Владимир Шигин

Мифы и правда Кронштадтского мятежа. Матросская контрреволюция 1918–1921 гг.

Летит над путями морскими,

Проходит сквозь штормы и град

Стальное короткое имя,

Как лозунг и клятва – Кронштадт.

А. Лебедев

Предисловие

Как известно, наиболее близкой революционным матросам Балтики революционной партией к осени 1917 года стали большевики. Матросские симпатии (по мере изменения отношения к войне) постепенно переходили от эсеров к ним, а после краха корниловщины большевистское влияние стало преобладающим сначала в Кронштадте и в целом на Балтийском флоте, а после Октября на Черноморском флоте и во флотилиях. Деятельность малочисленных большевистских флотских организаций из общих с меньшевиками социал-демократических организаций стала выделяться в самостоятельную. Произошло это главным образом вследствие изменения отношения матросов к революционному оборончеству и оправдания ходом событий прогноза «апрельских тезисов» В. И. Ленина о «втором этапе революции». При этом кронштадтцы, шедшие в авангарде данного процесса, вовсе не считали, что они «большевизировались», хотя об этом много писала пресса, в том числе и о том, что В. И. Ленин после июльских событий скрывался не в Финляндии, а в Кронштадте. Сами кронштадтцы мало считались с авторитетами, включая В. И. Ленина, вырабатывая свою собственную политику. Курс на «второй этап» революции, как известно, был воспринят политической элитой в качестве призыва к гражданской войне, и поэтому все действия большевиков по осуществлению этого курса выглядели в ее глазах левоэкстремистскими.

Курс этот революции (сначала в виде лозунга мирного перехода власти к Советам) был поддержан народными массами не столько как левый, как желание приблизить социализм, сколько как правый – навести (даже, быть может, неосознанно – восстановить) порядок, порушенный при существовавшей власти. Большевики в 1917 году были известны не только как сторонники социализма левого, а как – «государственного». Для убеждения масс в «правизне» большевиков постарались немало и сами «соглашатели», обвиняя их (пусть даже не без основания) в связях с кайзером, с царской охранкой и т. п. Обыватели Петрограда накануне Октября, случалось, приравнивали большевиков даже к монархистам. В своих тезисах, в левой обстановке апреля 1917 года, В. И. Ленин тем не менее, как известно, обосновывал курс на мирное развитие революции и подчеркивал, что «введение» социализма не является непосредственной задачей. Через несколько лет он уже отзывался о тезисах в смысле призыва к «осторожности и терпению».

Другое, связанное с первым обстоятельство – вопрос о войне. Солдаты были за революцию ради мира, а не за мир ради революции. И потому «пораженческая» позиция большевиков, ведущая к миру, выглядела для них правой в сравнении с весенними призывами меньшевиков и эсеров к войне «в защиту революции». Отсюда большевики не получали поддержки в период господства настроений «оборончества» в значительной степени как недостаточно левые. Особенно это касалось радикально настроенных матросов. До Февральской революции и весь период двоевластия, как отмечалось на VI съезде большевиков, матросы неохотно шли к ним, считая их «оппортунистами». После того как большевики провозгласили курс на «второй этап», у них всё меньше было необходимости завлекать массы «левизной». На это работали сам их стратегический курс и ход событий. Наоборот, они вынуждены были больше других открещиваться от подозрений в «левизне». А в текущей деятельности большевики должны были заботиться и заботились о том, чтобы разного рода левые провокации не сорвали главный курс. То есть большевики скорее не вели «борьбу за массы» в 1917 году, как это можно представлять было из учебников «Истории КПСС» советского периода, а, быть может, вели «борьбу с массами», с их левацкими настроениями, и это обеспечило у них им поддержку и победу в конечном счете. Здесь сыграло свою роль и то, что вообще, приступая к созданию партии, Ленин стремился идти «другим путем», имея в виду терроризм народников. И «большевизм воспринял при своем возникновении в 1903 году традицию беспощадной борьбы с мелкобуржуазной, полуанархической (или способной заигрывать с анархизмом) революционностью».

Однако об общем левом курсе большевиков в силу его больших последствий для истории спорили и ещё долго будут спорить историки в зависимости от ее новых поворотов, от новых революций и т. п. Так, с позиций современности следует, очевидно, считать левоэкстремистским спокойствие большевиков к обострению социальных страстей как к закономерной классовой борьбе, на что обращали внимание еще современники – сторонники Октябрьской революции. Это способствовало в дальнейшем развязыванию красного террора, хотя и он был в значительной степени трагически объективен. Но если в целом общий левый курс большевиков следует считать исторически оправданным, то малейшие уклонения влево на этом левом курсе должны приводить и приводили к особенно тяжёлым последствиям. Ленин писал в «Детской болезни «левизны» о подобных случаях, что стоит сделать маленький шаг дальше – казалось бы, шаг в том же направлении, – и истина превратится в ошибку. Политическое движение наполняется новым содержанием – со знаком «минус». В годы Гражданской войны в большевизме имел место целый ряд более левых течений: «левые коммунисты», «военная оппозиция», анархо-синдикалисты, троцкисты и др. Из них, пожалуй, наибольшую опасность представлял троцкизм с приоритетом мировой революции и ее экспорта. Он менее других имел народное происхождение, а, следовательно, больше других был склонен утверждаться насилием. На флоте имелась дополнительная почва (в виде кораблей, интернациональных связей и др.) для популярности идей экспорта революции, и матросы оставили здесь заметный след. Здесь сказалось то, что до Октября Троцкий больше всего любил бывать в Кронштадте.

Немало левых ошибок допускали большевики, когда твердый стратегический курс у них еще отсутствовал или когда особенно крутым ходом событий он ставился под сомнение. Так, они, как и другие партии, сразу после бурных февральских событий на флоте обратили самое пристальное внимание на усиление своего влияния в матросских массах. И также стремились это сделать по возможности левыми лозунгами. Первый же приезд делегатов большевистского центра (каковым являлся первое время Выборгский комитет) получил примечательный резонанс на заседании исполкома Петроградского Совета 4 марта с точки зрения симпатий к радикально настроенным матросам. Представители армии Кронштадта заявили, что «положение там очень серьезное благодаря столкновениям между матросами и сухопутными войсками», и особо подчеркнули, что приехавшие большевистские делегаты, «критиковавшие Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов, еще сильнее обострили положение». Но в своем дебюте в Кронштадте большевики оказались «левыми», скорее всего, незаслуженно. Просто они попали в момент, когда Кронштадт «протрезвел» и его качнуло вправо. Перехватившие (на время) инициативу у матросов солдаты искали подстрекателей. В целях усиления своего влияния среди матросов большевики считали само собой разумеющимся допускать левые эксцессы в матросской среде, чтобы стравливать между собой своих политических конкурентов.

Вопреки многочисленной советской литературе о революционном флоте в процессе сближения матросов и большевиков долгое время мощную политическую силу представляли именно матросы, с которой большевики явно заигрывали. Таким положение представлялось ещё в начале 1918 года. По сути, это было результатом левого экстремизма как у большевиков, так и у матросов.

Точка соприкосновения и большевиков, и матросов с левым экстремизмом заключалась в их общей ответственности за него как основных субъектов революции 1917 года и Гражданской войны. Поэтому у жертв этих трагических лет можно встретить соответствующее мнение о них. Вот отрывок одного из сочинений детей эмигрантов, написанных в 1923–1924 годах: «…Большею частью большевиков являются матросы, и потому вид их вполне матросский. Главное в их костюме составляет вооружение, которое состоит из ножа, ружья, пары бомб и перекинутых через плечи пары пулеметных лент. Вполне понятно, что впечатление, которое произвели на меня большевики, было для них нелестное. Выражаясь кратче, они мне напоминали бандитов низшего качества на большой дороге…»

Но слияния большевиков и матросов, как может сложиться впечатление из многочисленной литературы советского периода об их отношениях, конечно не произошло. Вот что записала 7 января 1918 года в своем дневнике писательница Зинаида Гиппиус: «Надо утвердить, что сейчас никаких большевиков, кроме действующей кучки воротил, – нет. Матросы уж не большевики ли? Как бы не так! Озверевшие, с кровавыми глазами и матерным ругательством – мужики, «ндраву которых не ставят препятствий», а его поощряют. Где ндраву разгуляться – туда они и прут. Пока – ими никто не владеет. Но ими непременно завладеет, и только «хитрая сила». Если этой «хитрой силой» окажутся большевики – тем хуже».

«Хитрая сила» – большевики, оказавшись в значительной степени общенациональной силой, в той же степени «завладели» и матросами. Но там, где у большевиков имело место расхождение с общенациональными интересами, им приходилось сталкиваться и с матросским «ндравом». Серьезные антибольшевистские выступления матросов имели место во время Гражданской войны под различными флагами: под анархистским – в январе 1918 года в Петрограде и в марте 1919 года в Николаеве, под левоэсеровским флагом – в июле 1918 года в Москве и в октябре 1918 года в Петрограде, под эсеровско-белогвардейским – в июне 1919 года в фортах Красная Горка и Серая Лошадь и, наконец, под демократическим красным флагом Октябрьской революции в марте 1921 года в Кронштадте. К сожалению, в ходе этих и других столкновений имели место случаи уничтожения не только матросской оппозиции, но и флота как общенационального института. Флот, как известно, в советские годы пришлось, по сути, воссоздавать заново. Это также было результатом проявлений левого экстремизма как у большевиков, так и у матросов.

В годы революции и Гражданской войны большевики не преобладали численно, но все эти организации – одни раньше, как Кронштадтский Совет, другие позже, как Ревельский Совет, стали принимать большевистские решения. Руководитель фракции большевиков Кронштадтского Совета И. П. Флеровский отмечал: «В том-то и заключалось своеобразие кронштадтской политической обстановки, что не большевистский по своему составу Совет вынужден был, с редкими отклонениями, проводить большевистскую политику».

* * *

К осени 1918 года недовольство матросами, как советской властью вообще, так и отношением к ним (матросам) со стороны большевиков серьезно возросло. Матросы не могли не чувствовать, что былой идиллии в отношениях между РКП(б) и ними, какой она была в период Октябрьской революции и в первые месяцы после нее уже никогда не будет. Дело в том, что большевики все больше и больше дистанцировались от своих старых союзников, делая все, чтобы низвести революционных матросов до уровня красноармейцев. Это матросов возмущало. Они считали себя такими же творцами Октябрьской социалистической революции, как и большевики. Заметим, что в данном случае претензии матросов были вполне обоснованными. Без десяти тысяч кронштадтских матросов, без кораблей Балтийского флота большевикам никогда бы не удалось свергнуть Временное правительство и взять власть в Петрограде. Но большевики желали руководить единолично. Первой их жертвой стали бывшие союзники – левые эсеры, от которых они достаточно быстро избавились. Следом наступила очередь матросов. Именно для того, чтобы максимально отдалить от себя вездесущих и нахрапистых «альбатросов революции», В. И. Ленин вместе со всем Совнаркомом тайно бежал из Петрограда в Москву. Именно поэтому он изгнал матросов из своей личной охраны, окружив себя купленными за золото латышскими стрелками. Матросов с удовольствием рассылали воевать по всем фронтам, но весьма нетерпимо относились к их пребыванию в Москве и Петрограде. Что же касается самих матросов, то недовольство большевиками стало проявляться очень скоро, чуть ли не на следующий день после взятия Зимнего дворца. Первым серьезным раздражителем для революционных матросов стал заключенный 3 марта 1918 года правительством В. И. Ленина позорный Брестский мир. Удивительно, но активно выступавшие до октября 1917 года против продолжения войны с Германией матросы после социалистической революции переменили свое мнение. Став яростными оборонцами, они требовали непременного продолжения войны, которая, по их мнению, теперь является справедливой, так как стала войной пролетариев против империалистов.

Существовавшее равноправное партнерство между партией большевиков и революционными матросами в начале 1918 года к середине лета сошло на нет. При этом, если большевики к этому времени значительно укрепили свою власть и авторитет, то матросы, наоборот, все это растеряли. Все их мечты о внепартийной революционной матросской диктатуре рассыпались в прах. Этому способствовали как объективные, так и субъективные причины.

Прежде всего, у революционных матросов никогда не было никакой конкретной политической программы, как не было грамотных и авторитетных вождей. Кроме этого, излишняя демократичность, зачастую переходящая в демагогию, лишала их возможности быстро и правильно принимать политические решения, оперативно реагировать на меняющуюся обстановку. Поэтому реальной возможности для управления Россией у матросов просто не было. Не было среди матросов по объективным причинам и единства, в результате чего отдельные вспышки их недовольства достаточно легко подавлялись большевиками.

Утрата политических позиций революционными матросами происходила постепенно. Так, в начале 1918 года матросы были как никогда близки к установлению собственной диктатуры. Они самостоятельно, не оглядываясь на большевиков, творили свою собственную революцию – учреждали свои независимые органы власти, громили контрреволюционного генерала Краснова, казнили Верховного главнокомандующего Духонина и не понравившихся им министров-капиталистов, разгоняли Учредительное собрание и устраивали собственный матросский террор по городам и весям.

Но затем ситуация стала меняться. Перенос большевиками столицы из Петрограда в Москву сразу же лишил матросов реального влияния на большевистское руководство. А последовавшее затем заключение Брестского мира, бегство Балтийского флота из Гельсингфорса и самоуничтожение Черноморского флота в Новороссийске отдалило матросов от большевиков не только идейно, но и морально. Кроме этого, с утратой военно-морским флотом своей роли как важнейшего военно-стратегического объединения автоматически уменьшалась заинтересованность власти и в самих матросах. Это случилось, прежде всего, с черноморцами, которые после уничтожения Черноморского флота в Новороссийске ушли в рассеяние. Немногим лучшим оказалось и положение их коллег-балтийцев, наглухо запертых в Кронштадте.

Попытавшийся было провозгласить и возглавить матросскую диктатуру П. Е. Дыбенко потерпел полный крах и вынужден был спасаться бегством. Закончилась провалом аналогичная попытка возглавить «морскую диктатуру» Балтийского флота и у A. M. Щастного.

К дальнейшему падению реального политического веса матросов и их лидеров привела и ликвидация самостоятельных матросских отрядов в апреле – июле 1918 года, а отчаянные попытки вооруженных выступлений против большевиков как вместе с левыми эсерами в Москве, так и самостоятельно, в лице Минной дивизии Балтфлота, также завершились неудачей. Отдельные герои еще продолжали биться за свои революционные идеалы и совершать подвиги, но они были обречены.

В целом мятежная борьба революционных матросов против гегемонии большевиков, против их «похабного Брестского мира», носила исключительно леворадикальный характер. В определенной мере именно это и подтолкнуло большевиков к установлению жесткой однопартийной системы и к расширению красного террора.

Что касается самих матросов, то события лета 1918 года, помимо всего прочего, ускорили и углубили раскол и разобщенность в их собственной среде. Отныне былого единого матросского революционного братства больше не существовало. Если ранее матросская солидарность превалировала над всеми остальными взаимоотношениями, то теперь зачастую у матросов-большевиков, матросов-эсеров и матросов-анархистов не стало уже ничего общего, и они были готовы к расправе над своими недавними сотоварищами в угоду партийным интересам. Увы, но политические предпочтения не оставили камня на камне от еще недавнего матросского единства. К середине 1918 года мечты матросов о собственной диктатуре окончательно утратили реальность. Отныне с ними как с единой мощной политической и военной силой большевики уже могли не считаться. Так и не состоявшаяся «матросская диктатура» стремительно уходила в небытие. Но революционные матросы оставались революционными матросами. Не сумев учредить собственную диктатуру, они ринулись в самое пекло разгоравшейся Гражданской войны. И по городам и весям России покатилось кровавое «матросское яблочко»…

Часть первая

Матросы против большевиков

Глава первая

Первые серьезные размолвки – Мятеж минной дивизии

Весной 1918 года, в связи с угрозой Балтийскому флоту со стороны наступающих германских войск, начальник Морских сил Балтийского моря, командующий Балтийским флотом А. М. Щастный принял решение перевести корабли флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Согласно Брестскому мирному договору, заключенному между Советской Россией и кайзеровской Германией 3 марта 1918 года, все русские корабли должны были покинуть финляндские порты, причем предусматривалось, что пока лед не позволяет осуществить переход, на кораблях должны были оставаться лишь «незначительные команды», которые легко могли быть нейтрализованы немцами. Этот поход получил название Ледового. В течение марта – апреля 1918 года из Гельсингфорса и Ревеля в тяжелейших ледовых условиях в Кронштадт были переведены основные силы Балтийского флота. Таким образом Балтийский флот был спасен от вполне вероятного полного уничтожения.

Успешное руководство Ледовым походом подняло авторитет А. М. Щастного среди моряков. Но уже 27 мая он был арестован по личному распоряжению народного комиссара по военным и морским делам Л. Д. Троцкого и на основании материалов, подготовленных Военным контролем: «за преступления по должности и контрреволюционные действия» 20–21 июня был судим Революционным трибуналом при ВЦИК. Свою вину Щастный не признал. В выступлении на суде Троцкий заявил: «Щастный настойчиво и неуклонно углублял пропасть между флотом и советской властью. Сея панику, он неизменно выдвигал свою кандидатуру на роль спасителя. Авангард заговора – офицерство минной дивизии – открыто выдвинуло лозунг «диктатура флота». 22 июня А. М. Щастный был расстрелян.

