ИЛЬЯ ШНЕЙДЕР

ЗАПИСКИ СТАРОГО МОСКВИЧА

В этой книге автор делится воспоминаниями о своих встречах с выдающимися людьми, со знаменитыми артистами, деятелями искусства.

На фоне Москвы дореволюционной и послеоктябрьской проходят, либо в коротких эпизодах, либо в обширных воспоминаниях, А. В. Луначарский, Г. В. Чичерин, В. А. Аванесов, В. В. Маяковский, А. К. Глазунов, Ф. И. Шаляпин, К. С. Станиславский, Анна Павлова, Айседора Дункан, Е. В. Гельцер, А. В. Нежданова, А. Д. Вяльцева, Н. В. Плевицкая, Лина Кавальери, А. Н. Вертинский, Макс Линдер и другие.

Илья Шнейдер известен читателю как автор другой книги воспоминаний — «Встречи с Есениным», вышедшей в издательстве «Советская Россия» в 1966 году.

Моей сестре

Еве Ильиничне Полонской-Андреевской

ВВЕДЕНИЕ

В жизни каждого человека наступает такая минута, такое мгновение, с которого начинается определенный этап, новый поворот в жизни, но сам он об этом еще не знает. Лишь годы спустя он вспоминает минуту, с которой начался или был связан этот поворот.

В начале девятисотых годов наша семья жила в одном доме с Художественным театром. Целыми днями мы с младшей сестренкой копали лопатками снег и песок напротив артистического подъезда.

Мимо нас проходили Лев Толстой, Максим Горький, Чехов, Леонид Андреев, Бунин, Скиталец, Телешов, Станиславский, Немирович-Данченко, но… мы их не знали.

Зато когда распахивались огромные двери сценических «карманов», мы бросали лопатки и устремлялись вслед уносимым декорациям: статуе Помпея из «Юлия Цезаря», изразцовой печке из «Мещан» и вратам Архангельского собора из «Царя Федора Иоанновича», провожая их до самых декорационных сараев.

Несколько лет спустя, уже подростком, я стоял против того же артистического подъезда, когда в ворота, звеня бубенцами, въехала тройка… Я не знал, что в ворота вместе с тройкой вошло то, что через годы изменит мою судьбу и подхватит ее на десятилетия. Как сейчас помню ярко-малиновую бархатную обивку сиденья саней и спинки, увенчанной серебряными кренделями. Тройка остановилась. В санях сидели мужчина и какая-то поразившая меня женщина. Они держались за руки, смотрели друг другу в глаза и улыбались. Он — смущенно и с застывшим вопросом в прекрасных глазах. Она — восторженно и как бы пораженная. Ее едва сдерживаемая улыбка вот-вот, казалось, готова была рассыпаться смехом. Мужчину я знал. Это был Станиславский. Тройка стояла. Они спохватились, быстро поднялись и скрылись в подъезде. Дверь тотчас же снова открылась, и из нее вышли два актера. Один, оглянувшись назад, сказал:

— Айседора Дункан…

Это имя я знал. В газетах писали о приезде знаменитой «танцовщицы-босоножки». На улицах были расклеены большие афиши о гастролях Дункан.

Лишь много лет спустя, когда я уже руководил школой Айседоры Дункан, мне привелось от самой Айседоры узнать, о чем говорили в санях Станиславский и Дункан и почему он улыбался так смущенно, а она восхищенно…

Я работал в одной редакции вместе с человеком, которого видел каждый день, которого, казалось, хорошо знал, но о котором, как потом выяснилось, я не знал ничего, потому что не знал самой важной и значительной стороны его жизни. Несколько лет спустя мы случайно столкнулись с ним на гребне революционной волны. Я не знал, что с этого мгновения в мою жизнь будет заронена искра, которая через годы озарит ослепительным светом мое пробудившееся сознание.

Спустя время имя этого человека, отдавшего всю свою жизнь революционной борьбе, я увидел среди имен ближайших соратников Ленина.

Мы жили в одной стране, даже в одних и тех же городах с величайшими людьми нашей эпохи, но мы… их не знали, мы, дети «третьего сословия» Российской империи, дети обывательской интеллигенции, юноши и девушки, жившие на полстолетия позже Герцена и Огарева и духовно отставшие от них на столетие, юноши и девушки, далекие от философских и политических проблем, и не только мы, но и взрослое поколение этих классов, уже полноправно вступившее в жизнь.

Спустя годы, в темную осеннюю ночь, протянувшуюся в черноте московских переулков, я подходил к слабо освещенной Арбатской площади, когда грянул и повторился в раскатах выстрел из пушки…

Лишь годы спустя сама расцветающая жизнь нашей Родины, наше обогащенное самосознание рассказали нам о всем величии того первого выстрела в Москве, слившегося с громом пушек крейсера «Аврора», который возвестил начало новой эры — эры Великой социалистической революции.

ГЛАВА I

Сто лет проживешь или только десяток,

Воистину век человеческий краток…

(Низами. «Искандер-Нэмэ»)

1

Коронация Николая II. — Через 50 лет в Оружейной палате Кремля. — Памятник Наполеону в Москве.

Мы жили у самой Страстной площади, в доме графа Васильева-Шиловского. Ранним майским утром отец разбудил меня и помог быстро одеться. Он взял длинную скамейку, и мы вышли двором на площадь. На улицах было мало народу. Утренний воздух, еще не прогретый солнцем, холодил щеки и слабо шевелил флаги, развешанные на всех домах. Только что политая булыжная мостовая слегка дымилась… Я шел и рассматривал висевшие на стенах разноцветные стаканчики, укрепленные проволокой на деревянных звездах и на больших буквах «Н» и «А» (инициалы царя и царицы).

Вчера вечером эти фонарики поразили меня невиданными огнями. Вместе с ними горели плошки, разложенные на каменных тумбах вдоль панелей.

Сегодня стаканчики холодно поблескивали молочно-белым и темным стеклом. Железные плошки так и остались на тумбах и подернулись пленкой застывшего сала.

Откуда-то сразу, со всех сторон, площадь наполнялась людьми. Отец поставил скамью посредине площади. Сзади нас была часовня Страстного монастыря, уже сиявшая через раскрытые двери мигающими огнями свеч. Прямо против нас через дорогу на Тверском бульваре серел памятник Пушкину, около которого наша няня каждый день садилась на желтую скамью, а мы принимались готовить пирожки и котлеты из влажного красноватого песка.

Отец поставил меня на скамейку, велел никого на нее не пускать и собрался сходить за моими сестрами. Я же был занят совсем другим. Никогда еще не видал я столько торговцев с корзинами, наполненными узкими и длинными «фунтиками» из красной, синей и зеленой бумаги. Я хорошо знал, что в каждом «фунтике» хрустящие коричневые комочки зажаренного в сахаре миндаля. У старушки, торговавшей на низком стульчике около наших ворот, всегда лежало в ящике несколько таких пакетов. Получить любой из них можно было, имея только две копейки. Иногда мне приходилось ограничиваться маленькой коробочкой с вклеенным в крышку стеклышком. Под ним были уложены крошечные сахарные яички всех цветов, похожие на драже, которыми мы наполняли елочные бонбоньерки. Коробочки стоили вдвое дешевле.

Такое множество «фунтиков» я видел впервые. Кто же сможет все это купить?

Отец, проследивший за моим взглядом, молча отошел от скамьи. Я видел, как он одной рукой взял из корзины горсть пакетиков, а другой протянул серебряную монету. Я следил, как он возвращался, пробираясь через густую уже толпу, и тут только заметил, что вся наша скамейка занята стоящими на ней людьми, а я отодвинут на самый край.

Вдруг все зашумело и задвигалось. С Тверской понеслось воющее и приближающееся «ура-а-а…». Я еще вчера знал, что сегодня утром пойду с отцом «смотреть царя». От няни я знал, что «царь обедает только пирожными и шоколадом» и что он «от стула к стулу на тройке ездит».

Оттолкнув кого-то, отец вскочил на скамейку и поднял меня на руки. И было уже время. Из Тверской на площадь выливалось что-то удивительное, сверкавшее золотом, серебром, звездами, огнями драгоценных камней и горевшее на солнце переливами ярких муаровых лент, снежно-белых султанов и гроздьев колыхавшихся перьев. Все это передвигалось на прекрасных лошадях, медленно переступавших цокающими копытами и мелькавших белыми забинтованными бабками стройных ног.

— Смотри, вон царь на белой лошади, — сказал отец и поднял меня выше.

Мой взгляд скользил по блестящей кавалькаде королей, владетельных герцогов и принцев, съехавшихся на коронацию, и вместе с великими князьями, послами и министрами как бы плывшей сплошным потоком между берегами из обнаженных людских голов.

Я увидел белого коня и на нем, как мне показалось, очень бледного маленького человека с рыжевато-золотистой бородкой. На нем был мундир густого темно-зеленого цвета, также сиявший золотом, звездами, орденами и голубизной широкой ленты. Я ничего тогда не знал, ничего не понимал, но это было моим первым сильным впечатлением, и вся эта картина ярко отпечаталась в моей памяти.

— Почему царь бледный? — спросил я отца, не сводя остекленевших, расширившихся глаз с кавалькады, уже поравнявшейся с нами.

— Ура-а-а-а… — с новой оглушительной силой зазвенело уже вокруг нас, и я сам не услышал своего голоса.

Наклонившись к плечу отца, я снова спросил пересохшими и как бы слипшимися губами:

— Почему царь такой бледный?..

Отец кивнул головой, и в этот момент я увидел, как ехавший рядом с царем человек, в одежде, сплошь усеянной полосами из золота, наклонился к царю и что-то сказал ему. Мне показалось, что царь стал совсем белым…

Он тронул поводья, лежавшие в одной руке, и выехал немного вперед из окружавшей его свиты…

— Ура-а-а-а… — катилось дальше, как клокочущий, прыгающий по камням поток, уносившийся уже вниз по Тверской к Кремлю.

Дома за обедом отец сказал:

— Царь ехал бледный… Видно, боялся покушения и не хотел выезжать из свиты… Даже он, — отец ткнул пальцем в мою сторону, — спросил меня: «Почему царь бледный?».

Это было в начале мая 1896 года.

В начале мая 1946 года я стоял у кремлевской стены Александровского сада, в котором уже начинали робко зеленеть деревья и только трава, ожившая еще под снегом, поднялась густо и смело. Мы с женой и с другими экскурсантами ждали, когда нашу группу пропустят через дверцу в кремлевской стене, чтобы почти сразу очутиться в Оружейной палате.

В ней стояла та почтительная тишина, которая всегда бывает в местах, где вас молчаливо обступает прошлое и где вещи, беззвучно рассказывая о себе, разрывают дымку столетий, развертывая перед вами картины, вызывающие образы людей, владевших этими вещами или прикасавшихся к ним.

Время от времени слышались шарканье и шорох многих ног, когда одна из групп проходила от витрины к витрине. И снова нависала тишина, которую не нарушали монотонные голоса экскурсоводов, приглушенно звучавшие, как стук падающих капель или тиканье часов…

Мы подошли к большой витрине, за стеклом которой стояли какие-то люди без голов. Это были коронационные мундиры и платья русских царей и цариц, надетые на манекены. Прямо передо мной стоял манекен, странно наклонившийся вперед на своих ногах, одетых в узенькие брючки. Выгоревший, жухлый, линялого тускло-зеленого цвета офицерский мундир обхватывал туловище манекена со впалой грудью. Горловина воротника, на котором виднелось лишенное блеска золото, была заткнута смятым фуляром. От наклона пустые рукава мундира выдались вперед, и от этого, и от самого наклона весь манекен выражал не то угодливость, не то растерянность, в которой он как будто недоумевающе спрашивал: «Позвольте, а где же моя голова?..»

«Коронационный мундир Николая II» — коротко поясняла табличка.

Так вот он, лишенный золота, звезд, андреевской ленты и красок пышный мундир, в который 50 лет назад, расширившись, впились мои детские глаза, когда я в волнении сжимал в руке позабытые пакетики с засахаренным миндалем, медленно поворачивая голову вслед «белому царю», начинавшему свое царствование…

Вот он, мундир, на котором в Успенском соборе скрестились взоры тогдашних властителей мира, мундир, равнодушно провисевший в дворцовых шкафах и простоявший в витрине Оружейной палаты под взрывы «Петропавловска» и разрывы цусимских снарядов, под преступную стрельбу «Кровавого воскресенья» у Зимнего дворца и Ленские выстрелы, пробудившие всю Россию, под уханье германских «Берт» и залпы русских орудий, которым не хватало снарядов, под пулеметный и пушечный благовест, возвестивший приход Октября, под пальбу осажденного Царицына и орудийный гром Сталинграда…

Я оглянулся на что-то белое, возвышавшееся позади меня. Это была большая, из белого мрамора статуя Бонапарта. «Великая армия» везла в своем обозе этот огромной тяжести монумент, чтобы установить его на одной из московских площадей.

Когда Наполеон сел в кибитку с Коленкуром, чтобы обогнать остатки своей отступающей армии, статую сразу же бросили где-то под Москвой, и она заняла бесславное место в углу Оружейной палаты.

И все же какой величественной выглядела даже она перед этим манекеном с просительно протянутыми вперед рукавами, с его узенькими брючками и недоумевающей позой, олицетворяющей прежнего носителя мундира, не понявшего даже прихода революции и высокомерно встретившего первых ее вестников.

2

Дом князя Пожарского. — «Под сводами» 3-й гимназии. — «Козел». — Случай с прокламацией. — Налет на министерскую карету. — Русско-японская война.

Московская кондитерская фабрика Эйнем выпускала шоколад, в обертку которого вкладывался кусок блестящего картона с многокрасочной репродукцией из серии «Старая Москва». На одной из них был изображен Кузнецкий мост в начале XVII столетия: среди зеленых лужков течет тихая Неглинка. Через нее перекинут деревянный мост, около которого приткнулись две убогие кузницы с пылающими горнами. От моста в гору убегает проселок, облепленный с двух сторон избами и деревянными постройками. И только на самом верху, с левой стороны, одиноко высится желтое каменное здание с куполом и флагом над ним. Это дом князя Пожарского. Он простоял столетия, много раз перестраивался, потерял все прежние очертания и сохранил лишь полуподвальный этаж с большими нависшими сводами. В годы моего детства это был большой двухэтажный дом, принадлежавший казенной 3-й гимназии. В таком виде он простоял до революции, и на его месте сейчас поднимается внушительное и красивое здание Центрального клуба Министерства внутренних дел с магазином «Гастроном» в первом этаже.

Вся внеклассная жизнь 3-й гимназии кипела «под сводами». Этот термин вошел в быт гимназии, и «под сводами» проходила часть дня всех учеников, от приготовишек до восьмиклассников. Туда после звонка, возвещавшего об окончании урока, неслись по железным лестницам с нарастающим гулом и гамом детские и юношеские фигурки в серых форменных костюмах, перетянутых черными поясами с начищенными металлическими пряжками и надписью «МЗГ». «Под сводами» проводились большие и маленькие перемены между уроками, отдельные длинные коридоры там были отведены под гардероб, где рядами висели серые гимназические шинели с серебряными пуговицами и синими петлицами, обшитыми белым кантом. Там же была тайная курилка и там же за бывшей длинной партой, покрытой чистыми простынями, в большую перемену торговал булочник от Филиппова.

С 3-го класса мы зубрили латынь, с первых классов начинали «русскую историю», переходя потом из года в год на «древнюю», «среднюю» и «новую». Из-за этого в детских головах оседала какая-то историческая каша, так как в первые годы учения мы были убеждены, что сначала была древняя Русь, затем Греция, Рим, а потом уже средние века и все остальное. Только позднее все утрясалось в наших вихрастых головах, и мы не удивлялись больше тому, что Иван III слал послов в Европу, которая тогда ведь, как нам казалось, еще не начинала своего существования.

Среди классных надзирателей, ходивших в темно-синих форменных сюртуках с золотыми пуговицами и золотыми же поперечными погонами, был худой и высокий, немного кривоногий, чахоточный и добрый человек с козлиной бородкой, которого мы беззлобно звали за глаза «Козлом». Поймав нас в чем-нибудь, он больно ухватывал костлявыми пальцами руку провинившегося, шипел, делал страшное лицо и таращил большие голубые глаза с кровяными прожилками, а мы улыбались, да и сам он не выдерживал долго своего грозного, как ему казалось, облика. Он прощал нам все.

Черносотенцы убили в Москве либерального деятеля доктора Иоллоса. Москва была взволнована этим убийством. С фабрик и заводов глухое брожение перекинулось в университеты, в гимназии и в реальные училища. Похороны Иоллоса грозили вылиться в демонстрацию, к которой призывали распространяемые листовки и прокламации. Стащив у матери желатин и сахар, мы с моим другом Ишлинским купили глицерину и в крышке от жестяной коробки с печеньем смастерили гектограф. Написав такими же чернилами призыв бросать занятия и идти всем на похороны, мы отпечатали штук пятнадцать таких «прокламаций» и пробрались в гимназию за полчаса до начала занятий. Разделив листовки, мы, дрожа от страха, побежали в разные стороны, расклеивая их на ходу гениально простым способом — плюнув на стену и прихлопнув затем листовку ладонью.

Завернув за угол «под сводами», я звонко шлепнул по первому экземпляру «прокламации» и не успел отдернуть руку, как она оказалась зажатой в костлявых клещах «Козла».

Бросив взгляд на листовку, он побледнел и буквально затрясся. Сорвав бумажку и смяв ее, он хриплым шепотом спросил меня:

— Есть еще?

Я молча вынул остальную литературу. Я знал, что меня ждет «волчий билет», то есть исключение из гимназии без права поступить в другую. «Козел» дрожащими руками совал листовки по своим карманам. Потом схватил меня за плечи и сделал страшное лицо. Но на этот раз он не играл и не лепил грозного облика. Лицо его стало страдальческим…

— Что вы сделали, что сделали… — прошептал он и, всхлипнув, слегка подтолкнул меня, — идите, идите.

Тяжело дыша и согнувшись, он побрел от меня, везя свои костлявые и немного кривые ноги…

Недоумение, с которым было встречено назначение министром просвещения генерала Глазова — бывшего военного министра, перешло в тайный ропот и недовольство, но открытые протесты еще не прорывались.

Вдруг дирекция нашей гимназии забегала и засуетилась. Министр едет в Москву и посетит нашу гимназию… Началась муштровка по всем линиям — от литературы до уроков фехтования и внешнего вида гимназистов. Проводились пробные уроки, натаскивались юные декламаторы, в актовом зале бились на рапирах в проволочных скафандрах две пары лучших фехтовальщиков…

Наконец, во двор гимназии вкатилась карета. Министр приехал. Все были выстроены в актовом зале, а часть в коридоре перед входом в зал. Мой класс стоял в коридоре. Министр шел, потряхивая жирно блестевшими золотыми макаронниками генеральских эполет, в ритм с которыми подрагивали его жирные щеки. Он странно приседал на ходу сразу обеими толстыми ногами, как бы оправляя обширные шаровары, по бокам которых пролегла полоса пурпура, перешедшая с тоги римских сенаторов на лампасы генеральских штанов.

Нас ввели в зал вслед за министром, грузно опустившимся в низкое золоченое кресло, над которым в раме висело что-то сплошь черное. Это был вырезанный когда-то из классной доски кусок, вставленный под стекло в позолоченную раму.

На черном фоне белели какие-то извилистые линии, проведенные мелом. Бронзовая табличка на раме объясняла, что Николай II, «в бытность — наследником, посетил Московскую 3-ю гимназию и собственноручно начертал» заново исследованное им устье Амура. Может, Николая II манили лавры Петра I, избранного во Французскую академию за «Мемуар о Каспийском море», но известно, что поездка наследника на Дальний Восток ознаменовалась тогда непристойным инцидентом, когда какой-то японец ударил наследника палкой по голове…

Фехтовала младшая, более слабая пара. Им даны были точные указания: когда, кому и каким выпадом быстро нанести поражение, чтобы не утомлять министра и дать возможность блеснуть парой фехтовальщиков из старших. Но малыши увлеклись и, позабыв все инструкции, яростно нападали друг на друга, пока министр не сделал знака пальцем, прекратившего показ фехтования. В этот же день обоим «дуэлянтам» была устроена «под сводами» тяжелая «темная».

Когда все закончилось и министра торжественно повели на завтрак, к нам подошла группа старших:

— Эй вы, у кого есть перочинные ножики?

Нащупав в своих карманах ножики, мы благоразумно молчали. («Свяжись с ними, отнимут, и баста!»)

— Ну что же? Есть ножи? Хотите получить хорошие ластики?

Мы пододвинулись.

— У главного подъезда стоит карета министра. Кучер спит на козлах. Идите, у кого есть ножи, и нарежьте себе сколько угодно с задних колес красной резины… Но, если разбудите кучера, то… — дальше следовал хорошо нам понятный жест.

Мы постарались, как надо, набив полные карманы упру-гимн кусочками красноватой резины, чудесно стиравшей карандаш…

Министра провожала на подъезде вся дирекция. Еще более отяжелевший после завтрака, министр вступил на подножку. Карета качнулась набок, потом тяжело осела на рессоры, когда министр опустился на сиденье. Дверцу захлопнули, кучер тронул лошадей и тут же испуганно оглянулся из-за железного грохота, раздавшегося под задними колесами, запрыгавшими оголенными ободьями по булыжнику… В стекле кареты жирным блином замаячило лицо министра. Дирекция раскрыла рты. Кучер онемел и успел только повернуть из ворот на Большую Лубянку.

Карета с новой силой загремела по уличной мостовой. Москвичи шли, удивленно оборачиваясь…

Звуковая обструкция удалась… Министр смолчал, дирекция прикусила язык, меча злобные взгляды и мстя нам мелкими придирками. Только «Козел» облучал нас ласковым взглядом своих голубых глаз и многозначительно покхекивал в кулак, теребивший козлиную бородку…

В хмурый январский день по улицам Москвы понеслись горластые мальчишки с пачками экстренных телеграмм, выпущенных московскими газетами. Япония без объявления войны напала на русскую эскадру в Порт-Артуре. Началась война. На улицах появились патриотические манифестации с оркестрами, трехцветными флагами и портретами царя. Манифестации мельчали изо дня в день, уже без подъема слоняясь по улицам и вызывая обратные чувства. Сонный дворник, дремавший у ворот, вдруг решал разогнать сон, кряхтя шел в дворницкую и снимал со стены засиженный мухами царский портрет, затем вытаскивал два флага и, собрав несколько дворовых мальчишек, выходил с ними на мостовую. Развернув флаги и неся впереди портрет, манифестация двигалась на Тверскую к дому генерал-губернатора (ныне Моссовет). По дороге к ней примыкали какие-то люди. Мальчишки затягивали дискантами «Боже царя храни» и, не получив поддержки, умолкали. Унылые люди, пройдя немного с манифестацией, отставали. Дворник заворачивал шествие обратно.

На улицах замелькали солдаты в огромных черных папахах. Это были мобилизованные, отправляемые в Маньчжурию. Сытинское издательство выпускало множество олеографий, на которых огненные бомбы разрывались среди японских солдат, одетых в белые гетры. На Тверской (улица Горького), в пустовавшей квартире, открылась «Панорама Порт-Артура». За вход брали полтинник. На крошечной сцене, освещенной голубым светом, среди вырезанных из фанеры синих волн, чернели фанерные силуэты военных кораблей. В другой комнате стояло несколько фотоскопов, в которых можно было разглядеть виды Порт-Артура. Публика ходила.

Погиб «Петропавловск». Страна тяжело переживала гибель Макарова, Верещагина. Известный хлыщ и пьяница, будущий русский царь белой эмиграции великий князь Кирилл, находившийся на «Петропавловске», спасся. В Москве тихонько острили про пахучее вещество, которое всплывает. Рабочие по поводу чудесного спасения великого князя говорили:

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Когда Николаю II сообщили о гибели «Петропавловска», он был занят стрельбой по воронам из ружья «Монте-Кристо» через форточку дворцового окна. Царь сказал:

— Я уже знаю…

И продолжал целиться в ворон, испуганно перелетавших с дерева на дерево в дворцовом саду.

Сытин продолжал печатать лубки, на которых русские громили удиравших «макак». Но царская армия терпела поражение за поражением. На сопках Маньчжурии, летом, русские солдаты в белых рубахах и с белыми верхами фуражек, русские офицеры в белых кителях с золотыми пуговицами и погонами были мишенями для японцев, одетых в форму цвета «хаки», сливавшейся с гаоляном.

Куропаткин проповедовал терпение и запасался иконами. Стессель готовился продать по сходной цене Порт-Артур. Адмирал Рождественский вел эскадру к гибели в Цусимском проливе, и японской разведке не надо было следить за ее движением, так как газеты всего мира ежедневно подробно сообщали, где эскадра брала вчера уголь, сколько продлится ее стоянка, и так далее.

Пал Порт-Артур. Отгремел Мукденский разгром. Обывательская Россия ничего еще не понимала. Только волна стачек, прокатившаяся по стране и давшая начало революционному движению, приоткрыла глаза многим.

3

Казнь великого князя. — В бельэтаже Художественного театра. — Раскопки в Кремле. — Арсенал в Армянском переулке. — Манифест. — Сон в руку. — Декабрьское восстание. — Залп по драгунам. — Роковая ошибка. — Каратели.

Был теплый и серый февральский день. Снег густо лежал на мостовых бурой рассыпчатой кашей и казался сухим и теплым, как земля, а не холодным и мокрым… Он круто осыпался в борозды от проезжавших извозчичьих санок, которые, разворачиваясь, раскладывали по мостовым большие и гладкие веера… Я стоял на углу Тверской и Камергерского переулка, когда со стороны Кремля ухнул сильный, глухой и короткий взрыв… Все побежали вниз, к Воскресенской площади. В Иверских воротах, еле пропускавших людские потоки, была давка. На Красную площадь люди вливались, как река, вырвавшаяся из устья на простор моря, но в Никольские ворота уже нельзя было протолкнуться.

— Бомбу бросили… Великого князя убили… В карету генерал-губернатора швырнули… Сергея Александровича, дядю государя, убили, — гудело в напиравшей на ворота толпе.

На другой день вечером я, как всегда, посмотрев из нашего окна в большие, выходившие во двор боковые окна Художественного театра и убедившись, что первый акт кончился и публика уже движется по нижнему фойе, быстро прогремел по лестнице и выбежал на улицу. Без шинели и фуражки я проскочил несколько шагов до первого подъезда театра и, сдерживая дыхание, с независимым видом втерся в толпу, бесшумно двигавшуюся по устланному серым сукном коридору, сквозь раскрытые двери которого виднелся опустевший партер.

Поднявшись по лестнице в бельэтаж, я еле дождался третьего звонка и, нырнув в зрительный зал, пристроился на ступеньках, с трепетом ожидая, когда начнут медленно угасать «сахарницы». Обычно я тревожно поглядывал одним глазом в сторону билетера, но на этот раз не успели иссякнуть светом «сахарницы», как сверху послышалось какое-то сильное шуршание и мимо бельэтажа, залетая в его ряды, стали медленно опускаться в партер какие-то белые крупные лепестки, казавшиеся в полумраке большими бабочками…

Я поймал одну из них… Это был маленький и узкий листок тонкой бумаги, на котором было напечатано:

«4 февраля с. г. казнен великий князь Сергей Романов за преступления против народа»…

Наутро в гимназии произошло нечто удивительное: моему классу и другому, еще более младшему, объявили, что занятий не будет, велели всем надеть шипели и выстроиться парами. Затем нам роздали маленькие деревянные лопаточки, какими едят мороженое, и повели в Кремль.

Там, поодаль от площади Чудова монастыря, где Каляев бросил бомбу под карету великого князя и куда нас не подпускали, мы согласно полученной инструкции копали лопатками снег, сохранивший в Кремле свою белизну, и искали разлетевшиеся во все стороны кусочки тела государева дяди. Я нашел один такой кусочек, и потом мне объяснили, что это часть кисти, примыкающая к большому пальцу, та, которую хироманты называют «холмом Венеры».

Тогда говорили, что куски мозга нашли на крыше Окружного суда. В народе острили:

— Раз в жизни раскинул мозгами Сергей Александрович…

Мой отец, как специалист по костюму, историческому и современному, и автор нескольких учебников по шитью и кройке, имел дела с законодателями мод Полем Пуаре и фирмой Пакена и находился в эти дни в Париже.

Вернувшись в Москву, он рассказал, что у редакции газеты «Le matin» целыми днями стояли толпы народа, пробиваясь к одному окну, где была выставлена обгоревшая задняя ось от кареты Сергея Александровича…

Какой-то французский корреспондент сумел выхватить в суматохе эту «сенсацию» и доставить ее в Париж.

В этот год у меня появились новые друзья и даже родственники — горячие и подвижные мальчики и юноши кавказцы, привезенные с обдуваемого ветрами Апшерона на учебу в Москву.

Молодые бакинцы были приняты в Лазаревский институт восточных языков, при котором существовало учебное заведение с правами гимназии и интернатом.

Бакинцы опасливо взирали на Москву, вращая громадными черными глазами, ежились от мороза в своих форменных черных пальто с золотыми пуговицами и бархатными черными петлицами, обшитыми красным кантом, удивлялись массе снега, бежали на первых порах с любопытством за проезжавшими санями и тосковали…

Тосковали по своему солнцу, по запаху нефти, по плоским крышам, парным фаэтонам, кондитерской Филиппосьянца и по беспокойной бирюзе Каспийского моря, переливавшегося у берегов радужными нефтяными пятнами… Эта огромная тоска по любимому городу, это страдание, стоявшее в полудетских глазах, утихали, когда вскипал жаркий разговор о «парабеллумах», «маузерах», «браунингах», «смит-вессонах», «бельгийских» и уж не помню еще о каких видах револьверов и автоматических пистолетов.

Страсть эта стала мне особенно понятна после того, как я однажды побывал вместе с ними на рождественских каникулах в Баку и, выскочив в теплую новогоднюю ночь во двор, наблюдал, как со всех плоских крыш тысячи людей стреляли в темное южное небо, приветствуя оглушительной пальбой приход Нового года.

Мои друзья явились в Москву не с пустыми руками. Не знаю, на кого они собирались нападать в моей дорогой холодной Москве или от кого думали защищаться, но привезли они целый арсенал разнообразного оружия, которым менялись, вспыхивая в спорах каскадами горячей гортанной речи, поглаживали скрипевшие кожей кобуры и, сурово сдвинув густые брови, просматривали одним глазом на свет черные холодные дула…

Все это богатство, во избежание конфискации институтским начальством, было решено закопать во дворе Лазаревского института в Армянском переулке. Это было сделано еще осенью, и никто из нас не подумал о замерзающей на зиму московской почве, и никому и в голову не приходило предположить, что мы будем бешено разрывать ножами заледенелую землю в дни Декабрьского восстания, когда треск выстрелов и запах пороха пробудит моих бакинцев и струящаяся в них кавказская кровь вынесет их на московскую улицу, захватив и меня в этом потоке.

Но еще продолжалась осень, и до зимы предстояло много событий. Рабочие волновались, снова начались стачки. Позорный мир, заключенный в Портсмуте с обнаглевшей Японией, не помог царскому правительству, не успокоил умов, а, наоборот, разжег русские сердца, хранившие память о геройских русских солдатах, лежавших нескончаемыми рядами на братских кладбищах Маньчжурии и Ляодунского полуострова. Сорок лет не угасало и жило это пламя, возгоревшееся и в наших детских сердцах, пока по всей русской земле не прозвучала, как благовест, весть о том, как Советская Армия, отшвырнув на запад одни вражеские полчища, опрокинула в Тихий океан на востоке другие.

В Москве стояла действительно «золотая осень». Горели на солнце кремлевские купола и омытая прошедшими дождями желто-зеленая листва бульваров… В окнах фруктовых магазинов и на уличных лотках желтели набухшие от сладкого сока крымские груши и уложенные горками гроздья крупного винограда… По улицам плыла свежесть арбузного запаха, под ногами блестели плоские семечки, и у обочин тротуаров лежали розовато-зеленые арбузные корки.

В театрах открылся зимний сезон. Вечера и ночи были холодными. Вдоль длинных рядов извозчичьих пролеток, выстроившихся около театров, уже похаживали «сбитенщики». Они несли за ручки пузатые подвесные самовары с клокочущим сахарным напитком, который разливали в толстые стаканчики, заткнутые за пояс из белого полотенца. Извозчики, обжигая губы, прихлебывали горячий напиток и грели о стаканы закоченевшие пальцы.

На заводах и в университете было неспокойно. Рабочие и студенты волновались. Начались сходки. Под вечер на Моховой (ныне проспект Маркса) перед университетом чернели толпы. В двери безостановочно текли навстречу друг другу людские потоки. От массы двигавшихся людей центральная лестница дала трещину. На площадках стояли дежурные студенты, следившие за порядком и беспрерывно возглашавшие:

— Товарищи, держитесь левой стороны! Не подходите к перилам…

Наверху, в аудиториях, надрывая голосовые связки, сменялись ораторы. Университет гудел. Было жарко… Я спускался по лестнице, когда дежурные стали выкрикивать:

— Товарищи, соблюдайте спокойствие. К университету подходят «охотнорядцы». Боевая дружина — вперед!

Я вышел во двор. Толпа, стоявшая за оградой на Моховой, еще ничего не знала. Вдруг все хлынуло в ворота… На ограде зачернели люди, быстро через нее перелезавшие. В несколько минут мостовая опустела, сиротливо поблескивая валявшимися и потерянными при бегстве галошами и даже парой зонтов… Черносотенцы пополняли свои ряды охотнорядскими мясниками, выходившими на улицы с орудиями производства: на поясах у них висели огромные ножны, в которых торчали разных размеров ножи для резки мяса… «Охотнорядцы» к университету не подошли…

Я поднялся по Тверской к Страстной (Пушкинской) площади и, миновав памятник Пушкину, углубился в бульварную аллею, в центре которой около оркестровой раковины шел большой митинг. Еще проходя по площади, я вспомнил сегодняшний сон: я бежал по этой площади к монастырю в ужасе от нарастающего топота казачьих лошадей… Как всегда во сне, спасаясь от какой-то погони, вдруг ощущаешь, что ноги немеют, приковываются к земле и передвигать их ты больше не можешь. Меня настигал казак, я уже чувствовал за собой сиплое лошадиное дыхание, и вдруг нагайка резанула меня по плечу…

Это, конечно, было под впечатлением всех последних дней, когда на улицах, где люди стояли кучками и густо двигались по тротуару, вдруг раздавался крик:

— Казаки, казаки!..

И сразу все пустело, люди забегали во дворы, в подъезды, в магазины или, растерявшись, мчались вперед под нараставший сзади тревожный цокот несшихся лошадей, дикие возгласы казаков, хлест нагаек и вскрики обожженных ударами людей.

Я не успел еще дойти до черневшей толпы, как все ринулось мне навстречу с воплями:

— Казаки, казаки!..

Свернув на боковую дорожку, я бежал вместе со всеми обратно к площади, когда услыхал глухой топот лошадей, мчавшихся по песчаному грунту бульвара.

Я бежал, как бежал ночью во сне, и не разбирал, во сне ли это или действительно я бегу по темной площади к жарко сияющим и трепещущим огням часовни.

Казаки звонко неслись уже по площади… Ноги немели и подгибались, как во сне. И вдруг меня обдало теплым и мокрым дыханьем, кто-то крякнул и промчался мимо меня…

Левая рука моя повисла, в плече стало горячо, и боль стала пронизывать плечо.

Я вбежал в часовню… Черная монашенка спокойно и бесшумно гасила ставшие мягкими от жары, согнувшиеся тонкие свечи, тихо вынимая их из гнезд в больших паникадилах и собирая в другую руку.

Это было в октябре, за несколько дней до того, как царь издал манифест, «даровавший России конституцию и гражданские свободы»…

Мы не знали тогда, что в эти дни великий русский композитор Римский-Корсаков писал в одном из своих писем из Москвы про манифест царя:

«Что бы ни случилось, все это ложь и выдумка…»

Но мы поняли это сами в тот же день, 17 октября, когда опять на той же Тверской двигались тысячные толпы, расцвеченные множеством красных полотнищ, которые все отрывали от трехцветного царского флага…

Перед домом генерал-губернатора, на двух высоченных фонарях, поднимавшихся на уровень многоэтажного дома, рабочие-верхолазы, без всяких лестниц, укрепили эти красные флаги.

И снова в день «дарования свобод» раздались предостерегающие крики:

— Казаки, казаки!..

Снова зазвенели подковы скачущих казачьих лошадей, снова засвистели ременные со свинцом нагайки, снова понеслись леденящие вопли избиваемых людей, и из Тверской части вынеслась на медно-рыжих лошадях пожарная команда, развернувшаяся перед домом генерал-губернатора и быстро установившая около фонарей длинные лестницы, по которым, как золотые жучки, поползли вверх в своих касках Пожарные — снимать развеваемые октябрьским ветром символы свободы…

Зимой разразилась всеобщая забастовка. Москва, замкнувшаяся, притихшая, еще не все понимающая, замерла. Погас свет, водопроводные краны и раковины в квартирах стояли сухими, не гудел и не громыхал трамвай, умолк болтающийся на проволоке колокольчик конки. Закрылись магазины, театры, телеграф, почта… Улицы опустели. Потом прокатились первые одиночные выстрелы, а за ними забухали пушки…

Началось Декабрьское восстание.

И странно — улицы оживились! Народ, много женщин, мальчишки, обуреваемые любопытством и тревогой, толклись на улицах. В центре было сравнительно спокойно. Только на Неглинном проезде к дому Шугаева, откуда стреляли дружинники, подвезли артиллерию и в упор выстрелили прямо в стены дома. Мы побежали посмотреть, что стало с домом. На Неглинном я увидел первую баррикаду: посреди мостовой лежал вагон конки, около него два срубленных молодых деревца и сорванный почтовый ящик.

Что мы знали тогда? Ведь в Москве, в те декабрьские дни, было воздвигнуто множество баррикад! И не таких, как на Неглинном. Но тем не менее и здесь завязалась жаркая стычка, о которой Горький, ее очевидец, писал: «…сейчас пришел с улицы. У Сандуновских бань… идет бой. Хороший бой!..»

В стенах дома Шугаева зияли черные большие пробоины. У ворот дома толпилось много татар. Часть их складывала в воротах какие-то домашние вещи. Дом был населен преимущественно татарской беднотой.

Вдруг резко и совсем близко хлопнули винтовочные выстрелы. Мы бросились в Кисельный переулок. Выстрелы продолжались и приближались, но стрелявших мы не видели.

Подбежав к какому-то подъезду, мы дернули дверь со стеклами и золотой решеткой, но она была заперта. Что-то взвизгнуло, как нож по тарелке… Я увидел, как слева, около подъезда, от овальной белой эмалевой вывески с синей надписью «Зубной врач» и какой-то фамилией отскочил большой кусок эмали, обнажив темное железо и оторвав половину фамилии…

Мы застучали кулаками в стекло. В нем показалось лицо горничной с белой крахмальной наколкой на волосах. Она отрицательно покачала головой и зло на нас посмотрела. Гофрировка ее еще продолжала покачиваться. Мы забарабанили сильней, наколка поползла книзу, заворчал ключ, и спасительную дверь открыли. Нас провели к черному ходу через комнату, где сильно пахло креозотом и где на круглом столе, накрытом бархатной скатертью, были разложены журналы.

Выбежав во двор, мы сразу забыли о выстрелах, тем более что на улице стало опять тихо. Бежать к Чистым прудам, чтобы посмотреть на расстрелянное из пушек здание реального училища Фидлера, было далеко.

Пробежав по Тверской, где было людно, мы вернулись домой, слыша по дороге сильную стрельбу. Говорили, что на Пресне идет настоящий бой и что там сражаются какие-то большевики.

Мы с бакинцами решили, что настала пора действовать. Добыв из ямы во дворе Лазаревского института в Армянском переулке драгоценный клад и вооружившись тяжелыми револьверами, мы растерянно смотрели друг на друга, не зная, что же делать дальше. Нам помог случай в лице взрослого студента-кавказца, обещавшего свести нас туда, где мы сможем, как он сказал, «пострелять»…

Безумные мальчики, почти дети, не вдохновляемые какими-то убеждениями, не понимающие даже смутно всего происходящего, а только движимые романтикой слова «революция» и манящей ослепительной перспективой, где пылало другое слово «республика», мы, не ведая того, прошли дорогами смерти через московские улицы к оркестровой раковине Тверского бульвара, куда привел нас студент с парабеллумом под шинелью.

Мы прилипли к задней стороне раковины. Прямо против нее стоял фисташкового цвета дом градоначальника. Его глухие железные ворота были закрыты. Мостовая около градоначальства была перегорожена деревянными козлами. Проезд тут был закрыт. У ворот на часах стоял спешенный драгун с короткой винтовкой, висевшей у него за спиной. Осторожно выглядывая, мы наблюдали… Студент шепотом, выпуская пар яркими губами, учил нас одному и тому же:

— Не стреляй, потому что имеешь, наконец, револьвер в своей руке. Понимаешь? Не стреляй… Пуля возьмет, пойдет гулять на воздух… Понимаешь? Клади дуло вот так или так.

Он крепко клал дуло револьвера на свой вытянутый указательный палец другой руки, потом перекладывал дуло на рукав шинели, повыше запястья, и, щуря один глаз, целился…

— Понимаешь? Так стреляй…

Мы повторяли движения, бледные от ожидания и бившей нас внутренней дрожи, и время от времени посматривали на часового. Вдруг часовой нажал, по-видимому, кнопку электрического звонка на деревянных козлах, стоявших около него, потому что мы услышали дребезжащий звон. Ворота раскрылись, и оттуда медленно выехал взвод драгун, поворачивая по бульвару к Никитским воротам.

Не знаю, был ли наш студент дружинником, принадлежал ли он к какой-либо революционной партии, действовал ли он по заданию или побуждаемый горячей кавказской кровью, как и мои бакинцы, но, увидев выезжавший взвод, он заволновался:

— Эх, понимаешь, упустили… Поехали на Пресню… Эх, понимаешь, надо было сразу… Теперь будем ждать.

Мы замерзли. И вдруг снова задребезжал звонок. Студент положил дуло парабеллума на рукав и серьезно взглянул на нас:

— Мальчики! Понимаешь, если мы не убьем, нас сейчас убьют… Стреляй хорошо. Выстрели — отбегай назад, сюда прячься… Он высунулся за раковину, прицелился и выстрелил. Мы, позабыв все инструкции, вырвались из-за дощатого укрытия и беспорядочно дали несколько выстрелов.

Взвод драгун был в раскрытых воротах… Одна лошадь, прянув, вынесла драгуна из ворот и поскакала к площади. Другая дыбилась впереди без седока. Один драгун лежал на снежном тротуаре. Студент крикнул нам:

— Мальчики, бегите! — и выстрелил.

Мы вбежали в проезд, находившийся сзади раковины и выходивший на мостовую бульвара. По бокам проезда стояли два каменных сооружения наподобие иконостасов — с большой иконой на каждом. В глубине проезда виднелась церковь. Мы бежали все дальше, сворачивая в переулки. Студент остался и стрелял… Мы его не знали и никогда больше не видели.

Каждый раз, когда, спустя годы, я проходил мимо здания Камерного театра (ныне театр имени Пушкина), выстроенного рядом с этим проездом, я смотрел на сохранившиеся еще тогда каменные иконостасы и вспоминал нашего горячего и храброго командира, вдруг увидевшего наши побледневшие детские лица и строго отославшего нас обратно в жизнь, оставшись, быть может, один на один со смертью.

На другой день я с моим значительно более старшим другом, которого все называли Соедичем, опять улизнул на улицу. Мы шли по шумевшей Тверской к Страстной площади, Соедич был в офицерской форме прапорщика.

На площади было людно. Одни, подняв головы, смотрели на колокольню монастыря, где виднелся тупорылый пулемет, другие скопились у памятника Пушкину и на углу возле аптеки.

В центре площади стояли два орудия, повернутые дулами в ту часть Тверской, которая вела к Александровскому (ныне Белорусскому) вокзалу. Около пушек стояли солдаты и похаживал офицер. Совсем близко к орудиям, против их жерл, толпилось много женщин в платочках и шалях. Кто-то из них засмеялся. Солдаты поглядывали на них миролюбиво и перекидывались словами…

— Неужто станете в нас стрелять? — пряча подбородок в платок и прихорашиваясь, спрашивала какая-то черноглазая.

Солдаты потопывали замерзшими ногами… Офицер продолжал похаживать взад и вперед. Женщины придвинулись ближе. Морозило.

Вдруг послышался быстро приближающийся звон колокола, и на площадь с Тверской влетели две длинные конные линейки пожарной команды. На последней линейке развевался красный флажок…

Площадь зачернела от людей, бросившихся со всех сторон навстречу пожарным и восторженно кричавших «ура», приветствуя красный флаг и переход пожарных на сторону революции.

Разбрасывая снег, богатырские лошади пожарной команды промчали линейки вокруг площади и остановились. Пожарные соскакивали со своих деревянных диванов на площадь. К ним устремились люди… Нам было плохо видно, что там происходит, но внезапно люди ринулись в разные стороны, послышался какой-то сильный шуршащий и длительный звук, и кверху взметнулась взлетевшей ракетой светлая стеклянная струя… Включив брандспойты в уличные колодцы, пожарные ударили по толпам сильными ледяными струями…

Все это произошло быстро, почти мгновенно. Люди, спасаясь от обжигавших их на морозе и сбивавших с ног крепких водяных жгутов, бежали через площадь прямо к пушкам… И вдруг офицер крикнул:

— Огонь!

Я видел и слышал его хриплый выкрик, но ничего в первую секунду не понял, настолько это было невероятно, чудовищно и беспричинно.

Со страшной силой лопнул и раскололся в ушах залп.

Охваченные ужасом, сталкиваясь с другими бегущими вместе с нами, мы неслись с площади в противоположную часть Тверской, где спокойно стояли и ходили люди. Этот резкий переход от пережитого ужаса к какой-то другой, обыденной обстановке ощущался так ошеломляюще, как будто нас вдруг накрыли стеклянным колпаком… Мы свернули в еще более тихий и пустынный Глинищевский переулок, в котором над одним из подъездов свисал, застыв без движения, большой белый флаг с красным крестом.

Постояв немного, придя в себя и поняв страшную ошибку, заставившую принять красный флажок пожарной команды Тверской полицейской части за символ единения с народом, поняв даже, как с испуга от ринувшихся к пушкам толп обезумевший офицер выкрикнул паническую команду, мы, дрожащими от волнения голосами объясняя все это друг другу, вышли обратно на Тверскую и повернули налево к дому.

После стойкого сопротивления рабочих-дружинников Декабрьское восстание было подавлено. Лейб-гвардии Семеновский полк, выпестованный Петром Первым на берегах тихой Яузы в Москве, прибыл из Петербурга в Москву, чтобы навеки похоронить здесь свою былую славу, запятнав ее благородной кровью бойцов первой русской революции.

Машинист Казанской железной дороги Ухтомский, рискуя взрывом паровозных котлов, на небывалой скорости вывел из Москвы под пулеметным обстрелом поезд с оставшимися в живых дружинниками.

Стены маленьких будок стрелочников, убогих домиков и скромных дачек железнодорожников стали «стенами коммунаров», около которых семеновцы расстреливали подряд выведенных из домиков их обитателей.

Так же был расстрелян и Ухтомский, мужественный образ которого навсегда запечатлен в истории русской революции. Мрачно шагнули в историю его палачи — полковники Мин и Риман.

ГЛАВА II

Течение реки несет нас. Мы должны только держать руль лодки. Руль, лодка и течение — это я. Да будет воля реки!

(Ромен Роллан. «Очарованная душа»)

1

Искусство в семье. — Дружба. — Опера на дому. — Опера Зимина. — Первый репортаж. — Две страсти. — Оскорбление его величества. — Петровский стрелец и красноармеец. — Ошибка в «Чапаеве».

В нашей большой разветвленной семье было немало людей, приобщенных к искусству, — поэтесса, оперная певица, композитор, пианистка, балерины, дирижер, певец, виолончелист, опереточная примадонна, военный капельмейстер, импресарио, пластические танцовщицы, искусствовед, скрипачка, художник, эстрадный актер, конферансье, либреттист, автор малых форм, журналисты… Но в детстве мне не привелось никогда видеть настоящего писателя, а я почему-то так стремился к этому.

В доме у нас часто произносилось имя Чехова, потому что в гимназии Ржевской, где учились все мои сестры, их классной дамой многие годы была Мария Павловна Чехова — сестра писателя, и я мечтал, если уж не Чехова увидеть, то хоть бы какого-нибудь другого, но только настоящего писателя, и лишь однажды мне удалось увидеть писательницу, правда, тогда еще не совсем сформировавшуюся.

