится с его гибелью. Процесс преломления возник многим позже и только сейчас достиг середины, что подтверждается наличием Занавеса. Для наглядности представим обычную ленту Мебиуса и проведем на ее поверхности воображаемую линию. На полпути конец линии упрется в ее начальную точку, но слиться им помешает толщина ленты. То же самое будет наблюдаться на остальных участках. В результате образуются две параллельные прямые — в нашем случае, настоящее и прошлое, — разделенные плотностью ленты. Однако в действительности никакой плотности нет, поскольку поверхность у ленты единая, линия всего одна, а настоящее и прошлое неотличимы друг от друга. Аналогичная ситуация с преломлением Мебиуса. В определенной точке пространственно-временной континуум пересекается, в результате 898-ый и 100141-ый годы существуют параллельно, соприкасаясь друг с другом. Дабы устранить потенциальный парадокс, космос разделил две эпохи Занавесом, а, как известно, последний охватывает отрезок в 99243 года, следовательно длина пространственно-временной ленты вдвое больше и составляет 198486 лет. Наконец, опираясь на твои слова и хронологию упоминаний о джиннах в фольклоре, можно предположить, что середина континуума пришлась на девятое или восьмое столетие до рождества Христова, а замкнется он примерно в двухсоттысячном году нашей эры.

— Блестяще! — «воскликнул» Ид-Димирьят. — Поздравляю, ты доказал свою профпригодность. Если твоя…

— Пригодность для чего? — перебил Биллингс, заранее зная ответ.

— Для работы в компьютере. Должен признать, я не сразу определил, как с тобой поступить, но вопреки совершенно непримечательной форме черепа, твои умственные способности оказались на высоте. Если твоя спутница…

Биллингс как бы невзначай вскинул руку с морозителем.

— Даже если не брать во внимание тот факт, что я не страдаю комплексом бога и не нуждаюсь в лечении, какой смысл запирать меня в камеру, если интеллектуальной силы у вас и так в избытке?

— Во-первых, — произнес марид, не подозревая, что его взяли на мушку, — отпускать тебя в девятый век чревато, вдруг тебе взбредет в голову созвать армию и освободить церебралитиков. Во-вторых, поскольку ты обратно не вернешься, необходимо обеспечить тебя жильем. В-третьих, компьютерные камеры — единственно пригодное жилье в наших владениях. Если твоя спутница сумеет столь же наглядно объяснить природу Занавеса, мы выделим ей дивную комнату, а после…

Биллингс не знал, как высоко марид оценит историю Шахразады про быка и осла, и, если честно, не хотел знать. Он выстрелил чудовищу в живот — точнее, туда, где ему полагается быть, — и стал ждать, пока тот превратится в осадки. Послышалось шипение, треск, словно капли воды попали на раскаленную сковородку; вверх взметнулось огромное облако пара. Когда дым рассеялся, Биллингс увидел Ид-Димирьята, целого и невредимого.

Морозитель выстрелил еще дважды — и снова безрезультатно. Марид расхохотался — если грохот крошащихся камней можно назвать смехом.

— Рассказать, как мы воздвигли этот центр и прочие? Набрали побольше воздуха и выдули здания, как дети выдувают пузыри. С одной стороны, мы действительно Армия Спасения, а с другой — самая несокрушимая сила в галактике, сила, чьи масштабы тебе никогда не постичь!

Продолжая хохотать, марид исполинской клешней вырвал из рукава халата морозитель и сунул его в рот.

Очевидно, времена изменились — и план Давида победить Голиафа пращой с треском провалился. Но Давид еще мог убежать. Прошмыгнув мимо гигантских ног, Биллингс помчался к двери, однако шагов через шесть споткнулся о полу халата и плашмя рухнул на псевдо-медные плиты. Перекатившись на спину, он увидел, как растопыренная пятерня заслонила свет — и вдруг застыла на полпути. Знакомый завораживающий голос произнес:

— Именем Сулеймана Ибн-Дауда, приказываю тебе остановиться, презренный марид!

Приподнявшись на локтях, Биллингс заметил на пороге Шахразаду. Она зачем-то сняла перстень с пальца и приколола к джуббе, прямо напротив сердца. В одной руке девушка держала ковш с расправленным свинцом, а в другой — медный кувшин.

6. ПЕЧАТЬ СУЛЕЙМАНА

Крепко сжимая плавильню и кувшин, Шахразада двинулась в залу.

— Встань, господин. Встань и посторонись. Надо действовать быстро, пока свинец не остыл.

— Нет, Шахразада, беги! Спасайся! Я задержу его, а ты возвращайся на ковер…

Внезапно Биллингс осекся. Ид-Димирьят как зачарованный не сводил взгляд с кольца, его челюсть-камнедробилка отвисла, глаза-фонари вспыхнули недобрым огнем.

— Господин, встань и посторонись, заклинаю тебя, — повторила Шахразада.

На сей раз Биллингс повиновался.

Шахразада сделала еще пару шагов, поставила кувшин на пол и бесстрашно взглянула в зловещее лицо.

— Повелеваю тебе, марид, прими свое истинное обличье и полезай в сосуд, чтобы я могла закупорить его свинцом с печатью Сулеймана.

К огромному изумлению Биллингса, Ид-Димирьят молитвенно сложил гигантские ладони и пал на колени, насколько это вообще возможно для существа без колен.

— О дева, пощади! — взмолился он на древнеарабском. — Я сделаю все, что пожелаешь! Одарю несметными богатствами! Построю царский дворец! Исполню три желания! Только смилуйся, пощади!

Но Шахразада была непоколебима.

— Полезай в кувшин, негодяй. Живо!

— О дева, этот сосуд не вместит даже моей руки. Позволь мне удалиться в тот, что висит на медных цепях. Прошу!

— Ты отправишься в мой кувшин, немедля! — отрезала Шахразада. — Твой подвешен высоко, мне до него не добраться, и ты прекрасно знаешь об этом, презренный марид!

Ид-Димирьят ни на секунду не отводил взгляда от кольца. Постепенно глаза-фонари потухли. Огромный торс превратился в дым. Вскоре та же участь постигла исполинские руки, ноги-колонны и стопы, похожие на краеугольные камни. Последним настал черед куполообразной головы. Столб дыма завертелся, съежился. Раздался гул, помещение наполнил запах гари, но пахло не горелой проводкой, а инородной материей, которая, трансформируясь, превращалась в гиперинородную. Облако дыма вытянулось, сузилось и тонкой струйкой потекло в кувшин. Когда последние клубы рассеялись, Шахразада залила горлышко свинцом, отстегнула булавку, крепившую кольцо к джуббе и оттиснула на металле печать Сулеймана.

Потом торжествующе надела перстень обратно на палец и подняла на Биллингса счастливые глаза.

— Видишь, господин? Обладателю кольца нет нужды бояться джиннов.

Тем временем, Биллингс почти пришел в себя.

— Но в башне полным-полно джиннов. Ты не сможешь пленить их всех!

— Уже пленила, господин. Большинство преспокойно спали в кувшинах, мне оставалось только закупорить горлышки свинцом с оттиском печати Сулеймана. Лишь троих — двух шайтанов и джинна, — что пытались напасть на меня сразу после твоего ухода я насильно загнала в сосуды, где они будут прозябать до скончания веков. «Как были они одеты и ели как! А ныне их поедает в могиле червь».

Биллингс долго сидел, не в силах вымолвить ни слова, и наконец произнес:

— По-моему, я велел тебе улетать при первой же опасности…

— Зачем улетать, господин, ведь никакой опасности не было. Но… я не покинула бы тебя даже перед лицом смерти. Прости, я не могла… не могла позволить тебе умереть. Когда ты ушел, свет для меня сменился тьмой. Мое сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Теперь ты вернулся, и солнце прогнало тьму, а сердце мое наполнилось радостью. Твой тюрбан развязался. Разреши поправить его. — Отложив ковш, она возвратила тюрбану пристойный вид. — Вот, так намного лучше.

Биллингс в шестой раз напомнил себе, что внешность обманчива, и перед ним не наивное дитя, ослепленное первой любовью, а находчивая избранница султана из Минувших Эпох. Для верности в шестой раз вспомнил, что Шахразада принадлежит к числу Важных Исторических Персон, а потому недоступна вдвойне. Однако никакие увещевания не могли усмирить эмоции, бушевавшие у него внутри. Надо как-то отвлечься от милого личика в форме сердечка, от пронзительного взгляда фиалковых глаз. К счастью, отвлекающий фактор нашелся.

— Покажи кольцо, хочу по достоинству оценить могущество Сулеймана-ибн-Дауда.

Шахразада покорно вытянула правую руку. От ее прикосновения кровь забурлила вновь. Огромным усилием воли Биллингсу удалось совладать с собой. Шахразада не соврала, кольцо и впрямь оказалось сплавом меди и железа. На поверхности оттиском шли крохотные арабские буквы — пресловутые повеления Сулеймана злым и добрым джиннам. Отдельные буквы складывались в величайшее из имен.

Надписи были мелкими — даже владей арабским, Биллингс все равно не сумел бы разобрать слов. Внимание привлекла геометрическая фигура, сложенная из строк. Выпустив нежные пальцы, Биллингс отступил на шаг и попросил Шахразаду выставить ладонь печатью к нему. С расстояния фигура обозначилась отчетливо, странно, как он не заметил ее раньше. Крохотные буквы образовывали два равносторонних треугольника, в результате получался предшественник или аналог символа, который назовут — точнее, уже назвали, — Звездой Давида. Пока треугольники перекрещивались лишь частично, образуя следующий контур:

Биллингс на себе почувствовал, каким мощным гипнотическим эффектом обладает кольцо. Однако на Ид-Ди-мирьята с компанией оно произвело поистине ошеломительное действие. Смущало другое — едва ли пары равносторонних треугольников достаточно, чтобы сокрушить несокрушимую расу с Алиота XVI. Вывод напрашивался только один — дело в железе, чьи компоненты присутствовали в перстне.

Аргументы? Во-первых, башня, ее атрибуты и, без сомнения, весь Реабилитационный центр отливались из меди или очень похожего сплава (который, если верить Ид-Ди-мирьяту, являлся продуктом физиологической жизнедеятельности джиннов). Во-вторых, Биллингс не имел при себе ничего металлического (морозитель был сделан из сталь-лайта, однако несмотря на название, стали в нем содержалось не больше, чем в сахарной вате). Логично предположить, что в ближайших окрестностях железо отсутствует как класс, а недавние события недвусмысленно подтвердили: железо столь же опасно для джиннов, как эндрин для человека.

Следовательно, самый обычный, ничем не примечательный талисман оказался убойным оружием против джиннов. Парадоксальным образом, до создания талисмана додумались не гиганты мысли из далекого будущего, а древний царь, правивший во времена, когда джинны только начали наведываться за Занавес. Как ни парадоксально, именно дочь визиря из девятого столетия сообразила сделать копию печати и с ее помощью освободила мир от горстки тиранов, дав человечеству шанс на спасение.

Биллингс обернулся и взглянул на бесчисленные ряды экранов. Интересно, как отреагирует нынешняя партия це-ребралитиков, когда узнает, что своей грядущей свободой они обязаны девушке из отдаленного, почти забытого прошлого? Впрочем, освобождать их еще рано. Сначала коллективный разум должен разрешить насущные проблемы, коих набралось целых две: что делать с оборванным кабелем, и как преодолеть Занавес.

Биллингс подвел Шахразаду к приборной панели и помог взобраться на выдвижную полку, поближе к экранам.

— Знаешь, что это?

— Разумеется, господин. Это волшебные фрески. Но разве не глупо изображать на них одно и то же?

Все приходится делать самому! Раздосадованный Биллингс вскарабкался на приступку и обозрел диковинные приборы. Внимание привлекла штуковина, похожая на радиотелескоп, но наверняка им не являвшаяся. Чем дольше Биллингс смотрел на нее, тем сильнее крепла уверенность, что «телескоп» служит мыслепередатчиком для телепатического общения. Возможно, телепатия и не потребуется, ведь Ид-Димирьят воспринимал устную речь как мысли. Биллингс наклонился к «телескопу» и на современном английском сообщил, что начальник Реабилитационного центра повержен вместе с приспешниками. Далее он поведал о поломке тобогана, подробно описал, что случилось с межэпохальным автопилотом, спросил, как починить его, и в заключении добавил:

— Отвечайте на английском двадцать второго столетия.

На лицах заключенных церебралитиков не отразилось ни малейших эмоций. Биллингс уже собрался поискать новый способ достучаться до пленных, как вдруг заметил у основания «радиотелескопа» миниатюрную кнопку. Нажав ее, он повторил сказанное. Лица за стеклом исказила гримаса, но радости или отвращения — не разобрать.

Внезапно ближайший телетайп ожил, загудел, на светящейся полосе поверх него появились слова.

— ВОЗЬМИ ДВЕ ШПИЛЬКИ, ЛЮБЫЕ, БЕЗ РАЗНИЦЫ. РАСПРЯМИ ИХ. ПЕРВУЮ ШПИЛЬКУ ПОДСОЕДИНИ К ЗЕЛЕНОМУ ПРОВОДУ, ВТОРУЮ — К СИНЕМУ. СКРЕПИ ОБЕ ШПИЛЬКИ, ПЕРВУЮ ВСТАВЬ КОНЦОМ В ЖЕЛТЫЙ РАЗЪЕМ АККУМУЛЯТОРА, ВТОРУЮ — В ФИОЛЕТОВЫЙ. ПОСЛЕ АКТИВИРУЙ АВТОПИЛОТ В ОБЫЧНОМ РЕЖИМЕ.

Биллингс смущенно повернулся к Шахразаде.

— У тебя не найдется пары шпилек?

— О господин, у меня их в избытке. — Девушка вытащила из смоляных волос две шпильки и протянула ему.

Биллингс сунул их в карман. Тем временем, телетайп не смолкал ни на секунду.

— ОСВОБОДИ НАС, ОСВОБОДИ НАС, ОСВОБОДИ И МЫ СДЕЛАЕМ ТЕБЯ СВОИМ ЛИДЕРОМ. ОТКЛЮЧИ СВЕТ В БАШНЕ — ИМЕННО ОН ДЕРЖИТ НАС В ЗАТОЧЕНИИ. ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ НАХОДИТСЯ РЯДОМ С МЫСЛЕПЕРЕДАТЧИКОМ. ВЫПУСТИ НАС, ВЫПУСТИ, ОСВОБОДИ!

— Последний вопрос: как нам со спутницей миновать Занавес и вернуться в исходную точку?

Ответ не заставил себя долго ждать.

— ВЕРНИСЬ ТУДА, ГДЕ ВЫ ОЧУТИЛИСЬ ИЗНАЧАЛЬНО И ПОВТОРИ МАНИПУЛЯЦИИ, СПРОВОЦИРОВАВШИЕ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОЙ СКАЧОК. СЛЕДУЯ НАШИМ СОВЕТАМ, ПОЧИНИ КОАКСИАЛЬНЫЙ КАБЕЛЬ МЕЖЭПОХАЛЬНОГО АВТОПИЛОТА, И ОТПРАВЛЯЙСЯ, КУДА ПОЖЕЛАЕШЬ. А ТЕПЕРЬ ВЫПУСТИ НАС!

Следом на ленте возникла новая запись:

— МЫ УЖЕ ИЗБРАЛИ ТЕБЯ СВОИМ ЛИДЕРОМ!

Биллингс слегка ошалел от такого поворота событий. Секунду назад он был средненьким похитителем Важных Исторических Персон, а сейчас встал во главе целого народа!

Не колеблясь, он щелкнул выключателем.

Крохотные фигурки в мгновение ока повскакивали с крохотных стульчиков, отсоединили миниатюрные провода и бросились к выходу.

Еще через мгновение в компьютерную залу ворвался настоящий великан трехметрового роста, вокруг него моментально столпилось полчище гигантов.

— Ты больше не наш лидер! — раздался в сознании Биллингса грозный «рык». — Я занял твое место по дороге сюда, и данной мне властью приговариваю тебя к смерти!

Биллингс мысленно застонал. Сама Пандора позавидовала бы его таланту открывать ящики!

Назначив его лидером, церебралитики руководствовались искренней благодарностью, но тогда они действовали и мыслили сообща; однако коллективный разум — это одно, а отдельные личности — совсем другое. Проще говоря, гиганты мысли оказались натуральными монстрами, по сравнению с которыми джинны — отряд благородных бойскаутов.

Биллингс покосился на Шахразаду. Судя по тому, как расширились фиалковые глаза, она прекрасно поняла угрозу и, судя по взгляду, мечущемуся от экранов к церебрали-тикам, отчетливо осознала, откуда эта угроза взялась.

Биллингс снова застонал. Теперь печать Сулеймана им не поможет.

Главарь двинулся к приборной панели, за ним по пятам следовали ближайшие приспешники. На их лицах Биллингс прочел смертный приговор, такие не задумываясь убьют по первому щелчку. Более зловещего сборища ему не доводилось видеть. Ид-Димирьят не солгал, люди действительно изменились. Однако перемены затронули не только умственные способности, но и внешний облик. Очевидно, эволюция началась в двадцатом веке и успешно продолжилась вплоть до сто тысяч сто сорок первого года.

Боже, помоги джиннам!

И Шахразаде!

— Стойте! — воскликнул Биллингс. — Давайте заключим сделку. Вы переправите девушку через Занавес, а я обещаю сдаться без сопротивления.

Наивное заявление могло вызвать разве что смех. Так и случилось.

— Ха! — фыркнул главарь.

— Хм-хм, — пробормотала Шахразада.

Нахмурившись, великан уставился на нее, но наткнулся на бесстрашный взгляд фиалковых глаз.

— Как вы сумели втиснуться в эти клетушки? — Чарующий голос струился, точно жидкое золото. — Ведь они не вместят даже вашей руки или ноги. Как же они вместили вас целиком?

Главарь озадаченно рассматривал девушку. Похоже, ему тоже не доводилось видеть ничего подобного.

— Не веришь, что мы явились оттуда?

— И не поверю, пока не увижу воочию.

Церебралитики застыли как вкопанные. Несмотря на гипертрофированный интеллект, а может вопреки ему, ситуация озадачила их не меньше, чем Шахразаду озадачила бы дорожная пробка.

— Ты действительно не веришь? — взревел главарь.

— Не верю и не поверю, пока не увижу своими глазами, — упрямо повторила Шахразада.

Повисла долгая пауза.

— Докажем ей! — завопил главарь. — Много времени это не займет.

— ДОКАЖЕМ ЕЙ! ДОКАЖЕМ! ДОКАЖЕМ! — в унисон «скандировали» церебралитики, устремляясь к выходу — ДОКАЖЕМ ЕЙ! ДОКАЖЕМ!

В следующий миг просторная зала опустела.

Биллингс с Шахразадой как по команде припали к экранам. На нижнем ярусе царило оживление: крохотные мужчины и женщины заполонили комнатушки, уселись на крохотные стульчики и подсоединили крохотные электроды к разъемам на крохотных головах. Застрекотал телетайп, на светящейся ленте возникли слова:

— ТЕПЕРЬ УБЕДИЛАСЬ? УБЕДИЛАСЬ?

Биллингс выключил телетайп.

И включил свет в башне.

Уму непостижимо!

Биллингс открыл было рот, но передумал, и помог Шахразаде спуститься.

— Хочешь не хочешь, а джиннов освободить придется.

— Да, господин. В мире должно присутствовать необходимое зло, и джинны одно из них. Но сперва заключим договор с их лидером.

Марид был не в том положении, чтобы спорить. Клянется ли он, что излечившись, церебралитики будут вести счастливую полноценную жизнь? Конечно, клянется. Обещает ли впредь никогда не странствовать за Занавес и не пускать туда других джиннов? Конечно, обещает. Обязуется ли ежедневно возносить молитвы Истинному Богу на рассвете, после полудня, до заката, в сумерках и с наступлением ночи?

Обязуется на коленях…

Пролетая над озером в свете постаревшей луны, Шахразада спросила:

— Теперь мы отправимся в твой дворец, и ты сделаешь меня своею суженой?

— Прости, не могу, — промямлил Биллингс.

Она замерла на сиденье.

— Ты не любишь меня, господин?

— Люблю больше всего на свете.

— Тогда почему не назовешь меня своею суженой? Ведь как сказал поэт: «Чураться грех нам радостей земных, короткий срок отпущен людям».

— Знаю, Шахразада, но твоим суженым мне все равно не стать.

— Из-за царя Шахрияра? Но моя душа глуха к нему.

— Нет, дело не в этом.

Биллингс хотел рассказать ей правду про Важных Исторических Персон. Как закон запрещает навсегда забирать их из «родной» эпохи. Рассказать, чем чревато их длительное отсутствие, ибо, в противовес Незначительным Персонам, Время относится к Важным Историческим Персонам, как курица-наседка к своему выводку — трудно даже представить масштаб паники, случись пропасть хотя бы одному «цыпленку». Но как донести все это до девушки из девятого столетия? Как объяснить?

— Прости, — выдавил наконец Биллингс.

— Отыне ты поселился в моих очах и сердце; знай, мое сердце никогда не отвергнет тебя, а слезы не облегчат боль.

Внизу уже маячил оазис. Проклиная себя за малодушие, Биллингс перевел тобоган в режим свободного полета, потом целенаправленно подался вперед и набрал на межэпохальном автопилоте первые буквы «Н» и «А». И снова движение отозвалось болью в лодыжке, и снова Биллингс вытянул ногу — секунда, и коаксиальный кабель, соединявший автопилот с блоком питания, вылетел из гнезда. Последовал сильный рывок, крен, на мгновение все погрузилось во мрак…

7. ДУНЬЯЗАДА

«История о носильщике и трех девушках, и Рассказы трех календеров» почти подошли к концу, но Биллингс по-прежнему не мог сдвинуться с места. Толпа напирала со всех сторон, но он не замечал никого и ничего, кроме прелестного аниманекена, возлежавшего в опочивальне султана, и лихорадочного биения собственного сердца.

А еще он ощущал знакомый аромат недда, аромат обволакивал, проникая в каждую клеточку…

На заднем плане звучала «Шехеразада» Римского-Корсакова, под ее мелодичный напев струился чарующий, словно жидкое золото, голос рассказчицы.

— А после этого халиф призвал судей и свидетелей и велел привести трех календеров и первую женщину и со двух сестер, тех, что были заколдованы, и выдал всех трех замуж за трех календеров, которые рассказывали, что они сыновья царей, и сделал их своими придворными, и дал им все, в чем они нуждались, и назначил им жалованье и поселил их в Багдадском дворце. А побитую женщину он вернул своему сыну аль-Амину, и возобновил его брачную запись с нею, и дал ей много денег, приказав отстроить тот дом еще лучше, чем он был. И халиф женился на закупщице и проспал с нею ночь, а наутро отвел ей помещение…

Чарующий голос смолк. Однако Биллингс не шелохнулся…

Под покровом ночи он вернется, похитит ее и увезет прочь; на ковре-самолете они устремятся к овеваемому ветрами оазису и там возведут дворец с опочивальней; еженощно он будет возлежать на кушетке и слушать, как Шахразада рассказывает ему истории, какими некогда услаждала слух древнего царя, и какие довелось услышать одинокому путешественнику во времени, который выкрал ее у господина, забрал из господского дворца и едва не обрек на гибель в далеких землях по ту сторону Занавеса; путешественнику, который влюбился в нее, но не смог удержать, подчинившись эгоистичному Времени… Время, ты разбило мне сердце, ибо я полюбил женщину, умершую много веков назад. Да, я украду свою прекрасную возлюбленную, украду снова, но на сей раз никуда не отпущу — и к дьяволу Время. На сей раз уже не доставлю ее к Большому Пигмалиону, не повернусь и не скажу «Прощай, Шахразада», и не возьмусь за новое задание, что разлучит нас на полгода, а потом сведет с факсимильной копией, при взгляде на которую я пойму, что не разлюбил, а полюбил еще крепче. Будь проклято Время. Плевать на него. Если нельзя обладать живой Шахразадой, буду обладать живой копией, выполненной Большим Пигмалионом по ее образу и подобию. Да, я выкраду эту очаровательную, восхитительную куклу и увезу прочь, чтобы холить и лелеять как настоящую, и она останется со мною навеки…

Но кукла есть кукла, даже электронное чародейство Пигмалиона здесь бессильно, и Биллингс это прекрасно понимал. Поникший, он развернулся и двинулся прочь, но по дороге столкнулся с брюнеткой, стоящей позади него. Ее черные как смоль волосы были уложены по последней моде, открывая личико в форме сердечка и глаза цвета фиалок после теплого весеннего дождя. Черное платье скрывало соблазнительные изгибы не больше, чем джубба и шальва-ры, какие носили в Минувших Эпохах.

— Без тебя моя жизнь утратила смысл, ибо мое сердце принадлежит только тебе.

Аромат недда обволакивал, и она сбрызнула волосы ивовой водой… Биллингс не помнил, как склонился к ней и поцеловал, ощутив на губах вкус ответного поцелуя. Не помнил, как рука об руку они направились к выходу из музея.

— Я не Шахразада, — произнесла девушка на английском двадцать второго столетия, — а ее младшая сестра Дуньязада, которую ты украл по ошибке. Мне следовало признаться с самого начала, но я знала, что в действительности ты явился за моей сестрой, а мне так хотелось оказаться на ее месте, сбежать из постылого дворца. Дознавшись до правды, твои коллеги сочли меня Незначительной Персоной и позволили остаться. Потом отправили в школу-экстернат, где я освоила современное наречие и обучилась поразительным вещам о вашем сказочном царстве. Еще они сказали, что рады тому, что я не Шахразада, потому что в отличии от меня Шахразада вряд ли рассказала бы Пигмалиону что-то новое сверх того, что он знал и так. Напоследок они пообещали: «Марку мы ничего не скажем. Удивишь его, когда он вернется». Ты вернулся, и вот я здесь.

Теперь Биллингс вспомнил. Когда Шахразада перебралась к султану во дворец, она взяла с собой младшую сестру и сделала ее кем-то вроде конферансье. Каждый вечер Дуньязада садилась у ложа султана, и как только наступал черед новой сказки, говорила: «Заклинаю тебя Аллахом,

сестрица, расскажи нам что-нибудь, чтобы сократить бессонные часы ночи», и Шахразада начинала рассказ.

На улице автоматическая пешеходная дорожка вывела их прямо к воздушной стоянке, где Биллингс припарковал свой квазимобиль. Щелкнул брелок, и квазимобиль опустился, застыв в воздухе, точно ковер-самолет. Биллингс со спутницей поднялись на борт и взмыли в небо двадцать второго столетия.

— Как сильно ты меня любишь? — спросила Дуньязада, глядя, как мимо лобового стекла проносится синешейка.

— Безмерно, — ответил Маркус Н. Биллингс и крепко поцеловал девушку.

И жили они долго и счастливо, не зная горя, пока не истек отпущенный им срок и, смерть, предвестница конца земных радостей и разлучница влюбленных, не постучала в дверь.

АНАБАСИС ВО ВРЕМЕНИ

I. Кунаке

При виде мчащейся на него неуправляемой серпоносной колесницы Александру-лакедемонянину оставалось только одно — трансгрессировать.

С исторической точки зрения, ему было не место ни под колесницей, ни в битве при Кунаксе.

Под колесницу он бы не попал, не запусти Дурис-беоти-ец камнем в ошалевшую от страха лошадь.

Шел четыреста первый год до рождества Христова; Алеку, сотруднику древнезрелищной компании двадцать первого века «Былое-Ко», поручили захронолизировать события, описанные Ксенофонтом в «Анабасисе». В столице древней Лидии, Сардах, куда его доставили «Межэпохальные хронолинии», Алек примкнул к многочисленным греческим наемникам из армии Кира Младшего, задумавшего свергнуть своего брата, царя Артаксеркса. Под предводительством Кира войско двинулось через Лидию, Фригию, Киликию, Сирию и Аравию на Вавилон, где и разыгралась битва при Кунаксе.