Арест популярного на Балтийском флоте А. М. Щастного и его последующий расстрел произвели ошеломляющее впечатление на все категории моряков. Реакция отдельных матросских формирований не заставила себя ждать. Так, уже 10 апреля 1918 года произошел совершенно неожиданный для большевиков мятеж в войсковых частях Курска, организованный матросами-анархистами. Матросы создали собственный «военный штаб», располагавшийся в гостинице Ханбека и возглавляемый Карцевым, Маевым и Сухоносовым, установили контроль в привокзальных районах города, обстреливая из артиллерийских орудий отдельные объекты, в том числе и здание губернского Совета. После этого матросы заняли две гостиницы, освободили из городской тюрьмы заключенных. В ходе выступления анархистов имели место погромы, грабежи и аресты. Силами бойцов 1-го Курского революционного полка и красногвардейцев-железнодорожников из отряда Р. С. Кукулдавы удалось частично локализовать мятеж, который был ликвидирован лишь 29 апреля, после прибытия из Москвы отряда, под командованием члена Высшего военного совета, председателя Высшей военной инспекции РККА Н. И. Подвойского. Вместе с матросами-анархистами была арестована и часть командного состава полевого штаба войск Курской губернии, обвиненная в сочувствии анархистам. Главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский в связи с этим событием телеграфировал в Москву: «Наибольший вред и разложение в массы вносят уходящие из флота матросы». Но это была только проба сил! Главные события были еще впереди.

Наиболее радикально настроенные матросы требовали ответа большевистского руководства за совершенное преступление – убийство уважаемого ими начальника – спасителя Балтийского флота. Однако для делегатов проходившего в то время в Кронштадте 3-го съезда Балтийского флота, видевших главную заботу в борьбе с анархией и укреплением дисциплины, союз с Совнаркомом был на тот момент важнее последствий позорного Брестского мира и других большевистских перегибов, включая и убийство А. М. Щастного.

К нескрываемой радости Совнаркома, съезд принял вполне центристские решения. Более того, делегаты признали и нового главного комиссара Балтийского флота И. П. Флеровского. Размежевание еще недавно единой в своих политических убеждениях матросской массы продолжалось.

1 июня 1918 года пленарное заседание представителей кораблей и частей флота, специально собравшееся для обсуждения вопроса об аресте А. М. Щастного, большинством голосов отвергло предложение членов старого Совкомбалта, Кронштадтского Военно-морского комитета и П. Е. Дыбенко о разборе дела А. М. Щастного самим Балтийским флотом и приняло промосковскую резолюцию. Фактически они «сдали» Щастного центральным властям. Более того, заседание выказало озабоченность «работой всех негодяев и провокаторов» среди «товарищей моряков части Минной дивизии», о чем также приняло соответствующие резолюции.

25 мая общее собрание рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии постановило о совместном выступлении против властей. Затем пленарное заседание делегатов Минной дивизии на эсминце «Капитан Изыльметьев» отклонило требование съезда моряков об аресте двух офицеров-антибольшевиков и приняло резолюцию «О текущем моменте». Она приветствовала идею народной советской власти и осуждала большевистское руководство за то, что оно «резко проявляет полную нетерпимость к другим политическим партийным организациям, реагируя на их деятельность чисто полицейскими приемами, далеко оставляющими за собою приемы самодержавия». Резолюция требовала переизбрания местных Советов и Совета народных комиссаров. 27 мая заседание делегатов 22 эсминцев и 2 канонерских лодок потребовало смещения большевика И. П. Флеровского, назначенного вместо левого эсера Е. С. Блохина главным комиссаром Балтфлота.

Но лозунги матросов Минной дивизии о «морской диктатуре», их призывы о сопротивлении Москве, поддержке бунтующих рабочих и о спасении Щастного не только не нашли поддержки на кораблях и в частях всего остального Балтфлота, но и были всеми решительно осуждены. По существу, вслед за «сдачей» Щастного Балтийский флот открестился и от своих товарищей-миноносников.

Именно поэтому арест А. М. Щастного и последующая нейтрально-соглашательская позиция основной матросской массы явились для Минной дивизии поводом для перехода к самым решительным действиям. 25 мая, в день ареста А. М. Щастного, общее собрание моряков Минной дивизии и рабочих Обуховского завода договорилось о совместном выступлении против властей. Настроены моряки были весьма воинственно. В Минной дивизии преобладало мнение, что «всем, кто придет к нам, мы дадим отпор всеми имеющимися средствами, кончая пушками». На рабочих митингах матросы ожесточенно критиковали политику большевиков в отношении Бреста и Щастного, в связи с перевыборами в местные Советы и в связи с первыми известиями о трагической судьбе Черноморского флота. Вновь зазвучали разговоры о том, что большевики уготовили участь Черноморского флота Балтийскому. Из Минной дивизии с позором изгнали представителей губисполкома, призывавших создавать продотряды. Более того, матросы сформировали несколько вооруженных отрядов для защиты рабочих от красноармейцев. Обстановка скатывалась к вооруженному противостоянию. В июне недовольство рабочих Обуховского завода достигло предела, и они почти не работали. На стенах завода появлялись записки типа: «Предлагаю утопить всех большевиков в Неве».

17 июня на общем собрании рабочих и служащих Обуховского завода были приняты сразу две резолюции. Первая, о политических и экономических мерах борьбы с голодом, гласила: «Мы, рабочие и служащие Обуховского завода, бросив работы за невозможностью работать за отсутствием физических сил вследствие голода, собравшись на общем собрании в 7-м отделе пушечных мастерских и обсудив свое положение, постановили требовать: а) немедленного прекращения Гражданской войны, б) предоставить свободу закупки продуктов и доставки демократическим организациям и кооперативам, в) сложение полномочий власти народным комиссарам, создания общесоциалистическо-демократической временной власти и созыва Учредительного собрания, которое одно может, вобрав в себя представителей всех слоев населения и всех национальностей Российской Демократической республики, разрешить сложные запутанные вопросы и устранить и Гражданскую войну, и голод, и безработицу. Невыполнение требований наших влечет последствия, за которые ответственность падет на правительство, называющее себя рабоче-крестьянским, издеваясь над рабочими и крестьянами, ценя свое самолюбие, властолюбие больше интересов крестьян и рабочих, и солдат, и матросов».

Вторая резолюция была обращена к матросам Минной дивизии с призывом поддержать их в борьбе против диктатуры большевиков: «Мы, рабочие Обуховского завода, собравшись в рабочее время в 7-м отделе пушечных мастерских на общее собрание, просим товарищей матросов поддержать нас в борьбе с диктатурой кучки людей, властолюбивых, стоящих у власти, и заставить ее изменить политику, отказаться от упрямства, прекратить гражданскую войну, репрессии, созвать Учредительное собрание для организации власти всенародной, всенациональной, до которой должна быть временная социалистическая власть от всех социалистических партий. Доводим до сведения товарищей матросов, что мы, рабочие, уже истощены до крайности и дальше ждать не можем. Товарищи, пусть Собрание уполномоченных фабрик и заводов примет меры воздействия на власть, пусть объявит войну власти, и поддержите их в этой борьбе общими усилиями».

В тот же день на завод прибыли матросы Минной дивизии, и на совместном собрании было решено, что время для решительного выступления настало. Полтора десятка эсминцев отошли от набережной Невы и выстроились в кильватер на фарватере реки, чтобы уже одним своим видом вдохновлять забастовщиков Обуховского и других заводов, а также продемонстрировать свою готовность к бою. После этого делегаты совместного митинга рабочих Обуховского завода и матросов Минной дивизии вручили в Смольном Г. Е. Зиновьеву требование создать до созыва Учредительного собрания временную социалистическую власть с участием всех социалистических партий. Зиновьев ответил, что перевыборы Совета покажут, доверяет ли большевистской власти пролетариат, и обещал выступить 20 июня на общезаводском митинге. С этого момента началась подготовка к мятежу.

Однако на этом самом ответственном этапе в дело неожиданно вмешались эсеры. Желая возглавить антибольшевистское выступление, они провели собственную акцию, которая, как они рассчитывали, подтолкнет Минную дивизию и рабочих Обуховского завода к еще более решительным действиям. По воспоминаниям эсера Г. И. Семенова, эсеровские боевики якобы в то время готовили покушение сразу на двух питерских большевиков – на Г. Е. Зиновьева и на В. Володарского. За последним была установлена слежка. Непосредственным исполнителем теракта был определен рабочий-маляр Сергеев – бывший анархист, переметнувшийся к эсерам. Сам теракт состоялся 20 июня. Из воспоминаний Г. И. Сергеева: «Маленький, невзрачный человек с красивой душой (речь о Сергееве. – В.Ш.), из незаметных героев, способных на великие жертвы. В нем все время горело желание сделать что-нибудь большое для революции. Он был глубоко убежден, что большевиками делается губительное для революции дело… В этот день автомобиль Володарского по неизвестной причине остановился невдалеке от намеченного нами места, в то время, когда там был Сергеев. Шофер начал что-то поправлять. Володарский вышел из автомобиля и пошел навстречу Сергееву. Кругом было пустынно. Вдали – редкие прохожие. Сергеев выстрелил несколько раз на расстоянии двух-трех шагов, убил Володарского, бросился бежать. Сбежавшаяся на выстрел публика погналась за Сергеевым. Он бросил английскую военного образца бомбу (взвесив, что на таком расстоянии он никого не может убить). От взрыва преследующие растерялись. Сергеев перелез через забор, повернул в переулок, переехал реку и скрылся. Полдня скрывался на квартире Федорова, два дня в квартире Морачевского. Затем я отправил его в Москву». Заметим, что ЦК партии эсеров впоследствии открестится от убийства В. Володарского, назвав это самодеятельностью питерских эсеров.

В тот день на Обуховском заводе проходил очередной митинг рабочих и матросов с участием Г. Е. Зиновьева и А. В. Луначарского. В ходе митинга представители власти были освистаны и согнаны с трибуны. Более того, матросы решили их не выпускать, а тут же расстрелять. Одновременно на совместном рабоче-матросском митинге должно было пройти и голосование за созыв Учредительного собрания. Что касается расправы над Зиновьевым и Луначарским, то она должна была стать сигналом восстания, так как после этого все пути к отступлению были бы уже отрезаны. Но все сложилось иначе, чем задумывалось. Именно в тот момент, когда матросы уже окружили двух неосмотрительных ораторов, чтобы привести свой приговор в исполнение, прозвучала новость – только что убит ехавший на Обуховский завод В. Володарский. Далее события начали развиваться весьма странно. Узнав об убийстве Володарского, матросы сразу же поутихли и опустили свои винтовки. Снова продолжился митинг. Воспользовавшись этим, Г. Е. Зиновьев с А. В. Луначарским сумели выбраться с завода живыми.

Но почему известие об убийстве Володарского так удручающе подействовало на матросов? Подумаешь, убили одного из большевистских руководителей! Ну и что? Ведь они сами только что собирались убить еще двоих! Может быть, все дело было именно в личности В. Володарского? Кто, собственно, он был такой и почему в тот момент Володарский так спешил на Обуховский завод? Ответа на эти вопросы нет и сегодня.

Впрочем, спустя несколько дней после убийства Володарского Г. Е. Зиновьеву поступила анонимка, в которой сообщалось, что Володарский был убит из-за того, что на митинге около Невских ворот толпа матросов, симпатизировавших Володарскому, не только не позволяла никому ему возражать, но даже пыталась оппонентов Володарского арестовать. Вообще история с убийством Володарского, как и сама его личность, достаточно мутная, но некая связь между этим политическим деятелем и петроградскими матросами несомненно существовала.

Если эсеры действительно рассчитывали, что убийство В. Володарского еще больше революционизирует петроградские массы, то они ошиблись. Возможно, в данном случае политическая интрига была еще тоньше. Какую политическую игру вел Володарский, к чему призывал и чем покорил толпу матросов, нам неизвестно. Как неизвестно, почему именно его решили уничтожить эсеры в кульминационный момент начала восстания, хотя Володарский в иерархии большевистской власти в Питере не являлся даже второй по значимости после Зиновьева фигурой. Если у В. Володарского действительно имелись некие личные договоренности с матросами, если он вел некую собственную (или санкционированную свыше) политическую игру, то тогда его убийство, наоборот, было на руку властям, так как внесло в ряды мятежников растерянность и сумбур. Впоследствии в 1922 году И. П. Флеровский издал брошюру о Володарском, в которой писал, что того убили из-за его влияния на рабочих, что В. Володарский при этом не занимал никаких крупных постов в Петрограде и выступал, прежде всего, как агитатор. По логике бывшего главного комиссара Балтфлота получалось, что эсеры просто боялись, что Володарский распропагандирует собравшихся бунтовать рабочих и матросов, за что его предусмотрительно и убили. Впрочем, брошюра Флеровского была приурочена к началу большого политического процесса над эсерами и его задачей было не выяснение всех обстоятельств убийства петроградского комиссара, а обличение эсеров, стрелявших в большевика.

Ну, а 20 июня, после того как стало известно об убийстве В. Володарского, рабочие и матросы, вместо того чтобы переходить к решительным действиям и повторить октябрь 1917 года, начали опять бесконечно митинговать на своих заводах и на кораблях. Итак, ими была окончательно потеряна инициатива. А время работало на центральную власть…

* * *

Через день после убийства В. Володарского Совкомбалт вызвал из Кронштадта отряд в пятьсот вооруженных матросов с линейных кораблей. Комиссары объявили линкоровцам, что изменники с эсминцев хотят предать революцию и сбежать к финнам. Вместе с отрядом конных и несколькими сотнями пеших красноармейцев матросы с линкоров оцепили Обуховский район, после чего начали обыски и аресты рабочих. По железной дороге к берегу Невы подошел бронепоезд «Петропавловск» (укомплектованный матросами с одноименного линкора), на обоих берегах установили артиллерийские батареи. В Неву вошли канонерские лодки «Хивинец» и «Грозящий».

Что касается команды канонерской лодки «Хивинец», которая должна была выполнить карательные функции, то команда на этой канлодке была весьма отличной от остальных кораблей. Из воспоминаний капитана 1-го ранга Г. К. Графа: «Герои Петрограда были большей частью или «ряженые», или молодые матросы, еще не имевшие никакого представления о флоте. К этой же формации принадлежала и команда «Хивинца», укомплектованная по выбору Смольного. Большевистский переворот и демобилизация застали «Хивинца» в Неве, и матросы с него играли видную роль при первых шагах новой власти. Вот из кого состояли те «матросские» патрули, которые посылались большевиками для производства обысков и арестов, неизменно сопровождавшихся грабежами и насилиями. «Хивинец» был даже непосредственно соединен с Гороховой полевым телефоном, по которому и получал распоряжения. Команда его ни в чем не нуждалась: она получала от Смольного особое денежное довольствие, неограниченный паек и белый хлеб. Но среди них не было ни одного настоящего старого матроса».

Общую координацию действий карательных сил взяла на себя так называемая ревтройка, возглавляемая новым главным комиссаром Балтфлота И. П. Флеровским. В Минной дивизии матросы готовились к нападению и собирались дать отпор, ложились спать не раздеваясь, заявляли: «Кто придет арестовывать Лисаневича, против того у нас готовы пушки». Но дальше грозных лозунгов дело не пошло. Направляя на усмирение мятежа Минной дивизии именно матросов, ревтройка учла матросскую психологию. Драться со своими товарищами-кронштадтцами матросы Минной дивизии оказались явно не готовы.

Пока на эсминцах, как всегда, митинговали, кронштадтцы, изолировав от остального Петрограда Обуховский завод, занялись уже самой Минной дивизией.

Как и ожидалось, несмотря на все громкие заявления, большая часть эсминцев осталась нейтральными, то есть фактически сдавшимися без боя. Возможно, что на решение матросов сдаться повлиял просчет в осадке эсминцев, оказавшейся больше уровня воды в 15 километрах вверх по Неве от Обуховского завода у Ивановских порогов.

В реальности отпор был готов дать лишь стоявший у стенки Невского завода эсминец «Капитан Изыльметьев» во главе со своим командиром, идейным вдохновителем мятежа Г. Н. Лисаневичем. Когда более двухсот вооруженных кронштадтцев на буксирах «Богатырь» и «Вера» подошли к «Изыльметьеву», Лисаневич дал команду: «Прислуга к орудиям!» Матросы быстро расчехлили орудия и навели их на приближавшиеся буксиры. Одновременно на эсминце развели пары для перехода вверх по Неве.

Но на этом все сопротивление, собственно, и закончилось. Ни стрелять по своим товарищам, ни уходить в сторону Ладоги команда «Изыльметьева» не решилась. Да и Г. Н. Лисаневич не дал команды на открытие огня.

По одной из версий, «Изыльметьев» все же хотел уйти вверх по реке, но случайно зацепился винтом за якорную цепь соседнего эсминца и поломал лопасти. Возможно, это было сделано специально. Когда кронштадтцы высадились на палубу «Изыльметьева», они повели себя весьма корректно, фактически разрешив в тот же вечер переодетому в матросскую форму Лисаневичу беспрепятственно покинуть корабль. Вместе с Г. Н. Лисаневичем скрылись (а фактически были просто отпущены) и другие активисты мятежа: матросы П. Г. Земский, П. Смирнов и Ф. У. Засимук. После этого на эсминце были арестованы три офицера и пять матросов с условием, что их накажут максимально мягко.

Забегая вперед, отметим, что матросы эсминца «Капитан Изыльметьев» настолько преданно относились к Лисаневичу, что назначенный на его место командиром Ю. Ф. Раль (будущий вице-адмирал ВМФ СССР), вполне сочувственно относившийся и к Лисаневичу, и к самой команде, смог продержаться на «Изыльметьеве» всего неделю. Матросы его просто не восприняли… Любопытно, что в 1922 году бывший флагман антиленинского мятежа эсминец «Капитан Изыльметьев» был переименован в «Ленин»… Помимо «Изыльметьева», собирались оказать сопротивление кронштадтцам лишь стоявшие около Обуховского завода эсминцы 3-го дивизиона – «Гавриил», «Изяслав» и «Свобода». Корабли отошли от берега, на них также расчехлили орудия, после чего эсминцы поднялись вверх по Неве к селу Рыбацкому, где встали на якорь посередине фарватера. Поначалу готовились к отходу от берега и другие эсминцы, но по разным причинам так и не отошли. Комиссары Совкомбалта предъявили командам эсминцев ультиматум: «Немедленно изъявить покорность советской власти и выдать зачинщиков» либо будет предпринята минная атака. Через несколько минут ультиматум был принят к исполнению. При прибытии на эсминцы кронштадтских матросов команды не оказали им никакого сопротивления.