Сестры привели меня однажды на какой-то праздник в свою гимназию. Мне было лет семь, я никогда еще не попадал в такое большое и шумное женское общество, был им испуган и остался стоять дичком в углу актового зала, когда ко мне подошли сестры со своими подругами. Одна из них ласково тронула меня рукой, но я так нервничал и был так зол на сестер, оставивших меня одного, что оттолкнул и даже хотел укусить эту руку, принадлежавшую гимназистке Мариэтте Шагинян.

Из года в год с самого раннего возраста росла моя тяга к искусству. Особенно развилась она на почве одной дружбы. Еще с первого класса гимназии у нас прослыл первым силачом поляк Ишлинский, которого все боялись и который, при случае, стукал и меня.

Однажды из ворот гимназии мы вышли с Ишлинским. Он зашел ко мне и, увидев на пианино стопку нот (это были переплетенные клавиры разных опер), вдруг выбрал «Фауста», развернул тетрадь, поставил ее на пюпитр и, сев за пианино, заиграл антракт 3-го действия.

Я этого от Ишлинского не ожидал и слушал как завороженный. Ишлинский играл «с листа», играл хорошо и, не останавливаясь, сыграл весь 3-й акт. Я был поражен. С этого началась наша дружба.

Еще с семилетнего возраста я узнал театр, смотрел несколько раз Рославлеву и Джури в балете «Конек-Горбунок» и не засыпал после этого всю ночь, видя перед собой розовых легких балерин, восточных красавиц, сердитого хана, златогривых коней, светящиеся фонтаны и горбатого «Конька»… Бывали мы и на утренниках в театре Корша, где давали «Алладина и волшебную лампу», смотрели «Недоросля», слушали «Аскольдову могилу», а позднее совершали походы в Большой театр из гимназии.

Но тут мы с Ишлинским влюбились в оперу, часто пробирались на галерку в театр Зимина и переслушали все шедшие там оперы. Дома мы смастерили маленькую, с аршин, сцену и стали писать декорации «Фауста» и «Кармен». Надо отдать нам справедливость, мы делали это настолько хорошо, применяя даже световые эффекты, что все это вполне могло сойти за действительные макеты декораций, тем более что мы точно копировали декоративное оформление зиминских опер.

Все перепадавшие нам деньги мы тратили на фотографические открытки оперных артисток и артистов в их ролях. Это были Петрова-Званцева, Ермоленко-Южина, Дейша-Сионицкая, Шаляпин, Собинов, Тартаков, Сперанский, Боначич, Веков и другие. Покупали мы только такие открытки, где наши герои были сняты во весь рост. Мы раскрашивали их и, вырезав фигурки из открыток, приклеивали к длинным тонким палочкам, которыми выдвигали действующих лиц на нашу маленькую сцену.

Ишлинский играл на пианино всю оперу, я управлял актерами, занавесом и освещением. Музыка, декорации, свет, красочные фигурки артистов в динамических позах оставляли впечатление. Взрослые, увидев наши репетиции, были приятно удивлены. Это толкнуло нас к мысли объявить два платных спектакля для домашних. Нарисовав красивую афишу, извещавшую о постановке «Фауста» и «Кармен», мы быстро распродали (для возмещения расходов) билеты по рублю и полтиннику всем моим родным, моим старшим сестрам и их кавалерам и, пережив все полагающиеся волнения и срывы нашей премьеры, открыли сезон.

Так я впервые ребенком приобщился к театру и вступил на предстоявший мне долгий прекрасный и тяжелый творческий путь, манивший к светлым далям искусства…

Но в следующие годы домашняя опера перестала нас удовлетворять. Тайно от своих мы вступили статистами в театр Зимина, где в дальнейшем я стал даже десятским, то есть командовал десятью такими же юными статистами.

Тут началась для нас жизнь! Нас одевали и гримировали тридцатью тремя богатырями, циклопами и великанами на ходулях в шествии Черномора, мы подползали на животах лезгинами к людям князя Синодала, сражались с ними лязгающими саблями и деревянными кинжалами и, пренебрегая указаниями режиссера, падали все убитыми, чтобы подольше полежать на сцене. Мы выходили пикадорами и матадорами в «Кармен» и даже решались подпевать хористам, бесстрастно тянувшим:

— Кармен, Кармен, когда пойдешь со мною?..

Мы, неуклюжие подростки, старались быть галантными в напудренных париках и в шелковых чулках и камзолах на балу в «Пиковой даме». Полный гордости, я, как десятский, шествовал в красном облачении кардинала под балдахином в «Орлеанской деве» и даже танцевал матросский в балете «Фея кукол».

В то же время меня с ранних пор неотразимо тянули к себе газетные листы… Впиваясь взглядом в строчки набора, я мучительно старался проникнуть во все тайны их появления на свет.

Мне так хотелось заглянуть в эту жизнь, я так завидовал людям, писавшим газеты… Давно уж я решил написать что-нибудь и снести как будто по чьему-то поручению в любую газету. Но у меня не было ни темы, ни материала… Вдруг я увидал в отрывном календаре дату рождения Карамзина, потом день смерти Державина. Я перелистал весь календарь, лихорадочно отыскивая такие даты в жизни замечательных людей, чтобы какая-нибудь ровная годовщина падала на этот год. И я находил их.

Это были скромные даты — 35-летие, 60-летие, 110-летие и прочие годовщины со дня рождения или смерти великих людей или каких-либо исторических событий, и я с гордостью составлял заметку. Отнеся конверт с «рукописью» в редакцию, я, стесняясь своего детского вида и гимназической шинели (я начал деятельность с 12 лет), совал конверт в какое-нибудь окошко или в руки швейцара и убегал.

Но ночь шла без сна, я смотрел в темные стекла и радовался, когда они начинали сереть, потом, томительно ожидая утра, незаметно засыпал глубоким сном и утром, внезапно проснувшись, вдруг с забившимся сердцем замечал на своем одеяле пачку свежих утренних газет, купить которые я еще с вечера умолял мою старенькую бывшую няню.

Хрустя газетными листами, я, дрожа и волнуясь, разыскивал в колонках свою заметку.

И вдруг иногда находил эти две-три драгоценные для меня строчки, от которых я не мог оторваться, не мог поверить, что я это написал и что это напечатали…

Так я вступил на путь журналистики, с которой в дальнейшей жизни тесно переплелась моя работа в искусстве…

Говорят, что тот, кто однажды увидал перед собой огни рампы, остается «отравленным» ими на всю жизнь.

Говорят, что тот, кто однажды увидал свои слова напечатанными, останется на всю жизнь «отравленным» запахом типографской краски…

Эти две страсти завладели мной и предопределили всю мою дальнейшую жизнь.

Отец мой, как я говорил, был специалистом по историческому и современному костюму, окончил даже какую-то франко-русскую портновскую академию в Париже и был автором нескольких учебников и самоучителей, по шитью и кройке, на которые был спрос со всех концов России.

Когда в Петербурге была организована Всероссийская ремесленная выставка, отцу был отведен там небольшой павильон для экспонирования его книг, схем и чертежей. Отец взял меня с собой в Петербург, где в Народном доме Николая II расположилась выставка. На другой день после ее открытия выставку должен был посетить царь. Участников выставки долго мучили и инструктировали, как держаться с царем и как отвечать, на случай если он обратится к кому-нибудь с вопросом.

Полагалось отвечать только: «Так точно, ваше императорское величество» и «никак нет, ваше императорское величество»; самим же никаких вопросов царю не задавать.

Царь двигался по выставке во главе большой группы его сопровождающих, останавливался у некоторых павильонов и киосков и разглядывал экспонаты.

Подойдя к отцовскому павильону, царь остановился. Мы замерли.

— Французская треугольная система (без масштаба), — щурясь и подвигаясь к плакату, прочитал вслух царь.

И помолчав, обратился к отцу:

— Это как?..

— Вы не поймете… Позвольте я вам объясню, — живо ответил отец и запнулся, вспомнив все каждодневные строгие инструкции и натаскивания по линии этикета.

Царь медленно отвернулся и проследовал дальше.

Боже, какая страшная буря поднялась после того, как царь покинул выставку… Вокруг отца бушевали, рвали и метали все заправилы выставки, грозя страшным судом и карами «за оскорбление его величества»…

Дело кончилось ничем, и мы только раньше времени возвратились в Москву.

Уже в годы Советской власти отец работал инструктором в Главвоенодежде, принимая большое участие в создании первой формы Красной Армии. Помню, он ездил в Кострому и вывез оттуда из какого-то музея подлинный костюм петровского стрельца, стилизация которого была положена в основу так хорошо всем знакомой формы красноармейца, с тремя косыми накладными нашивками красного цвета, с такой же продольной нашивкой на рукаве и с буденовкой, прообразом которой послужил шлем русского витязя.

Уже в престарелые годы отец работал над переизданием своих книг и настаивал, чтобы в одной из них сохранялся для работников театра и кино отдел военной одежды с образцами форм прежней русской армии.

Посмотрев в кино «Чапаева», отец вернулся восторженным и в то же время расстроенным:

— Прав я, когда требую сохранить образцы военных форм для театральных постановок, — говорил он, — как мало прошло еще времени, а режиссеры уже позабыли или еще не изучили прежних форм, и в таком замечательном фильме, как «Чапаев», допускают ошибки! — волновался отец.

Я заинтересовался. Оказалось, что в знаменитом кадре «психической» атаки все офицеры-каппелевцы, двигающиеся с винтовками наперевес слепой, стихийной и механической шеренгой в черных зловещих мундирах, все они имеют спускающиеся с одного плеча из-под погона серебряные аксельбанты! Но аксельбанты носили только адъютанты батальона, полка, дивизии и так далее.

Не могли же каппелевцы формироваться только из адъютантов со всех белых армий.

2

Дружба с Горевыми. — «Сахарочек» из «Синей птицы». — Угроза Станиславского. — Штабс-капитан и «лабардан». — Гроб из Швейцарии.

К тому времени, когда мы близко познакомились с семьей знаменитого артиста Малого театра Федора Петровича Горева, я уже был молодым журналистом, работающим в театральных журналах и театральных отделах московских газет. В последние я также сдавал материал — репортажи-, информации, а в «Вечерних известиях» изредка даже печатались мои фельетоны.

Ф. П. Горев обладал необычайно красивой внешностью, фигурой и осанкой римского патриция. В эти годы красота его лица приобрела особую прелесть от серебра волос. Как актер он пользовался огромным успехом, славой, и даже строгий и требовательный Чехов, правда, ругнувший его в одном из своих писем к Суворину, писал как-то в другом письме тому же Суворину о Гореве:

«…У него способность иногда в некоторых пьесах возвышаться до такого нервного подъема, на какой неспособен ни один русский актер».

Семья Горевых состояла из отца и двух сыновей, также очень красивых. На старшего сына Аполлона, бывшего в то время молодым актером Художественного театра, невольно засматривались на улице люди.

Когда в нашей квартире раздавался звонок Аполлона, кухарка Груша, отпиравшая дверь, всегда торжественно объявляла:

— «Сахарочек» пришел!

Она очень любила Аполлона и однажды, получив у него контрамарку, смотрела молодого Горева в его тогда единственной роли Сахара в «Синей птице» Метерлинка.

Но неожиданно Аполлон получил роль Хлестакова в «Ревизоре», которого Станиславский тогда впервые решил ставить в Художественном театре.

Острые глаза Константина Сергеевича остановились на Гореве, «молодом человеке лет 23-х, тоненьком и худеньком», по ремарке Гоголя, и «способном хорошо носить фрак», как подобает петербургскому щеголю. То, что Горев был безусловно талантливым, не вызывало сомнения, иначе он не был бы в труппе Художественного театра.

Но после нескольких репетиций Станиславский помрачнел. У Горева совсем не шло пятое явление третьего акта, когда Хлестаков появляется в квартире городничего после осмотра богоугодных заведений и училищ. Аполлон «выпал из тона», вернее, не мог нащупать его. Сцена шла фальшиво. Еще хуже обстояло с шестым явлением, в знаменитой сцене «опьянения и вранья». Не было того, что Гоголь писал о Хлестакове в своих «замечаниях для гг. актеров» и характеристиках персонажей «Ревизора»: «Говорит и действует без всякого соображения. Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно».

Эта сцена совсем не удалась Гореву. После одной из репетиций Аполлон пришел к нам подавленным и несчастным. К. С. Станиславский снял его с роли Хлестакова, но в последний момент отсрочил свое решение до следующего дня, предоставив Гореву возможность провести еще одну репетицию дополнительно к тем, на которых Константин Сергеевич бился с ним, блистал гениальными режиссерскими подсказками, раскрывая образ, и добивался, как я теперь понимаю, «полной сосредоточенности всей духовной и физической природы» в актере, которая должна захватывать «все пять чувств человека»…

Но тон, интонация, голос — этот рупор звучаний чувств человека — не давались Гореву…

Весь день сидел Аполлон, согнув свою высокую фигуру и опустив между колен свесившиеся руки. Вечером, не поднимая головы, он сказал мне:

— Пойдем в Охотный, к Кучерову…

В Охотном ряду, в ресторане Кучерова, около огромного общего зала была небольшая комната, не являвшаяся отдельным кабинетом, но изолированная от зала закрывающейся дверью. Здесь обычно собирались актеры и журналисты. Бывали и писатели. Особенно часто здесь можно было видеть Куприна. Из-за него я и ходил в ресторан Кучерова. Так мне хотелось поговорить с автором «Поединка»…

Аполлон пил, что при его больных легких было недопустимо.

Когда мы вошли в «кабинет», я остановился в дверях, пораженный. Рядом с Куприным сидел Лев Толстой. Оказалось, что это был Илья Львович Толстой, необычайно похожий на своего отца… Куприн сидел за столом, опустив голову.

Вдруг двустворчатая дверь «кабинета» отворилась, и на пороге ее показался низенький штабс-капитан, державшийся руками за обе настежь раскрытые половинки. После отрыжки от, очевидно, недавно законченного ужина, он обратился к нам так, как будто только что принимал участие в каком-то общем разговоре и чего-то не расслышал:

— Ч т э? — и, обведя всех мутным и довольно злым взглядом, повторил еще раз: — Ч т э?

На него не обратили внимания. Я наблюдал, как он остановил бессмысленный взгляд на каком-то плакате, висевшем на стене справа. Затем он двинулся к нему, стараясь не потерять равновесия и тяжело, но упорно преодолевая какие-то невидимые нам препятствия, пока не прильнул, как к спасительному берегу, к стене, прижавшись к ней обеими ладонями. Укрепившись на месте, он вновь поднял голову к висевшему уже прямо над ним плакату:

ПИВО И РАКИ

Но прочесть плакат ему, видно, было не под силу. Он стал обводить указательным пальцем очертания первой буквы и, довольный достигнутым результатом, окинул нас торжествующим взглядом, отрыгнул и объявил:

— П-пы!

Так по складам он, наконец, прочел:

— П-и-в-о…

И «поехал» дальше…

Я вдруг почувствовал около себя какое-то неуловимое напряжение: полуоткрыв рот, Аполлон совершенно завороженным взглядом впился в штабс-капитана…

Тот с прежним упорством и нарастающим удовлетворением продолжал ползти пальцем по буквам, неизменно делясь с нами своими успехами. Одолев текст до конца, он неожиданно бодрым и громким голосом оповестил нас о результате своей расшифровки:

— П-пиво и р-раки!

Затем, ударив себя в грудь кулаком, встал петушком, начал не помню о чем хвастать и, не встретив внимания, подскочил, но тут же умолк… После этого, вздохнув, отправился в тяжелый обратный путь. На пороге он обернулся к нам и, спросив еще раз: «Ч т э?» — исчез.

Аполлон схватил меня за руку:

— Идем… — и поспешно вышел.

Я последовал за ним с удовольствием. О разговоре с талантливейшим писателем нечего было и мечтать. Обстановка была не та…

По улице Аполлон шел так быстро, что я на этот раз еле поспевал за его длинными шагами. Взбежав по лестнице в нашу квартиру, он стремительно прошел в последнюю комнату, задыхаясь, сказал мне: «Сядь»… — и вышел, закрыв за собой дверь, которая тотчас же снова открылась, и я увидал на пороге «Ивана Александровича Хлестакова, чиновника из Петербурга».

— Завтрак был очень хорош, я совсем объелся. Что у вас каждый день такой бывает?

Аполлон помолчал, взглянул на меня. Я все понял… И он перешел к следующей реплике, окончательно «поймав тон»:

— Я люблю поесть. Ведь на то и живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. — Тут у него вырвалась отрыжка, и он, приятно ощутив ее, продолжил: — Как называлась эта рыба?

И сам, подбежав Земляникой к самому себе и согнувшись, почтительно ответил:

— Лабардан-с.

После этого Аполлон стал на минуту Аполлоном и, всплеснув руками, воскликнул:

— Ну, какой замечательный штабс-капитан! Какая находка… А ты не хотел идти!

И вновь ушел в образ, и передо мной опять появился «Иван Александрович».

Наутро К. С. Станиславский окончательно отдал роль Хлестакова Гореву. Если вы войдете в музей МХАТа, вы сразу увидите множество фотографий постановки «Ревизора», и всюду вам бросится в глаза высокая, стройная мужская фигура. Светло-серого сукна брюки «клеш» с зубчатыми аппликациями по боковому шву и темный бархатный воротник на светлом фраке — характерны для этого костюма Хлестакова, врезавшегося почему-то мне в память с образом Аполлона Горева, юная жизнь которого тут же вскоре после большого успеха в «Ревизоре» оборвалась неожиданно…

Умер Федор Петрович Горев. Его хоронила вся театральная Москва и многие театралы, проследившие в уютном зале Малого театра весь творческий путь Горева. Мы шли пешком за пышным катафалком по разъехавшейся от весенней оттепели талой снежной мостовой, проваливаясь в большие лужи разбитой Дорогомиловской улицы. Иногда Аполлон тащил меня за руку на тротуар и забегал в какую-нибудь маленькую закусочную проглотить две рюмки водки…

Аполлон сильно простудился и заболел. Заболел серьезно. Туберкулез крепко уцепился за эту молодую жизнь и уж не захотел ее отдать.

Аполлона отправили в Швейцарию. Какая-то молодая состоятельная девушка, поклонница Аполлона и на сцене и в жизни, но при всей влюбленности очень скромная и скрытная, малоизвестная Аполлону, который сам был очень увлечен одной из моих сестер, — уехала за ним в Швейцарию, но застала его уже мертвым…

Она велела набальзамировать тело, заказала гроб из дубовой колоды, в крышке которого, над головой, было вставлено толстое стекло.

Мы встречали вагон с телом Аполлона на вокзале, на том перроне, куда не так давно подошел зеленый вагон с гробом Чехова.

Во время отпевания мы не отрываясь смотрели сквозь стекло на прекрасное лицо Аполлона, ставшее только строите, скульптурнее.

3

«Рампа и жизнь». — Ф. А. Корш и священник. — Приезд Макса Линдера. — Русская кинематография. — Варлаам Александрович. — Артур Никиш и Вилли Ферреро. — Трагедия Айседоры Дункан. — Анна Павлова. — «Королева бриллиантов». — Лина Кавальери.

В те годы в России выходило всего два театральных журнала. В Петербурге создатель театра «Кривое зеркало» А. Р. Кугель издавал журнал с довольно странным названием — «Театр и искусство». В Москве выходил журнал с несколько претенциозным названием «Рампа и жизнь», редактором-издателем которого был популярный фельетонист Lolo (Мунштейн). Его злые стихотворные фельетоны были обязательной острой приправой к пресным полосам каждого воскресного номера газеты «Новости дня».

Комедийные пьесы Lolo шли в театре Корша. Большим газетным шумом сопровождалась одна из коршевских премьер, когда была показана новая комедия Lolo «Вечный праздник». Успех этот объяснялся не особыми достоинствами пьесы, а одним необычным для того времени постановочным эффектом: декорация 2-го акта представляла собой разрез вагона, мчащегося в составе курортного поезда в Кисловодск. Под вагоном вращались колеса, за окнами пролетали телеграфные столбы и проходила движущаяся панорама. При подходе к станциям панорама и колеса замедляли движение, в окна вплывали станционные постройки и перроны с пассажирами и усатыми жандармами. Звуковое оформление довершало иллюзию.

По традиции и по хозяйским расчетам самого Корша в его театре премьеры давались каждую пятницу. Такой небывалый производственный план, казалось бы, неизбежно должен был снизить художественный уровень спектаклей до минимума, что и случалось, но выручали два обстоятельства: если шла пьеса-однодневка, провалившаяся с треском в первую же пятницу, ее тут же снимали с репертуара. Зато «Дети Ванюшина» Найденова или пьесы Якова Гордина «За океаном» и «Мирра Эфрос» шли годами с блестяще сыгравшимся актерским ансамблем. В исполнительском составе коршевского театра крылось второе обстоятельство, спасавшее постановки от обычной халтуры. В труппе театра играли Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина, украшавшая в дальнейшем десятилетиями сцену Малого театра; Николай Мариусович Радин, один из самых талантливых представителей семьи Мариуса Петипа; Борис Самойлович Борисов, славившийся не только как исключительный исполнитель еврейских ролей, но и как один из самых популярных рассказчиков концертной эстрады, а позднее, и радиопередач; Владимир Александрович Кригер, блестящий комедийный актер, наделенный небывалым темпераментом и экспрессией, которые он передал своей единственной дочери, в будущем знаменитой балерине Викторине Кригер; Борская, Музиль, Яворская, Мартынова, Остужев и другие.

Москва бережно и радостно вбирала в себя пришедшую весну. Был такой сверкающий день, когда лопаются первые почки на тополях, когда ощущаешь на своем лице приливы теплого воздуха и во всем твоем существе бродит смутная и сладкая тяга к загородным просторам, к запахам трав и молодой листвы.

На углу Кузнецкого и Петровки около магазина Аванцо продавали пармские фиалки и тонкие нарциссы с желтыми глазка́ми. Из кондитерских Трамблэ и Сиу в ароматы весны врывались запахи кофе. Я свернул на Петровку, в Богословский переулок, где рядом с театром Корша помещалась редакция «Рампы и жизни».

Войдя в подъезд, где меня сразу охватили полутьма и холод промерзших за зиму стен, я взбежал по лестнице и, толкнув дверь, очутился в большой и теплой комнате редакции с ослепившими меня после сумрака лестничной клетки оконными стеклами, пылавшими расплавленным солнечным золотом.

В редакции гудел басок и прерывистый, на низких тонах смех маленького плотного человечка со стриженными под машинку волосами, похожими на поддельный мех бобра: в них равномерно перемежались короткие черные и седые тычинки. Он что-то рассказывал. Его слушали редакционные сотрудники, театральный критик, подписывавшийся «Як. Львов», фотокорреспондент и заведующий конторой редакции и объявлениями.

Представляя в лицах Федора Адамовича Корша и окающего священника из церкви, расположенной напротив театра, Lolo рассказывал о диалоге, происшедшем между ними на тротуаре Богословского переулка. Корш шел, опираясь на свою неизменную палочку, и, повстречавшись с батюшкой, остановился.

— Как посмотрю, Федор Адамович, у вас всегда народу полным полно, — окал батюшка, — а у нас, прямо скажу, не густо.

— Репертуарчик надо менять, батюшка, репертуарчик… — назидательно ответил Корш, хитро блеснув глазками и потрясая руку священника.

Фотокорреспондент принес только что отпечатанные им фотографии, на которых был заснят приезд в Москву знаменитого кинокомика Макса Линдера.

В то время не было еще Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда, Пата и Паташона и Бестера Китона, и на экране царил Макс Линдер. Популярность его была огромна.

В эти дни я увидал Макса Линдера среди публики на сеансе в кинотеатре «Континенталь», в дальнейшем называвшемся «Востоккино», а еще позднее — «Стереокино».

Макс Линдер сидел в ложе, возвышавшейся над партером, только что наполнившимся публикой, общее внимание которой было приковано к знаменитому киноартисту.

Линдер, чрезвычайно этим довольный, вел себя, как одержимый. Он быстро вертелся то в одну, то в другую сторону, как будто сидел не на обыкновенном стуле, а на винтовом табурете перед пианино, гримасничал, широко улыбался, блистая знакомыми всем по экрану крупными зубами, смеялся беспрерывно бегающими глазами, снимал и вновь надевал свой черный котелок. И наконец, добившись приветственных аплодисментов, вскочил, раскланялся, шлепнулся обратно на стул и, будто обжегшись об него, вновь взлетел кверху и, сняв котелок, пустил его ребром по вытянутой руке. Быстро согнув ее, он заставил котелок покатиться обратно к плечу и молниеносно «взбежать» ему на голову… Публика изумленно рявкнула и восторженно взвыла… Линдер клоунски раскланивался, сияя зубами и прижимая то к левой, то к правой стороне груди скрещенные ладони.

Lolo брезгливо просматривал фотографии и, выбрав одну, где был запечатлен момент, когда студенты выносят Макса Линдера на руках из подъезда вокзала, протянул ее мне, исполнявшему в то время обязанности секретаря редакции, но еще не узаконенному в этой должности:

— Сдайте в цинкографию. Размер клише в одну колонку, и заверстать подальше, на одну из последних полос номера…

Я сделал синим карандашом пометку на обороте фото.

— Запишите надпись наверху, над клише: «Апофеос пошлости», — продиктовал он.

— Какая подпись будет внизу? — спросил я.

Lolo задумался.

Вдруг я неожиданно для себя рискнул предложить:

— Может быть так: «Живые студенты несут на руках живого Макса Линдера»?

Lolo сбоку серьезно взглянул на меня и, помолчав, буркнул:

— Вы делаете успехи…

Подпись была принята.

Заведующий конторой Варлаам Александрович подтолкнул меня:

— Вот момент переговорить о киноотделе.

Поговорить с Lolo о киноотделе! Для этого нужно было набраться храбрости. Дело в том, что во всей российской печати того времени нельзя было найти ни одного слова об искусстве кино.

Мысль о том, чтобы написать рецензию о каком-нибудь кинофильме, показалась бы столь же дикой, как дать в газете отзыв о рагу или салате, изготовленном каким-либо рестораном. Впрочем, последнее звучало бы менее нелепо для тогдашних газетных нравов.

Русская кинематография находилась еще на заре своего существования. До того, как робко зародилось отечественное киноискусство, московские синематографы показывали только ленты, выпускаемые главным образом французскими фирмами Патэ и Гомов, имевшими в Москве свои представительства. Синематографов насчитывалось всего несколько: на углу Тверской и Газетного переулка, где теперь возвышается здание Главного телеграфа, на крышу убогого крыльца была водружена неуклюжая мельница с медленно вращавшимися крыльями, на которых вечерами горели редкие красные лампочки. Театр носил название «Красная мельница», заимствованное у известного парижского кафе-шантана «Мулен-Руж». На Петровке, почти напротив Петровского пассажа, во втором этаже дома помещался маленький синематограф «Мефистофель», принадлежавший какому-то немцу с толстой супругой, восседавшей в крошечной кассе, из которой она с трудом вылезала перед началом сеанса, чтобы проверить билеты у публики на местах. Киномеханик громко объявлял в окошечко своей кинобудки название картины и род ее — «драма», «видовая» или «сильнокомическая», а в заключение возглашал:

— Сеанс окончен!

На Тверской в большом доме Саввинского подворья, выстроенном в русском стиле и ныне покорно переехавшем в глубь двора, уступив свое место новым зданиям улицы Горького, помещался синематограф с итало-греческим названием «Вивантограф». В этом же доме было представительство фирмы «Гомон», выпускавшей на экраны приключенческие «боевики» («Фантомас» и другие), а впоследствии и кинохронику из русской и иностранной жизни. В этом же доме позднее разместилась и крупная русская кинофирма Ханжонкова. Еще несколько позднее на Тверской открылся синематограф под названием «Фонохромоскопограф». Здесь показывался прародитель звукового кино и предшественник эдиссоновского «Кинетофона». Сеанс состоял из нескольких фильмов с хронометражем, равным продолжительности звучания граммофонной пластинки. На экране появлялся трудноразличимый красный Мефистофель, за экраном начиналось шипение граммофона, Мефистофель начинал двигаться и петь на итальянском языке арию «На земле весь род людской», впопад и невпопад раздирая и закрывая рот. Синхронность достигалась приводным черным шнурком, тянувшимся из-за экрана через весь зал в кинобудку.

Между прочим, до появления граммофона Москва увлекалась его предшественником — фонографом. На Тверской, в доме гостиницы «Дрезден», открылся магазин, торговавший фонографами и валиками к ним. Фонограф имел не вращающийся диск, на который у граммофонов и патефонов накладывается плоская пластинка, а металлический вал. На него надевался валик — цилиндр шоколадного цвета с приятным сладковатым запахом. За 60 копеек можно было купить пустой, то есть ненапетый валик и, имея вторую, тут же продававшуюся мембрану для записи звука, увековечивать пение и декламацию всех родственников.

Первыми кинокартинами, демонстрацию которых москвичи ходили смотреть по нескольку раз кряду, были такие, как «Приход поезда».

На экране появлялась пустынная платформа вокзала с несколькими людьми, пришедшими встречать поезд, который показывался вдалеке в белых клубах пара, выпускаемого паровозом, выраставшим в своих размерах и все ближе и ближе надвигавшимся на застывших в созерцании зрителей… Поезд остановился у платформы, протянувшаяся линия вагонов зарябила открывающимися дверцами купе, из которых высыпали прибывшие пассажиры. Они идут на зрителей, все увеличиваясь в росте и объеме и, по-видимому, с любопытством смотря на снимающий их киноаппарат, останавливаются, улыбаются… «Фильм» окончен.

Были и комические, например «Жалкая кончина одного швейцара»: в подъезд, где стоит одетый в крупноклетчатый костюм толстый швейцар с шарообразным животом, грузчики вносят огромный ящик. Раскрытой дверью грузчики придавливают стоящего за ней швейцара к стене, сплющив его до толщины картонного листа. Вытащив плоские и по-прежнему клетчатые останки швейцара на улицу, грузчики останавливают проезжающего велосипедиста, который с помощью насоса возвращает швейцару его шароподобную фигуру, после чего он занимает свое прежнее место у двери, и на этом «сильнокомическая» картина заканчивается.

Без конца демонстрировалась картина «Парижские пирожники», вызывавшая неудержимый смех зрителя, хотя весь метраж ее был занят только однообразной погоней за проказниками толпы, все нарастающей, опрокидывающей тележки с овощами, киоски, полицейских и пр. Толпа бегущих замыкалась безногими калеками…

Как примитивна была публика, как растет с годами аудитория вообще и до какой степени выросли понимание, вкусы и требования нового зрителя, перед которым распахнули свои двери десятки тысяч советских театров и кинотеатров!

Роясь как-то в балетных рецензиях прошлого столетия, я удивился, прочитав, что зрители плакали во время исполнения «Баллады о колосе» в балете «Коппелия». Это было совершенно необъяснимо, так как ни в танце этом, ни в предшествующих, ни в последующих мизансценах нет ничего печального. Только позднее я нашел разгадку этой реакции зрительного зала: «Баллада о колосе» идет в сопровождении… соло виолончели, рыдающие звуки которой трогали до слез сентиментальную публику.

Первые русские кинокартины, не считая фильмов на исторические и сказочные сюжеты, были рассчитаны на чувствительную аудиторию и носили не менее сентиментальные названия: «У камина» «Молчи, грусть, молчи!..» и даже: «Мою любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега!..» Очень быстро «звездами» и «королями» экрана стали Вера Холодная, бледная темноволосая красавица с несколько безжизненным лицом, и ее партнеры Рунич и артист Малого театра В. В. Максимов, выступавший также в концертах с мелодекламацией и игравший для экрана анемичных аристократических «героев» с обязательными кадрами во фраке, который он, действительно, носил идеально. Не менее знаменитой была и вторая пара — Лысенко и Мозжухин. Одним из важных элементов в демонстрировании кинокартин было их фортепьянное сопровождение. Появились даже ставшие знаменитыми киноиллюстраторы, фамилии которых печатались в афишах и объявлениях. Но и самые знаменитые не избегали шаблонов: стоило на экране появиться луне, как пианист тотчас перескакивал на такты «Лунной сонаты» Бетховена, бушующее море немедленно сопровождалось раскатами «Революционного этюда» Шопена, а любое свадебное шествие открывалось под звуки «Свадебного марша» Мендельсона. Но действие музыки при восприятии немого фильма было поразительным: достаточно было самому плохому пианисту, «наяривающему» на растрепанном пианино затасканный вальс, умолкнуть на минуту, чтобы закурить папиросу, как картина становилась действительно немой, персонажи проваливались в какое-то, казалось, безвоздушное пространство, начинали действовать как бы за приглушающей все пеленой и двигаться манекенами под сухой и громкий треск аппарата, сразу становившийся слышным. Но вот вновь начинала звучать музыка, и все мгновенно входило в свои рамки.

Позднее в первоклассных кинотеатрах фильмы стали идти в сопровождении небольших симфонических оркестров. Пионером введения симфонической музыки в кино был дирижер Д. С. Блок, составлявший партитуры для сопровождения фильмов из классических произведений, связывая их собственными композициями. В дальнейшем Блок стал во главе большого симфонического оркестра «Межрабпромфильма», а затем и «Мосфильма», оркестра, ставшего важнейшим элементом при озвучивании картин.

Но до этого было еще далеко. В Москве впервые появились крупные кинотеатры со специально выстроенными для них зданиями. Фирма Ханжонкова построила собственный кинотеатр на Старо-Триумфальной площади (ныне кинотеатр «Москва»). На открытие театра была приглашена «вся Москва» (театральная и газетная). Съезд был назначен к двенадцати часам дня. В ожидании киносеанса, который должен был отобразить всю производственную эволюцию фирмы Ханжонкова, публика похаживала по залам, спускалась в нижнее фойе и поглядывала на столы, накрытые для банкета, который был организован на широкую ногу — со жбанами зернистой икры и т. д.

Сеанс начался мутно-зеленой исторической кинокартиной (в которой ничего нельзя было разобрать), являвшейся давним первенцем Ханжонкова. Потом показали отрывки из позднейших фильмов и, наконец, новый «боевик» — слезливую мелодраму с участием Лысенко и Мозжухина, уже ничем не уступавшую по технике съемки продукции заграничных фирм. И вдруг после «боевика» на экране появилась Старо-Триумфальная площадь, здание нового Ханжонковского кинотеатра и вереница подкатывающих к подъезду театра извозчиков с седоками, в которых мы узнали… самих себя! Это был рекорд молодой русской кинематографии… Пока мы смотрели «эволюцию», незаметно заснятый фильм съезда гостей был проявлен, высушен, отпечатан и завершил сеанс.

— Вот момент поговорить о киноотделе, — еще раз подтолкнул меня Варлаам Александрович, указывая глазами на Lolo.

Варлаам Александрович по своей работе, как заведующий конторой редакции и объявлениями, был заинтересован в том, чтобы кинофирмы рекламировали в журнале свои фильмы. Стоимость задней обложки для такого объявления была по тем временам крайне высокой — 250 рублей. Но кинофирмы охотно давали объявления, постоянно обращаясь, однако, с просьбами поместить хотя бы небольшую информацию в тексте о выпускаемых фильмах. Lolo — поэт, коммерсант, делец, собственник, будучи не очень принципиальным, все же крепился и не решался позволить писать в своем журнале о кино. Но опасение потерять богатые объявления кинофирм и «удачный момент» решили дело: Lolo, поморщившись при моем напоминании, неохотно промычал что-то и заковырял в зубах, но, узнав от Варлаама Александровича, что Гомон и Ханжонков снова дали заказы на обложки, разрешил завести киноотдел, поручив его мне.

Отдел был жалким и робким и состоял обычно из трех-четырех заметок в несколько строк, набранных петитом. Но это был первый в русской печати киноотдел. Я был горд своим начинанием и немедленно перепечатал свои визитные карточки, добавив по праву еще одну строчку — заведующий киноотделом журнала «Рампа и жизнь».

С Варлаамом Александровичем мне пришлось проработать в «Рампе» несколько лет — до войны и во время ее. Это был молчаливый, сдержанный, внутренне сосредоточенный и, казалось бы, внешне спокойный человек. Но под этой оболочкой явственно и горячо пульсировала южная кровь, сразу отливавшая в редкие минуты волнения от его лица, становившегося бледным и еще более оттенявшим черноту и блеск его волос и темную синеву бритых щек.

Варлаам Александрович много читал, обладал, по-видимому, глубокими знаниями, которые редко выказывал, избегая вступать в общие шумные разговоры, в особенности, когда их вел Lolo, подавлявший собеседников своим спесивым апломбом и безаппеляционностью. Лишь иной раз Варлаам Александрович поднимал на Lolo глаза, не скрывая удивления или осуждения, усмехался, потом продолжал молча работать. Но иногда он вставлял вдруг в разговор несколько слов или фраз, начисто смывавших пустую пену острых словечек и хлесткой речи Lolo, который замолкал и с недоумением и враждебностью взглядывал на своего странного служащего. А тот продолжал спокойно управляться с бухгалтерскими гроссбухами, списками экспедиции и квитанционными книжками. Варлаам Александрович болел легкими, обедать из редакции не уходил, а выпивал бутылку молока с французской булкой и с маслом. Ведая всей редакционной кассой, Варлаам Александрович в то же время занимал у меня иногда 50 копеек на покупку такого «обеда», причем неизменно и аккуратно возвращал мне весь накопившийся долг при получке. Как-то он спросил меня:

— Вы теперь, кажется, работаете и в театральном отделе «Голоса Москвы»?

— Пописываем… С тех пор как наш редактор «Вечерки» Ивинский перебрался туда, он и там дает нам работу…

— Кому это — «нам»?

— Молодежи из театрального отдела «Вечерних известий» и хроники.

— У меня к вам просьба, — сказал Варлаам Александрович. — Могли бы вы поместить в «Голосе Москвы» одну заметку?

— Постараюсь. А о чем?

— Нужно собрать пожертвования… Ведь у «Голоса Москвы» круг подписчиков, очевидно, богатый, купеческий…

Варлаам Александрович усмехнулся:

— Речь идет о сборе средств в пользу русской колонии в Давосе, в Швейцарии, — сказал он.

Я обещал устроить заметку, которую Варлаам Александрович тут же составил. В то время в газетах были постоянные отделы, в которых печатались фамилии лиц, приславших пожертвования на те или иные цели. Часть жертвователей только и откликалась на призывы редакции из желания увидеть напечатанной свою фамилию. Какой-нибудь купец 1-й гильдии слал «четвертную», а то и сто рублей, «кружок любителей драматического искусства» присылал собранные 8 рублей 30 копеек, скрывший под инициалами свою фамилию «рабочий слесарной мастерской» вносил трудовой полтинник и гимназист 4-го класса гр. «А» сам относил в редакцию 10 копеек, сбереженные из денег при очередной покупке марок Гватемалы или. Оранжевой республики для своей коллекции.

Заметку я устроил, и через некоторое время Варлаам Александрович с довольным видом поблагодарил меня, сказав, что пожертвования поступают очень хорошо.

— Это будет ощутительная помощь, — сказал он, покашливая.

Во время войны Варлаам Александрович несколько раз болел, а еще до Февральской революции совсем покинул редакцию, собираясь уехать лечиться.

Когда Николай II подписал в своем вагоне на станции Дно отречение от престола, когда отхрипели ораторы у памятника Пушкину, отцвели красные банты, канули в Лету откуда-то взявшиеся полувоенный полковник Грузинов на белом коне и ударные полки «имени наступления 18-го июня», когда Совет солдатских депутатов уже обжился в бывшем доме генерал-губернатора, при Совете был создан союз «Артисты-воины». Один мой приятель, бывший секретарем союза, привлек меня к этой работе, сказав: «Будет два секретаря…» Я согласился.

Но работы было мало. Иногда только вдруг налетала горячка, я добывал в автостоле Совета солдатских депутатов машину и носился на ней по городу, пока горячка не остывала.

Подошли выборы в учредительное собрание. Повсюду висели яркие агитационные плакаты пяти списков борющихся партий. Больше всех залепили Москву своими плакатами кадеты, шедшие в списке под № 1. Кричали на все лады эсеры, призывающие голосовать за список № 3, захлебывались в воплях меньшевики, агитировавшие за четвертый список. И выразительно-крепкими новыми словами говорили броские плакаты большевиков. На одном из этих плакатов солдат ломал об колено винтовку.

Внизу была крупная подпись: «Долой войну!»

В какой-то очередной горячке я подбежал к автостолу взять наряд на машину.

— Нет машин, — сказал солдат, сидевший за столом, и, тут же выписав наряд, протянул его человеку, стоявшему рядом со мной.

Я посмотрел на него и вдруг узнал Варлаама Александровича.

— Варлаам Александрович! — обрадованно и удивленно закричал я, ни разу со времени «Рампы» ею не видавший. — Вы что тут делаете?

— Я здесь работаю, — сказал Варлаам Александрович, пожимая мне руку и тоже приветливо улыбаясь.

— А где? В каком отделе?

— В президиуме.

— В президиуме? — поразился я. — Кем же вы там работаете?

— Я член президиума, — тихо сказал Варлаам Александрович.

«Член президиума?» — подумал я, все более поражаясь. Президиум — это была та недосягаемая для нас инстанция Совета солдатских депутатов, к которой мы и близко не подходили, за исключением отдельных случаев, при организации массовых праздников, когда в нас нуждались.

— А вы какой номер, Варлаам Александрович? — задал я обычный и понятный тогда всем вопрос.

— Я — пятый, — ответил Варлаам Александрович.

— Вы — большевик?

— Да, большевик. Давно.

— А как же это… — запнулся я.

Варлаам Александрович вдруг лукаво улыбнулся:

— А помните ту заметку, которую вы по моей просьбе устраивали в «Голосе Москвы»? — спросил он.

— Помню. Чего вы о ней вспомнили?

— Потому что та «русская колония в Давосе» была большевистской колонией. Вы помогли тогда хорошему делу.

— Так, значит, вы и тогда были большевиком? Как же мы ничего не замечали… — бормотал я, совсем озадаченный, но внутренне чем-то обрадованный.

Варлаам Александрович спросил меня, где я работаю, сказал, что мы еще не раз увидимся, простился и быстро ушел. С тех пор я виделся с ним несколько раз. Очень занятый, он тем не менее всегда уделял мне какое-то время, каждый раз удивительно ясными словами разрушая мои нелепые «газетные» представления о борьбе партий, проливая резкий свет на их сущность и говоря о неминуемой и близкой социалистической революции.

Однажды Варлаам Александрович, встретив меня в коридоре Совета, присел со мной на подоконник и долго разговаривал. Он говорил тихим голосом. Очевидно, его давняя болезнь захватила теперь и горло. Были уже сумерки, в коридоре стало почти темно, но какой свет, постепенно просачиваясь, вдруг хлынул в мое прояснившееся сознание! Как будто бьющий луч пробежал по всем затемненным уголкам моего существа, замер и осветил все ярко, беспощадно…

После Октябрьской революции я увидал имя Варлаама Александровича среди имен ближайших соратников Ленина и Свердлова.

Варлаам Александрович Аванесов стал первым секретарем Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов.

Молодая Советская власть, строя первое Рабоче-крестьянское государство, погруженная в осуществление величайших мечтаний человечества, на первых порах не касалась еще многих второстепенных вопросов. Так, большинство прежних газет еще продолжало выходить в свет. И вот однажды «Русское слово» вышло с пасквилем в адрес первого секретаря ВЦИК Варлаама Александровича Аванесова, связав это с его прежней работой в «Рампе».

Это была, конечно, гнуснейшая инсинуация, подлая, беспочвенная и лживая клевета, политический ход, злобный визг раздавленных врагов.

Lolo — Мунштейна я давно уже не видал. В «Рампе» я не работал. Мне рассказывали, что редактор «Рампы» и его жена, уже пожилая артистка театра Корша — Ильнарская, добились пропуска к Варлааму Александровичу в Кремль и, войдя в его кабинет, упали на колени, крича и клянясь в том, что они не имели никакого отношения к сообщению «Русского слова». Варлаам Александрович прекратил эту унизительную сцену и, услыхав среди воплей, клятв и слез насмерть перепуганных супругов какие-то слова о желании уехать, дал указание о беспрепятственном выезде супругов Мунштейн за пределы Советской республики.

Они уехали в Париж, где Lolo, осев в среде белой эмиграции, бесславно потух и где он смог только написать:

Пыль Москвы на ленте старой шляпы

Я, как символ, свято берегу…

Варлаам Александрович вел большую и напряженную работу над осуществлением того, чему он посвятил всю свою жизнь. Но не довелось ему увидеть расцвета и подъема родной страны. Старая болезнь властно пресекла его жизнь.

В Собрании сочинений В. И. Ленина, в томах, где помещена переписка Владимира Ильича, можно найти ряд писем и телеграмм его, адресованных Варлааму Александровичу.

Но в те далекие дни и годы, хартии которых я сейчас мысленно перелистываю, Варлаам Александрович еще сидел за своим большим столом у окна редакции «Рампа и жизнь». Сосредоточенный, немного замкнутый, ушедший в себя, всегда сдержанный и спокойный, Варлаам Александрович только изредка поднимал от стола свою голову и со смеющимися глазами произносил несколько слов, от которых Lolo, кипевший и шумевший, как расходившийся самовар, вообразивший себя паровозом, сразу смолкал, будто кто-то долил этот самовар ковшом холодной воды.

Из Италии в Москву приехал на гастроли дирижер-вундеркинд Вилли Ферреро, дирижировавший всеми крупнейшими симфониями величайших композиторов. Москва, падкая на чудеса, только и говорила о вундеркинде.

Вилли Ферреро — 8-летний мальчик, в бархатном костюмчике с кружевным воротничком, на который падали длинные локоны, с дирижерской палочкой в руке и с ангельской улыбкой выходил кланяться на бесконечные овации.

Случилось так, что одновременно с Вилли Ферреро в Москву приехал знаменитый дирижер Артур Никиш, неоднократно уже бывавший в Петербурге и Москве. Редакция поручила мне побеседовать с Никишем и дать его мнение о Вилли Ферреро.

Артур Никиш жил в «Метрополе». Я пришел к нему утром. В большой приемной комнате пахло сигарами, на столе стоял кофейный прибор. Видно, Никиш только что позавтракал. Он предложил мне кофе, но я отказался, так как был взволнован: мне казалось, что я совсем позабыл немецкий язык, которым владел с детства, но давно уже не имел в нем никакой практики. И действительно, для меня оказалось очень трудным объясняться, но понимал я все. (Годы спустя, уже работая с Айседорой Дункан, я совсем восстановил знание немецкого языка, но зато и испортил его, усвоив англо-франко-немецкую речь Дункан и ее своеобразную расстановку слов.)

Никишу было за пятьдесят, но глаза у него были сверкающие, молодые. Одетый в серый костюм, он быстро ходил по комнате, устланной большим ковром. Я вынул блокнот и прямо задал вопрос о Вилли Ферреро. Никиш остановился против меня:

— Моцарту было пять лет, когда он написал скрипичный концерт, насажав в него детские кляксы. Но по его трудности этот концерт не смог бы сыграть ни один скрипач. Однако отец Моцарта был поражен тем, что в концерте были абсолютно соблюдены все правила контрапункта.

Никиш вновь начал ходить:

— Шести лет Моцарт концентировал как пианист при всех европейских королевских и княжеских дворах. В девять лет он написал торжественную мессу и сам дирижировал ею… В двенадцать лет он написал оперу «Митридат», которая обошла все европейские столицы.

Никиш продолжал ходить по комнате, изредка останавливаясь передо мной. Я делал заметки в блокноте, стараясь не пропустить ничего.

— Но, во-первых, — сказал Никиш и остался стоять на месте, — это был Моцарт. Во-вторых, можно в девять лет такому гениальному ребенку написать мессу, потому что это близко и понятно ребенку, воспитанному в религиозных чувствах… Но дирижировать симфониями, которые написаны великими композиторами, познавшими жизнь, ее радости и страдания и вложившими в свои произведения глубокое философское содержание, дирижировать симфониями, вскрывая их, трактуя их глубинный смысл, не может ребенок, не имеющий понятия о жизни и не познавший ни божественной силы бессмертного духа человеческого, ни философской его мудрости.

Он опять забегал:

— Вилли Ферреро — безусловно одаренный ребенок, с природной музыкальностью, знающий на слух симфонические произведения, натасканный махать дирижерской палочкой и давать вовремя вступления инструментам, но все это представляется мне чистым шарлатанством! Из такого ребенка мог бы вырасти великий композитор, большой музыкант, крупный дирижер, но эта эксплуатация его погубит… В крайнем случае он станет дирижером, но уже зрелым, сознательным…

Пророчество Артура Никита исполнилось: уже после Великой Отечественной войны Вилли Ферреро, ставший одним из выдающихся итальянских дирижеров, приезжал на гастроли в Москву и имел очень большой успех.