Прознав, что армии Артаксеркса готовятся к наступлению, десять тысяч наемников заняли позиции на восточном берегу реки Евфрат. Войска Клеарха замыкали правый фланг, войска Менона — левый. Среди прочих отрядов был отряд Проксена, где в числе пельтастов служили Александр-лакедемонянин и Дурис-беотиец. Слева от эллинов выстроилась в фалангу вторая часть армии, возглавляемая лучшим другом Кира Ариейем. На передовой возвышался сам Кир в сопровождении шестисот вооруженных до зубов всадников.

После полудня показалась армия Артаксеркса. Шеренги солдат двигались на север по намывной равнине; впереди цепочкой ехали серпоносные колесницы, названные так из-за острых серповидных лезвий, унизывающих оси.

Все, что видели глаза и слышали уши Алека, параллельно фиксировало миниатюрное устройство, ловко спрятанное в кромку его шлема. Стройный темноволосый афинянин, — вне всякого сомнения, Ксенофонт, — выехал из строя и, обменявшись с будущим царем парой слов, снова примкнул к грекам. Вскоре Кир вместе с конницей загромыхал навстречу персам. Соперников разделяло чуть больше километра.

С оглушительным криком эллины ринулись в наступление. Дабы усилить громогласный клич, вооруженные пехотинцы стучали копьями о щиты. Заслышав пронзительное лязганье и вопли, передовые войска Тиссаферна, наместника Артаксеркса, бросились врассыпную. Следом позорно бежали возницы; перепуганные кони таранили греческие ряды, волоча за собой смертоносные колесницы.

Снаряжаясь в Сарды, Алек проштудировал историю битвы, поэтому легко сумел увернуться от ближайшей лошади. Однако коварство Дуриса-беотийца застало его врасплох. Если не попасть под копыта еще можно, то спастись от вращающихся лезвий точно нельзя. Алеку оставалось одно — трансгрессировать, иными словами, совершить прыжок во времени, что он и сделал.

Материализовавшись на равнине спустя сорок восемь часов после побоища, он сунул копье подмышку и, заслонившись щитом от теплого южного ветерка, прикурил одну из драгоценных сигарет, которые хранились во внутреннем кармане кожаного панциря вместе с футляром для запасных микропленок. В оросительных каналах, избороздивших местность вдоль и поперек, струилась вода; синее небо Месопотамии отражалось на ровной глади реки Евфрат; вдалеке скромными букетами маячили оазисы из трех-четырех финиковых пальм. Войска Кира уже давно покинули территорию, армия Артаксеркса бежала, оставив после себя несколько плетеных щитов да мертвого коня.

В двадцать первом веке трансгрессия считалась обыденным навыком, доступным всем и каждому. Именно благодаря ей состязания по карате стали спортом номер один, потеснив теннисные матчи, некогда самые зрелищные в Америке. Тем не менее, Алек сомневался, что Дурис-беотиец, бывший не кем иным, как убийцей, нанятым кем-то из конкурентов: либо «Прошлое-Ко», либо «Минувшее-Ко», рискнет последовать за ним и закончить начатое. Транс- и регрессивные состязания проходили на двух аренах — будущего и настоящего, чем и объяснялась их неслыханная популярность. Однако на дворе стоял четыреста первый год до рождества Христова; и заметь греки, что двое пельтастов появляются и исчезают как по мановению волшебной палочки, вопросов не избежать — вне зависимости от исхода сражения. А апофеозом, чего доброго, станет обвинение в убийстве.

Поэтому Алек дымил ароматизированной безникотино-вой сигаретой в относительном спокойствии. Докурив до середины, затушил окурок, спрятал в карман и регрессировал — совершил прыжок в прошлое, — материализовавшись в греческих рядах спустя ровно 2,1250 секунды после своего исчезновения. К этому времени лошадь с колесницей уже промчались мимо. Дурис-беотиец помрачнел, и оба засланных пельтаста вместе с гоплитами бросились в погоню за улепетывающими со всех ног солдатами Тиссаферна.

Тем временем, Кир тяжелой кавалерией разогнал фалангу, охранявшую Артаксеркса, и ранил брата в грудь. То был прощальный жест несостоявшегося царя в тщеславной битве за трон — в следующий миг копье вонзилось в правую щеку, и бездыханный Кир свалился с коня. Персы отрубили ему голову и правую руку. Едва весть достигла ушей Ариейя, тот спешно покинул отряд десяти тысяч и, преследуемый войсками Артаксеркса, бежал с остатками армии на север.

Увлеченные сражением с Тиссаферном, греки не знали ни о смерти Кира, ни о позорном бегстве Ариейя. Алек, памятуя о «Десяти заповедях путешественника во времени», не стал просвещать соратников. Привыкшие к победам эллины не сомневались, что вот-вот одержат победу, и когда солдаты Артаксеркса объединились с войском Тиссаферна после успешного разгрома вражеского лагеря, отряд десяти тысяч храбро ринулся в бой, вынудив противника отступить.

Персидскую армию гнали до крохотной деревеньки у подножия холма. На вершине конница Артаксеркса бросилась наутек. Осознав, что продолжать погоню бессмысленно, Клеарх велел воинам сложить оружие и отдохнуть. Воспользовавшись передышкой, Алек разыскал Дуриса-бео-тийца и на эоловом языке отозвал того на пару слов.

Оба пельтаста замерли у кромки оросительного канала на виду у товарищей, но вдали от чужих ушей. Дурис-бео-тиец был выше на полголовы и вдвое шире в плечах, с римским, совсем не греческим носом и маленькими поросячьими глазками цвета глины.

— «Прошлое-Ко» или «Минувшее-Ко»? — с ходу спросил Алек, перейдя на англо-американский.

Дурис ухмыльнулся.

— «Прошлое». Интересно, как ты догадался.

— Не догадывался до тех пор, пока ты не швырнул камень. Вот только ума не приложу, зачем. Понятно, умри я, ты бы заграбастал шлем, кассеты, и древнезрелище по умолчанию досталось бы «Прошлому-Ко». Но к чему спешка? Почему не подождать, пока я не закончу съемку и мы не доберемся в Трапезу нт?

— Ждать, пока ты окончательно все испортишь, мистер атавизм? — фыркнул Дурис. — Древнезрелищной аудитории неинтересно смотреть, как кучка грязных наемников марширует, жрет и спит. Надо показать, что они творят в деревнях. А ты не высовывался из лагеря от самых Сард!

— Хочешь занять мое место? Напрасно. Тебе и порезанный палец не снять, не говоря уж о древнезрелищах, — уязвленно парировал Алек.

— Может и не сниму, но попробую. А ты, Александр Винсент Генри, не расслабляйся и гляди в оба. Я уже наступаю тебе на пятки.

— Смотри, чтобы самому не наступили, — предостерег Алек.

— Не наступят. Будь здесь агент «Минувшее-Ко», я бы сразу заметил.

— Спасибо, порадовал. Раз за мной охотится только один убийца, можно спать спокойно.

Дурис скорчил злобную гримасу и, развернувшись, зашагал прочь.

II. Сарайи

Оставшись в одиночестве, Алек снова и снова задавался вопросом, зачем Бюро исторических путешествий упразднило свободное предпринимательство и занялось распределением древнезрелищного оборудования. Имей конкурирующие фирмы право хронолизировать любые события, не прибегая к грязным методам ради эксклюзивной франшизы, наемники вроде Дуриса-беотийца давно бы остались без работы.

Помимо всего прочего, Бюро контролировало «Межэпохальные хронолинии», но делало это спустя рукава. Каждый мог отправиться в прошлое при условии, что не возьмет с собой ничего, противоречащего эпохе (за исключением контрацептивов). Для любителей же контрабанды существовали «таймеры», независимые операторы хронокораблей, которые за определенную мзду доставляли страждущих в любую точку и в любой экипировке. Правда, путешествия во времени были многим не по карману, а те, кто мог позволить себе короткую экскурсию в прошлое, дружно выбирали «Диснейленд» двадцатого столетия.

Алек решил захронолизировать деревушку у подножия холма и двинулся туда по полям, испещренным оросительными каналами. Деревня пустовала, но оператор не расстроился — красочные кадры вполне сгодятся для фона. Он брел по живописной улочке, поворотом головы фиксируя каждую деталь, как вдруг из шлема донесся легкий щелчок — верный признак, что пора сменить микропленку. Алек быстро вставил новый картридж, старый сунул в футляр. Всего картриджей было пять, с десятью микропленками в каждом — достаточно, чтобы заснять «Восхождение» (анабасис) от Сард до Кунанкса и «Нисхождение» (катабасис) по маршруту Кунаке- Трапезунт. Пока удалось израсходовать только два.

Алек едва успел спрятать футляр во внутренний карман панциря, как из ближайшего дома выскочила девушка и бросилась ему в ноги.

У незнакомки было лицо сказочной пери, в огромных карих глазах застыла мольба. Не отводя взгляда, она затараторила на ахеменидском наречии, которое Алек освоил методом гипновнушения перед путешествием в Сарды.

— Меня зовут Сарайи, О Великий! Прошу, пощади. Мои собратья задумали продать меня Оронту, и продали бы, не явись сюда армия Кира. Теперь все бежали, а меня бросили на произвол судьбы. О Великий, позволь быть твоей верной спутницей! Я буду готовить тебе кушанья, подносить ячменное вино, собирать отборнейшие фрукты…

— Довольно! — отмер наконец Алек. — Я всего лишь пельтаст и не могу взять тебя с собой, даже если захочу, а мне совсем не хочется. Поэтому прекращай ныть и поднимайся.

Не сводя с него глаз, девушка повиновалась. Красная с синим шаль отчасти скрывала черные как смоль волосы. Те же цвета преобладали в одежде — в свободной алой блузе и синей юбке чуть ниже колен. Алек прикинул, что босоногой красавице от силы шестнадцать лет.

Сарайи вновь попыталась разжалобить несговорчивого спасителя.

— О Великий, если уйдешь, я погибну. В округе нет ни ячменной пищи, ни молока. Я несчастна, напугана и одинока. Если мои собратья вернутся, то прогонят меня или, хуже того, продадут первому попавшемуся ожиревшему сатрапу. Я голодна, напугана и растеряна.

Алек беспомощно уставился на несчастную: как-никак он был на десять лет старше, а это налагало определенную ответственность. Вдобавок, Сарайи напомнила ему его сестренку, чем окончательно сдвинула чашу весов в свою пользу.

— Куковать умеешь?

Сарайи недоверчиво моргнула:

— Куковать?

— Да, как кукушка. У греков сейчас нет продовольствия. Но будет, как только доберемся до лагеря. Там я раздобуду тебе поесть. А пока следуй за мной на расстоянии.

— Но зачем мне кричать горлицей?

— Затем, чтобы подать мне знак, не попадаясь на глаза солдатам.

— А почему нельзя попадаться им на глаза?

— Потому. Хватит вопросов, молчи и слушай. Здесь недалеко разбит лагерь нестроевых. Спрячься поближе к реке, там собаки тебя не учуют, и периодически кукуй. Вот так, — продемонстрировал Алек. — Теперь ты.

— Ку-ку, ку-ку! — повторила Сарайи.

— Отлично. Так я сумею тебя отыскать, когда принесу еды.

Однако той ночью раздобыть еды не удалось. Алек забыл, что армия Артаксеркса похитила все припасы. В ярости он захронолизировал разграбленные обозы и возмущенных греков, а после, прихватив чудом уцелевшее одеяло, выбрался из лагеря и крадучись двинулся к нестроевым.

— Ку-ку! — раздалось над самым ухом. — Ку-ку!

Алек отдал Сарайи одеяло, объяснил, что благодаря персам закрома пусты и, сунув в маленькую ладошку монету достоинством в половину дарика, велел девушке возвращаться в деревню. Однако та проворно расстелила на земле одеяло, легла на одну половину и прикрылась другой.

— Спокойной ночи, О Великий.

Алек вздохнул, рывком поставил упрямицу на ноги, забрал деньги и, накинув одеяло ей на плечи, повел к нестроевым. Там он за целый дарик выкупил у оружейника-грека по имени Анитий обоз для ночевки и взял со старика клятву по-отечески приглядывать за подопечной. Потом сговорился с сапожником, чтобы тот смастерил пару сандалий, после чего вернулся в лагерь, гадая, выиграл он или проиграл, обзаведясь вавилонской невольницей.

Наутро эллины узнали про гибель Кира и отступление Ариейя, который вместе с войском обосновался на окраине деревушки Итерна в двадцати стадиях[4] от лагеря. Клеарх счел Ариейя достойным кандидатом на трон и отправил к нему с предложением Менона и Хирисофа. Следом явились посланцы правящего царя с требованием сдаться. Клеарх объявил, что слово «поражение» грекам незнакомо, и выгнал парламентеров вон.

К полудню наемники завалили пару вьючных быков и устроили настоящее пиршество, поджаривая лакомые куски на костре, разведенном из щитов, собранных на поле боя. Алек выбрал мясо помягче, насадил кусок на острие копья, основательно обжарил и поспешил на поиски Сарайи. Девушка сидела у оросительного канала и расчесывала влажные после купания волосы самодельным гребнем из камыша. На свету пряди казались еще темнее, черным сверкающим потоком обрамляя личико сказочной пери, смоляными арабесками ложась на плечи. Сейчас Сарайи скорее напоминала принцессу, а не на крестьянку. Однако перемена Алека не порадовала. Напротив, его охватило глухое раздражение. Он молча протянул ей мясо и поспешно удалился.

Тем временем Менон и Хирисоф вернулись из Итерны с докладом: дескать, Арией не видит себя достойным приемником и предлагает эллинам отправиться вместе с ним на север. Клеарх убедил остальных генералов, что мысль здравая. Они очутились в самом сердце вражеской империи, одному лишь Зевсу известно в скольких парасангах[5]от дома, и только под защитой армии Ариейя есть шанс выбраться отсюда живыми. Сказано — сделано: наемники сомкнули ряды и, поминутно ожидая нападения Тиссаферна, двинулись прямиком в Итерну. Там оба войска выстроились в фалангу, принесли в жертву кабана, быка и барана, а Клеарх с Ариейем торжественно побратались.

Памятуя о скором предательстве Ариейя, Алек ехидно взирал на происходящее из толпы пельтастов. Чуть поодаль с бесстрастной миной стоял Дурис-беотиец. После инцидента с колесницей конкуренты старательно избегали друг друга, хотя оба понимали, что это лишь временно.

За весь поход Алек сдружился только с аркадцем по имени Пасий. Тот еще с первого дня внушал доверие, а поскольку брататься у греков принято, Алек вскоре обзавелся названным братом.

Сложив оружие, приятели стали устраиваться на ночлег в палатке. Не успели они растянуться на шерстяных одеялах, как Пасий без обиняков заявил:

— Никак не возьму в толк, Александр, почему ты, имея такую прекрасную наложницу, предпочитаешь спать вдали от нее?

Алек подскочил словно ужаленный.

— Откуда тебе про нее известно?

— Утром, когда ты понес мясо к нестроевым, я отправился следом, рассудив, что ни один пельтаст не будет нагуливать аппетит без особых на то причин. А твое равнодушие к женщинам из окрестных деревень убедило меня, что твоя наложница стоит того, чтобы взглянуть на нее хотя бы одним глазком. Так и вышло.

— Никакая она не наложница, — буркнул Алек. — Навязалась на мою голову, и только.

— Тогда я возлягу с ней, — сообщил Пасий, поднимаясь.

Алек схватил его за руку и с силой потянул обратно.

— Знаешь, я передумал. Сам возлягу. А ты, Пасий, держись от нее подальше.

Он скатал одеяло, нахлобучил шлем. Пасий на мгновение растерялся, но недоумение тут же сменилось понимающей улыбкой.

— Прости, Александр, сразу не сообразил, что ты ее любишь.

«Не люблю!» — хотел было отрезать Алек, но вместо этого молча выскользнул из палатки. Говори не говори, все равно не убедишь Пасия в том, что он собирается возлечь подле Сарайи с единственной целью — защитить ее. Да и нужно ли убеждать? Пускай четвертая Заповедь путешественника во времени — всего лишь перефразированная банальность, но если нарушать ее систематически, назад не вернешься. В Риме уподобляйся римлянам, и никак иначе.

Сарайи сидела в отблесках огромного костра, у которого пировали греческие наемники и с полдюжины «обозниц»; ячменное вино лилось рекой. За спиной девушки виднелась массивная фигура старика Анития.

Алек рывком поднял невольницу на ноги.

— Пора спать.

Он бросил оружейнику дарик и велел Сарайи показать дорогу к обозу. Та безропотно повиновалась, но в конце пути вскинула глаза и спросила:

— Сегодня мы сольемся воедино, О Великий?

— Разумеется, нет! — Раздраженный Алек запрыгнул в обоз и начал стелить одеяло, но как ни старался, оно наползало на соседнее «ложе». Потом наклонился и подал девушке руку

— Забирайся.

Сарайи выпрямилась в лунном свете.

— Не надеялась увидеть тебя сегодня, О Великий. Думала, ты меня ненавидишь.

— Меня зовут Александр, а не Великий, и ненависти к тебе я не испытываю. — Он покосился на ее босые ноги. — Почему сапожник до сих пор не сшил тебе сандалии?

— Обещал закончить к утру.

Алек снял шлем, автоматически отключив датчик давления, активирующий и деактивирующий микрокамеру на батарейках. После растянулся на одеяле и, пожелав Сарайи спокойной ночи, закрыл глаза. Однако сон не шел. Разлепив веки, Алек взглянул на лежавшую рядом девушку. В сиянии звезд ее умиротворенное личико было точь-в-точь как у его младшей сестренки. Конечно, сейчас Марианна изменилась, повзрослела, но Сарайи напомнила ее в тот судьбоносный день, когда сестра открыла ему «страшную правду». При мысли о «страшной правде» Алек содрогнулся и ощутил еще большую ответственность за Сарайи. Нужно найти ей хороший дом и покончить с этим. Может, какая-нибудь зажиточная семья из соседней деревни захочет ее приютить. Так или иначе, ребенку не пристало волочиться за солдатами по пятам. Да, придется попотеть, но устроить Сарайи как следует.

III. Танатос

Клеарх с Ариейем надумали отступать и добраться окольным, противоположным «Восхождению» маршрутом, до греческой колонии Трапезу нт на берегу Черного моря.

Из Итерны армии Кира двинулись на север, в Мидию. К полудню второго дня им повстречалось стадо вьючного скота, пасшееся на отдаленном холме. По всему выходило, что войска Артаксеркса где-то неподалеку и наверняка следят за отступающим противником.

Заночевать решили в близлежащем поселке, чьи жители, к несчастью, мигрировали, прихватив с собой все припасы и скот. Наутро в лагерь явились двое посланцев Артаксеркса с донесением, что царь желает заключить мир. Клеарх заупрямился, мол, солдаты голодные, а на голодный желудок мир не заключают. Тогда посланцы любезно сопроводили воинство в северную деревушку, где было вдоволь еды. Позже к ним присоединились солдаты Ариейя.

Через несколько дней, при активном пособничестве Тиссаферна, вчерашние враги заключили мир. Артаксеркс пообещал благополучно вывести наемников в Грецию и по возможности снабжать их в пути провизией. Греческие же генералы пообещали не допускать по пути мародерства.

Оставалось неясным, какую роль предстоит сыграть армии Ариейя.

Тиссаферн отправился к персам за конвоем. Минул двадцать один день. К Ариейю регулярно наведывались родственники из свиты Артаксеркса, дабы убедить военачальника, что царь не питает к нему ненависти. Греческие генералы, не доверявшие Тиссаферну, начали косо поглядывать на недавнего союзника, и когда первый прибыл с одной персидской армией, а Оронт, зять Артаксеркса — с другой, Клеарх приказал своим солдатам держаться подальше от сопровождения и от воинов Ариейя. Через пять дней войско десяти тысяч переправилось через широкий канал и очутилось на берегу Тигра. Арией с персидскими отрядами ушли далеко вперед и не показывались. Через реку мостом тянулись тридцать семь связанных воедино плоскодонок. Рассудив, что Тиссаферн, Оронт и Арией уже перебрались на ту сторону, Клеарх решил не торопиться и велел разбить лагерь близ лесопарка, граничившего с западными окрестностями города Ситтака.

Верный условиям договора, Клеарх запретил солдатам соваться в город и выставил вдоль парка дозорных. Гонимый желанием опровергнуть ехидные слова Дуриса-бео-тийца, сказанные о его непрофессионализме, Алек вознамерился захронолизировать древний город, но как ни пытался убедить дозорного пропустись его, все без толку. Он бездумно созерцал сваленное в кучу оружие, как вдруг на опушку, прогуливаясь, вышли Ксенофонт и Проксен. Едва они поравнялись с оружейной грудой, наперерез им ринулся дозорный, толкая перед собой насмерть перепуганного перса.

— Этот человек, Проксен, назвался посланцем Ариейя и хочет говорить с тобой, — рапортовал дозорный.

Проксен отпустил стражника и устремил взгляд на перса.

— Говори.

Тот выступил вперед.

— Арией велел предупредить, чтобы вы остерегались нападения воинов Тиссаферна, затаившихся в лесу. Еще он настоятельно просит выставить караул у моста через Тигр, ибо Тиссаферн планирует разрушить его этой ночью.

Проксен и Ксенофонт медлили с ответом. Внезапно Ксенофонт обратил на Алека темные глаза в мерцающих отблесках звезд.

— Что скажешь, пельтаст?

Стараясь скрыть изумление, Алек шагнул к молодым грекам. Одному из них суждено вскоре умереть, а второй впоследствии увековечит слова, которые сейчас услышит.

— Скажу, что послание весьма противоречиво, — начал Алек, переходя на аттический диалект, коим был задан вопрос. — Если персы нападут на нас, то бежав через мост, мы попадем прямиком в руки Тиссаферну. А значит, рушить мост нет смысла. Ежели мы одолеем врагов, им самим понадобится переправа.

Недолгое молчание нарушил Ксенофонт.

— Как твое имя, пельтаст?

— Александр-лакедемонянин.

Радужка афинянина вспыхнула звездными бликами.

— Окажи любезность и сопроводи нас в палатку Клеарха. Последнее слово все равно за ним.

В палатке уже собрались четверо: сам Клеарх, Агий, Менон и Сократ. С появлением Ксенофонта, Проксена, Алека и посланца число действующих лиц возросло до восьми. Среди них был еще один, видимый лишь Алеку. Существо в черной сутане звали Танатос. Сперва он таился за Клеар-хом, потом за Агием, Меноном, Сократом и наконец за Про-ксеном.

Ксенофонт приказал посланнику повторить сказанное у оружейного склада. Затем дал слово Алеку. Клеарх внимательно выслушал обоих и погрузился в мрачные думы, навеянные тридцатилетним опытом баталий. После чего изрек:

— Вряд ли в лесу есть засада. Думаю, Тиссаферн руками Ариейя пытается убедить нас не разрушать мост в надежде, что мы захотим воспрепятствовать их преступным намерениям, и защитим переправу. Уничтожив путь через реку, мы обезопасим себя Тигром с одной стороны и каналом с другой, а попутно обретем прекрасное убежище, изобилующее провизией. Уверен, Тиссаферн никогда не бывал в Греции, иначе бы он понял, что войско десяти тысяч не задержится в этом унылом краю ни на минуту сверх должного. А посему логично предположить, что угрозы мосту нет, но охрану выставим на случай возможной, но маловероятной диверсии.

Клеарх оказался прав: персы не предприняли попытки разрушить мост или напасть на греческий лагерь. После безмятежной ночи эллины переправились на тот берег, где к ним присоединились Тиссаферн, Оронт и Арией. Войска продолжили путь по пустыне Мидии, а десять дней спустя заночевали у ассирийской деревушки Аданти, родины матери Кира, Парисатиды. Глумясь над памятью Кира, Тиссаферн позволил грекам разграбить деревню.

IV. Поединок во времени

Уязвленный ехидным замечанием Дуриса-беотийца, Алек решил во что бы то ни стало захронолизировать грядущие события и с наступлением сумерек отправился с Па-сием в деревню. Гнала его туда не столько жажда сенсаций, сколько стремление отыскать дом для Сарайи.

Каждую ночь он просыпался в обозе старика Анития и долго лежал под звездным небом, не смыкая глаз. Тщетно Алек пытался разгадать причину бессонницы, но чувствовал — она как-то связана с ответственностью за Сарайи.

Вскоре у него созрел план: защитить какое-нибудь ассирийское семейство от греков-мародеров и тем самым заручиться его благодарностью. Судя по доносящимся из деревни воплям и крикам, от желающих поблагодарить отбоя не будет.

Крики и вопли стремительно нарастали. Чернильную мглу озаряли редкие факелы, в их тусклом свете бесчинствующие воины врывались в дома, вынося оттуда девушек, запасы ячменного вина и провизии — именно в такой последовательности.

Перепуганная крестьяночка промчалась мимо и скрылась в маленькой роще. Следом выскочил пьяный грек и закрутил головой. Подавив искушение треснуть его древком копья, Алек направил солдафона по ложному следу, но благородным жестом спасти беглянку не удалось. Едва солдат скрылся из виду, в рощу двинулся Пасий.

Снедаемый отвращением, Алек продолжил путь в одиночестве. По освещенной звездами улочке сновали неясные тени, в воздухе гремел грубый смех и отчаянные вопли. Узкая тропинка между домами вела на соседнюю улицу, где под уже знакомую какофонию творилось все то же самое. На третьей улице Алек заметил смутную фигуру, юркнувшую в дом напротив.

На первый взгляд одноэтажное жилище с плоской крышей ничем не отличалось от остальных, но в нем ощущалась атмосфера зажиточности, чуждая соседям. Дом словно говорил: «Да, Сарайи здесь будет счастлива».

Не мешкая, Алек переступил порог (по ассирийской традиции входной двери не было) и очутился в темном коридоре. Двигаясь наощупь по правой стене, добрался до плотно занавешенной арки и отдернул полог.

Взору открылась просторная комната, украшенная дорогими гобеленами с изображением львиной охоты. Единственным источником света служила жаровня с тлеющими углями посреди залы. Рядом лежали четыре тюфяка, а к противоположной стене жались трое силуэтов. Четвертый, мужчина, замер в проходе, намереваясь опустить на голову чужака тяжелый посох.

Алек отразил удар щитом и выбил посох из рук. Угадав в несостоявшемся заступнике ассирийца и хозяина дома, Алек решительно подвел его к трем фигурам у стены. Среди них была женщина за тридцать, девочка-подросток и мальчуган лет десяти.

Глава семейства упал на колени и затараторил на диалекте Сарайи. Мол, он не богат, но с радостью отдаст Алеку все что угодно, если тот пощадит его жену и детей.

— Я здесь не за этим, поэтому хватит ныть и поднимайся, — скомандовал Алек, а когда ассириец встал, поведал хозяевам о Сарайи. — Если приютите ее и будете заботиться как о родной дочери, обещаю защищать ваш дом от мародеров.

— Мы согласны, господин! Согласны!

— Завтра приведу ее. А теперь ложитесь и постарайтесь уснуть. А ты, — Алек схватил девушку за руку, — останешься со мной.

Он привалился к стене, вынудив девушку сесть рядом. Та попыталась отстраниться, но после недолгих уговоров успокоилась, поверив, что бояться нечего. Не выпуская щита, Алек пристроил копье на коленях и стал ждать появления греков.

Наступила ночь. Время от времени улицу оглашал громкий хохот и гортанное пение солдат. Утолив более насущные нужды, они вовсю занялись мародерством. Ближе к полуночи в коридоре раздался топот, кто-то сдвинул тяжелый полог. Алек занял позицию у входа: одна рука покоится на плечах девушки, красноречиво свидетельствуя о неджентльменских намерениях, вторая крепко сжимает копье.

Двое налетчиков едва держались на ногах и буквально ввалились в залу.

— Хо, Симмий, похоже, мы посягнули на добычу пельта-ста, — пьяно провозгласил первый солдат.

— Уйдем, пожалуй, — буркнул второй.

Пошатываясь, они побрели прочь.