Команды ушедших вверх по реке «Гавриила», «Изяслава» и «Свободы» в это время были приведены в полную боевую готовность. Но после долгих дискуссий матросы постановили открыть огонь только в том случае, если по ним первыми начнут стрелять с берега. Но с берега по эсминцам не стреляли, зато прислали парламентеров-агитаторов. Когда те прибыли, по установившейся традиции, на эсминцах тут же собрали митинги. Агитаторы обрисовали командам их незавидное положение. Рассказали, что большинство кораблей дивизии уже отказались от участия в мятеже, флагман неповиновения «Изыльметьев» захвачен, а Лисаневич бежал. Кроме этого, агитаторы объявили ошеломленным матросам и о только что состоявшемся расстреле А. М. Щастного. При этом парламентеры обещали в случае прекращения сопротивления полное прощение командам, за исключением нескольких зачинщиков. В ответных речах матросы эсминцев заявили, что «не желают, чтобы их постигла участь «Изыльметьева» и не желают висеть на реях». В это время к эсминцам подошла и канонерская лодка «Хивинец» с комиссарами Совкомбалта и 120 вооруженными кронштадтцами. После этого команды эсминцев приняли резолюцию о том, что они не намерены впредь делать каких-либо выступлений против советской власти, и выдали по одному «матросу-контрреволюционеру».

Писатель В. Б. Шкловский в своей книге воспоминаний «Сентиментальное путешествие» писал: «При разоружении оказалось, что присланная команда не может вынуть затвора из пушек, не умеет: они начали колотить казенную часть орудия кувалдами. Значит, это не были матросы-специалисты; большевики не нашли их достаточно надежными для посылки». Думается, в данном случае В. Б. Шкловский ошибается. Дело было вовсе не в отсутствии среди кронштадтцев корабельных артиллеристов, а в том, что прибывшие с линкоров матросы не знали, как обращаться именно со 102-мм пушками, которых не было на линкорах, где на вооружении состояли более крупнокалиберные 305-, 203– и 120-мм орудия.

* * *

Одновременно с наведением порядка в Минной дивизии происходило и усмирение рабочих Обуховского завода. Из машинописной рукописи ЦГА: «В Смольном комиссар завода Иванов (И. П. Иванов – большевик, в 1918 году комиссар Обуховского завода. – В.Ш.) и председатель заводоуправления заявили, что ход событий вынуждает закрыть завод и объявить район на военном положении. Зиновьев на это не решался. Договорились на том, что Иванов поедет на Путиловский завод и выяснит настроение рабочих, поскольку возможна забастовка путиловцев в случае закрытия Обуховского завода. Секретарь завкома Путиловского завода Огородников сообщил Иванову, что у них на электростанции выступали обуховцы с призывом присоединиться, если Обуховский завод решится на выступление. В электростанции, как передавал Огородников, часть высказалась за выступление, но, в общем, завод на стороне советской власти.

– Значит, если мы закроем завод, вы рабочих от выступления удержите? – спросил Иванов.

– Да, удержим, на это можете рассчитывать, – ответил Огородников.

После того как вернувшись в свой район, Иванов среди большевиков, занимавших руководящие посты, рассказал о переговорах на Путиловском заводе, решили закрыть завод, не согласуя со Смольным, если в течение суток положение на заводе не изменится к лучшему.

К лучшему положение не изменилось. Утром 22 июня завод снова собрался на митинг, куда по телефону вызвали Иванова для объяснения. Все выступление Иванова свелось к заявлению – или приступайте немедленно к работе, или завод будет закрыт. После того, как комиссар сошел с трибуны, выступил матрос и кричал – вот каким языком разговаривают с нами комиссары…

В этот же день большевики решили начистоту поговорить с Минной дивизией. Антонов (А. А. Антонов – рабочий-электромонтер Обуховского завода, большевик, председатель Обуховского комитета РКП(б). – В.Ш.) и Иванов для переговоров пригласили представителей от судовых комитетов. На приглашение явилось шесть человек. Разговор продолжался недолго. Изложив всю серьезность положения, морякам заявили так:

– Обсудите, обдумайте положение как следует. Если решитесь на восстание, будем поступать, как поступают с мятежниками, будем воевать…

Моряки сидели и слушали молча. Так же молча они поднялись и ушли, когда им заявили, что разговор окончен. Вскоре после ухода матросов стало известно, что дивизия разводит пары. Что это означало – знали только на судах. В это же время к Антонову явился матрос с крейсера (так в тексте. – В.Ш.) «Изяслав» и заявил от лица матросов о верности советской власти. Матрос заявил, что их судно никаких враждебных действий проявлять не станет.

На заводском митинге между тем в тот день раздавались смелые голоса о восстании. Иванову передали, что решено по заводскому гудку созвать общерайонный митинг, где уже собирались раздавать оружие.

– Гудка быть не должно – погасите котлы, – распорядился комиссар завода.

Скоро готово было и объявление: «22 июня 1918 года. Товарищи рабочие! Мы неоднократно указывали вам на недопустимость митингов в рабочее время и на халатное отношение к работе, что безусловно губительно отражается на нашем с трудом налаженном производстве. В настоящее время мы принуждены заявить вам самым решительным образом, что дальше такое отношение к работе не будет допущено, а за простой 21 июня, а также за следующие простойные дни уплачено не будет. Если сегодня 22 июня не будет приступлено к работам, с 25 июня завод будет закрыт. Председатель Заводоуправления Антонов. Комиссар завода Иванов».

К работе не приступили ни 22-го, ни на следующий день. Антонов с Ивановым поехали в Смольный с докладом о случившемся. Там они нашли Лашевича (М. М. Лашевич – старый большевик, в 1918 году член Петроградского бюро ЦК РКП(б). – В.Ш.).

– Как дела? – спросил тот.

– Дела такие, – ответили обуховцы, что в районе готовится восстание и Минная дивизия собирается стрелять по заводу, а может, и по Смольному.

– Что нужно сделать? – спросил Лашевич.

– Необходима помощь, тов. Лашевич.

В ту же минуту Лашевич взялся за телефон и потребовал немедленно выслать из Кронштадта отряд в 300 надежных матросов. Едва Лашевич отдал Кронштадту приказ, вошел Залуцкий (П. А. Залуцкий – большевик, депутат Петроградского Совета, член Петроградского ВРК).

– Ну, Залуцкий, – обратился к нему Лашевич, – пиши декрет, Обуховский завод закрыли.

Тут же подошел и Зиновьев.

– Как дела? – спросил он, увидя делегатов с беспокойного завода.

– Завод закрыт, требуем вашей санкции, иного выхода нет…

– Ну и ладно, – махнул Зиновьев рукой и, похлопав себя по шее ладонью, добавил:

– Вот где сидит у меня ваш завод…

Через три часа отряд кронштадтских моряков уже высаживался из баржи на берег Невы около Фарфоровского завода.

Согласившись вместе с Зиновьевым на закрытие Обуховского завода, Залуцкий, тогдашний комиссар труда Северной области, писал в «Правде»: «…Начиная с Пасхи 2–3, а то и 4 дня в неделю устраивались митинги и собрания в рабочее время, начиная с утра и до часа окончания работ. Казалось бы, за это время можно успеть выяснить всесторонне волнующие вопросы, мало этого, с 16-го по 22-ое вся неделя была посвящена собраниям в рабочее время. Пора и честь знать… Я подтверждаю решение части правления о приостановке работ на заводе. С 25 июня завод должен быть закрыт. П. Залуцкий».

Скоро был готов и приказ: «Ввиду резкого падения за последнее время производительности Обуховского завода, вызванного явным, неуклонным нарушением работающими необходимой трудовой дисциплины, устройства в рабочее время собраний и непроизводительно расходованных ассигнованных заводу народных денег и топлива, Обуховский завод от 25 июня сего года закрывается.

1. Все рабочие и служащие, и технический персонал увольняются.

2. Заводский и Цеховые комитеты совместно с закрытием завода ликвидируются. Члены комитета увольняются на общем основании с остальными рабочими.

3. Расчет производится по день приостановки работ…» Начались переговоры с мятежными судами. К тому времени, как завод закрыли и район объявили на военном положении, дело сложилось так, что 5 судов, готовых на решительные действия против советской власти, отошли на средину Невы, а остальные 5, заявившие нейтралитет, остались у стенки набережной.

Суда, стоящие на средине Невы, долго не решались допустить делегацию завода, но потом согласились с условием, чтобы делегаты явились без оружия. Переговоры эти не привели ни к чему. Вскоре на всех судах замахали флажками. Береговые матросы перевели всем непонимающим морскую сигнализацию, что командующий флотилией приказывает всем судам идти вверх по Неве. Когда суда, исполняя приказ, двинулись в указанном направлении один за другим, три крейсера из 5 державших нейтралитет нарушили этот нейтралитет и также отошли от берега. Что предполагало делать командование, отдав такой приказ, с какой именно целью дивизия тронулась против течения Невы – никто на берегу не знал. Предположения же сводились к следующему: допускалось, во-первых, что команда посадит суда на мель и сама попытается ночью уйти в Финляндию, ждали затем и того, что дивизия откроет огонь.

Меры, какие были приняты для разоружения дивизии, сводились к следующему. На северную дорогу послали крупный бронепоезд «Петропавловск», на обоих берегах реки поставили батарею и по обоим же берегам послали пешие и кавалерийские отряды. Все, что делалось на правом берегу, от дивизии скрывалось, батарею замаскировали, и кавалерийский отряд, выслеживая суда, двигался лесом. Задача отряда состояла в том, чтобы обезоружить и арестовать матросов на случай их побега в Финляндию.

Для решительных мер по разоружению дивизии нужно было иметь два-три судна. С этой целью ревтройка отправила делегатов на «Хивинец», стоящий около бывшего Семянниковского завода.

Команда «Хивинца» была настроена советски, и никто не возражал против разоружения враждебной Советам дивизии. Кроме «Хивинца» в распоряжение Ревтройки поступили суда «Зоркий» и «Грозящий»…

Все три судна подошли на близкое расстояние к мятежной дивизии, и начались переговоры. После того, как вызванный с берега на палубу «Хивинца» оркестр сыграл Интернационал – всей дивизии по морской сигнализации передали ультиматум:

– Немедленно изъявить покорность советской власти и выдать зачинщиков.

Дивизия потребовала время для обсуждения такого предложения. «Хивинец» повторил ультиматум и пригрозил минной атакой. Через несколько минут дивизия запросила принять шлюпку. Когда «Хивинец» спросил – с какой целью – оттуда ответили, что в шлюпке находятся арестованные зачинщики.

Арестованных оказалось 35 человек. Суда развернулись и стали у стенки. Матросов заперли до суда в трюм, а руководителей мятежа немедленно передали в ЧК. Так закончилась попытка поднять восстание против советской власти. Вместе с закрытием завода прекратил свое существование и «Совет 12 апостолов» (так рабочие Обуховского завода именовали избранное ими руководство мятежа. – В.Ш.) – он был распущен так же, как завком и цеховой комитет. На основании резолюции Троцкого новое заводоуправление было составлено из 4 человек. В число их вошли Антонов, Кустов, Трахтенберг и Рыбарь».

Однако после подавления мятежа в Минной дивизии и на Обуховском заводе политическая ситуация в Петрограде стабилизировалась далеко не сразу. Так, 24 июня из-за угрозы забастовки было объявлено чрезвычайное положение на Николаевской железной дороге. Меньшевик П. А. Гарей вспоминал, что забастовка была сорвана «массовыми арестами руководителей в Москве и Петрограде». В Петрограде уличные митинги и сборища разгонялись гвардейцами охраны местных комиссариатов. В воротах Дома предварительного заключения вывесили огромный плакат: «Мы, рабочие и служащие, работаем. Вы, белогвардейцы, бастуете. Здесь для белогвардейцев места есть». Сходные надписи были на трамваях. Рабочих Путиловского завода удержала от участия в стачке позиция руководителей, которые считали ее несвоевременной. В Невском районе бастовали рабочие на бумагопрядильных фабриках Александро-Невской мануфактуры «К. Я. Паля» и Спасской мануфактуры. На Спасской мануфактуре для того, чтобы нельзя было включить станки, рабочие насыпали на передаточный вал наждак. В Петроградском районе бастовала фабрика конторских книг (бывшая «Фридрих Кан»). Рабочие табачных фабрик Шапошникова, «Шапшал», Колобова и Боброва также бастовали. Забастовку поддержали рабочие некоторых предприятий Москвы и станций Московско-Курской железной дороги.

А 25 июня пролетариат Петрограда снова едва не вышел на улицы. В тот день был убит один из самых известных и популярных деятелей петроградского рабочего движения – рабочий-лекальщик завода «Айваз» меньшевик В. В. Васильев, участвовавший в революционном движении с 1899 года, являвшийся членом Учредительного собрания. В ночь с 21 на 22 июня В. В. Васильев был арестован после общего собрания Удельненского кооператива. Под предлогом необходимости допросить его в Невском районе по делу Володарского Васильев был уведен из штаба Красной армии и по дороге расстрелян якобы за попытку бежать. Ценой огромных усилий руководству Петрокоммуны удалось не допустить перерастания массовых похорон рабочего-активиста в новые демонстрации протеста. Матросы Минной дивизии в этих акциях уже не участвовали, так как были к этому времени полностью деморализованы.

* * *

Основной причиной мирного исхода мятежа Минной дивизии следует считать то, что обе стороны главной своей задачей считали не допустить братоубийственного столкновения. Матросы из Минной дивизии никак не ожидали решительности со стороны властей и оказались не готовы к организованному сопротивлению. Безусловно, сказалось и отсутствие единого руководства мятежом, и разобщенность разбросанных по Неве кораблей, а кроме этого, и психологическая неготовность мятежных матросов идти до конца в отстаивании своих убеждений. Все происходило в лучших традициях матросской вольницы – сумбурно, крикливо и митингово. Матросская демагогия и стихийность в данном случае взяли верх над революционной нетерпимостью и левым радикализмом. В подавлении мятежа Минной дивизии сыграл и такой немаловажный факт – за кронштадтцами пошли в своем большинстве матросы, только что принятые на службу на флот по вольному найму. При этом историки сегодня вполне справедливо полагают, что, если бы перевес сил определился за Минной дивизией, нанятые матросы наверняка приняли бы самое активное участие уже на стороне последней.

Что касается Г. Н. Лисаневича, то он был заочно исключен из числа моряков как «занимающийся вредной для родины и революции агитацией». Затем последовал приказ Реввоентрибунала при ВЦИКе об его аресте «за контрреволюционную деятельность», а в сентябре 1918 года Кронштадтский ревтрибунал объявил его «вне закона». Дальнейшая судьба Г. Н. Лисаневича была бурной. Он служил в белой армии на Севере. После ее разгрома остался в Архангельске, где командовал красными морскими силами Белого моря. Впоследствии был дважды репрессирован, трудился инженером-электриком, стал ведущим специалистом в области гидроакустики, занимался рыбным хозяйством. В 1937 году был арестован в третий раз и расстрелян.

Отметим, что для подавления мятежа Минной дивизии были использованы именно матросы с линейных кораблей, отличавшихся наибольшей революционностью еще со времени Февральской революции. Кроме этого, отправляя линкоровцев, был грамотно использован и извечный антагонизм, который всегда существовал и существует между командами больших и малых кораблей.

На успех быстрого и бескровного разоружения матросов Минной дивизии подействовало и ошеломляющее известие о расстреле А. М. Щастного. Казнь наиболее авторитетного офицерско-матросского лидера явилась недвусмысленным ответом власти на начинавшийся мятеж и на убийство В. Володарского. Такой жесткой решимости от властей матросы Минной дивизии тоже не ожидали. Поэтому известие о расстреле Щастного произвело на матросов, и особенно на командный состав, «удручающее впечатление». Сторонники «морской диктатуры» лишились своего наиболее авторитетного лидера, после чего у них просто опустились руки.

Что касается настроения в Кронштадте, то И. П. Флеровский в те дни докладывал Л. Д. Троцкому: «Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно еще не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения».

После подавления мятежа Минной дивизии были арестованы 15 человек: 5 офицеров и 10 матросов. Так как Балтийский флот решил сам «разобраться» с Минной дивизией, Петроградским Советом было решено «арестованных контрреволюционеров оставить в распоряжении следственной комиссии, организованной самими матросами. На суде Кронштадтского ревтрибунала, под председательством Л. А. Бергмана, обвинитель – главный комиссар Балтфлота И. П. Флеровский потребовал приговорить всех пятнадцать арестованных к смерти. Но его инициатива не нашла поддержки. Вчерашнему сельскому учителю тут же доходчиво объяснили, что матросы матросов просто так не убивают. 4 сентября 1918 года 12 моряков дивизии приговорили к принудительным общественным работам сроком от 3 до 15 лет с лишением гражданских и всех политических прав. Одного матроса приговорили к полугоду тюрьмы с «исключением навсегда из флота», еще одного оправдали. Четверых же скрывшихся моряков, объявили вне закона. Но уже через два месяца «суд общественной совести Кронштадта» на основании амнистии, объявленной 7 ноября 1918 года, в честь первой годовщины Октябрьского восстания, изменил сроки наказания (снизив их всем до 2 лет), а двое моряков были вообще освобождены. Спустя еще несколько месяцев были освобождены и остальные, осужденные по делу мятежа Минной дивизии. Такую снисходительность к мятежным балтийцам на фоне разгоравшейся в стране Гражданской войны, а также красного террора следует отнести за счет того, что большевики все еще нуждались в революционных матросах и путем уступок старались удерживать их на своей стороне. Прощение мятежников Минной дивизии и было как раз одной из таких незначительных уступок с их стороны, которая, однако, была весьма положительно оценена балтийцами.