Никиш еще много и интересно говорил… Редакция скомкала мое интервью, выпятив только заявление Никиша о шарлатанстве.

Утренние газеты напечатали телеграммы о трагической гибели в Париже двух маленьких детей Айседоры Дункан.

Люди во всех частях света были взволнованы этим страшным случаем, независимо от того, знали они об Айседоре Дункан, имя которой давно уже имело мировую известность, или не знали.

Дети ехали с гувернанткой в закрытом лимузине по набережной Сены, не имевшей парапета. Было только известно, что автомобиль упал в реку. Шофер успел выскочить. Дети и гувернантка погибли.

Вся улица, на которой жила Дункан и где в доме стояли три гроба, была заполнена цветами, так как в самом доме они уже не вмещались, а их все несли и несли чужие, потрясенные этой катастрофой люди.

Студенты Высшей школы изящных искусств скупили в Париже все белые цветы и укрепили их ночью на кустах и деревьях в саду у дома Дункан. Всю ночь по этому саду шагал знаменитый скульптор Бурдель. Утром он поднялся к Дункан, которая уже два дня и две ночи сидела в оцепенении, как каменное изваяние, — и припал к ее коленям. Вошел Клод Дебюсси и долго молча стоял. Потом подошел к роялю и стал импровизировать полную скорби фантазию. Это был его знаменитый потом «DANS MACABRE». Газеты всего мира писали о том, что после кремации Айседора Дункан увезла две маленькие урны на побережье. Там, выехав одна на лодке далеко в море, она разбросала пепел по волнам.

Во французском журнале я нашел фотографию Дункан, снятой с детьми. Дункан сидела на банкетке, дети прильнули к ней с обеих сторон, положив головы на ее плечи. Дункан, как крыльями, охватывала детей руками, прижимая к себе их тельца. Взгляд ее красивых раскрытых глаз был печальным и направлен прямо в объектив фотоаппарата. Этот снимок был помещен на обложке «Рампы и жизни».

Судьба Айседоры Дункан была, однако, не только трагической, но и во многом завидной. Об этом можно судить, например, по переписке К. С. Станиславского с Дункан. Станиславский высоко ценил самобытное дарование знаменитой артистки.

Вот что по этому поводу писал в своем дневнике В. А. Теляковский, бывший тогда директором императорских театров:

«В Москве последней время положительно мания интересоваться и говорить о балете. Им интересуются не только балетоманы, но и молодежь и даже серьезные люди, как Станиславский… Вечером мне о балете и Дункан говорил Станиславский. На всех несомненно произвела впечатление Изадора Дункан, которая этот год имела большой успех как в Москве, так и в Петербурге. Все заговорили о классическом балете Греции, Рима, Индии, Китая и других стран.

Станиславский видит в этом большую будущность и верит в школу Дункан, которую просил меня поддержать и принять в Петербург, чтобы она могла в Россию перевести свою школу из Грюневальда. Станиславский видел там детей, обучаемых Дункан, и пришел в восторг».

Станиславский советовал Айседоре не просить у Теляковского для начала более 15 тысяч в год, не очень ругать старый балет и подробно рассказать о принципах своего искусства.

В эти же дни января 1908 года Дункан писала Станиславскому из Петербурга:

«Вечером я танцевала. Я думала о Вас и танцевала хорошо. У меня новый и необычный прилив энергии. Сегодня я работала все утро. Я вложила в свой труд множество новых мыслей. Опять — ритмы. Эти мысли дали мне Вы, и мне так радостно, что готова взлететь к звездам и танцевать вокруг Луны. Это будет новый танец, который я думаю посвятить Вам»[1].

Станиславский отвечал:

«Дорогой друг!

Как я счастлив!

Как я горд!

Я помог великой артистке обрести необходимую ей атмосферу! И все это произошло во время прелестной прогулки, в кабаре, где царит порок. Как странна жизнь! Как она порой прекрасна. Нет! Вы добрая, Вы чистая, Вы благородная, и в том большом восторженном чувстве и артистическом восхищении, которые я испытывал к Вам до сих пор, я ощутил рождение глубокой и настоящей дружеской любви.

Знаете ли, что Вы для меня сделали, — я еще не сказал Вам об этом.

Несмотря на большой успех нашего театра и на многочисленных поклонников, которые его окружают, я всегда был одинок (лишь моя жена всегда поддерживала меня в минуты сомнений и разочарований). Вы первая несколькими простыми и убедительными фразами сказали мне главное и основное об искусстве, которое я хотел создать. Это пробудило во мне энергию в тот момент, когда я собирался отказаться от артистической карьеры.

Спасибо Вам, искренне, спасибо от всего сердца…

Позвольте мне в следующем письме описать впечатление, которое Вы произвели на всех Ваших поклонников и чары которого не развеялись до сих пор».

В конце января Станиславский пишет ей в Гельсингфорс, где также проходили ее гастроли.

«…Здесь говорят, что Ваши прелестные дети приедут в С. Петербург. Так значит… дело со школой устраивается? Мечта моя сбывается и Ваше великое искусство не исчезнет вместе с Вами![2] Знаете ли Вы, что я восторгаюсь Вами гораздо больше, чем прекрасной Дузе[3]. Ваши танцы сказали мне больше, чем прекрасный спектакль, который я смотрел сегодня вечером.

Вы потрясли мои принципы. После Вашего отъезда я ищу в своем искусстве то, что Вы создали в Вашем. Это красота, простая, как природа. Сегодня прекрасная Дузе повторила передо мною то, что я знаю, то, что я видел сотни раз. Дузе не заставит меня забыть Дункан!

Напишите мне хотя бы коротенькую записку, чтобы я знал о Ваших планах.

Может быть, мне удастся приехать восторгаться Вами. Умоляю сообщить мне заранее о дне, когда Вы дадите концерт с Вашей школой. Ни за что на свете не хочу я пропустить это несравненное зрелище и должен сделать так, чтобы быть свободным. Тысячу раз целую Ваши классические руки и до свидания.

Ваш преданный друг К. С.»

Письмо, датированное 20 марта 1910 г.:

«Айседоре Дункан.

Ваше милое письмо бесконечно тронуло Вашего верного друга и поклонника. Оно было получено в день премьеры новой пьесы, в тот самый момент, когда я собирался гримироваться. Роль мне удалась, и спектакль имел успех, конечно же, Вы продолжаете быть добрым гением нашего театра, где Ваше имя вспоминают беспрестанно. Спасибо за память и за радость получить известия о Вас».

Тогда же Художественный театр начал работу над «Гамлетом» в постановке Гордона Крэга. Станиславский пишет Айседоре:

«…Это Вы рекомендовали нам Крэга. Вы велели нам довериться ему и создать для него в нашем театре вторую родину. Приезжайте же проверить, хорошо ли мы выполнили Ваше пожелание.

…Вся труппа увлечена новой системой, и поэтому, с точки зрения работы, год был интересным и важным. В этой работе Вы, сами того не зная, сыграли большую роль. Вы подсказали мне многое из того, что мы теперь нашли в нашем искусстве. Благодарю за это Вас и Ваш гений».

Когда в 1909 году Станиславский был в Париже, он писал в одном письме в Москву: «Видел девочку Крэга и Дункан. Очаровательный ребенок. Темперамент Крэга и грация Дункан. Она мне так понравилась, что Дункан завещала мне ребенка в случае ее смерти. Вот я уже в новой роли дедушки или папаши. Если она мне завещает и своих будущих детей, то я могу быть спокоен, что проведу старость среди многочисленного семейства».

Когда эта девочка вместе с ее маленьким братом погибла, Станиславский телеграфировал Айседоре в Париж:

«Если чувство скорби далекого друга не ранит Вас в Вашем чрезмерном страдании, разрешите выразить отчаяние перед невероятной, поразившей Вас катастрофой».

Летом 1913 года в Москву приехала Анна Павлова — самая талантливая русская балерина, променявшая родину на чужбину.

Это было последнее выступление Павловой на родине, после которого она уехала за границу, жила в Лондоне и гастролировала по всему миру с огромным, все возрастающим успехом. О причинах, которые заставили Павлову навсегда покинуть Петербург, ходило много разговоров и легенд. Павлова была не первой из крупнейших величин русского балета, вынужденных уехать за границу и работать там. Атмосфера, царившая в дирекции императорских театров, являлась преградой для новых веяний в балете, гасила творческие порывы, блюла штампы. Даже знаменитые артисты, любимцы публики, встречали сухое барственное отношение со стороны дирекции, всегда холодно относившейся к Анне Павловой за ее борьбу с укоренившейся рутиной и особенно за ее выступление против расстрела рабочих у Зимнего дворца в день «Кровавого воскресенья».

Все знали, что и знаменитый танцовщик Нижинский также вынужденно оказался вечным эмигрантом: на одном из спектаклей в Мариинском театре царицу покоробило оттого, что на Нижинском плохо были надеты под трико плавки, и она возмущенно выразила свое неудовольствие этим неприличием.

Нижинский уехал тогда за границу и, обиженный, не хотел совсем думать о России. Он не помышлял ни о своем призывном возрасте, ни о необходимости явки для отбывания воинской повинности, остался за кордоном и оказался дезертиром.

Анна Павлова бывала в России редко. Сейчас она приехала со своими ученицами и привезла концертную программу, в которую входили созданный ею знаменитый «Умирающий лебедь» Сен-Санса, «Ночь» Рубинштейна, «Приглашение на вальс» Вебера, большое полотно «Шопенианы», «Бабочка» и другие постановки.

Я пошел днем на ее репетицию в «Эрмитаже». Сидя в пустом зале Зеркального театра, я наблюдал, как Павлова билась с оркестровыми номерами, которые танцевали ее ученицы, репетировала с какими-то мальчиками, бывшими на этот раз ее партнерами, и быстро проходила с оркестром свои танцы.

Я впервые увидел Павлову в «Бабочке» на музыку Шуберта. Только что взволнованная неполадками, хлопотливая, мокрая, в неряшливой рабочей «пачке», она подала знак оркестру и вдруг вся преобразилась… Я увидал бабочку, трепещущую, перелетающую с цветка на цветок, внезапно меняющую направление полета, складывающую на мгновение крылышки и вдруг взлетевшую и устремившуюся навстречу солнечным лучам, в которых она исчезла…

Это был один миг, мимолетность, такая же короткая, как жизнь бабочки. Мне не хотелось нарушать этого сильного впечатления, не хотелось, чтобы Павлова вышла из-за кулис и стала опять распорядителем, режиссером, постановщиком, преподавателем… Я встал, вышел в сад и подумал о том, что напишу лишь об одной «Бабочке», так и озаглавлю статью, в которой первые строки будут: «Бабочка» Павловой идет всего 30 секунд, необычайных, насыщенных и светлых…» Так я потом и сделал.

Когда репетиция окончилась, я пошел за кулисы. Мы разговаривали с Павловой в полумраке прохладной, несмотря на лето, сцены. Потом она переоделась, и мы вышли в сад, где было много солнца, горячий красный песок на дорожках, много утомительно пахнущих цветов, декоративно рассаженных на большой куртине. Мы сели на скамейку против куртины.

Я спросил Павлову, почему она выбрала для гастролей летнее время, когда ей невозможно показаться публике в целых балетах на Мариинской и Большой сценах.

— А зачем? — спросила она.

— Разве вас удовлетворяют только концертные выступления? Мне кажется, что вы должны тосковать по привычной вам пышной раме большого спектакля, через который вы проносите единый образ. Вам должно недоставать окружения большим коллективом, мощным оркестром, монументальным оформлением…

— Конечно, мне всего этого недостает, — сказала она. — Я в этом выросла. Но мне ближе Михаил Фокин, чем так бережно хранимые постановки Мариуса Петипа.

Я был тогда еще влюблен в «классический» танец, в романтику и сказочность балетов, передо мной витали сошедшие со старой гравюры образы блистательной «четверки» — Марии Тальони, Фанни Эльслер, Карлотты Гризи и Сесиль Гран; в своих газетных писаниях я призывал охранять чистоту «классики», нерушимость наследия Петипа и Льва Иванова, которые «будучи раз утрачены, не возродятся вновь». Анна Павлова была для всех нас светочем «классического балета», питомицей прославленной петербургской школы, «первой звездой» русского балета, несшей его славу по всему миру. Мы хорошо все знали о «русском сезоне» в Париже; о Фокине, Павловой, Карсавиной, Нижинском, Баксте, Дягилеве… но Павлова, отвергающая «классику»… Я был обижен.

— Но классический… — убито протянул я.

— Что — классический? — горячо заговорила Павлова. — Классический танец — это наш язык, язык нашего искусства, а в старых балетах его существование всячески стараются оправдать, вводя фантастику в реалистические сюжеты, как будто без «грез», «снов», «видений» нельзя встать на пуанты!

Павлова скосила глаза на мою ногу в белой туфле. Я невольно подобрал ее под скамейку.

— Но ведь сама воздушность, невесомость классического танца, утрированная красивость, неправдоподобность движений, преодоление естественного человеческого баланса — ведь все это предопределяет фантастичность и сказочность балетных сюжетов, — сказал я, тоже горячо задетый, — поэтому Китри — она же Дульцинея, поэтому — Жизель — виллиса, поэтому в «Корсаре» — «Грезы Конрада»…

— Да, — перебила меня Павлова, — но ведь в опере, тоже условном искусстве, поют, и никто не придумывает для оперы сюжетов, в которых оправдывалось бы право попеть…

На другой день я, как мы уговорились, приехал к ней в гостиницу — отобрать фотографии для журнала. Она познакомила меня со спутником своей жизни — Дандре, — кажется, большим дельцом и двигателем ее рекламы и гастролей. Несколько фотографий Анна Павлова подарила мне и надписала их. Одну из них в круглом медальоне, где Павлова была заснята в «Ночи» Рубинштейна, годы спустя у меня увидала Айседора Дункан, которая, несмотря на свою воинствующую позицию по отношению к балету, любила Павлову, любила ее искусство, была с ней дружна и признавала в балете одну Анну Павлову, говоря, что ее талант позволил ей подняться над общим уровнем и одухотворить, «оживить Галатею…». Фотографию Павловой Айседора забрала у меня, держала ее всегда на своем письменном столе и увезла за границу.

Больше в Россию Анна Павлова уже не приезжала. Мне много рассказывал о ней ее бывший партнер Лаврентий Новиков, бросивший Павлову и приехавший в Россию, после того как в Лондоне разразился скандал, о котором шумели все газеты. Павлова ударила Новикова по лицу на сцене за какую-то ошибку во время танца с нею.

Годы спустя я как-то читал, что в саду своего лондонского дома Анна Павлова построила сцену на островке, и танцы отражались в воде. Это было претворение в миниатюре того феерического зрелища, которое после Октябрьской революции было создано на «Острове танца» в Московском центральном парке культуры и отдыха имени Горького.

В 1931 году Павлова умерла на гастролях в Голландии.

В том же Зеркальном театре были объявлены и гастроли русской танцовщицы Наташи Трухановой, жившей постоянно за границей и известной в Париже под именем «Королевы бриллиантов».

Случилось так, что в вечер первой гастроли Трухановой верстался очередной номер «Рампы и жизни», и мне было поручено дать небольшую рецензию после концерта Трухановой прямо в типографию, с тем чтобы рецензия попала в свежий номер.

Я уже не припомню теперь, что показывала Труханова, не припомню и моего разговора с нею, по-видимому, не очень содержательного, но две-три из ее постановок произвели на меня хорошее впечатление, и я дал в общем положительную рецензию. Заметка при мне была набрана, я сам проверил корректуру в гранке и видел рецензию заверстанной уже в полосу.

Наутро все московские газеты на редкость единодушно охаяли «Королеву бриллиантов». «Русское слово» совсем обошло молчанием эту гастроль. Положение мое оказалось пиковым. Мой голос был один против всех. Я сознавал в душе свою правоту, но ожидал неприятностей и насмешек со стороны Lolo.

Под каким-то предлогом я даже не пошел в этот день в редакцию. Номер «Рампы» был уже отпечатан. Но на следующее утро я как ни в чем не бывало явился в редакцию, где на столах лежали кипы свежих номеров журнала, с независимым видом поздоровался с Lolo и Варлаамом Александровичем и сел работать.

— Каков? А! — сказал Lolo, — пожалуй, еще загордится…

Дело в том, что в это утро в «Русском слове» появился большой «подвал» за подписью «короля фельетонистов» — Власа Дорошевича. Автор «Сахалина» превознес до небес «Королеву бриллиантов»…

Конечно, мне было от чего успокоиться.

Больше Труханову мы никогда не видали. Говорили, что она давно покинула сцену и вышла замуж. Уже после революции Труханова приехала в Москву со своим мужем, генералом Игнатьевым, автором известной книги «50 лет в строю».

…Если вы покупали коробку конфет в кондитерской Абрикосова, то, помимо обязательного приложения к ее содержимому в виде засахаренного кусочка ананаса и плиточки шоколада «миньон», завернутой в серебряную фольгу, в коробочке лежала еще небольшая толстенькая плитка шоколада в обертке из золотой бумаги с наклеенной на нее миниатюрной фотографией Шаляпина или Лины Кавальери.

В любой табачной лавчонке, имевшей, как правило, и писчебумажные товары, можно было найти открытки с изображением «первой красавицы мира» итальянки Лины Кавальери, заснятой в разных позах. Были открытки и с другими красавицами: француженки Клео де Мерод, увековечившей свое имя введенной ею гладкой, на прямой пробор, прической, совсем закрывавшей уши (женские головки всего мира отдали дань этой модной прическе «Клео де Мерод», но говорили, что сама красавица вынуждена была прибегнуть к ней из-за того, что у нее была отрезана половина левого уха); испанской танцовщицы Гвереро; однофамилицы Лины Кавальери — Марии Кавальери и шансонетки Отеро. Но никто из них не был так популярен, как Лина Кавальери. Имя ее в России было так же известно, как швейные машины Зингера, булочные Филиппова, как зубной элексир «Одоль» или молочные магазины Чичкина…

И вдруг Лина Кавальери появилась в Москве, но не в витринах табачных магазинов, где ее привыкли видеть. Ее имя красовалось на афишах оперы Зимина, объявлявших о гастролях Лины Кавальери, оказавшейся оперной певицей. Анонсировались первые ее выступления в «Травиате».

Вся Москва хлынула на эти спектакли, чтобы увидеть «живую» Лину Кавальери. Редакция поручила мне дать интервью с мировой красавицей, но ее никак нельзя было застать в гостинице «Метрополь», где Кавальери остановилась. В театре шли долгие репетиции, на которые никого не допускали. Я решил взять интервью на первом спектакле, но в антракте коридор около уборной Кавальери был до того забит поклонниками и любопытными, что пробиться через них не было никакой возможности.

«После спектакля проберусь, пока Лина Кавальери будет бесконечно выходить на вызовы», — думал я, хотя особенных оваций и не ожидалось, так как Лина Кавальери оказалась посредственной певицей. Однако публике было, по-видимому, достаточно и того, что она смотрит на Лину Кавальери, и хлопали и кричали ей оглушительно.

Но, видно, не я один решил пробраться первым, потому что не только коридор был опять забит поклонниками, но даже дверь в гримировочную Кавальери была настежь открыта и не затворялась, плотно прижатая к стене толпой, заполнившей и самую уборную. Об интервью нечего было думать, но я решил подождать выхода Лины Кавальери. Мне хотелось посмотреть вблизи на мировую красавицу.

Аполлон Горев (в роли Хлестакова).

К. С. Станиславский.

А. В. Луначарский.

Айседора Дункан.

Айседора Дункан и ее дети.

Е. В. Гельцер («Гений Бельгии»).

Е. В. Гельцер («Вакханалия»).

Анна Павлова.

Викторина Кригер («Хованщина»).

А. М. Балашова («Конек-Горбунок»).

В. А. Коралли («Нур и Анитра»).

А. К. Глазунов.

А. В. Нежданова («Евгений Онегин»).

Ф. И. Шаляпин («Дон-Кихот»).

Ф. И. Шаляпин («Мефистофель»).

А. А. Горский.

Дверь наконец закрыли, красавица переоделась, затем дверь снова отворилась, и в уборную вдавилось множество людей. Я опять оказался позади, но остался ждать. Наконец поклонники выдавились из двери, как котлетный фарш из мясорубки, свернулись в живой клубок и двинулись по коридору. В центре «клубка» виднелся темный мех. До меня доносилось какое-то французско-итальянское мурлыканье. Я почти замыкал шествие, но внизу, в вестибюле, мне неожиданно повезло. «Клубок» двигался среди большой толпы, вытекавшей через ряд открытых дверей на улицу, откуда вливался свежий зимний воздух. Не дойдя до дверей, «клубок» попал в водоворот, меня сильно отнесло влево и, как при бортовой качке на корабле в шторм, стремглав принесло обратно к «клубку», в центре которого тихо вращалась Лина Кавальери, и я очутился около нее…

В этот момент нас вывернуло на улицу, и я почувствовал под ногами что-то мягкое. Не знаю, как я ухитрился нагнуться, но в моих руках оказался мех! Сзади наподдали так, что меня отбросило к раскрытой дверце кареты, и я увидал в ней Лину Кавальери, которая вдруг быстро и испуганно провела руками по своим плечам…

— Мадам! — крикнул я не своим голосом, потрясая мехом…

Лина Кавальери подалась вперед и протянула ко мне руки.

— О, merci!.. — сказала она, принимая свой мех, и вдруг, улыбнувшись, похлопала ручкой по свободному рядом с ней месту на сиденье кареты, любезно приглашая меня занять его.

Все остальное произошло в какие-нибудь полторы-две секунды: я сел, ничего не соображая, потом передо мной вдруг вспыхнула механически запечатленная взором картина — карета была без лошадей, и около дышла бесновалась большая кучка каких-то людей.

Как с трамплина, я вылетел с мягкого сиденья кареты обратно на улицу и захлопнул за собой дверцу… Студенты, человек двадцать, ухватившись за дышло, лихо развернулись под крики и аплодисменты публики и помчали карету вниз по Большой Дмитровке к Охотному ряду.

Напротив театра у ворот Георгиевского монастыря я увидал выпряженных и понуро стоявших лошадей. Высокий, плечистый и толстый кучер, в широком кафтане, спускавшемся колоколом до земли, ругался, перебирая и перекидывая через лошадей белые вожжи. Собрав вожжи в одну руку, он поднял тяжелые полы своего кучерского кафтана, затыкая их за кушак и обнажая худые и топкие ноги в пестрядинных штанах и рыжих сапогах. При его подбитых ватой плечах он казался теперь как бы стоящим на подставке, вроде лубочной фигурки, воткнутой на палочке в крышку игрушечного музыкального ящика… Подоткнув полы и продолжая ворчать, он погнал лошадей книзу…

Я рассказал Lolo о неудаче с интервью, о поднятом мною мехе и о том, как я выскочил из кареты Лины Кавальери.

Lolo засмеялся:

— Жаль, жаль… — сказал он, — какой материален пропал! Нет, видно, в вас настоящей журналистской закваски… упустить такой случай — прокатиться с Линой Кавальери на студентах…

— А как же с «апофеозом пошлости»? — поддел я его.

— Ну, для «Вечерки» вашей — это клад! С руками и с ногами оторвали бы такой материал. Сенсация! И двойной гонорар заплатили бы, по гривеннику за строчку. Вы только представьте себе — заголовок (крупно): «У Лины Кавальери». Подзаголовок (жирным шрифтом): «Интервью в карете». И текст корпусом, на шпонах: «Вчера после первой гастроли Лины Кавальери наш сотрудник беседовал с первой красавицей мира в темной карете, мчащейся под вой и лай галопирующих вокруг дышла студентов…» Каково? А? — издевался Lolo.

— Могло быть и иначе, — обозлился я, — не интервью, а просто в хронике. К примеру: «У подъезда «Метрополя» студенты вынесли мировую красавицу из кареты на руках, прихватив заодно и оказавшегося там сотрудника «Рампы и жизни», болтающаяся фигура которого проплыла над головами в ночном воздухе Театральной площади…» Каково? А?

Я огрызался, но меня неотвязно преследовала другая мысль: когда я на секунду присел в карете около Липы Кавальери, от которой пахло духами, пудрой и только что снятым гримом, мне показалось, что первая красавица мира… рябая. Этого, конечно, не могло быть. Может, сквозь пудру проступили капельки пота, но мне почему-то казалось, что я ясно увидал: первая всемирно признанная красавица — рябая…

4

О балете. — Московские балерины. — Газеты. — Балетная критика.

В истории русского балета был один такой период, когда у балета подломились его затянутые в розовое трико ножки, он рухнул на колена и готов был уже совсем свалиться набок, чтобы вот-вот бесславно умереть… Зрительные залы Мариинского и Большого театров на балетных спектаклях пустовали.

Их посещали только старички балетоманы и дети. Уже не приезжали в Петербург и Москву знаменитые итальянские балерины. Давно отгремели овации на гастролях Пьерины Леньяни, Гримальди, Виржинии Цукки. Последнюю, ярко сверкавшую на балетном небосводе итальянскую звезду — Аделину Джури снял и унес в свой особняк московский миллионер Корзинкин, женившийся на Джури и запретивший ей выступать.

Но не в итальянках было дело. Министерству императорского двора, в ведении которого находились обе балетные труппы, и в голову не приходили ни мысли о том, что в лице русского балета оно владеет большой художественной ценностью, оставившей далеко позади и итальянский балет, принявший форму цирковых феерий, и французский балет, выродившийся в придаток к оперным спектаклям в Grand Opera, ни заботы о том, чтобы обеспечить этому искусству пути развития.

Но и сами деятели балета, начиная от балетмейстеров и прима-балерин и кончая корифейками и кордабалетом, жили в полумраке, сгущавшемся все больше и больше, как будто над ними, как над заснувшим царством короля Флорестана из «Спящей красавицы», опускались одна за другой, по мановению волшебной палочки феи Сирены, туманные пелены кисеи…

Свято блюлись традиции классического танца, жестов, движений, убогого мимического лексикона и часто безвкусных костюмов. Ограниченная драматургия этого условного искусства не расширяла своего диапазона, не ломала бутафорских преград, не искала новых путей, не спускалась с небес на землю, не опускалась с пуантов, чтобы почувствовать эту землю полной горячей ступней, не пыталась оживить те бесстрастные схемы, которые двигались по балетной сцене в виде ее героинь и героев. Репертуар оставался прежним. Публика не ходила.

Министр императорского двора докладывал царю проект о свертывании балетных трупп. Царь, лениво поинтересовавшись: «Во что они нам обходятся?» — отложил это дело, но уже семь лет не производился новый набор в балетную школу при московском Большом театре…

И вдруг грянул гром, забегали чиновники в дирекции и конторах императорских театров, засуетились в министерстве двора, закричали газеты… В Париже открылся «русский сезон»…

Русский балет, опрыснутый, как живой водой, талантами постановщика Михаила Фокина, Анны Павловой, Тамары Карсавиной, Вацлава Нижинского, художника Леона Бакста, композитора Игоря Стравинского и даже организатора — Сергея Дягилева, — засверкал, засиял новыми многоцветными красками, поразив весь мир. Неважно, что Дягилев купил всю продажную парижскую прессу, опасаясь замалчивания этого большого события в культурной жизни, и что Lolo язвительно писал в фельетоне:

Сколько стоило все это,

Знает Дягилев один…

Было о чем писать. Перед искусством балета открылись новые пути, новые невиданные горизонты. В Петербурге зачесали левое ухо правой рукой. Балет встал в центр внимания. И сам ожил. Публика вновь заполнила зрительные залы, и в московской балетной школе вновь объявили приемные экзамены.

Я по своему возрасту не мог уже, конечно, застать порхавших в свое время на Большой сцене итальянских знаменитостей, но ребенком я еще видел Джури, видел замечательную русскую балерину с чудесной русской фамилией — Рославлеву, которая умерла совсем молодой, в начале расцвета своих творческих сил. Теперь на московском балетном небосклоне сверкала Екатерина Васильевна Гельцер — звезда первой величины, в свете лучей которой меркли две другие «звезды» — Александра Балашова и Вера Коралли и робко начинали мерцать четыре молодые звездочки — Викторина Кригер, Маргарита Кандаурова, Маргарита Фроман и Елизавета Андерсон, только что появившиеся на московском балетном горизонте и еще недавно вылупившиеся из недр балетной школы.

Между первыми и вторыми тускло поблескивала еще одна звездочка — Ксения Маклецова, впоследствии разгоревшаяся, но уже не на нашем, а на европейском небе.

Гельцер обладала блестящей по тем временам техникой, элевацией, прекрасными внешностью и фигурой. Но сверх этих обязательных для каждой первоклассной балерины качеств Гельцер освещала грани своего таланта волшебным внутренним огнем артистизма. На балетной сцене такое сочетание не было обычным и частым явлением. Правда, на этот раз явление было совсем редким, так как другие московские «примы» — Балашова и Коралли — также были несомненными артистками, даже более, нежели танцовщицами.

Но Гельцер и в этом превосходила их, создавая поэтические, жизнерадостные и обаятельные, всегда живые образы обычно мертвых балетных героинь.

Ее отец, талантливый мимический актер и режиссер балета Василий Федорович Гельцер, спартански воспитывал трех своих маленьких дочерей — Любу, Катю и Веру — в крепком смолистом воздухе подмосковного Соснового бора. Эта физическая закалка больше, чем кому-либо из трех сестер, оказалась нужной Кате, приобретшей, при всей хрупкости фигуры, те необычайные силу и выносливость, которые позволили ей в будущем многими десятилетиями нести и первенство в русском балете и его славу.

Царь-Девица, Одиллия-Одетта, Аврора, Китри-Дульцинея, Никия, Сванильда, Раймонда, трагические Эвника и Эсмеральда, Лиза в «Тщетной предосторожности», рыбачка в «Любовь быстра!» и излюбленный ее образ Медоры в «Корсаре» — лишь небольшой перечень партий и вместе с тем ролей Гельцер на московской сцене. Между прочим, пользуясь негласными привилегиями прима-балерины, Гельцер оставила за собой монопольное право исполнения партии Медоры, не уступая этой монополии никому чуть ли не в течение 12 лет, до самой революции.

Часто выступая на концертной эстраде, Гельцер создала исключительно яркие образы в своих «характерных танцах»: ни одна героиня Сенкевича не смогла бы так пронестись в «Мазурке» из «Жизни за царя»; в «Еврейской вакханалии» Сен-Санса она была девушкой из библейской «Песни песней»; в «Русской» из «Конька-Горбунка» она возрождала древний русский эпос, воскрешая сказочную Царь-Девицу «со звездой во лбу и с серебряным месяцем под косою»; в «Польке Директуар» она была высокомерной и легкомысленной, утонченной и гривуазной, чувственной и жизнерадостной француженкой из салонов Лариводьера и Барра…

Ее партнерами обычно были старейший из премьер-солистов московского балета Василий Дмитриевич Тихомиров и молодые тогда «кавалеры» — Леонид Жуков и Вячеслав Свобода, а позднее Виктор Смольцов.

Оставаясь верной лучшим традициям классического балета, замечательная русская балерина, будучи актрисой большого диапазона, смело ломала рутинные устои. Она говорила: «Я танцую для галерки. И пусть меня некоторые и укоряют, что я утрирую жест или движение, — я хочу, чтобы каждое движение пальца моей руки было видно».

Ее искусство всегда было правдивым, подлинно демократичным, доступным и понятным широкому зрителю. Ее большая популярность стала огромной после революции, к которой она пришла большим патриотом своей Родины. Она любила свой народ, и народ платил ей тем же.

Екатерина Гельцер не уподобилась тем «звездам» балета, которые бежали после революции за границу. Ее не поколебало несколько неустойчивое отношение к классическому балету, которое сложилось на первых порах революционных преобразований в искусстве. Она верила в свое искусство, в его силу и народность. И блестяще доказала это, создав незабываемый образ Тая-Хоа в первом советском балете «Красный мак», ставшем любимым балетом нового зрителя, перед которым широко распахнул свои двери помпезный, раззолоченный и сверкавший шелками и люстрами бывший императорский Большой театр.

Во множестве городов Советского Союза, куда выезжала на гастроли Гельцер, концертные и клубные залы были всегда переполнены зрителями, восторженно принимавшими балерину.

Мне привелось работать с Екатериной Васильевной именно в таких поездках. И подчас трудные условия, маленькие холодные сцены и эстрады в новых создававшихся клубах и концертных залах не останавливали артистку. Она несла свое искусство в народ, и народ признал ее. Недаром в первые же годы революции Екатерине Гельцер одной из первых было присвоено звание народной артистки республики.

Балашова занимала по праву второе после Гельцер место, но техника ее была на небольшой высоте. Техника владела ею, а не она техникой, и это убивало в ней актрису, вызывая испуганное выражение лица и поиски «точки» в зрительном зале, когда она с волнением преодолевала даже простые «двойные туры» в руках партнера. Тут уж не до образа…

На эстраде Балашова также часто выступала со своим партнером Михаилом Мордкиным, одним из лучших русских танцовщиков. Они были любимцами московской публики. Созданные ею с Мордкиным «Норвежский танец» Грига и лядовская «Табакерка» вызвали множество подражаний.

Балашову также «унес» в свой особняк миллионер Ушков, владелец чайной фирмы «Губкин и Кузнецов», имевший плантации даже на Цейлоне; но он не пошел по стопам Корзинкина, а, наоборот, потрясая своей мошной, создавал Балашовой бешеную рекламу.

Красивей Коралли не было никого в московском балете, а может быть, и во всей Москве, и недаром шли разговоры о том, что во время пребывания ее в Петрограде, якобы и ее красота также послужила приманкой в ночь убийства Распутина. Коралли была особенно хороша в «Жизели», которая была ее коронной ролью. Изредка выступала она и в других балетах, но, кроме впечатления от ее действительно прелестной внешности, ничего в зрителях не оставляла.

Четыре молодые звездочки были из тех выпусков московской балетной школы, которые оказались бы последними, не будь «русского сезона» в Париже, прозвучавшего газетными фанфарами на весь мир. Это юное созвездие называли иногда «сигарным призом», потому что на рысистых бегах Московского ипподрома бывали такие заезды, в которых впервые бежали «двухлетки», и владельцу выигравшей лошади вручался вместо денежного приза — ящик сигар.

Но до первых их дебютов в партиях балерин, которые они получили только уже в годы мировой войны, им пришлось перенести на тяжелом закулисном пути много страданий и затаенных обид, от которых иной раз скатывались крупные слезы на их тарлатановые юбочки, пришлось пережить много растоптанных порывов и поруганных мечтаний. Интриги, протекция, семейственность, покровительство, склока — были обычным явлением, в особенности в балетной труппе, где этому способствовало отсутствие определенного амплуа, за исключением основного разделения танцовщиц на «классических» и «характерных».

Из этого молодняка сильно вырвалась вперед и бесспорно превосходившая их Кригер, первая из молодежи, получившая в дальнейшем дебют в качестве ведущей балерины.

Кригер шла по стопам Гельцер, сочетая большую технику с артистическим дарованием и внося в любую сухую вариацию блеск и огонь внутреннего упоения танцем. Профессор Россолимо сказал как-то о ней, что «ей по ошибке отпущено природой жизненных сил на шесть человек».

Эта сила, необычайное трудолюбие, упорство, самокритичность, взыскательность, блестящая элевация, отточенная техника, бурный артистический темперамент, предельная правдивость актрисы и талант балерины позволили Викторине Кригер пробиться в первые ряды московской труппы и открыли перед нею славный творческий путь.

Но на первых порах помогли и случай и удача: накануне объявленного спектакля оперы Мусоргского «Хованщина» с участием Шаляпина в роли Досифея заболела Е. В. Гельцер, танцевавшая главную партию в «Пляске персидок». Экспромтом, с одной репетиции, в этой сложной партии выступила Кригер. Дебют прошел блестяще, и исполнение этой партии надолго оставили за Кригер. Но до того, чтобы «вести балет», получить главную партию балерины, было еще далеко. Наконец, этот день наступил — Викторина Кригер выступила в партии Царь-Девицы в балете «Конек-Горбунок», однако настоящий успех пришел к балерине в балете «Дон-Кихот», где в партии Китри проявились огненный темперамент, техническое мастерство и талант балерины.

С тех пор она ведущая балерина Большого театра так же, как Гельцер, постоянно гастролирующая по городам Советского Союза. Она первая из советских балерин гастролировала в Европе и совершила турне с труппой Анны Павловой по городам Америки и Канады.

Уже в более поздние годы Викторина Кригер возглавила созданный ею театр Московского художественного балета, из которого в дальнейшем родился прославленный балет Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко.

Викторину Кригер знают и по частым выступлениям в печати и по радио. Ей присвоено звание заслуженного деятеля искусств, а за исполнение партии мачехи в балете С. Прокофьева «Золушка» она была удостоена звания лауреата Государственной премии.

Была еще одна, уже не молодая танцовщица, которой как-то не повезло. Она дебютировала когда-то в «Спящей красавице» и так и застыла, не эволюционируя и не регрессируя и оставаясь на «феях Сирени» и «Голубых птицах». Это была Вера Ильинична Мосолова 1-я, высокая и веселая женщина, с пронзительным голосом и решительными манерами эскадронного командира. Несмотря на свою кипучесть, энергию, жизнерадостность и тяготение к людям, она была удивительно одинока, жила одна в отдельной квартире дома графа Ностиц, стоявшего на горе прямо против Большого театра.

Когда-то она вышла замуж по любви за будущего русского посла в Париже Нелидова, но быстро с ним рассталась. В «Климе Самгине» Горький вспоминает о помощнике Нелидова — графе Ностиц, женившемся на какой-то женщине, которая раньше показывалась, плавая в аквариуме лондонского мюзик-холла с рыбьим хвостом.

В доме этого самого графа Ностиц Вера Ильинична Мосолова, долго возглавлявшая свою балетную школу, много лет потом работавшая в театре Станиславского и Немировича-Данченко с оперными артистами, как тренер по художественному движению, была найдена однажды в постели, через несколько дней после одинокой смерти, со склянкой сердечного лекарства в руках.

А время шло, семилетний антракт в балетной школе давно кончился, и там созревал уже новый молодняк в лице Абрамовой, Кудрявцевой, Банк и Ильющенко, которые пока в страшном волнении, но с сияющими от радости лицами по очереди прыгали «амурами» с золотой стрелкой в руках и с серебряным колчаном за спиною в самой ответственной партии для учениц — в «саду Дульцинеи» не сходившего со сцены балета «Дон-Кихот», в котором ничего не осталось от Сервантеса, так же как в «Корсаре» от Байрона и в «Жизели» от Теофиля Готье.

Молодое поколение зрителей, любивших искусство балета, и мы — небольшая группа свежеиспеченных балетных критиков — слыхали о «знаменитой» реформе балета, которую когда-то произвело Министерство императорского двора и которая если не погубила русский балет, то значительно его обескровила. В тот год министерство произвело без достаточных к тому оснований большие сокращения в петербургской и московской балетных труппах. Эта «реформа» давала себя чувствовать более четверти века и способствовала увяданию классического балета в России. Лишь в 1908 году замечательный русский балетмейстер А. А. Горский влил свежую струю в это умиравшее искусство и оживил его, но настоящий расцвет балета начался лишь после дягилевского «русского сезона» в Париже.

Дягилевский «русский балет», собравший целое созвездие мастеров петербургского и московского балета, долгие годы гремел во всех частях света, не заезжая, однако, никогда в Россию ни до революции, ни после нее. Сам Дягилев умер в двадцатых годах, а созданный им театр, пережив в свое время развал, а затем ряд деформаций, продолжил свое существование, заменив имя Дягилева на своей марке — «Русский балет» никому не известным именем — де Базиль…

В первую мировую войну казачий подъесаул Василий Воскресенский находился в русских частях на персидском фронте, затем оказался в оккупированном англичанами Баку, примкнул там к эсерам и как «уполномоченный Центрокаспия» принял участие в расправе над героическими 26 бакинскими комиссарами. Позже Воскресенский подался к белым, вступил в белогвардейскую Добровольческую армию и с разгромленными остатками ее бежал из Крыма за границу, где женился на одной из незначительных танцовщиц труппы Дягилева.

После смерти Сергея Дягилева его театр распался на два «товарищества». В одной из трупп еще оставались Михаил и Вера Фокины, Леонид Мясин и Лифарь. Основной состав дягилевского театра старел, в труппу вливались новые силы — барышни из белоэмигрантских семей. Оба «товарищества» прибрал к своим деляческим рукам некий де Базиль, который обновил их составы, принимая в труппы девиц из привилегированных эмигрантских кругов — дочерей бывших миллионеров Морозова, Рябушинского и других. Но русских танцовщиц и танцовщиков не хватало, и разбогатевший де Базиль, о котором никто не знал, а многие и теперь не знают, что он и казачий подъесаул Василий Воскресенский — одно и то же лицо, пополнил свою труппу англичанками, и даже главным дирижером театра оказался также англичанин, но труппа эта по-прежнему разъезжала по всему свету под маркой «Русский балет»…

Такова судьба балета Дягилева, в свое время сыгравшего, несомненно, важную роль в развитии русского балета. Но вернемся к тем временам…

Балетной критики как таковой в Москве вообще не было. В Петербурге писали о балете такие авторитеты, как Волынский и Плещеев, в Москве же не было никого, а крупные драматические и музыкальные критики не «опускались» до рецензий о балетных спектаклях.

В Москве выходило много газет: академические «Русские ведомости», на страницах которых перебывали в свое время подписи многих классиков русской литературы; сытинское «Русское слово»; считавшаяся наиболее авторитетной, очень популярная газета «Раннее утро» Казецкого и его же бульварный «Русский листок»; сухая и мертвая газета «Утро России» миллионера Рябушинского; гучковский «Голос Москвы»; уличный «Московский листок» Пастухова; псевдорабочая «Газета — копейка»; ходкие «Вечерние известия» и, наконец, монархическо-черносотенный орган князя Мещерского — «Московские ведомости», которые почти никто не читал.

Во всех этих газетах фактически не было рецензий о балетных спектаклях. То есть они печатались, но их поручали репортерам, и все они сводились приблизительно к таким стандартным формам:

«Вчера открылся балетный сезон.

Был поставлен балет «Конек-Горбунок» с г-жой Гельцер в роли Царь-Девицы, которая имела большой успех и неоднократно выходила на вызовы публики. Г-же Гельцер были поднесены цветы. Имели успех и г-жа Федорова 2-я в роли «любимой жены хана» и г. Рябцев в роли Иванушки. Очень милы были в «Коврах» г-жи такие-то и в «нереидах» г-жи такие-то. Среди публики мы заметили: г-жу Вострякову (платье из матового шелка, цвета «гри-перль», с плиссе и отделкой из панбархата темно-серого тона — модель из парижского дома сестер Калло), г-жу Морозову (роскошный туалет, цвета «шампань»)»… и т. д. и т. п.

Этот перечень занимал ровно вдвое больше места в газетной колонке, чем вся «рецензия». Нас было немного, молодых журналистов, увлекавшихся балетом, сидевших месяцами на уроках в балетных школах, изучая наглядно премудрость классического танца, посещавших все балетные спектакли и прочитавших о балете все, что тогда было возможно: три богато изданных тома «Истории балета» Худякова, еще более роскошный фолиант Светлова, «Письма о балете» Новерра, брошюру Айседоры Дункан, а позднее и книгу Андрея Левинсона «Старый и новый балет»; некоторые из нас были даже знакомы с трактатом Морриса Эммануэля, который путем сопоставления 600 фотографий современного классического балета с 600 рисунками античной вазовой живописи доказывал полную преемственность классического танца от античного, в котором даже «пуанты» существовали в виде «крепидов» древней Эллады.

Когда нас допустили до балетных рецензий, мы категорически отказались писать о том, кого «среди публики мы заметили…» Нам в этом уступили, поручив столь важный раздел репортерам и отделяя его от наших рецензий звездочками в тексте, но мы быстро добились и полной отмены «рецензий» о дамах московского общества и их туалетах. Мы старательно писали серьезные рецензии, добросовестно разбираясь и в музыке, и в постановке, и в качестве исполнения.

Появился, правда, один по-настоящему серьезный и эрудированный балетный критик — Александр Черепнин, писавший большие статьи о балете, экспериментируя при этом эстетическими формулами Бенедетто Кроче, который, впрочем, сам в своей Италии докатился впоследствии на этих формулах до махрового фашизма. Черепнин, с которым я в дальнейшем сдружился, строго следил за нами и не прощал нам «ляпсусов», не стесняясь бичевать нас печатным словом. Благодаря ему мои товарищи по перу называли меня одно время «индусом», так как в рецензии о «Баядерке» я пустился в этнографические рассуждения, и Черепнин, несмотря на нашу дружбу, высказал в своей статье о моей рецензии мнение, что ее, по-видимому, писал «индус, только что приехавший с берегов Ганга…»

Некоторые из нас писали сразу для нескольких газет и журналов. Знания, вкусы и понимание у нас были разными, каждый из нас был в своих рецензиях по-своему пристрастен, но это пристрастие не было ничем осквернено. Кто-то из нас не совсем складно, но с молодым задором изрек:

— Пристрастие — это темперамент журналиста!

Но «пристрастие» одного из наших товарищей — Элирова перестало нам нравиться. Мы заметили, что Элиров, по-видимому, преклоняется не столько перед талантом Балашовой, сколько перед миллионами ее мужа — Ушкова. А Элиров вскоре забегал и захлопотал: он собирался издавать свой театральный журнал. Деньги на журнал давал Ушков. Элиров предложил всем нам дать в журнал свои статьи. Мы отказались. Журнал вскоре вышел в свет. Он был сереньким, бесцветным и внешне неприглядным. Ушков, видно, скупился. Да и цель не была достигнута; не удалось привлечь и приручить «балетную критику». Незаметно появившись, журнал через два номера тихо испустил дух…

ГЛАВА III

А в России настоящий революционный подъем. Не иной какой-либо, а настоящий революционный.

(В. И. Ленин. Из письма к А. М. Горькому на Капри, 1912 г.)

Я нарочно помянул одни мелочи. Микроскопическая анатомия легче даст понять о разложении ткани, чем отрезанный ломоть трупа.

(А. И. Герцен. «Былое и думы»)

1

Иго. — Оранжевый угар. — Ночные «развлечения». — Денные «развлечения». — Театры. — Пост. — «Верба». — Пасха. — Красная горка. — «Дешевка». — Девятый вал.

Москва белокаменная, златоглавая… Москва купеческая, дворянская, мещанская, сытая и голодная, пьяная и молящаяся, сонная и разгульная…

Москва жила на своих семи холмах, тихонько расплываясь и не спеша прихватывая окрестные пригороды… Гудели благовестом московские храмы, заливисто тренькал колокольчик конки, щелкали звонки трамвая, гремели железными ободьями по булыжным мостовым ломовые, трещали обтянутые резиной колеса извозчичьих пролеток, шелестели дутые шины лихачей и редких автомобилей… Огромные кареты, с кучерами без шапок, развозили по лавкам, домам, школам и присутствиям большие чудотворные иконы для совершения молебствий. Трепетали огоньки сквозь настежь раскрытые двери часовен. Звонили колокольни Страстного, Андроньевского, Донского, Зачатьевского, Скорбященского, Ново-Девичьего монастырей. Шла служба в двух этажах большой белой церкви Параскевы-Пятницы, крепко вставшей поперек площади Охотного ряда. Толпился народ в часовне Иверской божьей матери, прилепившейся к стене между двумя узкими Воскресенскими воротами, ведшими на Красную площадь, и блиставшей золотыми звездами на кубовом куполе. Мерцали свечи в серенькой часовне Александра Невского, загородившей въезд в тесную Моховую. Высокая и широкая Триумфальная арка, ныне восстановленная и перенесенная на проспект Кутузова, преграждала выезд на Петербургское шоссе и к шумным подъездам Александровского вокзала. Извозчики, ломовые, пешеходы, трамваи, торопившиеся к трем вокзалам на Каланчевскую площадь, обходили и объезжали громоздкие и аляповатые Красные ворота.