Задернув полог, Алек пересек просторную залу и вновь привалился к стене. Девушка безропотно села рядом и на сей раз даже не думала отстраняться. Наоборот, старалась прильнуть ближе. Ее черты слегка напоминали Марианну в том же возрасте. Алека вдруг охватила жгучая ненависть к войску десяти тысяч, ненависть к армиям-предшественникам и потомкам — словом, ко всем представителям человечества, которые в отсутствии закона и порядка уподоблялись животным. Под утро, когда голова девушки оказалась на его плече, Алек возненавидел сам себя.

С военными баталиями он столкнулся впервые. Раньше ему поручали хронолизировать относительно мирные события, вроде подписания Декларации независимости, «Бостонского чаепития», и высадки пилигримов на Плимутский камень. Высадка запала в душу особенно. Алек даже уговорил начальство «Былого-Ко» заснять первую зимовку пилигримов в Новом Свете. «Зимовка» обернулась кассовым провалом, но Алек обожал ее, смотрел целых семнадцать раз прежде, чем ленту сняли с кабельного эфира.

На заре его разбудил шорох. Угли в жаровне давно обратились в пепел, но через большое окно лучи восходящего солнца наполнили комнату тусклым светом. Под сводом арки вырисовывалась массивная фигура пельтаста с занесенным для удара копьем.

Алек покрепче стиснул древко и трансгрессировал.

«Трансгрессия, ныне известная под названием «путешествие во времени», возникла как защитный механизм, зародившийся в человеческом сознании в конце пятидесятых годов XX века.

Пика развития трансгрессия достигла после второго конца столетия, когда наводнившие рынок электрокары полностью вытеснили автомобили на двигателе внутреннего сгорания. Недостаток мощности преемники компенсировали количеством, а штатные и внештатные пешеходы, не успев обрадоваться, вдруг осознали, что война, которую они считали выигранной, только началась.

Первым трансгрессию совершил мистер О, неудачливый бизнесмен из Аштамбула. По рассеянности он пытался пересечь дорогу на желтый, но опоздал. Слева и справа на него неслись два электрокара. Безусловно, оба водителя могли избежать столкновения друг с другом, но не с мистером О. Прыгни он взад или вперед в пространстве, все равно очутился бы под колесами. В пространстве да, а во времени? Едва ли О успел отследить логическую цепочку прежде, чем трансгрессировал. Однако трансгрессия состоялась. Пешеход материализовался на том же перекрестке спустя сорок восемь часов — по счастью, тогда горел зеленый. Ошеломленный, растерянный он перешел на другую сторону — и регрессировал, совершил обратный прыжок во времени. В сумме приключение заняло чуть больше двух секунд — 1,0625 секунды туда и 1,0625 секунды обратно.

В мгновение ока трансгрессия захватила Америку, и вскоре распространилась на весь земной шар. Сбросив с себя оковы времени, человечество поспешило развить новый навык до автоматизма. Средний диапазон «прыжка» достигал сорока восьми часов; период пребывания в будущем ограничивался пятьюдесятью минутами, если же субъект не регрессировал самостоятельно, его по умолчанию отбрасывало в исходную точку прошлого, но на 2,1250 секунды вперед.

Скачки зачахли и канули в лету. Букмекеры массово бросались с крыш небоскребов. Тотализаторы сменились бильярдными. Индекс Доу-Джонса взмывал до небес и падал ниже допустимой отметки.

Феномен заинтриговал ученых во всем мире. Научные сборники пухли от статей. Пространные экстраполяции мировых линий Геделя чередовались с бесконечными исследованиями квантовой механики и затяжными экскурсами в область межпространственного электромагнитного излучения. Основная масса работ не выдерживала никакой критики и лишний раз доказывала, что ученые смыслят в этом деле не больше самих трансгрессирующих.

Впрочем, одна теория очень сильно смахивала на истину. Опираясь на «Трансцендентальную эстетику» Канта, она выдвинула постулат, что, трансгрессируя, человек бессознательно освобождается от априорного восприятия реальности и опять-таки бессознательно перемещается в другую точку вещи в себе. А регрессия символизирует обратный процесс».

Перескочив на сорок восемь часов в будущее, Алек обнаружил ассирийское семейство мирно спящими на тюфяках. Дуриса-беотийца и след простыл.

Главное сейчас — обезопасить хозяев дома. Нельзя допустить, чтобы их случайно ранили. Гонимый этой мыслью, Алек поспешил на улицу.

Где его уже поджидал Дурис-беотиец. Предвидя такой маневр, агент «Прошлое-Ко» сократил диапазон прыжка и заблаговременно притаился справа от входа. Однако в стремлении поскорее разделаться с конкурентом, он ударил слишком рано. Острие копья скользнуло мимо и только чуть поцарапало панцирь.

Материализовавшись после регрессии, Алек метнулся влево. Но предусмотрительный Дурис опередил его, регрессировав на долю секунды раньше. На сей раз удар копья пришелся вправо (слева от Алека). Посланец «Былое-Ко» заслонился щитом, но потерял равновесие и упал.

За мгновение до трансгрессии он попытался разгадать замысел убийцы, подумал, как бы сам поступил, имея сокращенный диапазон прыжка. И вроде бы догадался.

Едва появившись в будущем, Алек регрессировал, вскочил на ноги и побежал за дом. Отшвырнув щит, вскарабкался сначала на близлежащий сарай, потом на крышу, пересек ее и занял позицию у порога, в шаге от места, где, по расчетам, должен материализоваться Дурис. После чего трансгрессировал.

Впереди замаячила широкая спина Ду риса-беотийца. Убийца не верил своим глазам: добыча ускользнула прямо из-под носа. Копье глубоко вонзилось в утрамбованную землю, где наносекунду назад стояла несостоявшаяся жертва.

Алек с силой опустил древко на голову наемника, и тот кубарем полетел с крыши. За миг до падения подсознание вытеснило будущую реальность, и Дурис исчез.

Алек спустился, подобрал щит и вернулся на улицу. Бездыханный Дурис распростерся на спине. Вот уж кто действительно заслуживает смерти, однако Алек не стал добивать поверженного врага. Даже обоснованное убийство все равно грех.

Он ощупал конечности Дуриса в надежде отыскать перелом, но тщетно. Спина и шея тоже избежали увечий. Вздохнув, Алек снял с копья ремень и связал наемнику запястья. Разбуженное девушкой семейство пристально наблюдало с порога за происходящим.

Дурис внезапно закашлялся, сел и растерянно уставился на Алека. Тот с благосклонной улыбкой выждал, пока взгляд соперника прояснится, и шепнул:

— Выбирай, либо трансгрессируешь и пытаешься высвободиться до того, как я тебя прикончу, либо идешь со мной в лагерь и объясняешь капитану, куда подевались твой щит и копье.

Пара глубоких вдохов — и Дурис твердо стоял на ногах, но ничто не могло вернуть ему утраченного душевного равновесия.

— Глупец, — произнес он, впрочем без особой уверенности.

— В следующий раз буду умнее, обещаю.

Дурис промолчал. Вдали заиграл горн, и оба «грека» поспешили в лагерь

V. Погоня

— Не пойду. — Сарайи топнула ножкой. — Я не старый ботинок, который можно выкинуть за ненадобностью.

— Никто и не выкидывает, — втолковывал Алек. — У тебя будет семья, дом.

— Но жить я там не буду!

В утреннем небе разгоралось солнце. Греческая армия собиралась в поход. Нестроевые загружали обозы. У Алека, который за ночь не сомкнул глаз и даже не позавтракал, не было ни времени, ни желания спорить. Забросив Сарайи на плечо, он решительно двинулся в Аданти.

Девушка брыкалась и визжала. Нестроевые с интересом глазели им вслед. Свора тощих собак, потревоженная воплями, так и норовила цапнуть Алека за пятку. Тот чудом сдержался и сдерживался бы и дальше, но посреди поля Сарайи неожиданно вырвалась.

Как ей это удалось — загадка. С его плеч пленница вдруг перекочевала на землю, вскочила и бросилась обратно в лагерь.

Алек в два прыжка настиг беглянку, повалил навзничь. После рывком поднял на ноги и принялся трясти. Распаленный ехидным хохотом нестроевых, он затряс ее с удвоенной яростью и вдруг, сам не понимая, зачем, наклонился к ней и поцеловал.

Сарайи охотно откликнулась на поцелуй, припадая к его губам снова и снова. Стряхнув наваждение, Алек отстранился. Всматриваясь в подернутые дымкой глаза, он больше не находил сходства с младшей сестренкой. Вдобавок, Сарайи было куда больше лет, чем казалось на первый взгляд. Семнадцать точно, если не восемнадцать-девятнадцать.

А может, двадцать один?

Взбешенный, на сей раз направлением собственных мыслей, Алек стиснул хрупкое запястье.

— Идем.

Всю дорогу до деревни Сарайи не проронила ни слова и только у порога нового жилища нарушила молчание.

— Заклинаю, Александр, возьми меня с собой.

По ее щекам струились слезы. Алек дрогнул, но быстро взял себя в руки. Сарайи и прежде была обузой, а в свете недавних событий ее присутствие грозит катастрофой.

— Прости, не могу, — отрезал он. — Прощай.

— Ты просто боишься! — Сарайи крикнула вслед и горько зарыдала.

Алек прибавил шагу, чтобы не слышать душераздирающих всхлипов. Утренний туман давно рассеялся, но перед глазами стояла пелена. Однако стоило протереть веки, и пелена исчезла.

После пятидневного похода, армии Кира под конвоем добрались до реки Запат. Клеарх повелел разбить лагерь и, обеспокоенный растущим недоверием войска к персам, отправился на встречу с Тиссаферном. Тот выслушал упреки и предложил созвать всех греческих стратегов, дабы окончательно разрешить конфликт. Клеарх согласился. Однако многие генералы отнеслись к идее скептически. В итоге, сопровождать Клеарха вызвались лишь Менон, Проксен, Сократ, Агий и еще двадцать лохагов. Расправу учинили в палатке Тиссаферна. Все случилось быстро. Покончив с пятью генералами, персы принялись за оставшихся снаружи лохагов.

Когда весть достигла греческого лагеря, поднялась паника. Растерялись и офицеры, и рядовые. Словом, все.

Кроме Ксенофонта.

Надо сказать, афинянин не принадлежал ни к высшим, ни к низшим чинам. К наемникам примкнул по просьбе старинного товарища Проксена, вопреки уговорам своего наставника Сократа, и хотя считался стратегом, официального назначения не имел.

Именно Ксенофонт дал отпор Ариейю, Артаозу и Митридату, когда те в сопровождении конного отряда явились к грекам и потребовали сложить оружие. По словам персов, казнили только Клеарха; Агия и Сократа, Проксена с Меноном якобы пощадили и в скором времени отпустят. Проницательный Ксенофонт потребовал, чтобы пленных освободили немедленно.

Не ожидавшие сопротивления персидские военачальники смутились.

— Царю не понравится твоя дерзость, — заметил Арией.

— И не нужно, — парировал Ксенофонт.

Трое персов нахмурили лбы, а после гневно развернули коней и поскакали прочь, уводя за собой кавалерию.

Вечером Ксенофонт собрал у себя уцелевших стратегов и обратился к ним с речью:

— Куда девается прозорливость, когда она так нужна? Без начальников мы терпим тяготы и лишения в чужой стороне, но начальники — дело наживное, а тяготы и лишения сопутствовали нам и прежде. Помните: прежде мы не знали врага в лицо и не смели посягнуть на здешние богатства, подчиняясь условиям договора. Теперь договор нарушен, и мы вправе брать что пожелаем. Да, нас лишили полководцев, но учитывая их «заслуги», потеря невелика. Вы наверняка думаете: верно, но разве армии Ариейя и Тиссаферна не окружили нас со всех сторон? Отвечу: а разве нас не окружали прежде? Да и кого бояться? Тиссаферна, чье войско мы обратили в бегство? Или Ариейя, который сам позорно покинул боле брани? Как ни прискорбна трагическая смерть Клеарха и прочих, давайте сбросим слепящую пелену страха и поймем наконец, что вероломство Тиссаферна обернулось нам на пользу, а не наоборот.

Греки воспрянули духом. Тем же вечером избрали новых начальников: троянец Тимасий сменил Клеарха, Ксантикл-ахеец — Сократа, Клеанор-аркадец — Агия, Филесий-ахеец — Менона, а Ксенофонт-афинянин — Проксена. После назначили новых лохагов. В их числе оказался «Александр-лакедемонянин».

Узнав от глашатая весть, Алек ушам своим не поверил. Каково же было его изумление, когда Ксенофонт вызвал новоиспеченного лохага в палатку и назначил своим помощником. Изумление уступило место восторгу: как помощник он сможет хронолизировать будущего автора «Анабасиса» двадцать четыре часа в сутки.

— Но почему, Ксенофонт? — вырвалось у него. — Почему из стольких достойных кандидатов ты выбрал именно меня, обычного пельтаста?

Ксенофонт, величественный в новом воинском наряде, ждавшем своего часа с самых Афин, тонко улыбнулся.

— По той же причине, что я назначил тебя лохагом. Ты умеешь думать и доказал это еще в Ситтаке. Увы, немногим стратегам дана способность мыслить. Хотя сами они считают иначе, но на деле лишь подгоняют факты под собственные ожидания. Мне же требуется соратник, способный отличить копье с наконечником от крюка. Жду тебя на рассвете.

Поблагодарив, Алек направился к палатке, которую делил с Пасием, но по дороге услышал тихий щелчок — третий картридж закончился. Убедившись, что поблизости никого, он поменял пленку. Футляр пополнился очередной порцией материала для древнезрелища Y-709 под условным названием «Поход десяти тысяч».

У входа в палатку Алек замешкался — лохагу не пристало делить кров с простым пельтастом. Впрочем, плевать. Со шлемом подмышкой он раздвинул полог, вытянулся рядом с аркадцем, и закрыл глаза.

Казалось бы, теперь, когда Сарайи обрела дом, можно спать спокойно. Но не тут-то было. Стоило задремать, как смутная фигура подкрадывалась к задней двери подсознания и принималась жать на звонок, а после убегала, не дожидаясь, пока ей откроют. Так продолжалось всю ночь. Под звуки утреннего горна таинственный мучитель сгинул, оставив Алека теряться в догадках.

На рассвете Ксенофонт созвал всех стратегов и повелел сжечь палатки и обозы, дабы отступать налегке. Войску приказали построиться в каре, а нестроевых и скот поместить под защиту в центр. В трех днях пути к северу, пояснил Ксенофонт, есть богатая деревня Диесса, где можно разжиться продовольствием.

После переправы через Запат конница и лучники Митридата атаковали греческую армию с тыла. Лишенный кавалерии Ксенофонт не сумел отразить удар, но вечером пополнил арьергард полусотней всадников и пращников, чтобы утром отплатить Митридату его же монетой, вынудив отступить.

Вскоре наемники достигли восточного берега Тигра. У стен заброшенного города Меспила Тиссаферн предпринял очередную атаку, но меткостью греческих пращников был обращен в бегство. В Диессе войска запаслись продовольствием и продолжили путь. На пятый день Тиссаферн настиг их среди холмов. Схватка перетекла на равнину и продолжалась до самых Кордуенских гор. Тиссаферн засел на вершине в расчете, что оттесняемые рекой греки непременно пройдут мимо. Однако Ксенофонт разгадал хитрость и занял пик над врагом, после чего тот, как водится, бежал.

Горы по правую руку стремительно нарастали, все ближе подступая к реке; мало-помалу греки оказались в тупике, отрезанные с одной стороны глубокими водами, а с другой — неприступными хребтами. Предвидя это, Тиссаферн предпринял новую атаку, но чрезмерная осторожность сыграла с ним злую шутку — наемники сумели прорвать оборону противника и отступить на юг. Пользуясь передышкой, они разбили лагерь посреди безлюдных деревень, чтобы отдохнуть и зализать раны.

Ксенофонт вновь созвал стратегов и обрисовал положение. К югу лежали Вавилон и Мидия, к востоку — Сузы и Экбатана, западная дорога вела к Лидии и Ионии, а северная — к Армении. Добраться до Суз и Экбатаны можно лишь сделав огромный крюк; путь в Лидию с Ионией преграждала глубокая река, перебраться через которую практически невозможно; идти в Албанию означало пересечь Корду-енские горы, населенные воинственными кардухами.

Посовещавшись, решили идти через горы и у истоков Тигра переправиться вброд. Следом принесли в жертву двух кабанов и осла. С сияющих высот Олимпа боги безучастно наблюдали за походом, не спеша явить измученным воинам свою благосклонность.

VI. Дождь

«Анабасис» гласит, что едва греки покорили первую вершину, кардухи бежали, бросив свои дома, сокрытые в ущельях и складках гор.

Однако вскоре дикий горный народ мобилизовался и атаковал наемников с тыла, в результате армия Ксенофонта понесла большие потери.

Вьючный скот тормозил поход, поэтому от половины пришлось избавиться. За узким ущельем угрожающе дыбился второй перевал. Кардухи нападали вяло, словно чего-то ждали. К вечеру поднялась буря, похолодало. Ночью хлынул дождь и лил без остановки, вымочив греков насквозь.

На заре отряды продолжили наступление. Дождь не прекращался. Кардухи с удвоенной силой ударили по арьергарду, ранив и убив множество солдат. В сумерках люди Ксенофонта привели двух пленных кардухов. Стратеги допросили их порознь. Первого спросили, знает ли тот другой маршрут через горы. Услышав «нет», стратеги обезглавили его на глазах у товарища. Когда второму задали тот же вопрос, он ответил:

— Знаю, и с радостью укажу вам дорогу. Но на пути имеется вершина, пройти мимо которой невозможно, если кто-то возьмет ее наперед. Я отведу вас туда. С удовольствием.

Выступили на рассвете и вскоре достигли пресловутой вершины, похожей на исполинскую картофелину — как будто великан-фермер выкопал ее до половины и оставил гнить на солнце. Близился полдень, дождь не утихал. Когда Ксенофонт кинул клич, Алек вызвался первым, чем снискал неудовольствие афинянина. Оглядев шеренгу добровольцев, Алек мысленно чертыхнулся — в стремлении захроно-лизировать грядущую битву он совсем забыл про Дуриса.

Снарядили отряд из пяти лохагов. Отрядом командовал Тимасий-троянец, а лохагами — Аристоним из Метидреи, Агасий из Стимфалы, Каллимах из Паррассия, Аристей-хиосец и Александр-лакедемонянин.

Среди пельтастов Аристея был Дурис-беотиец.

Завидев приближающееся войско, кардухи принялись скатывать вниз огромные валуны. Однако греки заранее разделились, и передовой отряд под руководством Аристея, Каллимаха и Алека успел благополучно преодолеть половину пути по более прямой и менее опасной дороге.

«Картофелину» размыло неутихающим дождем, впереди маячили крутые обрывы, испещренные коварными тропами. Возглавлял шествие Аристей, а замыкал Алек.

В сумерках отряд Аристея наткнулся на варваров — уверенные в своей безопасности, те мирно грелись у костра. Кардухи попытались дать отпор врагу, но осознав численное превосходство греков, бежали как перепуганные горные козлы.

Аристей с Каллимахом было обрадовались, но над вершиной оказалась еще одна, тоже занятая кардухами. Дело, однако, близилось к ночи, и финальную битву решили отложить до утра. К Тимасию отправили гонца с донесением, чтобы Аристоним и Агасий штурмовали возвышенность с тыла.

На рассвете наступление продолжилось. Дождь прекратился, сменившись густым туманом. Из-за непролазной грязи приходилось двигаться шеренгой. Туман лишь усугублял восхождение, но, по мнению Алека, добавлял готического колорита. Что-то таинственное было в окутанных серой дымкой пропастях и извилистом серпантине далеко внизу. Словом, атмосфера потрясающая.

Увлеченный съемкой окрестностей, Алек забыл обо всем на свете и допустил роковую оплошность, отстав от товарищей. Он даже не заметил, как арьергард скрылся за очередным поворотом. Миниатюрная камера запечатлела объятый туманом утес напротив отвесного склона, куцую рощицу на отдаленном участке тропы. Впереди темнела узкая расселина. Внезапно глаз выхватил из темноты порывистое движение, тускло блеснул бронзовый наконечник. Стряхнув творческое оцепенение, Алек метнулся в сторону и только чудом избежал разящего копья.

Ухмыляясь, из расселины выбрался мускулистый пельтаст с поросячьими глазками, и тут же исчез.

Трансгрессировал.

Алек последовал его примеру и, материализовавшись на тропе 1,0625 секунды спустя, юркнул в темную впадину в надежде, что Дурис не сообразит искать его там. Расчет оправдался.

В трех метрах стены впадины смыкались. Алек забился в спасительный угол и попытался предугадать следующий ход противника.

Для этого предстояло выяснить не только пространственную, но и временную дислокацию агента «Прошлое-Ко».

Алек терялся в догадках, пока не вспомнил о рощице, заснятой два дня назад. Лучшего места для засады не придумать. Оно даст убийце все преимущества, какие Алек получил на крыше ассирийского семейства.

Трансгрессировав, Дурис наверняка поднялся на склон и спрятался за деревьями. Такое вполне возможно, учитывая укороченный диапазон прыжка. Тогда он сто процентов видел, как Алек прячется в расселине.

Но где именно скрывается вражеский агент, в настоящем или в будущем? Вот главный вопрос.

Ответ крылся в стремлении участников хронопоединков избегать очевидного. Нынешняя схватка до боли напоминала предыдущую. Тогда Дурис затаился в будущем — было бы чересчур очевидно, повтори он этот маневр сейчас.

А впрочем… Засада в будущем, конечно, предсказуема, но разве не вдвойне предсказуемо устроить ее в настоящем?

Логика склонялась в пользу будущего, но ничего не гарантировала. Алек поежился. Жизнь вообще скупа на гарантии. Не мешкая, он регрессировал — и материализовался в ущелье спустя примерно три секунды после появления Ду-риса и ровно через 2,1250 секунды после прыжка с тропы.

За эти короткие мгновения изменился только туман, из бурого ставший молочно-белым. Если Алек ошибся, мгла могла сыграть ему на руку.

Прикрываясь щитом, он медленно двинулся обратно к тропе. Впереди гротескно вырисовывался окутанный туманом склон. Вскоре показались деревья — чахлые призраки на фоне зловещих гор. Что-то блеснуло среди стволов, словно молния на кончиках пальцев Зевса. Очевидное для одного не всегда очевидно для другого: возведенная на ложном фундаменте конструкция рухнула и погребла Алека под завалом логических кирпичей.

Современные технологии доподлинно воссоздали древний щит, однако эта подлинность стала его ахиллесовой пятой: бронзовая кромка, четыре слоя псевдо-бычьей кожи и рукоять не могли защитить от прямого попадания. Толстые слои эрзаца смягчили бросок, однако наконечник копья глубоко вошел Алеку в левое предплечье. Под действием двойного импульса он грохнулся навзничь, от удара о камни собственный щит и оружие противника улетели в разверстую пропасть.

Однако у Алека еще оставалось копье и силы в правой руке. В дремотном спокойствии он наблюдал, как Дурис-беотиец спускается со склона — сначала опасливо, потом со все большей уверенностью. Из-под полуприкрытых век Алек следил, как враг шагает по узкой обрывистой тропе. Следил сосредоточенно, не шевелясь — выжидал, когда бдительность наемника притупится, а вместе с ней и способность трансгрессировать. Теперь их разделяли считанные метры — на верхней губе агента «Прошлое-Ко» отчетливо виднелись капли пота. В мгновение ока Алек сел, размахнулся и метнул копье Дурису в грудь.

Правая нога Дуриса находилась в дюйме от обрыва, высоко воздетые руки сжимали булыжник, нацеленный Алеку в голову. Подавшись влево, Дурис увернулся от копья, но, на свою беду, потерял равновесие. В попытке вернуть утраченный баланс, он выпустил, точнее, отшвырнул камень в бездну, чем подписал себе смертный приговор. Дурис мог бы трансгрессировать, но не стал — наверное, понял, что Танатос трансгрессирует следом. С душераздирающим воплем он полетел вниз, в пустоту. Его крик еще долго оглашал горы и вдруг резко оборвался, словно кто-то нажал на «стоп».

Заморосил дождь. Алек лежал на земле, подставив лицо холодным каплям. Дождь не утихал. На скалистых тропинках образовались крохотные озера. Озера разлились реками, их воды омывали неподвижное тело лохага. Вдалеке запела труба. С воинственным кличем греки принялись штурмовать вершину.

Онемение в раненном плече постепенно спало, но Алек не чувствовал боли, только глухую пульсацию, такую же чуждую, как камень под ногами, как моросящий дождь. Ни с того, ни с сего рассудок трансгрессировал к первому поединку с Дурисом на крыше ассирийского дома, где осталась Сарайи. Перед внутренним взором возникла комната, Дурис на пороге в предрассветной дымке. За первым прыжком последовал второй — теперь в комнате виднелись четыре тюфяка с четырьмя спящими силуэтами…

— Сарайи, — сорвалось с мокрых губ. — Сарайи.

Ее не было. Исчезла. Сознание перенеслось на два дня в будущее — на два дня с момента, как он оставил ее на попечение ассирийцев и продолжил отступление десяти тысяч. У очага должно быть пять тюфяков, а не четыре. Пять спящих силуэтов…

Что сотворили эти люди, пообещавшие заботиться о ней как о родной дочери? На что он обрек бедняжку в стремлении поскорее избавиться от нее? Убил, как убил в свое время младшую сестренку? Снова пренебрег возложенной на него ответственностью? Ведь он знал, с кем связалась Марианна, но не воспрепятствовал — пусть общается с новыми друзьями, лишь бы не путалась под ногами и не мешала. Вина за случившееся с Марианной целиком на нем, и что бы ни произошло с Сарайи, виноват только он один. Его руки в крови.

Алек приподнялся, взглянул на скрещенные на груди ладони. Сколько крови! Кровь Марианны и Сарайи. Он попытался смыть ее в крошечных реках и озерах, но багровые пятна въелись намертво и все набухали. Левое плечо горело огнем. Зима предстоит тяжелая, первая зима в Новом Свете. К счастью, рядом пилигримы, они вместе вынесут все тяготы и он, наконец, сбросит груз с души. Хоть и запоздалая, весна обязательно наступит. Запоют птицы, последний снег растает, а с ним и страдания, которые смоют кровь Сарайи и Марианны.

При виде Ксенофонта во главе отряда пращников рассудок на мгновение прояснился.

— Пусть Пасий возьмет мой шлем и не снимает ни днем, ни ночью.

С этими словами Алек вновь провалился в беспамятство и мысленно перенесся в свой кабинет — ждать, когда Марианна откроет ему «страшную правду». Внезапно кабинет растаял, и он очутился посреди поля, держа в объятиях девушку с черными как смоль волосами; поле исчезло, вокруг выросли бревенчатые стены, забитые грязью, стояла морозная ночь. Морозная, промозглая, холодная ночь.

VII. Воссоединение

Ночь длилась восемь дней. На рассвете Алек увидел «сон». Как будто к нему в палатку пришел Ксенофонт и сказал:

— Давай поговорим о твоей маленькой сестре, Александр.

В полумраке Алек едва различал лицо афинянина.

— Откуда тебе известно про сестру?

— Ты многое поведал о ней в бреду, поэтому разумнее обсудить все сейчас, дабы ничто более не препятствовало твоему выздоровлению. Сколько ей минуло весен?

— Двадцать две.

— Не такая уж маленькая, — резонно заметил Ксенофонт.

— Верно.

Афинянин склонился над раненым.

— Но обзаведясь по юности семьей, она очень несчастлива, так?

— Да, несчастлива.

— Сколько отпрысков она произвела на свет?

— Троих.

— Они уродливы и безобразны?

В негодовании Алек попытался сесть, но силы ему изменили.

— Нет, Ксенофонт, у нее прелестные дети.

— Выходит твоя несчастная сестра рано связала себя узами брака с неподобающим мужчиной, но ухитрилась родить прелестных детей? Странно, не правда ли?

— Есть такое, — нехотя признался Алек.

— Наверное, эта несчастная постоянно плачет и мечтает умереть?

Алек снова попытался сесть и на сей раз почти преуспел.

— Она никогда не плачет! И вообще, такого жизнерадостного человека еще поискать!