О значении и последствиях мятежа Минной дивизии в мае – июне 1918 года военно-морской историк М. А. Елизаров пишет так: «…Мятеж Минной дивизии закончился сравнительно мирно и, казалось бы, был быстро забыт. Однако последствия его были значительны и для флота, и для страны. Матросы убеждались, что более левый, «революционный» путь относительно курса большевиков ведет к смыканию с правыми, к отказу от Октября, что продолжение дела Октября, творцами которого матросы себя считали, лежит не в направлении политической обособленности флота, а в поддержке существующей государственной власти, как рожденной Октябрем. Поэтому именно время после данных событий отмечено переломом в сторону создания самочинных краснофлотских большевистских коллективов. Впрочем, подобная тенденция уроков более левой линии, чем большевистская, начала набирать силу и во всем Петрограде, а затем, особенно после мятежа левых эсеров 6 июля, и во всей стране. Однако рождение подобной тенденции в условиях совокупности причин, вызвавших его, привело к убийству Володарского и Щастного, приводило к ожесточению «классового подхода». «Классово чуждые» лица становились в целях компромисса матросов и вообще народных низов с большевистской властью некими «козлами отпущения», на которых перекладывалась вся вина за тяжелую обстановку в стране. В результате убийства Володарского и Щастного, которые явились следствием всей совокупности причин, вызвавших мятеж Минной дивизии, это, как уже доказано, имело огромные последствия – ожесточилась классовая непримиримость в стране. Теракт против Володарского, от которого открестился эсеровский ЦК, резко качнул общественное мнение в пользу большевиков и подтолкнул их решимость к использованию красного террора. 26 июня Ленин выразил Зиновьеву протест за то, что «питерские цекисты и пекисты» удержали рабочих ответить на убийство Володарского массовым террором. Большевистское руководство, одобряя первый смертный приговор Щастному, видимо, рассчитывало, что в Петрограде последуют их примеру. Но, похоже, приговор настолько ошарашил «питерских товарищей», что они, наоборот, посчитали цену за убийство Володарского заплаченной и временно притормозили наступление красного террора. Однако в целом первый смертный приговор советской власти был и первым несправедливым левоэкстремистским актом этой государственной политики, открывшим дорогу государственной политике красного террора, дорогу другим подобным актам. Приговор вызвал волну протестов по всей стране, особенно в военной среде. Последовала массовая добровольная демобилизация военспецов. Приговор провёл водораздел, казалось бы, между близким единомышленниками. Так, Бонч-Бруевич заявил сотруднику газеты «Наше слово», что арест Щастного был полной неожиданностью для Высшего военного совета (возглавлявшегося Троцким). Дыбенко в газете опубликовал коллективный протест, вставив туда самовольно фамилию Коллонтай. Но это вызвало ее бурный протест по поводу такого бесцеремонного обращения с ее громким именем и очередной временный, но особенно глубокий разрыв с Дыбенко. По сути, приговор Щастному ребром поставил вопрос: «с нами или против нас?» – и тем самым подтолкнул страну к гражданской войне. В ходе нее заключенные ВЧК уже мечтали о показательном процессе, подобном над адмиралом Щастным, и горячо желали успехов его главному обвинителю Н. Крыленко в борьбе с Дзержинским против бессудных расстрелов».

Глава вторая

Матросы против Ленина. Июль 1918 года

В те дни, когда погибал Черноморский флот, а на Каспии диктатура Центрокаспия свергала большевистских комиссаров, на Балтике шла ожесточенная борьба за влияние на матросов, В июне 1918 года комиссары Балтийского флота с ужасом обнаружили, что не имеют никаких рычагов влияния на команды кораблей. Те по-прежнему подчинялись исключительно своим собственным судовым комитетам. Что касается комитетов, то они, помимо повседневного руководства, по революционной традиции 1917 года, самолично комплектовали свои корабли. Поэтому судкомовцы брали к себе только тех молодых матросов, которые разделяли их политические позиции. Ну, а политические взгляды подавляющего большинства матросов к лету 1918 года варьировались от анархистских до левоэсеровских. А потому, несмотря на то что самые активные матросы постоянно уходили с кораблей на фронты разгоравшейся Гражданской войны, их место тут же заполняли молодые анархисты и левые эсеры.

Кроме этого, начавшаяся массовая демобилизация с флота и почти сразу же последовавший за ней обратный призыв на флот только что уволенных матросов, помимо неразберихи, привели к острому недовольству матросской массы непродуманными действиями большевиков.

Из воспоминаний кронштадтского матроса В. С. Бусыгина: «В июле месяце 1918 года стали мудрить над матросами. Было опять чье-то распоряжение команды кораблей распустить, оставить только тех, кто подпишет договор «по вольному найму». Следовало подписать соответствующий договор – или подписывай, или убирайся с корабля! По вольному найму я не служил ни одного дня. Я считал, что военная служба с вольным наймом не вяжется, и потому был с флота отчислен. Исключен из списков в июне 1918 года. Поехал домой, на Урал. Дома пробыл всего несколько недель. В конце августа Уржумский военный комиссариат объявил сбор всех бывших матросов, проживавших в уезде. Набралось тут человек семнадцать, все больше мои одногодки. Пароходом нас отправили до Котельнича, а дальше поездом в Петроград. Старшим отряда был назначен моряк Иван Михайлович Попов. Так я опять направился в Кронштадт. Для того чтобы перевести в звание «Красная армия», не было необходимости разгонять тысячи матросов и солдат по домам, а потом снова их же мобилизовывать! В Кронштадте месяц или больше скапливали возвращавшихся матросов, главным образом жителей деревень. Набралось много сотен человек. Формировались отряды для отправки на фронт, на Волгу, в район Казани. Колчак был около Казани в северо-восточных губерниях – Вятской, Казанской, в Чувашии… Но тут же вышло новое распоряжение – радиотелеграфистов использовать только по специальности. Тогда я решил идти на линкор «Севастополь», но там – полное запустение, народу в нашем кубрике – только электрик Смородин. Из радиотелеграфистов уже никого не было. Что делать? Решил пойти опять на «Огонь» (портовый ледокол. – В.Ш.), но и там оказался ненужным, команда распадалась, не было ни капитана, ни его помощника, ни того радиотелеграфиста-немца, а людей готовили к отправке на фронт. Переночевал, а утром опять возвратился в казарму учебного минного отряда. В Кронштадте встретил своего товарища, сослуживца Алексея Петровича Антонова, Леньку. Он завел в какой-то буфет, угостил бутылкой «лимонаду» и рекомендовал идти в службу связи. Он, оказывается, уже состоял в береговой команде службы связи в Кронштадте. У них не хватало одного радиотелеграфиста…»

В таких условиях главному комиссару Балтийского флота И. П. Флеровскому оставалось лишь жаловаться в Москву, что с комплектацией кораблей и воинских частей на флоте происходит полная вакханалия, что набор на корабли производился судовыми комитетами исключительно самочинно, и он, главный комиссар флота, бессилен что-либо изменить. Разумеется, что многие «революционные» функции судкомов давно вышли за рамки их компетенции и сложившаяся ситуация не соответствовала принципам строительства регулярных вооруженных сил. Но что можно было поделать с матросами, которые делали только то, что они желали!

Что касается Красной армии, то там солдатские комитеты в войсках были распущены еще весной 1918 года, но на Балтике речи о роспуске судкомов и быть не могло. В лучшем случае власть могла только несколько ограничить их права. Поэтому Л. Д. Троцкий делает ход конем – на 5-м съезде моряков Балтийского флота в июле 1918 года проталкивает специальное постановление о председателях судовых комитетов. Отныне каждый из них для утверждения Советом комиссаров флота должен был иметь положительный отзыв от коллектива большевиков или от комиссара бригады. Кстати, 5-й съезд моряков Балтийского флота стал вообще последним матросским съездом. Больше подобных мероприятий большевики уже не допускали, ведь кто знает, как сложится ситуация на очередном таком съезде и какие резолюции могут принять неуправляемые и непредсказуемые матросы?

К лету 1918 года на Балтийском флоте значительно сократилось и количество матросов-большевиков. Часть старых кадров перебралась вслед за правительством в Москву, подалась в ВЧК, отправилась на фронты, а новых большевиков на флоте так и не прибавилось. На многих кораблях и в береговых частях к июню 1918 года вообще отсутствовали большевистские ячейки. Поэтому немногим матросам-большевикам приходилось становиться на учет в территориальные организации, что еще больше увеличивало их отрыв от матросской массы и снижало авторитет самой партии. Такое положение грозило большими неприятностями в самом близком будущем. Надо было что-то срочно предпринимать. Именно поэтому обеспокоенный председатель Совнаркома Петроградской трудовой коммуны Г. Е. Зиновьев в обращении к матросам-большевикам Петрограда призвал их организовать большевистские ячейки на всех кораблях, а также улучшить работу по созданию боеспособного регулярного флота, то есть ускорить работу по свертыванию «матросской демократии».

В июле по инициативе Г. Е. Зиновьева прошло совещание моряков-коммунистов Балтийского флота, на котором была высказана большая обеспокоенность падением авторитета большевиков среди матросов и обсужден вопрос об организации партийных групп и ячеек на кораблях и в частях. «Совещание находит обязательным и необходимым, – говорилось в итоговом решении совещания, – раскинуть по всему Балтийскому флоту и принадлежащим к нему береговым частям коллективы коммунистов, спаянные партийной дисциплиной со всеми местными и областными органами».

В результате определенной организаторской работы большевиков на Балтийском флоте к концу лета 1918 года численность большевистских организаций стала постепенно увеличиваться. Однако при подготовке кораблей к наиболее ответственным и сложным операциям комиссарам всякий раз приходилось «перетряхивать» команды, стараясь укреплять их «безусловными коммунистами или же определенно сочувствующими». На многих кораблях впервые были созданы и довольно массовые большевистские ячейки. Например, на линкоре «Гангут» большевиков и сочувствующих им значилось до 20 % команды, на линкоре «Полтава» – свыше 30 %, а на подводных лодках «Минога» и «Макрель» – более 90 %.

Однако в данном случае с процентами следует быть осторожными, так как матросы по-прежнему легко записывались именно в ту партию, которую им предлагал очередной агитатор. При этом никаких моральных обязательств перед этой партией они на себя, как правило, не брали. Надоест партия и партийцы – просто выбросят партбилет. Другое дело, что с некоторых пор состоять в большевиках стало выгодным, прежде всего, в плане карьеры. Если левых эсеров и особенно анархистов к лету 1918 года стали откровенно оттирать от власти, то их коллег-большевиков, наоборот, массово выдвигали на руководящие должности.

Еще сложнее историкам определить такую расплывчатую категорию, как «сочувствующие». Сочувствие, как известно, дело переменчивое. Сегодня я сочувствую большевикам, а завтра – анархистам. Поэтому зачастую ситуация с реальным раскладом политических сил на том или ином корабле не имела ничего общего с формально подсчитанными процентами.

И все же будем объективны, большевики, стремясь всеми силами усилить свое влияние, действовали весьма грамотно. К этому их толкала непростая политическая ситуация в стране и в особенности непопулярные шаги в большой политике, которые никак не могли понравиться матросам. И форсированная вербовка в ряды большевистской партии, и оттирание от руководящих должностей матросов-эсеров и анархистов, и умаление роли судкомов, которые почитались матросами основой их внутренней демократии, и навязывание комиссаров-большевиков все это вызывало неприятие и возмущение большинства братвы.

Матросы в своем большинстве все еще были готовы к сопротивлению любой власти, которая бы покусилась на их завоевания и права. Но кураж 1917 года уже прошел, и матросы теперь больше защищались, чем нападали сами.

Кроме этого, огромный запас доверия к власти Советов, известная разобщенность, отсутствие собственного руководящего органа, каким являлся раньше разогнанный Центробалт, дефицит авторитетных и грамотных лидеров свели все сопротивление братвы лишь к стихийным митингам в кубриках и курилках. Кроме этого, открыто выступить против большевиков в столь не простое для советской власти время значило для матросов предать саму идею революции, а на это они пойти никак не могли. Однако политическая ситуация сложилась таким образом, что часть из них все же выступила против большевиков с оружием в руках.

* * *

Если в 1917 году все главные события в России происходили исключительно в Петрограде, то с переносом столицы в Москву все самое главное стало происходить уже там. Главной внутриполитической интригой новой власти к лету 1918 года стало все возрастающее противостояние между союзниками по правительственной коалиции – большевиками и левыми эсерами. Противоречий по всем направлениям, от вопросов внешней политики до внутренней, накопилось так много, что ни о каком согласии союзников уже не могло быть и речи.

Американский историк Р. Пайпс пишет: «…левые эсеры вдруг обнаружили, что сотрудничают с режимом расчетливых политиков, которые заключают сделки с Германией и со странами Четверного согласия и вновь призывают «буржуазию» управлять заводами и фабриками, командовать армией. Что стало с революцией? Все, что большевики делали после февраля 1918 года, не устраивало левых эсеров… Весной 1918 года левые эсеры стали относиться к большевикам так же, как сами большевики относились в 1917-м к Временному правительству и к демократическим социалистам. Они объявили себя совестью революции, неподкупной альтернативой режиму оппортунистов и сторонников компромисса. По мере уменьшения влияния большевиков в среде промышленных рабочих левые эсеры становились для них всё более опасными соперниками, ибо взывали к тем самым анархическим и разрушительным инстинктам российских масс, на которые большевики опирались, пока шли к власти, но, получив власть, стремились всячески подавить… По сути, левые эсеры апеллировали к тем группам, которые помогли большевикам захватить власть в октябре и теперь почувствовали, что их предали».

Результатом этого противостояния и стал широко известный мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 года. При этом к левым эсерам примкнули все недовольные большевистской политикой, прежде всего анархисты.

Открытое столкновение двух главных конкурирующих партий началось уже на открывавшемся 4 июля V съезде Советов.

Причинами обострения отношений вчерашних союзников по правительственной коалиции был, прежде всего, Брестский мир, а также, помимо многих других вопросов, трагическая судьба Черноморского флота и расстрел А. М. Щастного. Дело в том, что сразу же после оглашения смертного приговора Щастному по требованию левых эсеров было созвано экстренное собрание президиума ВЦИК для его пересмотра, а когда пересмотр не состоялся, левые эсеры демонстративно вышли из состава Верховного ревтрибунала. Это был уже открытый вызов! Надо понимать, что для левых эсеров дело в данном случае было не в личности самого А. М. Щастного. Мало ли офицеров расстреляли к этому времени! Эсеров возмутило то, с какой беспринципностью большевики подгоняют законы под конкретную, выгодную им ситуацию, как цинично игнорируют свои же декларируемые принципы, а кроме этого, наплевательски относятся к мнению своих союзников по правительственной коалиции. Помимо всего этого, немаловажным был для левых эсеров и фактор завоевания популярности у матросов. Большевики допускали один прокол за другим: слишком рьяно взяли курс на удушение матросской демократии, хотели взорвать Балтийский флот, а когда это не получилось, то утопили флот Черноморский, а затем вероломно и бездоказательно казнили уважаемого матросами руководителя. Поэтому было вполне логичным ошибки своих конкурентов обратить в свою пользу.

Вообще левоэсеровскому мятежу предшествовало резкое обострение отношений между союзниками и острая политическая борьба. Так, 4 июля в докладе на V Всероссийском съезде Я. М. Свердлов обратил внимание на нелогичность желания эсеров, стремящихся продвинуть своих людей в ВЧК, где смертная казнь без суда допускается. В ответ в своем содокладе лидер левых эсеров М. А. Спиридонова гневно выступила против применения смертной казни, причем не только в ВЧК, но даже по решению суда.

Ораторы от левых эсеров обвиняли большевиков в измене делу революции и в разжигании войны между городом и деревней, большевики же, в свою очередь, упрекали их в попытках спровоцировать войну России с Германией. Левые эсеры внесли предложение выразить недоверие большевистскому правительству, денонсировать Брестский договор и объявить войну Германии. Когда это предложение было отклонено большевистским большинством, левые эсеры покинули съезд…

Разрыв союзников произошел, прежде всего, из-за проблемы Бреста. Однако при этом наличествовали еще две весьма болезненные проблемы – балтийская и черноморская. Именно они волновали практически всех матросов, которые, не находя ответа у большевиков, шли к их конкурентам.

* * *

К июлю 1918 года и большевики, и левые эсеры успели обзавестись в Москве собственной вооруженной гвардией, на которую рассчитывали в случае вооруженного противостояния с конкурентами. У большевиков роль такой гвардии выполняли латышские стрелки, которых большевики привлекли вместо ненадежных и капризных матросов еще в Петрограде. С латышами у большевиков было все просто – латышам платили, и они честно отрабатывали свои деньги. Несмотря на все рассуждения о революционной идейности, в части своей безопасности большевики поставили на откровенных наемников и в итоге оказались правы.

Что касается левых эсеров, то они остались верны своим идейным принципам и поставили на революционных матросов. Основу левоэсеровской гвардии составил матросский отряд анархиста Д. И. Попова. Этот отряд появился в Москве почти сразу после переезда туда Совнаркома. Поповцы являлись убежденными приверженцами левых эсеров. Вначале отряд матросов подчинялся Моссовету, а в начале апреля был передан в ведение ВЧК. Чтобы придать вес должности Д. И. Попова, он был избран членом Коллегии ВЧК.

Надо ли говорить, почему ЦК левых эсеров в феврале 1918 года совсем не случайно предложил поповцев ВЧК в качестве «особого отряда». Другое дело, почему Ф. Э. Дзержинский взял к себе в чекисты неуправляемых матросов, к тому же еще откровенно леворадикального толка. Ответ здесь может быть только один – принятие отряда Попова в структуру ВЧК являлось определенным компромиссом между большевиками и левыми эсерами. Отряд стал своеобразной квотой союзникам. Кроме отряда Попова, по соглашению между большевиками и левыми эсерами, заместителем Ф. Э. Дзержинского был также назначен левый эсер В. А. Александрович, который, кстати, и курировал отряд матросов.