Москву украшали… На исполинский бронзовый трон водрузили огромную фигуру Александра III, посадив его задом к храму Христа-спасителя и лицом к Москве-реке, грязной от сточных вод и мелкой. На красном кирпичном здании Исторического музея десятки лет белела единственная метлахская узорчатая плитка, которыми отцы города задумали облицевать весь фасад, но так и не облицевали. Толчеей из извозчиков, дорогих колясок, карет и гуляющей публики на углу Кузнецкого и Петровки управляли толстый пристав, городовой и окаменевший, верхом на рыжей лошади, синий жандарм с белым султаном на шапке. Как раз позади толчеи весело зеленел травкой огороженный железной решеткой большой треугольник, за который владелец земли требовал от города сотни тысяч рублей.

Здесь, в центре, на улицах продавали живые цветы, привезенные из Ниццы в Москву на льду. Из Москвы за границу везли на льду живых стерлядей с намоченными коньяком комочками ваты за жабрами. В крещенский трескучий мороз в больших зеркальных окнах магазина братьев Елисеевых белели коробки с уложенными в ватные гнездышки крупными ягодами клубники «Виктория», по три рубля коробка. «На Иордани» шло торжественное молебствие и белели тела голых людей, окунавшихся в ледяную прорубь. На «масленой неделе» в городе стоял блинный чад и шло катанье на тройках, «голубцах» и в широких розвальнях. Гремели бубенчики, бренчали колокольцы, из-под полозьев бежали отполированные полосы примятого снега. Таяло… Сытинские настольные календари с изображением царской семьи на многокрасочных обложках самым серьезным образом сообщали о предстоящей на каждый день погоде — «по Брюсу», составившему свои «предсказания погоды» 200 лет назад. В «городских происшествиях» писали о купцах 1-й и 2-й гильдий, съевших на пари по полтораста блинов и скоропостижно скончавшихся. В «чистый понедельник» великого поста под белой стеной Китай-города далеко раскидывался грибной рынок. В Благовещенье на птичьем торге Трубной площади выпускали на волю щеглов, чижей, снегирей, зябликов. От площади до самой Садовой тянулась узкая Драчевка, плотно забитая публичными домами. В пасхальную весеннюю ночь Москва толпилась на соборных площадях Кремля, колыхалась и тихо гудела, ожидая первого густого удара Ивана Великого, за которым, точно очнувшись от тихой дремоты, сразу вступали, колотя языками в медные глотки, звонари всех сорока сороков, всех 387 московских церквей. У галереи памятника Александру II несли караул увешанные медалями древние столетние гренадеры в аршинных меховых шапках…

Припекало солнце. Приходило лето… На Болоте шумел ягодный торг и стояли сладкие запахи малины, ананасной клубники, смородины и крупной, почти черной владимирской вишни, уложенной в решетах круглыми, ровными рядами. В трактире Тестова половые с полотенцами в руках, в белых русских рубахах и штанах бесшумно летали, разнося ледяную водку и горячие растегаи с вязигой и свежей икрой. Из Обжорного переулка за «Лоскутной» гостиницей несло тяжелым запахом жирного варева…

Москва белокаменная, златоглавая, хлебосольная… «Там русский дух, там Русью пахнет!»…

Казалось бы, так… Чтобы прокормить Москву, русские купцы везли в город гужом и железными дорогами в бочках, корзинах, в мешках и навалом всякую снедь и припасы. Муку, крупы и масла́ покупали у Егорова в Охотном. Мясо, дичь и зелень у Лапина. Рыбу и икру у Бараковых. Соленья, грибы, маринады, моченые яблоки и арбузы у Головкина, притулившегося рядом с рыбниками Бараковыми в узеньком проходе за Параскевой-Пятницей. Водками, настойками и наливками торговали фирмы Петра Смирнова, Синюшина и Смородинова. Пивом славились «Карнеев, Горшанов и компания». Фруктовыми водами, сельтерской и содовой поили Ланин и Калинкин. Закуски, фрукты, бакалею брали на Тверской у Елисеевых, Белова и Генералова. Чай и сахар покупали в магазинах Сергея Перлова и «Бр. К. и С. Поповых». Огневой сушкой овощей, белевской яблочной пастилой и глазированными фруктами владел Прохоров. Хлебами, баранками, калачами и сухарями торговали булочные Филиппова и Чуева. Молочными товарами — Чичкин и Бландовы.

Утробу Москвы питало русское купечество… Но громадными московскими фабриками и заводами владели Гужон, Густав Лист, Вогау, Бромлей, Циндель, Дангауэр. Оба универмага принадлежали Мюру и Мерилизу (ЦУМ) и английской фирме Шанкса. Торговлю готовым платьем крепко держали в своих руках магазины австрийской фирмы Мандля. Шляпы и перчатки покупали только у Лемерсье и Вандрага. Дорожные вещи — у Кордье. Белье — у Альшванга. Золото, серебро и бриллианты — у Фаберже и Фульда. Часы у Буре и Габю. Фраки заказывали у Деллоса. Хрусталь выбирали у графа Гарраха. Художественные произведения — у Аванцо и Дациаро. Гнутую мебель — у Кона. Книги — у Вольфа. Ноты — у Юргенсона. Музыкальные инструменты — в магазине «Юлий-Генрих Циммерман». Рояли и пианино делала фабрика Беккера. Велосипеды покупали у Лейтнера в Петровских линиях. Металлические изделия — у братьев Брабец. Вся Москва глотала пилюли, порошки и микстуры Феррейна, Келлера, Матейссена и Эрманса. Парфюмерию выбирали у Брокара и Ралле. Французские фирмы Коти, Пивер, Убиган и Герлен наводнили Москву флаконами своих духов. Модные запахи «L’origán» Коти, «Ouelgue fleurs» Убиган и «Rue de la Paix» Герлена кружили головы. Пудру брали только в черных коробках «Парижского института красоты» или в усыпанных пуховками желтых коробках Коти. Кондитерскими изделиями торговали Эйнем, Сиу, Трамбле, «Флей», Яни. Шоколад покупали у Крафта, и им заполонили Москву швейцарские фирмы Гала-Петер, Кайе и Сюшар. Кофе брали у Форштрема, диетические хлебцы, крендельки, штрудели и «хворост» — у Бартельса на Кузнецком. Вина — у Депре, Леве и Арабажи. Папиросы и табаки курили фирм Габай и Шапшала.

И что всего удивительнее — все товары эти были в большинстве своем из русского сырья и сделаны русскими руками.

Невольно вспомнишь Белинского: покажите русскому человеку хоть Аполлона Бельведерского, он не сконфузится и топором и скобелью сделает его вам из елового бревна, да еще будет божиться, что его работа настоящая, «немецкая».

Магазины в центре назывались «А ла туалет», «О бонер де дам», «О бон марше», «А ла гурме», «Город Лион», «Город Ницца», «Парижский шик», «Венский шик». На открытках было напечатано «Carte postale», в почтовых отделениях белели надписи «Post restante», в магазинах сверкали стеклянные таблички — «Prix — fixe», конные состязания в манеже назывались «Concours hippique». Концерты пианистов — клавирабендами, балетные вечера — «Soirée horeographique», утренники — «матинэ». На вывесках портных было написано — «Tailleur», на парикмахерских — «Coiffeur», и фирмы эти носили названия «Франсуа», «Поль», «Базиль».

Продавщицы в магазинах с французскими галантерейностью и прононсом называли покупателей — «месье» и «мадам». Телефонами Москвы владела шведская фирма Эриксон. Трамваями — Бельгийское акционерное общество. Театральную площадь мостили брусчаткой, привезенной из Швеции. Золотые буквы над подъездами гостиниц блистали названиями: «Дрезден», «Мадрид», «Лувр», «Париж», «Лондон», «Марсель», «Сан-Ремо», «Люкс», «Альпийская роза». В ресторанах русский официант спрашивал у русского посетителя:

— Прикажете из «пла-де-жур» или «а-ла-карт»?

В меню стояли супы: протанье, жульен, консоме, пейзан, блюда беф-бризе, шницеля, антрекоты, лангеты, эскалопы, штуфаты, фрикассе и т. д., и т. д… Подавали французские булки, парижские батоны, венскую сдобу, английские кексы. В кафе предлагали прохладительные напитки — оршад, кофе-гляссе, оранжад, мазагран…

И как часто в «меню» все эти заморские названия превращались в сологубовскую «курицу с рысью»…

Терминология ресторанной кухни, крепко въевшаяся в быт, благополучно перемахнула и через вал революции, соскользнув в нашу жизнь, но один горький шутник, не терпящий остатков ненужной иностранщины, выпив приличное количество смешанных напитков в «Коктейль-холле», предложил переименовать его в «Ерш-избу»…

Дворянско-купеческая Москва жила, объедалась, опивалась, почесывалась, бездельничала, отсыпалась, веселилась, богатела и разорялась…

И вдруг в далекой Сибири на Ленских приисках разыгралась кровавая трагедия… Москва забурлила, всколыхнулись московские рабочие окраины, насторожилось купеческое и мещанское Замоскворечье, притихли аристократические кварталы Поварской, Пречистенки и арбатских переулков.

В ответ на убийство сотен ленских горняков объявили забастовки сотни тысяч рабочих России. По всей стране прокатилась волна сходок, стачек, демонстраций, арестов, ссылок. Потом все как бы затихло, замолкло…

Опять благовестили монастырские колокольни, гудели соборные, звонили в церкви «на Курьей ношке», что на Большой Молчановке, у Спаса на крови, в Николо-Болвановском, в Спасо-Песковском переулках, в Варсонофьевском, где на церковном дворе лежала ушедшая в землю плита над прежней могилой Бориса Годунова. Тихий звон плыл из-под листвы Кремлевского сада, там под древней стеной прижались церквушки «Нечаянной радости» и «Утоли моя печали»…

Москва входила в колею, разъезженную старой российской телегой, которая давно уже скрипела, трещала, разваливалась под чужим и своим игом. Москва затихла, успокоилась.

Так казалось…

А с заката шла новая удушливая волна, которая ползла по Москве, окутывая ее дурманным угаром…

На улицы из дверей театров, залов Благородного и Дворянского собраний (Дом союзов), Купеческого (театр Ленинского комсомола), Охотничьего, Немецкого (ЦДРИ) и Английского клубов (Музей Революции), ресторанов, кабаре, кафе, трактиров, пивных и чайных — неслись тягучие звуки танго.

С эстрады певцы и певицы томно пели:

В далекой, знойной Аргентине,

Где небо южное так сине,

Где женщины, как на картине,

Танцуют там танго…

В театре миниатюр Арцыбушевой, в Мамоновском переулке (пер. Садовских) три раза в вечер танцевали танго Эльза Крюгер, получившая где-то звание «королевы танго», и ее добровольный партнер, влюбленный в нее, талантливый карикатурист Мак, раненный потом в первых боях на полях Галиции.

Витрины магазинов украсились оранжевым цветом танго: ткани, конфеты, чулки, обертки шоколада, искусственные хризантемы, подвязки, папиросные коробки, галстуки, книжные переплеты — все желтело модным апельсиновым цветом танго. Популярный «Матчиш» увял в борьбе с модным танцем. Не помогли и неотвязный мотив и чьи-то вдохновенные слова:

Матчиш — прелестный танец,

Манит всех к счастью.

То бешен, как испанец,

То полон страсти!..

Пляши, пляши,

Па танца хороши!

Танго властвовало. Шантрели «румынских» оркестров, в интервалах между танго, выпевали «Сон негров» и «Айшу». Рассыпалась барабанная дробь «Пупсика» и «Ойры». На концертах и в домах распевали псевдо-цыганские романсы с «сияньем ночи»:

Сияла ночь восторгом сладострастья,

Неясных дум и трепета полна…

Граммофоны зудели:

Сияла ночь, луной был полон сад…

Сидели мы с тобой в гостиной без огней.

Мужчины напевали на ходу, в нос:

Ах, я влюблен в глаза одни.

Я увлекаюсь их игрою.

Как дивно хороши они-и,

Но чьи они, — вам не откро-о-о-о-ю…

Лежа на кушетках, им вторили, заламывая руки, дамы:

Я влюблена в глаза одни…

Романсы Глинки, Даргомыжского и Чайковского тихо отступили перед «Гай-да тройкой», низкопробной песенкой, в которой мчалась «парочка вдвоем»…

После театров денежная Москва отправлялась в ночное кабаре «Максим» (ныне театр имени Станиславского и Немировича-Данченко), которое держал негр Томас, сверкавший белыми зубами и большим бриллиантом на пальце. У «Максима» танцевали на светящемся полу танго, лежали на низких диванах в таинственном полумраке «восточной комнаты», курили египетские папиросы и манильские сигары, наблюдая сытыми глазами за голыми животами баядерок, извивавшихся на ковре в «танце живота», прихлебывали кофе по-турецки с ликером «Бенедиктин» — изделием французских монахов. На пузатых бутылках желтели облатки, на которых отцы-бенедиктинцы не убоялись воздвигнуть крест вместо торговой марки…

От «Максима» ехали к «Яру» (теперь там здание гостиницы «Советская»), где именитым гостям отводили «пушкинский кабинет», в котором будто бы Пушкин и Аполлон Григорьев слушали цыган. К трем часам утра богатые гуляки мчались на «голубцах» дальше по Петербургскому шоссе к светящемуся в темноте стеклянному куполу «Стрельны», где во влажном тропическом воздухе высились пальмы, шуршал под ногами песок, плескался фонтан и пахло крепким кофе.

В этот час трудовая Москва уже ехала за три копейки в промерзших за ночь вагонах трамвая, где с шести утра за проезд уже надо было платить пятачок, или коченели от холода на высоком «империале» конки, где проезд всегда стоил три копейки.

А прожигатели жизни тем временем из «Стрельны» катили еще дальше к Всехсвятскому — в «Гурзуф» или в «Жану», где не было даже электричества, и при свечах ели блины, независимо от «сыропустов» и «мясопустов» церковного календаря. У московских денди считалось шиком появиться наутро с закапанными стеарином рукавами и брюками.

Днем сидели в кафе Филиппова, Сиу и Трамбле, отмечая в беговых и скаковых программах шансы на выигрыш. Ехали на ипподромы у Башиловки, пытали свое счастье в тотализаторе, ставя на «темненькую» в ординаре, и, проиграв, дико кричали проезжавшему мимо трибун и отставшему наезднику:

— Ситников — жулик!

Потом, просадив все, «мазали» по рублю у букмекеров и, отыграв оплату на ожидавшего их лихача, возвращались в город и, раздобыв денег, продолжали «жить»…

На тех же ипподромах тысячи и тысячи москвичей смотрели первые полеты аэропланов: тяжело оторвавшись от земли, громоздкие «вуазены» и «фарманы» низко пролетали мимо трибун.

«Чистая публика» ходила на вернисажи «Ослиных хвостов» и «Бубновых валетов», каталась верхом в манеже Гвоздевых и по «верховой дорожке» за Тверской заставой, фланировала по Кузнецкому и Петровке, заглядывала на углу Большой Дмитровки и Козьмодемьянского переулка (теперь продолжение Столешникова пер.) в магазин с вывеской «Заграничные новости. Фокусы и шутки» и покупала там чесательный и чихательный порошки для развлечения в гостях и чтобы повеселить гостей у себя дома.

Даже нам, гимназическим сорванцам, такие «шутки» казались жестокими. Наш преподаватель французского языка имел привычку проводить ладонью по своей большой розовой плешине. Кто-то намазал чесательным порошком ручку, лежавшую на кафедре. Француз отметил, как обычно, в журнале отсутствующих, провел ладонью по плешине и сейчас же повторил этот жест, уже сильно нажимая рукой на череп. Он старался сделать это незаметно, но, разъяряясь все больше и больше, в конце концов заскреб по лысине, ставшей багровой, всеми пальцами обеих рук. От чихательного порошка, помню, пришлось прервать урок, все беспрерывно чихали, кто-то плакал…

В магазине «шуток» продавали маленькие из черного стекла бутылки, к которым прилагались хорошо сделанные из жести, покрытой черным лаком, блестящие чернильные «лужицы». Такая бутылочка, как бы невзначай опрокинутая в гостях, рядом с «лужицей» на снежно-белой скатерти Или на светлом шелке диванной обивки, вызывали должный эффект, заставляя то бледнеть, то краснеть хозяйку дома, сдержанно успокаивающую неловкого гостя…

Продавался там также набор звонких медных пластинок, к которым полагался мыльный карандашик. Надо было подойти в гостях к большому зеркалу, быстро провести по нему мыльным карандашом пучок расходящихся линий, затем с силой бросить об пол медные пластинки и самому поднять крик по поводу нечаянно разбитого трюмо; мыльные полосы, отражаясь в толще стекла, довершали иллюзию.

Московские обыватели развлекались как могли…

Устраивали спиритические сеансы с «сильными медиумами», показывавшими «материализацию духа», штудировали Аллана Кардека, зачитывались сборником «Рассказы самоубийц, записанные со слов духов на сеансах».

Газетные киоски были облеплены яркими обложками пятачковых детективов с приключениями Ната Пинкертона и Ника Картера, Арсена Люпена и русского сыщика Путилина. За «Приключения Шерлока Холмса», которые не снились Конан Дойлю, брали гривенник.

На рождество рассылали родным и знакомым поздравительные открытки с золотоволосыми ангелами, с вифлеемской звездой, яслями, волхвами, с елочной ветвью, на которой висели позолоченные орехи и горела свеча из цветного воска. На пасху посылали открытки с пасхальными яйцами, желтыми пушистыми цыплятами, целующимися голубками и умильными зайцами.

К первому апреля почту заваливали открытками другого рода, немецкой фабрикации, оскорбительными и порнографическими. Такие открытки, полученные анонимно в семейном доме на имя мужа или жены, вызывали сцены, скандалы, нервное расстройство, что и требовалось первоапрельским «шутникам».

В кондитерских магазинах к 1 апреля выпускали в продажу коробки с шоколадным набором. В конфетах вместо начинки были соль, перец, горчица, спички, уголь и крепкие деревянные квадратики, о которые запросто ломались зубы.

Развлекались как могли…

1 апреля даже газеты, претендовавшие на серьезность, печатали сообщения об аэроплане, спустившемся на Театральную площадь, о сигналах, принятых с Марса… Впрочем, американские газеты и не 1 апреля, а всерьез оповещали о «туринской пелене», сохранившей 2000 лет спустя следы благовонных втираний в тело Христа и его крови, по которым восстановили не только очертания его тела, но и нерукотворные черты его лица…

В театрах Сабурова давали фарсы с обязательным раздеванием и беготней в одном нижнем белье по сцене. Со сцены не сходили «Тетка Чарлея» и «Хорошо сшитый фрак». У Незлобива шла сексуальная пьеса Осипа Дымова «Ню» и делали полные сборы «Псиша» Юрия Беляева и «Орленок» Ростана, где в роли герцога Рейхштадского выступал актер «Лихачев, ставший фаворитом обывательской Москвы.

— Куда? — кричал денди, встретив на Кузнецком приятеля.

— «Мне двадцать лет, и ждет меня»… корова!.. — отвечал приятель, подражая «Лихачеву, пародируя ростановскую реплику и спеша на свидание.

Корш ставил иностранные комедии в переводе московского судьи Маттерна, драмы Гордина, Найденова и «Власть тьмы». Малый и Художественный театры по-прежнему держали свое знамя, но и в их репертуар просачивались сезонные пьесы модных драматургов. В Малом театре играли Островского, Гоголя, Шиллера, Оскара Уайльда, Сумбатова-Южина, Художественный ставил пьесы Толстого, Тургенева, Гоголя, А. К. Толстого, Чехова, Горького, Андреева, Ибсена, Метерлинка и Сургучева. Талантливый режиссер Марджанов в театре купчихи Суходольской в Каретном ряду ставил «Желтую кофту». Большой актер Певцов щекотал нервы в пьесе «Тот, кто получает пощечины».

Опер новых не было. В балете, куда ходили по средам и воскресеньям, — Пуни, Минкус, Адан и Гертель оттесняли Чайковского и Глазунова.

В оперетте Потопчиной давали «Веселую вдову», «Графа «Люксембурга», «Жрицу огня» и оперетту-мозаику Валентинова «В горах Кавказа». На концертах гремели Плевицкая и Вяльцева, распевали песенки Сабинин, Ильсаров, Морфесси и Вавич. В театрах миниатюр не сходила с репертуара пьеска «Иванов Павел».

В первую, четвертую и седьмую недели великого поста театры не играли. Разрешались только «духовные концерты» и исполнение пьесы «Царь Иудейский», принадлежавшей перу «августейшего поэта», великого князя Константина Романова.

Постом в Москву на «театральный съезд» приезжали изо всех городов Российской империи артисты и антрепренеры для формирования трупп на предстоящий сезон.

Здесь, на съезде в залах дома Хлудовых на Театральном проезде, увядали и кончались «сезонные браки», въевшиеся в кочевую жизнь и быт актеров и длившиеся один сезон в каком-нибудь Оренбурге; муж подписывал контракт в Архангельск, а жена в Симферополь, и брачное состояние прекращалось, с тем чтобы возникнуть уже в ином составе в других городах. Были, конечно, люди, искренне любившие друг друга и не желавшие расставаться, но сколько усилий, заискиваний, унижений приходилось на их долю, чтобы «подписать» обоим в одну труппу.

Другое дело, если муж был режиссером или «героем-любовником» с уже сложившимся провинциальным именем. Тогда жена легко проходила «принудительным ассортиментом», так же как и «второстепенный» муж при жене «на первом положении». Были и актерские семьи, таскавшие с собой детей, которые калечились жизнью в «номерах», театральными нравами, безалаберной учебой, вечными переездами… Актерской массе даже в голову не приходили, хотя бы в виде мечтаний, те постоянные государственные театры с установившимся составом труппы, имеющей все возможности для художественного роста и повышения квалификации, и та, как у всех людей, обжитая квартира актерской семьи, живущей все в том же городе, уже давно ставшем своим, любимым, так же как и сами они уже давно стали своими и любимыми для зрителей города, привыкших к своему театру и полюбивших его, то есть все то, что имеет у нас каждая актерская семья. Лишь ветераны сцены вспоминают теперь о московском «съезде» великого поста, о сезонных контрактах и браках, о кочевой жизни на колесах — так же как вспоминают в наши дни о городовом или пятирублевой золотой монете те, кто их еще застал.

По ночам у подъезда Художественного театра, в Камергерском переулке и у здания Малого театра на Театральной площади, чернели замерзшие очереди, сплошь состоявшие из студенческой молодежи, которая днем ютилась в «Гиршах» на Бронной, перебивалась кое-как грошовыми уроками, питалась в «обжорке» у Никитских ворот, а то обходилась и без нее, экономя копейки, чтобы купить билет на «стоячие места» в верхнем ярусе Художественного театра или на галерку в Малом.

Эта лучшая часть молодежи не имела ничего общего с лощеными и упитанными студентами «из богатеньких», носившими длинные форменные сюртуки или мундиры на белой шелковой подкладке, в боковую прорезь которых продевалась еще и шпага. Отпрыски аристократических семейств, пренебрегая университетом, шли только в «лицей» и щеголяли в фуражках с ярко-красным околышем и в монументальных «николаевских» шинелях с бобровым воротником и пелериною, которая, по мнению «белоподкладочников», особенно эффектно развевалась при бешеной езде на курьезно высоких и узких санках «лихачей».

Москва постилась… Окна булочных были завалены длинными рядами слепившихся «постных жаворонков» с запекшимися острыми и ломкими носиками и с криво посаженными изюминками вместо глаз. В кондитерских продавали разноцветный «постный сахар». Люди постились, говели перед причастием… Одни, изнуряя себя, соблюдали пост все семь недель, другие отделывались формально, постясь только последнюю неделю, чтобы по крайней мере был предлог разговляться в пасхальную ночь. А иные, постясь дома, наверстывали воздержание скоромными блюдами с возлияниями в ресторанах…

В начале шестой, вербной недели поста к Красной площади с утра тянулись телеги с лесными материалами. Начинали строить сотни палаток для «вербного торга», который располагался от Исторического музея до храма Василия Блаженного, оставляя только широкую полосу мостовой вдоль Верхних торговых рядов для происходившего в последние три дня недели катания в «собственных выездах», колясках, каретах, кабриолетах и в больших ландо, взятых напрокат у Ечкина. Катанье тянулось от Красной площади по всей Тверской до Башиловки, где кучера заворачивали обратно. Извозчиков в этот медленно двигавшийся цуг не допускали. На Красной площади и дальше лошади шли тихим шагом, и только выехав уже на Тверскую, двигались живее, а в рысь переходили лишь за Садовой; зато, кому это требовалось, мог спокойно разглядеть всех купеческих невест Замоскворечья, которых с этой целью специально вывозили на вербное катанье.

Уже в конце Тверской и на подступах к Красной площади было трудно продвигаться сквозь толпы, в которых стояли и сновали торговцы с обтянутыми бархатом щитами в руках, где сидели насаженные на длинные булавки и накрученные из «синельки», золотой и серебряной канители, черти, повара, доктора, кухарки, горничные с бисерными глазками. В воздухе стоял треск и свист оглушительно трепетавших «тещиных языков», писк издыхающих «уйди-уйди», гудение картонных дудок и крики продавцов «морских жителей» — маленьких стеклянных уродцев, бешено вертевшихся, взлетавших и падавших в наполненных водой стеклянных трубках с отверстием, затянутым кусочком резины, на которую стоило только нажать пальцем, чтобы привести в неистовство «морского жителя». Над головами колыхались большие гроздья ярких воздушных шаров и колбас.

Около Исторического музея торговали пирогами, «грешниками», политыми зеленым маслом, мочеными сморщенными грушами, квасом в бочонках и подозрительно яркими водами в огромных графинах. Дальше начинались ряды палаток, торговавших главным образом сладостями: большими белыми и розовыми фигурными мятными пряниками, обливными и зажаренными в сахаре орехами, тянучками, помадками, халвой, нугой и рахат-лукумом, глазированными фруктами, тульскими и вяземскими пряниками, пастилой, медовыми коврижками, леденцами, изюмом, сушеными и свежими фруктами, маковками, косхалвой, вареньем и медом в больших бочках.

Торговали книгами, кустарными изделиями, птицами, золотыми рыбками, коврами и дорожками, картинами и гравюрами, кустарными скатертями, салфетками и полотенцами, зонтами и тростями, вятскими игрушками, «лукутинскими» шкатулками, искусственными цветами, гирляндами для икон, пасхальными яйцами и пучками красноватых прутьев вербы с серебряными пушинками и с зеленой брусничной веточкой…

За рядами палаток у Василия Блаженного было царство мороженщиков, с ящиком на двухколесной тележке или с кадкой на голове.

«Вербу» все ждали, на нее все шли, там ходили, толкались, утомлялись и, купив что-то ненужное или то, что каждый день можно было купить в соседнем с домом магазине, усталые, выбирались из толпы и, еле волоча ноги, возвращались домой.

После «вербы» доставали спрятанные на целый год деревянные пасочницы с вырезанными в них крестами и буквами «X В», покупали пакетики краски для яиц — пунцовую, желтую, васильковую, красную и «мраморную» в пачках; в посудных магазинах Мишина и Кузнецова выбирали розовые, голубые и белые фарфоровые абажурчики, чтобы в «великий четверг» донести из церкви до дома «святой огонь»; ходили на вынос плащаницы; в субботу с утра несли в церкви на блюдах святить завязанные в салфетки куличи и пасхи, а к ночи в новых нарядах, завитые, надушенные, выбритые и напомаженные, праздничные, — шли в церковь, к заутрене, и поздней ночью разговлялись за пасхальным столом, к которому готовились всю неделю.

Те, кто не делали творожную пасху и не пекли куличей дома, — заказывали их у Эйнема, Абрикосова и Трамбле, а шоколадные — у Крафта. Заказать пасху и кулич у Филиппова было равносильно тому, как если бы одевающаяся со вкусом дама купила себе готовую шляпку у Мюра и Мерилиза. У Филиппова закупала пасхи и куличи «публика попроще», а те, что «почище», загодя заказывали там только «бабы», то есть высокие, в аршин и выше, куличи с тем же сахарным барашком на подставке из сахарной зеленой травки и с маленьким стягом из розового или голубого шелка, воткнутого на золотой палочке в облитую застывшим сахаром и убранную цукатами голову «бабы».

В окнах магазинов висели гирляндами и лежали грудами пасхальные яйца — шоколадные, сахарные, картонные и деревянные, атласные и бархатные, стеклянные, золотые, серебряные и из драгоценных камней. Отечественные «Бенвенуто Челлини» месяцами работали над каким-нибудь драгоценным яйцом, которым царь должен был похристосоваться с царицей.

В год войны царь подарил жене платиновое яйцо, сделанное в виде пушечного снаряда, установленного в центре площадки, соответственно оформленной военными атрибутами.

В первые дни пасхи по домам разъезжали визитеры и приходили за целковым поздравить с праздником местные городовые, почтальоны и домовые дворники.

На тротуарах под ногами хрустела цветная яичная скорлупа и осколки бутылок из-под «монопольки»; в участках отсыпались подобранные на улицах пьяные; отъевшиеся лихачи снисходительно предлагали «прокатить на призовой»…

Пасха кончалась, и начиналась красная горка — пора венчаний и свадеб, на которые в течение всего великого поста налагался запрет. От Ечкина брали белую с золотом карету для «молодых», обитую внутри белым же атласом, и обыкновенные черные кареты для родных и гостей. Жених заказывал большой букет из белых живых цветов в порт-букете с кружевами для невесты. Покупали флер д’оранж из воска для четы и шаферов и аршин розового атласа, на который встанут у венца молодые, и в семье возьмет верх тот из них, кто первым вступит на этот кусок атласа, распростертый перед алтарем.

Для свадьбы, если ее не справляли дома, нанимали «зал» с оркестром для танцев и с ужином на сотню приглашенных гостей по десять, пятнадцать, а то и по двадцать пять рублей «с персоны». Обычно свадьбу шумели в особняке обедневшего князя Волконского, сдавшего свой дом в аренду.

В эти же дни начиналась «дешевка». В старых, разваливающихся, но всегда оживленных Солодовниковском и Александровском пассажах, в Голофтеевской галерее, выходивших на Петровку, Неглинный и Кузнецкий мост (там, где теперь сквер и часть Мосторга), в новом, но всегда пустынном Петровском пассаже, в затхлых, не посещаемых Постниковском на Тверской и Лубянском пассажах, в Верхних рядах (ГУМ) и во всех галантерейных, мануфактурных, обувных, одежных, писчебумажных, книжных, хозяйственных и всяких других московских магазинах открывалась «дешевка», то есть торговля по якобы сильно сниженным ценам. На прилавки вываливалась вся гниль и заваль, все подмокшее, выгоревшее на витринах, вышедшее из моды, залежавшееся, бракованное, не проданное в минувшие осень и зиму, а заодно с этим и новые товары по обычным, но будто бы резко сниженным ценам.

Дамы с обезумевшими лицами, разбегающимися глазами, в сбитых набок шляпках, теряя женский облик, хватая и закупая всякую дрянь, метались из магазина в магазин, где в витринах белые коленкоровые вывески кричали о «дешевой распродаже» и были выставлены товары с заманчивыми ярлыками:

«Цена 2 р. 40 к. вместо прежней — 11 рублей!»

Своя рука-владыка писала на ярлыках все, что хотела, и торговая жульническая Москва делала в дни «дешевки» чудовищные обороты…

Отшумела «верба», отзвонила пасха, прокатились на красной горке свадебные кареты, выгорели буквы на коленкоровых вывесках «дешевки»…

Москва опять вступала в лето с развороченными на ремонт булыжными мостовыми, с запахом краски и варящегося в котлах асфальта, с решетами ягод, с дачами, переполненными пригородными поездами, в которых под вечер возвращались из города очумелые от жары, духоты и «делового дня» главы семейств, везшие для своих отпрысков и их чахлых садиков ящики с крокетом, растопыренные «бильбоке», веревочные гамаки и торчавшие из бумажных пакетов деревянные шпаги «серсо»…

Так жила на своих семи холмах, тихонько расплываясь и не спеша прихватывая окрестные пригороды, старая дворянско-купеческая и мещанско-чиновничья Москва, жила, не понимая, что она не живет, а доживает…

А рядом бурлила совсем другая Москва — Москва Максима Горького, Валерия Брюсова, телешовских «сред», Москва Тимирязева и Ключевского, Лебедева и Чаплыгина, Жуковского и Рахманинова, Скрябина и Танеева, Шаляпина и Ермоловой, Станиславского и Немировича-Данченко с их Московским Художественным театром, Москва Собинова, Неждановой, Игумнова, Врубеля, Владимира Маковского, Константина Коровина, Грабаря, Мамонтова, Третьякова, Зимина, Москва — город старейшего русского университета, центр передовой интеллигенции и культуры, Москва Красной Пресни, Баумана, Ухтомского, Москва схваток и баррикад, где, как и во всей России, уже вздымался могучий вал революционного подъема — того подъема, о котором писал Ленин Горькому на Капри. Девятый вал…

2

Заезжая оперетта. — Вертинская и Вертинский. — «Титикака XI в Москве». — Первая песенка. — Вызов на дуэль. — В церкви, где венчался Пушкин. — Через 11 лет в Берлине. — Через 30 лет в Москве. — «Ангелята». — Лауреат Государственной премии.

В те времена никого не удивило, что в центре Москвы вдруг обосновалась заезжая оперетта. Время было летнее, москвичи разъезжались на курорты и дачи, Москва пустовала, зимние здания театров стояли закрытыми, играли только в садах «Эрмитаж» и «Аквариум», и в свободном помещении театра миниатюр в Мамоновском переулке открыла сезон маленькая заезжая оперетта. Состав труппки был сборным и, кроме талантливой примадонны Вертинской, оперетта силами не блистала. Вертинская, высокая, красивая блондинка, с темными глазами и бровями, с прекрасной фигурой, приятным, не очень большим голосом и несомненными драматическими способностями, выделялась на общем сереньком фоне, где ей, пожалуй, еще соответствовал только режиссер Дагмаров, выступавший как актер с сочным комическим дарованием.

Иногда после оперетты давался дивертисмент, в котором участвовал, как рассказчик, нескладный верзила, почти мальчик, Александр Вертинский, брат примадонны, выступавший с одним и тем же «номером» и в слишком коротких для его длинных ног брюках.

Вертинский читал поэму Мережковского «Сакиа-Муни», изображая молодого еврея, пришедшего на экзамен в театральную школу. Это была грубая пародия на декламацию, сдобренная без чувства меры утрированным еврейским акцентом и жестикуляцией, от которых упали бы в обморок члены просмотровой комиссии Главреперткома…

Играя на низменных вкусах и националистических настроениях части публики, нажимая на все педали дешевого успеха, Вертинский читал:

…Это — храм. Они себе вошли под своды,

Чтобы там приют себе найти.

Перед ними, на высоком троне,

Сак и Муни, ух! — каменный гигант!..

При этом он, сложив щепоткой пальцы рук, балансируя локтями и бедрами и настороженно пригнувшись, вихляющей походкой «входил в храм»…

Публика ржала… Вертинский, искренно упоенный своим успехом, бисировал.

Режиссер Дагмаров решил поставить в свой бенефис обозрение. Я бывал на спектаклях этой оперетты, благо, театральная жизнь Москвы замерла, но все равно требовалось давать материал в театральные отделы газет. Дагмаров просил меня написать текст обозрения, но сроки были до того коротки, что я отказался; на текст, репетиции, оркестровку и оформление давалось буквально несколько дней, тогда как только для прохождения текста через цензуру нужно было длительное время. Но Дагмаров от меня не отстал и, опытный в таких делах, предложил взять в театральной библиотеке Рассохиной любой цензурованный каркас обозрения, с которым в дальнейшем поступали весьма просто: на афишу ставилось цензурованное название, незначительный текст фабулы сохранялся, а основа обозрения — вставные музыкальные номера на злободневные темы — писались заново, и все сходило с рук, так как цензура интересовалась только представляемым ей старым, разрешенным текстом, не заглядывая на самые спектакли.

Я взял первый попавшийся каркас — «Его светлость Титикака XI в…», — далее подставлялось название того города, в котором это обозрение шло. В данном случае на афише стояло «Его светлость Титикака XI в Москве». Я упоминаю об этом шедевре только для характеристики городских и театральных нравов, художественных требований и скудности интересов и тем. Места действий двух актов обозрения были мною придвинуты к самым последним «злобам дня»: заправилы города только что провели два мероприятия по «реконструкции Москвы» — устройство первого в Москве «розариума» вдоль остатков стены Китай-города на Театральной площади рядом с городской думой и строительство первых в Москве подземных общественных… ватерклозетов.

Должно быть, язвительная тень Салтыкова-Щедрина натолкнула организаторов на мысль объединить эти душистые мероприятия, потому что два входа в подземные ватерклозеты возвысились среди расцветших роз, подавляя их аромат совсем иным запахом. Эту удивительную картину я избрал фоном, на котором развертывался первый акт обозрения. Второй акт шел под сплошным дождем, с зонтиками в руках персонажей обозрения, так как действие происходило в только что построенных первых тоннелях Курского вокзала, пропускавших сплошные потоки подпочвенных вод.

Как раз перед тем как принять заказ на обозрение, я, возвращаясь как-то из этого театра, шел по Тверской с Вертинским. Зная, что его сестра живет в фешенебельном отеле «Люкс», я удивился, что Вертинский снимает за 5 рублей в месяц какую-то комнатку около Страстной площади. Так как все члены нашей семьи разъехались на лето, оставив в квартире одного меня, привязанного к Москве работой, я предложил Вертинскому поселиться на время у меня. Он так обрадовался этому приглашению, что тут же потащил меня в свою комнатку, которая оказалась частью кухни, отделенной не доходящей до потолка перегородкой, и, схватив какой-то скромный узелок, тут же переехал со всем имуществом в нашу квартиру.

В эти дни ко мне неожиданно нагрянул из Самары и второй сожитель — двоюродный брат, студент Казанского университета. Это был медлительный высокий юноша, возивший длинные ноги и говоривший тягучим однотонным голосом, но вдруг прорывавшийся каскадами самого заразительного смеха. Когда однажды летом я приехал к ним на Волгу, мы жили на Барбашиной поляне под Самарой и отправились как-то вместе на лодке в город. Уставшие от солнцепека и 12-верстной гребли, мы вошли в заброшенную на лето квартиру, я захотел умыться и спросил, где лежит мыло. Он ленивым жестом указал мне на этажерку в его комнате и все тем же своим тягучим и однотонным голосом сказал:

— Не смахни там бомбу…

Я отскочил от этажерки, где действительно стояла какая-то запаянная квадратная штука из жести…

Судя по его рассказам, он, по-видимому, с таким же ленивым спокойствием отмежевался от террористов и предался учебе и музыке.

Теперь он хохотал над куплетами о персидском шахе, которые я лепил для обозрения и в которые он и Вертинский наперебой совали мне строчки…

Мы писали и хохотали всю ночь, проснулись поздно, и я был приятно удивлен, увидев кипящий на столе самовар, свежие калачи, булки и газеты, масло и колбасу. Мы шумели и орали в кроватях, громко приветствуя заботливость Вертинского, вставшего раньше нас, все приготовившего и закупившего. Вертинский скромно, с лицом мадмуазель Нитуш, принимал наши благодарности.

Когда же Вертинский делал что-нибудь не так, на него невозможно было сердиться. Во-первых, он каялся, как тяжкая грешница, опускаясь на колени…

Во-вторых, он бывал в некоторые моменты далек от всего, уходя в еще неясные для него самого творческие мысли, которые роились в его талантливой голове. У него возникали интересные, но еще смутные идеи, рождались то туманные, то ломкие, то уродливые, то жалобные, то растленные, то нетленные образы… Мы писали вдвоем одноактную пьесу — о проститутке на ночном бульваре, под затяжным осенним дождем, с шуршащими под ее озябшими ногами мокрыми желтыми листьями и с сиреневым огоньком окурка в посиневших губах. Писали ночью, ежась от прохлады на одинокой бульварной скамейке или среди шума и дыма за столом ночной извозчичьей и воровской чайной «Комаровки», где писалось лучше всего и куда ради экзотики любили заезжать представители гулящей богатой Москвы.

Однажды я услыхал, как Вертинский напевает отрывками какую-то тоскливо-звенящую песенку про девушку, умирающую в Крыму от туберкулеза.

— Что это за песенка? — спросил я.

— Не знаю… Мне девушку эту жалко и хочется ей это сказать…

— Но чья это песенка?

— Да я сам…

— Слова, что ли, твои?

— И песня… Взялось откуда-то вдъюг…

Я потащил его к пианино и по слуху подобрал аккомпанемент к этой простенькой и щемящей мелодии. Вертинский запел.

Так родилась первая песенка, тихо угаснувшая и забытая потом в шуме карьеры, в перезвоне антильских колокольчиков, в гортанных криках попугаев и пахнувших ладаном хороводах «желтых ангелов» и «лиловых негров».

Он прожил у меня до самой осени. Оперетта давно уже закончила свои спектакли и очистила помещение, где начал подготовку к открытию сезона театр миниатюр, в труппу которого вступил и Вертинский.

В этот период у меня был один друг, с которым у меня произошла размолвка. Друг этот не выносил почему-то Вертинского и избегал даже подавать ему руку. После ссоры я случайно столкнулся с ним в вестибюле театра миниатюр. Мы обменялись несколькими напряженными фразами, безуспешно пытаясь восстановить прежние отношения и установить причины конфликта, но, прервав разговор, разошлись в разные стороны.

Немного спустя я прошел в артистический «салон». Вертинский шел мне навстречу со словами: «На одну минуту…»

Я подошел к нему. Все последующее было столь неожиданным, сколь и необъяснимым: Вертинский чужим и враждебным голосом спросил меня о только что происходившем разговоре в вестибюле, выступив в роли непрошеного защитника моего друга, который нисколько в этом не нуждался и не любил Вертинского. Когда я удивился — какое до этого дело Вертинскому, он оскорбил меня.

Наутро я послал Вертинскому вызов на дуэль.

Дуэли в те годы были редким явлением. До этого я уже сходился на дуэли со своим товарищем по работе в «Вечерних известиях» Васей Чиликиным. Наш поединок с ним окончился благополучно для нас обоих. Между прочим, все московские газеты в пяти строках сообщили об этом поединке. Даже две петербургские газеты упомянули о нем, и только «Русское слово» презрительно обошло нас молчанием.

Но всего удивительней было следующее: если мы, как молодые щенята, тыкались носом в опасную игрушку, то почему же другие, серьезные люди, которым этим ведать надлежит, — почему же они, при газетной огласке, при опубликовании наших фамилий, не стукнули нас по шальным головам действовавшим законом, каравшим за дуэль?! Никто и не шелохнулся.

Вертинский отказался драться на дуэли. Семь дней он не вылезал из своего убежища, не участвовал в спектаклях и не выходил на улицу…

После этого я совсем не встречался с Вертинским, но потом стал часто слышать его имя, становившееся популярным. Он несомненно был одаренным поэтом и композитором и талантливым исполнителем. Со своими песенками он начал выступать в одном из замоскворецких театриков, но слава еще не приходила к нему.

Вертинский написал и стал исполнять песенку «Минуточка». Она быстро стала популярной в Москве, ее все напевали, но автора ее еще мало знали.

И вот однажды Вертинский пришел к известному исполнителю и автору популярного «Бронзового Джона» и других «интимных песенок» Ильсарову, портреты которого красовались на обложках множества потных брошюрок с его репертуаром.

Вертинский пришел с просьбой помочь ему издать «Минуточку».

И вскоре витрины нотного магазина на Петровке оказались сплошь уставленными экземплярами «Минуточки» с портретами Вертинского.

С этой «Минуточки» началась его слава, продолжавшаяся долгие годы. Вначале он выступал в белом костюме паяца с большими черными блямбами вместо пуговиц, с черным жабо из тюльмалина и в черной круглой шапочке Пьерро.

То были последние годы монархического режима, приближавшегося к своему крушению. Роскошная жизнь господствующего класса была тревожной, «господа» искали забвения, острых ощущений. Процветали декадентство с его лозунгом «искусство для искусства», мистицизм и экзотика. Песенки Вертинского, наполненные тоской и безнадежностью, нравились аристократической верхушке и имели все больший успех у нее.

Когда отгремели уличные бои Октябрьской революции, в большой церкви Вознесения на Никитской, где Пушкин обвенчался с Наталией Гончаровой, стояло 300 гробов и шло отпевание юнкеров, выступивших против народа и убитых на улицах Москвы. Их похоронили на одном из московских кладбищ.

Пошли трамваи, открылись магазины и театры. В Петровском театре миниатюр Вертинский пел каждый вечер свою новую песенку об этих трехстах юнкерах и гробах:

Я не знаю, зачем

И кому это нужно…

…Замесили их елками,

Забьясали их гьязью…

С этим незнанием и непониманием он очутился за чертой революции, позднее оказался в Константинополе, где открыл ночной фешенебельный ресторан «Черная роза», с успехом конкурируя с такими же кабаками под названием «Я на бочке сижу», «Девятый вал», «Яр», «Московский кружок» и «Уголок Сарматова».

В 1924 году я был с Ирмой Дункан в командировке в Берлине и пошел посмотреть балетный вечер советской танцовщицы Девильер.

В антракте я прошел на сцену и вдруг увидал двигавшегося на меня Вертинского, одетого во фрак. В моем сознании мгновенно промелькнула вся перспективная цепь от возможного сейчас столкновения, препровождения в берлинский полицай-президиум и до провокационных действий последнего по отношению к советским гражданам. Но Вертинский, все же получивший впоследствии от меня наказание за нанесенное оскорбление, как ни в чем не бывало подошел ко мне, поклонился и спросил, давно ли я приехал. Он не рискнул подать мне руку, видя мою настороженность и недоумение, и, получив ответ, молча откланялся.

Сам Вертинский был достаточно умен, чтобы понимать обреченность того «общества», у которого его песенки имели такой успех, но вырваться из этого круга он не смог.

Однако 25 лет скитаний по земному шару научили его многому.

«Начиная с Константинополя и кончая Шанхаем, я прожил длинную и не очень веселую жизнь эмигранта, человека без родины… Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику далеких стран, все, что я видел, все, чем восхищался, — я отдаю за один пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на родине!..» — писал он потом в своих воспоминаниях.

Во время Великой Отечественной войны Вертинский, будучи в Шанхае, проявил себя патриотом своей Родины, хлопотал о приеме его в советское гражданство и о разрешении вернуться в СССР.

В 1943 году мы сидели с художественным руководителем Всесоюзного гастрольно-концертного объединения композитором Игорем Ильиным в его кабинете, когда к нам ворвался один из администраторов.

— Вертинский уже приехал! — выпалил он, обращаясь к Ильину. — Он внизу. Разрешите товарищу Вертинскому раздеться у вас?..

И, получив утвердительный ответ, выскочил из кабинета и почти сейчас же появился опять, сопровождая Вертинского, одетого в светло-серое драповое пальто.

Вертинский был очень бледен, но весь сиял. Родина, Москва, старые друзья, знакомые лица, вновь обретенные больше чем через 25 лет, волновали и потрясали его. Увидав меня, он, позабыв и, видимо, зачеркнув все, помня лишь одну хорошую нашу дружбу, им же когда-то нарушенную, бросился ко мне, обнял меня и поцеловал. Я сам был взволнован и обрадован не меньше, чем он.

— Ведь мы же — друзья детства! — говорил он, объясняя эту сцену Ильину, и стал вспоминать нашу жизнь, проказы, ночные писания в «Комаровке», и вдруг осунулся, побледнел еще больше и сказал мне: — Ведь ты последний человек, получивший письмо от моей сестры, от Надюши… Скажи, сохранилось оно у тебя?

Сестра его покончила с собой весной 1914 года. С тех пор прошло 30 лет, и письмо, конечно, не сохранилось…

Вертинского знали и те, кто родился уже после Октябрьской революции, знали по патефонным пластинкам, проникавшим в большом количестве из-за границы в СССР. Знали по прежним пластинкам и старый его репертуар, ныне отброшенный, — всякие «Креольчики», «Сингапуры», «Ваши пальцы пахнут ладаном» и так далее.

Интерес к приезду Вертинского был очень велик. Его выступления концертное объединение пустило сначала закрытым порядком в клубах организаций и учреждений. Там были, конечно, и песенки, типичные для «безыдейного искусства», — «Последний ужин», «Мадам, уже падают листья» и другие, но, благодаря мастерству Вертинского и его исключительно выразительным рукам, вещи эти «щипали душу», как говорили сентиментальные слушатели. Зато в таких вещах, как «Чужие города», где он пел о переживаниях эмигранта, скитающегося без Родины, Вертинский был так искренен, что эти песни по-настоящему волновали.

В первые годы жизни в Москве Вертинский, приехавший с женой и маленькой дочкой, стал отцом еще одной девочки… Слова и музыку своих песенок Вертинский писал сам, и тут появилась новая его песня:

У меня родились ангелята,

Родились среди белого дня.