— Странно, не находишь? Как несчастливая женщина, не знающая взаимной любви, может не плакать и вдобавок радоваться жизни?

Алек не ответил.

— Что если она счастлива? — допытывался Ксенофонт. — Что если ей повезло встретить вторую половину, предназначенную судьбой?

— У нее просто не было выбора! Это моя вина. Наши родители погибли, когда сестре было пятнадцать, и вся ответственность легла на мои плечи, а я не выдержал и подвел! Теперь она мерещится мне повсюду, повсюду…

Ксенофонт жестом заставил его замолчать.

— Довольно мучать себя, Александр. С тех пор, как мы подобрали тебя на склоне, ты беспрестанно оплакиваешь не преступление, совершенное против тебя Дурисом-бео-тийцем, а свои мнимые проступки в отношении родной сестры и невольницы по имени Сарайи. Осознай, наконец-если слезы признак боли и несчастья, то их отсутствие свидетельствует об обратном. Если жажда смерти говорит об отчаянии, то любовь к жизни почти наверняка говорит о другом. Согласись, ведь только у любящих супругов могут родиться красивые дети, а нелюбимые едва ли произведут здоровое потомство. Твои проступки — плод твоей же фантазии, Александр. Ты ни в чем не виноват ни перед «маленькой» сестренкой, ни перед невольницей Сарайи. Поэтому вытри слезы и постарайся уснуть.

Занимался рассвет. Алек открыл глаза и обнаружил подле себя Пасия. Сквозь стены из козлиной шкуры доносилась какофония звуков — армия собиралась в поход. Крики, ругательства смешивались с ржанием лошадей и лязганьем оружия. На заднем плане слышался гул и громкий плеск воды.

— Это река Кентрита, — объяснил Пасий, заметив растерянность товарища. — За восемь дней твоего недуга мы успели пересечь Кордуенские горы.

Алека как молнией пронзило. Шлем! Тот, что венчал голову Пасия, внешне никак не отличался от многотысячных собратьев, если не считать технологических нюансов, выдававших в нем продукт магазина спецоборудования «Бы-лое-Ко».

За первым приступом паники последовал второй. Футляр с микропленками! К счастью, панцирь валялся неподалеку от тюфяка. Проверив потайной карман, у Алека отлегло от сердца. Футляр на месте, а значит пленки в целости и сохранности.

— Чья это палатка, Пасий? — спросил он, стараясь скрыть радость.

— Ксенофонта. Похоже, ты у него любимчик — спишь в единственной палатке, пока наш командир ночует на улице. Конечно, любимчик. Иначе с чего бы меня оставили приглядывать за тобой, освободив от прочих обязанностей.

Глубокая апатия притупила любопытство, поэтому Алек спросил только:

— Река уже позади?

— Еще не переправились. Кардухи по-прежнему атакуют арьергард, а на вершинах по ту сторону обосновались ар-мены, марды и халдеи — ждут своего часа. Но вниз по течению есть брод, туда и пойдем.

Беседу прервал киликийский невольник с дымящейся чашей отвратительной бадьи. Опустившись на корточки, он принялся терпеливо кормить пациента с ложки. Знакомый вкус навеял воспоминания о восьмидневной горячке, вызванной грязным наконечником копья. За первым невольником нагрянули двое сирийцев, волоча грубо сколоченные носилки из молодняка и овечьей кожи. Под руководством Пасия раненого погрузили на ложе и вынесли из палатки.

Яркое солнце било в глаза; на мгновение Алек будто ослеп, но постепенно стал различать стройные шеренги солдат, блестящую ленту Кентрита в обрамлении неприступных утесов. На вершинах виднелись крохотные фигурки всадников.

Носилки мерно покачивались, убаюкивая, пока сирийцы брели за отрядом вдоль берега. Река ширилась, мельчала. Хитрый Ксенофонт разделил войско на два полка — одним командовал сам, другой поручил Хирисофу. Хирисоф первым преодолел половину реки, следом Ксенофонт с войском, нестроевыми и вьючным скотом. С вершин, занятых кардухами, посыпался град стрел, но, к счастью, ни одна не достигла цели. Греки издали воинственный клич, пельтасты с гоплитами забряцали копьями по щитам. Однако это не отпугнуло вражеские отряды — спустившись с высот, арме-ны, марды и халдеи приготовились оборонять береговую линию.

Тогда хитрый Ксенофонт повел конницу вверх по течению, делая вид, что намерен переправиться в месте, где недавно стоял лагерь. Страшась тыловой атаки, всадники, преграждавшие путь Хирисофу, срочно ретировались. Однако Хирисоф не бросился в погоню, спокойно пересек реку и штурмом взял холмы, охраняемые лишь кучкой дозорных.

Тем временем, возвратился Ксенофонт и разогнал кар-духских лучников, отважившихся спуститься на равнину. Нестроевые и скот начали переправу. Сирийские носильщики пристроили поклажу у кромки пологого берега и терпеливо ждали своей очереди. Нестроевые разношерстной толпой двигались к берегу. Каким-то чудом им удалось сохранить единственный обоз и перетащить его через горы. Запряженный быками обоз опасно накренился, но тут же обрел равновесие, едва грязные ступицы скрылись под водой. Упряжка, вне всяких сомнений, принадлежала старику Анитию.

Сам оружейник, по колено в воде, шел следом. За ним, утопая почти по пояс, брела девушка. Худенькая, с лицом сказочной пери и черными как смоль волосами. Ее алая блуза и синяя юбка превратились в отрепья, краски выцвели от многочисленных стирок. Красно-синий платок покрывал плечи. Алек хотел окликнуть ее, но не смог, имя точно застыло на губах. Интуитивно девушка обернулась, увидела раненого, с трудом опиравшегося на локоть, и с криком бросилась к нему, то исчезая, то появляясь на поверхности вод. Потом распростерлась перед носилками, причитая:

— Александр, ты ранен! Я не знала, прости!

Имя вновь не сорвалось с его губ, но на то была веская, уважительная причина — поцелуи. Вода с мокрых прядей струилась по щекам и шее. Лишь когда девушка откинула голову, чтобы перевести дух, Алек, собравшись с силами, обнял ее за талию и вымолвил заветное:

— Сарайи!

Горючие слезы, смешанные с речной водой, хлынули ему на лицо.

— Мне нужно было остаться в деревне, но я не смогла находиться вдали от тебя, поэтому сбежала и укрылась в лагере нестроевых, пообещав Анитию стирать и готовить, если он возьмет меня с собой. Молю, Александр, не гневайся.

Впервые он заметил глубину ее бездонных карих глаз. Впервые разглядел таившиеся в них обещания.

— Я рад, что ты сбежала.

Сарайи вновь припала к его губам, но внезапно отстранилась, вспыхнула. Алек тоже покраснел при виде толпы зрителей. Помимо носильщиков, нескольких сотен ухмыляющихся пельтастов и гоплитов, на трогательное воссоединение взирал восседающий верхом Ксенофонт.

Сбросив оцепенение, Алек не замедлили воспользоваться случаем.

— Ксенофонт, ты щедро дарил мне милости, так позволь просить еще об одной. Разреши этой невольнице сопровождать войско, дабы я смог присматривать за ней.

Афинянин улыбнулся.

— Из вас двоих ты больше нуждаешься в присмотре, а кто справится с этим лучше женщины? Будь по-твоему.

VIII. Снег

На третьи сутки пребывания в Армении греки достигли истоков реки Тигр. Там местный правитель Тирибаз потребовал встречи со стратегами и пообещал не препятствовать походу, если пощадят его подданных. Три дня спустя греческое войско в сопровождении конницы Тирибаза миновало дворец Сикванор и обосновалось в близлежащих селениях.

Ночью выпал снег, и утром солдаты наотрез отказались вставать. Дабы пристыдить их, Ксенофонт начал рубить дрова. Пасий первым последовал его примеру, за ним Сарайи — вскоре у палатки афинянина полыхал костер. Тем временем, более-менее окрепший Алек обнаружил пропажу футляра с пленками.

Еще накануне футляр лежал в потайном кармане доспехов — он лично убрал его туда после того, как вставил последний, пятый картридж в шлем Пасия, пока тот рыскал в поисках продовольствия, а изредка заглядывавший на огонек Ксенофонт мирно дремал на тюфяке Сарайи. Помнится, Сарайи спросила, для чего эта странная коробочка, и Алек отшутился тогда, мол, чтобы хранить всякие странные штучки.

Очевидно, Дурис-беотиец в своей самонадеянности не заметил агента «Минувшее-Ко». Очевидно также, что этот агент — Пасий, либо Сарайи.

Впрочем, Сарайи можно исключить. «Минувшее-Ко» еще не выжили из ума, чтобы послать в затяжной поход девятнадцати или двадцатиоднолетнюю девушку. Правда, появилась она лишь на половине пути, но вторая половина сулила куда большие трудности, какие современной американке явно не по плечу. Преодолеть их могла лишь истинная вавилонская рабыня.

Остается Пасий. Ему, проводящему каждую ночь у порога, строго-настрого поручили будить Алека или Ксенофонта в случае вторжения незваных гостей. Алек всегда укрывался панцирем поверх жидкого одеяла, и Пасию ничего не стоило умыкнуть картридж, пока обитатели палатки крепко спали. Ксенофонт ушел рано, поэтому свидетелей никаких.

Прежде, чем вынести окончательный вердикт, Алек тщательно обследовал стены палатки, но прорех не нашел. Потом настал черед колышков — тоже чисто, и никаких следов на снегу.

Значит, Пасий. По логике, он не просто подходящий, а единственный кандидат.

Получается, это Пасий навязался ему в друзья, не наоборот. Наверняка он не планировал красть футляр вплоть до Трапезунта, но едва шлем попал ему в руки, решил самостоятельно закончить съемку. Для этого не хватало пятого, последнего картриджа, поэтому он и задумал кражу, не подозревая, что Алек уже заменил пленку.

Зыбкие надежды на невиновность товарища развеяла последняя улика. Получив чужой шлем, Пасий отдал свой Алеку. Теперь же ничто не мешало произвести обратный обмен, однако этого не произошло.

Алек вздохнул. По-хорошему, убийца мог нанести удар в любую секунду, но чутье подсказывало, что Пасий повременит с расправой до Трапезунта, ведь ему поручено оберегать больного и в случае чего его первого призовут к ответу.

А до тех пор надо смотреть в оба и ждать.

Наутро войско десяти тысяч вновь сомкнуло ряды и тронулось в путь. Как и Тиссаферн, Тирибаз не внушал стратегам особого доверия, поэтому никто не удивился засаде, устроенной в близлежащих холмах. Предвидя коварство мнимого союзника, Ксенофонт отправил в горы отряд пель-тастов и конницу — те после успешной тыловой атаки обратили вражеские силы в бегство. Три дня спустя греки переправились через реку Евфрат почти у самых истоков.

Подул пронизывающий северный ветер. Снег валил не переставая, и наметал высокие, по колено сугробы. Измученные животные дохли одно за другим. На четвертый день голод и усталость скосили немало солдат. В слепящей белизне уцелевшее войско едва волочило обмороженные ноги.

К вечеру пятого дня Хирисоф заметил скопление армянских деревень. Деревни разделили по жребию — часть досталась арьергарду Ксенофонта, который больше прочих страдал от атак разгромленной конницы неприятеля. Заметив враждебность населения, Поликрат-афинянин испросил у Ксенофонта позволения послать вперед отряд пель-тастов. Ксенофонт дал добро, но посоветовал дождаться утра. Несмотря на тяготы путешествия, Алек полностью окреп и, сгорая от нетерпения, решил предоставить Пасию возможность нанести смертельный удар. Поэтому он вызвался сопровождать Поликрата. Ксенофонт согласился. Разумеется, Пасий не замедлил напроситься следом. Поколебавшись, Ксенофонт нехотя кивнул.

Выступали в предрассветных сумерках. Не теряя ни минуты, Пасий присоединился к товарищу.

— Александр, случалось ли тебе бывать в Аркадии?

— Нет.

— Побывай непременно. Дивный край. Зелень тамошних полей красотой сравнима лишь с зеленью оливковых рощ, а синеву моря затмит разве что небо.

Тоска в голосе аркадца звучала искренне, но Алек не поддался. Тем временем, отряд подступил к деревне. Дома скрывались глубоко под землей — ориентировались на талый снег там, где его растопил жар очагов. Вскоре из похожих на колодца дверей выскочили вооруженные дубинками и копьями армены.

Пельтасты ринулись в бой, завязалась рукопашная. Не спуская с Пасия глаз, Алек схватился с воином, размахивавшим булавой. Он приготовился прыгать, чтобы материализоваться за спиной врага, но подоспевший Пасий принял удар на себя. Под тяжестью дубины аркадец рухнул на колени, удерживающие щит ремни лопнули. Армен снова занес булаву. Алек мгновенно трансгрессировал и, очутившись позади противника, совершил обратный прыжок. После чего с легкостью отобрал булаву и треснул ею соперника по макушке. Тот свалился как подкошенный. Через пару минут все было кончено, те, кто еще держался на ногах, срочно ретировались, растворившись в утренней мгле.

Достигни булава цели, она бы расплющила спрятанный в шлеме магнитофон. Тогда и Пасию, и древнезрелищу настал бы конец.

Опираясь на товарища, аркадец поднялся и первым нарушил молчание.

— Сам Зевс может позавидовать твоей быстроте, Александр. Отыне я обязан тебе жизнью.

— Не больше, чем я тебе, — вздохнул Алек.

Поистине, иных доказательств невиновности Пасия не требовалось.

Однако Алек дерзнул.

— Хотелось бы получить обратно свой шлем.

— А мне свой, — откликнулся Пасий. — Твой периодически гудит, голова прямо раскалывается.

Обмен тут же состоялся.

— В чем дело, Александр? Ты словно за тысячу парасангов отсюда.

Алек не слушал. Мысли его вернулись к полузабытому инциденту в Аданти. Вот он покидает лагерь нестроевых с темноволосой девушкой на плече. Внезапно она появляется прямо перед ним на земле. Нет, не внезапно, а спустя ровно 2,1250 секунды после исчезновения.

Прыг-скок, прыг-скок во времени — игра называлась «лицемерие».

IX. Земная Афродита

Целомудренные склоны Олимпа стали анафемой для лазоревых глаз. От мраморного дворца Зевса тошнило.

— Ради этого я восстала из моря? — взбунтовалась однажды богиня. — Чтобы прозябать тут, наблюдая за плотскими утехами лишь издали?

— Обратите свой взор на восток. Видите этого жалкого смертного? С момента битвы при Кунаксе небо послало ему прекраснейшую из самок, а он ни разу не овладел ей — ни разу! Какая богиня любви вынесет такое оскорбление? На днях презренный смертный пытался избавиться от соблазна, а стоило ему чуть поддаться, как новые заботы потеснили плотские намерения.

— Нет, с меня хватит. Пора брать дело в свои руки. Прощайте Зевс, Гера, Гефест, Аполлон, Афина, Арес, Артемида, Гермес, Гестия, Гелиос, Селена, Ирида, Геба, Ганимед, Посейдон и Амфитрита. Я отправляюсь с войском десяти тысяч к Черному морю.

Оголодавшие, продрогшие до костей эллины временно укрылись в подземных армянских деревнях. Кров пришлось делить с домашним скотом и местными жителями, но неудобства компенсировались избытком пищи, вина и тепла.

Помощнику Ксенофонта отвели отдельные покои, куда не замедлила перебраться Сарайи. Сам же он медлил с переездом, прикидывая, что скажет негодяйке наедине.

Комната помещалась в конце длинного коридора-тоннеля. Вместо двери — тяжелый полог из козлиных шкур. На пороге Алек помешкал, стараясь унять сердцебиение. Потом решительно отдернул занавеску, шагнул внутрь — и обмер.

Все тесное, два на два с половиной метров, пространство занимал тюфяк Сарайи — Алек едва не споткнулся о нее.

Лампада на стропилах источала тусклый свет. Привыкнув к полумраку, глаз различил валяющиеся по углам сандалии, сброшенные второпях.

У входа валялась смятая блуза, синяя юбка и нечто относительно напоминающее хлопчатобумажные трусики. Значит, Сарайи лежит совсем голая, и Алек чудом не наступил на обнаженные ягодицы.

Тяжелый вздох вырвался из груди. Сарайи мигом перевернулась на спину, открыла глаза.

— Какого черта… — начал Алек.

— Внезапно стало так жарко, поэтому я разделась. Прости, не хотела оскорбить твой взор. Если желаешь, Александр.. — С робкой улыбкой она подняла руки.

Бастионы пали, неприступные стены рухнули. Машинально Алек принялся стягивать доспехи.

— Ты права, здесь и впрямь душно.

— Давай помогу снять низ.

— Тебе не больно?

— Это сладкая боль.

— Я так сильно хотел тебя, хотел всю дорогу, но…

— И я хотела тебя, Александр.

— Хотела, но меньше.

— Нет, больше.

— Столько времени впустую!

— Будем нагонять?

— Разумеется.

— Сильнее, Александр. Глубже!

— Стараюсь.

— Еще глубже, еще! О да!

— Погоди…

— Да, Александр! Еще!

— Сарайи!

— Готов повторить?

— Да. Только сбоку.

— Как скажешь.

— А мне понравилось. Давай попробуем снова.

— Давай.

— Сарайи, ты слышала смех?

— Нет.

— Странно. Могу поклясться, смеялась женщина.

— Александр, ты снова желаешь меня!

— Как на сей раз?

— Как в прошлый.

Проснувшись посреди ночи, Алек долго смотрел в темноту. Лампада давно погасла, рядом сладко спала Сарайи. Он коснулся мягкого, влажного живота и вновь ощутил растущее желание. Да как ему в голову взбрело, что это прелестное, страстное, невероятно соблазнительное создание — наемная убийца и воровка, замыслившая избавиться от него? Только безумец мог додуматься до такого!

Однако наутро сомнения вернулись. Действительно ли она разделась из-за жары или просто хотела отвлечь внимание от исчезнувшего футляра? Что если любовные утехи были хитрой уловкой с целью вынудить его исследовать ложбинки и округлости женского тела, а не проникать в тайные закоулки ума?

Ворох вещей по-прежнему валялся у входа, но Алек поборол искушение. Рука не поднялась дотронуться до одежды Сарайи.

Сомнения нарастали, пока они с Ксенофонтом бродили по деревням, считая больных и раненых. К вечеру от тяжких мыслей голова шла кругом, но стоило вернуться в подземелье и увидеть распростертую на тюфяке Сарайи, как все тревоги исчезли — и не вернулись до утра.

Так продолжалось неделю, которую войско десяти тысяч провело в подземных селениях — и повторилось в походе.

Миновав земли фазиан, таохов и халибов, эллины взобрались на гору Фехес и узрели на горизонте мерцающие воды Черного моря. После марш-броска по территории макронов греческая армия прибыла в Трапезунт.

На радостях решили устроить спортивные состязания. Алек только диву давался — странный способ праздновать окончание похода длиною в три тысячи миль. Ксенофонт ссудил войско деньгами, и вскоре у колонии раскинулось море палаток. Лавочники в Трапезуйте не успевали обслуживать желающих.

Оставалась неделя до прилета корабля «Межэпохальных хронолиний», который дважды в год «приземлялся» к югу от города. Неделя, чтобы отыскать похищенные пленки. Неделя, чтобы разобраться, убийца ли Сарайи.

Если да, ей оставалась неделя, чтобы выполнить задание.

По логике, Сарайи была единственной подозреваемой. Алек понимал это как никто другой — но исключительно днем, вдали от подруги. По ночам же, за плотными стенами палатки, купленной для них Ксенофонтом, он понимал лишь, как сильно ее любит, и ломал голову не над тем, как заставить наемницу выдать себя, а как протащить Сарайи на корабль и забрать с собой в двадцать первый век.

Дни сменялись днями. А ночью…

— Опять попробуем с этой стороны?

— Ты хочешь?

— Да.

— Подними ногу чуть выше.

— Так?

— Угу.

— Ах!

— Слегка развернись. Вот.

— Ааааааах.

— Теперь я тебя поверну, хорошо?

— Поспеши, Александр. Поспеши.

— Вот так.

— Аааааааааааааах!

Накануне седьмого дня Алек предложил прогуляться. Сарайи попросила подать тунику, купленную недавно на ярмарке за счет Ксенофонта. Алек наклонился, чтобы поднять вещицу, сброшенную на пол в порыве страсти, как вдруг из внутреннего кармана выпал диковинный предмет. Странно, ведь на момент покупки карманов в тунике не было — ни внешних, ни внутренних. Не менее странным оказался сам предмет, особенно для четыреста первого года до рождества Христова. Нет, в кармане лежал не футляр с пленками, а маленький флакончик пилюль.

Алек поднес находку к глазам.

Этикетки не было, да она и не требовалась.

Сарайи вырвала склянку. Схватила тунику.

Не глядя на нее, Алек натянул купленную на той же ярмарке тогу, нехотя повернулся. Полностью одетая Сарайи смотрела на него в упор; флакончик благополучно исчез. В мерцающем свете лампады лицо сказочной пери утратило все краски.

— Прости меня, Александр!

— Как твое настоящее имя? — спросил он, переходя на англо-американский.

— Сара Смит, — последовал незамедлительный ответ.

Алек шагнул ближе и протянул руку.

— Верни футляр, и я постараюсь забыть о случившемся. Или он спрятан в другом месте? В обозе Анития, например?

— Ты о той странной штуковине? У меня ее нет. Даже не знала, что это футляр.

— Лгунья!

Девушка дрогнула, но не отвела взгляд:

— Да, лгунья, но сейчас говорю чистую правду. Мне пришлось солгать, иначе бы ты не взял меня в поход — и так еле убедила! Единожды солгав, уже не остановишься. Твое досье из «Былое-Ко» я запросила еще до отлета из настоящего. Мои родители богаты, а богатые девушки всегда получают все, что заблагорассудится — кроме того, чего действительно хотят. Судя по досье, ты мог благополучно провести меня через все отступление. Я высчитала час, когда греческая армия окажется неподалеку от деревни, покинутой в результате бегства армии Артаксеркса, и наняла «таймера», чтобы вернуться в срок. Зная тебя в лицо по снимкам из досье, я планировала последовать за греками в лагерь и разыскать тебя. Дальнейшее дело техники — ни один мужчина не бросит несчастную девушку на растерзание десятку тысяч солдафонов. Но поиски не понадобились — ты сам нашел меня, кстати, совершенно случайно. После мне оставалось лишь лгать, лгать, и еще раз лгать, поэтому я лгала, лгала на идиотском языке, который освоила методом гипновнушения наряду с полдюжиной других. И ты поверил! Поверил настолько, что не насторожился, когда я трансгрессировала прямо перед твоим носом. Взгляни на меня, мерзкую лгунью! Обманщицу, лицемерку! Взгляни и попытайся поверить, что она преодолела огромное расстояние, вынесла все тяготы единственно ради исторической диссертации!

— Диссертации?

— Да. По «Катабасису», изложенному во второй, третьей и четвертой книгах «Анабасиса». Я специализируюсь на истории Греции, обладаю фотографической памятью и вдобавок очень люблю рисковать, поэтому не смогла отказать

себе в удовольствии воочию узреть отступление десяти тысяч. В итоге, заказала обратный билет на корабль, который прибудет завтра, наняла «таймера». Потом…

— Потом заскочила в ближайшую аптеку и пополнила запас противозачаточных пилюль, верно?

— Стыдитесь, мистер Александр Винсент Генри! У прогрессивных девушек двадцать первого столетия противозачаточные пилюли всегда при себе, но вам, в силу неовик-торианского воспитания, это неведомо. Конечно, неовикторианцам невдомек, что, когда девушка влюбляется и следует зову плоти, она вправе сделать первый шаг, не дожидаясь, пока возлюбленный наконец сподобится. Послушать тебя, я не только банальная воровка, но и шлюха в придачу!

— О, ты не банальная воровка, отнюдь. Сама прикончишь меня сегодня или наймешь кого-то? Тебе ведь нужно забрать последнюю пленку и передать древнезрелище «Мину вшему-Ко».

Мнимая Сарайи попятилась; опаленное солнцем и ветром лицо побелело.

— Считаешь меня убийцей? Алек, ты же не всерьез!

— Еще как всерьез. Отдавай футляр. Где он? Если в обозе, мы вместе отправимся к нестроевым и заберем его.

За неимением другого оружия, Сарайи сдернула с ноги сандалию и от души треснула по протянутой ладони.

— Вот тебе футляр, Александр Винсент Генри! Подавись! — выкрикнула она, отворачиваясь. — А теперь убирайся прочь, неовикторианский лицемер! Соблазнитель! Маньяк!

Алек растерянно заморгал. Снаружи раздалось деликатное покашливание; выждав для приличия, в палатку заглянул Пасий.

— Ксенофонт желает видеть тебя, Александр.

Потирая ушибленную ладонь, Алек ткнул пальцем здоровой руки в Сарайи.

— Не спускай с нее глаз, — обратился он к аркадцу на родном наречии, после чего направился к выходу, гадая, выиграл или проиграл, лишившись вавилонской невольницы.

X. Апология

Палатка Ксенофонта выделялась размерами и возвышалась над прочими. Афинянин сидел за складным деревянным столом, подле лежал свиток папируса, калам и кувшинчик чернил. Купленный в Трапезуйте новый воинский наряд поражал роскошью — в свете ярко горящих лампад Ксенофонт сиял как новогодняя елка.

Поприветствовав хозяина, Алек устроился на скамье напротив. Порывшись в складках расшитой золотом мантии, Ксенофонт выложил на столешницу футляр. Алек обмер.

Да, Пасий поднял бы тревогу, наведайся в палатку посторонний, но это правило не распространялось на Ксенофонта. Тому ничего не стоило выкрасть футляр и убедить аркадца держать его посещение в тайне. Естественно, Пасий повиновался.

— Но почему? — только и вырвалось у него.

— Ты умный человек, Александр, как и твои хозяева. Однако вам и в голову не приходило, что настанет день, и враги воспользуются синхронностью времени, дабы обрести беспрецедентное преимущество в суровой финансовой войне.

— Позволь объяснить. Для наглядности представь, что враг — это ты. Представил? Так вот, среди твоих рабов есть сУпРУжеская чета, всю жизнь прозябавшая в нищете. Супруга беременеет и благодаря передовым технологиям узнает, что родится мальчик. Ты обещаешь чете богатство — далеко не баснословное, но для тех, кто не держал в руках и полдарика, целый дарик покажется несметным состоянием. Они выслушивают твое предложение и принимают его. После, обучив их всем тонкостям, ты отправляешь семейство в прошлое, за тридцать лет до великого похода Кира. Рождается ребенок, и родители, следуя полученным инструкциям, готовят его к миссии — миссии непонятной, ибо малыш принадлежит к другому времени, — но выполнить которую нужно любой ценой. Ненароком или по указанию свыше, дитя нарекают Ксенофонтом, растолковывают обязанности и говорят, что в случае успеха он, если пожелает, может остаться в грядущей эпохе, к которой принадлежит по праву. Понимаешь, к чему я веду, Александр?

— Пожалуй… Думаю, хозяева твоих родителей решили слепить из тебя настоящего Ксенофонта. Но к чему эти откровения, если конечная цель — убить меня?

— Ошибаешься, Александр. Мои планы изменились по трем причинам, коих хозяева не учли. Еще молодым мне повстречался колченогий старец с обезображенным лицом и спросил, откуда берутся добропорядочные и благородные люди. И, не дождавшись ответа, молвил: «Следуй за мной, узнаешь». Так я стал его учеником, а ученики Сократа, Александр, никогда не опустятся до убийства. Это во-первых. Во-вторых, общество, взрастившее меня, сильно отличается от общества, чьи устои чтят родители. Не стану утверждать, что мое лучше, но как его дитя, я не могу, а с недавних пор еще и не считаю нужным поступать так, как поступил бы человек вашей эпохи. Достаток облагородил нашу семью — не зря отцу пожаловали титул всадника. Пусть меня воспитывали по строгой указке хозяев, но всегда внушали, что успех или неуспех миссии, равно как и способ его достижения, полностью в моих руках.