Что касается самого Д. И. Попов, то он с 1914 года служил на Балтийском флоте, являлся участником Октябрьского восстания в Петрограде, членом ВЦИК. По свидетельству члена ЦК левых эсеров М. Д. Мстиславского, матрос-анархист Д. И. Попов примкнул к левым эсерам осенью 1917 года. Вместе с левыми эсерами А. М. Устиновым и П. П. Прошьяном он навербовал несколько сотен матросов и финнов, с которыми успешно «партизанил», а на самом деле больше грабил население на Карельском перешейке. В начале 1918 года «соскучившийся в лесах» Попов со своими подельниками двинул в Петроград. Там он вскоре громко отметился. В один из дней, в сопровождении нескольких вооруженных полупьяных матросов, Попов ворвался на заседание только что образованного Высшего военного совета, где «салютовал» маузером перепуганным генералам. Скорее всего, поповцы просто покуражились, припугнув генералов, чтобы те лучше воевали за дело революции.

Разумеется, что, войдя в подчинение ВЧК, матросы Попова продолжали вести себя в лучших традициях анархизма. Служебными обязанностями себя они особо не утруждали. Поповцы, в принципе, выполняли рутинную комендантскую работу: производили аресты, конвоировали арестованных, что-то и кого-то охраняли. Однако делали это матросы только тогда, когда им этого хотелось самим. Если же им что-то приказывали, а желания исполнять приказ не было, то поповцы могли легко куда подальше послать даже самое высокое начальство. По этой причине руководство ВЧК старалось Попова и его буйную вольницу лишний раз нигде не задействовать. Более того, с поповцами всячески заигрывали. Так, Л. Д. Троцкий, по своей личной инициативе, торжественно вручил Д. И. Попову и его матросам Красное отрядное знамя на Красной площади.

У самого Ф. Э. Дзержинского с матросами отношения были вообще непростыми. Из воспоминаний писателя Р. Б. Гуля: «В 1918 году, когда отряды чекистов состояли сплошь из матросов, один такой матрос вошел в кабинет Ф. Э. Дзержинского в совершенно пьяном виде. Аскет Ф. Э. Дзержинский сделал ему замечание, но пьяный внезапно обложил Ф. Э. Дзержинского, вспомнив всех его родителей. Ф. Э. Дзержинский затрясся от злобы, не помня себя, выхватил револьвер и, выстрелив, уложил матроса на месте. Но тут же с Ф. Э. Дзержинским случился припадок падучей». Факт убийства Дзержинским матроса был обсужден на заседании ВЧК, которое вынесло следующее постановление: «Ответственность за поступок несет сам, и он один, Ф. Э. Дзержинский. Впредь же все вопросы о расстрелах решаются в ВЧК, причем решения считаются положительными при половинном составе членов комиссии, а не персонально, как это имело место при поступке Ф. Э. Дзержинского». На этом собственно дело и закончилось. Что касается Дзержинского, то после этого случая он стремился выдавливать матросов из ВЧК, причем это касалось не только отряда Попова, но и вообще всех матросов в структурах ВЧК.

При этом Д. И. Попов был сам не слишком чист на руку, завышая в отчетных документах чуть ли не в два раза численность своего отряда, что позволяло его матросам получать дополнительное продовольственное и вещевое имущество. Для разбирательства по этому вопросу Попову была послана повестка для вызова на допрос в комиссию ВЧК, но Д. И. Попов проигнорировал и ее. Более того, он обиделся на Дзержинского за такое недоверие, и с этого момента его отряд стали фактически неуправляем для руководства ВЧК.

Изменение настроения поповцев имело и другие причины. Дело в том, что в начале июня часть отряда Д. И. Попова недолго повоевала на Волге, на участке Сызранского фронта. При этом Д. И. Попов вел себя на фронте как истинный анархист. Он отказался выполнить приказ командующего фронтом выступить на помощь войскам, сражавшимся против мятежников под Самарой. Кроме этого, отряд прославился своими бесчинствами по отношению к местному населению. О настроениях в отряде Д. И. Попова в своих показаниях достаточно подробно рассказал впоследствии Ф. Э. Дзержинский. Будучи арестован матросами, он вынужден был выслушать их претензии к советской власти, «что отнимаем муку у бедняков, что погубили предательски флот, что обезоруживаем матросов, что не даем им ходу, хотя они на себе вынесли всю тяжесть революции. Единичные голоса раздавались, что обезоружили их, анархистов, расстреляли в Бутырках больше 70 человек…».

К июлю 1918 года Попов полностью вычистил свой отряд от большевиков. Большая часть красноармейцев-финнов, составлявших ранее основу отряда, была отправлена на чехословацкий фронт. Взамен их в отряд влилась большая группа приехавших в Москву черноморских матросов. Последние были полностью разочарованы в советской власти, деморализованы и неуправляемы. Кроме того, они были озлоблены и грозились мстить за сдачу и потопление Черноморского флота. Черноморцы вообще никому не подчинялись, занимаясь разбоем, грабежами и пьянством. Именно поэтому нарком А. Д. Цюрупа именовал их не иначе, как бандитами, а черноморские отряды самыми настоящими бандами. Когда поведение черноморцев стало совершенно невыносимо, Ф. Э. Дзержинский отдал приказ Д. И. Попову их разоружить. Д. И. Попов ранее уже успешно справлялся с подобными заданиями в отношении разного рода анархиствующих отрядов. Однако на этот раз он поступил совершенно иначе и вместо ареста записал «бандитов» в свой отряд, поскольку там царили схожие настроения и порядки. Дзержинский, узнав о решении Попова, возмутился, но тот это возмущение проигнорировал.

Кстати, матросы отряда Попова, бывшие в своем подавляющем большинстве черноморцами, выдвигали в качестве главного мотива противостояния большевикам – месть за сдачу и потопление ими Черноморского флота. Всего к июлю в отряде Д. И. Попова числилось до восемьсот человек, кроме этого, в отряде имелось несколько орудий и броневиков.

В преддверии грядущих событий Попов заранее перевел свой отряд в полную боевую готовность, лично вел антисоветскую агитацию, рассказывая, что немецкие контрреволюционеры собираются разоружить отряд, арестовать самого Попова.

* * *

Ряд историков полагают, что день восстания 6 июля был выбран в том числе потому, что на этот день приходился латышский национальный праздник Лиго, что должно было нейтрализовать нанятые большевиками латышские части, так как латыши в этот день традиционно напиваются до бесчувствия.

Сигналом же к мятежу левых эсеров послужил террористический акт, совершенный сотрудником центрального аппарата ВЧК Я. Г. Блюмкиным. 6 июля 1918 года Яков Блюмкин, в сопровождении матроса Н. А. Андреева из отряда Д. И. Попова, убил германского посла В. Мирбаха. Посла застрелил именно Н. А. Андреев. Он же отвез раненного в ногу Блюмкина в лазарет, который находился при штабе отряда Попова в Трехсвятительском переулке.

С помощью террористического акта против «агентов империализма» ЦК левых эсеров рассчитывал повлиять на политику советской власти, которую не могли изменить легитимным путем, через съезд Советов. Этим предполагалось, прежде всего, спровоцировать Германию на разрыв Брестского мира и заставить большевиков отказаться от «позорной политики соглашательства».

После осуществления террористического акта поповцы без всякого сопротивления захватили здание ВЧК, Главпочтамт и Центральный телеграф, с которого тут же начали рассылать свои воззвания по всей России. На Центральном телеграфе матросы разоружили присланные туда две роты латышских стрелков. Полупьяные латыши практически не оказали сопротивления.

Происходящее стало полной неожиданностью для большевиков, и среди них царила растерянность. По сведениям очевидцев, В. И. Ленин вообще находился в полной прострации. Трезвость мысли сохранил лишь верный ему В. Д. Бонч-Бруевич. Именно Бонч-Бруевич сразу же предложил Ленину следующий план подавления мятежа: «Надо немедленно двинуть войска. Надо окружить восставших и предложить им сдаться. Если не согласятся, открыть по ним артиллерийский огонь и расстрелять их всех. Одновременно занять войсками центральный телефон и телеграф, и вокзалы».

Далее В. Д. Бонч-Бруевич отмечал в своих воспоминаниях: «Этот мой план понравился Ленину. Но тут вмешался Свердлов: «Ничего этого не надо, – пробасил Свердлов, – в два счета мы все успокоим. Что случилось? Ничего нет!» В ответ Бонч-Бруевич заявил: «Войсковая часть ВЧК восстала!» Свердлов: «Ну, какое это восстание? Надо только появиться там Дзержинскому и все успокоится. Ты, Феликс, поезжай туда и телеграфируй нам. А после разберемся». – Бонч-Бруевич: «Ленин более не принимал участие в разговоре, и мы пошли к автомобилю. «Я еду», – крикнул Дзержинский и почти пронесся мимо нас. Вскочил в свой автомобиль и исчез».

Председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский отправился в отряд Попова, чтобы арестовать террористов, но сам был там арестован. Из доклада Ф. Э. Дзержинского Совнаркому: «Приехав к отряду Попова, на мой вопрос, где находится Блюмкин, получил в ответ, что его в отряде нет и что он поехал в какой-то госпиталь. Я потребовал, чтобы мне привели дежурных, которые стояли у ворот и которые могли бы удостоверить, что действительно Блюмкин уехал на извозчике. Таковых мне не привели. Заметив колебание Попова, а также шапку скрывшегося Блюмкина на столе, я потребовал открытия всех помещений, приказав отряду, вооруженному с ног до головы, остаться на своих местах; в сопровождении трех товарищей, с которыми я приехал, начал обходить помещения. В это время в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены ЦК левые эсеры Прошьян и Карелин, заявив мне, что я напрасно ищу Блюмкина, заявляя при этом, что Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии эсеров. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он, как подчиненный мне, не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб, как изменнику. Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но, вместо того чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и др. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал: позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя ЧК, в отряде которой они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня. После того, когда отняли у нас оружие, Черепанов и Саблин с триумфом сказали: вы стоите перед совершившимся фактом. Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь так, как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги, Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами, делегаты уже были; с нами Покровские казармы, с нами весь отряд Венглинского, с нами авиационные части; вот приехали делегаты от прибывших из Воронежа двух тысяч донских казаков, Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами. Когда я стал указывать, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями и изменниками революции, тогда вышла из другой комнаты Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, что большевики – изменники революции, так как они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю. Когда я назвал Попова изменником, он мне сказал: «Я вам подчинялся и выполнял ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиниться». Надо сказать, что большинство мятежников – это деморализованные черноморские матросы и бывшие разоруженные анархисты. Попов вместе с Александровичем от Комиссии навербовал и принял этих людей в наш отряд, скрыв перед нами численность его. Отряд наш состоял из красноармейцев-финнов. Большинство их ушло на чехословацкий фронт, многих Попов выгнал, и осталось их около 200 человек. Всего же во время мятежа в отряде оказалось около двух тысяч человек. Однако, видя их нерешительность, Спиридонова и другие в комнате рядом устроили митинг; с другой стороны, их каптенармус выдавал им по две пары сапог, консервы, баранки и сахар. Их лживые сообщения вскоре обнаружились; привели к нам пленником Венглинского. Из его отряда он заманил к себе обещанием раздачи консервов 20–40 человек. Здесь их задержали под страхом расстрела. Привели командира из Покровских казарм, который показал, что в Покровских казармах остались верны советской власти. Для того чтобы поднять бодрость духа, давали им водку, и почти все были выпивши. Сам Попов на глазах у всех и в присутствии одного из наших товарищей выпил стакан спирту. Насколько они были выпивши, свидетельствует то, что у них разорвалась бомба и двух смертельно ранило. Вооружение их было: три броневика и три пушки мортирные, роздали три тысячи бомб…»

В ответ на арест Дзержинского вечером того же дня в полном составе была арестована фракция левых эсеров, в том числе и их лидер М. Спиридонова, а также и представители всех других партий, кроме большевиков. На место арестованного Дзержинского был назначен Л. М. Лацис. Однако он почти сразу был арестован поповцами, несущими караул в резиденции ВЧК. Кроме того, матросы Попова провели ряд арестов членов большевистской партии по Москве.

Тем временем В. Д. Бонч-Бруевичу удалось вывести Ленина из состояния прострации и заставить заниматься делом. Вот что он сам писал об этом: «Я тот же час попросил Ленина дать мне письменное распоряжение об отмене прежних автомобильных пропусков. Все автомобили со старыми пропусками задерживаются и направляются в правительственные гаражи. Допуск в Кремль по обыкновенным пропускам прекращается. Я перечислил Ленину другие дополнительные меры, и он с ними согласился».

Попов дал приказ своему отряду занять фронт от Чистых прудов до Яузского бульвара. Больше никаких активных действий отряд Д. И. Попова не предпринимал, так и не сдвинувшись с места до самого разгрома. Более того, оборона занятых позиций свелась лишь к пассивному нахождению в двух зданиях Трехсвятительского переулка.

Исследователь В. Е. Шамбаров, обратив внимание на поразительную пассивность военных частей, перешедших на сторону мятежников, писал: «Полк ВЧК под командованием Попова восстал довольно странно. К нему присоединилась часть полка им. Первого Марта, силы составляли 1800 штыков, 80 сабель, 4 броневика и 8 орудий. У большевиков в Москве было 720 штыков, 4 броневика и 12 орудий. Но, вместо того чтобы атаковать и одержать победу, пользуясь внезапностью и почти троекратным перевесом, полк пассивно бунтовал в казармах».

Впоследствии, в 1921 году на допросе в ВЧК Д. И. Попов утверждал, что: «Никакого участия в подготовке якобы восстания против Соввласти не принимал, вооруженное столкновение в Трехсвятительском переулке было актом самообороны».

Из воспоминаний очевидца: «Попов был выпивши, и кроме него еще несколько человек, которых я не знал, были тоже заметно выпивши. Попов и другие руководители старались громко при своих солдатах говорить, что много новых частей примкнули к ним, что телеграф занят, и по всей России отправлены уже инструкции. Какой-то отряд был приведен в штаб Попова под угрозой расстрела, если они не примкнут к поповцам».

Из показаний слесаря С. И. Каурова, работавшего при штабе Попова: «Я заметил пьянство среди членов штаба, я слышал речь Попова. Он утверждал, что Ленин и Троцкий распродали Россию и теперь отправляют в Германию мануфактуру, хлеб. Большевики продали Черноморский флот и т. д. Меня отправили в подвал. Охрана в моем присутствии распивала водку».

Из показаний арестованного матросами председателя полкового комитета латышского полка В. И. Швехгемера: «Мы не против советской власти, но такой, как теперь, не хотим, – говорил Попов. – Теперешняя власть – соглашательская шайка во главе с Троцким и Лениным, которые довели народ до гибели и почти ежедневно производят расстрелы и аресты рабочих. Если теперешняя власть не способна, то мы сделаем, что можно будет выступить против германца». Далее указывает Попов, что все воинские части на стороне эсеров. Только латыши не сдаются. «В крайнем случае, – говорил Попов, – мы сметем артиллерийским огнем Кремль с лица земли».

* * *

В это время, прибыв в Кремль, В. Д. Бонч-Бруевич по телефону связался с председателем Высшей военной инспекции Н. И. Подвойским и потребовал как можно быстрее ввести в Москву верные армейские части.

Далее В. Д. Бонч-Бруевич описывал происходящее так: «Подвойский со вниманием выслушал меня и сказал, что, сосредоточив войска за Москвой-рекой, начнет продвижение частей от храма Христа Спасителя. Все это мне показалось крайне медленным. Враг был слаб. Достаточно было взять одну батарею, отряд стрелков с пулеметами и сразу перейти в наступление. Ленин был согласен со мной: «Да, серьезную штуку затеяли наши военные, настоящую войну разыгрывают. Вы им звоните почаще, напоминайте, что надо как можно скорее закончить с этим делом».

Что касается Л. Д. Троцкого, то он по каким-то своим личным соображениям как мог задерживал прибытие армейских частей в Москву. При этом В. Д. Бонч-Бруевич так описывает реакцию В. И. Ленина: «Наконец-то продвигаются, – шутил, сердясь, Ленин, – хорошо, что враг попался смирный, взбунтовался и почил на лаврах, а то ведь беда была бы с таким войском».

Так и не дождавшись подхода армейских частей Троцкого, В. Д. Бонч-Бруевич отправил на подавление мятежа два полка латышей, которые, обладая особым статусом «преторианской гвардии», не подчинялись Троцкому. Латыши выдвинулись с серьезным запозданием, да и прибыли далеко не в полном составе, так как большая часть стрелков была пьяна.

После перехода в наступление верных советской власти частей отряды левых эсеров постепенно стали отходить к Трехсвятительскому переулку, где были сгруппированы их главные силы. Затем было решено подтянуть артиллерию и расстрелять матросов снарядами в упор. На предложение о сдаче поповцы прислали своих парламентеров во главе с адъютантом Попова, что они не сдадутся и будут сражаться до последнего. После этого артиллерия открыла огонь. Вскоре штаб Попова был уничтожен. Удачные действия артиллерии вызвали полную потерю управления в отряде и, как следствие этого, панику среди матросов.

К серьезной вооруженной схватке поповцы оказались не готовы. Попытки П. П. Прошьяна и некоторых других членов ЦК партии левых эсеров заставить матросов проявлять боевую активность ни к чему не привели. Едва выяснилось, что «второго Октября» у них не получится, братва сразу же свернула свой мятеж. По показаниям Ю. В. Саблина и С. Д. Мстиславского, явившись утром 7 июля на заседание ЦК партии левых эсеров, Д. И. Попов объявил ЦК о том, что намерен со своим отрядом покинуть Москву. После этого поповцы, не дожидаясь чьих-либо распоряжений свыше, двинулись из столицы.