И над чем я смеялся когда-то,

Все теперь умиляет меня…

Этих двух ангелят, ставших потом драматическими актрисами и звездами советского экрана, хорошо теперь знают в нашей стране и за рубежом, так же как их мать, великолепную актрису, снимавшуюся в ряде фильмов.

Все свои последние годы Александр Вертинский прожил интересной и плодотворной жизнью. За исполнение роли кардинала в кинофильме «Заговор обреченных» он был удостоен звания лауреата Государственной премии.

3

Маяковский. — «Розовый фонарь». — Бальмонт и футуристы. — Встреча в Алуште. — Маяковский и гора Медведь. — У книжной витрины в Ташкенте.

Владимира Маяковского я впервые увидал, когда он шел по площади Маяковского, вернее, по той площади, которой почти двадцать лет спустя было присвоено его имя.

Он шел с непокрытой головой, медленными крупными шагами, выбрасывая вперед коленки, одетый в просторную и длинную неподпоясанную блузу, испещренную широкими оранжевыми и черными полосами. Одна щека его была исчерчена линиями какого-то футуристического рисунка. Это был тот ранний период в жизни поэта, период его увлечения футуризмом, с которым тогда носилось все общество, любившее, чтобы его иногда щекотали, пробуждая от безделья и сонливости.

Маяковский впоследствии сам называл эти «литературные школки» — «имажинистиками, футуристиками, акмеистиками…». Но уже тогда начиналась его борьба с красивостями декадентской поэзии.

Как раз в это время в пику кружку «Зеленая лампа», обосновавшемуся в помещении ресторана «Гранд-отель» и не имевшему даже отдаленного сходства с одноименным кружком пушкинской эпохи, мы, группа молодых журналистов, решили учредить газетно-журнальный кружок, для которого было выбрано не очень удачное название — «Розовый фонарь». Чтобы собрать необходимые средства, мы еще более неудачно надумали провести предварительно несколько вечеров кабаре под тем же названием — «Розовый фонарь», облагородив его программу привлечением литературных сил.

Кабаре должно было функционировать по субботам с 12 часов ночи в помещении театра миниатюр в Мамоновском переулке, после сеансов. Для участия в программе были приглашены футуристы во главе с Маяковским и поэт К. Д. Бальмонт.

Молодые футуристы, падкие на экстравагантные и эксцентрические выходки, предложили разрисовывать в антракте лица желающих из публики, о чем сообщалось и в афишах…

Успех «Розового фонаря», во всяком случае предварительный его успех, превзошел все наши ожидания: дорогие по тому времени пятирублевые входные билеты были мгновенно распроданы. К 12 часам ночи начался съезд к театру, у подъезда которого болтался шелковый розовый фонарь. Желающих попасть в кабаре было вдвое больше, чем могло вместить помещение театра миниатюр, из зрительного зала которого были вынесены стулья партера и вместо них установлены столики с лампочками под розовым абажуром на каждом.

Из-за толкотни, установки приставных столиков и запаздывания «гвоздя» программы — футуристов начало задерживалось.

Публика, расположившаяся за столиками, успела уже выпить и закусить. Жара и шум в зале стояли невообразимые. Какие-то молодые саврасы, глотнувшие водки прямо с мороза, уже требовали, чтобы им разрисовали их рожи. Со многих столиков скандированно стучали о тарелки ножами и вилками, требуя начала программы.

Но футуристов все еще не было. Однако из-за усиливающегося шума и стука пришлось дать занавес и начать программу. Она была составлена из некоторых номеров премьеры театра миниатюр и выступлений поэтов. «Миниатюрные» номера никто не слушал, да и артисты не слыхали ни своего голоса, ни реплик от все усиливающегося шума, в котором все яснее слышались крики:

— Футуристов! Футуристов!

Чтобы успокоить зал, решили выпустить на сцену другую знаменитость — поэта Бальмонта. Но он уже успел не раз побывать около буфетной стойки и еле вышел на сцену. Бальмонт и всегда-то читал свои стихи довольно тихим голосом, а на этот раз создалось впечатление, что он беззвучно открывает рот. Это еще более раззадорило подвыпившую публику, которая выла, орала и стучала все громче.

Бальмонт, разозлившись, повернулся и ушел. Зал взревел… Дали занавес, затем выпустили какую-то певицу в нарядном белом туалете. На какое-то время наступила относительная тишина.

Вдруг, когда певица добросовестно выводила свои рулады, на ярко освещенную сцену вступил Маяковский и стал пересекать ее крупными и медленными шагами, выбрасывая вперед коленки и дразня всех своей необычной черно-оранжевой блузой.

Зал взорвался… Маяковский шагал. Его высокая фигура, почти уже вдвинулась в кулису, когда из зала кто-то взвизгнул:

— Рыжего!

Зал заулюлюкал и подхватил выкрик. Маяковский остановился, повернулся лицом к столикам с розовыми лампочками и галдевшими гостями, затем спокойно прогромыхал тяжелыми башмаками к рампе. Все утихло.

Маяковский начал читать недавно написанное им «первое социально-обличительное» и ставшее потом одним из любимейших стихотворений поэта — «Нате!»: «Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир…»

«Публика пришла в ярость. Послышались оглушительные свистки, крики «долой». Маяковский был непоколебим. Продолжал в том же стиле…» — писала об этом выступлении «Московская газета».

Маяковский закончил. Публика взвыла. Потом в зал плюхнулось, как огромная жаба, только одно-единственное слово, брошенное Маяковским прямо в раскрасневшиеся, пьяные и злые лица, и тут рухнули с потолка все балки…

По крайней мере так показалось в первый момент, потому что все в зале взвилось, полетело, зазвенело, завизжало…

Маяковский так же спокойно повернулся и теми же широкими и медленными шагами удалился.

Все кончилось. «Розовый фонарь» потух навсегда. Публика бросилась к вешалкам. А там уже шел скандал между еле стоявшим на ногах Бальмонтом, который держал в руке бутылку сельтерской, и молодыми футуристами. Бальмонт взмахнул бутылкой, какой-то парень с разрисованной щекой вырвал ее у него… Появилась полиция.

Наутро воскресные газеты еще не успели дать сообщения о скандале в «Розовом фонаре», но в понедельничной газете «Столичная молва» уже появился обширный «отчет», озаглавленный: «Розовое мордобитие».

Во вторник все московские газеты разодрали «Розовый фонарь» в клочки…

Много лет спустя, в 1927 году, вернувшись со студией имени Айседоры Дункан из гастрольной поездки по Китаю, мы выехали летом в Крым, только недавно раздавленный землетрясением. Уже почти три года прошло с тех пор, как оборвалась сильная и настоящая, вопреки всяким воспоминаниям чужих людей, любовь Айседоры Дункан и Сергея Есенина. Уже почти два года прошло со времени трагического самоубийства Есенина, и Айседоре, находившейся в Париже, оставалось всего два месяца жить, чувствовать и творить до ослепительной секунды смерти на раскаленном асфальте Promenade des Anglais в Ницце, а меньше чем через 3 года и сам Маяковский должен был покинуть этот мир…

Однажды наш тяжелый автобус, выйдя из Ялты, проплыв мимо Никитского ботанического сада и покрутив «вокруг» гурзуфской горы Медведь, вкатился в Алушту и остановился у самого оживленного места курорта, около автостанции и торчавших вокруг нее газетных, фруктовых и водных киосков. Я выпрыгнул из автобуса и чуть не наскочил на высокую фигуру одиноко стоявшего Маяковского.

Он пожал мою руку с силой абсолютного чемпиона по боксу.

— Отдыхаете в Алуште? — спросил я, потирая руку.

— Нет. Приехал. Сегодня тут мой вечер.

— Как? — встревожился я. — Сегодня мы выступаем, в курзале…

— Вы — аристократы. А я скромно — в санаторном клубике… А вы все с есенятами? — сказал он, поглядывая на высыпавших из автобуса девушек, составлявших тогда производственную группу школы-студии.

— Вернее, с дунканятами, — ответил я, — а то «есенята» звучат, как «бесенята»…

Маяковский смотрел на веселый цветник в одинаковых легких розовых платьях, внезапно выросший на пыльном шоссе:

— Такие бесенята, если вскочат в ребро, тут тебе и крышка… — пророкотал он и добавил: — Жара. Духота. А горло окатить нечем. Продают что-то подкрашенное, — и он повернулся в сторону киоска.

— Можно здесь пива холодного выпить, — показал я на серый каменный дом напротив, во втором этаже которого помещался единственный ресторан Алушты.

— Мысль правильная. Пойдемте! — будто подал команду Маяковский и двинулся через шоссе.

Мы поднялись в совсем пустой ресторан, сели за столик и заказали пива.

— Едешь из Ялты, — сказал Маяковский, — видишь то с той, то с этой стороны, как медведь уткнулся мордой в Черное море, чтобы выпить его, и думаешь — как ему осточертело и опротивело пить веками соленую воду…

Маяковский замолчал и вдруг почему-то сказал:

— Да… Есенин…

Тут подали пиво. Он налил два стакана, отхлебнул от своего и поставил его обратно на стол. Пиво было теплым, как подогретое.

— Это хуже, чем пойло для гурзуфского медведя, — сказал Маяковский и встал.

Мы вышли.

Тогда, в Алуште, я еще не знал, что Маяковский только что отправил из Ялты в Госиздат окончание своей большой поэмы, которой он потом дал название «Хорошо!» и про которую Луначарский написал: «Это Октябрьская революция, отлитая в бронзу».

В апреле 1930 года я был в Ташкенте и ранним утром шел по улице, на которой гремели засовами открывавшиеся магазины. Урюк уже не только отцвел, а появился на лотках и в корзинках нежными и бархатными желто-зелеными кругляшами.

Я остановился у окна книжного магазина. Вдруг задняя стеклянная створка открылась, и чьи-то руки выставили в окно большой портрет Маяковского. Потом одна рука исчезла и показалась вновь, держа черный флер, который руки начали укреплять на раме портрета…

Солнце, яркие обложки книг, припечатывающий взгляд Маяковского с портрета и обвивший его кусок траурной ткани — все это никак не сочеталось… Когда же я, вбежав в магазин, прочитал в только что принесенных утренних газетах телеграмму о самоубийстве Маяковского, поэта, вещавшего «во весь голос» о жизни, — я почувствовал нестерпимую боль.

4

Н. В. Плевицкая. — Земной поклон. — В пустом Двинске. — Вдова Александра III. — Прогноз Ф. Э. Дзержинского. — Французская каторжанка.

В Обоянском уезде Курской губернии раскинулось село Винниково. Полуукраинские, полурусские хатки, вишневые и яблоневые садики, поля и луга, холмы и перелески, курские соловьи…

За полями на пригорках дальние деревеньки, сбившиеся бело-серыми стадами с пастухами-колокольнями. На закате плывет по широкой улице протяжная песня, и стелется в ней бархатными переливами девичий голос. Глаза у девушки темные, лучистые, поступь мягкая, плечом поведет, косу перебросит, и ждешь, не мелькнет ли под косой, как у Царь-Девицы, серебристый полумесяц… Все думы Нади о песне. Петь, петь… В город бы податься. Петь в церковном ли хоре, в театре ли, — лишь бы петь…

Но не слышно было в то время, чтобы сельские певуньи залетали в консерваторские залы. Приняли Надю в хор, но в хор кабацкий, по ночам распевавший перед хмельными гостями. И пошла девушка по кабакам Российской империи. В Варшаве пришла любовь. Вышла Надя замуж за танцора Плевицкого, плясавшего в том же шантане. Он понимал, что если Надя запевает в хоре, то может петь и одна. Понимал, что жена принесла ему в приданое «божий дар». Не в одном только голосе было дело. Душа ее пела. И пьяные затихали и умолкали за столами, залитыми вином. Но лучше всего пела она в маленькой комнатке дешевой гостиницы или заезжего дома, по которым скитались молодожены. Пела песни, которых никто никогда в городах не слыхал, песни, которые распевали на посиделках в далеком, родном селе…

Плевицкий подписал за нее первый контракт, и стала она в тех же шантанах «исполнительницей песен Надей Плевицкой». Но на этом он не остановился. Ушли они с чадных подмостков разгульных капищ, записали Надины курские песни, разучила она их с аккомпаниатором и стала «Надеждой Плевицкой, исполнительницей русских народных песен».

Началась постоянная кочевая цыганская жизнь на железнодорожных колесах. Но дела шли плохо. Никто не знал новую концертантку, сборов ее концерты совсем не делали. В своих странствиях попали Плевицкие в Ялту. Сезона и наплыва публики еще не было, и Плевицкому сдали на несколько дней городской театр.

В это время в Ялте отдыхал знаменитый импресарио Резников, а под Ялтой, в Ливадии, — Николай II.

Резников от скуки забрел на концерт в городской театр и сразу увидал, что перед ним самородок, народный талант, а опытом бывалого менеджера понял, что, если придать этой певице должный блеск, она сможет добиться большого успеха…

Николай II скучал в ливадийском дворце. К нему привезли из Ялты заезжую певицу Плевицкую попеть перед царем русские песни. Слух об этом мгновенно облетел все ялтинские отели и дачи, и назавтра муж Плевицкой вывесил над кассой театра анонс: «Все билеты проданы».

Резников подписал с Плевицкой длительный контракт, подготовил «блеск» и дал первый «бой» в Москве, сняв на три вечера Большой зал Российского благородного собрания (ныне Колонный зал) под три концерта Надежды Васильевны Плевицкой. В афишах было напечатано, что все билеты на первые два концерта проданы, а билеты на третий концерт продаются в кассе. Это был трюк Резникова, не пустившего в продажу ни одного билета на первые два концерта. Он роздал их бесплатно учащейся молодежи, но зато на третий концерт Москва повалила. Билетов не хватало. Их рвали из рук у барышников, бывших в курсе дела.

Плевицкая имела неслыханный успех, Резников выиграл «бой». К Плевицкой пришла слава. Но дальше уже не нужны были коммерческие ухищрения Резникова. Страна признала Плевицкую, полюбила ее. Сотни тысяч граммофонных пластинок с песнями Плевицкой проникали всюду, где был граммофон. А он со своей расписной коленчатой трубой был уже в каждой деревне. Популярность Плевицкой одно время, пожалуй, превысила популярность Шаляпина. Она беспрерывно гастролировала по всем городам России, делала полные сборы и имела неслыханный успех, исполняя песни Обоянского уезда Курской губернии и зазвучавшие по-новому песни: «Помню, я еще молодушкой была», «Лучинушка», «Коробушка», «Умер бедняга» и многие, многие другие.

Второе отделение она пела в концертном платье, а в первом выходила в одежде курской крестьянки.

В этот период моей жизни мне привелось встретиться, общаться, а затем и работать с Василием Николаевичем Афанасьевым, крупнейшим после Резникова русским импресарио.

Василий Николаевич Афанасьев был на самом деле Смарагдом Николаевичем Севастьяновым, рабочим-слесарем паровозного депо станции Козлов.

Участвуя в революционном движении и имея высокое для рабочего самообразование, Севастьянов стал иногда давать статьи и заметки в местную газету. Тяготея к искусству и продолжая оставаться рабочим паровозного депо, он затем печатал в газете рецензии о спектаклях и концертах.

На этой почве ему пришлось не раз встречаться с Владимиром Даниловичем Резниковым, возившим на гастроли всех русских и иностранных знаменитостей — Шаляпина, Собинова, Энрико Карузо, Аделину Патти, Сарру Бернар, Элеонору Дузе, Айседору Дункан, Маттиа Баттистини, а после Октябрьской революции отдавшим весь свой опыт и знания работе в концертных организациях. Память о Резникове сохранили многие виднейшие советские артисты, первые шаги которых по пути к славе совершались как при участии Резникова-импресарио, так и Резникова — заведующего гастрольным бюро. И потому, уже в годы Великой Отечественной войны, так тепло было отмечено 50-летие его деятельности и в юбилейном концерте пожелали участвовать самые славные имена.

В первую русскую революцию 1905 года, когда вспыхнула Всероссийская железнодорожная забастовка, Севастьянов был председателем стачечного комитета станции Козлов. После подавления Московского восстания и разгрома революционного движения он был арестован, судим и приговорен к смертной казни через повешение. Бежав из тюрьмы, он явился в Петербург к Резникову, который, достав для него фальшивый паспорт на имя Василия Николаевича Афанасьева, отправил его в гастрольную поездку с какой-то концертной группой по городам Сибири и Дальнего Востока. Так Севастьянов начал свою театрально-концертную деятельность, оставшись навсегда Афанасьевым, сделавшимся в дальнейшем помощником Резникова, а впоследствии самостоятельно возглавившим концертную дирекцию.

В Мичуринске, в Музее Революции, сохранялся «уголок Афанасьева-Севастьянова, председателя стачечного комитета железнодорожников».

Афанасьев уговорил меня, не бросая журналистики, балетной критики и режиссерской работы в искусстве танца, мое тяготение к которому определилось окончательно, — поработать в крупном гастрольном деле, в котором меня прельщали путешествия и общение с первыми величинами в искусстве.

На этом пути мне и пришлось встречаться и работать с Плевицкой.

Старенькая мать Плевицкой жила у нее, часто слушала она песни дочери, плакала и, вздохнув, затихала, уходя в «глубину материнской печали»… Но ни разу не слыхала она родную дочь с концертной эстрады. И вот однажды старушку привезли из Винникова на концерт Плевицкой в зал Дворянского собрания в Курске; она сидела в первом ряду партера, притихшая и тревожная, одетая в темную крестьянскую одежду.

Вокруг нее кричала, бесновалась и аплодировала публика, но мать сидела оцепеневшая, накрепко спаяв пальцы окаменевших, сморщенных рук… Когда, закончив отделение, Плевицкая в глубоком русском поклоне склонилась перед публикой, мать поднялась и низко в пояс поклонилась дочери, почти касаясь руками пола, устланного красной ковровой дорожкой.

— Тебе спасибо, дочка… — негромко, но внятно сказала она и тихо опустилась в кресло.

В годы мировой войны Плевицкая встретилась в госпитале с маленьким тихим офицером, молчаливо страдавшим от раны, полученной в бою. Не знаю, что толкнуло ее к нему, но жизнь с Плевицким дала трещину. Она рассталась со спутником долгих лет ее жизни, который, выстрадав неожиданный разрыв, не смог окончательно порвать с Плевицкой и остался около нее близким другом и помощником в работе. Плевицкая стала женой маленького офицера, полюбив его со всей силой своей глубокой натуры. Он отвечал ей таким же, но безмолвным, робким и сжигавшим его чувством. Я часто видал, как Плевицкая подолгу смотрела на него с каким-то особенным мягким блеском своих неугасимых глаз.

Офицеру пришло время опять отправляться на фронт. Он уехал в Двинск, крепостные форты которого давно держали немцев на том берегу Западной Двины. Плевицкая сильно тосковала. Она еще раньше все хотела уехать на фронт, — петь ли, надеть ли серое платье и белую косынку сестры милосердия — безразлично, и просила меня помочь ей в этом, организовав вначале ее концерт для воинов в пустом Двинске, из которого были выселены все жители.

Я вышел из вагона в Двинске в редкую и тревожную для города минуту: одинокий немецкий самолет бомбил вокзальные пути, на которых стоял воинский эшелон кавалерийского полка. Одна бомба разнесла несколько вагонов. Визгливо ржали и неслись вскачь по шпалам раненые лошади. Сновали и бегали серые солдатские фигурки в длиннополых шинелях. На вокзале я оказался единственным штатским, и меня сопровождали подозрительными и удивленными взглядами. Я пошел в город. Он был оглушающе пуст. Двери домов были настежь распахнуты. В поисках какой-нибудь комнаты для ночлега я поднялся по расшатанной лестнице в какую-то квартиру и обрадовался: здесь, несомненно, были живые люди. На столе, накрытом скатертью, стояли тарелки. На ломберном столике красовался большой плюшевый альбом для фотографий… Мне никто не откликнулся. Квартира была покинута. Я раскрыл альбом, пухлый от вставленных в паспарту множества фотографий какой-то еврейской семьи. В других домах я заставал ту же картину внезапно покинутых жилищ.

Я возвратился к станции и около самого вокзала увидал в окне деревянного домика седобородого еврея. Тут я нашел приют. Старика оставили в городе именно с этой целью — предоставлять ночлег таким, как я, приезжающим в крепость по различным делам с пропусками.

К вокзалу беспрерывно подъезжали на мотоциклах офицеры. Был обеденный час, и офицеры приезжали с передовых позиций пообедать в вокзальном ресторане, благо, немцы в это время вели себя спокойно.

Комендант крепости обрадовался возможности организации концерта Плевицкой больше, чем я, специально для этого приехавший. Все было быстро обусловлено, я протелеграфировал Плевицкой, чтобы она выезжала, и пошел на вокзал обедать. Там я опять оказался белой вороной среди шумно обедавших и дерзко поглядывавших на меня офицеров, пока мне не отвели какой-то уголок. Вдруг все задребезжало, затряслось и зазвенело в окнах, на столах и на буфетной стойке, и стал слышен сплошной орудийный гул. Все вскочили, наскоро расплачиваясь и затягивая на ходу ремни, устремились к выходу, где уже стрекотали мотоциклетные моторы. Проглотив холодный обед, я пошел «домой», куда почти сейчас же прискакал ординарец с запиской от коменданта, который торопливо писал о начавшемся наступлении немцев и необходимости отменить концерт Плевицкой, так как слушать ее будет уже некому, потому что теперь с позиций никому не будет разрешено отлучаться.

Дав новую телеграмму Плевицкой, я переночевал, не заснув ни на минуту от орудийного грохота и противного, не прекращавшегося дребезга оконных стекол, и уехал в Москву, разъехавшись в дороге с Плевицкой, которая, несмотря на мою вторую телеграмму, все же выехала в Двинск.

Получив там разрешение, она отправилась на позиции, где стоял полк ее мужа, и тут узнала, что он был накануне ранен, посажен вестовым в седло и увезен им куда-то в тыл.

Сопровождаемая солдатом, Плевицкая верхом ехала по следам мужа, узнала, что ранен он в живот, и была в ужасе и тревоге, что при таком ранении он скакал куда-то верхом, вместо того чтобы неподвижно лежать на койке или на госпитальной телеге. К вечеру она нашла железнодорожный сарай, где еще утром лежал, истекая кровью, любимый ею человек, а за сараем — бугор желтой глины над свежей могилой…

Осенью 1917 года мне позвонила Плевицкая и стала уговаривать организовать ей короткую поездку, соблазняя крымским маршрутом. Меня с детства неудержимо влекло в Крым.

Есть там город, одинаково привлекательный для всех, кому довелось хотя бы раз побывать в нем. Сверкающая голубизна неба, синева моря, прозрачность и теплота воздуха, ласковое и почти всегда светящее солнце, жар которого охлаждается дыханием моря; розовые скалы и темная густая зелень гор, усыпанных белыми зданиями, задумчивые, почти черные кипарисы и нежные белые цветы на могучих деревьях магнолий, пряный запах низких кустарников букса и пышных лавров — вот он, этот город…

Уже в начале марта Чехов писал оттуда: «…здесь настоящая весна. Кругом зелено и поют птицы… погода весенняя, тепло и светло… море прекрасно… Тепло, светло, деревья распускаются, море смотрит по-летнему…»

8 марта ему пишет в этот город его сестра Мария Павловна: «Завидую, ах как завидую, что вам в Ялте тепло. А в Москве, если бы знал, милый Антоша, как скверно: холод, дождь, снег и туман с дымом по утрам. Я никогда не видала, как цветет миндаль…»

Да, это чудесный город. Из всех городов мира, где мне пришлось побывать, я, после сросшейся с моим сердцем Москвы, больше всего, с самого детства, любил Ялту и ее набережную, где мне знакомы каждый балкон и каждое разрастающееся из года в год дерево. Я так хорошо знаю и цветочный магазин, неожиданно вставший почти поперек набережной и продолжающий стоять так уже десятки лет со своим тихо журчащим фонтанчиком в полутемном прохладном помещении и с тонким запахом срезанных роз, в букеты которых так хочется опустить лицо…

В октябре двадцатых годов я снова был в Ялте. Зашел и в цветочный магазин и купил последние розы, сиротливо стоявшие в стеклянных вазах. Фонтанчик по-прежнему журчал, и казалось, что и продавщица была все та же, не стареющая и не изменяющаяся.

Думал ли я тогда, что через 20 лет увижу и Ялту, и этот магазин такими страшными? В конце лета 1944 года, стиснутый людьми в переполненном грузовике, я въехал в Ялту, освобожденную Советской Армией, изгнавшей оттуда гитлеровцев.

На уличных углах белели пузатые дзоты, установленные немцами из страха перед партизанскими налетами. Мы подъехали к зданию гостиницы «Парижская коммуна» на Виноградной улице. Она была пуста. В ванных комнатах лежали груды длинных опорожненных бутылок из-под мозельвейна и рейнских вин.

Я не выдержал и в нетерпении увидеть скорее набережную побежал к ней, не встретив по пути ни одного человека. Ялта пустовала, но набережная казалась прежней. Все дома стояли на своих местах, и лишь гранитная мостовая проросла редкой травой, в которой копошились и передвигались боком розовые креветки, хрустевшие под ногами.

Вот и гостиница «Интурист», и угловой балкон ее номера 7, в котором я любил останавливаться. Но вдруг гостиница взглянула на меня зияющими слепыми окнами… Передо мной стоял скелет дома, одни стены, скрывающие мертвую пустоту выгоревшего отеля. Теперь вся вытянувшаяся шеренга домов смотрела на меня такими же пустыми глазами каменных скелетов. У меня сжало горло, и я бросился вперед с яростным желанием убедиться, что это не так, и с надеждой найти следы жизни.

Почти сейчас же я услыхал хор детских голосов, певших какую-то песню… В углу здания «Интуриста» уцелела одна комната бывшего ресторана, помещавшегося в первом этаже, и ее немедленно отвели сразу же образовавшемуся детскому саду. Это было так чудесно. Жизнь возвращалась. Ялта жила… Я побежал дальше, и вдруг непривычный блеск оконного стекла резанул по моим глазам, которым я сразу не поверил: это единственное на набережной стекло было вставлено в узкое окошечко бывшего магазина, и за ним спокойно сидел и работал человек, старательно выпиливавший из белой кости те ялтинские сувениры, которых мы никогда не покупали. Это были брошки с женскими именами. Я вбежал и купил горсть «Мань», «Кать», «Лиз» и не помню еще каких брошек.

Но мне не терпелось взглянуть на цветочный магазин. Цел ли он? Еще издали я увидал его по-прежнему стоящее почти поперек набережной здание, но на месте больших зеркальных витрин были набиты грубые, неотесанные доски. Я подошел ближе… Дверь в магазин была открыта, и в глубине его по-прежнему журчал фонтанчик. Как во сне, я вступил в полутемную прохладу магазина, и навстречу мне вышла улыбающаяся девушка…

— Вот и первый покупатель! — сказала она. — Сегодня открылись.

Всем своим существом я ощутил радость возрождения и торжество близкой победы над фашистскими ордами. И только что открывшийся цветочный магазин явился для меня символом этого возрождения!

Ялта оживала, и ялтинцы устремлялись со всех концов необъятной страны в свой любимый и благоухающий цветами город…

И в те далекие годы я так любил Ялту, что сдался уговорам Плевицкой, и мы уехали в Крым, пригласив аккомпаниатором молодого пианиста Валентина Кручинина, впоследствии популярного композитора. Меня удивило присутствие около Плевицкой какой-то новой фигуры в виде нескладного, высокого и рыжего офицера.

Она поняла мой взгляд и тихо сказала:

— Сама не знаю… Мне тяжко одной…

После концертов Плевицкой в ялтинском городском театре, в том самом, где началась когда-то ее блистательная карьера, концертов, неизменно заканчивавшихся нудными и излюбленными в этот период керенщины благотворительными аукционами, Плевицкая предложила поехать вместе с ней на следующее утро в Дюльбер, имение бывшего великого князя Николая Николаевича, неудачного верховного главнокомандующего и государева дяди.

— Зачем? — спросил я.

— Увидите кое-что интересное…

— А именно?

— Ведь вы теперь так преданы балету. Хотите посмотреть злую фею Карабос из «Спящей красавицы»?

— А она что, переехала в Россию?

— Да уж давно. Ее так и называют — злым гением России… Это вдовствующая императрица Мария Федоровна…

Я отказался, хотя было и интересно посмотреть на вдову Александра III и мать Николая II, которая жила в Дюльбере со своей дочерью Ольгой Александровной, бывшей замужем за полковником Куликовским и дружившей с Плевицкой.

У меня не было желания заводить знакомство с членами бывшей царской семьи.

Плевицкая отправилась в Дюльбер одна и, возвратившись к вечеру, рассказала про свой визит. Сестра Николая II, жившая в унылом уединении с мужем и матерью, обрадовалась Плевицкой, обняла ее и расцеловала. О приезде ее было известно заранее, и в столовой, более похожей на большой зал, был сервирован чайный стол, вдалеке от которого у стены, на высоком кресле, походившем на трон, сидела принцесса датская, сноха Александра II, вдова Александра III, мать Николая II, тетка и свояченица английских королей Эдуарда VII и Георга V и двух последних германских кайзеров.

При входе Плевицкой в зал старуха молча наклонила голову и опять выпрямилась на своем троне, с которого она не сошла и тогда, когда общество расположилось за чайным столом. А там шла живая беседа, иногда прорывался смех, но старуха сидела неподвижно, зловещим символическим сфинксом Франца Штука. Когда Плевицкая покидала Дюльбер и издали поклонилась вдовствующей экс-императрице, та снова молча наклонила голову и опять выпрямилась на своем троне, в прежнем каменном оцепенении и с безжизненно вытянутыми на подлокотниках сухими руками…

Известно, что спустя время у берегов Мисхора бросил якорь английский крейсер, принявший на борт этих трех членов бывшей царской семьи и доставивший их на родину старухи в Данию.

Древняя руина династии Романовых прожила еще много лет и после того, как ей доставили пепел, извлеченный колчаковской белогвардейской комиссией из шахты «Урочища трех сосен», который она отказалась принять, не веря сообщению о конце династии…

Российская злая фея Карабос после смерти Александра III почти четверть века довлела над судьбами России, над безвольным царствующим сыном, ненавидя новую царицу, платившую ей тем же, и управляя всеми скрытыми пружинами государственного механизма, войнами, борьбой с революционным движением и сменой послов и министров.

Недаром после ее смерти Гитлер объявил в Берлине трехдневный траур.

Во время Октябрьской революции Плевицкая жила в своем селе, где у нее был уже великолепный коттедж, построенный в шведском стиле. Возле него — ни подсобных сооружений, ни сада. Отрезанная гражданской войной, она малодушно влилась в толпы откатывающихся с разгромленным фронтом белых и покинула родные места.

Не понимая революции, политически неразвитая, Плевицкая металась, тоскуя по родине, и, тут же подпадая под враждебное революции влияние, страдальчески пела на эстраде:

Замело тебя снегом, Россия,

Закружило холодной пургой,

И печальные ветры ночные

Панихиды поют над тобой…

Но вскоре ее неудержимо стало тянуть с чужбины на родину. Она забрасывала Афанасьева письмами, умоляя его хлопотать о разрешении ей вернуться и вкладывая в конверты с этими письмами свои заявления и прошения.

С одним из таких заявлений, свернутым в трубку, Афанасьев не раз ходил на Лубянскую площадь, в ВЧК, надеясь попасть на прием к Ф. Э. Дзержинскому и подать лично ему просьбу Плевицкой. Загруженный днями и ночами напряженной работой, Дзержинский располагал строго ограниченным временем для приема посетителей. Его секретарь, зная дело, по которому ходит на прием Афанасьев, вынужден был пропускать людей, приходивших по гораздо более срочным и важным делам.

Наконец, он как-то сказал ему:

— Товарищ Афанасьев, Феликс Эдмундович начинает принимать ровно в три часа. Приходите без десяти, без пяти минут три, и, возможно, если кто-нибудь из назначенных на прием задержится, я пропущу вас первым…

На другой день, едва Афанасьев успел войти в приемную, как секретарь сказал ему:

— Пройдите к товарищу Дзержинскому, — и открыл дверь кабинета.

Дзержинский сидел за столом в накинутой на плечи шинели, спиной к окнам.

Афанасьев приблизился к столу, держа трубку с заявлением.

— Давайте! — протянул к нему руку Дзержинский и, приняв трубку, быстро раскатал ее на столе, обмакнул перо в чернильницу и сразу надписал что-то в верхнем углу заявления.

Так же быстро промакнув прессом написанное, он свернул трубку и сунул ее через стол Афанасьеву.

— Возьмите!

Пораженный этой стремительностью, молниеносной читкой заявления, которое, как ему показалось, Дзержинский охватил одним взглядом, Афанасьев, приняв трубку, пятился к двери, растерянно произнося какие-то слова благодарности за разрешение волновавшего его вопроса…

— Вы прочтите! — сказал Дзержинский.

Развернув упрямо свертывающуюся трубку, Афанасьев увидел косую короткую строчку отказа, набросанную энергичным почерком.

Дзержинский знал то, чего не знал Афанасьев и о чем мы узнали позднее из наших центральных газет: Плевицкая, уехав из Берлина в Париж, очутилась в самой гуще наиболее злостных военных кругов белой эмиграции, вышла замуж за одного из главарей его — генерала Скоблина, непосредственного помощника генералов Кутепова и Миллера, а позднее была арестована французскими властями по обвинению в шпионаже чуть ли не в пользу Германии. Суд приговорил Плевицкую к 15 годам каторги, где она вскоре заплатила жизнью за то, что, покинув родину, взрастившую и лелеявшую любимого курского соловья, перелетела на чужбину, в гнездо врагов революций…

ГЛАВА IV

1

Война. — Тыл. — «Гений Бельгии». — О Рашель и Дункан. — «Актуальная тематика». — Дерзкий дебют. — Ф. И. Шаляпин и Н. К. фон Бооль. — Шаляпинская телеграмма. — Конец гиганта.

Утром 19 июля 1914 года я вышел из дома в Трубниковском переулке к Никитским воротам и купил на углу свежие газеты. Развернув «Русское слово», я увидел вверху газетного листа две черные зловещие полосы, протянувшиеся через всю страницу крупными буквами набора:

«Россия объявила войну Австро-Венгрии».

«Германия объявила войну России».

На улицах было еще безмятежно спокойно. Пять дней назад была объявлена всеобщая мобилизация, которую восприняли как внушительный демарш по отношению к Австрии…

Светило солнце, горячий дух свежевыпеченного хлеба вырывался из пекарен, какие-то черные старушки шли, бережно неся на белых платочках просвирки, только что вынутые из решетчатого оконца Никитского монастыря; высокий серый домина, замыкая Тверской бульвар, тупо уставился грязными окнами на чистенькие витрины аптеки; женщина с лиловым лицом печально смотрела с большого плаката на стене синематографа «Унион», где шел боевик «Грустных аккордов мелодия чудная…»

Как слепо бывает часто большинство людей в оценке тех исторических событий, современниками которых оно является. И как ясно видны эти события на отдалении минувших десятков лет. Как четко и понятно вырисовываются контуры, рычаги и детали тех гигантских механизмов, которые раскручивали исполинскую пружину, вращали громадные маховики и неудержимо двигали историю…

Франция мечтала о реванше. Англия об уничтожении опасного соперника на море и в торговле. Германия ставила целью захват колоний и огромных российских пространств на Украине, в Прибалтике и Польше…

Теперь, через десятки лет, в этих причинах возникновения первой мировой войны разбираются у нас подростки-школьники, а в тот год мало кто понимал, что пулька из револьвера юноши Принципа проложила лишь для себя дорогу к сердцу наследника австрийского престола Франца-Фердинанда, а никак не путь к войне, которая неизбежно должна была вспыхнуть и опалить пламенем бешено крутящуюся со скоростью полкилометра в секунду Землю.

У машины истории стояли люди, занявшие пульты управления не по праву дипломов, а в силу несуществующих преимуществ венценосной крови и дикого закона о наследовании тронов. Около них стояли механики в золотых придворных мундирах, регулировавшие и направлявшие ход машины. И кто поверит бывшему германскому канцлеру фон Бюлову, который клянется в своих мемуарах в том, что объявление войны грянуло для него неожиданно, и хочет уверить человечество, что виновницей войны явилась бездарность другого механика — премьера Бетман-Гольвега…

Но тогда мы не знали даже и этого, и мемуары Бюлова еще писались в тиши его за́мка, куда не доносился гром пушек «тройственного согласия» и «тройственного союза», стрелявших друг в друга. Мы знали только официальные и непреложные версии.

Смотрела с плаката печальная лиловая женщина, светило солнце, тоненько верещали воробьи, хлопали двери булочных, выпуская запах горячего хлеба; куда-то прошли и исчезли черные старушки с просвирками. Поблескивали аптечные витрины, на которые надвигался своей тенью высокий грязный домина…

Я все еще держал газетный листок с двумя мрачными чертами, отныне перечеркнувшими прежнюю жизнь, и подсознательно, не понимая происходящего, не видя золотых мундиров «механиков» и людей с коронами на головах, проникал в сущность совершившегося по их воле…

В эти несколько минут Москва переместилась на сто километров в своем вращении с Землей, которая неслась навстречу революции и великим сдвигам в жизни человечества.

К вечеру начались манифестации. Из-за балюстрад «Эрмитажа» и «Аквариума» лилась оркестровая медь и текла звуками гимна по встревоженным улицам.

Нескончаемые людские потоки вливались в эти сады, где все зрелища были отменены и где у музыкантов военных оркестров распухли губы от беспрерывного исполнения гимна.

На другое утро торговцы газетами вмиг распродавали свои тяжелые пачки и устремлялись в типографии за новыми.

Все жадно искали в газетных колонках телеграмм из действующей армии, ожидая сообщений о победоносном вступлении русских войск в Германию. Но вскоре в экстренных выпусках телеграмм, издаваемых с коммерческими целями московскими газетами по нескольку раз в день, все с недоумением и горечью прочли, что германскими войсками заняты Петроков, Калиш, Ченстохов.

Началась война.

В газетах ежедневно печатались скорбные списки убитых на фронте офицеров, целые полосы журналов были заняты медальонами с фотографиями погибших. Горестно восприняла страна трагедию на Мазурских болотах Восточной Пруссии, где погибла армия генерала Самсонова, и по всей России холодящим шелестом пронеслось слово «мешок», получившее новое зловещее значение.

Потом тыл привык к войне, не очень значительно затронувшей его жизнь, начинавшую приобретать все больше и больше признаков «пира во время чумы», в котором, несмотря на запрещение алкогольных напитков, разгул и падение нравов становились все обширнее, заглушая страдания и горечь утрат в семьях призванных и погибших.

На улицах тыловых городов замелькали полувоенные щеголи из «Земского союза» и «Союза городов», организаций, снабжавших армию и обворовывавших фронт и тыл. Запестрели вывески благотворительных кафе «Чашка чаю», красные кресты лазаретов и зеленые кресты вновь созданной организации «помощи больным и раненым воинам», работавшей «под августейшим покровительством» великой княгини Елизаветы Федоровны, сестры царицы и вдовы казненного Каляевым государева дяди. Всюду устраивались благотворительные концерты, балы, кабаре, маскарады, лотереи, «ситцевые балы», где дамы, являя ради войны великую скромность, танцевали в ситцевых туалетах.

На первом таком гала-концерте, организованном для сбора средств на подарки воинам в Большом зале Российского благородного собрания, Мария Николаевна Ермолова, одетая в закрытое темное платье, читала стихи:

Нет больше радостей на сумрачной земле:

Веселый смех погас, и песни отзвучали…

Первые поезда, привезшие на Александровский вокзал раневых, встречали толпы москвичей, рвавшихся перенести носилки с лежавшими на них воинами к суровым трамвайным вагонам, оборудованным для этих перевозок. Люди стояли молчаливыми шпалерами вдоль всей Тверской, где тихо двигались трамваи с матовыми стеклами. Но уже вскоре никто не встречал санитарные поезда и не обращал внимания на осторожно двигавшиеся трамвайные вагоны. Публика ахала, что пирожные у Трамбле стали стоить гривенник вместо пяти копеек. Удивлялись введению карточек на сахар, которые за подписью московского градоначальника Шебеко печатались зеленой краской в типографии «Русского листка». Сотрудники этой газеты пачками уносили их домой. Неслыханных размеров достигла спекуляция, которой занялись сотни тысяч людей. Но из всего множества спекулянтов власти, и то скрепя сердце, вынуждены были арестовать лишь одного — крупного московского торговца, объявив о том в газетах и поразив этим Москву, плохо разбиравшуюся в причине ареста и отказывавшуюся видеть признаки уголовных деяний в прибыльных торговых операциях.

Жизнь шла своим чередом, вскипая то от побед Брусилова и Рузского, то затихая на момент, при отступлении от Перемышля, а потом вновь отплясывая тустеп и скользя в танго на благотворительных балах, звеня золотом в казино и бокалами в ночных вертепах.

Люди мечтали о том, чтобы казаки захватили в плен живьем германского кайзера Вильгельма, и довольствовались заметкой в «Вечерних известиях», озаглавленной: «Кайзер Вильгельм в Крутицких казармах», где были размещены германские и австрийские военнопленные, среди которых оказался немец по фамилии Кайзер и по имени Вильгельм…

За зеркальным оконным стеклом музыкального магазина немецкой фирмы «Юлий-Генрих Циммерман», помещавшейся во втором этаже дома на Кузнецком мосту, виднелся, блестя полировкой, большой концертный рояль. Вдруг он поехал на стекло, которое лопнуло со звоном, слившимся с рокотом и стоном струн рояля, неуклюже прыгнувшего своим громоздким черным телом из окна на мостовую… Начался московский «немецкий погром», инспирированный властями с целью разрядить атмосферу, сгустившуюся от поражений, которые терпели русские войска, предаваемые изменниками, продаваемые спекулянтами и обрекаемые на гибель бездарным командованием.

На погроме деятельно работали уголовные элементы, но недалеко от разбитой витрины ювелирного магазина на Петровке я встретил хорошо одетого и растерянно улыбавшегося господина, который шел с непокрытой головой, неся в руках свою шляпу, доверху наполненную мужскими золотыми часами.

А в синематографах вперемежку с военными картинами шли киноленты: «Отдай мне эту ночь…», «Осени мертвой цветы запоздалые…», «Ты ко мне не вернешься!..» и наконец: «… и угрожала, и ласкала, и опьяняла, и звала…»

Продукцию парфюмерных и кондитерских магазинов выпускали с портретом розового бельгийского короля Альберта, на которого нацепили не принадлежавшие ему лавры за героическую защиту Льежа и Намюра. В «Свободном театре» в Каретном ряду ежедневно шла посвященная Альберту пьеса «Король, закон и свобода», достигавшая кульминации в картине, где бельгийцы взрывают плотины и затопляют свою страну и вторгнувшиеся в нее немецкие войска.

В Большом театре перед началом каждого спектакля томительно долго исполняли семь гимнов стран, воюющих против Германии и Австрии. Публика уныло прослушивала их стоя, оживляясь только во время исполнения бельгийского гимна…

В балете шли «Танцы народов». Под бравурную музыку марша Маццакаппе Екатерина Гельцер исполняла танец «Гений Бельгии», повторяя его три раза по требованию публики, наэлектризованной событиями на бельгийском фронте и необычайно экспрессивным исполнением Гельцер, создавшей из этого, казалось бы, ура-патриотического произведения танец, насыщенный пафосом борьбы и подлинной героикой.

Я как-то читал об исполнении знаменитой французской актрисой Рашель «Марсельезы» в дни революции в Париже и ясно представил себе, как Рашель выходила на сцену с большим трехцветным флагом на длинном древке, на которое она опиралась. Некрасивая, бледная, с жарко горящими глазами и сжатыми побелевшими от волнения губами, она почти шепотом, речитативом произносила обжигающие слова «Марсельезы»:

Allons enfanfs de la Patrie!..[4] —

и взрывалась призывом в рефрене:

Aus armes citoyens![5] —

взрывая и накаленный замерший зал.

Я не раз видал Айседору Дункан в «Интернационале», в котором она достигала такой предельной выразительности, что зритель как бы видел бесчисленные легионы, двигавшиеся за призывными и устремленными вдаль жестами ее рук.

По впечатляющей силе и выразительности созданного Гельцер танца я не боюсь поставить ее рядок с «Марсельезой» Рашель и «Интернационалом» Айседоры Дункан.

В коротеньком хитоне цветов бельгийского флага, в блестящей каске с взветренной белой гроздью пера, с золотой фанфарой в руках, Гельцер языком танца создавала обобщенный поэтический образ воина-героя, дерзающего и упоенного ликующим чувством победы, образ, не имевший ничего общего с конфетным и парфюмерным образом короля Альберта. И публика это понимала.

Кроме «Танцев народов», балет ничем не откликнулся на войну. Все шло по-прежнему. И по-видимому, в дни грозных военных событий для премьеры балета не нашлось более актуальной темы, чем «Камо грядеши» Генриха Сенкевича или, вернее, — эпизода с его персонажами Эвникой и Петронием. К тому же Горский поставил «Эвнику и Петрония» на музыку Шопена! Мы, хотя и желторотые еще балетные критики, яростно протестовали против такого альянса Шопена с Сенкевичем. И, действительно, совсем неубедительно звучал довод Горского об общности национальной культуры польских композитора и писателя. После сравнительно небольшого балета «Эвника и Петроний» ставили еще и одноактный балет «Любовь быстра!» на музыку Грига. Это была чудесно сделанная Горским хореографическая миниатюра, где на фоне норвежских фиордов действовали живые люди, а не куклы из паноптикума, в которых часто превращались балетные персонажи. Это был кусочек подлинного реалистического искусства, в котором Горский совсем отошел от «классики» или, вернее — «псевдоклассики», пачек, пуантов, мармеладности кавалеров и невесомости балерин, поставив их на полную и даже неуклюжую ступню в «сабо» и создав удивительное для балетоманов, но волнующее танцевальное действо, будто соскользнувшее с полотен Дюрера и Брейгеля и как бы оживившее знаменитую картину последнего — «Танцующие крестьяне». Тем не менее выбор тематики для балетной премьеры из эпохи Рима и быта норвежских рыбаков был характерен для отрешенной от войны жизни тыла вообще и устремленности искусства балета в частности. Тыл жил сам по себе, а балет — тем более, замкнувшись в своих ограниченных, позолоченных рамках, с непременными свадьбами принцев и королей в финале спектаклей, со своими традициями, кастовой обособленностью, консерватизмом, которых не смогла сломить и бунтарская вылазка Горского.

Петербургская и московская балетные труппы пополняли свои составы исключительно теми кадрами, которые оканчивали оба столичных балетных училища. Проникнуть в императорские балетные труппы со стороны было невозможно. Такого случая еще не знали. А между тем давно расплодились балетные школы, выпускавшие готовых артистов балета, среди которых были действительно талантливые танцовщицы, и имена их стали уже хорошо известными широкой публике.

Мария д’Арто принадлежала к этой небольшой группе, и в газетах, рядом с ее именем, всегда стояли уже надоевшие три слова: «Популярная московская балерина». Но она не удовлетворилась своим передовым положением в так называемом «частном балете», мечтала о Большой сцене и пошла на дерзкий и неслыханный до тех пор шаг, подав заявление о приеме в балетную труппу московского Большого театра. Ее примеру последовала еще одна очень сильная танцовщица, также подавшая заявление о дебюте.

В Большом театре стали в тупик. Подобных прецедентов никогда еще не было. Правда, не было и оснований для отказа, но и принять посторонних в императорский балет не желали. И балетный синклит решил наказать дерзких, предоставив им не дебют, а испытание.

«Дерзкие», уверенные в своих силах, пошли и на это. При гробовом молчании высокой комиссии дебютантки легко выполняли труднейшие задания, успешно пробивая брешь в той угрюмой стене императорского балета, которой он отгородился от жизни. Надо было решать. И решили …еще раз ударить по самолюбию дебютанток, постановив принять их в …кордебалет. Это было спасительное решение, гарантировавшее и отказ оскорбленных дебютанток, достойных много лучшего, и — сохранявшее святая святых в неприкосновенности от вторжения посторонних.