— А третья причина?

Ксенофонт погладил хромированную поверхность футляра.

— Какой прок от меня в эпоху, где создают такие вещицы? В эпоху, где реальность записывают на устройства размером с гальку? Там я гожусь лишь в подметальщики да в мусорщики. Ни ты, ни мои родители не вправе раскрывать будущее, поэтому не знаю, достигну ли я высот больших, чем теперь. Знаю одно — в твой век мне не светит ровным счетом ничего, а даже для меня, человека скромного, любителя рыбалки, охоты и философии, «ничего» смерти подобно. Каким ничтожным я себя почувствую, если хоть на мгновение перенесусь в эпоху величайшего прогресса! Вот поэтому, Александр, убивать тебя нет никакого смысла.

— Одного не пойму, если ты изначально планировал вернуть футляр, зачем его вообще понадобилось воровать — извини, присваивать?

Ксенофонт улыбнулся.

— По-моему, ответ очевиден. Я оберегал футляр, чтобы он не попал в чужие руки, ведь зрелище, хранящееся в нем, куда важнее для меня, нежели для тебя. Я ведь главный герой, верно?

Алек ошарашенно молчал.

— Ясно теперь, почему меня назначили помощником, — выдавил он наконец. — Когда ты догадался?

— У груды оружия в Ситтаке, когда мнимый лакедемонянин обратился ко мне на аттическом диалекте. Жаль, я проглядел Дуриса-беотийца, иначе изгнал бы негодяя из наших рядов. Все ради зрелища. Когда ты отдал шлем, я добился, чтобы Пасий сопровождал меня повсюду, а после твоего выздоровления присвоил футляр, дабы основная часть действа сохранилась для потомков. Подобно всем, кто стремится возвыситься над толпой, я очень тщеславен. Хочу, чтобы меня помнили, восхищались. С первого дня кампании я веду подробный дневник в надежде когда-нибудь поведать будущим поколениям об этих событиях и своей роли в них, но любой, самый красноречивый слог не сравнится с записями, лежащими в футляре и в шлеме.

— Бери, Александр. — Ксенофонт пододвинул к нему футляр. — Бери и храни как зеницу ока. Прости, если мое тщеславие добавило тебе хлопот. Надеюсь, ты не обвинил невинного в воровстве, совершенном мною.

— Сарайи! — Алек резко вскочил. — Ксенофонт, мне пора. Ты прав, я и впрямь обвинил невинного.

Афинянин вздохнул.

— Этого я и боялся. Хотел бы помочь, но не могу. Могу лишь дать совет — женщину прямотой не возьмешь. Хитри.

— Спасибо, учту.

XI. Александр Несравненный

В палатке, которую Алек делил с Сарай, обнаружился только растерянный, сбитый с толку Пасий.

— Александр, она исчезла, испарилась. Секунду назад была тут, а потом — бац, и нету. Не понимаю, как ей это удалось.

— Зато я понимаю. И кажется знаю, где ее искать.

Глядя на товарища, Алек вспоминал пережитые вместе тяготы и приключения.

— Прощай, Пасий.

— Последуешь за ней и более не возвратишься?

— Никогда.

— Да будет так. Вавилонская невольница станет тебе прекрасной женой — если только убедишь ее взять обратно те бранные слова, что она наговорила на вопрос о причине вашей размолвке.

— Что-нибудь придумаю.

— Тогда прощай, Александр. Вернусь в Аркадию и сразу принесу в жертву козла и овцу, чтобы боги послали вам здоровых сыновей.

Хроностанция лежала в четырех милях к югу от города. Спрятанный в густой траве локатор — неизменный атрибут всех станций, начинал транслировать сигнал в радиусе десяти тысяч миль за сутки до прибытия корабля. Ближе к источнику сигнал усиливался, на расстоянии затихал, однако человек несведущий принял бы его максимум за звон в ушах.

Сарайи стояла у подножия холма. В парадной греческой тунике она ничем не отличалась от офисной работницы, томящейся в ожидании электробаса.

Занимался рассвет.

Алек нервно закурил последнюю сигарету и встал рядом с девушкой.

— Должен сказать, мисс Смит, впервые зрители увидят мою ленту без цензуры.

«Мисс» даже не шелохнулась.

— Как непосредственный режиссер хронозрелища, — безмятежно вещал Алек, — я в обязательном порядке контролирую процесс монтажа, чтобы интимные кадры не стали достоянием общественности. Но в записях же нет ничего личного. Согласны, мисс Смит?

Почудилось, или девушка и впрямь вздрогнула?

— Вдобавок, большинство интимных сцен сняты урывками, ведь рано или поздно я стаскивал шлем. И иногда мы даже не забывали задуть лампаду. Не всегда, но тем не менее. Помнишь тот раз в нашем любовном гнездышке под землей, когда ты…

— Александр Генри, вы грязный шантажист!

Алек скосил глаза.

— Только веский довод может подвигнуть меня на монтаж. Очень веский. Например, мы вырежем эти кадры и вставим их в семейный микро-альбом, которого пока нет, но обязательно будет, если некая заинтересованная сторона согласится взять фамилию другой заинтересованной стороны и сделает его своим рабом.

Повисла пауза. На древнегреческом горизонте уже замаячил корабль. Внезапно Сарайи бросилась Алеку на шею и поцеловала.

— Александр, поистине тебе нет равных!

КОРПОРАЦИЯ «ПУТЕШЕСТВУЙ ВО ВРЕМЕНИ»

Представитель корпорации «Путешествуй во времени», проводя краткий инструктаж, был отнюдь не краток. Ред-дингер раздраженно ерзал в кресле и поминутно косился на Хелда. Тому тоже не терпелось начать. Конечно, тысяча долларов их не разорит. Но дело даже не в пари — все упиралось в извечную жажду узнать, прав ты или нет, выяснить, что лежит в основе твоей веры — истина или ложь.

Положение усугублял возраст инструктора. Едва ли птицы столь высокого финансового и общественного полета как Реддингер и Хелд станут почтительно внимать нравоучениям розовощекого юнца.

— В прошлое можно попасть только благодаря врожденному свойству человеческого разума, — продолжал тем временем юноша. — Наша корпорация лишь раскрыла упомянутый латентный потенциал и создала оборудование, необходимое для его реализации. Однако это свойство ограничено двумя основополагающими законами. Первый — то, что не случилось и не могло случиться, не случится никогда. Второй — личность путешественника должна соответствовать временным параметрам. Первый закон исключает возможные парадоксы. Второй, из практических соображений, не допустит исполнения желаний. Например, нельзя отправиться в эпоху Наполеона в образе Наполеона — если только ваш психотип не соответствует личности полководца. Проще говоря, на любом отрезке прошлого мы всегда остаемся сами собой.

— А если ни один участник выбранного события не соответствуем нам с Хелдом? — перебил Реддингер. — Что тогда?

— Тогда ничего не произойдет. Но вероятность несовпадения минимальна, если только вы не выберете доисторическую эпоху. Согласно нашим подсчетам, основные типажи сформировались еще к четырехтысячному году до рождества Христова. Главное, подобрать период в рамках семи тысяч лет с более-менее населенным пунктом назначения — тогда за отождествлением дело не станет.

— Вот с тождеством давайте поподробней, — снова вклинился Реддингер. — Здесь я владелец крупной сети по продаже автомобилей, а Хелд — успешный риелтор. Значит, в году, скажем, 1877 мы отождествимся с кем-то вроде нас сегодняшних? Я — с продавцов карет, ну и Хелд в том же духе. Верно?

Представитель на мгновение растерялся, в глазах вспыхнуло негодование.

— Боюсь, все не так просто, мистер Реддингер. Высокое финансовое положение в настоящем не гарантирует его в прошлом даже при полном совпадении психотипов. Иными словами, богач не обязательно будет богачом, бедняк — бедняком, а нищий — нищим. Результат зависит от целого ряда факторов, поэтому невозможно дать точный прогноз.

— Тем не менее, — вступил в беседу до сих пор молчавший Хелд, — вы же не станете отрицать, что наши шансы повторить финансовый и общественный успех в прошлом весьма велики?

— Отрицать не стану, но предупредить должен, — отрезал инструктор. — Видите ли, психологические двойники могут не обладать вашими возможностями. Плюс, нужно учитывать разную систему ценностей минувшей и нынешней эпохи. Разумеется, двойники повторят ваше поведение в социуме — но не факт, что с тем же исходом.

— Но согласитесь, — гнул свое Реддингер, — велика вероятность, что мы перевоплотимся в крупных коммерсантов тех времен.

Юноша обреченно вздохнул.

— Скажем так, вероятность перевоплотиться в богача выше, чем в нищего. Оппортунизм в мире всегда был и будет. Большего, мистер Реддингер, обещать не могу. Теперь, если не возражаете, я закончу инструктаж, и вы отправитесь, куда пожелаете. Разумеется, наша корпорация прикладывает максимум усилий, чтобы обеспечить безопасность клиентов. К сожалению, одной потенциальной угрозы мы не в силах избежать, поэтому заранее оценивайте риски. Период нахождения в прошлом выбираете на свое усмотрение. Просто озвучиваете специалисту по временной координации количество часов, дней или недель, и он задает требуемые параметры. Но учтите — изменить координаты невозможно. Таким образом, если ваш психологический двойник умрет в указанный промежуток, вы умрете вместе с ним. Нельзя откатиться назад и предотвратить момент гибели. Однако в вашем конкретном случае нет причин для беспокойства. Обычно психологические двойники не уступают оригиналу в умственном и физическом развитии, а поскольку вы оба мужчины крепкие, то и волноваться не о чем. Но теоретически риск все же существует, поэтому мы вынуждены просить вас подписать отказ от претензий.

Представитель достал документы, и Реддингер с Хелдом погрузились в чтение. Тишину изредка нарушал шелест дорогой бумаги.

— Была не была! — Реддингер поставил подпись.

Хелд последовал его примеру.

— Благодарю, господа. — Представитель поднялся. — Прошу следовать за мной…

Временной портал оказался сплошным разочарованием. Охочий до второразрядных фильмов Реддингер ожидал увидеть оборудование с разноцветными лампочками, переплетение стеклянных трубочек, наполненных алой жидкостью, сверкающие терминалы с горящей над ними радугой из синих разрядов. По факту помещение больше смахивало на больничную палату — те же ряды коек, только с кристаллическим пологом. Однако при виде изножья к Ред-дингеру вернулась вера в технологический прогресс: каждая кровать была оснащена панелью управления, почти не уступавшей приборной доске в новеньком «роад-квин» 1977 года, который коммерсант только на днях выставил в центральном автосалоне.

Инструктор удалился, оставив гостей на попечение координатора — как на грех, тоже молодого. Тот указал на две соседние койки.

— Ложитесь, господа. Вот так, на спину.

Чувствуя себя полным идиотом, Реддингер устроился на кушетке. Силясь справиться с подступающей тревогой, глянул на Хелда.

— Думаешь, она там будет?

— Сто процентов, — отозвался Хелд. — Хочешь, удвоим ставку?

— Почему нет? Поднимаю до двух тысяч.

— Договорились. Ты считаешь, ее не будет, я — наоборот.

— Определись с годом, джентльмены? — прервал их координатор.

— Двадцать девятый нашей эры, — объявил Реддингер.

— Вот как! Желаете своими глазами увидеть распятие Христа?

— Именно.

— Вам повезло. Мы только недавно установили точный день. Плюс-минус сутки.

— Суток вполне хватит, — заверил Реддингер.

— Отлично! Теперь откиньтесь на подушку, расслабьтесь и смотрите на хрономониторы, а я задам нужные координаты.

— Иосиф Аримафейский[6] вроде слыл богачом, — мечтательно пробормотал Реддингер.

— Вроде бы, — согласился координатор.

— И коммерсантом, — добавил Реддингер.

— Возможно. А теперь лежите тихо и смотрите в монитор.

Мониторы были вделаны в полог прямо над изголовьем. Собственно, весь полог представлял собой огромный монитор. Экран ожил, засветился. Словно в зеркальном лабиринте Реддингер увидел свое отражение, которое всматривалось в монитор и видело отражение в другом мониторе — и так до бесконечности…

Последовал резкий толчок, отозвавшийся острой болью…

Правое плечо полыхало огнем, неподъемная ноша пригибала мускулистое тело к вымощенной булыжниками мостовой. Уши закладывало от криков и проклятий; нестерпимо воняло потом и навозом.

Позади лязгали доспехи римских солдат. Справа напирала толпа. Слева, на противоположном конце процессии, сгибался под тяжестью ноши Хелд. А посереди шагал измученный худой мужчина с терновым венцом на голове. Замыкал колонну какой-то доброволец из толпы, волочивший третий груз…

«Виа Долороза», — пронеслось в голове у Реддингера. Точнее, не у Реддингера, а у Дисмаса. Хелд тоже не был самим собой, перевоплотившись в Гестаса.

Дисмас и Гестас — воры, распятые вместе с Христом!

От страха перед неминуемой участью Реддингер-Дисмас отказывался верить в происходящее. Но вот процессия миновала городские ворота. Впереди, под синим небом, высился зеленый холм. В этот момент ужас осознания лег на Реддингера тяжким бременем — тяжелее креста, давившего на плечи. Неважно, была ли Дева Мария на Голгофе или в Галилее, ведь им с Хелдом все равно не забрать выигрыш. Ни сегодня, ни завтра.

Никогда.

ВЕЛИКАН, ПАСТУШКА И ДВАДЦАТЬ ОДНА КОРОВА

Гарри Вествуд спустился с пологого холма в зеленую долину, ощущая себя героем сказки «Джек и бобовый стебель». Хотя никакого стебля не было и в помине, пройденное плато с лихвой компенсировало это упущение.

— Поторопись, Вествуд, — поучал Симмонс, глава филиала земельной компании «Новые Нидерланды» на Божьей Благодати. — Дикари, породившие ублюдка, вздумали сами от него избавиться. Потом их смерть будет на нашей совести. Когда я пролетал над его замком, этот здоровенный засранец носа не казал, но вряд ли его испугает кучка бимба с копьями.

— Учитывая, сколько вы расхитили земель, скольких туземцев согнали с родных мест и отправили к черту на куличики, вашу совесть пушкой не прошибешь, — парировал Вествуд.

— Вы, беовульфы, до хрена умничаете, — огрызнулся Симмонс.

— Главное, не суйтесь в замок. Отныне это моя забота.

Розовощекая заря застала Вествуда уже в пути. К утру «бобовый стебель» остался далеко позади, но дорога предстояла долгая. К востоку лежала долина, где обитали бимба. Компания окрестила местность Ксанаду — в будущем ее планировали разбить на участки и продавать по баснословной цене тем, кто сыт по горло Землей и не знает, куда девать деньги. К востоку от Ксанаду раскинулась долина Фи-файфофама[7], тоже собственность «Новых Нидерландов», и ее ждала та же участь, как только Вествуд расправится с великаном. А дальше, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные горы и холмы.

Если верить Симмонсу, великана прозвали Фифайфофам только из-за того, что с этими словами он выбирался из замка и прогонял несчастных бимба. Совпадение? Похоже на то. Конечно, можно многое подогнать под теорию Юнга об универсальных архетипах, но нельзя же распространять ее на всю вселенную.

Вествуд стремительно шагал по узкой долине. Долгие годы, проведенные в рядах беовульфов, глубокими морщинами отпечатались на худом лице. Высокий, поджарый, в расстегнутой у ворота клетчатой рубашке, серых брюках и черных сапогах.

Он начал подниматься на склон. За спиной болтался верный «фольц-хедир», привычная тяжесть рюкзака не давила на плечи. На поясе висела фляга и пара магазинов для винтовки. Выпитое вечером виски давно выветрилось и не туманило голову. Гарри всегда охотился пешим, выстаивая тактику на манер древних ирокезов.

Взобравшись на склон, он заглянул в Ксанаду. Размерами долина многократно превосходила предыдущую, ее границы смутно вырисовывались где-то вдали. Трава внизу стелилась ровным густым ковром. К противоположному холму тянулась узкая полоска леса. Согласно отчету, местность насчитывала порядка сотни туземных деревень, но Вествуд сумел различить только одну, раскинувшуюся у ручья на опушке.

Лес мог служить хорошим укрытием. Вытащив компас, Вествуд сопоставил заранее намеченный маршрут с указаниями Симмонса — получалось, чаща действительно вела в нужном направлении. Вот и славно, незачем лишний раз встречаться с аборигенами, охочими до чужих голов. Прячась за кустами, Вествуд спустился с холма и юркнул в лес, решив не углубляться в заросли, а двигаться вдоль кромки. Здесь ничто не затрудняло шага, густая листва надежно скрывала от посторонних глаз, зато окружающий пейзаж был как на ладони.

Правда, на бимба можно наткнуться и в лесу, поэтому следует держать ухо востро, рассудил Вествуд, но даже не соизволил снять с плеча винтовку.

Деревню он услыхал задолго до того, как добрался туда. Звуки настораживали — они совсем не походили на обыденный монотонный гомон. До Вествуда доносился ритмичный топот множества ног, женский хор выводил диковинную песню, голоса мужчин сливались в воинственный клич, с каким американские индейцы отгоняли врагов.

Напротив леса виднелись ворота, под грубо сколоченным сводом болтались непонятные круглые штуковины. Поначалу Вествуд принял их за луковицы с длинными перьями, но мгновение спустя его осенило — на воротах, подвешенные за волосы, красовались человеческие головы.

На площади в центре деревни кишела ощетинившаяся копьями масса черных, как патока, тел. Вествуд даже не удосужился взобраться на дерево, чтобы присмотреться. И без того ясно: Симмонс не соврал, говоря, что аборигены задумали сами уничтожить великана.

Очевидно, танец только начался, иначе его чудовищные отзвуки давно разлетелись бы по долине. Как правило примитивные племена, чья коллективная вера порождала монстров, боялись лишний раз высунуться днем и прятались под кроватями ночью. Вествуд знал по опыту: понадобится немало времени, прежде чем обитатели здешней и окрестных деревень (по словам Симмонса, туземцы сплотились перед лицом общего врага, отложив все распри) наберутся смелости и пойдут в атаку.

Если они навалятся всем скопом и не испугаются вида противника, у бедняги Фифайфофама не будет ни малейшего шанса. Что ж, придется работать на опережение. Да, Вествуду осточертело убивать рожденных больной фантазией страшилищ — приятного в этом мало, но терять обещанную награду неприятно вдвойне.

Внимание вновь привлекли головы на воротах. Сложив в уме два и два, он наконец понял, что же не так в поведении дикарей.

Они жаждали головы Фифайфофама.

Петляя среди деревьев, Вествуд отошел от деревни на безопасное расстояние, и лишь тогда отважился переправиться через ручей. Не хватало еще, чтобы бимба заполучили его голову.

Шмыгнув обратно в лес, он устремился вдоль кромки в долину. Когда стрелки наручных часов, переведенных на местное время, застыли на отметке полдень, Вествуд устроил привал и перекусил, хотя голода не испытывал. Взгляд скользнул по окрестностям и зацепился за стадо антилоп, коих в Ксанаду водилось великое множество. Единственными врагами травоядных были бимба, которые употребляли антилопье мясо на завтрак, обед, ужин и мастерили из их шкур одежду.

Занятый созерцанием стада, Вествуд не заметил приближающегося воина бимба, пока тот не оказался буквально в нескольких метрах от него. По странному совпадению, тот тоже заметил чужака, лишь очутившись лицом к лицу с ним. Здешние аборигены походили на племя масаи — такие же худые, высокие, только оттенок кожи чуть светлее. На воине были короткие штаны из кожи антилопы. Судя по боевой раскраске, он направлялся на церемонию в деревню. Довершали экипировку деревянное копье с каменным наконечником и продетый в петлю на поясе каменный нож.

Встреча стала неожиданной для обоих. Опомнились охотники одновременно. С протяжным воплем бимба занес копье, целясь Вествуду в грудь. Тот, не мешкая, выхватил винтовку, но прицелиться не успел. Отразив удар дулом, он с силой врезал туземцу прикладом в челюсть. Противник моргнул, выронил древко и кулем рухнул на землю.

Вествуд подобрал копье и зашвырнул подальше в заросли. Следом полетел нож. «Пусть бимба поищет, когда очухается. Зато не будет путаться под ногами», — подумал Гарри, но убирать винтовку не спешил, только перекинул поудобней в правую руку. Винтовку изготовили терранские умельцы, и по функционалу она ничуть не уступала настоящей, откушенной давным-давно в неравном бою.

До противоположного склона он добрался лишь к вечеру. Преодолел высокий, трудный подъем. Госпожа Сумрак в сером платье застала его на ровной площадке. Секундой позже ее сестра Ночь вступила в свои права.

Горный хребет не представлялся широким, а значит, замок великана где-то поблизости, если, конечно, Гарри не сбился с пути. Впрочем, в потемках блуждать он точно не станет, а для начала хорошенько выспится.

Он разбил надувную палатку, активировал походный очаг. Пламя быстро занялось. Вествуд вскрыл упаковку бобов с беконом и хлебом, вытащил вакуумный контейнер кофе. После ужина, под сигарету допил остатки кофе и, откинувшись на спину, следил, как на небосводе, одна за другой вспыхивают звезды.

Постепенно закралось чувство, что за ним тоже наблюдают.

Вествуд смежил веки, привыкая к темноте, после резким движением потушил очаг. Выждав, пока металлическая обшивка остынет, он открыл глаза и осмотрелся. Справа мелькнул неясный силуэт. Гарри вскочил, сжимая винтовку. В ярком свете звезд обозначилась тоненькая фигурка и принадлежала она совсем юной девочке, которая улепетывала со всех ног.

Вествуд бросился в погоню, но с трудом поспевал за беглянкой. На пути попадались редкие деревья, спрятаться девочке было негде, но внезапно она исчезла, как сквозь землю провалилась. Гарри ринулся за ней наугад и замер на краю склона, ведущего в долину Фифайфофама. Впереди высился замок, словно сошедший со страниц старинного романа Томаса Мэлори «Смерть Артура». Девочка мчалась к нему по диагонали. Вествуд не тронулся с места, наблюдая. В ровном сиянии звезд она спустилась с холма и скрылась во владениях великана.

До этой минуты Вествуд не воспринимал разговоры о замке всерьез. Подумаешь, сложил великан исполинскую лачугу из бревен, чтобы прятаться от дождя. Однако на деле «лачуга» оказалась величественным сооружением с тремя каменными башнями, обнесенными крепостной стеной. Похоже, Симмонс из вредности умолчал об истинных масштабах постройки.

Перед каждой охотой на монстров Вествуд тщательно штудировал отчеты планетарной исследовательской команды, но на сей раз отчетов не было, поскольку команда завершила свою миссию и улетела с планеты до появления Фифайфофама.

Безусловно, облик замка интриговал, но таинственная бегунья интриговала еще больше. Живет ли она с великаном? Или просто прячется в замке, подобно Джеку из сказки? Удивляли еще два обстоятельства: Гарри успел разглядеть, что незнакомка белая и невероятно юная, почти ребенок. В колонии «Новых Нидерландов» проживало порядка десяти семей. Может, эта девочка чья-то пропавшая дочь? Но тогда Симмонс обязательно бы предупредил. Хотя вряд ли потеряшка станет прятаться в замке, где ее точно никто не найдет.

Впрочем, нет смысла гадать на кофейной гуще, все равно не угадаешь. Вествуд подождал, не объявится ли великан и, не дождавшись, вернулся обратно в лагерь. Не выпуская винтовки, забрался в палатку, сбросил рюкзак, сапоги и активировал защитное силовое поле. Мгновение спустя его сморил сон. Гарри думал, что ему приснится великан, на худой конец, девочка, однако по обыкновению снилась людоедка, в чьей пасти сгинула его правая рука.

А утром он отыскал могилу.

Могила располагалась недалеко от лагеря. Гарри наткнулся на нее, когда, упаковав вещи, двинулся вдоль горной гряды. Судя по редким пробивающимся травинкам, выкопали ее недавно. В изголовье стоял небольшой крест из веток, перевязанных проволокой. Рядом лежал букетик бледно-голубых цветов.

Скорее всего, девочка оставила их вчера вечером, когда навещала могилу. Заметив карабкавшегося по склону незнакомца, она затаилась в высокой траве, а с наступлением сумерек подкралась к лагерю и наблюдала за охотником.

Могила только прибавила вопросов. Но Гарри решил не размениваться на мелочи и быстрым шагом направился в долину, не потрудившись даже спрятаться. Пусть великан видит. Три башни поблескивали в косых лучах утреннего солнца. Крепостная ограда не опоясывала здание, а примыкала к нему вплотную. Высоко над землей рядком тянулись узкие окошки-бойницы. Но самое поразительное, ворота с опускной решеткой по размерам совершенно не годились для великана — слишком маленькие.

Кто, черт возьми, воздвигнул этот замок? Явно не Фи-файфофам. Местные дикари понятия не имели о средневековых замках. Будучи плодом фантазии аборигенов, великан не мог ни знать, ни тем более построить такое жилище!

Дальше начинались изломанные холмы, за ними возвышались горы. К югу долина сужалась, покатые склоны сменялись остроконечными утесами, нависавшими над узким ручьем, что протекал прямо под ними и огибал замок наподобие средневекового рва. К северу долина ширилась, расположенные далеко друг от друга вершины обрамлялись несметными тысячами акров, которые компания «Новые Нидерланды» планировала продать по частям. Корпорация вела игру под названием «Захват». Даже выдающийся захватчик Колумб казался малым дитем на фоне здешних заправил.

Отложив мысли о девочке в долгий ящик, Вествуд начал спускаться. Надо поспешить и разобраться с Фифайфофа-мом прежде, чем это сделают бимба.

Сжимая в правой руке винтовку, Гарри смело двинулся к замку. Внутрь все равно не пробраться, остается выманить великана наружу. По траве стелилась длинная тень — но подозрительно узкая, учитывая габариты конструкции. Если великан не отправился на утреннюю прогулку, то наверняка уже приметил незваного гостя из окна. Вот-вот решетка на воротах поднимется и… Внезапно Гарри увидел, что решетка открыта. А в следующий миг появился сам Фи-файфофам.

Вопрос, как великан ухитрился проскользнуть в ворота незамеченным, носил сугубо академический характер. Другой вопрос, как он вообще ухитрился туда влезть, ибо ростом исполин мог посоперничать с замком.

Фифайфофам сделал к Вествуду шаг. Потом другой. Как ни странно, земля не дрогнула от его поступи. Сложением и стойкой гигант походил на борца, под кожей бугрились литые мышцы. На мгновение Гарри подумал, уж не хочет ли Фифайфофам побороть его.

Взгляд скользнул по массивному торсу вверх, к глыбоподобному лицу. Жуткое зрелище. Над черными, как биллиардные шары, глазами, нависали густые кустистые брови. Огромный приплюснутый нос. Квадратная челюсть. Губы кривились в зловещей ухмылке, обнажая белые, словно клавиши рояля зубы. Фифайфофам смотрел на Вествуда сверху вниз (хотя ничем не выдавал, что видит охотника); короткий ежик волос топорщился точно кукурузные стебли на поле. Гарри опустил взгляд. Наготу великана скрывала лишь розовая набедренная повязка, скрепленная футовой булавкой.

Внезапно он все понял: почему замок отбрасывает узкую тень и почему башни блестят на солнце.

Настало время Фифайфофаму заговорить. Так и случилось. Его голос звучал отовсюду, только не изо рта, и усугублял неправдоподобность происходящего. Глубокий и сиплый, он словно принадлежал заправскому пьянице.

Фи-фай-фо-фам,

Дух британца чую там.

Мертвый он или живой, Попадет на завтрак мой.

Закинув винтовку на плечо, Гарри прошмыгнул мимо левой ноги великана (хотя мог и через нее) и устремился к замку. Добежав до крепостной ограды, он рванул сквозь нее и ничуть не удивился при виде космического корабля. К незапертому, по счастью, наружному шлюзу вел трап. Наверное, девочка открыла люк, чтобы проветрить. Вествуд забрался внутрь — и вовремя! Таинственная незнакомка уже мчалась по лестнице в надежде захлопнуть дверь перед носом самозванца, но тот оказался проворней.