Из доклада Ф. Э. Дзержинского Совнаркому: «Днем стали обстреливать (речь идет о матросах отряда Попова. – В.Ш.) чердаки всех незанятых домов, стали обстреливать всех, пытавшихся уйти от их патруля, расстреливали на месте. Так, например, из трех разведчиков, посланных из Кремля, расстреляли одного. По рассказам спасшихся от этой беспорядочной стрельбы, пострадала масса посторонних лиц. Надо сказать, что все финны и солдаты из отряда Венглинского, обслуживавшие две маленькие пушки, были всецело на нашей стороне, но были терроризированы подавляющим большинством черноморцев. Сами черноморцы, хотя среди них раздавались угрожающие голоса, что следует расправиться с нами и с советской властью без церемонии, не смогли с нами поступать вызывающе, опасаясь остальных своих товарищей. Они уже чувствовали безнадежность своего положения. И когда я им указывал, что они сами призывают немцев, что в подполье могут уйти только главари и что приход немцев означает полнейшее порабощение народа, – они отвечали заученную фразу Спиридоновой: не хотим лакействовать перед Мирбахом. Вечером прибежали к нам Саблин и растерянный Попов. Они сообщили, что на съезде принята резолюция о подавлении левых эсеров. Затем Попов сказал: фракция левых эсеров, а с нею Спиридонова арестованы. Он грозил снести пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки. Настроение в отряде с каждым известием становилось все более подавленным. Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь Центральный комитет продефилировал перед нашими окошками в бегстве (уже в штатском платье, раньше они были в военном). «Подлые трусы и изменники убегают», – бросили мы им вдогонку. С каждым новым выстрелом оставалось все меньше матросов на дворе, так как после разрушения здания штаба снаряды стали попадать в дом, в котором нас поместили. Мы сорганизовали из сочувствующих нам солдат-финнов и других охрану себе, и перешли с ними в мастерскую. Переходя, мы обратились к собравшимся там солдатам со словами: как не стыдно им поддерживать изменников революции. Тогда выскочил Саблин и, ругаясь, стал угрожать им, приказывая занять свои посты. Солдаты в мастерской передали нам оружие и бомбы…»

Поповцы начали отступать к Москве-Рогожской, а оттуда по Владимирскому шоссе, оказывая посильное сопротивление латышам. Впрочем, особо их никто и не преследовал. Несмотря на это, часть матросов, бывших в пьяном состоянии, все же переловили.

Из допроса матроса-поповца Э. Неймана: «Поступил в отряд Попова в начале июня с. г. В субботу вечером арестовали, когда я предъявил документы о том, что состою в отряде Попова. За 4 дня до субботы матросы стояли у ворот на карауле и никого не выпускали. У штаба все эти дни стояли пулеметы».

Матрос И. А. Овечкин, 20 лет, из города Путивля: «2 июля поступил в отряд Попова. Я матрос Черноморского флота, получал 240 рублей. Всего прибыло нас около 500 человек матросов. К нам тогда явились от Попова пригласить к себе, так как в Москве много контрреволюционеров. Я был в обозе. Я считаюсь большевиком и против советской власти не иду. Я бежал вместе с отрядом и сдался на заводе при станции Обираловка. Я согласен поступить в армию».

Матрос Черноморского флота Ф. И. Перегудов: «В отряд я поступил 2 июля с. г. По списку нас поступило в отряд Попова около 180 человек, а затем часть ушла. Из обмундировки нам выдали 2 пары белья и сукно на брюки и гимнастерку. Задержали в Богородске».

Любопытно, что репрессировать матросов (за исключением пойманных по горячим следам и расстрелянных первых 12 матросов) после подавления мятежа не решились. Уже 9 июля Л. Д. Троцкий (один из самых активных сторонников затопления Черноморского флота), выступая с докладом на V съезде Советов, говорил о матросах исключительно в превосходных тонах: «Ну, а что касается «поповцев», то они просто были «сбиты с толку» и когда арестованные ими наши товарищи Дзержинский, Лацис, Смидович вступили в общение с отрядом… мужественно выяснили им положение, то отряд перешел на их сторону». Это была, мягко говоря, неправда, но другого выхода у Троцкого просто тогда не было. В связи с предстоящим отъездом на Волжскую флотилию он просто очень нуждался в симпатиях матросов.

К быстрому поражению эсеров привела, прежде всего, их нерешительность. Да и латышские стрелки в уличных боях показали себя намного лучше, чем матросы-анархисты. После мятежа левые эсеры были исключены из состава ВЧК, а левоэсеровские делегаты V съезда Советов арестованы. Ну, а закономерным финалом V съезда Советов стало официальное одобрение идеи проведения политики «массового террора» против противников советской власти. Несколько активных участников мятежа, среди них заместитель председателя ВЧК В. А. Александрович были уже 8 июля расстреляны по постановлению ВЧК. А 11 июля и вся партия левых эсеров была объявлена большевиками вне закона.

* * *

Как оказывается, один из главных персонажей мятежа и организатор покушения на германского посла Я. Г. Блюмкин был весьма тесно связан с матросами и являлся, как говорится, «их человеком». Историк М. А. Елизаров пишет: «Я. Г. Блюмкин совершал теракт вместе с матросами. Причем, непосредственно убил В. Мирбаха матрос из возглавляемого Я. Г. Блюмкиным отдела ЧК, его напарник и друг еще со времени совместной деятельности в Одессе Н. А. Андреев. Ю. Фельштинский, подробно анализировавший картину убийства, по этому поводу правомерно заключает: «По непонятным причинам лавры Андреева были отданы Блюмкину». В действительности очевидно, что данные причины вызваны общим стремлением представить левых эсеров заговорщиками, поскольку Я. Г. Блюмкин был функционером левоэсеровского руководства. Позднее Я. Г. Блюмкину выгодно было приписывать левоэсеровскому ЦК и себе главную роль в непосредственном убийстве, чтобы заслужить прощение советской власти, нуждавшейся в живом свидетеле причастности левых эсеров к убийству, а в быту, отстаивая теорию «героев и толпы», носить героическую маску. Матросы же в качестве участников теракта никому не были нужны. Тем более, что матрос Н. А. Андреев умер в том же году, находясь в махновской армии, перед этим разошедшись во взглядах с Я. Г. Блюмкиным. Кроме того, во время теракта в машине находился другой матрос, еще один шофер из отряда Д. И. Попова. Причем он был не просто «технической» фигурой. Я. Г. Блюмкин в своих показаниях киевскому ЧК в апреле 1919 г. писал о нем, что «его привез один из членов ЦК (левых эсеров. – М.Е.). Этот, кажется, знал, что затевается. Он был вооружен бомбой». После теракта он руководил маршрутом машины в расположение отряда Д. И. Попова в Трехсвятительный переулок. Этот матрос, как пишет С. Д. Мстиславский, после теракта свою бомбу «бросил навстречу выбегавшим из посольства в погоню людям… и под прикрытием взрыва машина благополучно вынеслась из опасной зоны». Однако более важным является то, что Я. Г. Блюмкин вообще был тесно связан с матросами. Революционная карьера Я. Г. Блюмкина, по сути, началась с матросского «Железного отряда» в Одессе, куда он, несостоявшийся студент технического училища, вступил добровольцем зимой 1918 г. и где матросы его, по всей видимости, за непродолжительное левоэсеровское прошлое и за громкие революционные речи избрали командиром. Вместе с отрядом в составе Одесской (3-й) армии он отступил в Феодосию и прошел весь путь поражения советских войск на юге Украины и в Крыму. После расформирования в середине мая 3-й армии, в которой Я. Г. Блюмкин вырос до должности исполняющего обязанности начальника штаба армии, ЦК левых эсеров и направил его в ВЧК. Имея такую предысторию своего появления в столице, Я. Г. Блюмкин не мог глубоко не проникнуться негативными настроениями черноморцев по отношению к Брестскому миру. В Москве Я. Г. Блюмкин и матросы продолжали контактировать. Так, писатель Б. А. Лавренев описал проводы отряда матросов на Южный фронт, которую он наблюдал в «Кафе поэтов». Программу там вел Я. Г. Блюмкин и в споре с поэтом В. В. Маяковским – какие матросам нужны стихи – обнаружил достаточно глубокое знание революционной матросской психологии. На «поэтическо-матросской» почве в конце июня – начале июля с Я. Г. Блюмкиным случился инцидент, который определил перспективы суда над ним, что, несомненно, подтолкнуло его к решительным действиям. О нем рассказал в своих показаниях по делу событий 6–7 июля Ф. Э. Дзержинский. Я. Г. Блюмкин стал хвастать в кафе перед поэтами своей возможностью в два часа решать человеческие жизни в качестве сотрудника ЧК. Это возмутило поэта О. Э. Мандельштама, и он решил через поэтессу Л. М. Рейснер пожаловаться ее мужу Ф. Ф. Раскольникову. Тот устроил ему и Л. М. Рейснер встречу с Ф. Э. Дзержинским. Ф. Э. Дзержинский, встретившись с ними, в тот же день собрал комиссию и распустил контрразведывательный отдел, возглавлявшийся Я. Г. Блюмкиным, оставив его пока без должности с намерением в дальнейшем отдать под суд. Ф. Э. Дзержинский считал, что «фигура Блюмкина ввиду разоблачения его Раскольниковым и Мандельштамом сразу выяснилась как провокатора». Представляется, что в «раскрутке» конфликта и в решении Ф. Э. Дзержинского главную роль играла не смелость О. Э. Мандельштама, как принято считать, а использование Ф. Ф. Раскольниковым данного случая как повода для принятия некоторых мер против назревающих событий. Ф. Ф. Раскольников не мог их не чувствовать, не знать о связях Я. Г. Блюмкина с матросами-анархистами и о вреде, который эти связи представляют. Ведь именно он курировал прибытие матросов с затопленных черноморских кораблей в Москву. Опасность ситуации Ф. Ф. Раскольников, очевидно, постарался донести до Ф. Э. Дзержинского. При этом сам Ф. Ф. Раскольников мало что мог сделать, так как среди матросов авторитета не имел. Вероятно, сознавая, что на него ложится ответственность за доставку «горючего материала» в Москву, Ф. Ф. Раскольников, быть может, «от греха подальше» поторопился выехать на фронт на Волгу (с частью черноморских и балтийских матросов)».

Что касается главного зачинщика восстания Д. И. Попова, то после подавления мятежа он долго скрывался от властей и лечился, по его позднейшим собственным признаниям, от нервного паралича. 27 ноября 1918 года на открытом судебном заседании Революционного трибунала при ВЦИК по обвинению «в контрреволюционном заговоре Центрального комитета партии левых социалистов-революционеров против советской власти и революции» Д. И. Попов был заочно объявлен «врагом трудящихся, стоящим вне закона», поэтому, при поимке и установлении личности, подлежал расстрелу. Тогда же трибунал приговорил Я. Г. Блюмкина и матроса Н. А. Андреева к тюремному заключению, с применением принудительных работ на три года (этих двух также судили заочно). Впрочем, Я. Г. Блюмкина почти сразу простили, а Н. А. Андреев бежал от наказания на Украину к махновцам. Впоследствии к отрядам Н. И. Махно примкнет и Д. И. Попов. Много матросов-поповцев нашли себе прибежище на Украине в партизанском Богунском полку, которым командовал левый эсер Н. А. Щорс.

* * *

Намечая и совершая теракт против посла Германии, левые эсеры сознавали его огромные политические последствия, помня о теракте в Сараево, предшествовавшем мировой войне. Однако здесь они жестоко ошиблись. Германия не пошла на разрыв мира с Россией. А поэтому все отрицательные последствия от теракта 6 июля 1918 года обрушились исключительно на виновников срыва мира, каковыми теперь выглядели левые эсеры.

Роль революционных матросов в событиях 6–7 июля 1918 года невозможно переоценить, так как эта роль была, без всякого преувеличения, главенствующая. Начнем с того, что без матросов отряда Попова левые эсеры просто не решились бы на свое выступление. Более того, весь их военный расчет строился также исключительно на матросах. При этом руководство партии левых эсеров хорошо изучило Д. И. Попова и знало, что он еще в свой петроградский период отличался особым «большевикоедством». При этом руководители эсеров не могли не знать, что отряд Попова был «лихим, но очень распущенным». Но что поделать, ведь, кроме отряда Д. И. Попова, других сколько-нибудь значительных военных сил у левоэсеровского ЦК в Москве просто не было!

Поповцы были способны на самостоятельное выступление хотя бы уже потому, что такую способность к самостоятельности демонстрировали в первой половине 1918 года многие другие анархиствующие матросские отряды.

Историк М. А. Елизаров справедливо считает, что отношения между партией левых эсеров и матросами отряда Попова, во время мятежа 6 июля 1918 года, были во многом подобны отношениям большевиков и матросов во время Октябрьского восстания 1917 года в Петрограде. Совсем не случайно во время июльских событий некоторые члены ЦК левых эсеров сравнивали эти события с большевистскими «октябрьскими днями».

Хотя и в том и в другом случае роль матросов, по сравнению с политическими партиями, большинством наших историков явно недооценивается. С другой стороны, накануне Октябрьского восстания матросы прекрасно осознавали, что без партии большевиков им не победить. Это понимали в июле 1918 года и поповцы. Матросы помнили и собственный опыт втягивания революционных партий в борьбу за власть в 1917 году. Неудачный опыт в июле 1917 года, когда власть дала им серьезный отпор и удачный – в октябре, когда власть уже «валялась на улице».

М. А. Елизаров пишет: «Есть все основания считать, что в деле решения об убийстве В. Мирбаха поповцы больше давили на ЦК ПЛСР, а не наоборот. Решаясь на участие в выступлении, они, конечно, стремились получить санкцию или приказ ЦК на него, хотя, быть может, лишь в той степени, в которой, как они чувствовали, ЦК ПЛСР не откажется от их акции. Эта санкция могла поступить к ним от самой М. А. Спиридоновой, имевшей личные отношения с Я. Г. Блюмкиным, или через других левоэсеровских руководителей, тесно связанных с матросами. Но, скорее всего, этой фигурой был П. П. Прошьян, всегда державший «руку на пульсе» настроений матросов, и которому, по словам М. А. Спиридоновой, принадлежит «инициатива мысли акта с Мирбахом». Во время событий он, представляя логику поведения матросов, один из немногих владел собой, действовал наступательно, после неудачи в Москве стремился связаться с державшим свой штаб на яхте «Межень» Волжской флотилии М. А. Муравьевым и т. п. Другое дело, что матросы терялись, обнаруживая, что перепутали июль 1918 г. с июлем и октябрем 1917 г. Левоэсеровские руководители проявили в июле и октябре 1917 г. нерешительность гораздо большую, чем большевики, и накануне акции, обвиняя большевиков в измене Октябрьской революции, похоже, склонны были крайними мерами показать свою верность революции. Кроме того, левые эсеры конкурировали с правыми эсерами в верности эсеровским идеалам. А правые эсеры в лице ЦК только что открестились от теракта своих боевиков, убивших В. Володарского, на который сами же их вдохновили. Партийные верхи в левоэсеровской партии могли не захотеть повторять «предательство» правоэсеровского ЦК, тем более что они были гораздо ближе к низам и больше подвержены эмоциям, чем дисциплине и рациональным просчётам возможных последствий своих резких шагов».

Мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 года стал первым эхом новороссийской трагедии Черноморского флота, а также сыграл огромную роль как в развязывании Гражданской войны, так и в становлении однопартийной большевистской системы. Любопытно, что если в Москве именно матросы-черноморцы являлись основной боевой силой мятежников, то в начавшемся в тот же день мятеже левых эсеров в Ярославле их собратья – матросы Черноморского флота во главе с известным севастопольским большевиком Н. А. Пожаровым, наоборот, сыграли главную роль в подавлении этого мятежа. Более того, эти же матросы-черноморцы затем сыграли решающую роль и в подавлении эсеровского мятежа в Муроме.

Восстание левых эсеров в Москве имело и свое продолжение. Уже 10–11 июля в Симбирске поднял мятеж командующий Восточным фронтом Красной армии, левый эсер М. А. Муравьев, но и этот мятеж удалось ликвидировать достаточно быстро. Отметим, что в аресте М. А. Муравьева также участвовали матросы. Кроме этого, М. А. Муравьев, начиная мятеж, рассчитывал на поддержку находящегося на фронте матросского бронепоезда с отрядом матроса-анархиста А. В. Полупанова, но тот в последний момент отказался поддержать мятежников.

В июле 1918 года началось повсеместное разоружение боевых дружин левых эсеров даже в тех городах, где они вели себя относительно спокойно: в Петрограде, Витебске, Владимире, Орше.

Что касается Балтийского флота, то роспуск петроградскими большевиками находившегося под влиянием левых эсеров Кронштадтского Совета массовых протестов не вызвал. На кораблях комиссары организовали митинги с разъяснением и осуждением действий левых эсеров и сообщением о том, что их партия отныне объявлена вне закона. Матросов, членов партии левых эсеров, призывали покинуть ее ряды и вступить в большевики. В результате часть левых эсеров в бушлатах переписались в анархисты, другие же объявили себя беспартийными. Но авторитета данная акция большевикам не прибавила, так как она ущемляла «матросскую демократию».