К чести д’Арто надо сказать, что она не прибегнула к той мощной протекции, которой она могла бы воспользоваться: управляющим конторой московских императорских театров был тогда Н. К. фон Бооль, доводившийся ей родным дядей. Это был странно раздвоившийся человек: вне стен министерства двора и его конторы императорских театров — интересный собеседник, страстно любивший живопись и сам неплохой портретист. На службе же это был сухой человек, педант, с непоколебимым спокойствием, аристократическими манерами и ледяной вежливостью. А в общем, подобно некрасовскому «Чиновнику», —

Как человек разумной середины,

Он многого в сей жизни не желал…

Известен случай, происшедший у него с Ф. И. Шаляпиным, у которого часто возникали различные конфликты на почве его художественной непримиримости и принципиальности в искусстве. Во время репетиции на сцене Большого театра Шаляпин остановил оркестр, не соглашаясь с какими-то нюансами и трактовкой дирижера, и, вспылив, совсем бросил репетировать…

Срочно вызвали фон Бооля, который вошел на сцену своей неторопливой и полной достоинства походкой. Шаляпин бросился ему навстречу и горячо стал сетовать на недопонимание, рутину и низкую культуру оперных спектаклей.

Фон Бооль с присущими ему выдержкой и холодностью выслушал Шаляпина до конца; тот, выговорившись, как-то сразу потух перед этой ледяной глыбой, и управляющий отказал ему в его требованиях. Сунув напоследок Федору Ивановичу руку, фон Бооль удалился со сцены.

Шаляпин ошеломленно продолжал стоять на месте… Потом бушевавший в нем вулкан вдруг прорвался, он, сжав кулаки, ринулся вслед фон Боолю и загремел:

— Я тебе так дам, что весь фон отшибу! Одна бо-оль останется!

Управляющий удалился, не повернувшись и сделав вид, что он ничего не слышал…

В то же время сколько внимания, тепла и участия было у Шаляпина к маленьким людям и к товарищам по работе — труппе Большого театра. Пятнадцать лет служил хористом тенор Г. Е. Тилес. Это давало ему право проживать в Москве, несмотря на его еврейскую национальность. Однако привилегия эта не распространялась на маленького сына Тилеса, и он подлежал выселению в знаменитую черту оседлости. Товарищи Тилеса по хору обратились с ходатайством к московскому генерал-губернатору, прося принять мальчика в коммерческое училище «имени цесаревича Алексея», что спасло бы его от выселения. Но стоило только юноше допустить неосторожность и перейти в другое коммерческое училище, не осененное именем цесаревича, как тотчас же на квартиру Тилеса явился околоточный надзиратель, предъявивший постановление о немедленной высылке его сына из Москвы.

Узнав об этом, коллектив хора Большого театра пришел в волнение. Стихийно возникло общее собрание, которых раньше вообще никогда не бывало. Избрали уполномоченным А. И. Савицкого (будущего заслуженного артиста республики), поручив ему хлопотать о сыне товарища.

Обо всем этом узнал Шаляпин и присоединился к Савицкому. Оба они в приезд в Москву великого князя Николая Николаевича посетили его, но получили ответ, что на это требуется высочайшее соизволение. Как раз в это время Шаляпину предстоял выезд на гастроли в Петербург. Он предложил Савицкому тоже приехать туда, добился приема у вдовствующей императрицы Марии Федоровны и заполучил для молодого Тилеса право жительства в Москве.

Этот юноша, вместе с которым я тогда учился, стал впоследствии популярен под именем И. Г. Ильсарова. Он писал и исполнял под собственный аккомпанемент жанровые песенки. А уже в советское время приобрел известность как конструктор и изобретатель электророяля.

Между прочим, в 1905 году, перед Московским вооруженным восстанием, Ильсаров, будучи подростком, часто пробирался на собрания в реальное училище Фидлера, которое вскоре стало знаменитым: здание его в дни восстания было разбито орудийными снарядами. Муж сестры Ильсарова Юрий Исаков был председателем стачечного комитета железнодорожников. На этих собраниях Ильсаров видал и Ухтомского, а однажды там был устроен концерт, в котором выступил Шаляпин. После концерта, рассказывал Ильсаров, Федор Иванович спустился в сопровождении юриста Сталь в зал и, держа в руках фуражку, обошел ряды, собирая средства на покупку оружия революционерам.

Я слыхал Шаляпина много раз и в театре, и в концертах, но, пожалуй, самое незабываемое воспоминание — Федор Иванович в редко ставившейся опере Масснэ «Дон-Кихот». Широкая, плотная, богатырская фигура Шаляпина вдруг вытянулась, стала необычайно тонкой, худой, даже тощей. А лицо! Врезалась в память последняя картина — смерть рыцаря: Дон-Кихот умирает, стоя под ветвями могучего дуба, держась за них слабеющими руками…

Не забуду и последнего концерта Шаляпина в Москве. Не знаю, может быть, Шаляпин чувствовал, что выступает на родине последний раз в жизни. Только гениальный артист поднялся в тот вечер до таких высот, что Айседора Дункан, слыхавшая Шаляпина на концерте впервые, встала после «Блохи» со своего места в партере, бледная, потрясенная, и молча, не спуская с раскланивавшегося Шаляпина глаз, долго с силой била ладонью о ладонь. Потом, опустившись в кресло, сказала:

— Это — дьявол.

Она не знала русского языка и, конечно, не могла прочесть вышедшую лишь в следующем — 1922 году книгу В. А. Поссе, где он приводит выдержку из письма А. М. Горького:

«И вот — «Блоха»! Вышел к рампе огромный парень, во фраке, перчатках, с грубым лицом и маленькими глазами. Помолчал. И вдруг — улыбнулся и — ей-богу! — стал дьяволом во фраке. Запел негромко так: «Жил-был король когда-то, при нем блоха жила…» Спел куплет и до ужаса тихо захохотал: «Блоха! Ха, ха, ха!» Потом властно — королевски властно! — крикнул портному: «Послушай, ты! Чурбан!» И снова засмеялся дьявол: «Блохе — кафтан? Блохе? Ха-ха!..»

…Вскоре после этого концерта Шаляпин уехал за границу и шестнадцать лет метался с гастролями по всему земному шару, «угождая богу злата» и растрачивая драгоценные силы. Во время этих странствий с Шаляпиным произошел характерный для него эпизод.

Еще в России с ним долго работал в роли импресарио, уполномоченного, администратора, некто Бискер, оказавшийся после революции уже в престарелые годы в Бухаресте, где он терпел страшную нужду и голодал. В концертных бюро с ним не хотели и разговаривать, когда он приходил туда в поисках какой-нибудь работы, а то и просто выгоняли этого старого, изможденного человека. В отчаянную минуту Бискер написал письмо Шаляпину.

И вот однажды — это было в 1926 году — Бискеру пришла телеграмма из Нью-Йорка: «Ставь концерт. Шаляпин».

С этой телеграммой в руках Бискер явился в одно из концертных бюро, откуда его не раз прогоняли. Чудесное превращение произошло мгновенно — вокруг Бискера забегали, не знали, куда усадить и как величать. Владелец бюро готов был на все, лишь бы закрепить за собой организацию концерта Шаляпина в Бухаресте и оградить себя от происков конкурентов.

Наконец все было обусловлено, Бискеру был выдан аванс, и в этот день он впервые за долгие годы нормально пообедал. Потом в бюро спохватились: концерт Шаляпина висел в воздухе — в телеграмме не было никакого указания о дате гастроли! Но выход из положения нашелся: выпустили анонс о предстоящем концерте Шаляпина и открыли предварительную продажу билетов.

Бухарест сошел с ума. Публика брала билетные кассы штурмом. Любителей не останавливало и то, что билеты стоили баснословно дорого.

А от Шаляпина не было больше никаких известий. Дирекция концертного бюро забила тревогу. Бискер, приодевшийся и отвыкший от голода, метался в смертельной тоске. Публика, купившая билеты, волновалась… Вмешалась полиция. Решено было Бискера арестовать. И тут с бухарестского аэродрома внезапно поступило сообщение: снизился самолет из Лиссабона, на котором прилетел Шаляпин с дочерью.

В Бухаресте Шаляпин пел в течение всего концерта один и имел огромный успех.

После концерта бледный и взволнованный Бискер принес Шаляпину груду денег. Шаляпин отмахнулся от нее:

— Мне ничего не надо. Я приехал сюда не ради денег, а ради старого товарища, чтобы помочь ему в беде. Оба мы скитальцы, оба без родины, но я богат, а у тебя ничего нет. Бери все себе.

Бискер, переживший столько волнений и потрясенный прямо-таки с неба свалившимся на него богатством, в том же месяце умер от разрыва сердца.

…В 1932 году Шаляпин приехал на гастроли в Харбин, который находился на территории созданного японцами марионеточного государства Маньчжоу-Го. Русский белоэмигрантский комитет заранее распланировал не только даты и места концертов Шаляпина, но даже и распорядок его дня с момента прибытия на харбинский вокзал. Отсюда Шаляпин должен был проехать в собор на молебствие, затем на завтрак, который давал комитет, потом на обед и так далее, вплоть до вечернего концерта с благотворительной целью, где Шаляпин должен был выступить бесплатно в пользу бедствующих эмигрантов.

Комитет чувствовал себя хозяином Шаляпина. Но тот, едва выйдя из вагона, уведомил всех встречавших, что ни в какой собор он не поедет, а отправится прямо в гостиницу. Что же касается благотворительного концерта, то, чтобы не оставлять у организаторов никаких сомнений, Федор Иванович сказал:

— Даром только птички поют…

Когда белоэмигранты стали наседать, Шаляпин напрямик заявил, что не желает иметь с ними ничего общего. Обозленные белогвардейцы открыли травлю артиста. Шаляпин покинул Харбин, преследуемый их бешеными выпадами.

Человек, много общавшийся с Шаляпиным в последние годы его жизни, как-то рассказал мне, как Шаляпин, уже незадолго до смерти, стоял у окна своей квартиры в Париже и вдруг, увидав в окне противоположного дома совсем юную девушку, воскликнул:

— Смотрите, какая чудесная девушка! И она будет жить, любить, станет прекрасной женщиной!.. И сколько еще прекрасных женщин будет жить! А Шаляпин должен умереть…

Вскоре болезнь свалила этого гиганта в искусстве и богатыря в жизни. В том же 1938 году Шаляпин умер в Париже от белокровия.

2

Сезон на Кавминводах. — «Новая Вяльцева». — От цыганских романсов до гестапо. — Ужин с Аркадием Аверченко. — В. И. Ленин об Аверченко. — Концерт без афиш. — Гусь и лебедь. — Рекорд «передового». — Из церкви в оперетту. — Из оперетты в церковь.

«Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука… Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине…»

Это писал в своем дневнике рукою Лермонтова в «Княжне Мэри» Печорин… На этом самом месте, только уже не на краю города, а в самом центре разросшегося Пятигорска, стоял отель «Бристоль», где я поселился летом 1915 года. На Кавминводах начался сезон. Театральной жизнью всех четырех курортов заправлял Афанасьев, склонивший меня включиться в его работу, в которой были запланированы гастроли Плевицкой, Гельцер, знаменитого тенора Дмитрия Смирнова, вечера юмора Аркадия Аверченко, концерты «королевы танго» Эльзы Крюгер и известной цыганской певицы Наталии Тамара, а также сеансы новинки — «кинетофона Эдиссона», предшественника звукового кино, и концерты многих других артистов.

Среди намеченных гастролеров была еще одна никому не известная концертантка — Екатерина Сангурова, которую «создавал» Афанасьев, несколько авантюрно задумавший преподнести ее курортной публике под именем «новой Вяльцевой». Дело в том, что Сангурова имела и внешнее сходство с недавно умершей от белокровия знаменитой исполнительницей романсов Вяльцевой, обладала вяльцевским тембром голоса и пела весь ее репертуар.

Афанасьев заключил с ней контракт, дав ей псевдоним Наташи Ростовой и обязав ее выступать исключительно с репертуаром Вяльцевой и выходить на сцену не только в таких же туалетах, какие надевала на концертах Вяльцева, но и сохранив ее известную всем прическу «с напуском».

На афишах концертов Сангуровой стояло кричащими буквами

«Новая Вяльцева» —

и лишь внизу мелким шрифтом был набран новый псевдоним певицы, также, очевидно, рассчитанный на психологическое воздействие привычного всем имени толстовской героини Наташи Ростовой.

Первый концерт «новой Вяльцевой» был предусмотрительно назначен для проверки не в шумном Кисловодске, а в тихих Ессентуках. Еще более предусмотрительно Афанасьев не поехал на первый концерт, а переложил весь груз от возможного провала и скандала на меня. Пианистом в концерт Сангуровой он включил старейшего и опытного аккомпаниатора Плевицкой — Зарему.

Публика проявила к этому концерту острый интерес и добросовестно наполнила огромный ессентукский театр.

До начала концерта я увидал в гримировочной очень волновавшуюся Сангурову. На ней был туалет «как у Вяльцевой», и «напуск» тоже был на месте. Репертуар также был заранее соответственно подобран. Вся эта затея мне не нравилась. С тяжелым чувством я распорядился о начале концерта и пошел в литерную ложу.

Дали занавес, и на сцене появилась «новая Вяльцева», заметно нервничавшая и переменившая, как оказалось, перед самым началом свое платье и растрепавшая и изменившая всю прическу.

Может, это был внутренний протест артистки против тех оглобель, куда насильно втискивал Афанасьев ее индивидуальные возможности, в которые она, очевидно, верила. Бледная и напряженная, она назвала аккомпаниатору романс и не пошевельнулась, когда тот сначала удивленно на нее вытаращился, но затем, как бывалый и дисциплинированный на сцене человек, покорно развернул ноты.

«Вяльцева» запела. Но через несколько тактов Зарема вместо аккомпанемента стал делать бешеные пассажи по всей клавиатуре рояля, все ускоряя темп и все более форсируя звук, пока не заглушил окончательно бедную «Вяльцеву», растерянно умолкнувшую.

Зарема знал, что он делал: «Вяльцева» начала романс на два тона выше тональности клавира и неизбежно должна была, дойдя до высокой ноты, «дать петуха»…

Все кончилось. «Вяльцева», смущенная и вконец растерявшаяся, начала снова злополучный романс, пела все хуже и намного ниже своих возможностей, а публика, вначале насторожившаяся и недоумевающая при рысистых бегах, которые устраивали пальцы Заремы по клавиатуре, поняла, что перед нею выпустили зеленую дебютантку, потом разозлилась, что ее, публику, хотели обмануть, и сначала захихикала, потом зашумела и, наконец, заклевала «новую Вяльцеву».

Концерт пришлось прекратить.

Я решил без санкции отсутствовавшего Афанасьева возвратить публике деньги за билеты из кассы, но оказалось, что кассирша, просидевшая за свою жизнь не один стул в театральных кассах и предвидевшая всякие неожиданности, давно испарилась, благо, над кассой висел аншлаг: «Все билеты проданы».

— Зря я пошел на этот трюк, — сказал утром Афанасьев, — Сангурову надо было делать просто Сангуровой, и из нее мог выйти толк…

Но теперь уже Сангурова почему-то захотела стать «новой Вяльцевой»…

Контракт лопнул.

А в это время муж скончавшейся настоящей Вяльцевой полковник Бискупский был в действующей армии, куда его вновь допустили с возникновением войны, после того как еще за несколько лет до начала ее он был по постановлению общества офицеров исключен из армии за неслыханный по дерзости вызов всему высшему петербургскому обществу. Бискупский, один из самых блестящих кутил Петербурга, женился на певице Анастасии Вяльцевой (еще недавно служившей в горничных у присяжного поверенного Холевы), соблазнившись ее известностью и богатством и променяв погоны с массивными золотыми вензелями Николая II на должность устроителя гастролей и коменданта собственного вагона популярной певицы.

Когда Вяльцева заболела в 1913 году белокровием, в России был сделан первый опыт переливания крови, для чего в Петербург пригласили известного за границей австрийского профессора Эндерлена. Несмотря на то что именно в России еще с 1832 года производилась операция переливания крови, а в 1848 году в России же вышел большой печатный труд, посвященный этой области в медицине, русское общество преклонялось перед иностранщиной и не доверяло отечественным врачам.

Но знаменитый профессор Эндерлен не знал этих опытов, не знал даже о том, что до операции необходимо было определить группу крови, и Вяльцева умерла…

Шла война. Бежав после революции к своему старому собутыльнику, также бывшему свитскому офицеру — ясновельможному гетману всея Украины Павло Скоропадскому, Бискупский стал его приближенным. Дальнейший жизненный путь Бискупского пошел под еще больший уклон, становясь с каждым этапом гнуснее и гнуснее.

Откатившись после революции со Скоропадским за рубеж, он сразу попал в германский городок Кобург, где в силу родственных связей бывшей династии Романовых с Кобургским правящим домом находился бывший великий князь Кирилл, плачевный герой «Петропавловска», возведенный частью белой эмиграции в сан блюстителя трона российского, а позднее объявивший себя императором всероссийским. Бискупский быстро устроился при дворе Кирилла воспитателем наследника престола Владимира. За особые заслуги Кирилл произвел Бискупского в генералы от кавалерии несуществовавшей конницы.

В двадцатых годах жена Кирилла Елизавета стала финансировать зародившуюся в Мюнхене немецкую национал-социалистическую (фашистскую) партию, с помощью которой она видела возможность восстановления в будущем старой России.

Продав с помощью Бискупского свои бриллианты за 200 тысяч марок, она передала эти деньги в распоряжение фашистской партии в Мюнхене, где находился тогда «Ауфбау» — костяк, состоявший из вдохновителей будущей «коричневой чумы» — Штрейхера, Штрассера, Гитлера, Розенберга и других. Гитлер уже имел тогда членский билет этой партии за № 7.

После прихода к власти Гитлера он назначил Бискупского управляющим по делам российской эмиграции в Германии, причем управление это находилось в ведении гестапо и даже самого Гиммлера, этого сверхпалача, создателя и основателя гестапо, тупого и жестокого садиста со свинообразным рылом, носившего как бы в насмешку свою фамилию…[6]

Бискупский и другой бывший гвардеец свиты его величества — Скоропадский вместе служили у Гиммлера. До конца дней своих и своих хлебодателей Бискупский получал тридцать сребреников, составлявших в переводе на немецкие марки тысячу в месяц.

В 1945 году Бискупский умер от паралича в Аугсбурге, куда он перебрался при приближении советских войск.

Много русской крови пролил он на своем пути от цыганских романсов до гестапо.

После вечера юмора Аркадия Аверченко мы сидели с ним и Афанасьевым в ресторане пятигорского вокзала.

Аверченко был мрачен. Две бутылки белого вина были выпиты. Разговор не клеился. На вечере Аверченко, как всегда, плохо читал свои полные юмора рассказы, принесшие ему известность. Возглавляемый им петербургский журнал «Сатирикон» был не менее популярен, чем его редактор.

Аверченко допил свой бокал…

— Вот Лермонтов, — сказал он, — жил здесь долго, любил, страдал, ссорился, веселился. Здесь и погиб. Но вот не приходило же ему в голову устроить, скажем, здесь вечер поэзии Лермонтова… Я, конечно, никак не равняю себя с Лермонтовым, — спохватился Аверченко, — но для чего же я выступаю в каких-то своих вечерах юмора?

— Действительно, — откликнулся я, — сколько вы затрачиваете времени? Три дня, чтобы доехать из Петрограда, затем еще неделю, чтобы выступить в четырех вечерах, и потом снова три дня на возвращение домой…

— А мог бы я не мучиться и не волноваться две недели, — протянул он, — и за это время написал бы несколько рассказов… — И, осмотрев пустую бутылку, добавил: — И денег получил бы больше, чем за эти гастроли…

Афанасьев крякнул:

— Хороший у меня помощник! — кивнул он на меня: — Этак, пожалуй, ты всех гастролеров разгонишь. Неверно все это!

Он повернулся к Аверченко:

— Вот вы проехали три дня в поезде и обратно еще проедете столько же. Сколько людей вы увидали в пути, сколько наблюдений сделали! А здесь, на курорте? Дивная природа, смешные и серьезные люди, масса людей! Здоровые и больные… Типы, образы, сюжеты! Это больше, чем просидеть две недели дома! — разгорячился Афанасьев и заказал еще бутылку белого.

— Тоже верно, — вздохнул Аверченко. — Только шуму здесь много, а скучно. Ночь теплая, а душа индевеет. Пойти бы на место дуэли Лермонтова и там застрелиться.

— Темно и далеко, — попытался я разрядить атмосферу, — по дороге еще в «Провал» угодите.

— Тоже верно, — опять согласился Аверченко и, велев подать еще бутылку, замолчал…

Тут подошел последний ночной поезд на Кисловодск, куда мы недавно уже переехали перед отъездом в Москву.

Еще два года после этого Аверченко оставался в России и, отхлынув с эмиграцией за границу, переезжал из страны в страну со своим эстрадным театром, так и названным им: «Гнездо перелетных птиц».

Обосновавшись, наконец, в Праге, Аверченко совсем исписался. Рассказы о Советской России были грубы, вульгарны, пошлы и лишены юмора. О другой его книге «Дюжина ножей в спину революции», изданной и у нас, Владимир Ильич Ленин написал в «Правде» статью «Талантливая книжка», явившуюся и предисловием к этой книжке.

«Это — книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца Аркадия Аверченко: «Дюжина ножей в спину революции». Париж, 1921. Интересно наблюдать, как до кипения дошедшая ненависть вызвала и замечательно сильные и замечательно слабые места этой высокоталантливой книжки. Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко. Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете.

Зато большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов. Огнем пышащая ненависть делает рассказы Аверченко иногда — и большею частью — яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, например «Трава, примятая сапогами», о психологии детей, переживающих гражданскую войну.

До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде — нет, не в Петрограде, а в Петербурге — за 14 с полтиной и за 50 руб. и т. д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность — из ряда вон выходящие.

В последнем рассказе: «Осколки разбитого вдребезги» изображены в Крыму, в Севастополе, бывший сенатор — «был богат, щедр, со связями» — «теперь на артиллерийском складе поденно разгружает и сортирует снаряды», и бывший директор «огромного металлургического завода, считавшегося первым на Выборгской стороне. Теперь он — приказчик комиссионного магазина и в последнее время приобрел даже некоторую опытность в оценке поношенных дамских капотов и плюшевых детских медведей, приносимых на комиссию».

Оба старичка вспоминают старое, петербургские закаты, улицы, театры, конечно, еду в «Медведе», в «Вене» и в «Малом Ярославце» и т. д., и воспоминания прерываются восклицаниями: «Что мы им сделали? Кому мы мешали?..» «Чем им мешало все это?..» «За что они Россию так?..»

Аркадию Аверченко не понять, за что. Рабочие и крестьяне понимают, видимо, без труда и не нуждаются в пояснениях.

Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять».

(«Правда» № 263, от 22 ноября 1921 г. Подпись: В. Ленин[7]).

В 1925 году Аверченко умер в Праге, не создав за все время эмиграции ничего ценного и такого, что хотя бы приближенно походило по силе и сочности юмора на ту серию его рассказов в сборнике «Веселые устрицы», которые знала вся дореволюционная Россия.

Балеты давались в Большом театре по воскресеньям и средам. В четверг вечером балетной труппе становились известными репертуар будущей недели и основной состав, занятый в предстоящих спектаклях. Таким образом дирекции Афанасьева, с которым Гельцер подписала длительный контракт, оставались буквально всего два дня для того, чтобы объявить ее гастроль в каком-либо городе на воскресенье — очень важный в доходном отношении день, раз уж Гельцер оказывалась свободной в этот день от спектакля.

В одну из пятниц я по заданию дирекции срочно выехал в Саратов, с тем чтобы объявить гастроль Гельцер на воскресенье в зале консерватории. В субботу утром я уже был на месте и, проделав все формальности, поехал в типографию, чтобы заказать афишу, которая через несколько часов должна была оповестить саратовских жителей о завтрашней гастроли знаменитости.

В эти часы Гельцер выезжала со своим антуражем из Москвы в Саратов тем же поездом, каким я уехал накануне.

Типография оказалась закрытой. Не теряя времени на расспросы и выяснение причины, я поехал во вторую и последнюю в городе типографию, где меня равнодушно встретил такой же молчаливый замок… Оказалось, что обе саратовские типографии принадлежат хозяевам-евреям и закрыты по случаю субботнего дня.

Я очутился перед препятствием, абсолютно непреоборимым, а поезд с Гельцер и ее спутниками уже отошел от московского вокзала…

На том же извозчике я проехал прямо в полицию и, заплатив 8 рублей, взял там наряд на двух городовых, которые должны были явиться к 12 часам завтрашнего дня к главному входу консерватории. Потом заказал художнику срочный плакат на огромное окно, выходившее рядом с этим подъездом на Немецкую улицу, и успокоился в ожидании завтрашнего сражения, в результате которого я рисковал выпустить Гельцер на эстраду при пустом зале, так как одного плаката в окне было явно недостаточно для оповещения огромного города о предстоящем концерте.

Утром приехала Гельцер, а к 12 часам дня я пошел в консерваторию, так как на плакате было указано, что продажа билетов открывается с 12 часов дня. Однако я дал указание кассирше — не открывать кассы до моего прихода. Подходя к консерватории, я еще издали увидал двух рыжих городовых, наводящих порядок у двери, где чернела большая толпа, которая тут же стала вытягиваться в длинную очередь. Это была та «живая реклама», к которой я вынужденно прибегнул из-за того, что никто не предусмотрел «священного субботнего дня».

В час касса была открыта, огромная очередь, устанавливаемая городовыми и привлекавшая необычайное внимание, выросла, и после 3 часов дня билеты оказались распроданными.

Вечером зал был переполнен, и Гельцер удовлетворенно поглядывала через щелку в двери на партер и на «хоры», где поблескивали линзами два прожектора, наличия которых в концерте она неизменно требовала, тем более что в программе шел и знаменитый «Умирающий лебедь» Сен-Санса, созданный Анной Павловой и требовавший синего света.

С монтером я договорился еще накануне, и теперь он успокоил меня, что все нужные цветные стекла на месте.

После моего вступительного слова концерт начался и протекал гладко до «Умирающего лебедя», в котором Гельцер поплыла на пуантах по сцене в белоснежной пачке с опущенными руками-крыльями, с лебедиными перьями, обрамлявшими голову, но с совершенно лиловым и приобретшим какой-то трупный оттенок лицом…

С похолодевшей душой я поднял глаза на «хоры», где сияли два кружка густого фиолетового цвета.

Очевидно, монтер был дальтоником или сознательно считал, что темно-лиловый цвет приближен в спектре к синему и заменит свет лунный. «Умирающий лебедь» провалился… С разъяренным лицом Гельцер сбежала с двухступенчатой приставленной к эстраде лесенки и, подняв ее рывком выше головы, с силой и грохотом бросила об пол, устремившись затем ко мне в противоположную сторону от двери в гримировочную.

«Умирающий лебедь» подошел ко мне с горящими глазами, подняв голову, как королева.

Я стоял, смущенный фиолетовым эффектом и возмущенный полетом лестницы. Взглянув на Гельцер, я почему-то вспомнил Лескова и, указывая рукой на гримировочную, сказал:

— Проходите налево, французская королева…

Гельцер надулась, и мы больше не разговаривали в этот вечер, хотя у Гельцер подобные вспышки быстро проходили и она уже поглядывала на нас виноватыми, ласковыми и улыбающимися глазами.

Утром до отъезда в Москву мы все были заняты поисками битой птицы — кур, гусей и уток, которых в Саратове можно было достать, тогда как в Москве в дни войны каждый гусь считался редкостью и стоил непомерно дорого.

Гостиницы в Саратове были реквизированы на военные нужды, и мы ночевали в частной квартире, куда утром нам принесли раздобытых кур, гусей и уток. Гельцер дома не было, мы раскупили всю принесенную птицу, взяв, конечно, и на долю нашей примадонны. Но гусей было всего два. Я взял одного, еще накануне мною заказанного, а кто-то купил второго.

Когда Гельцер вернулась домой, она опять вспылила, узнав, что осталась без гуся. Я прекратил этот фейерверк, молча принеся ей своего гуся.

В вагоне я увлек всех в мое купе, и мы занялись картами. Гельцер осталась в одиночестве. Спустя долгое время я вышел покурить в коридор. У окна стояла Гельцер, очень грустная. Потом она подошла ко мне и спросила, неужели я все еще сержусь на нее из-за гуся.

— Да не из-за гуся, а из-за лебедя! — с сердцем воскликнул я.

…Лед был сломан.

Накануне рождественских праздников Афанасьев попросил, чтобы я выехал по небольшому маршруту — Полтава, Харьков, Курск, Орел, Тула — организовать концерты Плевицкой.

Мне так не хотелось ехать, потому что до праздников оставался один день и я предпочитал побыть дома. Решив в душе непременно возвратиться в Москву назавтра, к сочельнику, я понимал, что этот план был неосуществим…

В 4 часа утра 24 декабря я приехал в занесенную снегом Полтаву и подкатил в темноте на извозчичьих саночках к музыкальному магазину, на двери и окнах которого были спущены железные жалюзи. В те годы гастрольно-концертный пульс городов бился в местных музыкальных магазинах, которые брали на себя всю организационную работу и открывали предварительную продажу билетов.

Готовые афиши были у меня с собой, но надо было арендовать на определенное число зал, получить официальное разрешение и проштемпелевать штампом с факсимиле Афанасьева оборотную сторону отрывного талона на каждом билете в комплектных книжках. Дело в том, что билетные книжки не регистрировали тогда в городских финансовых отделах, и на этой почве бывали большие злоупотребления, так как иной раз кассиры, а то и местная администрация, пускали в продажу дубликаты комплектов, и на концерте зал оказывался набитым до отказа, а официальная билетная книжка оставалась наполовину непроданной. Если же контрольные талоны билетов, которые отрываются билетерами при входе в зал, штемпелевались особым штампом, то при проверке таких оторванных талонов легко обнаруживалась продажа билетов из второго, нелегального комплекта.

Поэтому для «передового», каким я в данном случае являлся, — самыми важными проблемами были аренда зала и штемпелевка билетов. Все остальные организационные моменты возлагались на музыкальные магазины…

Хозяева музыкального магазина в Полтаве жили в примыкавшей к нему квартире. Я начал колотить по железным жалюзи и, когда, казалось, перебудил всю Полтаву, за гофрированным железом послышались слабые и испуганные голоса. После переговоров, визжания поднимаемого дверного железного занавеса, после объяснения хозяев, принявших мою «пальбу» за начавшийся еврейский погром, после беготни к коменданту Земского собрания, расположенного напротив, и штемпелевки билетов, я на том же извозчике умчался на вокзал и тут же, еще до рассвета, выехал с поездом в Харьков, дав телеграмму одному инженеру — председателю какого-то благотворительного общества, устраивавшему концерты для сбора средств.

Тем же ранним утром инженер ждал меня в своей квартире в Харькове с заготовленным договором, согласно которому он покупал концерт Плевицкой за две тысячи рублей.

В несколько минут пересчитав приготовленный аванс в тысячу рублей десятирублевыми золотыми монетами и подписав договор, я прискакал на вокзал, где в буфете оставался мой чемодан, и дал две телеграммы — в Курск, бывшему мужу Плевицкой, и в Орел — хозяевам музыкального магазина — с просьбой снять на нужные дни концертные залы и приехать на вокзал к моему поезду с комплектами билетных книжек.

Тем же утром я выехал из Харькова с московским поездом, который к ночи прибывал в Москву.

В Курске и Орле все шло как по графику. Во время стоянки поезда я передал афиши и успел проштемпелевать комплекты билетов. Но Тула, Тула…

Впереди был самый тяжелый барьер. В Туле надо было брать под концерт городской театр, где играла драматическая труппа. Нужно было явиться самому в театр, отвоевать день и подписать договор на аренду. В Туле поезд стоял целый час. Я вполне мог успеть съездить в город.

Все же из предосторожности я вынес чемодан из купе и оставил его у буфетчика вокзала за стойкой.

В театр я приехал, когда спектакль только что начался. Вся дирекция была в зрительном зале. Все пропало… Затратить столько энергии, лихорадочной спешки, упорства и труда, при этом добросовестного, так как я не допустил ни в чем небрежности, доделывая все до конца, и споткнуться на последнем тульском барьере, почти поставив удивительный рекорд!

У меня было такое чувство, как у жюльверновского Филиаса Фогга, совершившего на пари путешествие в 80 дней вокруг света и опоздавшего на 1 день! Но Фогг все-таки выиграл пари, так как не учел того, что, двигаясь навстречу вращению земного шара, он выгадал ровно сутки и прибыл вовремя, к вечернему заседанию Британского географического общества. А я одиноко бродил по пустому фойе тульского театра, в зрительном зале которого сидела недосягаемая дирекция.

Было очень обидно, но я остался в Туле и с ночным поездом приехал наутро в Москву.

Вот так иногда приходилось вести работу по организации концертов знаменитых московских артистов.

Мария д’Арто прошла большую школу классического танца и сама успешно преподавала, усвоив все лучшее от тех мастеров-педагогов, у которых она училась и тренировалась.

Между прочим, перед своим злосчастным дебютом в Большом театре она занималась даже у старейшей балерины Анны Иосифовны Собещанской, считавшейся первоклассным профессором; имя ее произносилось с трепетом даже самыми знаменитыми балеринами императорского балета, платившими Собещанской по 75 рублей золотом за часовой урок. Несмотря на свои 70 лет, это была крепкая старуха, с какими-то еще уловимыми чертами былой красоты, соблазнившей когда-то Александра III, в качестве возлюбленной которого Собещанская одно время фигурировала.

Среди учениц д’Арто была девочка-подросток лет пятнадцати, проявлявшая способности к танцу, певшая недурным голоском и обладавшая живым юмором и даром имитации.

Особенно удачно Таня изображала небезызвестную в Москве артистку Ртищеву, выступавшую с эстрадным номером, который показался бы диким и непонятным современному нашему зрителю, не имеющему представления о каких-то «канканах», «шансонетках» и «шантанах». Между тем Ртищева талантливо пародировала сначала французскую шансонетку, задирая в канкане выше головы свою ногу, утопавшую в кружевных и муслиновых волнах множества широких юбок. После этого Ртищева превращалась из вертлявой и жеманной француженки в милитаризованную прусскую шансонетку, которая с военной выправкой и с зычным голосом в гусарском мундире и в каске, в лосинах и лакированных сапогах маршировала по сцене, распевая на немецком языке какую-то скабрезную армейскую песенку. И, наконец, Ртищева выходила на сцену в каком-то жалком и безвкусном, но с претензией на роскошь платье, изображая русскую девушку, только что выхваченную из деревни на кабацкие подмостки, испуганную, робкую и кое-как наученную неуклюже жестикулировать и вертеться в ритурнелях. Она пела с ясными невинными глазами, не понимая сального смысла заученных бездарных слов шансонетки. Может, сама того не понимая, Ртищева создавала в этой жалкой певичке трагическую фигуру…

Таня талантливо имитировала Ртищеву во всех трех амплуа. Эта девочка, не имевшая никакой родни, за исключением дальней тетки, бедствовала, перебиваясь мелкими заработками, из которых основными были 5 рублей ежемесячного жалованья, получаемого ею в церковном хоре. Ее способности и веселый уживчивый нрав привлекли к ней наше внимание.

Я посоветовал Тане оставить искусство танца и идти в оперетту, где ее артистическое дарование, голос и способность к танцу должны были помочь ей встать на твердый сценический путь.

Через одного знакомого режиссера мы устроили Таню в оперетту Потопчиной, где она, начав хористкой и артисткой балета, быстро пошла по пути успеха и признания, добившись известности под своим настоящим именем Татьяны Бах.

Совсем иначе сложился жизненный путь другой, некогда гремевшей опереточной примадонны А. Г. Пекарской. Начав сценическую карьеру в оперетте, она, очутившись после революции в эмиграции, окончила эту карьеру в хоре кладбищенской церкви в пригороде Берлина на Тегельском православном кладбище, где когда-то был похоронен М. И. Глинка, прах которого впоследствии перевезли в Петербург.

В этой церкви под рыдающий голос Пекарской, выводившей «Со святыми упокой…», смахивал старческую слезу один из последних военных министров царской России — изменник Сухомлинов, доживавший свой век в эмигрантском общежитии для престарелых инвалидов в Тегеле…

3

«Симпатичная фамилия». — Февральские дни. — Эпизод в Совете солдатских депутатов. — «Петров день на Скаковом кругу». — Керенский на театральном люке.

В летнем саду Грузинского народного дома «Общества трезвости» был назначен концерт Гельцер, выступавшей в паре с премьер-солистом императорского театра чехом Вячеславом Свобода.

Аудитория Народного дома состояла преимущественно из рабочих. Фешенебельная Москва посещала только сады «Эрмитаж» и «Аквариум». На вечере Гельцер имела успех. Но после заключительного танца среди аплодисментов и криков в публике стала все явственнее слышаться настойчиво выкликаемая фамилия партнера балерины:

— Свободу! Свободу!

Наша прима обиделась и выходила на вызовы, надув губки и придерживая за руку Свободу.

Зал неистовствовал все сильнее:

— Свободу! Свободу!

Гельцер окончательно обиделась и выталкивала на сцену одного Свободу. Но все уже было понятно… В проходах партера засновали светло-серые и черные шинели околоточных надзирателей и городовых, но зрительный зал уже гремел, как тысячи бухарских «карнаев» и турецких барабанов:

— Свободу! Свободу!

К выходам спешно пробирались какие-то пригнувшиеся фигурки в пальто мышиного цвета и с приподнятыми воротниками — питомцы начальника московской охранки полковника Мартынова.

Наутро в «Русском слове» появилась рецензия о концерте, где говорилось о большом успехе, который имели Гельцер и Свобода. Рецензия заканчивалась такой строчкой:

«Публика долго не расходилась, выкликая симпатичную фамилию молодого танцовщика».

28 февраля 1917 года в здании оперетты Потопчиной на Никитской был назначен большой балетный вечер, о котором мне тут же нужно было дать рецензию в газете «Новости сезона».

Решив в антракте, что впечатлений для рецензии достаточно, я направился к выходу, где меня остановила одна очень милая женщина, танцовщица частного балета, муж которой, молодой журналист, ухитрился написать о своей жене, что она происходит из рода византийских царей Комненов.

— Нас можно, кажется, поздравить с новым правительством, — сказала она. — Говорят — в Петрограде революция…

Я прошел на Тверской бульвар к дому градоначальства, где в его типографии набирались, верстались и печатались «Новости сезона», ежедневная театральная газета, ночным редактором которой я работал. Все мои мысли были прикованы к событиям в Петрограде, и я позвонил в несколько ночных редакций, но всюду получал ответ, что связи с Петроградом нет. Написав рецензию, я сдал ее в набор.

Ушел я из редакции под утро, когда было уже совсем светло. Пересекая по рассыпчатому бурому снегу площадь, на которую молчаливо смотрел со своего пьедестала Пушкин, с заложенной за спину рукой, держащей бронзовую шляпу, я не обратил внимания на необыкновенную безлюдность, приписав ее раннему часу, и даже вообще не заметил отсутствия на своих постах полицейских.

Придя домой, я свалился и уснул, но вскоре меня разбудили.

— Революция! Что делается на улицах! У всех цветы и красные банты! Незнакомые люди целуются от радости…

Я быстро оделся. Звонок телефона вернул меня от двери.

— Слыхали? — спрашивала одна балерина. — Все нацепили на себя красные банты и сошли с ума…

Я положил трубку и вышел на Тверскую, где под ногами несметных радостных толп трамвайные рельсы были затоптаны совсем уже коричневым снегом. Пушкин смотрел на бурлившую праздничными людьми площадь и на ораторов, взобравшихся на гранитные ступени его пьедестала и старавшихся перекричать восторженный гул взволнованных москвичей.

На цоколе его памятника еще не были выбиты запрещенные царской цензурой строфы:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу…

Но хотя сквозь шумящие толпы то и дело проводили арестованных приставов, городовых и околоточных, чьи-то подленькие и пронырливые руки уже вскоре обвязали пьедестал памятника Пушкину веревкой, на которой болталась фанерная доска с надписью:

«Помните, что я написал и «Сказку о рыбаке и рыбке». Кто-то ядовито намекал на старуху, оставшуюся у разбитого корыта! Доску сорвали.

Летом, когда я работал секретарем союза «Артисты-воины» в Совете солдатских депутатов, мы уже были вовлечены в борьбу партий, особенно развернувшуюся перед выборами в Учредительное собрание. Я благодаря Варлааму Александровичу Аванесову мог гордиться тем, что разбираюсь в назревавших событиях больше, чем окружавшие меня сверстники, приходившие ежедневно пораньше в союз, главным образом из-за того, что утром солдат вносил к нам большой поднос с крупно нарезанными кусками свежего черного хлеба, густо намазанными сливочным маслом, и с жестяными кружками горячего сладкого чая.

Придя как-то утром на работу, я застал там шумящую кучку сотрудников, возмущенно горланивших перед повешенным на стену плакатом, где над надписью «Долой войну!» был изображен солдат, ломающий о колено винтовку.

— Кто посмел повесить к нам этот плакат? — взвизгивали петушиные голоса.

— Должно быть, тот солдат, который носит нам чай! Ведь он, оказывается, большевик!

— Как? Мы ему ноги переломаем! — бесновался кто-то.

В это время в дверях показался поднос с дымящимся чаем и целой горой хлеба с маслом. Все окружили солдата с угрозами, но осторожно напирая на драгоценный поднос.

— Ты приколотил плакат? — рявкнул кто-то.

— Я, — спокойно ответил солдат.

Поднялся визг майн-ридовских краснокожих, снимающих скальпы с бледнолицых. Верзила в гимнастерке с чересчур короткими рукавами сорвал плакат со стены.

— Другой принесу и повешу, — сказал солдат, ставя поднос на стол.

Поднялась буря.

— Товарищи, — вмешался я, — вы находитесь в здании Совета солдатских депутатов, где на стенах висят плакаты всех партий. Почему вы напали на него? Кроме того…

— Он большевик, а вы защищаете его, — перебивая меня, заорал верзила.

Солдат освободил поднос и пошел к двери.

— Скоро о нас услышите, — сказал он и вышел.

Он говорил о том, что было известно каждому рядовому члену партии большевиков: о неминуемой социалистической революции.

Но давно уже было слышно одно слово, которое произносилось с восторженной радостью одними и со злобой другими:

— Ленин… Ленин… Ленин…

Ленин давно был в Петрограде, Ленин выступал на заводских и фабричных митингах, говорил перед тысячными толпами с балкона особняка Кшесинской, Ленин писал статьи, обжигавшие души. Большевики открыто продемонстрировали свои силы мощной июльской демонстрацией на улицах Петрограда.

Революция приближалась.

Но еще перед этим Московский Совет солдатских депутатов спокойно занимался организацией грандиозного праздника, который устраивался в день святых Петра и Павла 29 июня на скаковом ипподроме для сбора средств на помощь больным и раненым воинам.

Это была одна из самых бурных горячек, выпавших на долю союза «Артисты-воины». Надо было организовать огромный сводный военный оркестр, еще больший по составу хор, балетные ансамбли, пригласить знаменитых певцов и певиц и даже подготовить казачью джигитовку. В те дни Временное правительство уже переживало себя, и была создана директория из пяти человек. Один из членов директории Верховский был приглашен на праздник в Москву.

Проводить это мероприятие на огромном скаковом круге было очень трудно. Казаки стояли в одном его конце, громадная, специально выстроенная эстрада находилась посередине, оркестр — на особой площадке. Телефонной связи не было. Радио еще не получило распространения. Первый радиоконцерт в Москве состоялся только через 5 лет. Я носился по всему полю на мотоцикле, но он вышел из строя. Один раз я вскочил на подножку проезжавшей легковой машины и стоя доехал до нужного пункта. Когда смолкнул хор и оркестр грянул галоп для казачьей джигитовки, наездники не разглядели белого платка, которым я махнул, и продолжали стоять на месте. Зрелищный конвейер остановился. Я подбежал к спешенному конному милиционеру, державшему на поводу свою лошадь, и уговорил его дать мне доскакать до казаков.

Когда джигитовка окончилась, меня, не помню уже по какому поводу, вызвали в ложу президиума. Я вошел туда, когда кинооператор крутил ручку аппарата, увековечивая Верховского, президиум, а заодно и меня. Один из «верхов» шепнул мне, улыбаясь:

— Что это вы носитесь по полю на всех видах транспорта? Даже Верховский спросил, «что это за молодой человек, «a la Керенский», то на мотоцикле разъезжает, то верхом скачет?»

Я возненавидел свою военную гимнастерку и коричневые краги, в которых, впрочем, привык ходить с первых лет войны, не предвидя, конечно, что такое одеяние станет излюбленным костюмом Керенского.

Шли дни…

В бывшей великокняжеской ложе московского Большого театра неистовствовал и буйно аплодировал Керенскому маленький человек — лидер меньшевиков…

А на сцене, на том месте, где, извергая пламя и запах серы, проваливается в люк злая фея Карабос, в этом заколдованном кругу стоял человек во френче, галифе и коричневых крагах и, риторически строя свою речь, прикладывая к груди сжатый кулак, говорил о том, что революционным завоеваниям угрожают злые силы, и, поднимая голос до крика, грозил, что подавит эти силы «железом и кровью!»…

Переливая в горле адвокатское бархатное рыданье, он заканчивал:

— Пусть сердце станет каменным, пусть засохнут цветы и грезы…

Он не знал, что стоит на готовой провалиться крышке люка, в том заколдованном кругу, откуда ему вскоре придется бежать задними выходами Зимнего дворца, переодевшись в женское платье, может быть, той самой российской злой феи Карабос, вдовы Александра III, вскоре уже отплывшей на английском крейсере от берегов Мисхора.

ГЛАВА V

1

25 октября (7 ноября) 1917 года. — На улицах Москвы. — Опасное одеяние. — Как в сказке. — В морге. — В штабе Красной гвардии. — «Комиссар театров». — А. И. Сумбатов-Южин. — Терпсихора и революция.

25 октября в театре, где до революции помещалась опера Зимина, а ныне театр оперетты, был назначен балетный вечер Фроман и Мордкина.

Я шел из театра к тускло освещенной Арбатской площади, когда среди треньканья трамвайных звонков и слабеньких гудков редких автомобилей глухо ударила пушка и резко защелкали винтовочные выстрелы.

Начались те дни, которые расшатали и подрубили все устои старого мира. Суровые, холодные и кровавые дни, тут же ставшие эпосом борьбы, героикой и романтикой.

Началась Октябрьская революция. Многие жители Москвы ничего еще в ней не понимали. Но с рабочих окраин уже двигались вооруженные отряды. Лихорадочно заработали квартирные телефоны: обывательская Москва тревожно осведомлялась друг у друга о новостях и их значении. Однако уже вскоре телефоны стали работать или активно или пассивно, то есть одним абонентам телефонная станция отвечала, но к ним не поступали вызовы, к другим же можно было дозвониться, но сами они, подняв трубку, напрасно стучали по рычагу, тщетно ожидая ответа «телефонной барышни»…

Утром я попытался выйти на улицу, но стоявшая в воротах домовая охрана никого не выпускала. Пришла и моя очередь встать на дежурство в охране, и в домкоме, вручив мне револьвер, объяснили, что охрана является самообороной от возможных налетов уголовных элементов, воспользовавшихся гражданской войной, вспыхнувшей на улицах Москвы.

На третий день мы уже знали, что сражение идет между рабочими отрядами большевиков, с одной стороны, и юнкерами, действовавшими вместе с остатками регулярных войск, — с другой. Я решил выйти на улицу и взял в домкоме пропуск: крохотную узкую бумажку, на которой стояли подпись и печать. Но раньше мне надо было отдежурить в охране. На Арбате гремела винтовочная стрельба. Когда я вошел под длинную каменную арку ворот, там шел спор: начальник охраны, господин в инженерской фуражке и штатском пальто, приказывал одному из дежурных, зубному врачу, выйти из ворот и втащить в них неподвижно лежавшего на тротуаре прохожего, сраженного выстрелом. Зубной врач отказался. Тогда какая-то женщина в косынке сестры милосердия шагнула из-под арки к убитому. Треснули выстрелы, и сестра упала ничком. Белая косынка легла на асфальт тротуара.

«Начальник» растерялся, потом грозно взглянул на зубного врача. Тот попятился и, присев на корточки, пополз по тротуару, но тотчас же, закричав, ринулся на четвереньках обратно. У него оказалось простреленным ухо.

Все эти дни я был болен, лежал с температурой, поднимался с трудом только на дежурства и еле держался на ногах. Но только недавно утром я брал пропуск в домкоме, и при этом был «начальник».

Когда зубной врач вполз под арку, «начальник» сурово посмотрел на меня, и я вышел за ворота. Прижавшись к стенке, я медленно прошел расстояние в несколько шагов, отделявших меня от сестры милосердия, потом попробовал приподнять ее, но это оказалось мне не под силу. Она лежала на тротуаре до странности тихо, уткнувшись лицом в асфальт. Крови нигде не было видно. Холодный сильный ветер трепал белую косынку. Я подхватил женщину под руки и протащил ее несколько шагов по тротуару в ворота. Она была мертва.