Гарри нагнал ее у внутреннего шлюза. Девочка с досады топнула ножкой.

— Так и знала! Еще никому не удавалось обдурить бео-вульфа.

В проекторной верхней палубы, куда девочка нехотя привела гостя, крохотная двадцатипятисантиметровая фигурка великана сделала очередной шаг по столу, составлявшему все его владения.

Камеры были направлены на игрушку со всех сторон, зеркала транслировали лазерное изображение в проектор, крепившийся к краю стола. На большом выпуклом мониторе исполинская голограмма шагнула вперед, заслонив собой замок.

— Лучше выключи его, — посоветовал Вествуд. — Не ровен час, свалится со стола — никакая королевская конница и рать не соберут.

— Тоже мне, умник выискался, — фыркнула девочка, однако куклу взяла. Маленький рычажок между лопатками крутился вхолостую, пока не кончился завод. Но вот фигурка замерла, и девочка положила ее обратно.

— Меня выдала чертова булавка, да? Туземцы не обращали на нее внимания, но ты другое дело, сразу раскусил. Надо было закалывать платок сзади, а не спереди. Про платок ты ведь тоже догадался? Сама хороша — растерялась и проиграла пленку полностью. С дикарями хватало одного «Фи-фай-фо-фам». Но слишком уж ты похож на англичанина, вот я и не сдержалась.

— Не любишь англичан?

— Терпеть не могу!

Личико девочки было незаурядным: ярко-голубые глаза, веснушки, аккуратный рот. Рыжевато-золотистые волосы спускались до плеч. Типичная ирландка. Выцветшее белое платье истрепалось от многочисленных стирок, кроссовки знавали лучшие времена. Тянула она лет на двенадцать.

— Ты англичанин? — нахмурилась она.

— Отчасти. Мой прадед родом из Англии.

— Так я и думала!

— Это голос твоего отца на пленке?

Девочка кивнула.

— Мы специально расставили по долине динамики, привезли куклу и генератор иллюзорного поля, чтобы замаскировать корабль под замок. Отец опасался, как бы нас не захватили в плен и не порубили на кусочки, поэтому заранее решил запугать бимба до смерти. Может, он и злоупотреблял выпивкой, но в смекалке ему точно не откажешь. Кстати, англичан он на дух не выносил, — выпалила «ирландка».

И это после стольких лет. Вествуд тяжело вздохнул.

— Как тебя зовут?

— Кэтлин.

— А меня Гарри. Там, на вершине, могила твоего отца?

Кэтлин на мгновение отвернулась.

— Да. Это я… сама похоронила его.

В проекторной стояли два прикрученных к полу кресла. Гарри сбросил рюкзак, снял винтовку и плюхнулся на мягкое сиденье. Помедлив, девочка села напротив.

— Мы понимали, что рано или поздно беовульф нагрянет сюда, но надеялись смыться к тому моменту. И смылись бы, не сломайся конвертер. Отец долго бился, но так и не смог его починить, а без конвертера кораблю не выйти в инфрапространство, даже пытаться не стоит, иначе наше путешествие затянется на сотни тысяч лет. В общем, мы застряли, но торчать здесь вечно не собирались. План был пробраться через долину бимба в космопорт и взять билеты до Земли. Но когда… когда мы поднялись на гору, отец начал задыхаться. Решили передохнуть. Отец привалился к дереву и… и вроде заснул, а потом я увидела его открытые глаза, и на ощупь он стал холодный как лед. Я похоронила его там. Наверху лучше, чем внизу. Теперь каждый день поднимаюсь туда, сажусь у могилы и слушаю ветер, смотрю, как он клонит траву.

— Отец мучался сердцем?

— Не то слово.

— Тогда какого лешего он взвалил на себя столько золота?

Лицо девочки приняло самое невинное выражение.

— Золото? Какое золото?

— То самое, которое вы добыли. Ведь добыли же? Скорее всего наверху, у скал, где долина сужается.

— Рехнулся? Мы вообще приехали сюда отдыхать!

— Насколько мне известно, — не смутился Вествуд, — унция золота высоко котируется в межпланетной валюте. Бриллианты свою ценность давно утратили, их на планетах как грязи, в отличие от золота. Поэтому твой отец вернулся сюда, ведь он был в исследовательской команде, так?

Кэтлин молчала, не сводя с собеседника глаз. Тот терпеливо ждал. В памяти всплыла история Грозного Турка. Если верить легенде, выступая на боях в Америке, Турок заработал уйму денег, обменял их на золото, а золото спрятал в пояс. На обратном пути разразился шторм, корабль начал тонуть, но Турок не смог расстаться с богатством и пошел ко дну вместе с ним.

— Ты перенесла золото сюда или спрятала на горе? — нарушил Гарри затянувшееся молчание.

К девочке вернулось прежнее самообладание. Она встала, уперла руки в бока и закружила по комнате, напевая:

— Так я и сказала! Так я и сказала!

— Признай, с таким грузом мне непросто будет взять тебя на Землю.

Она замерла и устремила на Вествуда полный презрения взгляд.

— Никуда ты меня не возьмешь.

— Тебе видней.

— Просто кое-кто хочет захапать все золото!

— Не будь великан пустышкой, я бы разделался с ним и получил заслуженную награду, а не тащился на Божью Благодать за здорово живешь. А поскольку получается, что это ты меня сюда заманила, значит, с тебя пятьдесят тысяч стелларов.

— Ага, держи карман шире! Думаешь, тебе перепадет столько золота?

— Конечно, нет. Учитывая, что в моих жилах течет английская кровь, а ты у нас ярая сторонница Ирландской Республиканской Армии, перепадет мне максимум лишняя головная боль.

— Ирландской Армии давно нет на свете.

— А жаль, тебе в ней самое место. — Гарри пристроил винтовку на колени и ткнул пальцем в обзорный экран. — Заводи-ка свою игрушку, у нас гости.

В мониторе отразились пятнадцать бимба, еще сотни толпились на склоне. Кэтлин завела механизм, но не торопилась поставить фигурку на стол.

— Пусть подойдут поближе. Хочу полюбоваться как следует.

— Еще налюбуешься. Вся долина бурлит со вчерашнего дня.

— Чем больше, тем веселей. Фифайфофам их живо разгонит.

Вествуд только поморщился от такой бравады. Ясное дело, никакая опасность им не грозит, ведь Кэтлин сразу заперла шлюз. Даже раскуси бимба «великана», на корабль им не пробраться. Но дьявол подери, девочки, особенно в ее возрасте, просто обязаны дрожать от одного лишь намека на опасность.

— В прошлый раз они так улепетывали! Прямо патокой текли по склону. Патокой! — веселилась она, чем разозлила Гарри пуще прежнего. — Ну совсем как в книжке про тигра: он так носился вокруг дерева, что превратился в масло.

— Другие книги читать не пробовала?

Кэтлин стиснула кулаки.

— От кого тут еще головная боль!

— Лучше поставь Фифайфофама, а то уронишь. И заводи шарманку. Сейчас к нам нагрянет тысяча бимба.

Девочка поставила фигурку на стол, лицом к слону, но даже не дотронулась до проектора, тянула время, ясно давая понять: никто ей не указ, она сама будет принимать решения.

Бимба набралось чуть меньше тысячи, но все же! Потрясая копьями, они с воинственным кличем ринулись к «замку». Насчет клича Гарри догадался по разинутым ртам — обшивка корабля не пропускала ни единого звука. Едва первая группа воинов миновала полпути, Кэтлин запустила камеры и проектор.

— Задай им жару, Фи-Фи!

Фигурка сделала крохотный шаг вперед; исполинская голограмма сделала огромный.

— Кидайте в него копья, тупицы! — подначивали Кэтлин. — Ну же!

Копья полетели, но не в великана, а беспорядочно на землю. Сквозь белый окрас на лицах, призванный напугать противника, проступил дикий ужас, какой испытали бимба при виде врага, ведь большинство еще не встречало Фифайфофама вживую и наверняка сомневалось, что он вообще существует. Теперь сомнения рассеялись, а туземцы получили новый повод для бесконечных разговоров у костра.

На задворках сознания мелькнула смутная мысль и растаяла прежде, чем Гарри успел ее уловить.

Кэтлин буквально на секунду включила запись с голосом отца. Хотя Вествуд не услышал ни слова, он знал: грозное «Фи-фай-фо-фам» прогремело из каждого динамика в долине.

— Ну чем не патока, скажи? — повторяла Кэтлин, глядя как бимба толпой мчатся по склону. — Спорим, ты никогда не видел, как патока взбирается по холму, а, Гарри?

— Маленькая пакостница, — буркнул Вествуд.

Как только последний бимба исчез с экрана, Кэтлин выключила оборудование, забрала фигурку и стала ждать, пока кончится завод. Наконец игрушка легла обратно на стол. Пользуясь моментом, Гарри взял ее в руки, чтобы внимательно рассмотреть. Короткие волосы, прежде походившие на кукурузные стебли, оказались желтоватым пухом. Биллиардные шары глаз съежились до дробинок. Однако физиономия выглядела по-прежнему зловещей. Фигурка была склеена из пластика и наверняка набита ватой. Руки и ноги гнулись в разные стороны.

Вествуд положил игрушку обратно.

— Почему отец взял только тебя? — спросил он у Кэтлин. — Почему не вместе с матерью?

— Папа хотел, чтобы мы полетели всей семьей, но мама уперлась. Сказала, если он вбухает все сбережения в корабль и отправится на Божью Благодать ради глупой авантюры, она тут же подаст на развод — и сдержала слово. Отец продал все, что мог, но денег хватило только на это корыто, которое списали за негодностью. Но папа считал, лучше такой корабль, чем вообще никакой. По суду меня оставили с матерью — как-никак, единственный ребенок, а отец сказал, выбирай: либо жить с мамой, либо лететь на Божью Благодать. Ну я и полетела, чтобы не ходить в школу, а когда вернусь богачкой, никто не заставит меня учиться. У мамы, наверное, случился удар после моего бегства.

— Итак, твоя главная проблема — как доставить золото на Землю, чтобы «Новые Нидерланды» не пронюхали о том, что ты нашла его на их территории, — подытожил Гарри.

— Они все равно пронюхают. Ты же первый доложишь.

— Я им даже сколько времени не доложу, если спросят.

— Правда?

— Не люблю земельные компании. Имя им легион. Возьми «Фердинанд-Изабеллу» во главе с Колумбом. Сначала он заграбастал Вест-Индию, потом прибрал к рукам население — и захапал бы весь континент, если бы знал о его существовании. Но свято место пусто не бывает: явились новые компании и завершили начатое. А современным корпорациям они в подметки не годятся. Нынешние присваивают самые лакомые куски, гребут планетами, а местных просто выселяют, как выселят несчастных бимба, как только узнают, что великан исчез. А они непременно узнают, когда я вернусь в штаб-квартиру Галактического управления с рапортом, но укажу там лишь одно, что никакого великана не было. Больше они ничего не добьются, по крайней мере, от меня. К несчастью, во мне есть доля английской крови, — продолжал Вествуд, — именно поэтому в порту Божьей Благодати меня ждет корабль, на котором вывезти золото раз плюнуть. А поскольку корабль принадлежит Галактическому управлению, земная таможня пропустит его без досмотра.

Гарри поднялся, надел рюкзак, закинул за плечи винтовку и направился к двери, но Кэтлин быстро перегородила ему дорогу.

— Ладно, можешь помочь.

— Ты очень любезна.

— Только эта любезность обойдется мне в пятьдесят тысяч стелларов золотом.

— Нам все равно по пути. Просто подброшу тебя за спасибо.

— А кто понесет золото? Одна я не справлюсь.

— Донести донесу, но не возьму ни крупицы.

— Но ведь ты говорил…

— Говорил, потому что ты меня разозлила. Но у меня есть условие: сразу по прилету ты звонишь матери.

— Я и сама хотела.

— Отлично. Теперь собирайся и пошли.

— Может, попробуешь починить конвертер? Я бы улетела прямо отсюда, и тебе меньше хлопот.

— Если уж его не починил твой отец, то мне точно не удастся. Выбираться будем на своих двоих. Кстати, где золото?

— На холме.

— Значит, сперва туда.

— Подожди здесь, мне надо переодеться.

Кэтлин выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице. Вернулась она через пять минут в протертых на коленях «Левисах», ветхой «ковбойке» и высоких, сильно стоптанных сапогах. Экипировка золотоискателя, догадался Вествуд.

Девочка побросала кое-какие вещи в рюкзак. Сверху уложила пластмассового «великана».

— Зачем он тебе сдался? В любой сувенирной лавке таких пруд пруди.

— Он мне дорог как память и много места не займет, не волнуйся. Для золота хватит и еще останется. Не подумай, его там не горы. Мы с отцом нашли гораздо меньше, чем рассчитывали.

— Тебе хватит.

Перед тем, как спуститься по трапу, Кэтлин отключила иллюзорное поле и, выбравшись из шлюза, окинула долгим взглядом корабль.

— Отца надули. Этому хламу грош цена. Странно, как мы вообще сюда долетели.

Они поднялись на холм. По дороге девочка нарвала букет полевых цветов и положила на могилу. Потом указала на большое, смахивающее на дуб дерево в нескольких метрах от них.

— Золото там, в дупле.

Гарри заглянул внутрь: отец с дочерью рассовали сокровище по кожаным мешочкам, наподобие тех, какие носили старатели, много лет назад странствовавшие по Сьерре верхом на ослах. Мешочков было одиннадцать. Восемь Вествуд запихнул в свой рюкзак, предварительно вывалив его содержимое на землю. Впрочем, запихнуть обратно удалось без труда. С тяжелой ношей за плечами Гарри вдруг почувствовал себя Грозным Турком.

Оставшиеся мешочки Кэтлин убрала к себе.

— Я могу унести больше.

— Не можешь, я не позволю, — отрезал Вествуд.

— Проклятье! Ты прямо как отец, такой же упрямый и самонадеянный. Не взвали он на себя такой груз, остался бы жив.

Девочка постояла около могилы, по щекам катились слезы. Наконец она решительно повернулась.

— Ладно, Гарри, по коням.

И парочка двинулась вниз, в Ксанаду.

Спустившись в долину, они привычно зашагали вдоль кромки леса. Близился полдень. Гарри предложил девочке устроить привал и перекусить, но та отказалась. Досадно, он так надеялся на ее согласие — не из-за голода, а из-за тяжести рюкзака. Лишь в сумерках Кэтлин сбавила темп, за-спотыкалась, Вествуд крепко сжимал в правой руке винтовку, хотя по дороге им не встретилось ни единого бимба.

— Разобьем лагерь или будем идти всю ночь, пока не доберемся до космопорта? — спросила Кэтлин.

— Сама как думаешь?

— Ну… я за лагерь.

— Там впереди деревня. Уберемся от нее подальше и устроим ночлег.

На переходе через ручей путники промочили ноги. Потом оба замерли, силясь разглядеть хоть что-то сквозь густую листву. Во мраке было не различить голов, болтавшихся на воротах. Вчерашняя суета давно стихла, однако в поселке царило оживление, в темноте горело с десяток костров. Отважные воины, решившие дать великану бой, наверняка успели накачаться местным пивом и теперь в красках расписывали встречу с «гигантом». К утру он станет вдвое больше, страшней, и трижды свирепей.

Еще через милю Гарри углубился в дебри; выуженный из-под груды вещей фонарик освещал дорогу. Наконец они выбрались на поляну. Гарри сбросил рюкзак, тот с гулким стуком упал на землю. Кэтлин не замедлила последовать его примеру. С помощью пневмокартриджа Вествуд надул палатку, достал две термоупаковки с едой и вакуумные контейнеры кофе, протянул угощение девочке и опустился на траву.

Но Кэтлин не думала садиться.

— А очаг? Ты разве не собираешься его разжечь?

— По лесу наверняка бродят бимба.

— Предлагаешь ужинать в темноте?

— Почему нет.

— Ставлю все золото — бимба так налакались, что шагу ступить не смогут.

— Кэти, пойми, нам не нужен костер.

— Еще как нужен. Холодно, а мы промокли.

Но Гарри понимал, что дело не в холоде. Несмотря на всю браваду, Кэтлин оставалась маленькой девочкой. Решив, что продолжать спор бессмысленно, он вытащил и активировал походный очаг. Кэтлин мигом устроилась поближе к огню. Когда пламя разгорелось на полную мощность, путники сбросили сапоги с носками и положили их рядом сушить.

После ужина Кэтлин вдруг спросила:

— Ты женат?

— Конечно, нет.

— Ну, девушка-то наверняка есть.

— В каком-то смысле, да.

— Она ирландка?

— Нет. Ты первая ирландка в моей жизни.

— Да уж, нашел ирландку.

Гарри бросил на нее загадочный взгляд.

— Не прибедняйся. Кстати, ты напомнила мне одну ирландку из книжки.

— Серьезно?

— Да, я читал о ней в сборнике старинного эпоса. История про красавицу-ирландку. Называлась «Разрушение дома да Дерга». Когда король Эохайд Фейдлех встретил ее на зеленом лугу Бри Лейт, он был сражен в самое сердце: «Две косы цвета золота лежали на ее голове, и в каждой было по четыре пряди с бусинами на концах. Цвета ириса в летнюю пору или красного золота были ее волосы. Белее снега, выпавшего в одну ночь, были ее руки, а щеки краснели ярче наперстянки. Чернее спинки жука были ее брови, белыми, словно жемчужный поток, были ее зубы, голубыми, словно колокольчики, были ее глаза. Краснее красного были ее губы. Высоки были ровные, нежные, белые плечи той женщины. И сказал король: «Будешь ты принята мной и для тебя оставлю я любых женщин. Я лишь с тобой пожелал бы жить, доколе сохранишь ты честь».

— По-твоему, я похожа на нее?

— Вылитая, — ответил Вествуд, закуривая. — А звали ее Этайн.

— Гарри, ты издеваешься!

— Вовсе нет.

— Они поженились?

— Сначала король подарил ей двадцать одну корову.

— Двадцать одну корову?

— Выкуп за невесту. Думаю, жили они долго и счастливо, хотя в книге об этом не сказано. После смерти у короля осталась единственная дочь, названная в честь матери — Этайн. Она вышла замуж за Кормака, правителя Улейди, родила дочь, но не смогла произвести на свет сына. Тогда Кормак изгнал ее, потом женился на ней снова, но повелел убить дочь. По его приказу двое слуг принесли девочку к яме и хотели сбросить вниз, но она улыбнулась им такой «славной улыбкой», что слуг охватила жалость. Они отнесли малютку в загон для скота пастухов Этерскела, и выросла она славной рукодельницей, искусной во всяком шитье, и не было во всей Ирландии королевской дочери милее ее.

— Дурацкая книга!

— Дальше там сплошная кровь и насилие.

— С чего ты вообще взялся ее читать, ты же не ирландец.

— Не только ирландцам позволено читать об Ирландии.

— Слышишь шорох? — насторожилась вдруг Кэтлин.

— Наверное, какой-то зверек.

— Вот опять!

За спиной отчетливо зашуршало. Гарри обернулся, но увидел лишь их с Кэти тени, рюкзаки и палатку.

Девочка тоже оглянулась.

— Ляжем в палатке вместе?

— Нет, будешь спать одна, а я тут, на свежем воздухе.

— Замерзнешь.

— Не переживай, у меня в рюкзаке одеяло. — Гарри закурил вторую сигарету. — Ладно, пора укладываться.

Кэти повиновалась, сгребла в кучу сапоги с носками. Гарри неспешно обулся. Внезапно девочка застыла как вкопанная и уставилась вперед. Проследив за ее взглядом, он увидел Фифайфофама. Десятидюймовый «великан» таращился на них через костер, глаза-дробинки пылали ненавистью.

— Похоже, он вылез из рюкзака! Но как? Я ведь не завела пружину, — начала Кэтлин и завопила: — Гарри, он живой!

Но он уже схватил верный «фольц-хедир». Вскочил. Целиться не было времени: удар приклада, как битой, отбросил Фифайфофама в темноту, когда гомункул прыгнул на них прямо через костер.

— Кэти, ради бога, обувайся! Скорей!

Он медленно пятился от костра; луч фонарика скользил по сухой листве в поисках гомункула. Сунув голые ноги в сапоги, Кэтлин встала так близко, что Гарри слышал каждый ее вздох.

Тем временем гомункул исчез.

— Сбежал, наверное.

— Но как он мог ожить? Гарри, это ведь игрушка. Обычная заводная игрушка, которую мой отец купил в лавке.

— Был игрушкой, а теперь он из плоти и крови. Чудовища возникают в силу коллективного воображения примитивных народов вроде бимба. Они создают великанов, троллей, драконов и прочую нечисть, а потом массовой верой вдыхают в них жизнь. В нашем случае вместо чудовища была голограмма, и до сегодняшнего дня большинство туземцев не верили в его существование. Однако после того как порядка тысячи бимба воочию узрели «гиганта», во всех окрестных деревнях только и разговоров, что о нем. Воины из долины будут описывать его снова и снова, и чем они пьянее, тем больше и могущественней в их россказнях Фифайфофам. На деле монстр не становится больше, он набирает мощь. Вместо голограммы бимба оживили прототип — с бездушной куклой это раз плюнуть. И почему я раньше не сообразил! Ведь промелькнула такая мысль, но…

— Гарри, вот он! Берегись!

В свете фонаря гомункул неясным пятном метнулся к Гарри, обхватил его правую ногу и вгрызся в сапог. Зубы лишь на миллиметр не достали до кожи. Крохотные ручки стиснули икру так, что пережали артерию, нога быстро онемела.

Гарри сунул Кэтлин фонарь.

— Держи как следует и отступай.

Взяв винтовку за ствол, он взмахнул ею как клюшкой и врезал прикладом по гомункулу. Монстр разжал ручонки и мячиком для гольфа улетел в темноту.

Кэтлин мигом направила на него яркий луч. Ничуть не обескураженный ударом, который должен был разнести его в щепки, Фифайфофам вскочил и сплюнул вырванный с мясом кусочек сапога.

Впервые Гарри испугался. Одно дело убить великана ростом с секвойю, и совсем другое — сразить чудище размером с мышь.

Не успел он взвести курок, как гомункул снова ринулся в атаку. На сей раз на Кэтлин. Крохотную физиономию исказила гримаса ненависти ко всему человечеству. В этом были виноваты бимба: они удесятерили злобу, застывшую на лице голограммы, и внушили монстру инстинкт убийцы.

Опытный охотник сразу сообразил, почему Фифайфофам нацелился на Кэти: на свезу она казалась более крупной мишенью. Девочка тоже поняла свою оплошность, поэтому переместила фонарь вбок, а когда гомункул прыгнул, ловко отдернула руку.

Луч вновь выхватил монстра из темноты. Но Гарри и не думал стрелять; отшвырнув винтовку, он выхватил у Кэтрин фонарь, взял его в левую руку, а едва гомункул прыгнул, поймал его правой.

Фифайфофам извивался всем крошечным мускулистым телом, но освободиться не мог. Озверев от ярости, он принялся рвать зубами человеческую плоть.

— Гарри, отпусти его! — надрывалась Кэтлин. — Он же обглодает тебе руку!

Но тот лишь помотал головой. Он знал, что делать. Знал с самого начала. Подойдя к очагу, Гарри опустился на одно колено и сунул гомункула в костер.

Существо завопило. Его вопли напоминали визг испуганной мыши. Вскоре к ним добавились стенания Кэтлин.

— Гарри, твоя рука! Она горит!

Пусть горит.

И Фифайфофам вместе с ней.

Гомункул дергался, брыкался, пока не расплавились конечности. Но вот огонь охватил зловещую физиономию, и вопли стихли. По поляне разнесся запах горелого мяса.

Рука продолжала плавиться — вскоре от нее остались только стальные фаланги, запястье и сплетение проводков.

Гарри вытащил обгорелое, переломанное тельце из костра и брезгливо швырнул на землю. Кэтлин рыдала в голос, не глядя на Вествуда.

— Кэти, у меня протез, — успокаивал он. — Настоящую руку давно откусила людоедка.

Рыдания не прекратились. Наверное, дело в Фифайфо-фаме. Маленькие девочки очень трепетно относятся к игрушкам, а Кэтлин, как ни крути, еще ребенок.

Наконец она успокоилась, вытерла слезы.

— Отвези меня домой, Гарри. Выдвигаемся прямо сейчас. Не хочу спать в лесу. Вообще, ненавижу это место!

Вествуд полностью разделял ее чувства. Они свернули лагерь и, взвалив рюкзаки на плечи, тронулись в путь.

У матери Кэтлин тоже оказались рыжевато-золотистые волосы, точь-в-точь как у дочки — или правильнее сказать, волосы у дочки были точь-в-точь как у матери. Высокая, стройная, женщина выглядела весьма привлекательно, только голубые глаза смотрели настороженно, с недоверием.

При виде Кэтлин она заплакала, прижала ее к груди. Если Гарри и терзался сомнениями, то после этой сцены они развеялись, как листья на осеннем ветру.

В Галактическом управлении получили его рапорт: никакого великана не было. Гарри сдержал данное Кэти обещание и не рассказал о золоте. Да и глупо требовать награду за десятидюймового гомункула. Обидно только, что на Божью Благодать пришлось смотаться впустую.

Гарри помог донести рюкзак Кэтлин до машины, велел матери открыть багажник и сунул ношу туда.

Задние рессоры просели.

Кэти клялась и божилась, что вчера по телефону ни словом не обмолвилась маме про золото — все-таки, контрабанда. Зато поведала о добром самаритянине, который вызвался подбросить ее до дома. Гарри ожидал услышать «огромное спасибо», но не дождался. Более того, мать девочки выразительно косилась на забинтованную культю и молчала.

Похоже, Кэти проболталась об английских корнях.

Женщина села за руль, и Гарри захлопнул багажник. У пассажирской дверцы Кэтлин замешкалась. Неразговорчивая в полете, за весь день до приезда матери она не проронила ни слова. Полуденный ветер трепал юбку поношенного белого платья, шевелил локоны цвета осенней листвы.

— Гарри! — окликнула она.

Он поспешил обратно, предвкушая прощальную речь.

— Наверное… наверное, я должна поблагодарить тебя. Спасибо.

Вествуд мысленно согласился, а вслух сказал:

— Всегда пожалуйста.

Она распахнула дверцу, но в последний момент остановилась.

— Знаешь, о чем я мечтаю? Стать на восемь лет старше и чтобы ты подарил мне двадцать одну корову.

Он не сразу обрел дар речи.

— Будь ты на восемь лет старше, я бы подарил тебе коров — если только ты согласишься их принять.

— Еще как соглашусь, Гарри! Еще как!

В гиацинтовых глазах блеснули две жемчужные слезинки и сбежали по щекам. Кэти встала на цыпочки, обняла его за шею и крепко поцеловала. Потом уселась рядом с матерью, и автомобиль рванул с места.

Прошло немало времени, прежде чем Гарри полез в холодильник за пивом и обнаружил на полке два мешочка золота.

ПИТЕКАНТРОП АСТРАЛИС

Окружающий лес редел. Уже виднелся изрытый пещерами утес и яркое пламя костров у подножия. Впереди белой скатертью первого снега расстилалась поляна; сухая листва, что лежала еще вчера, когда Первопроходец начал путь к звездам, исчезла под пушистым покровом. Дома встречала зима.

Наконец лес остался позади, и Первопроходец ступил на поляну. Израненные ноги запятнали девственную белизну покрова, кровавый след тянулся от самой чащи. Но он не обратил внимания. Он забыл, что у него есть руки и ноги. Забыл обо всем, кроме звезд — звезд, к которым так стремился вопреки неодобрению Хозяина Горы; звезд, чей свет касался кончиков пальцев, когда Первопроходец пытался дотянуться до них; звезд, что обманывали мнимой близостью и смеялись над его доверчивостью.