Что касается матросов, то они были все еще очень крепко связаны с Октябрьской революцией, а она, как им представлялось, все больше и больше демонстрировала свое мировое значение, и это сдерживало матросов от полного разрыва с большевиками. А поэтому, как и в Петрограде, во время «мятежа» Минной дивизии, так и во время событий 6 июля в Москве, большевистски настроенная часть матросов выступила против матросов – левых эсеров, несмотря на флотскую солидарность. Так, здание ВЧК, занятое матросами-поповцами, очищал именно отряд балтийцев во главе с матросом-большевиком А. Я. Поляковым. Он же послал своих матросов очищать от поповцев телеграф и почтамт. Наконец, этот же отряд разоружил в Химках прибывших на подмогу к Попову из Петрограда матросов-левых эсеров. Активное участие в охране от поповцев Кремля, а также Большого театра с делегатами 5-го съезда принимали уже известные матросы-большевики П. Д. Мальков и М. Д. Цыганков.

Любопытно, что мятеж левых эсеров в Москве отказались поддержать находившиеся на фронте с войсками генерала П. Н. Краснова матросы отряда А. Г. Железнякова и его друга левого эсера В. И. Киквидзе, несмотря на их резкую оппозицию наркому Н. И. Подвойскому.

В ноябре 1918 года приехавший в Петроград председатель ВЦИК Я. М. Свердлов в течение нескольких часов выступал в местном матросском клубе, призывая матросов к верности большевикам: «Моряки Балтийского флота по примеру своей постоянной революционной деятельности будут с той же энергией продолжать новое строительство нового социалистического строя». Насколько это ему удалось, нам неизвестно…

Историки революции давно нащупали существенную связь между мятежами правых эсеров (прежде всего, офицеров) в Ярославле, Симбирске, Муроме и в ряде других поволжских городов с выступлением левых эсеров 6–7 июля в Москве. Ряд офицеров – участников правоэсеровских мятежей открыто считали московское выступление «своим». Обычно поиск координации антибрестовских выступлений правых и левых эсеров происходил по верхам, на уровне их ЦК. Однако контакты правых и левых эсеров имели и низовую основу, тогда как верхам мешали идеологические противоречия и былые личные обиды.

Есть определенные основания считать, что и в контактах с правыми эсерами большую роль играли именно революционные матросы. Причиной этому является огромный масштаб Волжского бассейна, где планировались антибрестовские выступления, а также «пароходный» характер начавшейся здесь Гражданской войны. Роль матросов в этих выступлениях требует отдельного специального исследования. Например, М. А. Муравьев начал мятеж в окружении матросской охраны на борту парохода «Межень», который сопровождали еще два вооруженных парохода Волжской флотилии. Но если матросскую составляющую выступления М. А. Муравьева можно объяснить его прежними флотскими связями в Одессе, то участие матросов в мятеже правых эсеров в Ярославле является закономерным следствием общей роли матросов и в мятеже левых эсеров в Москве.

Отметим, что главной фигурой выступления правых эсеров в Ярославле был полковник А. П. Перхуров, который ранее служил… в матросском отряде Д. И. Попова. Историки считают, что А. П. Перхуров попал к поповцам «по линии» анархистских клубов. Так, хорошо знавший А. П. Перхурова правый эсер В. Ф. Клементьев впоследствии писал о попытках координации антибольшевистских действий через анархистские клубы с матросами. Скорее всего, в данном случае он имел в виду именно поповцев. Вообще считается, что Д. И. Попов, в отличие от других вожаков матросских отрядов, отличался близостью к бывшим офицерам, а они, в свою очередь, отзывались с симпатией о его военном таланте. Кстати, матросы-леворадикалы хотя и считали правого эсера Б. В. Савинкова своим врагом, но уважали его как профессионала-террориста. Не случайно арестованные почти в одно время савинковцы и поповцы в тюрьме сразу же установили самые дружеские отношения.

Возможно, что политическая интрига здесь была еще более серьезная. По линии офицерских связей матросов могли ознакомить с антисоветскими планами Англии. Например, доподлинно известно, что английский разведчик С. Рейли имел связь с Д. И. Поповым и именно им был предупрежден о начале мятежа. Очень вероятно, что с британскими агентами контактировали Я. Г. Блюмкин и близкие к нему матросы. Неудивительно, например, что, когда накануне выступления в отряд Д. И. Попова поступил сигнал о возможности убийства В. Мирбаха, матросы-чекисты, обычно проявлявшие сверхбдительность к подобного рода сигналам, в данном случае им не заинтересовались. Поэтому вполне объяснимо, почему после поражения матросы отряда Попова бежали именно на север-восток по Ярославской дороге в объятый правоэсеровским мятежом Ярославль. Кстати, в самом Ярославле, с началом выступления правых эсеров, к нему присоединилось около 400 матросов Волжской флотилии.

В целом участие в мятежах лета 1918 года окончательно подорвало единство матросов. Отныне они уже никогда не будут едины…

Глава третья

«Буза» 2-го флотского экипажа

Если весной против большевиков по большей части бузили балтийские матросы, то после подавления выступления Минной дивизии на Балтике наступило временное затишье. Если к осени 1918 года балтийцы в отношении Брестского мира с Германией несколько поутихли, занявшись активной борьбой с контрреволюцией в регионах, то для черноморцев последствия Брестского мира еще кровоточили. Они все еще не могли простить Москве гибель в июне 1918 года Черноморского флота в Новороссийске, затопленного во избежание возможного его захвата немцами по приказу В. И. Ленина. Затопив свои корабли, революционные матросы-черноморцы разошлись по всей России. Кто-то ушел на Северный Кавказ в части Красной армии, кто-то подался в Волжскую флотилию, многие примкнули к махновскому движению или влились в различного рода левоэсеровские, анархистские, повстанческие отряды или в откровенные банды.

Так, на рынках Петрограда осенью 1918 года нередко можно было увидеть много матросов-черноморцев, занимающихся спекуляцией корабельными продуктами и казенным обмундированием. При этом любые попытки поумерить их аппетиты по нормам снабжения автоматически приводили к конфликтам недавних союзников по Октябрю. Об этом не раз писали «Известия Кронштадтского Совета». В отличие от петроградских матросов, их более удаленные от столичных соблазнов кронштадтские коллеги отличались более сознательным отношением к своему революционному авторитету, поэтому разворовыванием воинского имущества и продовольствия занимались значительно меньше.

Неформальное объединение прибывших на Балтику мобилизованных черноморцев возглавил ставший популярным в ходе обороны Крыма от немцев левый эсер-матрос Я. А. Шашков. Любви к большевикам Шашков не испытывал, хотя бы потому, что еще в июне 1918 года, будучи делегатом от Черноморского флота на V Всероссийском съезде Советов, был ими арестован в составе всей делегации левых эсеров, в связи с тогдашним левоэсеровским мятежом в Москве.

К этому времени флот отстоял свое право призывать мобилизованных матросов для дальнейшей отправки их, по мере формирования, на фронты хотя бы группами. До этого у Реввоенсовета было намерение отправлять матросов поодиночке сразу в красноармейские части. Разумеется, немногочисленные группы матросов не могли идти ни в какое сравнение с крупными автономными матросскими отрядами начала 1918 года. Но все же это был некоторый компромисс, так как матросы упорно не желали идти поодиночке в пехоту и всячески этого избегали. При этом большая часть возвращаемых на службы матросов стремилась все же всеми правдами и неправдами вернуться именно на флот.

Кроме того, если братва проиграла битву Реввоенсовету на сухопутном фронте, то на кораблях матросы все еще держали оборону в защиту своих прав. Это повлияло на то, что Балтийский флот, сосредоточенный в Кронштадте и Петрограде, представлял собою довольно необычную картину. Не только матросы, но даже командиры кораблей включались в состав команд исключительно в зависимости от симпатий судовых комитетов и команд. Так, главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский 11 июня доносил в Морской наркомат: «Самочинность приемки моряков на корабли, и на мелкие суда в особенности, сопровождается тем, что на одном судне принимают только большевиков, на другом – только не большевиков, на третьем – только эстонцев». И. П. Флеровский безуспешно пытался добиться, чтобы прием матросов осуществлялся специально созданным бюро по найму, а не судовыми комитетами. Но в этом не преуспел.

После объявленной мобилизации на корабли из мобилизованных 14 тысяч попали только две тысячи матросов. При этом к началу ноября, основная их масса находилась в Кронштадте. Тысячи матросов размещались в казармах флотских экипажей. Обучение корабельным воинским специальностям к этому времени велось уже из рук вон плохо. Еще хуже обстояло дело со строевой подготовкой. Поэтому большую часть времени мобилизованные матросы были предоставлены самим себе. Надо ли удивляться, что они целыми днями организовывали бесконечные митинги, обсуждая на них все насущные вопросы. Именно на этих митингах обнаружилось, что новое матросское пополнение не является уже опорой большевистской власти на флоте, а является выразителем претензий к этой власти, высказываемых на местах. Именно на этих кронштадтских митингах началось проявляться матросское возмущение политической и экономической политикой советской власти в отношении крестьянства, хотя еще и в рамках бытовых вопросов. Тот факт, что политический характер недовольства мобилизованных принял свою особо острую форму именно в находившемся в Петрограде 2-м Балтийском флотском экипаже, был, разумеется, неслучайным. Именно матросы 2-го Балтийского флотского экипажа еще в 1917 году отличались антибольшевистскими, проэсеровскими и анархистскими настроениями. Именно там некогда размещался штаб матросского анархизма во главе с братьями Железняковыми, именно матросы этого экипажа отличались особой жестокостью расправ с контрой, склонностью к грабежам, алкоголю и наркотикам. Традиции антибольшевистских настроений особенно проявились во 2-м Балтийском флотском экипаже и во время январского бунта 1918 года. Тогда успокаивать разбушевавшихся братков ездил ближайший соратник В. И. Ленина В. Д. Бонч-Бруевич, который до конца своей жизни сохранил память об этой поездке как о самом страшном эпизоде своей жизни.

Эти анархистские традиции 2-го Балтийского флотского экипажа осенью 1918 года продолжили как мобилизованные через экипаж матросы старших возрастов, так и быстро впитывающая их леворадикальную идеологию мобилизованная молодежь, из числа которой во 2-м флотском экипаже формировались матросские части, прежде всего Отдельная морская десантная бригада и оставшиеся в Петрограде матросы 1-го морского берегового отряда. В довершение всего во 2-й Балтийский экипаж прибыло по мобилизации четыре тысячи матросов-черноморцев, обозленных на большевиков за уничтожение Черноморского флота в Новороссийске.

* * *

13 октября прибывшие по мобилизации матросы устроили во 2-м Балтийском флотском экипаже очередной митинг, на котором потребовали разрыва Брестского мира, отказа от уплаты контрибуции, «матросского похода на Украину» для изгнания германских оккупантов. Был выдвинут лозунг «истинной власти Советов без большевистских комиссаров». Выработанная антибольшевистская резолюция была одобрена на митинге во 2-м экипаже. С антибольшевистскими речами выступили на митинге матросы – члены Петроградского комитета левых эсеров Мозжухин, Хаскелис и бывший офицер Дедов. Под восторженные крики братва приняла антисоветскую резолюцию. Пытавшихся протестовать комиссаров Балтийского флота И. П. Флеровского и Б. Фрунтова матросы пинками согнали с трибуны, а своих комиссаров арестовали. Всего в митинге участвовало более четырех тысяч матросов. Отметим, что в большинстве своем это были вовсе не молодые матросы, а матросы старших возрастов, прошедшие Первую мировую войну и участвовавшие в Февральской и Октябрьской революциях. В конце 1917 – начале 1918 года они демобилизовались и разъехались по домам, и вот теперь снова были мобилизованы. За время своего пребывания на родине они успели увидеть, чем занимается советская власть на местах, и увиденное любви к большевикам у них не прибавило.

14 октября матросы 2-го флотского экипажа устроили митинг уже на Театральной площади, а потом ворвались в Мариинский театр, где в это время шла опера Вагнера «Валькирия», забрали оркестрантов и под их музыку двинулись к кораблям на Неве, чтобы призвать команды примкнуть к ним. Увы, к этому времени команды стоявшей на Неве Минной дивизии были уже серьезно зачищены после мятежа дивизии в мае – июне 1918 года.

Второй раз ввязываться в политическое противостояние матросы с миноносцев уже не хотели. Поэтому призывы к новому мятежу на эсминцах сочувствия не встретили. При этом поступившие на службу по вольному найму матросы со стоявших на Неве эсминцев не поддержали 2-й флотский экипаж не столько из-за идейных расхождений, сколько из-за политической апатии, а также из-за своеобразной «революционной ревности», «революционной зависти» к ветеранам. За это они, пожалуй, чуть ли не единственный раз удостоились похвалы от властей.

Разумеется, не случайно именно 14 октября в городе состоялась и Петроградская левоэсеровская конференция. На конференции зачитали и одобрили матросскую резолюцию, призвав к единению с балтийцами. Левые эсеры действительно сыграли немалую роль в провоцировании выступления матросов. Так, накануне выступления 2-го Балтийского экипажа, 2–7 октября, в Москве прошел 4-й съезд левоэсеровской партии. Съезд в целом одобрил идеи сидевшей в заключении в Кремле М. А. Спиридоновой, которая в письмах к съезду по-прежнему утверждала, что партии не следует отмежевываться от убийства немецкого посла В. Мирбаха 6 июля 1918 г. и следует бороться с психологическим привыканием масс к насилию со стороны большевиков. Ряд историков полагает, что черноморцы 2-го Балтийского экипажа действовали в тесном контакте со своим соратником по обороне Крыма, известным левым эсером Я. Г. Блюмкиным (командовавшим тогда одним из матросских отрядов). Дело в том, что после убийства германского посла В. Мирбаха (совершенного вместе с матросом-черноморцем Н. Андреевым) Я. Г. Блюмкин скрывался в Петрограде.

…После непродолжительной демонстрации по улицам Петрограда, сопровождавшейся некоторыми антибольшевистскими эксцессами, матросы 2-го Балтийского флотского экипажа возвратились в казармы с намерением продолжить выступление завтра. При этом большая часть матросов к этому времени уже находилась в серьезном подпитии. При этом, по обыкновению, никакой охраны экипажа выставлено не было.

В данном случае матросы, как и раньше, остались верны своей наивности и безалаберности. Они все еще жили воспоминаниями весны 1917 года, когда достаточно было провозгласить некий лозунг, вбросить его в массы, обозначить при этом некое движение, после чего, подустав, предаться отдохновению, совершенно не думая, что же их ждет завтра и что следует предпринимать в развитие своего выступления.

Понимая, что на следующий день протрезвевшие матросы могут забыть про музыкальные инструменты и взяться за оружие, петроградские власти не стали терять времени. Ночью около полусотни верных большевикам матросов и красноармейцев окружили экипаж и без всякого сопротивления арестовали еще не проспавшихся зачинщиков. Уже днем одиннадцать организаторов выступления были расстреляны Петроградской ЧК. Был арестован, но не был расстрелян и левый эсер-матрос Я. А. Шашков.

Отметим, что, несмотря на очередной антиправительственный демарш матросов, большевики в несостоявшемся мятеже обвинили вовсе не их, а левых эсеров. Так, заместитель председателя Петроградской ЧК Н. К. Антипов, выступая на собрании Петроградского Совета 15 октября, заявил: «Все резолюции и весь план фарсового восстания был разработан на конференции левых эсеров, где присутствовали представители правого левоэсеровского лагеря и один монархист. Там же решено послать своих представителей для поднятия восстания в воинские части…» В соответствии с этой информацией была принята следующая резолюция собрания Петросовета: «Авантюра 14 октября была жалкой копией с жалкого июльского мятежа… матросы, красноармейцы отвернулись вчера от авантюристов так же, как они отвернулись от них в июле в Москве и во всей России». В газетах сообщения о выступлении матросов 2-го Балтийского экипажа также назывались «левоэсеровской авантюрой». Писали, что эта авантюра левых эсеров будет еще «почище московской», прозрачно намекая на левоэсеровский мятеж в Москве 6–7 июля 1918 года. Одновременно была организована и пропагандистская кампания, в ходе которой те же газеты печатали покаянные обращения бывших левых эсеров о недопустимости выступления против большевиков в условиях классовой борьбы. В целом официальная версия выстраивалась так, что именно эсеры задумали коварные планы, но они не нашли поддержки в матросской среде, и, таким образом, матросы чуть ли сами не сорвали их эсеровские происки. Разумеется, это была не вся правда. Какую бы работу левые эсеры ни вели, успех её целиком определялся обстановкой на флоте и настроениями матросов. К этому времени Советская Россия потеряла все флоты, и «погода» всего флота окончательно стала создаваться на Балтике. Балтийский флот, пережив потерю своих военно-морских баз из-за Брестского мира и связанный с этим мятеж Минной дивизии, в вопросах комплектования и в бытовом отношении был, по сути, предоставлен самому себе. Власти, обнаружив, что революционный авторитет моряков, завоеванный ими в 1917 году, имеет тенденцию проявляться в антибольшевистских выступлениях, предпочитали не трогать их, лишь бы они не активничали в политике.

Отметим, что среди тех матросов, которые ночью ворвались в казармы 2-го флотского экипажа и арестовали заговорщиков, были и молодые матросы с кораблей Минной дивизии.

Председатель Совнаркома Союза коммун Северной области Г. Е. Зиновьев, выступая на заседании Петроградского Совета 16 октября, так говорил о «перевоспитавшихся» матросах Минной дивизии: «Они поступали всегда с определённой серьёзной рекомендацией как от профсоюза или политической партии, или крестьянского комитета бедноты. Конечно, я не говорю, что все они поголовно ангелы, но громадное большинство до сих пор выполняло долг, который они брали на себя». Г. Е. Зиновьев даже поставил матросам Минной дивизии в заслугу подавление «мятежа Минной дивизии».

В целом же попытка противопоставить «новые» матросские кадры старым, в связи с мятежом 2-го Балтийского флотского экипажа, была вызвана лишь сиюминутным положением дел и поэтому сразу же вошла в противоречие с долговременным фактором, отложившимся в общественном сознании, – признания высокой роли матросов в революции. Это признание было особенно значимо в свете приближающейся первой годовщины Октября. Поэтому уже на следующий день на массовом матросском митинге в Морском корпусе, куда прибыло до десяти тысяч революционных матросов (зал не мог вместить всех желающих), это сыграло важную роль. В своей речи на митинге Г. Е. Зиновьев не только не вспоминал об измене «новых кадров», а вообще как мог умалял вину 2-го флотского экипажа и откровенно заигрывал с матросами, всячески превознося их роль как «красы и гордости» российской революции.