Выстрелы раздавались со стороны Арбатской площади, где здание Александровского военного училища стало цитаделью юнкеров.

Через час я с узкой белой бумажкой в руке вышел на улицу и, свернув с Арбата, прошел через Собачью площадку в Трубниковский переулок. Не доходя Поварской (улица Воровского), я увидал кучку людей, столпившихся около трупа с раздробленной головой, из которой текла кровь. Тут же стояли два солдата в оливковых шинелях. Они безуспешно что-то спрашивали у окружающих по-английски, но их никто не понимал. Кое-как объяснившись с ними на полуанглийском, полунемецком языке, я понял, что они ищут свое представительство.

— Эй, камрады, — обратился к ним человек в полушубке, по виду рабочий. — У нас революция. Ре-во-лю-ция! Нельзя шпацирен по улицам…

— Revolution? Yes, yes… But…[8] — они предупредительно заулыбались и продолжали что-то бубнить о своем представительстве.

Я прошел до угла Поварской и, размахивая пропуском, под треск выстрелов, вновь захлопавших, как длинные бичи пастухов, стал кричать каким-то двум людям с винтовками и в штатском, стоящим на углу Скарятинского переулка.

— Чего ты? — ответили оттуда.

— С пропуском… — махнул я бумажкой.

— Обожди.

Потом один из них скрылся за углом. Выстрелы прекратились.

— Переходи! — крикнул мне человек с ружьем, и, когда я перебежал к нему через улицу, он придвинул меня сильной рукой вплотную к стене:

— Стой так, а то убьют.

И, взяв у меня пропуск, внимательно посмотрел его.

— Куда идешь? — спросил он.

— В Скатертный, — ответил я, решив зайти к жившей в нескольких шагах отсюда артистической семье Кригер.

Он пропустил меня, и я, свернув в Скарятинский (ныне не существующий), всего в несколько шагов длиной переулок, увидал двух солдат с винтовками и стоявшего вместе с ними прежнего штатского с Поварской. Они молча пропустили меня, и тут же, повернув в Скатертный, я подошел к большому кооперативному дому, принадлежавшему редким в Москве собственникам квартир, в одной из которых жил артист театра Корша В. А. Кригер со своей дочерью — балериной Большого театра. У дома не было ворот, и охрана стояла на больших поленницах дров, сложенных стеной с проходом посередине.

У Кригеров поразились тому, что я прошел через Поварскую, где идут бои, но никто из них, так же как и я сам, не ориентировался в обстановке. Мы только знали, что на Кудринской площади стоят орудия большевиков, с постами которых я встретился на Поварской, а на Арбатской площади расположились юнкера. Мои друзья решили никуда меня не отпускать, считая, что я чудом уцелел, тем более что уже начинало смеркаться. Но я должен был возвратиться домой.

Едва выйдя в Скарятинский переулок, я невольно вздрогнул, заметив какую-то маленькую черную фигурку, прижавшуюся к наглухо запертой деревянной калитке.

— Дяденька… — жалобно прозвучал детский голос, и я увидел мальчика в черной шинели реалиста.

— Что ты тут делаешь? — изумился я.

— Я в гости ходил и боюсь дальше идти.

— Нашел время по гостям ходить! — сорвал я на нем свой испуг, позабыв, что сам я только что был в гостях.

Я взял мальчишку за руку, и мы двинулись к Поварской. Навстречу нам шли те же самые два солдата с винтовками, которых я видел недавно, направляясь в Скатертный.

Я помахал им пропуском и крикнул, что иду обратно на Арбат. Они приближались. Расстояние между нами было в несколько шагов. Вдруг солдаты вскинули винтовки к плечу, перед моими глазами что-то сверкнуло, и мне показалось, что меня с маху ударили молотками в уши.

Они выстрелили. В полсекунды мы повернулись и во вторую половину секунды были уже за углом Скатертного.

Совсем рядом оглушительно треснули винтовочные выстрелы, и угловая водосточная труба звякнула, пробитая пулями. Мы бросились бежать к спасительной поленнице, проход в которой уже был завален дровами. Высоко на дровах стояла домовая охрана, кричавшая нам: «Скорей! Скорей!» Нам протянули руки и втащили обоих наверх. Вдоль переулка раскатисто гремели выстрелы. Я оглянулся и увидал тех же двух солдат, стрелявших на ходу. Темнело. Мы поднялись в квартиру Кригеров.

Отсюда, с пятого этажа, было видно, как от пушечного обстрела на Тверском бульваре запылал огромный дом, где, между прочим, жила знаменитая московская портниха Ламанова. Впоследствии рассказывали, как режиссер Неволин, тоже снимавший здесь квартиру, метался во время пожара по комнатам, не зная, что спасать, и, наконец, выдвинув ящик письменного стола и выхватив оттуда коробку спичек и полис на страховку квартиры от пожара, бросился к выходу на лестницу.

Пожар нам был хорошо виден. Мы смотрели, как горела исполинским факелом одна из башен этого дома, как она наклонилась и рухнула, как рванулся вверх огромный столб пламени. Пушки ударили сильней, громче захлопали винтовочные выстрелы.

Резкий и длинный звонок в передней резанул по напряженным нервам. Все будто приросли к полу. С той же властностью и настойчивостью звонок повторился. Кто-то прошел в переднюю и открыл дверь. За нею никого не было. Что-то неприятно коснулось души. У всех в глазах было непонимающее тоскливое выражение. Тишина дрогнула от нового сильного звона. Я прошел в переднюю и открыл дверь. За нею никого не было.

Я вернулся в комнату. Викторина Кригер стояла бледная у стены, покачиваясь на каблуках, и незаметно для себя нажимая спиной кнопку звонка для прислуги…

«Мистика» на пятом этаже рассеялась. Но внизу на улицах самым реальным образом вершились неповторимые события. Отряды большевиков продвигались к центральным артериям города, штурмовали телефонную станцию в Милютинском переулке, подступали к Кремлю…

Оставив мальчика в квартире, я вновь вышел во двор и остановился у поленниц. Посередине мостовой, устланной воздушным покровом недавно выпавшего снега, шагал человек с папкой под мышкой. Он высоко поднимал ноги, обутые поверх сапог в фетровые «чулки». Я спросил его, куда он идет.

— В милицию. Прописывать, — ответил он равнодушным голосом.

Это было смешнее, чем тревожные звонки в кригеровской квартире. Я присоединился к нему.

Едва мы свернули в Ржевский переулок, как с двух противоположных тротуаров от стен отделились черные фигуры и, нацелив на нас винтовки, закричали:

— Руки вверх! Подходи один налево, один направо!

Мы подчинились, и фигура приткнула острие штыка к моей груди:

— Кто такие?

Я объяснил и добавил:

— Хорошо, что вы хоть штыком в пальто тычете, а вот ваши товарищи в соседнем переулке прямо в упор стреляют…

— Какие товарищи? Где?

— В Скарятинском…

— Чудак! Какие же это товарищи! Там большевики.

— А вы кто? — спросил я.

— Мы юнкера.

Тут мне стало ясно, почему солдаты стреляли в меня.

На юнкерах поверх защитных гимнастерок и брюк были надеты черные штатские пальто с каракулевым воротником и шапки «пирожком» из того же меха. Я был одет точно так же… Понятно, что солдаты приняли меня за юнкера, прошедшего через посты большевиков и теперь пробирающегося с какой-то целью обратно.

— Куда вы идете? — спросил юнкер.

— Домой на Арбат.

— Сейчас большевики ведут пулеметный огонь с Кудринки вдоль Поварской. Как замолкнет стрельба, сигайте через улицу на ту сторону.

Кажется, что, когда наступила тишина, я в два шага перемахнул через Поварскую. Перемахнул, не сознавая, что пронесся между двух миров, расколовших отныне на две части земной шар.

На углу стояло много юнкеров. Они обступили меня. Узнав, что я иду на Арбат, один из них сказал мне:

— Если пойдете налево, дойдете. Только не забудьте выйти на Арбат первым налево Годеиновским переулком. Если пойдете прямо, там неизвестность. Утром район был в наших руках, а сейчас мы ничего не знаем. Пойдете направо, попадете в расположение большевиков.

«Как в сказке», — подумал я и повторил:

— Мне нужно на Арбат.

— Тогда идите налево, но не забудьте свернуть в первый переулок, в Годеиновский.

Ко мне подошел безусый юнкер.

— Вы идете на Арбат, — сказал он, — у меня в Спасо-Песковском переулке живет невеста. — Спазм сжал ему горло и изменил голос: — Она три дня ничего не знает обо мне и, может, думает, что я убит. Прошу вас, отнесите ей эту маленькую записку. Тут только несколько слов, что я жив…

Я сказал, что в такое тревожное время очень трудно проникнуть в чужие дома, но он настойчиво просил, я взял записку и вошел в темноту, все время думая о том, чтобы разглядеть поворот в Годеиновский переулок.

«Не забыть свернуть в Годеиновский…» — сверлила мысль, сформировавшаяся в беззвучные слова. Вдруг в тишине тревожно раздался приближающийся цокот копыт, пробивавших легкий покров снега на булыжнике. Кто-то ехал верхом. Я остановился и нагнулся, выгребая снег из калоши. Очевидно, верховой резко осадил лошадь, потому что она прогремела подковами, заскользившими по мостовой.

— Кто идет? — прозвучал голос, в котором слышался испуг.

Я ответил. Лошадь осторожно двинулась вперед, и я разглядел седока в студенческой шинели и с повязкой Красного Креста на рукаве. Он подъехал ко мне.

— Чего вы людей пугаете? — сказал я.

— Я сам испугался. Мне показалось, что вы припали на колено и целитесь в меня из ружья…

— Я поправлял калошу.

— Мне надо выйти Годеиновским переулком на Арбат, — нарушил я неловкое молчание.

— Так вы же прошли Годеиновский! Идите назад!

Я проглядел в темноте поворот. Возвратившись и войдя в переулок, я увидал вдали невероятную картину: Арбат светился каким-то розовым светом, необыкновенным для той темноты на улицах, к которой мы привыкли за эти дни.

На углу Арбата я наткнулся на группу солдат, сидевших вокруг костра, а в мое пальто снова уткнулся штык одного из стоявших. Но я все смотрел на электрические фонари, горевшие по всему Арбату. Потом разглядел две красные нашивки углом и череп на рукавах солдатских шинелей.

— Вы кто? — спросил я.

— Ударный батальон. Сегодня прибыли из Петрограда. По всему Арбату стоим.

— Мне нужно пройти к своему дому. Я болен.

Действительно, я едва держался на ногах.

— Ступайте. Только на каждом углу вас опять будут останавливать. Да как бы не подстрелили.

— Дайте мне сопровождающего.

Старший подозвал молодого солдата, и тот довел меня до ворот нашего дома. Поблагодарив его, я дал ему какую-то денежную бумажку и попросил занести по адресу врученную мне записку.

Посреди нашего двора на снегу чернело что-то продолговатое. Подойдя ближе, я увидал открытый гроб. Ветер шевелил белую косынку сестры милосердия, и снежные пушинки не таяли на ее лице.

Все дни, пока шли бои, продолжал стоять во дворе гроб. На улицах Москвы, где шла битва за жизнь, носилась смерть, но хоронить людей было невозможно.

Я узнал, что все павшие борцы и случайно убитые на улицах отвезены в морг университета на Моховой. На другой день я пошел туда. Стрельба стихла. На тротуарах местами лежал слой толченого кирпича, и в домах краснели пробоины от снарядов.

В Анатомическом театре университета убитые лежали на мраморных скамьях обнаженными. У юноши с необыкновенно красивыми чертами лица чернела во лбу ровная круглая точка. Широко раскинув руки и ноги лежал богатырь с такой же точкой между бровей. Их было много, погибших борцов Октябрьской революции, сражавшихся на стороне большевиков. Я обошел все скамьи и, снова вернувшись к юноше и богатырю, долго простоял около них. На улицах было совсем тихо. Говорили, что во избежание дальнейшего кровопролития заключено перемирие между Военно-революционным комитетом большевиков, одержавшим повсюду победу, и полковником Рябцевым, командующим силами Временного правительства, уже арестованного в Петрограде. Наутро я снова пошел в морг.

Павшие борцы по-прежнему лежали там, но уже одетые и уложенные в гробы. Кто-то из служителей наивно перестарался: на всех убитых бумажные церковные венчики обрамляли лоб. В сложенных на груди руках белели «паспорта», которые вкладывают покойникам при отпевании. Венчик прикрыл круглую точку на лбу юноши и еще более оттенил своей белизной темное отверстие между бровей богатыря.

Все эти дни я искал в самом себе что-то неосознанное, неведомое, но существующее и страшно нужное… Мы были политическими несмышленышами, но общение с Аванесовым приоткрыло мне глаза, заставило иначе воспринимать происходящее вокруг, и я ощущал какое-то смятение оттого, что из-за болезненного состояния и личных тревог оказался в стороне от событий.

Штаб Красной гвардии разместился в занятом большевиками здании Александровского военного училища.

«После драки кулаками не машут», — подумал я, но пошел в штаб, так как слыхал, что запись в Красную гвардию продолжается.

На Арбате я догнал быстро шагавшего мужчину в мягкой испанской шляпе, из-под широких полей которой на его плечи ниспадали светлые локоны. На нем была развевающаяся от движения и ветра просторная накидка, один конец которой он живописно забросил на плечо, подобно плащу римлянина.

Это был давно знакомый мне итальянский поэт-социалист, про которого говорили, что он все эти дни сражался на улицах Москвы. Я спросил его о положении дел в штабе. Оказалось, что он идет туда же.

— Я вам помочь… — сказал он на ломаном русском языке, и действительно, в штабе Красной гвардии, где лихорадочно кипела жизнь и беспрерывно двигались людские потоки, он стремительно провел меня в одну из комнат, переговорил с кем-то, затем снова перекинул полу своей накидки через плечо и, наклонившись над столом, быстро написал рекомендацию, после чего с меня сняли подробный опрос, записывая все сведения в книгу с двумя отрывными полосками.

Одну из полосок вручили мне, и я увидал, что это было удостоверение на бланке штаба Красной гвардии, предоставлявшее мне право на ношение оружия.

— А где я могу получить оружие? — спросил я.

— Сейчас оружия в штабе нет, но вы внесены в наши списки и в нужное время будете вызваны в штаб. Тогда получите и оружие. Если имеете собственное — можете носить.

Поэт, приветственно махая мне рукой, уже несся по комнате на крыльях своей накидки к выходу.

«Да. Видно, так и есть — «после драки кулаками не машут», — думал я, пересекая Арбатскую площадь и направляясь к Поварской, где несколько дней назад на мою долю выпало столько треволнений из-за моего опасного одеяния. Я прошел в Трубниковский переулок, косясь направо, на водосточную трубу в Скарятинском, пробитую пулями. Три года эта угловая труба еще выливала дождевые воды на московскую мостовую, ржавея и зияя черными отверстиями, через которые пролетела моя смерть, и лишь в двадцатом году, когда Москва прихорашивалась к майскому празднику, трубу эту, уже давно потерявшую нижнее колено с раструбом, сменили на новую, весело блестевшую зеленой краской.

А жизнь начиналась, вступала в свои права, дымила трубами, хлопала дверьми магазинов, звякала трамвайными звонками, пугала какими-то сразу появившимися красными вывесками с новыми непонятными многим словами — такими, как «Клуб имени III Интернационала…». Это была новая жизнь. Двери хлопали, звонки звякали, трубы дымили, как писал Маяковский, «уже при социализме»…

В Москве вышел размером в четверть листа первый номер газеты Советов рабочих депутатов, в котором был объявлен состав новых руководителей жизни города — членов партии большевиков.

В. Д. Тихомиров («Карнавал»).

Вячеслав Свобода («Эвника и Петроний»).

Асаф Мессерер («Эсмеральда»).

И. И. Шнейдер.

Вилли Ферреро.

Наташа Труханова («Королева бриллиантов»).

Лина Кавальери.

Вера Холодная.

Макс Линдер.

А. Н. Вертинский.

И. Г. Ильсаров.

Мария д’Арто.

Татьяна Бах.

В. Н. Афанасьев.

А. Д. Вяльцева.

Эльза Крюгер («Королева танго»).

Еще лежала на панелях насыпанная орудийным обстрелом кирпичная пудра с бурыми пятнами запекшейся крови, и потому в списке назначений странными казались слова — «Комиссаром театров тов. Е. К. Малиновская». Никому в театральном мире Москвы не была знакома эта фамилия. Но во все последующие годы трудно было себе представить бывшую контору московских императорских театров и все академические театры Москвы без знакомой фигуры Елены Константиновны Малиновской, заботливого, чуткого, культурного и властного человека, которого оценили и полюбили московские работники искусств.

Иначе вели себя враждебные элементы среди публики, заполнившей зрительные залы театров в первые же дни после их открытия. Лишь только начинала угасать огромная хрустальная люстра в зале Большого театра, как чьи-то злобные голоса, обладатели которых старались остаться в темноте незамеченными, изрыгали выкрики по адресу Малиновской, сидевшей в большой центральной, когда-то царской ложе, ныне принадлежавшей дирекции театра:

— Кто там засел в царской ложе?

— Кто это туда забрался?

Несколько раз уголовные элементы, пользуясь начавшимся волнением в публике, ничего не понимавшей и начинавшей тревожно вставать со своих мест, сеяли панику, выкрикивая страшное в театре слово:

— Пожар!

Начиналась настоящая паника, давка в узких проходах партера, сразу забитых толпами, стремившимися к спасительным выходам. Но вот в зал давался свет, кто-нибудь вскакивал ногами на кресло и, надрывая голосовые связки, кричал:

— Спокойно! Никакого пожара нет! Садитесь на свои места!

Но карманники уже успевали сделать свое дело. Зато после спектакля публике приходилось часа полтора оставаться в зале и в гардеробе, так как у выходных дверей на улицу шла тщательная проверка документов и производилось выдавливание и злонамеренных и уголовных элементов.

Первым после революции директором московского Малого театра был назначен Александр Иванович Сумбатов-Южин, один из старейших и замечательных актеров Малого театра, являвшийся и талантливым драматургом. Молодая Советская власть, выдвигая Южина на этот ответственный пост, как передового деятеля искусства, всегда боровшегося за театр реалистический и считавшего театр общественной трибуной, оставила без внимания княжеский титул Южина, что удивило многих, хотя сам он давно уже не нуждался в этом титуле не прибавлявшем ничего к блеску славного имени актера и драматурга.

Московский Совет рабочих депутатов взял в свое ведение театр бывшей оперы Зимина. Когда кто-то принес эту «сенсацию» в ночную редакцию «Новостей сезона», владелец газеты Кугульский, брызжа слюной, выходил из себя, доказывая, что «этого не может быть»!

— Совет рабочих депутатов занимается государственными и политическими делами и никогда не станет заниматься искусством, — кричал он, перекатывая во рту слюну, давясь ею и обнаруживая свою политическую близорукость. Но и нам это сообщение казалось невероятным.

Однако оно оказалось верным.

В театре шли оперные и балетные спектакли. Революция впустила под сень своих сводов русский балет, возникший при крепостничестве под крылом царизма.

«Каким творческим па вспорхнет Терпсихора перед революцией?» — думалось многим из нас.

2

Дипломатическое досье. — Г. В. Чичерин. — «Консульство на Таити». — Разговор по телефону с В. И. Лениным. — Нота кардинала Гаспари. — Через 20 лет в Свердловске. — Дипломат ленинской школы.

В те первые послеоктябрьские годы об «освоении советской темы» искусством, конечно, еще и не было никаких разговоров, но ряд видов искусства довольно скоро откликнулся, если не созвучными дням темами, то во всяком случае — творчеством революционным и героическим. Только балет оставался на прежних архаических позициях, сохраняя всю рутинность и обветшалость в постановках даже гениальных по музыке балетов Чайковского. И значительно позднее, в 1919-м, 20-м и 22-м годах балет пришел только к возобновлению сначала «Щелкунчика» Чайковского, затем «Петрушки» Стравинского, к которому был добавлен дивертисмент на музыку импрессионистов Дебюсси и Равеля, и, наконец, «Эсмеральды».

Тогда я еще только начинал смутно разбираться в этом, но работа в искусстве стала мало удовлетворять меня, а газетная работа в хиреющих, но продолжавших выходить в свет «Новостях сезона» и «Театре» — и тем более. В новых же газетах в первое время театральному отделу отводилось или совсем малое место, или не уделялось никакого.

Все это привело меня к новым решениям. На моем жизненном пути засверкали иные огни, застучали переводимые стрелки, блеснули убегающие в другом направлении рельсы, и жизнь покатилась по ним…

Когда Советское правительство переехало из Петрограда в Москву, я отправился в отдел печати Народного комиссариата по иностранным делам и предложил свои услуги. Меня приняли рядовым сотрудником, но через две недели я был назначен заведующим секцией русской прессы.

Деятельность наркомата находилась в то время в самой начальной стадии. Из зарубежных стран новую Россию признал один только Афганистан, и потому отдел печати выполнял пока только часть свойственных ему многообразных функций. Отдел занимался главным образом классификацией сообщений и телеграмм, опубликованных в газетах, приходящих со всех концов страны, а также в иностранной прессе, поступавшей из-за границы весьма скудно. Все сообщения вырезались и наклеивались в определенном порядке на листы простой писчей бумаги, и из них составлялись так называемые дипломатические досье. Но настоящего порядка в досье еще не было, и, когда в отдел поступало задание — подобрать сведения по тому или иному вопросу, аппарат, состоявший в большинстве из молодых девушек, терялся в массе плохо изученного материала.

Спустя некоторое время в отдел пришло новое руководство, и я принял участие в разработке усовершенствованной классификации. Большой хитрости в ней не было, но она сразу позволила установить четкость в работе, и из РОСТа и петроградских учреждений к нам специально приезжали товарищи, чтобы ознакомиться с рационализацией.

Вскоре я получил новое назначение. Моя должность именовалась чрезвычайно громко: заведующий подотделом внешней политики и дипломатических досье отдела печати Наркоминдела. С утра я садился в своем кабинете за разбор огромной кипы свежих газет. Чтобы не было простоев в работе целого подотдела, требовалось чрезвычайно быстро их размечать. Но я изучил классификацию еще в процессе «наладки», она удобно расположилась в моей памяти, и мне уже не нужно было заглядывать в таблицы. Все происходившее на земном шаре было строго распределено по соответствующим разделам.

Больше всех пользовался дипломатическими досье народный комиссар по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин: они были необходимы ему и для составления нот, и для подготовки докладов о международном положении и внешней политики Советской России на съездах Советов, и для других целей. Конечно, Чичерин редко требовал досье к себе, иногда он приходил покопаться в них сам, а обычно поручал кому-либо из сотрудников составить на основе досье меморандум по той или иной проблеме. Получал такие задания и я.

Георгий Васильевич, человек небольшого роста, с рыжеватыми волосами, острой маленькой бородкой, ходил в грубом верблюжьем свитере, поверх которого были надеты черный жилет и невзрачный пиджачок. Он был очень прост в обращении с людьми, внимателен к ним, но в своих требованиях точен, а сам обладал необычайной трудоспособностью. Работал он с двенадцати часов дня до пяти-шести утра, когда, наконец, уходил спать. Поэтому у него всегда были красные, воспаленные от бессонницы глаза. Ночами работало и большинство отделов. Недаром МОГЭС регулярно присылал в Наркоминдел «ноты» о перерасходе электроэнергии, указывая, что в наркомате, очевидно, пользуются запрещенными нагревательными приборами, хотя их у нас не было и в помине.

Чичерин не любил дожидаться, когда к нему поступит затребованный через секретаря материал, а сам быстрой походкой направлялся в отделы за нужными справками. Он с головой уходил в работу, выключая все происходящее вокруг, и ничто тогда не могло оторвать его от стопки бумаги, которую он исписывал своим торопливым почерком.

На этой почве с ним иной раз происходили курьезные недоразумения.

Как-то один из его молодых секретарей, недавно женившийся и живший со своей юной женой где-то в Дорогомилове, глубокой ночью был внезапно разбужен телефонным звонком. Говорил Чичерин. Нарком просил секретаря зайти к нему. Городской транспорт Москвы и днем-то работал, что называется, еле-еле душа в теле, а ночью его вообще не существовало. К тому же неубиравшийся с тротуаров снег образовал на них целые отроги Гималаев и Кордильеров, и люди ходили больше по мостовым.

Секретарь полтора часа пробирался по распустившемуся к весне снеговому покрову мостовой, глубоким холодным лужам, наконец, мокрый, усталый, но довольный подошел к красноармейцу, стоявшему у дверей Чичерина, и, отряхиваясь, вошел в ярко освещенный кабинет.

Георгий Васильевич писал. На секунду подняв голову, он, не отрываясь от работы, взял левой рукой какую-то бумагу, лежавшую на его столе, и протянул ее секретарю со словами:

— Положите, пожалуйста, это на место, обратно в шкаф.

Когда секретарь исполнил просьбу наркома и остановился у его стола в выжидательной позе, Чичерин, вновь на секунду подняв голову, сказал:

— Благодарю вас. Больше ничего не нужно.

Изумленный секретарь вышел. А дело объяснилось очень просто: нарком, отложив использованный документ, поднял телефонную трубку и, взглянув в список, назвал номер телефона своего секретаря, думая, что звонит ему в соседнюю комнату Наркоминдела.

В другом подобном случае я отделался легче, но это принесло испуг и волнение моей матери. Телефон у меня дома на Арбате не работал, и, бывая в перерывах, а иногда и вечерами у родных, живших в центре города, поблизости от Наркоминдела, я дал в список и их номер телефона. Однажды утром, позвонив с работы к родным, я услышал встревоженный голос матери. Она сообщала, что поздней ночью меня вызывал зачем-то по телефону «сам Чичерин».

— Что случилось? — волновалась она.

Зная историю с секретарем-молодоженом, я сразу понял, «что случилось», и успокоил ее, но оказалось, что она после ночного звонка не заснула от беспокойства до самого утра.

Иногда часа в два ночи Чичерин стеснительно спрашивал кого-либо из секретарей:

— Нельзя ли устроить что-нибудь позавтракать?

Питался он наравне со всеми нами, в столовой Наркоминдела, под которую был отведен большой зал бывшего ресторана «Метрополь». В меню преобладала чечевица, которая иногда вдруг почему-то перемежалась с индейкой, тогда как и курица в Москве являлась в те времена экзотической птицей.

Сам наркомат также помещался в гостинице «Метрополь», занимал все квартиры от первого и до самого верхнего этажа в той части здания, которая примыкает к белой стене Китай-города.

Помню такое происшествие. Одна из машинисток подотдела попросила у меня разрешения остаться на ночь для сверхурочной работы с тем, чтобы поспать потом до начала занятий на диване в моем кабинете. Подотдел располагался в квартире этажом выше кабинета, секретариата и приемной наркома. Утром машинистка встревоженно сообщила мне, что, когда, окончив переписку, она прилегла на диване, ее разбудил звонок в передней. Накинув пальто, она вышла и открыла дверь. Перед ней стоял Чичерин в своем верблюжьем свитере и черном жилете без пиджака.

— Товарищ Шнейдер здесь? — спросил он.

— Нет. Его нет…

— Ах, ушел?

— Он давно ушел, еще днем…

— А сейчас сколько времени? — спросил Чичерин и, узнав, что уже пять часов утра, смущенно извинился и ушел.

Толкнув однажды вертящуюся дверь «Метрополя», через вестибюль которого мы проходили в столовую, я увидел Чичерина, сидящего против двери. На коленях у него были разложены какие-то бумаги, в которых он правил что-то карандашом. Это были присланные из типографии гранки первого номера «Вестника Наркоминдела», в котором была помещена статья Чичерина о причинах первой мировой войны. (Помню, как все мы, молодые сотрудники, не читавшие еще трудов Ленина по этим вопросам, были поражены эрудицией нашего наркома.) Георгий Васильевич сделал мне знак присесть рядом и объяснял вносимые им поправки.

В минуты, когда он не был погружен в работу, я полушутя напоминал ему об одной своей просьбе — дать мне, когда нас признают, назначение консулом на Таити. И Чичерин, улыбаясь, отвечал:

— За вами, молодой товарищ, за вами!

А однажды добавил:

— Вы думаете, что Таити — это девственная экзотика с пальмами, под которыми сидят голые туземцы, едят бананы и запивают их кокосовым молоком? Это курорт! Европейский курорт, с огромными европейскими зданиями!

С работой в Наркоминделе связан незабываемый эпизод в моей жизни.

Я получил распоряжение не выдавать на руки иностранных газет, а для пользования ими создать читальню. Под читальню была отведена огромная комната, почти зал, примыкавшая к моему кабинету, занятая раньше рабочими столами сотрудников, а аппарат подотдела был переведен в соседние комнаты. В читальне остался висеть стенной телефон, на звонки которого подходила дежурная.

Я шел к себе, когда раздался звонок этого телефона. Не знаю, почему на этот раз я сам поднял трубку.

— Это читальня? — спросил мужской голос и, получив утвердительный ответ, снова спросил с легкой картавостью: — Что, французские газеты получены?

— Да, вчера.

— Пришлите их в Кремль.

Я объяснил, что есть распоряжение иностранные газеты на руки не выдавать, а предоставлять их для просмотра только в читальне.

С секунду говоривший помолчал. Потом повторил:

— Пришлите их в Кремль, — добавил: — Это Ленин говорит.

Тихо звякнула опущенная трубка.

Владимир Ильич произнес это не тоном безапелляционного приказа, в его словах не было даже намека на раздражение или снисходительность, напротив, он говорил очень мягко и даже с какими-то убеждающими нотками в голосе.

Я так и застыл у телефона с трубкой, в которой только что возник и растаял услышанный мною впервые в жизни голос Ленина…

Нечего и говорить, что французские газеты были немедленно отосланы.

Однажды я был срочно вызван к Чичерину. Он поручил мне представить материалы для ответа на ноту Ватикана. Министр иностранных дел папы римского кардинал Гаспари протестовал против «преследований священнослужителей в Советской России», против «национализации женщин», и, наконец, против того, что «женщин Казани отдали Красной гвардии»…

— Какая глупистика! — развел руками нарком. — Откуда они почерпнули такую нелепую информацию? В нашей печати постоянно и подробно сообщалось об изъятии церковных ценностей, а также о случаях злостного сокрытия их…

— В досье есть полный материал по этому вопросу, — подтвердил я.

— Составьте мне подробную сводку, — попросил Чичерин и продолжил: — Я не могу припомнить, но мне кажется, будто промелькнула когда-то в нашей прессе заметка или телеграмма о какой-то анекдотической «национализации женщин». Надо это найти. Что же касается «женщин Казани», то отвечать на такую гнусность было бы только оскорблением Красной Армии.

Перерыв досье, мы нашли заметку из одной газеты, где сообщалось, что какая-то анархистская группа в Балашовском уезде Саратовской губернии объявила «национализацию женщин».

Составив подробный меморандум по первому вопросу и коротенький по второму, я представил их наркому и был чрезвычайно горд, когда в ответной ноте Чичерина кардиналу Гаспари узнал некоторые свои абзацы.

Много лет спустя, в 1940 году, я летел из Челябинска в Москву через Свердловск, где предстояла пересадка на другой самолет. Случайная задержка вынудила меня пробыть до следующего утра в Свердловске. Гуляя по городу, я забрел в бывший «Ипатьевский дом» — последнее место жительства царской семьи, где разместился антирелигиозный музей. В одной из комнат, где экспонировались фотографии и подлинник вскрытых «святых мощей», груды тряпок, костей и еще каких-то далеко не священных предметов, я увидел под стеклом ноту кардинала Гаспари и памятную мне ответную ноту Чичерина. Я перечитал оба документа с таким чувством, как будто встретил старого знакомого, которого не видал много-много лет.

Спустя долгие годы мне опять привелось вспомнить о ноте кардинала Гаспари, когда судьба столкнула меня с бывшим папским нунцием всей Буковины, обладавшим по иронии судьбы внешностью злейшего врага католицизма — гугенота адмирала Колиньи.

Нунций папы римского лично знал кардинала Гаспари, которого он охарактеризовал как «человека маленького роста и большого юриста».

Я высказал удивление по поводу того, как «большой юрист» мог в свое время составить ноту, которую Чичерин очень точно назвал «глупистикой». Однако ответа не получил. «Адмирал Колиньи», поглаживая свою седую, клинышком, бородку, продолжал распространяться о блестящей юридической эрудиции кардинала…

Я забежал вперед. А в восемнадцатом году нота возмутила меня не только своим идиотизмом, но и тем, что я по своей тогдашней наивности все ждал совсем других дипломатических нот — с признанием Республики де-юре, или хотя бы де-факто, — нот, за которыми мне мерещилось в тропическом мареве консульство на Таити…

Однако Г. В. Чичерин окончательно развеял мои романтические представления о далеких экзотических островах. Когда появилась первая ласточка будущих признаний — предложение Антанты вступить в переговоры с Советским правительством, созвав для этого конференцию на Принцевых островах, это название тоже прозвучало романтически для таких дипломатических младенцев, как я.

Георгий Васильевич это отлично понял и как-то сказал:

— На Принцевы острова вывозят из Константинополя собак, которыми этот город особенно изобилует. Конечно, на этих островах есть большие культурные поселения, но выбор для конференции именно Принцевых островов сделан безусловно нарочито и должен, по мнению политиков Антанты, прозвучать как оскорбление.

В Наркоминделе я проработал недолго, но в моей памяти на всю жизнь остался этот большой человек. В молодые годы, находясь на службе в царском министерстве иностранных дел, Георгий Васильевич Чичерин, по рождению дворянин, еще в 1904 году примкнул к революционному движению и тогда же, избегая ареста, эмигрировал в Германию, где продолжал революционную деятельность и был близок с Карлом Либкнехтом. Октябрьская революция застала Чичерина в Лондоне, где он был заключен в тюрьму, но освобожден по настоянию Советского правительства. В 1918 году Георгий Васильевич возвратился на Родину, встав вскоре во главе Наркоминдела.

В тяжелый для молодой Советской республики момент, когда по вине Троцкого были сорваны переговоры в Бресте, Владимир Ильич Ленин настоял на создании новой делегации, в которую вошел Г. В. Чичерин. Брестский мир был подписан, Республика Советов вышла из войны и смогла приступить к социалистическому строительству, к созданию Красной Армии и укреплению государства.

В апреле 1922 года на международной Генуэзской конференции глава советской делегации Г. В. Чичерин по поручению В. И. Ленина выдвинул принцип мирного сосуществования стран социализма и стран капитализма и предложил осуществить всеобщее разоружение государств. Тогда же в Рапалло, под Генуей, Чичериным был заключен советско-германский договор, основанный на принципах мирного сосуществования. Возглавлял Чичерин советскую делегацию и на конференции в Лозанне.

Руководя советской внешней политикой, Г. В. Чичерин стойко проводил ленинские принципы.

Выдающийся государственный деятель, виднейший дипломат ленинской школы, человек большого ума и личного обаяния, Георгий Васильевич Чичерин навсегда вошел в историю Советского государства, навсегда остался в сердцах знавших его людей. Умер он в 1936 году.

3

Вольный театр. — «Золотой король». — Экзамен Асафа Мессерера. — А. В. Луначарский. — Фракция беспартийных. — Первые выборы в Моссовет. — Статья наркома. — Встреча с А. К. Глазуновым.

В Москве образовался Вольный театр с режиссером Б. С. Неволиным во главе. В театре комплектовались две труппы — драматическая и балетная, так как в репертуаре предполагались постановки старинных мелодрам, в которые хорошо вплетаются хореографические узоры. Кроме того, балетная труппа должна была давать и самостоятельные спектакли.

В это время я читал лекции по истории и эстетике танца в балетной школе В. И. Мосоловой и, получив предложение Вольного театра взять на себя руководство и режиссуру в балетной труппе, включил в нее много молодежи из этой школы. Балетмейстером был приглашен А. А. Горский.

Первой постановкой драматической труппы была старая французская мелодрама «Две сиротки», а для балетной труппы было решено поставить совсем новый одноактный балет, объявив конкурс на его либретто. Искусство балета все еще покоилось в своих архаических формах, никак не откликаясь на переживаемые революционные дни созвучной тематикой, а тут вдруг кто-то вздумал сразу разрешить репертуарную проблему, объявив для представляемых на конкурс либретто балета тему — «Труд и капитал»…

Когда нам, желавшим принять участие в конкурсе, стала известна тема, я вернулся домой обескураженный. Величественная тема никак не укладывалась в рамки балетной драматургии…

— Легче инсценировать правила для абонентов, напечатанные в телефонной книжке… — говорил я себе. Но ночью тема, от которой горел мозг, вдруг предстала передо мной в раме оформленного красочного спектакля, с реально видимыми персонажами, с мрачной завязкой и пронизанной светом и радостью развязкой, словом, я увидал всю эту хореографическую картину решенной в плане символики и тут же названной мною: «Золотой король».

Я уже не мог уснуть, встал и, сев за стол, закончил в эту ночь либретто «Золотого короля», написанного почему-то белыми стихами. Наутро я переписал его и сдал в комиссию конкурса, где оно неожиданно для меня получило первую премию.

В здании Московского комитета партии большевиков в Леонтьевском переулке произошел предательский взрыв, и комитет переехал в бывшее помещение Литературно-художественного кружка на Большой Дмитровке, предоставленное до этого Вольному театру, руководителям которого было уже не до конкурса балетных либретто. Надо было срочно подыскивать новое помещение и перенести туда все подготовительные работы по постановке «Двух сироток».

Театру отвели здание кинематографа «Колизей» на Чистых прудах, и работа закипела, но о постановке «Золотого короля» никто, конечно, и не думал. Балетная труппа репетировала в своем помещении в зале школы Мосоловой, занимавшей днем фойе бывшего театра Незлобина на Театральной площади.

Человек тридцать балетной молодежи разучивали «Фарандолу», которую ставил А. А. Горский и которая была довольно эффектно включена в мелодраму путем «чистой перемены»: в одно мгновение «вырубался» весь свет, мрачная декорация уличных трущоб Парижа взлетала под колосники, на ее место так же молниеносно опускался дворцовый зал, пятнадцать пар танцующих в две секунды занимали свои места, вспыхивали многосвечные дворцовые люстры, вздымались звуки оркестра, и, открывая бал, двигались в «Фарандоле» танцующие пары. Однажды во время репетиции в школе Мосоловой туда пришли два мальчика, которые хотели переговорить со мной. Один из них, очень маленького роста, с короткими и светлыми курчавыми волосами, был одет в куртку и брюки гимназического покроя, но почему-то коричневого цвета и без ременного пояса. Другой, повыше ростом, был в серой форме гимназиста, хотя гимназий уже не существовало. Оба имели желание поступить в балетную труппу и непременно вместе, как неразлучные друзья.

Я спросил, учились ли они до этого в какой-нибудь балетной школе.

— Нет, — ответил маленький, и по лицу его я увидел, что он соврал.

— У Мордкина… — одновременно с ним выпалил тот, что постарше.

— Долго? — спросил я.

— Мало… — ответил маленький.

— Год! — одновременно с ним бухнул второй, и оба покраснели.

Горский, приостановивший репетицию «Фарандолы», поглядывал на них с любопытством.

Я попросил Александра Алексеевича поставить мальчиков для испытания в ряды разучивающих довольно несложную «Фарандолу». По росту маленького поставили рядом с такой же «дамой» в одну из первых пар, танцевавших в несколько рядов. Он сразу, уверенно, с галантностью, хорошей осанкой и грациозностью, повел свою партнершу.

Мы были удивлены. Значительно хуже было со вторым претендентом, но ему тоже нельзя было отказать в известных способностях. Я принял обоих в труппу. Маленький делал быстрые успехи. Однажды, когда после драматического спектакля мы давали акт из балета «Тщетная предосторожность», с участием Викторины Кригер, он уже танцевал одним из четырех «кавалеров». Перед началом я подошел к нему и, видя его взволнованность оттого, что ему сейчас придется принять участие в «поддержке» такой известной балерины, сказал:

— У тебя все идет хорошо. Волноваться нечего, но запомни этот вечер навсегда. Это твой ответственный дебют. Ведь впервые танцуешь ты рядом с знаменитостью… — улыбнулся я.

— Я хотел просить вас разрешить мне станцевать в дивертисменте классическую вариацию, — улыбнулся он в ответ.

— Слишком много захотел сразу, — возразил я. — И как это без репетиции, без просмотра — и на публику! Нет, этого нельзя. Да и костюма все равно нет.

Он побледнел:

— Костюм у меня есть: черный бархатный колет и белое трико… Умоляю вас разрешить мне показать вам вариацию в антракте…

Невозможно было отказать этим просительно устремленным на меня глазам мальчика с тревожно вытянувшимся и застывшим лицом. В антракте, когда сцену очистили и пианист сел за рояль, я стал в углу у опущенного занавеса и дал знак дебютанту. Он показался на сцене, взлетев, как с трамплина, и будто повиснув на прыжке в воздухе.

Коротенькую «мужскую вариацию» не изобиловавшую какими-либо особыми техническими трудностями, он протанцевал так легко и спокойно, с такой редкой элевацией и грациозностью, что решать на этом экзамене мне было нечего.

«Вариация» была вставлена в дивертисмент.

Кто же знал, что годы спустя, когда германские «Цеппелины» сделают дружественный визит в столицу Англии одновременно с этим мальчиком, приехавшим туда на гастроли, одна из лондонских газет выйдет с крупно набранной строкой во всю первую страницу:

«ЦЕППЕЛИНЫ И МЕССЕРЕР ПАРЯТ НАД ЛОНДОНОМ!»

Так начал свой сценический путь один из лучших артистов современного балета, давно всеми признанный как блестящий танцовщик и незаурядный актер — Асаф Мессерер.

А летом после сезона Вольного театра, когда балетная труппа перешла в ведение Художественного отдела Московского уездного Совета, Мессерер уже уверенно, но немного стесняясь своего мальчишеского облика и маленького роста, выступал в той же «Тщетной предосторожности» рядом с Гельцер, отщелкивал каблуками ведущую партию в моем одноактном испанском балете «Андалузский зной», танцевал «pas de deux» и играл роль несчастного возлюбленного в другом моем балете «Сказка Востока», который, как и первый, ставил А. А. Горский.

Анатолий Васильевич Луначарский возглавлял Народный комиссариат по просвещению, ведавший и всеми вопросами в области искусства, занимавшего огромное место в работе наркомата, что, может быть, являлось прямым результатом индивидуальной особенности самого наркома.

Мне приходилось в течение многих лет постоянно бывать в Наркомпросе, и в первые после революции годы я наблюдал, что среди массы посетителей представители искусства превалировали над работниками школ и вузов. Имя Луначарского встречалось мне еще в 1912 году, когда я не раз видал за его подписью корреспонденции из Парижа на страницах театрального журнала.

Сотни статей Луначарского по вопросам искусства и литературы, множество его публичных выступлений и докладов, открытые диспуты на тему «Есть ли бог?», где он жестоко разбивал протоиерея Введенского — будущего главу «живой церкви», пьесы Луначарского, в особенности нашумевшая «Медвежья свадьба» и одноименный кинофильм по его же сценарию, наконец, блестящее ораторское дарование — сделали его имя широко популярным, а театрам на периферии, как правило, присваивалось его имя.

Луначарский, с достоинством неся свой высокий пост народного комиссара, никогда не разыгрывал роль сановника.

Пройдя большой путь профессионального революционера и политического эмигранта, он и к 50 годам не утратил кипучести и энергии, переживая в эти годы расцвет не только своего живого ума, но и весну сердца, в котором большое место заняла будущая неизменная спутница его жизни — артистка Малого театра Н. А. Розенель, известная в дальнейшем по исполнению ею центральной роли графини Юльки в кинофильме «Медвежья свадьба».

Очень выдержанный, обладавший внутренним тактом, Луначарский терпеливо выслушивал в своем наркомпросовском кабинете (сначала у Сретенских ворот, а затем — на Чистых прудах) множество обращавшихся к нему людей, деликатно прекращая обильное словоизвержение нужным решением. Только дважды я видел Луначарского в состоянии большого раздражения и вышедшим из себя: первый раз это было в зеленом кремлевском домике, видном из города и называемым домиком Иоанна Грозного, где Луначарский жил тогда еще со своей первой женой и маленьким сыном.

В Кремле у Луначарского я был несколько раз. Однажды я пришел, когда у Луначарского находились два иностранных журналиста. Я присел в сторонке. Вдруг через всю комнату, размахивая каким-то оружием, пронесся с диким воинственным кличем краснокожих индейцев маленький сын Луначарского — Тотошка, как он его называл. Гости любезно улыбнулись. Луначарский посмотрел на них извиняющимися и смущенными глазами и тоже постарался изобразить на своем лице улыбку.

«Вождь краснокожих» вновь промчался через комнату, но уже в обратном направлении. Луначарский побледнел. Гости сделали вид, что не обратили на это внимания. Дверь с треском ударилась об стену, раздался леденящий душу воинственный клич, и «вождь краснокожих» ворвался в комнату с явным намерением снять скальпы с бледнолицых иностранцев…

Луначарский, вскочив, схватил Тотошку в охапку и, выбросив его за дверь, захлопнул ее, после чего вернулся на свое место и, немного задыхаясь, продолжал прерванную на полуслове беседу.

Можно ли было тогда себе представить, что придут страшные годы фашистского нашествия и что этот боевой мальчик, которого Луначарский ласково называл Тотошкой, геройски погибнет в жестоком бою и имя его будет нанесено золотыми буквами на мраморную доску в Центральном доме литераторов среди имен других писателей, павших на фронтах Великой Отечественной войны?

В сентябре 1943 года в рядах черноморских моряков-десантников шел в первом броске на занятый немцами Новороссийск и лейтенант Анатолий Луначарский, талантливый молодой писатель. Командование не разрешило ему участвовать во втором, столь же опасном броске, но он высадился с десантом и был убит прямым попаданием снаряда.

Второй случай был в Наркомпросе. Кто-то из писателей вел с Луначарским беседу в его кабинете, когда в приемной поднял скандал один из посетителей, оскорблявший секретаря, шумевший и кричавший так громко, что не помогали обитые войлоком и клеенкой двери наркомовского кабинета, вдруг распахнутые Луначарским, появившимся с бледным и серьезным лицом на пороге…

Все смолкло. Но расходившийся хулиган не унимался. И тут сорвалась с петель дверца, за которой бушевал вулкан. Луначарский загремел голосом необычайной силы и тут же приказал вызвать милицию и арестовать буяна.

В своих выступлениях перед любой аудиторией Луначарский никогда не терялся, но никто не сказал бы, что большинство своих речей он произносил экспромтом, настолько они были ораторски искусно построены. В его речах всегда была огромная эрудиция, блеск красноречия и зажигательная экспрессия.

Только однажды я видел Луначарского растерявшимся перед аудиторией, но это смущение было вызвано не совсем обычным и несколько неожиданным фактором: Айседора Дункан имела пристрастие к собственным ораторским выступлениям перед публикой во время своих спектаклей или по окончании их. Во время перевода ее длинных речевых периодов, опираясь рукой на мое плечо и входя в азарт, она все чаще и все сильнее хлопала этой рукой по моему плечу, приговаривая:

— Sagen sie![9]

Несколько раз в эту переделку попадал Луначарский. На одном торжественном вечере в филиале Большого театра мы очутились на сцене все трое. Переводил Луначарский. Я попытался уйти, но Дункан крепко держала нас обоих за руки. Вдруг она жестом трибуна сбросила с себя красный плащ, обвивавший ее поверх туники, и накинула его на Луначарского, одетого в пиджачный костюм, никак не гармонировавший с этой яркой тканью, которой Дункан быстро задрапировала его, как плащом римлянина.

Луначарский смешался, умолк, затем попытался продолжить перевод и, наконец, неловко выпутавшись из цепкого шелка и шепнув мне: «Продолжите, пожалуйста…» — быстро исчез со сцены.