Но теперь он познал их — познал не самую суть, но хотя бы развеял мифы. Вопреки сказаниям Древних, звезды — не огоньки, развешанные Хозяином Горы, чтобы осветить дорогу Матери-владычице Луне. Нет, они таили в себе нечто большее. Да и мир оказался совсем не таким, каким привык считать его Первопроходец. Он не ограничивался поросшей лесом долиной, где обитало Племя, и не заканчивался у подножия горы, а простирался дальше — намного дальше, возможно до бесконечности.

С утеса дул слабый, но промозглый, ледяной ветер. В нос ударил запах костров и аромат жареного мяса. Первопроходец не ел со вчерашнего дня, но не испытывал голода в обычном смысле слова. У него сводило живот — сводило от желания поделиться великим открытием.

Сперва он поведает обо всем Советнику, так гласит закон. А тот расскажет остальным. Может, созовет собрание и объявит грандиозную весть, отдав должное героизму и отваге Первопроходца. Конечно, он поступил вопреки заветам Хозяина Горы, проявил неслыханную дерзость. Однако Советник, известный широтой своих взглядов, едва ли укорит Первопроходца за отступничество. Разве не он внушал, что каждый в Племени должен стремиться познать окружающий мир, ибо чем больше знаешь, тем дольше живешь?

Уже различались силуэты, сидящие на корточках у костров. Было слышно, как Племя с громким чавканьем набивает желудки полусырым мясом. Первопроходец двинулся к самому яркому костру, горевшему у входа в жилище Советника. Внезапно навалилась усталость — он споткнулся о камешек и чудом не упал. Долгое путешествие с опасным восхождением на гору не прошло даром. Но Первопроходец не унывал, ведь ему удалось дотянуться до звезд. Или, по крайней мере, приблизиться к ним так, как прежде не доводилось никому.

Не успел он шагнуть в полукруг света перед заветной пещерой, как путь ему преградила массивная фигура Охотника, старшего сына Советника.

— Зачем пожаловал?

Первопроходец пытался говорить спокойно, но голос дрожал.

— Хочу видеть Советника. У меня дело чрезвычайной важности.

— Какое еще дело? Надеюсь, срочное. У Советника встреча с Законодателем и Законоподвижником, он запретил беспокоить его по пустякам.

— Я поднялся к звездам, — выпалил Первопроходец.

От волнения слова прозвучали слишком громко и повисли в ночном безмолвии.

Охотник попятился, вскинул копье.

— Лжешь!

Но Первопроходец не дрогнул.

— Истинная правда, поэтому мне нужно видеть Советника.

— Никто не смеет подниматься к звездам! Хозяин Горы не позволил бы!

— А я посмел, и Хозяин Горы даже не появился.

— Богохульник!

Внезапно из глубины пещеры донесся писклявый, но властный голосок Советника.

— Охотник, почему ты кричишь? И на кого?

— На Первопроходца, отец. Он клянется, что поднимался к звездам.

Повисло молчание. Наконец из пещеры послышалось:

— Пусть войдет.

Шатаясь, Первопроходец последовал за Охотником в кольцо света. Ликование притупило страх перед Советником и физическую усталость, позволив трезво взглянуть на открывшуюся картину.

У входа в пещеру, придвинув ноги поближе к огню, восседал Советник. Сок из аппетитной мозговой косточки стекал по увядшим губам и капал с бороды на тунику из медвежьей шкуры. Этому дряхлому, беззубому старику по слухам минуло то ли пятьдесят, то ли пятьдесят пять лун. Спутанные патлы цвета снеговых туч свисали ниже лопаток. Глаза под нависшими белоснежными бровями вспыхивали точно угольки во мраке пещеры. Годы не пощадили его плоть, и туника болталась на нем как на вешалке.

По правую руку от Советника устроился Законодатель. Тоже старик, но не такой дряхлый, он компенсировал это длиннющей, черной как смоль кудрявой бородой, спускавшейся ниже пояса. Впечатление портила туника — она сливалась с курчавой порослью, что вкупе с чрезмерно волосатыми конечностями придавало Законодателю сходство с медведем.

Последний из троицы, сидевший по левую руку, тоже носил тунику из медвежьей шкуры, но борода его была короче, а конечности не столь волосатыми — словом, образчик эволюции. Законоподвижник слыл самым молодым из триумвирата, но, несмотря на относительную молодость, а может, вопреки ей, его бледно-голубые глаза казались мертвыми.

— Вещай, Звездный скиталец. Не молчи, как бревно, — распорядился Советник. — А ты, Охотник, ступай. Не твоего протухшего ума дело.

Охотник нехотя подчинился.

Сквозь затухающее пламя Первопроходец безмолвно уставился на правителя. Во рту вдруг пересохло, легким не хватало кислорода. Сказывалось волнение и духота пещеры, столь непохожая на морозный горный воздух.

Семейство Советника смутными силуэтами толпилось у входа, не сводя с Первопроходца глаз. В темноте лиц было не разобрать, но судя по многочисленным взглядам, все Племя выстроилось в полукруг и жадно внимало происходящему.

Первопроходец преисполнился гордости. Впервые за недолгую жизнь ему довелось очутиться в центре внимания. Он выпрямился, расправил плечи и торжественно объявил:

— Я, Первопроходец троп, поднялся к звездам!

— Это я уже слышал, — проворчал Советник. — Надеюсь, они в добром здравии?

Первопроходец опешил. Не на такой ответ он рассчитывал и, не в силах придумать что-то еще, повторил:

— Я поднимался к звездам. К звездам, Советник!

— И Хозяин Горы позволил?

— Я не спрашивал его дозволения, — пробормотал вконец растерянный Первопроходец.

Советник повернулся к Законоподвижнику.

— Может, ты давал ему разрешение?

Бледно-голубые глаза Подвижника помертвели.

— Никто меня не спрашивал, а спросив, получил бы отказ. Кто я такой, чтобы идти против воли Хозяина Горы.

— Хорошо, поведай нам о звездах, — милостиво кивнул Советник.

Долгожданный час пробил, но в самый ответственный момент Первопроходца едва не подвело красноречие.

— Звезды, они… — Он осекся, но тут же справился с собой. — Ладно, расскажу как есть, это мой долг. Звезды прекрасны и величественны. С вершины горы их видно лучше, но все же они невероятно далеки. Я пытался коснуться их, и вроде бы смог, но только в воображении. Они слишком высоко — даже Хозяину Горы не дотянуться, а значит, повесил их не он. Кстати, за горой есть еще звезды, и лес, а за лесом — другие горы, поэтому…

Пламенную речь нарушил возмущенный крик Законодателя.

— Лжец! Богохульник! Ты не только нарушил заповедь Хозяина Горы, но и усомнился в его могуществе!

— Остынь, — успокоил его Советник и вновь обратился к Первопроходцу: — Зачем ты полез на гору?

После недолгого раздумья тот произнес:

— Я много ночей наблюдал за звездами, много циклов и лун, с каждым днем осознавая, как мало мы о них знаем. Ночь за ночью они взирают на нас с высоты, подобно Великому Утреннему Светилу. Однажды меня осенило: что если дело не в Хозяине Горы, вдруг звезды зажигаются совсем по другой причине? Поэтому я решил забраться на гору и докопаться до правды, но не преуспел — гора слишком низкая. Согласитесь, первый блин всегда комом. Уверен, если мы отправимся туда всем Племенем, то сможем построить башню и с ее помощью доберемся до звезд.

Первопроходец распалялся все больше. Охваченный восторгом и энтузиазмом, он словно взмыл ввысь, земля стремительно удалялась, приближая его к новому миру — миру звезд в его невыносимо слепящем великолепии.

— Начнем прямо завтра. Я укажу дорогу. Вместе мы возведем высокую, крепкую башню, тогда я смогу подняться на нее и коснуться — да-да, коснуться! — звезд.

Советник посмотрел на отчаянного, еще недавно неоценимого для Племени юношу, потом со вздохом повернулся к Законоподвижнику и приказал:

— Убейте его.

Когда исступленные вопли Первопроходца стихли, Советник обратился к Законодателю — единственному, кто пресытился сценами казни и потому оставшемуся вместе с правителем у костра.

— Верно ли я поступил?

— Абсолютно, Советник. Этот богохульник и лжец заслужил смерть.

Однако старик покачал головой.

— Первопроходец не богохульствовал и не лгал. Звезды действительно находятся куда дальше, а наш мир — лишь часть огромной Вселенной.

Повисла долгая пауза. Наконец Советник заговорил, глядя на угасающее пламя, словно обращался напрямую к огню.

— Но какой прок в знании того, что звезды — не просто подвешенные к небу огоньки, что мир широк и безбрежен? Предназначение человека сводится к трем вещам: размножаться, кормить себя и семью, обеспечивать одеждой себя и семью. Чем ближе человек к земле, чем больше познает окружающий мир, тем лучше выполняет свое предназначение. Но если взгляд устремлен к небу, то рука может дрогнуть — и копье не попадет в цель. Если мысли заняты чужими краями, в них не останется места для родины. Но отнюдь не поэтому приказал я убить Первопроходца. Представь. Любое стремление, не связанное с выполнением трех ключевых функций, заставляет думать, будто ими дело не ограничивается, что есть еще четвертая, пятая — и так до бесконечности. Взять Первопроходца. Его стремление обернулось бы для всех катастрофой. С его подачи люди забудут, кто они — пригоршня праха, — и начнут приписывать себе качества, которыми не обладают. Чтобы соответствовать, им придется притворяться, а это плохо скажется на решениях. Хуже того, притворство пеленой застит глаза, и человек не сумеет решить элементарную проблему, поскольку не увидит ее в истинном свете. Правда доступна лишь тем, кто познал свою сущность. На смену Первопроходцу придут другие. Их тоже необходимо истребить, пока они не истребили нас. Пусть звезды останутся как есть — огоньками, которые Хозяин Горы развесил, чтобы озарить путь Матери-владычице Луне. А мы будем и впредь еженощно молить их об удачной охоте, сытом желудке, и пусть дети пойдут по нашим стопам. Ибо это все, что мы знаем, а знаем мы достаточно и большего знать не хотим.

П ЗХ Н Д ПП

Подцепи девчонку!

Келлер остолбенел. Утробные слова прозвучали приказом и шли прямо из головы. Он только что свернул на автостраду 90, спеша домой после субботней вахты в офисе. Часы на приборной панели показывали двадцать три минуты шестого.

Костяшки пальцев, сжимающие руль, побелели от напряжения. Келлер ослабил хватку. Внезапно руки затряслись. В ушах нарастал странный гул. «Каприс» ровно бежал по магистрали. Впереди, под бледно-голубым октябрьским небом, простирались золотистые дали. Вечернее движение плавно текло по обе стороны чахлого островка зелени.

Подцепи девчонку!

Новый приказ сопровождался болью. В голове словно взорвалась осколочная граната, начиненная алым стеклом. Сознание заволокло багровой пеленой. Келлер чудом не потерял управление.

Наконец мгла рассеялась. Снова раздался утробный голос:

Это тебе урок, когда ослушаться!

— Кто ты? — прошептал Келлер.

Ответа не последовало.

Он машинально свернул на дорогу, ведущую к южной части города, и слился с потоком машин, гадая, не рехнулся ли он часом.

Почему ты еще не найти девчонку?

«Погоди! — мысленно взмолился Келлер. — Сейчас не самое удачное время. Позже…»

Позже не катит! Девчонку надо сейчас! Помнишь боль?

Келлер содрогнулся:

«Ладно, постараюсь. Но вообще-то клеить девушек не так просто».

Не валяй дурака! Ты же бабник! Поэтому я тебя и выбрать.

Келлер тяжело вздохнул:

«Сказано же, постараюсь».

Старайся, старайся. И девчонку подбери нормальную. Желательно, девственницу.

Келлер сосредоточился на дороге. Может, если занять мозги, голос исчезнет. Но девушку лучше поискать, а то себе дороже.

«Каприс» миновал рабочий квартал и теперь направлялся к центру с обилием злачных мест. Там же располагались многочисленные бары. Выбрав поприличнее, Келлер припарковался и заглянул внутрь. Облом! Подавленный, он поплелся обратно. Косые лучи октябрьского солнца озаряли улицу. Запоздалые покупатели хлопали дверцами автомобилей, сновали по лавкам и магазинчикам. В основном загружались выпивкой. Шесть упаковок пива для завтрашней игры «Баффало Биллс». Келлер вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Усевшись за руль, он медленно катил в потоке машин, пока не приметил заведение, где теоретически можно склеить хорошенькую, не испорченную амери-каночку. Келлер поспешил туда. Внутри пара завсегдатаев резались в пул, изможденный мужчина в деловом костюме читал свежую газету, две степенные домохозяйки потягивали «отвертку». Правда, барменша была относительно молодой и симпатичной, но убийственный взгляд, с каким она подала ему виски, ясно говорил, что ловить здесь нечего.

«Каприс» вновь заколесил по улицам, солнце, отражаясь от капота, било в глаза.

«А если мы не найдем девушку?» — спросил Келлер.

В ответ — вспышка боли, хотя ощущалась она слабее предыдущей. Вдобавок, виски придало ему смелости.

«Как тебя зовут?»

Пауза. Потом:

ПЗХНДПП.

«Это не имя, а буквы с автоматической коробки передач».

Сойдет.

«Кто ты? Откуда взялся?»

Тишина.

Кем бы ни было существо, оно смотрело глазами Келлера, читало его мысли. По крайней мере, мысли, облеченные в слова. А если попробовать без них? Что случится, если Келлер начнет мыслить как всегда — образно, не вербально? Может, хоть так удастся сохранить свободу сознания.

Он представил, как проезжает мимо шеренги красоток, разворачивает «каприс» и мчится по автостраде 90 домой. Представил — и затаился в ожидании.

Реакции не последовало.

Выходит, способности П ЗХ Н Д ПП не безграничны.

Келлер высматривал очередной бар, как вдруг заметил у обочины зеленый «мустанг» и рыжеволосую девушку, склонившуюся над открытым капотом. Конечно, шансы мизерные, но рискнуть придется. Келлер зарулил на ближайшую парковку, усилием воли собрался, пытаясь вернуть привычный апломб, потом выбрался из «каприса» и поспешил назад. По счастью, «мустанг» вместе с девушкой все еще были там.

Келлер никогда не следовал моде, знал — за новыми веяниями не угонишься, разумнее придерживаться классики. Сегодня на нем красовалась белая водолазка, темно-бордовый пиджак, серые брюки в клетку и черные ботинки с пряжками. Наряд выдавал человека опытного, пускай не первой молодости, который знает себе цену, а посему может одеваться как вздумает. Шляпами Келлер пренебрегал всегда. Его шевелюра, изрядно поредевшая, могла дать фору не только ровесникам, а пробивающаяся седина придавала облику особый шарм.

Заслышав шаги, девушка оторвалась от созерцания двигателя. Ее голубые глаза приятно гармонировали с длинными рыжими волосами. Худенькое личико, красивый изгиб верхней губы, аккуратный ротик. Тонкая талия. Стройные ноги. Обручального кольца нет. На девушке была зеленая юбка до колен, желтый свитер и коричневые сапожки на шпильке.

— Не заводится, — вздохнула она.

Келлер широко улыбнулся:

— Позвольте взглянуть.

Он проверил клеммы — порядок. Проверил аккумулятор — вроде не сел. Уровень масла низковат, но не критично, ремень генератора натянут как надо.

— Похоже, стартер полетел, — констатировал Келлер, выпрямившись.

— Починить сможете?

— Без деталей вряд ли. Да с ними не факт. Нужен механик, а механики не горят работать по субботам. Живете недалеко?

Девушка покачала головой.

Кто бы сомневался.

— Есть два варианта, — бодро продолжал Келлер. — Садимся ко мне и начинаем объезжать станции техобслуживания. Один шанс из тысячи, что нам повезет отыскать грамотного механика с нужными запчастями, который согласится оставить мастерскую и отправиться с нами к черту на куличики. Второй вариант — вы запираете машину, бросаете ее здесь до понедельника, а я подвезу вас куда скажете.

Девушка посмотрела ему в глаза, потом на двигатель и наконец решилась.

— Мой дом в сорока километрах — район Норт-Фоллс. А вам точно по пути?

— Конечно, — солгал Келлер.

Бросив последний взгляд на «мустанг», девушка захлопнула капот, взяла с водительского кресла сумочку и заперла обе двери.

— Хорошо, только бензин за мой счет.

— Ни в коем случае. У меня полный бак, — слукавил он, опасаясь соваться на заправку. Чего доброго, там окажется механик, готовый починить стартер. — Кстати, меня зовут Брюс. Брюс Келлер.

— Карла Бэнкс.

Прихватив из багажника чемоданчик, Карла последовала за Келлером на стоянку, где их ждал «каприс», и уселась на пассажирское сиденье. Келлер завел мотор. Пока ему удавалось скрыть нервозность, но неизвестно, насколько его еще хватит. Проклятый голос молчал, но чувствовалось — это ненадолго. Однако больше всего Келлер опасался очередной вспышки боли.

Господи, что же делать?!

Совладав с собой, он вырулил на проезжую часть и направил автомобиль к Саут-Парку. Свернул на Гамбург-стрит, потом на Огайо, к бульвару Фурманна. Миновал мемориальный мост отца Бейкера, ведущий к Гамбургской автомагистрали. Чтобы отвлечься от П ЗХ Н Д ПП и памяти об адской боли, Келлер поведал спутнице о бывшей жене и о работе копирайтером в агентстве «Бэрроу, Хэрроу и Эванс». В ответ она рассказала, что учится в нью-йоркском университете и собиралась к родителям на выходные, но по пути решила навестить подругу, а той не оказалось дома.

На выезде из Вудлона П ЗХ Н Д ПП нарушил идиллию.

Любовался девчонкой. Симпатичная.

«Что теперь?» — мысленно спросил Келлер.

Изнасилуй.

Келлер едва не задохнулся от возмущения:

«Нет! Я не могу!»

Еще как можешь. Запросто.

— Вы что-то сказали? — насторожилась Карла.

Келлер помотал головой.

Изнасилуй ее! Давай к обочине!

«Потерпи, — взмолился Келлер. — Нельзя же насиловать человека средь бела дня».

Ладно. Все равно скоро темнеть.

«Слушай, почему нужно непременно насиловать? Если тебе невмоготу, позволь уломать ее. Тогда все будет по обоюдному согласию».

— Я проголодалась, — объявила вдруг Карла. — Тут неподалеку ресторанчик Говарда Джонсона. Предлагаю перекусить. Я угощаю. Вот здесь, на кольцевой, направо.

НЕ СМЕТЬ ТОРМОЗИТЬ!!!

«Нет, — возразил Келлер и сбавил скорость. — Не уважим ее — останемся у разбитого корыта. Заодно скоротаем время до темноты».

Голос, казалось, насупился:

Тебе легко говорить. Каждую ночь проводить с новой подружкой. А я уже и забыл, когда в последний раз. Зубы сводит, как хочется!

Келлер рискнул воспользоваться моментом.

«Как ты проник в мое сознание?»

Я не в сознании, а на корабле. Высоко-высоко. Витаю. Направил обучающий луч на школу, ассимилировать язык. Сканером вычислить тебя, как дамского угодника, который суметь склеить девчонку. Поэтому я настроить транс-энцефало-электромагнитный приемник на твою волну. Ты видеть, я видеть. Ты чувствовать, я чувствовать. Но не боль. Боль идти по другому каналу. Ха-ха! И давай пошевеливайся. Меня преследовать сородичи, говорят, П ЗХ Н Д ПП насильник, тюрьма по нему плакать.

«Так ты угнал корабль!» — сообразил Келлер.

Да, да. Угнал. Исследовательский корабль, с куча инструментов. Облететь куча планет. Насиловать, насиловать, насиловать. Шикарно, шикарно. Хотеть еще. Но ты говоришь погодить. Ладно, погодю. Только недолго.

«Какой ты с виду?» — заинтересовался Келлер.

Немного похож на тебя. Но симпатичней. Гораздо.

«Тогда почему бы тебе не спуститься и не взять дело в свои руки?»

Не могу. Земная гравитация слишком велика. А моя разболтаться. Тормози. Перекусите. А пока небольшое напоминание от П ЗХ Н Д ПП.

Третий приступ алой боли ощущался сильнее второго, но не шел ни в какое сравнение с первым. Сквозь пелену Келлер подметил, что гул в ушах стих. Такое случалось и прежде. Вывод очевиден: гудение было побочным эффектом телепатического контакта. Активируя болевые импульсы, П ЗХ Н Д ПП прерывал контакт, в противном случае он бы тоже испытывал адские муки.

А вдруг он более восприимчив к ним, нежели земляне? Тогда солидная доза его прикончит.

«Хм», — подумал Келлер.

— Согласна, для кого-то «Возвращение в Вавилон» — лучшее произведение Фицджеральда, — рассуждала Карла, с аппетитом поглощая хлеб с ветчиной и картофельный салат, — но мне лично по душе «Волосы Вероники». Кстати, наш препод по английской литературе урожденный ирландец. В свободное время пишет рецензии для «Нью-Йорк тайме». Он тащится от ирландских авторов, а при упоминании о Молли Блум у него слюни текут.

— А как тебе «Малыши Пепперы» Маргарет Сидни?

Карла растерянно моргнула.

— Это подростковая серия, — пояснил Келлер. — Написана в начале двадцатого века. Как ты выражаешься, я от нее тащусь. Если встречу девушку, которая прочла хотя бы одну книжку «Пепперов», женюсь не раздумывая.

— Ну, мне попадался детектив про Нэнси Дрю.

— Не удивлен. Вот ни чуточки. Это практически одно и то же.

Карла доела сэндвич, проглотила последний кусочек картофельного салата и промокнула губы бумажной салфеткой. Потом лукаво взглянула на Келлера.

— Ваша супруга читала «Пепперов»?

— Вряд ли.

— Вы даже не интересовались?

— Тебе не понять. Наш брак был сущим кошмаром. В какой-то момент мы с женой сошлись в безмолвной смертельной схватке. Не помню, когда она прекратила со мной разговаривать, но через пару месяцев я последовал ее примеру. С тех пор в нашем доме орал только телевизор, да хлопали двери. Я держался столько, сколько мог, а потом…

— А потом начали шляться по бабам?

— Звучит грубо.

Карла пристально посмотрела ему в глаза.

— Поверьте, мистер Келлер, вам не найти современную девушку, которая прочла бы «Малышей Пепперов». С тем же успехом можно искать лиловую корову.

Келлер вздохнул. Обычно его заготовка срабатывала. Определенно, Карла была на порядок умнее своих ровесниц.

Он отложил недоеденный бутерброд с сыром, допил кофе. Несмолкающий гул заглушал бряцанье приборов и голоса вокруг. Постоянное напоминание о предстоящей пытке напрочь отбило у Келлера аппетит.

Господи, что же делать?!

Прикинуться, что заблудился? Но четвертая агония может стать последней. А если нет, Карла наверняка сбежит, тогда придется искать новую жертву.

Может, заявить в полицию, попросить, чтобы его заперли в камеру? Но нужна веская причина. Сказать им, что его сознанием управляет насильник из космоса? Сюжет самого дешевого фильма ужасов — и то правдоподобнее! Чего скрывать, Келлер сам до конца не верил в происходящее.

Что же делать?

Изловчившись, он попытался мыслить образами. Представил горное озеро, на зеркально глади воды отражались тысячи звезд. Келлер долго всматривался в сверкающую поверхность, силясь понять, откуда взялось видение и что означает. Постепенно картинка померкла.

Длинные, прохладные тени стелились по земле, когда они с Карлой вышли из ресторанчика и сели в «каприс».

Ну наконец-то! Я уже заждаться!

Келлер обреченно выехал с парковки на кольцевую, оттуда на Кэмп-роуд. Пересек трассу 20 и направился на восток по 62А.

— Хотела показать дорогу, но вы, похоже, неплохо ориентируетесь. Уже бывали в Норт-Фоллс? — спросила Карла.

— Случалось. Никогда не понимал, зачем деловой квартал построили на горе, а не в долине?

— Наверное, чтобы проще было отбиваться от индейцев.

Несмотря на непринужденный тон в голосе девушки сквозила нервозность. Неудивительно — очутиться ночью на трассе в обществе малознакомого человека. Келлер хотел успокоить ее, сказать, что в первую очередь он джентльмен и только во вторую — ферлакур, поэтому беспокоиться не о чем. Однако из-за незримого присутствия П ЗХ Н Д ПП слова застревали в горле.

Черт возьми, что же делать? Он не способен на насилие. Даже если от этого будет зависеть его собственная жизнь. Впрочем, она и так зависит.

Напоминаю, скоро стемнеть.

Совсем скоро. Среди холмов мелькал алый диск солнца, угасающий свет золотил багряную листву. Келлер покосился на спутницу. В предзакатных лучах рыжие волосы отливали кровью; Карла словно искупалась в крови. Жуткое зрелище.

Внезапно она почувствовала на себе его взгляд.

— Кошка съела ваш язык, мистер Келлер.

Он собрался с мыслями, пытаясь освободиться от телепатических щупалец П ЗХ Н Д ПП. Включил радио, выбрал музыкальную станцию. Из динамиков полились звуки кантри.

— Не желаешь потанцевать?

— С удовольствием, сэр, но не сейчас.

— Фокстрот умеешь?

— Пробовала пару раз с отцом в далеком детстве.

Это было сказано без злого умысла. Келлер не сомневался: Карла дала ему года тридцать четыре, максимум тридцать семь. Однако невинное замечание больно резануло слух. На мгновение глаза вновь заволокла алая дымка.

Сгустились сумерки. По примеру Карлы Келлер поднял стекло. Стрелка спидометра застыла на отметке 90 км/час. Периодически во мраке вспыхивали фары проносящихся по встречке авто. В районе Хиллкрест Келлер сбавил скорость до шестидесяти. Вскоре маленький городок скоплением огней растаял в зеркале заднего вида. Стрелка спидометра вновь скакнула на девяносто.

Пора. Стемнеть достаточно.

«Не спеши, надо подыскать укромное местечко».

Прошло еще пятнадцать минут. Когда Сондервилль остался позади, П ЗХ Н Д ПП нетерпеливо скомандовал:

Тормози!

«Нельзя. Рано…»

ТОРМОЗИ!

Келлер ударил по тормозам, дернул ручник и поставил «каприс» на аварийку.

«Слушай…»

Вижу, ты струсить. Ничего, я преподать тебе хороший урок.

«Нет! — взмолился Келлер. — Прошу, не на…»

Боль раскаленной сталью хлынула из плавильной печи в литейный ковш рассудка. Багровая лава накрыла глаза, нос, рот, проникая в каждую клеточку тела. Посреди багряной пустоши Келлер зашелся безмолвным криком, воздевая руки к небесам, которых не видел, и взывая к богу, которого давно забыл. Внезапно под ногами разверзлась черная бездна, и он полетел вниз, в алую пустоту…

-.. вызвать врача. Слышите меня, мистер Келлер? Оставайтесь здесь, я сейчас.

Сквозь алую дымку проступили очертания Карлы. Келлер схватил ее за руку прежде, чем она успела выскочить из машины. В следующий миг он осознал, что сидит, навалившись грудью на руль.

— Не надо, — пробормотал Келлер, выпрямляясь. — Сейчас пройдет.

Помедлив, Карла захлопнула дверцу. Келлер разжал пальцы.

— У вас что, сердце пошаливает?

— Нет. Пока с нас не содрали штраф, не знаете, где можно припарковаться?

— Тут неподалеку зона отдыха для автомобилистов…

Может, все же лучше вызвать врача?

— Пустая трата времени.

— Тогда «скорую». Потерпите, сейчас тормозну кого-нибудь и попрошу позвонить 911.

В принципе, неплохой вариант. Если его заберут в больницу, Карла будет в безопасности. Но ведь П ЗХ Н Д ПП не успокоится, а в больнице полно хорошеньких медсестер и санитарок. Негодяй снова примется за свое, а в случае неповиновения… Келлер поежился. Нет, «скорая» его не спасет.

Он выключил проблесковый маячок, и «каприс» тронулся. Отыскав нужное место, Келлер с облегчением припарковался на опушке. Заглушил мотор, оставив габаритные огни. Потом опустил стекло и начал жадно глотать прохладный ночной воздух. Пахло сыростью и гниющей листвой. В свете приборной панели он ощущал пристальный взгляд Карлы, но даже не посмотрел в ее сторону, лихорадочно размышляя, как поступить.