В те годы фракция большевиков — работников искусств насчитывала всего 18 человек, а остальная масса еще не была охвачена ни политическим воспитанием, ни единым руководством. Правда, уже существовала единая профессиональная организация, так как маленькие профсоюзы оркестровых музыкантов, артистов частного балета и другие влились в объединенный профсоюз работников искусств, но большинство этой творческой массы не было даже членами союза. Однако предстояли первые выборы в Московский Совет, и актив этой массы, старейшие артисты Большого и Малого театров — О. А. Правдин и В. В. Осипов, кинорежиссер В. В. Чайковский, театральные деятели В. И. Никулин (отец писателя Льва Никулина), П. П. Лучинин, Н. Ф. Балиев и многие другие — организовали фракцию беспартийных, избрав меня ее секретарем. Никаких политических задач фракция перед собой не ставила, да и вообще мы, руководители этой трехтысячной неорганизованной массы, смутно представляли себе какие бы то ни было цели и задачи. Собиралась фракция на заседания в театре «Летучая мышь», где ораторы, гордые сознанием пришедшей свободы собраний и слова, выступали один за другим, упиваясь своим красноречием и часто теряя в потоке слов первоначальную мысль и какой бы то ни было смысл своего выступления. Приходилось потом часами сидеть над протоколами заседаний, чтобы втиснуть эти рыхлые записи пустых речей в рамки каких-то кратких и осмысленных тезисов. Но на следующем заседании члены фракции радовались, как дети, слушая протокол со своими речами.

На первых выборах депутатов в Моссовет от работников искусств было выставлено 5 кандидатов, по одному делегату на каждые 500 человек избирателей. В списке стояли А. В. Луначарский, О. А. Правдин, В. В. Осипов, В. В. Чайковский и я.

В Большом театре было очень холодно; не только собравшиеся, но и мы, сидевшие в президиуме, который возглавлял А. В. Луначарский, были в шубах. На Луначарском была черная доха из какого-то собачьего или окрашенного волчьего меха. Согревая подбородок, он прятал в воротник аккуратно подстриженную бронзовую бородку и время от времени снимал золотое пенсне.

Голосовали сразу за весь список, но так как избирателей пришло всего 500 человек, то избран был один Луначарский.

На собрании, которое он вел как председатель, мы сидели рядом с ним за столом на авансцене, и я передал ему свернутое в трубку либретто «Золотого короля».

— Что это? — спросил он. — Материалы собрания?

— Нет. Совсем другое. Если у вас будет время, прочтите дома…

Он кивнул головой и сунул трубку в глубокий карман дохи. Недели через две ко мне ворвался толстый Элиров:

— Что же ты сидишь дома? Да еще так спокойно? — кричал он.

— А разве что случилось? — встревожился я.

— Случилось! Министр изящных искусств написал о нем статью, а он сидит себе дома! — выходил из себя красный и задыхающийся Элиров.

— Какой министр? О ком? Какую статью? — в свою очередь вышел из себя я.

— Луначарский! Министр изящных искусств и народный комиссар просвещения — это одно и то же! Написал о тебе! Статью о «Золотом короле»…

— Вот! — захлебнулся Элиров, потрясая сложенным номером органа Наркомпроса «Вестник театров».

Я развернул номер. Действительно, там была напечатана небольшая статья Луначарского «К вопросу о репертуаре», где говорилось и о «Золотом короле».

«…Третьей порадовавшей меня пьесой является либретто товарища Шнейдера под названием «Золотой король».

Это либретто переслано мною дирекции Большого театра, от которого я и жду ответа. Я не знаю, правильно ли рассчитывает тов. Шнейдер, что либретто полностью подходит под «Поэму экстаза» Скрябина, но само по себе оно превосходно. Тема его как нельзя более проста; это борьба трудящихся масс с золотым кумиром и победа над ним. Оно разработано ярко, живописно, в лучшем смысле этого слова, балетно и феерически.

Когда я представлял себе эти сменяющиеся сцены подавленного труда циклопического создания, которые могли бы дать повод для таких великолепных комбинаций напряженных человеческих тел и громадных углов, — постепенно складываются в монументальную постройку эти картины леса проклинающих рук, поднимающихся к золотому кумиру и в бессилии падающих, как плети, эти растлевающиеся и падающие тела, с другой стороны, вакханалия пиршества и разврата вокруг золотого идола, всю эту пляску тщеславия, чувственности, порока и самодовольства, а потом сцену крушения чудовищной золотой культуры в разъяренных волнах моря человеческих тел, уже выпрямившихся, ринувшихся на борьбу за свою свободу, и, наконец, светлый праздник труда с сияющим танцем девушек, юношей и детей. Зрелище, поставленное с настоящим режиссерским искусством, превратило бы этот балет в один из любимейших спектаклей нашего пролетариата, который как в Москве, так и в Петрограде сильно чувствует прелесть балета с его бросающимся в глаза мастерством, с его подкупающей грацией, с его ласкающей красотой.

Балет как спектакль для народа колоссально силен, но пока эта сила его влита в глупые мелодрамы и монотонные красивые па. Балет сам не сознает своей силы, не хочет ее сознать, он сам еще влачит на себе цепи недавнего рабства публики похотливой, извращенной. Хотелось бы думать, что удавшаяся попытка Шнейдера окрылит и музыкантов, и режиссеров, и декораторов, и самих балетных артистов и даст возможность Большому театру в ярком новом достижении дать нечто действительно соответствующее запросам героической эпохи, в которой старые театры, не отрицать этого нельзя, часто выделяются довольно-таки серым пятном»[10].

Я растерялся, не зная, что делать, и на первых порах постарался отделаться от Элирова, которого била дрожь, и от его советов. Я знал, что мое либретто — чистая символика, но не видел тогда в этом никакой порочности, не понимал еще схематизма в изображении революции, но все же удивлялся тому впечатлению, которое оно произвело на такого крупного политического деятеля, разносторонне образованного человека, видного публициста и талантливого драматурга, каким был Луначарский.

Несколько дней спустя я встретил Луначарского на лестнице, ведущей в бывшие царские комнаты Большого театра, занятые теперь дирекцией. Нарком познакомил меня со спускавшимся вместе с ним Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко, только недавно назначенным директором всех академических театров.

— Вот тот молодой автор балета, о котором я вам говорил, — сказал Луначарский и добавил, по-прежнему обращаясь к Немировичу-Данченко: — Я думаю, он не будет возражать, если музыку к балету возьмется писать Глазунов…

Через некоторое время мне вручили письмо Луначарского к Глазунову, и я рассчитывал вскоре выехать для свидания с композитором в Петроград, как вдруг узнал, что А. К. Глазунов приехал в Москву и остановился у каких-то своих родных на Арбатской площади, в снесенном теперь домике.

Я пошел к Глазунову днем. Мне не приходилось никогда до этого видеть великого композитора, но я смотрел на его лицо с крупными чертами и нависшими усами, как на давно знакомое, настолько оно запечатлелось по множеству хорошо известных портретов.

Я разговаривал с ним, а во всем существе моем дрожала и звучала столь близкая мне музыка «Раймонды» и «Времен года».

«Это он, этот человек, — думая я, — написал необычайные мелодии менестрелей, вариацию арфы, тему «белой дамы», всю музыку «Раймонды», переносящую нас в средневековье… Это он написал «Осень» — напоенную солнцем, мощную музыку «Вакханалии»…

— Я с удовольствием возьмусь за эту тему, — говорил Глазунов, — но не теперь. Сейчас мне будет это трудно. Я сам топлю свою печь и сам колю на воздухе дрова.

Он помолчал, разглаживая пухлыми пальцами письмо Луначарского и листки либретто.

— А вот летом, — заговорил он опять, — в своем садике я охотно возьмусь за эту вещь.

Я был счастлив. Мне почему-то казалось, что Глазунов откажется писать музыку.

Художественный совет Большого театра не раз заседал, разрабатывая постановку «Золотого короля», и В. А. Рябцев каждый раз неизменно сообщал мне об этом. Но сам я давно охладел к своему либретто и под влиянием чересчур бьющей в нем символики и под напором мысли о том, что персонажи свиты вполне найдут себе исполнительниц в замечательной труппе Большого театра, но все остальное, являющееся основным: тема труда и финальные танцы, — никогда не уложится в рамки балетной драматургии.

А заправилы балета тоже метались между двух огней: приказом наркома и новыми формами, требовавшими ломки традиций и канонов «классической школы». Я махнул рукой на «Золотого короля», а спустя время зашел в дирекцию к всесильной Е. К. Малиновской и попросил вернуть мне либретто. Она вскинула свою седеющую голову и внимательно посмотрела на меня.

— У нас есть приказ наркома о постановке этого балета, — простукала она, как на пишущей машинке, намеренно однотонным голосом.

— Мне думается, что эту постановку трудно будет осуществить силами балетной труппы, — сказал я.

Малиновская вспыхнула и насторожилась. Она уже страстно любила «свои театры» и не позволяла никому затрагивать их достоинства.

— Как это следует понимать? — процедила она.

— Я боюсь быть неверно понятым, — ответил я, — я люблю это искусство, высоко ценю московскую труппу. Но те формы, в каких живет сейчас балет, еще претерпят много изменений, чтобы приблизиться и к новым темам, и к новому зрителю.

— Вы должны будете дать расписку в том, что берете либретто по собственному желанию, — несколько мягче сказала она.

Я согласился. Она позвонила и дала указание принести либретто.

Чтобы нарушить наступившее молчание, я попытался продолжить свою мысль:

— Эту постановку надо осуществлять несколько иными силами, да и постановщика я сейчас не вижу. Есть, мне кажется, человек, которому была бы близка и по силам эта тема, но его нет здесь.

— Кто же это такой? — спросила Малиновская.

— Это — не «такой», а — «такая»: Айседора Дункан, — неожиданно для себя ответил я, представив себе те создаваемые Дункан новые образы, сведения о которых просачивались к нам из-за рубежа, и зная только понаслышке об исполнении Дункан 6-й симфонии Чайковского и о том, что она без предварительной подготовки танцевала на своем концерте в Нью-Йорке в тот вечер, когда пришла весть о революции в России, — «Славянский марш» Чайковского, создав в нем потрясающий образ.

4

Чайная роза. — Необыкновенный гонорар. — «Работа советских кумушек». — Юбилейная комиссия. — Жемчужное ожерелье. — Венера без рук. — «Выезд императрицы Евгении». — След Наполеона III. — Случай в Большом театре. — Высший хореографический совет. — А. А. Горский. — Буря на «Лебедином озере». — Толчок к творчеству. — Незабываемая встреча. — Красное и черное.

В теплую летнюю ночь Гельцер возвращалась в пролетке извозчика с концерта на Сокольническом кругу. Свернув с Мясницкой на Сретенский бульвар, извозчик не спеша пересек Большую Лубянку и тихо спускался по Рождественскому бульвару к дому, во втором этаже которого помещалась квартира Гельцер. Теплынь, запахи густой листвы деревьев, ритмичный цокот копыт по булыжнику и раскачиванье пролетки убаюкивали и навевали дремоту…

В руке Гельцер покачивалась на стебле чайная роза, источавшая тонкий и сладкий аромат. Войдя в комнаты, выглядевшие, как музей, в котором были собраны предметы старины и произведения искусства, Гельцер взяла бокал венецианского стекла с кружевом золотого рисунка, налила в него немного воды и опустила туда розу.

В этот период я работал с Гельцер по организации и проведению ее гастролей. Наутро предстоял отъезд в Тверь…

Из Твери мы вернулись через три дня. Войдя ранним утром в комнаты, Гельцер распахнула двери балкона, выходившего на бульвар, и в застоявшийся комнатный воздух потекла утренняя свежесть и прохлада. В зеркальной полировке столика красного дерева отражался венецианский бокал, над которым торчало что-то желто-бурое, засохшее и уродливое. Это было все, что осталось от чудесной чайной розы. На дне бокала желтело еще несколько капель воды…

Гельцер вздохнула, взяла бокал и, выйдя на балкон, стряхнула на пол балкона засохшую розу, которая, скользнув под решетку, упала на тротуар. Через минуту в передней затрещал звонок. Я открыл дверь и увидел какого-то человека, неплохо одетого и с кепкой в руке. За ним стоял участковый надзиратель милиции.

Человек с кепкой сразу стал кричать что-то непонятное о буржуазии и пролетариате, держа, как поднос, кепку пуговкой кверху. Милиционер останавливал его. Наконец что-то прояснилось:

— Нет! Не те времена теперь! — кричал человек, тыча своей кепкой. — Не позволим буржуазии выливать помои на головы пролетариата! Вот! — сунул он вперед абсолютно сухую кепку и положил на нее останки засохшей розы.

Мы объяснили ему этот криминальный, с его точки зрения, поступок Гельцер, хотя ни он сам, ни его кепка никак не пострадали. Милиционер, вежливо указав, что не следует ничего сбрасывать с балкона на улицу, хотел уже удалиться, но «потерпевший» потребовал составления протокола, и какое-то время спустя Гельцер вручили повестку о вызове в суд в качестве обвиняемой.

Из-за больной ноги Гельцер в эти дни лежала: назавтра предстоял ее концерт в «Аквариуме».

В суд пошел я. Это были первые годы работы советской юстиции, не обладавшей еще ни кадрами, ни систематизированным кодексом законов и загруженной массой судебных дел, гражданских и уголовных, во множестве возникавших при гигантской ломке всех прежних устоев и взаимоотношений. Тесное помещение народного суда было переполнено. Дела разбирал судья с серьезным лицом, резким голосом и такими же движениями рук, перебрасывавших и листавших тощие папки.

«Дело Гельцер» заняло несколько минут, ушедших на объяснения «потерпевшего» и мое, весьма коротко излагавшее фактические обстоятельства дела, после чего суд удалился на совещание. В перерыве знакомый адвокат крайне удивил меня, сказав, что надо ожидать очень суровою приговора, ссылаясь на то, что он хорошо знает установки и решения этого судьи.

С другой стороны, ничего особо удивительного в этом не было, и наоборот — в некоторой суровости и самих судей, только что пришедших от рабочего станка за судейский стол, и в суровости их приговоров была некая романтика первых послереволюционных лет, романтика классового суда, а кроме всего, судья, по-видимому, еще недостаточно освоился и с законами, и с мерами наказания, и с применением возможной в иных случаях замены их.

«Именем РСФСР…» — возвестил громкий голос начало приговора, осудившего Гельцер к принудительным работам в размере 40 бесплатных концертов для красноармейцев.

При работе на сцене Большого театра, в концертах обычных и шефских, Гельцер действительно понадобилось бы очень долгое время, чтобы выполнить решение суда, явно имевшее много поводов для обжалования.

Перед началом ее концерта я, направляясь к полузакрытому театру в саду «Аквариум», перегнал какую-то пару, шедшую под руку, и, оглянувшись, узнал Каменеву, возглавлявшую тогда художественный подотдел Моссовета. Она спросила меня, как обстоят у Гельцер дела с больной ногой.

Я рассказал о вчерашнем суде над Гельцер. Каменева засмеялась и, обратившись к своему спутнику, сказала:

— Это по вашей части…

Ее спутник просил подробнее рассказать и об обстоятельствах дела, и о судебном разбирательстве его. По дороге к ложе дирекции и в самой ложе, где мы сели, я добросовестно рассказал все.

Мой собеседник оказался народным комиссаром юстиции Курским. Он признал решение судьи неправильным и дал указание о прекращении дела по обвинению Гельцер.

В Москве объявлялось много открытых концертов, причем устроителями их являлись различные учреждения, а организатором большинства из них был некий трубач из оркестра Большого театра, до того загруженный этой работой, что ему некогда было сидеть за пультом, и он посылал вместо себя в оркестр нескольких постоянных «заместителей», которых он оплачивал, благо, тогда глядели сквозь пальцы на такие замены.

Гонорары артистам выплачивались на этих концертах не деньгами, которые были весьма обесценены, а продуктами или предметами широкого потребления, в зависимости от специфики учреждения, устраивавшего концерт.

В здании театра, ранее принадлежавшего опере Зимина, трубач организовал большой концерт, обзвонив и объехав всех знаменитостей. На этот раз платежной валютой были металлические предметы домашнего обихода, главным образом цинковая посуда, тазы, баки, корыта, эмалированные кастрюли, топоры и прочее.

Я руководил концертом и вел его программу. Взрыв аплодисментов заглушил мои слова, когда я объявил выступление Антонины Васильевны Неждановой.

Имя великой русской артистки, гордости русской оперной сцены, уже в те годы было давно известно всей стране, как имя замечательной исполнительницы и недосягаемой создательницы самых разнообразных образов оперных героинь. Но в те именно годы Нежданова выступала наравне с другими столь же прославленными именами и в таких концертах, где участники получали различные вещи или продукты, облегчавшие трудности тогдашней жизни, трудности, не испугавшие больших мастеров искусства, оставшихся верными своей Родине.

Так было и на этом концерте. Но после первой спетой ею вещи Нежданова ушла со сцены взволнованная и возмущенная тем шумом, лязгом и жестяным грохотом, которые производили за кулисами участники концерта, выбирая для себя различную домашнюю утварь.

Антонина Васильевна сказала, что, если это безобразие не прекратится, она петь дальше не сможет.

Я сейчас же выдворил в коридор за сценой все виды баков, корыт и кастрюль, за которыми устремились представители различных видов искусства. В наступившей тишине Нежданова, выходившая на бесчисленные вызовы публики, запела.

Я пошел в коридор, где меня сразу оглушил прежний гром жести и толчея вокруг посуды. Я разыскал Гельцер и предупредил ее о том, что она выступает после Неждановой.

Гельцер и Тихомиров танцевали «pas de deux» из «Дон-Кихота», но во время тихой музыки в финале adagio за сценой стали слышны какие-то сильные крики и шум, и Гельцер по окончании adagio не начала свою вариацию, а вбежала разъяренная за кулисы с требованием немедленно прекратить это безобразие, при котором она не в состоянии танцевать.

Я успокоил ее, дал знак пианисту начинать вариацию и побежал в коридор, где застал такую картину: Нежданова стояла смущенная. У нее недавно украли колун, и я обещал ей возместить эту потерю. Но колун был уже в чьих-то других руках… Я немедленно отобрал его и вручил Антонине Васильевне, она понесла свой «трофей» с грозным видом, держа его за топорище, как секиру, в гримировочную, куда вскоре пришла и Гельцер, и они понимающе и сочувствующе обменялись словами возмущения по поводу безобразного шума, царившего во время концерта за сценой.

Но трубача-организатора мало трогали громовые раскаты жестяной посуды: он был очень удовлетворен концертом и принялся за организацию следующих, дойдя в своем рвении до предела и уговорив одну из организаций выплатить гонорар артистам ордерами на… гробы.

— Играйте один весь вечер на вашей трубе и получите все гробы для вашего семейства, — сказал я, бросив трубку.

Но через несколько дней он как ни в чем не бывало позвонил вновь с каким-то очередным приглашением и между прочим сказал:

— Почему вы тогда обиделись? Неужели вы подумали, что на концерте будут раздавать гробы? Какой абсурд! Должны были просто выдать ордера на них. А ведь это валюта! Но представьте, другие тоже отказывались… Должно быть, поняли так же, как вы, а я тогда и не догадался объяснить…

— А скажите: если бы этот концерт состоялся, артистов привезли бы и развозили бы на катафалках?

— Транспорта они не обещали, — задумчиво сказал он и вдруг взорвался: — А вы все же злой человек! Сколько людей хотели бы получить такой ордер, потому что невозможно достать гроб!

«Он может вколотить человека в гроб», — подумал я и прекратил разговор.

Однако трубач еще долго продолжал устраивать концерты, в которых снабжал участников их не менее дефицитными предметами, чем гробы.

Гельцер выступала в концертах со своим новым постоянным партнером Виктором Смольцовым, который однажды таинственно исчез. В течение трех дней о нем не было ни слуха ни духа. Между тем назавтра предстоял большой концерт Гельцер со Смольцовым в «Эрмитаже». Мне пришла в голову мысль, не попал ли Смольцов в «засаду», оставляемую органами Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (ВЧК) в квартире арестованных.

Наведя справки, я узнал, что Смольцов частенько отправлялся после спектакля поиграть в карты у одного своего случайного знакомого, жившего в гостинице «Русь» около Большого театра и недавно арестованного. Позвонив на другой день по телефону члену коллегии ВЧК Ксенофонтову, я сказал, что с ним хочет переговорить балерина Гельцер, и передал ей трубку.

Гельцер рассказала про исчезновение Смольцова и просила выяснить, не задержан ли он случайно сотрудниками ВЧК. Наведя тут же справку, Ксенофонтов ответил:

— Да. Он находится у нас.

— Но ведь он должен танцевать сегодня со мной в «Эрмитаже»! — заволновалась Гельцер. — Нельзя ли его отпустить.

— Можно, конечно, — засмеялся Ксенофонтов, — он задержан для выяснения личности в квартире арестованного. Но как же ему танцевать? За три дня он, вероятно, устал, да и переволновался…

Но Гельцер начала горячо убеждать своего собеседника в силе и выносливости Смольцова, легко носящего ее в «pas de deux», бросающего ее в «рыбку» и заворачивающего «большой пируэт» на 24 такта…

— Какую рыбку? — спросил Ксенофонтов, но через полтора часа Виктор Смольцов, уже вымывшийся и переодевшийся, шагал с чемоданчиком по аллейке «Эрмитажа» к Зеркальному театру, рассказывая направо и налево о своих злоключениях и о том, что Гельцер достаточно было только позвонить в коллегию ВЧК, чтобы его сразу же освободили.

Эта болтовня, достигнув ушей враждебных элементов, приняла совсем другую форму в усиленно распространяемых по Москве слухах о том, что Гельцер является крупным работником ВЧК. На другой день уже говорили о том, что она «выдала заговор двухсот белых офицеров», а на третий день зазвонили обывательские телефоны, забегали московские Бобчинские и Добчинские и заработали языками профессиональные шептуны, рассказывая о том, что «вчера вечером знаменитая балерина Гельцер при выходе из машины задушена красным платком у подъезда своей квартиры за раскрытие заговора белых офицеров»…

Теперь уже беспрерывно стал трещать звонок телефонного аппарата в коридоре гельцеровской квартиры. Звонила вся театральная Москва, почитатели таланта, знакомые, любопытные и все, кто узнавал в справочном бюро номер телефона балерины.

Некоторые осторожно спрашивали: «Как здоровье Екатерины Васильевны?»; другие прямо задавали вопрос: «Правда ли, что?..»; третьи осведомлялись уже о том, «когда вынос тела»…

Случилось так, что этот последний вопрос задали самой Гельцер, как раз поднявшей телефонную трубку. Гельцер заболела нервным потрясением.

Она ничего не отвечала приходившим врачам, смотрела пустыми глазами на каких-то людей, советовавших ей «отслужить в квартире молебен», и не дотрагивалась до еды, резко вздрагивая при телефонных звонках, продолжавшихся с прежней интенсивностью.

Теперь уже рассказывали о том, что «Совнарком дал для покрова на гроб» ризу из Успенского собора…

Я пошел в местком Большого театра посоветоваться, что делать, потому что как раз в это время начал работать организационный комитет по проведению 25-летнего юбилея Е. В. Гельцер, секретарем которого я являлся. В месткоме решили созвать на первое совещание уже утвержденную юбилейную комиссию, в которую входили Шаляпин, Ермолова, Собинов, Станиславский, Немирович-Данченко, Нежданова, Качалова, Сумбатов-Южин, Москвин и многие другие прославленные деятели искусства.

Именитые члены юбилейной комиссии собрались на первое заседание в конторе государственных театров. Информировав собравшихся о сделанной организационным комитетом подготовительной работе, я считал свои секретарские обязанности исчерпанными, но меня вновь избрали секретарем уже юбилейной комиссии. Потом зашла речь о самой юбилярше, которой грозила тяжелая форма нервной депрессии на почве ее «убийства», «похорон» и так далее.

Этот вопрос, не стоявший, разумеется, в повестке дня, заставил горячо заговорить большинство членов комиссии. Рокотал бархатными нотками голос Василия Ивановича Качалова, мелодичным хрустальным звоном перекликались ангельские голоса Антонины Васильевны Неждановой и Леонида Витальевича Собинова, властно и убедительно падали слова Александра Ивановича Сумбатова-Южина, на высоких регистрах взволнованно говорил Иван Михайлович Москвин, состоявший в близком родстве с Гельцер как муж ее старшей сестры — Любови Васильевны, и мягко и в то же время тревожно звучал в тишине обаятельный тембр Константина Сергеевича Станиславского, говорившего о том, что, прежде чем обсуждать вопросы чествования Гельцер, необходимо неотложно оказать помощь талантливой артистке и спасти ее от угрозы тяжелого заболевания.

Было решено написать в редакцию «Известий ВЦИК» от имени юбилейной комиссии письмо, чтобы положить конец болтовне об убийстве и похоронах Гельцер и особенно слухам о раскрытии ею белогвардейского заговора.

Я было заикнулся о том, что ничего порочащего Гельцер в слухах о якобы раскрытом ею заговоре не было, но комиссия уже занялась редактированием обширного письма, которое должна была представить в «Известия» избранная делегация в составе Качалова, Тихомирова и секретаря юбилейной комиссии.

Никто тогда не понимал, что собравшиеся высокоталантливые мастера искусств оставались еще пока большими детьми в политических вопросах и потому настаивали «на снятии позорного клейма с Гельцер», принимая за него то, что должно было являться почетным долгом каждого сознательного гражданина, если бы он на самом деле мог раскрыть вражеский заговор, угрожавший революционным завоеваниям.

Но курьезнее всего дело обернулось у редактора «Известий» Ю. Стеклова, который, приняв нашу делегацию и прочтя письмо, не только не указал нам на ошибочные политические представления корифеев русского искусства, но еще и поместил наутро в «Известиях» заметку под заголовком «Работа советских кумушек», где сообщалось, что в последнее время распространяются различные нелепые слухи об Е. В. Гельцер, являющейся талантливой балериной, но… не имеющей никакого отношения к политической жизни страны! Если бы в наши дни при жизни Гельцер появилась о ней подобная заметка, она, несомненно, сочла бы именно ее за «позорное клеймо», с чем единодушно согласились бы и все славные члены юбилейной комиссии, из которых, увы, сейчас, когда я восстанавливаю в памяти эти события, никого уже нет в живых.

Между прочим, на том же заседании юбилейной комиссии поговорили и о том, что подарить Гельцер в ее торжественный день от лица самой комиссии. Кто-то сказал, что было бы хорошо возместить юбилярше ее недавнюю потерю… Транспорта в Москве тогда не было, Гельцер шла по мостовой вдоль обочины заваленного горами снега тротуара на свой концерт в «Колизее» и не заметила, как соскользнуло с шеи и упало в талый снег ее жемчужное ожерелье, которое представляло крупную ценность.

Комиссия поручила мне выяснить, какие возможности имеются для получения такого ожерелья из государственного фонда. Я пошел к члену коллегии Наркомфина Альскому.

— Да что ты, голубчик! Я за такое ожерелье два паровоза за границей куплю! — сказал он. — Золотца на жетончик какой-нибудь могу отпустить…

Тогда решили преподнести юбилярше что-либо из художественных произведений, сконцентрированных в бывшем магазине Аванцо, где все отпускалось бесплатно, по особым ордерам. Осмотрев в этом магазине картины и скульптуры, я остановился на большой статуе Венеры Милосской, отлитой из черной бронзы, и поехал на Мясницкую в учреждение, ведавшее выдачей таких ордеров.

Человек, от которого это зависело, сидел в маленькой комнате, куда постепенно просачивались просители, стоявшие в довольно длинной очереди.

— Что? Эту большую фигуру? Не дам, не дам, — отказал он, прочтя бумажку месткома Большого театра и, очевидно, хорошо зная свои фонды.

Когда я удивился этому отказу в просьбе общественной организации — выдать не очень ценную вещь для преподношения на официальном правительственном юбилее, он задумался и потом спросил:

— Позволь-ка… Это ты говоришь о той большой, что ли, фигуре, которая стоит справа от двери, как войдешь в магазин? Еще руки у нее отбиты?

Я сдержался: мне было не до смеха. Что руки у Венеры отбиты, я подтвердил. Ордер был выписан.

Заведующая другим магазином помогла разыскать хорошие папки для юбилейных адресов.

Копаясь в углу, она вдруг обнаружила какой-то длинный, тщательно завернутый в бумагу пакет и, выпрямив спину, улыбаясь, сказала:

— Хотите посмотреть?

— А что это такое?

— Редкая вещь. Ее продает один коллекционер.

Она долго и осторожно разворачивала множество листов бумаги, и вдруг среди этого вороха обнажилось нестерпимо прекрасное произведение искусства, сверкавшее снежной белизной и волшебными красками севрского фарфора.

Передо мной предстала фарфоровая группа в метр длиной. Это была коляска с шестеркой лошадей, запряженных попарно цугом, с монументальным кучером и придворными лакеями на козлах и на запятках. У раскрытой дверцы коляски стоял, изогнувшись в галантном поклоне, с шляпой-треуголкой в руке, какой-то блестящий кавалер, а в самой коляске сидели две дамы, в ярких туалетах которых можно было разглядеть даже мельчайшие кружева на их фарфоровых жабо и рюшах.

То был «Выезд императрицы Евгении», жены Наполеона III.

Я стоял завороженный перед этим чудом искусства и решил сам купить «Выезд императрицы Евгении». Напрягши все свои возможности и ресурсы, я еще до торжественного дня отвез эту фарфоровую группу в подарок юбилярше, с тем чтобы потом севр дефилировал на сцене среди других подношений.

Но Гельцер заявила, что она никогда не выпустит из своей квартиры эту хрупкую и драгоценную вещь и не подвергнет ее опасности быть поврежденной или разбитой.

Много лет спустя я слыхал, что Гельцер заказала для группы особый стеклянный колпак и берегла ее в своей квартире-музее на почетном месте.

Мне казалось тогда, что и эпоха та, и императрица Евгения, и Наполеон III неизмеримо отдалены от наших дней и покрыты стеклянным колпаком и пылью истории. Я вспоминал, как еще в юности мы каждое воскресенье гуляли с молоденькой институткой, раз в неделю вырывавшейся из стен Мариинского института и стремившейся на эти невинные свидания-прогулки, одна из которых закончилась однажды визитом к бабушке институтки, проживавшей в аристократическом Вдовьем доме на Кудринской площади. Дряхлые титулованные дворянские вдовы жили в этом доме на покое, имея каждая апартаменты в две-три комнаты, обставленные старинной мебелью красного дерева.

Расцеловав свою бабушку в сморщенные пергаментные щеки и оглушив ее трескотней о семейных новостях, моя спутница, лукаво улыбаясь, вдруг обратилась к старушке с просьбой показать мне какую-то ее реликвию. Бабушка, жеманно отказываясь, прошуршала теплыми туфлями по ковру, направляясь к пузатому шифоньеру, и, выдвинув один из ящиков, достала оттуда какую-то большую и сложенную шелковистую ткань золотистого цвета.

Отнекиваясь и кокетничая, старушка расстелила на столе ткань, оказавшуюся прекрасной скатерью, на которой расплылось большое пятно темно-коричневого цвета.

Мое недоумение рассеяла экспансивная институтка. Ухватив меня за руку, она, похлопывая ладонью по пятну и сияя разгоревшимися глазами, доложила:

— Это бабушка пила в Париже шоколад с Наполеоном III, и он нечаянно опрокинул свой стакан!

Бабушка скромно опустила седые реснички, совершенно явно давая понять, что и она была когда-то хороша и удостоилась не только внимания, но и порыва Наполеона III, при котором пострадали скатерть, стакан шоколада и сама бабушка…

Этот Вдовий дом и реликвия дохнули на меня чем-то таким затхлым, я с удовольствием вышел оттуда на солнечную улицу и утащил свою спутницу в Зоологический сад, гуляя по дорожкам которого, думал об эпохе Наполеона III, как о чем-то страшно отдаленном, и удивлялся, что только что видел высохшую, но еще живую реликвию того времени.

Поэтому, когда годы спустя я стоял перед «Выездом императрицы Евгении» в подвале магазина, то эпоха та казалась мне совсем туманной и давно вдавившейся в глубь веков.

Но как поразился бы я, если бы знал тогда, что в ту минуту, когда я стоял восхищенный перед фарфоровой группой, — императрица Евгения была еще жива и умерла где-то, кажется под Парижем, лишь в том же 1920 году!

Билеты на юбилей, так же как и во все другие театры, не продавались, а распределялись бесплатно среди рабочих фабрик и заводов и служащих различных учреждений. На этой почве и произошел тогда один неслыханный в истории Большого театра случай. Распределением билетов в государственные театры ведал управляющий делами конторы. Перед началом одного из оперных спектаклей в Большом театре, когда в фойе и за сценой прозвучали звонки, когда уже погасли огромная люстра и бра на ложах, а старейший дирижер Сук занял свое место за пультом и, постучав палочкой о пюпитр, оглянулся, он увидел, что зал пуст… Конечно, какая-то горстка зрителей из «контрамарочников» и «своих» находилась в зрительном зале, но подавляющее число кресел партера, амфитеатр, ложи и ярусы зияли пустотой. Оказалось, что комплект билетов на этот спектакль, заготовленный и разложенный по пакетам управделами, остался позабытым им в одном из ящиков стола…

По инициативе Луначарского при Центральном комитете профсоюза работников искусств был создан Высший хореографический совет, которому были предоставлены большие полномочия и права в решении вопросов, касавшихся искусства танца.

Председателем совета был избран А. А. Горский. В совет входили старейшие деятели балета: Л. Н. Гейтен, Н. Г. Легат, первые фигуры московской труппы Е. В. Гельцер и В. Д. Тихомиров. Секретарем совета избрали меня. Совет заседал в помещении ЦК в Леонтьевском переулке, в особняке, принадлежавшем прежде московским богачам-меховщикам Сорокоумовским. Какие-то члены этого семейства, оставшиеся в Москве, еще продолжали жить в двух комнатах особняка, поддерживая свое существование выпечкой необычайно вкусных и ароматных бабок, которые мы покупали по баснословной цене к чаю, подававшемуся на заседаниях хореографического совета.

Как раз в это время А. А. Горский приступил к возобновлению на сцене Большого театра балета «Лебединое озеро», но в совершенно новой постановке.

Александру Алексеевичу Горскому, одному из крупнейших русских балетмейстеров, в эти годы было уже около 50 лет, но только седая, довольно длинная и узкая борода позволяла причислить к «старикам» этого живого человека, с никогда не потухающими глазами. С взлетающей от движения бородой, в темной, широкой, очень длинной блузе и каких-то сереньких брюках, он легко скакал и вертелся в турах, «шенэ» и пируэтах на репетициях по грандиозному пространству сцены Большого театра, где в утопавших во мраке далеких стенах светились, как окошки в зимнюю ночь, прорезы раскрытых дверей, выходящих в освещенные коридоры.

Основной чертой творчества Горского всегда было стремление к реализму, к выразительности движений, к отходу от убогого лексикона балетных жестов и мимики. И весь творческий путь его был отмечен таким же постоянным стремлением к разрушению отживающего и мертвого и созданию нового и жизненного. И везде, начиная от «Раймонды» и поставленного им в 1912 году «Корсара», в который он вложил тогда многое из новаторства Дункан, затем «Эвники», «Щелкунчика», множества других балетов и отдельных танцев и, наконец, «Лебединого озера», Горский дерзко разрушал старое наследие не только посредственного Перро, но и таких классиков балета, как Лев Иванов и Мариус Петипа, воздвигая новые, засверкавшие скрытыми ранее красками балетные спектакли и встречая иногда недопонимание и даже враждебность со стороны хранителей традиций и устоев классического балета.

На этой почве и разразилась буря, всколыхнувшая воды «Лебединого озера». Горский приступил к новой постановке этого замечательного по музыке Чайковского балета, поставленного Мариусом Петипа и Львом Ивановым.

Роль лирической Одетты, превращенной злым волшебником в лебедя, и контрастную ей роль земной и зловещей дочери волшебника — Одилии, принявшей облик Одетты, исполнялись всегда одной и той же балериной.

Горский дал эти две роли двум исполнительницам, изменил большинство танцев и мизансцен, ввел новый персонаж — шута и так далее. Балетная группа, критики, балетоманы встревожились по поводу «разрушения творения Чайковского и Петипа», и этим вопросом занялся Высший хореографический совет.

Положение мое оказалось трудным. С одной стороны, я был в дружеских и в хороших творческих отношениях с Горским, связанный с ним и работой и совместной деятельностью в совете, где он являлся председателем, а я секретарем. С другой стороны, совет поставил в повестке дня вопрос о недопустимости переделки «Лебединого озера», поручив мне выступить с докладом об этом на одном из ближайших заседаний.

Такое поручение было естественным, так как в те годы я все еще был влюблен в романтику балета, яростно защищал его традиции и возглавлял в совете «академическую группу артистов балета — блестящих практиков, но слабых теоретиков своего искусства, плохо знавших его историю, к тому же… не умевших ни говорить на заседаниях, ни отстоять и защитить свои позиции.

После моего доклада состоялось бурное заседание совета, которое разволновавшийся Горский покинул, заявив протест против вторжения в творческую лабораторию художника в процессе работы. Высший хореографический совет принял постановление, запрещающее Горскому эксперимент над «Лебединым озером».

Горский, надорванный работой на холодной сцене, пережив нервное потрясение из-за «Лебединого», заболел. Я чувствовал угрызения совести, начинал понимать нашу неправоту и решил вначале оттянуть исполнение постановления совета (да мы и плохо еще представляли себе дальнейшие практические шаги), а затем и совсем не дал ему хода.

Горский продолжал репетиции «Лебединого озера», но все время болел.

Как раз в это время московские театральные деятели — братья Гутман обратились ко мне с просьбой взять на себя организацию особого грандиозного концерта для какого-то строительного эшелона, остановившегося целым железнодорожным составом на одном из московских вокзалов. Комиссаром эшелона был третий брат Гутманов, который не только хотел, чтобы в концерте участвовали крупнейшие имена, начиная с Шаляпина, но и имел реальные к тому основания, так как эшелон выплачивал гонорар артистам продуктами: пятипудовым мешком ржаной муки и еще чем-то, а Шаляпину, Гельцер и мне, как организатору этого хлопотливого мероприятия, вместо ржаной муки предназначался такой же мешок невиданной тогда крупчатки, к которой еще прилагался и совсем редкий предмет — бутылка водки.

Шаляпин согласился участвовать в концерте, и ему дали два мешка крупчатки и две бутылки водки.

После концерта комиссар оделил каждого из нас троих еще двумя французскими булками, охотничьими сосисками и маленьким пакетиком паюсной икры.

На другой день после концерта, узнав, что Горский опять слег, я пошел в его квартиру в том же доме графа Ностиц, где жила и В. И. Мосолова 1-я и где теперь установлена мемориальная доска А. А. Горскому. Я нес белую муку, отлитую в бутылочку из-под одеколона водку, несколько охотничьих сосисок и французскую булку, намазанную внутри икрой.

Горский лежал на кровати одетый, прикрывшись своим пальто, и был очень растроган моим визитом и «такими редкими вещами», как он выразился. Я очень торопился куда-то и сказал, что зайду вечером, но, придя вновь, сильно удивился, что больного Александра Алексеевича не оказалось дома. Горский вошел в свою квартиру почти вслед за мной, очень оживленный и возбужденный.

— Прекрасно поработал, — говорил он, потирая захолодевшие руки и не снимая пальто, — поразительно: какой маленький толчок нужен иногда творческому работнику, чтобы пришло так называемое вдохновение!

Улыбаясь, он взял с окна одеколонную бутылочку с водкой, из которой была отлита микроскопическая доза.

— Видите? Я после вашего ухода выпил одну маленькую рюмку, закусил кусочком белой булки с черной икрой и отломил полсосиски… И вот эти вкусовые ощущения, давно не испытываемые, эта согревающая капля вина вытолкнула меня из квартиры на улицу. Я почти бегом пересек мостовую до театра и провел чудесную трехчасовую репетицию «Лебединого», хотя все лебеди, принцы и я танцевали в пальто!

И он сделал нечто вроде пируэта и, остановившись, посмотрел на меня смущенным взглядом.

Я почему-то вспомнил, что такие же глаза его мне пришлось увидать однажды, когда я рассматривал подаренные мне Горским различные старые балетные фотографии и среди них несколько групп, снятых в каком-то балетном классе, с невероятно старыми и уродливыми танцовщицами, одетыми в белые юбочки и закрытые лифы.

Тут же на снимке у балетного «станка» был запечатлен и Горский, руководивший этим уроком.

— Александр Алексеевич! Где это вы набрали таких прелестниц? — не удержался я от вопроса.

— Это снято в одиннадцатом году в Лондоне, в театре «Альгамбра»… — ответил Горский.

— В Лондоне? Что же вы там делали? — снова спросил я, ничего об этом не знавший.

— Меня тогда пригласили поставить спектакль в дни празднования коронации Георга Пятого, — сказал Горский и поднял на меня точно такие же смущенные глаза, как и теперь, очевидно, простодушно опасаясь, что я припишу его возбуждение не творческому удовлетворению, а крошечной рюмке водки.

Горский прожил всего четыре года после этой встречи и умер в 1924 году, войдя в историю балета как один из замечательнейших русских балетмейстеров. Даже сверкающее рядом с именем Горского имя другого русского балетмейстера Михаила Фокина все же меркнет перед ним: давал о себе знать тот отпечаток рафинированности, стремления к фантастической экзотике и мифологическим сюжетам, который наложил на творчество Фокина Запад, — в противовес той реалистической устремленности в искусстве, которой было насыщено все творчество А. А. Горского.

Несмотря на то что Горский ставил много танцев для концертного исполнения и дивертисментов, именитые артисты балета, выступая на эстраде перед новой хлынувшей в концертные залы и театры аудиторией, преподносили ей старый репертуар.

Так, Е. В. Гельцер и В. Д. Тихомиров из года в год продолжали выступать во множестве концертов с одним и тем же «pas de deux» из балета «Дон-Кихот», исполняя его, правда, с исключительным мастерством и блеском.

С этим же номером они выступили и на концерте, организованном для членов Конгресса Коминтерна, происходившем в бывшем Большом зале Российского благородного собрания, ныне известного всей стране, как Колонный зал Дома союзов. Художественный подотдел Моссовета, которым ведала тогда Каменева, поручил мне как режиссеру отдела и организацию и проведение этого ответственного концерта, причем Каменева упрямо настаивала, чтобы объявление исполняемых на концерте номеров производилось на трех языках: русском, французском и немецком. Мы доказывали, что трехкратное повторение в коротких фразах фамилий композиторов и исполнителей, одинаково звучащих на всех этих языках, будет только вызывать смех аудитории, но Каменева настояла на своем, и поэтому порученная мне почетная роль ведущего такого ответственного концерта была для меня отравлена. К тому же я опасался за свой неважный французский прононс. Но на концерте я не мог удерживаться от улыбки при нудном и ненужном повторении одного и того же на трех языках, и аудитория весело отвечала мне оживлением в зале, прекрасно поняв, что я выполняю чей-то нелепый приказ.

В зале, несмотря на лето, было холодно. Артисты тоже ежились и кутались в теплое, ожидая в круглом зальце позади эстрады своего выступления. Гельцер в белой пачке, со страусовым эгретом в прическе вышла перед «pas de deux» в зал и стала «разогреваться», опершись рукой о холодную мраморную колонну и энергично отстукивая «маленькие батманы» попеременно то одной, то другой ногой, на которых поверх шелкового розового трико были временно натянуты грубые шерстяные гетры.

Я уже готов бы объявить танец, когда внезапно иссяк свет в величественных хрустальных люстрах и все погрузилось в темноту и в мгновенно наступившую тишину, в которой снова зазвучало прервавшееся было размеренное постукивание и шарканье гельцеровских «маленьких батманов».

Так же внезапно все залило опять светом, и я увидел, как Гельцер продолжает «разогреваться», опираясь не на колонну, откуда она отошла в темноте, а крепко уцепившись рукой за чье-то плечо…

Я объявил pas de deux и, сбегая по приставленной к эстраде лесенке, заметил сидевшего на ее ступеньках человека, быстро писавшего что-то в записной книжке.

Немного погодя я снова вышел из круглого зальца к эстраде и заметил, что человек этот, повернув голову к танцующим, смотрит на заканчивающееся adagio, а потом внимательно следит, как Гельцер проводит в стремительном темпе свою вариацию.

Под гром аплодисментов балерина сбежала с лесенки. Человек, сидевший на ступеньках, повернул вслед Гельцер голову, похлопал в ладоши и улыбнулся.

Я взглянул на его лицо и прирос к паркетному полу: прямо передо мной на расстоянии каких-нибудь двух-трех шагов сидел Ленин!

Я уже не видел ни мужской вариации, ни коды, ни финала, я видел одного только Ленина, который продолжал писать и время от времени взглядывал на сцену.

Мое сердце колотилось, я не мог отвести взгляда от такой знакомой по портретам фигуры Владимира Ильича, его головы, большого лба, от усов и бородки, удививших меня своим рыжеватым цветом, и не верил своим глазам, не верил, что наяву, так близко вижу Ленина.

Гельцер и Тихомиров сбежали с лесенки, и Ленин снова заулыбался и захлопал в ладоши. Потом он встал и, глядя в свою записную книжку, прошел в дверь, за которой стрекотали пишущие машинки.

Я побежал к Гельцер и Тихомирову и сказал им, кто сидел сейчас на лесенке, улыбался им и аплодировал. Они бросились обратно к эстраде, но Ленин, видимо, надолго остался в машинописном бюро, диктуя, должно быть, свои записи, в которые он углубился, сидя на ступеньках и не слыша временами ни музыки Минкуса, ни оглушительных аплодисментов и криков «браво».

И много лет спустя, в ленинские дни на концертах у меня начинало сильно колотиться сердце, когда в закулисной полутьме Я наталкивался на тихо стоящего Ленина, и мне приходилось делать усилие, чтобы вернуться к реальности, понять, что это Щукин, или Штраух, или Смирнов, ожидающие своего выступления в отрывке из пьесы о Владимире Ильиче, и чтобы с болью ощутить, что давным-давно уже в прошлом тот незабываемый вечер и Ленин, сидящий с записной книжкой на ступеньках у белой колонны…

* * *

Молодую Советскую республику терзали злые силы всего мира, замкнувшие ее в круг беспощадных войн.

Немцы с тяжким Брестским миром, Америка, Англия, Франция, Япония, белые генералы, ставленники Антанты: Корнилов, Юденич, Алексеев, Деникин, Краснов, Мамонтов, Врангель, адмирал Колчак, Шкуро, язва махновщины, Антонов и другие «батьки», чехословаки, белополяки, заговоры главы английской миссии Локкарта в самой Москве и Савинкова в Ярославле, белый террор, вооруженные выступления «левых» эсеров, анархисты, муссаватисты, меньшевики, дашнаки и паки и паки…

Поразительным было не только то, что плохо вооруженная, неодетая и необутая Красная Армия громила регулярные, обстрелянные в только недавно закончившейся войне войска «великих держав», разила многоголовую гидру белогвардейщины, сбрасывая со счетов одного за другим генералов, сталкивая их то с отрогов Уральских гор, то в море, уничтожала банды и гнезда заговорщиков.

Поразительным, казалось, являлось и то, что в огненном кольце суровых боев, оставшийся от всей страны среди бушующих черных сил красный остров и центр его Москва жили кипучей жизнью, творили, строили, создавали и, сознавая нависшую со всех сторон угрозу, не только сохраняли спокойствие и уверенность, но могли за мощной броней этой веры в силы революции и ее воинов предаваться с великой страстностью всем тем большим сторонам и малым деталям жизни, отблески которых падают на страницы этой книги, выхватывая из пучины минувшего отдельные воспоминания.

Эти уверенность и спокойствие зиждились на именах Ленина, Свердлова, Дзержинского, Калинина, Орджоникидзе и молодых первых солдат революции — Фрунзе и Ворошилова, а за ними уже начинали звучать другие славные имена — Кирова, Куйбышева, Микояна, и за пороховой завесой уже вершили свои великие подвиги Чапаев, Буденный, Котовский, Щорс, Пархоменко.

Красный остров рос и ширился, окрашивая в цвет революции неизмеримые пространства России, и казался теперь уже не островом, а бушующим океаном, перед которым все отступали черные зловещие берега и который неудержимо разливался, стремясь к своим исконным границам у морей Тихого океана.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Музей МХАТ, архив К. С. Станиславского.

2

Как известно, из этого тогда ничего не вышло, и школа была открыта в Москве лишь в 1921 году.

3

Элеонора Дузе — знаменитая итальянская драматическая артистка.

4

Вперед, дети Родины!..

5

К оружию, граждане!

6

Himmler — небесный (нем.).

7

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 249–250.

8

Революция? Да, да… Но… (англ.).

9

Скажите! (нем.).

10

«Вестник театров» № 33. М., 1919 (статья «К вопросу о репертуаре»).

Content

ИЛЬЯ ШНЕЙДЕР
ЗАПИСКИ СТАРОГО МОСКВИЧА

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I

1

2

3

ГЛАВА II

1

2

3

4

ГЛАВА III

1

2

3

4

ГЛАВА IV

1

2

3

ГЛАВА V

1

2

3

4

Примечания