Собственно, вариантов было два: изнасиловать девушку в надежде, что П ЗХ Н Д ПП отстанет, или продолжать сопротивляться вопреки угрозе получить огромную порцию алой боли. В первом случае он наверняка выживет, а во втором непременно умрет.

Хотеть новый урок?

«Дай хоть дух перевести. Ты же чуть меня не угробил».

Даю три полных оборота черно-белого индикатора на твоем автомобильном хронометре.

Три минуты.

— Мистер Келлер, вам лучше?

— Немного.

Хотя есть и третий вариант.

Пускай инструменты пришельца лежат за гранью его понимания, зато принцип их действия очевиден. Проще говоря, сознание Келлера настроили как приемник для команд и болевых импульсов.

Две минуты.

Следовательно, сознание функционирует еще и как передатчик. Нет, не только сознание — все тело. Любая мысль, чувство передаются П ЗХ Н Д ПП напрямую. Да, пришелец не реагирует на образы, но не потому что не получает их, просто не хочет распознавать. Либо они чересчур туманные, либо его рассудок устроен по-другому.

Одна минута.

Алая боль транслировалась по отдельному каналу. Каждый раз во время передачи П ЗХ Н Д ПП прерывал контакт, чтобы не подвергаться болевым ощущениям. Вопрос, выживет ли инопланетный гость, если обманом вынудить его оставаться на связи в момент пытки?

Выживет ли сам Келлер — вопрос риторический.

Тридцать секунд.

Можно ли транслировать боль отправителю, минуя передатчик?

Как ее отразить?

Пятнадцать секунд.

Келлер вдруг вспомнил горное озеро, привидевшееся ему около ресторанчика. Тогда он ломал голову, откуда оно взялось и зачем. Теперь все встало на свои места. Озеро родилось в подсознании, где изначально таился ответ на его мучения.

Десять секунд.

А вдруг он ошибся? Впрочем, какая разница. Альтернативы все равно нет. Келлер глубоко вздохнул, закрыл глаза и представил озеро, сосредоточившись на его зеркальной глади. Главное, разозлить П ЗХ Н Д ПП настолько, чтобы он сперва действовал, а уж потом думал — если такое возможно. Поэтому Келлер тщательно подбирал слова. Как ни странно, они всплыли сами собой.

«Никакой ты не извращенец, П ЗХ Н Д ПП. А насильником стал от безысходности. Постарел, и девушек от тебя воротит. Возраст, П ЗХ Н Д ПП, возраст. Ты всего лишь жалкий…»

Воображаемое озеро вспыхнуло алым. Невыносимый блеск слепил глаза. Внезапно хлынул дождь. В следующий миг дождь прекратился, озеро вновь засияло яркими красками, кровавые лучи устремились к небу. Над ландшафтом пронесся истошный вопль, и резко оборвался. Гул в ушах стих.

Келлер открыл глаза. Карла выбралась из машины на поляну.

— Мистер Келлер, смотрите! Падающая звезда!

Корабль П ЗХ Н Д ПП? Возможно. Так или иначе, Келлер не сомневался — негодяй из космоса получил последнюю дозу алой боли.

— Приехали?

— Да, это мой дом. Жаль, вы не позволили оплатить топливо.

На гравиевой дорожке Келлер заглушил мотор и переключил рычаг передач на парковку. В трехэтажном здании царила кромешная тьма. От дороги дом отделяли четыре раскидистых сахарных клена. С трех сторон тянулись залитые звездным светом поля, омрачаемые единственным темным пятном сарая напротив.

— Похоже, никого нет.

— Да, у родителей субботний вояж по магазинам.

Карла подхватила сумочку, чемодан и открыла дверцу.

— Огромное спасибо, мистер Келлер.

Он стиснул ее запястье.

— Я бы не отказался от чашечки кофе.

— Простите, я тороплюсь. У меня встреча в половине девятого, надо собираться.

Келлер сильнее сжал ее пальцы.

— Чашечка кофе много времени не займет.

— Мне очень жаль, мистер Келлер, но ничего не выйдет. Пожалуйста, отпустите руку…

— Круги, — выпалил он.

— Прошу прощения?

— Концентрические круги, — повторил Келлер. — Круг семьи, друзей, знакомых. Их не разорвать — никогда.

Карла резко высвободилась и пулей выскочила из машины. Во взгляде застыло неприкрытое презрение, доселе скрываемое из вежливости. С чемоданчиком в руках она миновала лужайку, взбежала по ступенькам крыльца. На пороге девушка обернулась к ошарашенному Келлеру.

— Вали отсюда и слюни подотри, старый дурак! Я с самого начала знала, чего ты добиваешься!

Она с шумом захлопнула дверь.

Высадив стекло, Келлер проник в дом. Пересек гостиную. На ярко освещенной кухне Карла лихорадочно накручивала телефонный диск. Келлер отшвырнул аппарат и прижал ее к плите. Раздался крик. Все вокруг приобрело странный красноватый оттенок. Келлер сорвал с нее юбку; девушка сопротивлялась, тогда он нанес ей удар в живот. Она согнулась пополам. Он ударил снова, на сей раз по голове, повалив жертву на пол. Алая боль не шла ни в какое сравнение с нынешней. Келлер излил ее мощными, яростными толчками, сопровождаемыми криками и сдавленными рыданиями. Постепенно жалобное нытье наскучило, и он опустил тяжелый телефонный аппарат на затылок девушки. Потом выбрался наружу тем же путем. Завел мотор, и его имя вспыхнуло на коробке передач. Буквы издевательски горели во мраке салона:

П ЗХ Н Д ПП…

ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ВИДЕЛИ ШАГАЮЩЕЕ ДЕРЕВО?

Она лежала и была так прекрасна, что он не мог оторвать от нее глаз; и он нагнулся к ней и поцеловал ее. И только он к ней прикоснулся, открыла Шиповничек глаза, проснулась и ласково на него поглядела.

Сказки братьев Гримм. «Шиповничек»

В то утро, взбираясь по ветвям могучего серебристого клена, росшего перед бакалеей Доминика Дельпополо, Уэсли Нортон и не подозревал, что встретит Спящую Красавицу. Сказка всегда приходит в твою жизнь, когда не ждешь.

Такая у Нортона работа — обрезать верхушки деревьев, чтобы во время вырубки не оборвать проходящих сквозь крону проводов. Вдобавок, в данном случае важно было не повредить новенькую вывеску над входом в лавку. Огромные, в неоновых прожилках буквы гласили «БАКАЛЕЯ ДОМИНИКА ДЕЛЬПОПОЛО». Задача требовала изрядного мастерства, и Уэсли, чей опыт обрезки насчитывал меньше месяца (на дворе радовало теплой погодой двадцать второе июля, а школу дровосеков он закончил первого), с радостью бы увильнул от повинности. Но увильнуть не получилось: бригадир Херб слишком растолстел и больше не мог карабкаться по деревьям, мастер Уилкес отпросился на свадьбу к брату, что же до Харриса, еще одного парнишки, то на его фоне даже Уэсли казался матерым профессионалом. Спросите, при чем тут Спящая Красавица?

Да при том! Сложись обстоятельства иначе, и кто-нибудь другой, не столь впечатлительный, поднялся бы по канату на ближайшую ветку, заглянул в окно третьего этажа и увидел темноволосую девушку, почивавшую на белоснежной кровати.

В отличие от принца, Уэсли не пришлось будить Шиповничек поцелуем. Хватило пристального взгляда. И в отличие от Заколдованной Девы брюнетка посмотрела на него отнюдь не ласково, а как на сбежавшего из клетки орангутанга. Вскочив, она бросилась к окну и задернула шторы. Хотя согласитесь, ее можно понять.

Уэсли выпрямился, хватаясь за ствол. Как досадно вышло! Неплохо бы извиниться перед дамой. Наверняка она работает в лавке. Если так, то он заглянет туда днем — купить пинту молока к обеду — и непременно попросит прощения.

Ладно, пора за дело. Ветка под ногами была здоровенной, но, к счастью, провода шли поверху, а значит их не придется привязывать к стволу. На мостовой Херб беседовал о чем-то с синьором Дельпополо. Чуть поодаль Харрис со жвачкой во рту таращился на проносящиеся мимо авто. При всей полноте Херб не был толстяком, а по сравнению с коренастым, крепко сбитым владельцем магазина и вовсе смотрелся доходягой.

Утренний ветерок донес до ушей обрывки разговора.

— Не волнуйтесь, синьор Дельпополо, с вывеской ничего не случится, — успокаивал бригадир.

— Все равно осторожней, — гнул свое итальянец. — В Сицилии я раз подниматься наверх и рубить сук, поэтому знать.

С этими словами он заторопился в магазин, на пороге ловко протиснулся мимо дородной брюнетки, не уступавшей ему габаритами. Синьора Дельпополо, сообразил Уэсли, и, судя по ее кислой роже, дела в бакалейном королевстве обстояли не так уж и хорошо.

— Твой прогноз, Уэсли? — окликнул снизу бригадир.

— Обнадеживающий. Первая пошла.

Он приладил седло и велел Харрису подать бензопилу. Ветка легко поддалась и с жутким грохотом обрушилась на мостовую, прямо посреди двух скоплений авто, заблаговременно остановленных Хербом и Харрисом. Из бакалеи, словно потревоженные пчелы из улья, выскочило семейство Дельпополо во главе со Спящей Красавицей. Синьор Дельпополо не удостоил срубленный сук взглядом, его внимание было приковано к вывеске — даже в кроне Уэсли расслышал вздох облегчения, вырвавшийся из груди итальянца. Синьора Дельпополо с кислой миной наблюдала за переливающимися неоновыми буквами — поди угадай, радуется ли она, что имущество цело, или нет.

Дело спорилось. За первой веткой последовала вторая, потом третья, четвертая. К полудню Уэсли уже страшно гордился собой. Черный от загара, он повернулся к товарищам.

— Сейчас спущусь. Надо купить молока.

Внутри лавка сияла новеньким убранством и первозданной чистотой. Как и сама Спящая Красавица, которая выпорхнула из жилой части дома. Темные пряди блестящим каскадом ниспадали на плечи, оттеняя воткнутую в волосы пышную розу под цвет нежного девичьего румянца.

— Привет, — сказал Уэс и осекся. — Не подумайте, я не извращенец, — зачастил он, видя, что девушка собирается заговорить. — Такая у меня работа — лазать по деревьям.

— И подглядывать в окна?

— Простите, случайно получилось.

— А пялиться обязательно?!

— Я и не пялился. Говорю же, случайность. Но вы простите, и впрямь досадно получилось. Если позволите, пинту молока. И обещаю, что больше вас не потревожу.

Девушка молча достала из новенького холодильника бутылку и поставила на прилавок.

— Не подскажете, где тут можно пристроиться перекусить? — спросил Уэсли, отсчитывая мелочь.

— На заднем дворе есть стол для пикника, только сначала спросите у папы.

— Еще чего! Можете кушать за столом, если хотеть. — Синьора Дельпополо твердым шагом приблизилась к прилавку, нацарапала на клочке бумаги записку и вручила дочери. — Вот, Анжелика, передашь ему. — Толстуха смерила Уэсли загадочным взглядом. — Вы кушать за столом, верно?

— С удовольствием, синьора. Огромное вам спасибо.

Просторный задний двор обрамляли цветочные клумбы. Огромный, явно самодельный стол уютно пристроился в тени грушевого дерева. Наспех проглотив обед, дровосеки с наслаждением дымили под грушей, а ровно в половину первого поспешили на объект. Синьора Дельпополо высунулась на крыльцо и поманила к себе Уэсли.

— Это ты пиливать кроны? — спросила она, оглядев его сверху донизу.

Уэсли кивнул. Синьора выудила из кармана передника потрепанную пачку купюр и, придвинувшись ближе, за-

шептала:

— Видеть на входе вывеску?

Снова кивок. Почтенная дама придвинулась почти вплотную, понизив голос до едва различимого шепота:

— Можешь спилить самая большая ветка так, чтобы она упасть на вывеску?

Уэсли на мгновение лишился дара речи.

— Но зачем? — выдавил он, справившись с изумлением.

В темных глазах синьоры вспыхнули искры.

— Муж больно важничать! Специально заказать вывеску «Доминик Дельпополо». Не «Доминик и Маргарита Дельпополо». Конечно, он же у нас важный птица. Даже платить вам триста долларов за клен! Так ты повалить нечаянно ветку, да?

— Простите, не могу. Это как-то неправильно. Да и работу терять не хочется.

Искорки в глазах женщины погасли. Синьора Дельпополо медленно убрала деньги в карман.

— Верно, тебе нельзя терять работа.

Так вот, значит, что не ладилось в бакалейном королевстве! Методично срубая ветку за веткой, Уэсли размышлял о супругах Дельпополо. Перед внутренним взором калейдоскопом проносились картинки: юная чета приезжает из Сицилии в Томпкинсвилль, совместными усилиями открывают лавку, трудятся денно и нощно не покладая рук, вместе делят все тяготы и невгоды; наконец наступает день, когда на счету скапливается солидная сумма — достаточно, чтобы воплотить в жизнь заветную мечту и написать неоновыми буквами свои имена на входе. Но в последний момент синьор Дельпополо предает жену…

Солнце нещадно палило. В три Херб объявил перекур, однако Уэсли решил остаться наверху. Выбрав ветку поудобней, он привалился к стволу и задымил сигаретой. Внизу мелодично зазвенели кубики льда — из лавки показалась Анжелика с кувшином лимонада и стаканами на подносе.

— Спускайся, Уэс! — крикнул Херб.

— Не надо, — перебила Анжелика. — Я подам через окно.

Пришлось постараться, чтобы дотянуться друг до друга. Но вот стакан благополучно перекочевал из рук в руки, и на короткое, излюбленное поэтами мгновение, пальцы молодых людей соприкоснулись.

— Спасибо, — поблагодарил Уэс.

— На здоровье.

Анжелика облокотилась на подоконник, прижала ладошки к лицу — вылитая Спящая Красавица. Принимает извинение, сообразил Уэсли. Его вдруг окатило жаром, и отнюдь не от солнца.

— Мама пробовала тебя подкупить?

Поколебавшись секунду, Уэсли кивнул.

— Так я думала. Не родители, а детский сад! Не носи я туда-сюда их цидульки, вообще непонятно, чем бы все кончилось. Теперь мама грозит уехать обратно в Сицилию, и ведь уедет — упрямая, как ослица!

— Почему же отец не написал ее имя на вывеске? — поинтересовался Уэс.

— Наверное, по незнанию. Они долго не могли зачать ребенка, но в конце концов природа расщедрилась на одного — на меня. Вывеска для папы — своего рода вклад в бессмертие. Он так загорелся иметь фамилию в неоновых лучах, что напрочь забыл про маму. А когда она разозлилась, отец не нашел ничего лучше, как разозлиться в ответ.

Уэсли потянулся вернуть стакан, и их пальцы вновь соприкоснулись. С небывалым энтузиазмом он принялся за дело — пила в его руках пела практически не смолкая. Однако пробило пять, а веткам не было конца и края. Работы еще на целый день. Но Уэсли не возражал, затянись обрезка хоть еще на два дня. А лучше на три. Совершенно другим человеком, не чета тому, что взбирался на рассвете на клен, он вернулся в отель, где остановилась бригада (предварительно спрятав приводной канат и обе пилы, циркулярную и двуручную, в сарай синьора Дельпополо — там надежней, чем в грузовике) и напевал не смолкая под душем.

Следующий день под знаком серебристого клена ознаменовался двумя событиями: во-первых, Уэсли взял новую высоту, а во-вторых, назначил свидание Спящей Красавице.

Едва упала последняя ветка, Херб пристально оглядел клен сверху донизу. Для непрофессионала зрелище не самое приятное: крона исчезла, во все стороны торчат голые сучья. Однако для дровосека нет ничего прекраснее дерева, которое так и норовит упасть, стоит лишь сделать насечку и пропилить под нужным углом — и впредь ничто не будет загораживать вывеску.

— Молодец, Уэс. Отличная работа, — повторял Херб. — Осталось убрать в сарай инструмент, выкинуть мусор и по домам. Завтра повалим красотку. Харрис, отнеси графин со стаканами в лавку.

— Давайте я. — Уэсли так засуетился, что едва не сшиб напарника с ног.

— Привет, — улыбнулась из-за прилавка Анжелика.

— Привет. Жаль, сегодня мы не поболтали через окно.

— Весь день проторчала в городе, поэтому мама делала лимонад. Кстати, как на вкус?

— Твой лучше. — Уэсли помолчал, собираясь с духом. — Слушай, у меня есть «понтиак». Старенький, но на ходу. Может… может прокатимся вечерком?

— Жду в восемь.

Вот так, легко и непринужденно. Даже не верится.

Вечер выдался теплый, «понтиак» мчал с открытыми окнами по холмам Томпкинсвилля, взбираясь все выше и выше. Внизу переливалась панорама городских огней в окружении огней соседних городов; темные прожилки магистралей то и дело озарялись вспышками фар. Узкая дорога, петляя среди деревьев и лугов, упиралась прямо в облака. Уэсли припарковался в бледном свете звезд. На ветвях ночи спелым персиком застыла луна.

Уэсли обнял Шиповничек за плечи и поцеловал. В ответ услышал гулкое биение сердца и пронзительный шелест ведьмовских юбок во мраке. Спящая Красавица тоже ощутила биение, услыхала шелест, и отстранилась.

— Дивный вечер, — непринужденно заметила она.

— Да.

— Завтра уезжать?

— Да, — повторил Уэсли.

— Когда будешь рубить клен, можно уронить его на вывеску?

Уэсли так и замер в звездном свете.

— Нет, — выдавил он после короткого молчания.

— Мама уже собрала чемоданы. А отец не отступит из-за гордости. Так ты уронишь дерево на вывеску?

— Нет.

— Просто сделай «правильную» насечку.

— Нет, — отрезал Уэсли и добавил: — Ты только поэтому согласилась пойти на свидание?

— Не только. Так ты поможешь? Пожалуйста.

— Нет. Подумай, разве это справедливо по отношению к моему начальству? А к компании-страховщику?

— Думаю, нет. — Отодвинувшись, Анжелика выпрямилась на сиденье. — Мне все ясно. По крайней мере, многое. Отвезешь меня домой?

Обратный путь проделали молча. Но если в первый раз тишина согревала теплом, то теперь от нее веяло холодом. Уэсли высадил девушку у входа в магазин под сенью голого клена.

— Спокойной ночи, — попрощался он.

— Спокойной ночи.

Попивая пиво в гостиничном баре, Уэс размышлял о Спящей Красавице Шарля Перро. Она уколола палец веретеном и уснула на сотню лет; уснули лошади в стойле, уснули сторожевые псы и голуби на крыше… а перед замком вырос серебристый клен, с каждым годом его ветви тянулись все выше, и когда Принц явился на своем «понтиаке», то встретил неожиданную преграду, не предусмотренную сюжетом. Преграду в форме вывески…

Третий день под эгидой серебристого клена выдался погожим и ясным; когда Херб подрулил к обреченному дереву, целехонькие неоновые буквы переливались в лучах восходящего солнца.

— Уэс, на тебе грузовик, а мы с Харрисом займемся нашей дамочкой.

Харрис сбегал в сарай за канатом, Херб тем временем перекинул лебедку через сук. Взобравшись на дерево, Харрис узлом прикрепил один конец каната к стволу, второй привязал к заднему мосту грузовика и подал знак-трогай. Когда трос натянулся до предела, Уэсли выключил мотор и закурил.

До слуха донеслись удары топором по стволу. В зеркале заднего вида отразился Харрис, энергично размахивающий топорищем. Подавшись вперед, Уэсли придирчиво оглядел клен. И внезапно нахмурился. Что-то в облике дерева неуловимо изменилось.

Наконец Харрис отложил топор, Херб велел всем очистить магазин — банальная мера предосторожности, обязательная в любом случае. Сначала из лавки вышли супруги Дельпополо. Следом Анжелика. Семейство выстроилось вдоль дороги. Чуть поодаль маячил Херб.

При первых звуках пилы Уэсли снова завел мотор, не давая канату просесть. Потом дернул ручной тормоз, выбрался из кабины и встал на подножку, косясь на Анжелику, но та была всецело поглощена деревом. Подавленный Уэс отвернулся. Утренний ветерок подхватил легкий треск — предвестник скорого падения. Уэсли забрался в кабину, отжал тормоз и снова натянул канат.

КРАК!

«Ну вот и все, — пронеслось в голове. — Прощай, дерево Спящей Красавицы…»

Внезапно грузовик рванул вперед. В панике Уэсли включил зажигание, поднял ручник и выскочил из кабины. Поздно. С куском каната на шее дерево стремительно падало, и уже никто и ничто не могло этому помешать.

Ему всегда чудилось, что падающие деревья кланяются, словно прощаясь с солнцем, ветром и дождем. Поклонился и клен — в свой звездный час он отдавал должное человеку, норовя упасть в нужном направлении. Но что это…

Клен точно ожил. Отделившись от пня, он дернулся, развернулся…

И пошел?..

Разинув рот, Уэсли наблюдал, как дерево шагнуло в сторону, разнесло вдребезги надпись «БАКАЛЕЯ ДОМИНИКА ДЕЛЬПОПОЛО» и торжественно рухнуло на мостовую.

Дзынь! Болтавшийся на проводах осколок, последний оплот бессмертия синьора Дельпополо, разбился об асфальт. Уэсли нехотя поднял глаза. На Херба было больно смотреть — бригадир обмяк, руки безвольными плетьми повисли вдоль тела. У Харриса отвисла челюсть с налипшей к губе жвачкой. Зато синьора Дельпополо буквально лучилась счастьем, Анжелика улыбалась сквозь слезы. Синьор Дельпополо единственный обрел дар речи и громогласно объявил:

— Ничего страшного, в жизни всякое бывает. А теперь прошу к столу. Доминик Дельпополо угощает, — пригласил он, философски пожимая плечами.

Слишком философски, подумалось Уэсу…

От обилия народу в просторной гостиной сразу стало тесно. Синьор Дельпополо разлил по бокалам лучшее вино из большого кувшина.

— Выпьем, друзья. За прекрасную физическую форму Доминика Дельпополо! — Внезапно он сгреб жену в охапку и поцеловал. — И за мою Маргариту!

Уэсли уставился на хозяина. Из глубин подсознания вдруг сами собой вспыли слова: «В Сицилии я раз подниматься наверх и рубить сук, поэтому знать».

Подошел Дельпополо с кувшином. Уэсли протянул стакан. В следующий миг их взгляды встретились.

— У вас опилки в волосах, — шепнул Уэс.

С лица итальянца сбежали все краски. Он наклонился, понизил голос:

— Пожалуйста, не выдавайте меня. Я не потребую ни пенни страховки. Сам оплачу новую вывеску и куплю вам новый канат. Только не говорите им.

— Хорошо, не выдам. А Хербу скажу, что канат задело пилой.

От этих слов синьор Дельпополо разительно переменился, на губах вновь засияла улыбка.

— Кому еще вина? Пейте, друзья, пейте!

Уэсли ощутил чье-то присутствие за спиной.

— Я видела его ночью через окно, — зашептала на ухо Анжелика. — Он забрался по лестнице и пилил. Но я промолчала. Только так он мог уступить матери и спасти свою гордость.

— Похоже, в Сицилии он был первоклассным дровосеком. Мне таким никогда не стать, — с грустью добавил Уэсли.

Анжелика поманила его на кухню.

— Завтра уезжаешь? — В ее голосе звучала неприкрытая печаль.

Обстановка мало походила на сюжет братьев Гримм, но тем не менее, Уэсли наклонился и поцеловал Спящую Красавицу. На сей раз она проснулась по-настоящему. Как и он.

— Уезжаю, но скоро вернусь.

Поднялись лошади на дворе и стали отряхиваться. Вскочили гончие собаки и замахали хвостами. Подняли голуби на крыше свои головки, огляделись и полетели в поле.

Если вам случится вдруг проезжать через Томпкин-свилль, вы наверняка заметите новую вывеску Впрочем, вопрос бессмертия и имен давно закрыт, да и надпись на ней совсем другая. Место Доминика и Маргариты Дельпополо заняли Анжелика и Уэс.

Хотя лучше бы написали «Спящая Красавица и Принц».

Источники

The Vizier's Second Daughter: New York: DAW Books, 1985

The City of Brass: Amazing Stories, August 1965

Alec's Anabasis: Amazing Stories, March 1977

Time Travel Inc.: Super-Science Fiction, February 1958

The Giant, the Colleen, and the Twenty-One Cows: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, June 1987

Pithecanthropus Astralis: Venture Science Fiction Magazine, August 1969 P R N D L L: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, June 1976 Did you ever see a tree walking?: сетевая публикация

ХУДОЖНИКИ

Manuel Perez Clemente (стр. 2)

Gray Morrow (стр. 143, 148, 172, 187)

Stephen Fabian (стр. 204)

Paul Orban (стр. 266)

Duncan Eagleson (вкладка на стр. 273)

СОДЕРЖАНИЕ

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ВИЗИРЯ

Литературно-художественное издание

Роберт Янг АНАБАСИС ВО ВРЕМЕНИ

Фантастика

НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ

Редактор А. А. Л отаре в

Художественный редактор И. Телегина

Корректор Ш. Монгуш

ИБ№ 791-84

Подписано в печать 01.05.14. Формат 70 х 108 1/32. Бумага Ксерокс. Печать цифровая. Гарнитура Тип Таймс.

Усл. — печ. л. 17,03. Тираж 20 экз. Заказ № 177–273.

Издательство «Бригантина» 07500, г. Ясноград, ул. Р. Сикорски, 17.

Отпечатано в типографии Института Неточных Наук 01230, г. Орлиноозерск, ул. Придубравная, 18.

Примечания

1

Недд — ароматическая смесь из амбры, мускуса и алоэ.

2

Сикбадж — маринованное мясо, традиционное блюдо арабской кухни.

3

Керри Нейшн — ярая сторонница Сухого закона. Свою позицию выражала весьма агрессивно, громя топором барные стойки.

4

Стадия — не имевшая точного значения единица измерения расстояния в древнем мире. Варьировалась от 170 до 230 метров.

5

Парасанг — персидская миля, приблизительно равна семи километрам.

6

Иосиф Аримафейский — иудейский старейшина, в гробнице которого был погребен Иисус Христос.

7

Клич людоеда-великана из сказки «Джек и бобовый стебель».

Content

Янг Роберт Франклин Анабасис во времени

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ВИЗИРЯ

Пролог

I. Дуньязада появляется

II. Ифрит

Ill. Занавес

IV. Джон Д. Рокфеллер и тридцать девять разбойников

V. Птица-мать

VI. Форт-Нокс

VII. Гульи

VIII. Медный город

IX. Али-Баба

X. Супер-джинн

XI. Ротонда

XII. Ид-Димирьят

XIII. Печать Сулеймана

XIV. Церебралитики

XV. Первая любовь

XVI. Дуньязада удаляется

Эпилог

МЕДНЫЙ ГОРОД

1. ПОХИЩЕНИЕ

2. ИФРИТ

3. ЗАНАВЕС

4. МЕДНЫЙ ГОРОД

5. ИД-ДИМИРЬЯТ

6. ПЕЧАТЬ СУЛЕЙМАНА

7. ДУНЬЯЗАДА

АНАБАСИС ВО ВРЕМЕНИ

I. Кунаке

II. Сарайи

III. Танатос

IV. Поединок во времени

V. Погоня

VI. Дождь

VII. Воссоединение

VIII. Снег

IX. Земная Афродита

X. Апология

XI. Александр Несравненный

КОРПОРАЦИЯ «ПУТЕШЕСТВУЙ ВО ВРЕМЕНИ»

ВЕЛИКАН, ПАСТУШКА И ДВАДЦАТЬ ОДНА КОРОВА

ПИТЕКАНТРОП АСТРАЛИС

П ЗХ Н Д ПП

ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ВИДЕЛИ ШАГАЮЩЕЕ ДЕРЕВО?

Источники

Примечания