* * *

Отметим, что большие «круги» по России после выступления 2-го Балтийского флотского экипажа пошли именно из-за высокого революционного авторитета матросов. Петроградский обыватель считал, что выступление 2-го флотского экипажа могло произойти только в защиту идеалов 1917 года. Поэтому обыватель и воспринимал малейшее выступление матросов (как недавней главной опоры советской власти) против этой власти, как свидетельство ее непрочности. Вместе с тем положение обостряла и проводившаяся в это время политика красного террора (официально действовала со 2 сентября до 6 ноября 1918 года). Как всегда, на всяческие колебания тыла особо болезненно реагировали на фронтах. Именно поэтому фронтовые армейские комиссары (Б. П. Позерн и другие), которых очень раздражала вызывающая независимость и привилегии матросов, не были склонны к компромиссам и требовали воспользоваться ситуацией, чтобы полностью ликвидировать матросскую вольницу.

Отношение большевистского руководства к выступлению матросов выразил прибывший в Петроград Троцкий. На митинге мобилизованных красноармейцев и матросов, собравшем 19 октября свыше шести тысяч человек в Народном доме, он заявил: «Знайте, товарищи, что, когда нам сообщили о восстании моряков в Москве, – мы ответили, что это дело рук англичан, французов, американцев и японцев, или же белогвардейцев и левых социалистов-революционеров». «Разницу между ними, – утверждал Троцкий, – «нельзя теперь отличить». Смысл отношения Л. Д. Троцкого к протестам населения Петрограда можно сформулировать в виде лозунга: «Милость обманутым, горе обманувшим». Соответственно обманутыми определялись матросы. «Горе» обманувшим их отвлеченным «буржуям» и более конкретным вдохновителям, левым эсерам, выражалось в новом усилении красного террора.

Установка «милость обманутым» выражалась в основном в предоставлении в короткий срок мобилизованным матросам дополнительных помещений для их размещения, в решении многих вопросов с обеспечением их обмундированием, продовольствием и др. Важным мероприятием в данном контексте стал концерт, организованный для матросов в Мариинском театре 19 октября. Перед концертом все собравшиеся под звуки оркестра спели «Интернационал», затем с приветственным словом к «альбатросам революции» обратился А. В. Луначарский. Среди выступавших в тот день перед матросами со сцены были Ф. И. Шаляпин и другие лучшие артисты Петрограда. Однако легко «умилостивить» матросов большевикам не удалось. Матросы 2-го флотского экипажа весьма болезненно переживали расстрел своих активистов и вообще напряженную обстановку в Петрограде.

В те дни обозначился, по сути, ещё один этап противостояния матросов и власти. Как и раньше нередко бывало при значительных волнениях в Петрограде – на них незамедлительно начинал остро реагировать Кронштадт. Из сообщения представителя большевиков от 19 октября 1918 года об обстановке в Кронштадте: «Настроение подавленное, мобилизованные требуют оружия и после митинга в Морском манеже хотят идти в Арсенал за оружием. Среди мобилизованных матросов агитируют, главным образом, левые эсеры, требуют освобождения Шашкова, предлагают идти на Петроград».

На следующий день, 20 октября, Г. Е. Зиновьев сделал внеочередное заявление на заседании Петроградского Совета: «Господа белогвардейцы и левые эсеры не успокаиваются, и в ближайшие дни они готовятся еще раз поднять мятеж. Свою попытку вызвать возмущение в данном случае наши враги стараются перенести теперь в красноармейские части… То, что было предпринято нами в смысле подавления врагов Советской России два месяца тому назад, покажется детской игрушкой. Пусть эти господа, которые посеяли смуту 14 октября среди моряков, не говорят нам, что мы их не предупреждали». С мест в ответ на эти слова Г. Е. Зиновьева раздавались крики: «Да здравствует красный террор!»

Подобное обострение отношений было связано также с тем, что осенью 1918 года стремительно назревала революция в Германии, а также близилось окончание мировой войны. В этой политической ситуации приближающаяся годовщина Октябрьской революции обнаруживала её международное значение. Признание значимости Октября «работало», прежде всего, не на матросов, а на большевиков как на общенациональную силу. Именно к этому времени ряды партии большевиков стали быстро расти и в стране, и на флоте. Советская власть почувствовала себя увереннее и стала намного решительнее. К тому же в конце октября 1918 года на основе идеологии, во многом схожей с выступлением 14 октября 2-го Балтийского флотского экипажа, произошла и измена матросов Чудской военной флотилии.

* * *

Первым отголоском событий во 2-м Балтийском флотском экипаже стали последовавшие вскоре события в Чудской флотилии, где служило много выходцев из него. Чудская озерная военная флотилия была создана в августе 1915 года по инициативе Военного ведомства. Возглавлял ее капитан 2-го ранга Д. Д. Нелидов. В 1918 году флотилия насчитывала шесть вооруженных пароходов, три вооруженных катера и одиннадцать моторных катеров. С приходом к власти большевиков флотилия оставалась в готовности, но боевых действий не вела. Узнав осенью 1918 года о начале формирования белых частей в Пскове, командир флотилии составил заговор, решив вместе со всей флотилией перейти на сторону белых. Самое удивительное, что большинство матросов отнеслось к этому с полным сочувствием! В одну из ночей октября 1918 года он увел из главной базы Раскопель к белым три из шести пароходов – «Дельфин», «Народник» и «Президент», вместе с их командами. При этом ушли к белым и все матросы этих пароходов. Командир парохода «София» воспротивился решению командующего флотилией и даже пытался обстрелять уходившие суда, но без особого успеха.

Более того, после измены команд трех пароходов еще два парохода, «Ольга» и «Ермак», под начальством комиссара Морозова дошли до деревни Островец, выпустили там несколько снарядов по деревне, а затем направились к реке Кунест, где передались белым. Но если в первом случае изменником был капитан 2-го ранга Д. Д. Нелидов, то неужели во втором случае изменником был комиссар Морозов? Что касается «Ольги» и «Ермака», то на них против комиссара выступили сами матросы. Судьба матроса-балтийца Морозова неизвестна. Что же касается остальной братвы, то она решила не мешкать и перебежать к белым, приведя с собой два вооруженных парохода и пленного комиссара. Затем к белым ушел и один из вооруженных катеров. Оставшиеся команды были полностью деморализованы, поэтому после нескольких митингов они просто затопили свои суда, после чего разошлись на все четыре стороны.

Коллективная измена матросов Чудской флотилии произвела как на Балтийском флоте, так и вообще в Петрограде гнетущее впечатление. Все недоумевали. Как могли «альбатросы революции» переметнуться к ее врагам?

И хотя было понятно, что матросы Чудской флотилии отличаются от матросов Балтфлота, так как основу команд составляли местные речники и рыбаки, мобилизованные по случаю войны. Все они были серьезных возрастов, имели семьи, и им до чертиков надоели и войны, и революции. Как бы то ни было, факт оставался фактом – впервые матросы под началом своих офицеров коллективно перебежали в стан врага.

И коллективная измена матросов Чудской флотилии, и почти одновременное антисоветское выступление матросов 2-го Балтийского флотского экипажа складывались в определенную пугающую власть тенденцию, которую надо было переломить любой ценой, иначе последствия могли быть просто необратимыми.

* * *

В обращении Петроградского Совета в связи с первой годовщиной Октября к морякам Балтики отмечалось, что правым и левым эсерам, затевающим новые белогвардейские налеты и заговоры, «мало того позорища, которое произошло 14 октября», и что «белогвардейцы почему-то рассчитывают главным образом на вас, товарищи матросы, и в особенности на бывших черноморцев». Обращение в основном предлагало «черносотенных офицеров, переодевающихся матросами» и «иуд – левых эсеров» доставлять на Гороховую, дом № 2, то есть в Петроградскую ЧК. Соответственно власти стали развивать наступление на судовые комитеты, заменять их всё увеличивавшимися партийными большевистскими коллективами. Пошли аресты наиболее «созревших» матросских «неформальных лидеров», будь то бывшие председатели судовых комитетов или уголовные авторитеты. И, конечно, настало самое время большевикам предъявлять счет своим «левым» политическим противникам на флоте. В ноябре был поставлен вопрос о ликвидации комитета левых эсеров в Кронштадте и передаче его членов в местную ВЧК. Подобные репрессии коснулись Петрозаводского окружного левоэсеровского комитета (где в октябре 1918 года обосновался штаб Онежской флотилии) и некоторых других, поддержавших выступление матросов 2-го флотского экипажа. 5 декабря был арестован главный анархистский авторитет на Балтике, бывший член Центробалта матрос П. М. Скурихин. Матросская оппозиция большевикам в Кронштадте и Петрограде на время сошла на нет.

Что касается мобилизованных матросов, то в октябре 1918 года был срочно издан приказ о том, что все призываемые моряки должны назначаться исключительно в части Красной армии. Для матросов это было, безусловно, серьезным ударом. Отныне любые вооруженные группы матросов на сухопутных фронтах объявлялись незаконными. Для матросов осталась лишь одна последняя лазейка – десантные отряды речных флотилий. Но эти отряды были малочисленны и привязаны к своим рекам.

Но на этом проблемы с матросами, которые уже были собраны на Балтике, не кончились. Так, сформированный на три четверти из мобилизованных матросов двухтысячный 1-й морской Кронштадтский полк был отправлен на фронт против Колчака и там сдался в плен, за исключением 350 человек, возвращенных в Петроград. И хотя взятые в плен матросы потом отказались воевать с красными, массовая сдача в плен «альбатросов революции» на Восточном фронте сильно повлияла на общее поражение Красной армии в районе Перми в декабре 1918 года.

Стремясь избавиться от мобилизованных матросов, их старались теперь раскассировать по разным флотилиям. Наибольшая часть мобилизованных была отправлена из Петрограда на укомплектование Волжско-Каспийской флотилии в Астрахань, что вскоре сказалось и там на резком ухудшении моральной обстановки.

В целом матросское выступление 14 октября, проходившее под лозунгами «мятежа 6 июля», можно оценить как его второй этап, как последнюю заметную попытку открытой борьбы левых эсеров с большевиками, используя матросов. Как это ни покажется странным, но неудача выступления 2-го флотского экипажа в определенной мере способствовала дальнейшему усилению красного террора. При этом большинство матросов – участников мятежа отделались лишь легким испугом, а расстреливали в ходе террора тех, кто и знать не знал ни о каких мятежах. Но матросов репрессировать в большом количестве было по-прежнему весьма опасно, тогда как с представителями враждебных классов можно было делать все, что заблагорассудится.

Вместе с тем выступление 2-го Балтийского флотского экипажа в большей степени содержало «белые» и демократические элементы. Поэтому его можно и нужно рассматривать прологом известных впоследствии антисоветских восстаний в форту Красная Горка в июне 1919 года и в Кронштадте в марте 1921 года. Моряки – участники Гражданской войны, как правило, были склонны объяснять недостатки флота или какие-либо анархистские выступления моряков приемом в 1918 году по найму большого числа морально неустойчивых «клешников» и «военморов».

Однако выступление 14 октября было осуществлено матросами, в основном демобилизованными весной 1918 года, то есть самыми непосредственными участниками революционных событий 1917 года. Этот исторически обусловленный факт не устраивал тем не менее как сторонников, так и противников Октября, что и служило основной причиной замалчивания данных событий. Хотя при этом сам по себе факт инициативы мобилизованных матросов в октябрьском выступлении 1918 года советскими историками прямо не отрицался, но прослеживалась общая тенденция отмечать не революционное прошлое мятежных матросов 2-го флотского экипажа, а то, что большинству из них ближе уже было домашнее хозяйство, а не революционный флот, что это были якобы именно те морально неустойчивые матросы, кто в порядке мобилизации первыми сбежали с флота с «двухсаженными вещевыми мешками» и т. п. Разумеется, что такое объяснение было весьма поверхностным, тенденциозным и никак не объясняло истинные причины массового матросского недовольства властью. Но сегодня мы можем уже однозначно утверждать, что 14 октября 1918 года в Петрограде выступила не братва с «двухсаженными мешками» за спиной, а, наоборот, имевшая значительно более «левую» ориентацию относительно большевиков, наиболее сознательная и авангардная часть матросов-балтийцев.

Американский историк А. Рабинович в книге «Большевики у власти» пишет: «Мятеж матросов Второго флотского экипажа закончился несколько часов спустя, когда, усталые и разочарованные неудачными попытками привлечь на свою сторону экипажи невских судов, они вернулись в свои казармы. Пока все отдыхали, Шашков отправился на поиски винтовок для вооружения матросов. Грузовик, в котором он ехал, вскоре был остановлен, Шашков арестован. Казармы Второго флотского экипажа были окружены войсками, и около пятидесяти матросов подверглись аресту. Усилия Петроградского и Северного областного комитетов левых эсеров организовать массы в поддержку матросов не увенчались успехом».

Следует добавить, что одиннадцать организаторов бузы во 2-м Балтийском флотском экипаже, включая члена партии левых эсеров С. Жаркова, были вскоре расстреляны Петроградской ЧК. Что касается матроса П. М. Скурихина, то вскоре после ареста его выпустят. В дальнейшем П. М. Скурихин, как идейный анархист, примкнет к атаману Махно и погибнет во время его разгрома в конце 1920 года.

Глава четвертая

Матросская диктатура Центрокаспия

Если октябрьское восстание в Петрограде и приход к власти большевиков на Балтике и Черном море был встречен матросами с восторгом, то на Каспии к победе большевиков отнеслись скорее нейтрально, чем положительно. Большевизм в Баку, в отличие от других промышленных центров России, не был особенно популярен даже среди рабочих. Обстановка в Закавказье и на Каспии в этот период была весьма сложной. Если Бакинскому Совету все же удалось взять в городе власть в свои руки, то в остальной части Азербайджана, в Грузии и Армении никакой советской власти не было и в помине. Повсюду в Закавказье подняли голову буржуазные националисты. Что касается продолжавших воевать между собой турок и англичан, то и тех и других привлекала бакинская нефть. После развала русской Кавказской армии битые ею турки быстро пришли в себя и, встречая лишь небольшое сопротивление, развернули наступление на Баку.

В 1917 году Каспийская флотилия включала в себя Бакинский порт, школу морской авиации и Астрабадскую морскую станцию, а также отряд кораблей: канонерские лодки «Карс» и «Ардаган», посыльное судно «Геок-Тепе», портовое судно «Красноводск» и транспорты «Аркас» и «Генерал Куропаткин». Руководящим органом флотилии с Февральской революции являлся Центральный комитет Каспийской флотилии (Центрокаспий) – избираемый матросами. Никаких насильственных действий по отношению к офицерам на Каспии не было. По всей видимости, сказалась отдаленность от основных флотов, где щедро лилась офицерская кровь и малочисленность флотилии, на которой все хорошо знали друг друга.

Историк М. А. Елизаров пишет: «Хотя удельный вес моряков в этом важнейшем регионе был небольшой – основными частями были сама флотилия из двух канонерских лодок с несколькими более мелкими судами и школа морской авиации с матросской командой, – но именно здесь революцинаризм матросов дошёл до прямого взятия власти в виде «Диктатуры Центрокаспия», или как её ещё называли в Баку «Диктатуры пролетариата Центрокаспия» (состоявшей из трех морских офицеров и двух матросов). Произошло это очевидно потому, что здесь революция пробудила самые различные интересы, особенно национальные армяно-азербайджанские, но при этом она долго оставалась их общим знаменателем. Влияния же матросов на местную жизнь хватило на то, чтобы и здесь остаться символом революции. До революции матросы-каспийцы в отличие от балтийцев не испытывали такого повседневного унижения, а были среди местного населения (значительная часть которого занималась мелкой торговлей) «уважаемыми людьми». Во время войны каспийские корабли обеспечивали постоянные перевозки в Персию, и матросы имели возможность заниматься выгодной контрабандой. Поэтому в 1918 г. многие из них имели свои двухэтажные дома и ночевали на берегу. В то же время неотделимость интересов матросов от интересов революции не подвергалась сомнению».

Октябрьское восстание 1917 года в Петрограде, как и в других местах, способствовало дальнейшей радикализации каспийских матросов. Первым делом они изгнали командующего флотилией контр-адмирала Е. В. Клюпфеля. После этого братва объявила, что всецело поддерживает пришедших к власти в столице большевиков.

В ноябре 1917 года матросы Каспийской флотилии участвовали в боевых действиях против турецких войск и отрядов мусаватистов (азербайджанских националистов), в боях по овладению городами Петровск-Порт (ныне Махачкала), Ленкорань и Дербент. В конце января 1918 года при Бакинском исполкоме была создана морская секция, а в ее состав введены 9 матросов флотилии.

Но уже в январе 1918 года каспийцы в новой власти разочаровались. Руководство Центрокаспия, стоявшее во главе флотилии, заняло умеренную позицию. Помимо большевиков, Центрокаспий поддерживал контакты с лидерами бакинских меньшевиков и эсеров. В целом с начала 1918 года Центрокаспий находился к Бакинскому Совету и к большевикам вообще как к правительственной партии, в оппозиции откровенно анархистского толка, мало чем отличающейся от тогдашней позиции Центробалта, ЦК Черноморского флота или Центрофлота.

Рассадником антибольшевистских настроений в Каспийской флотилии являлась школа морской авиации, большинство личного состава которой состояло из офицеров и юнкеров. При этом летчики пользовались авторитетом у матросов флотилии, поэтому школа оказывала серьезное влияние на матросов флотилии. В январе 1918 года, при явном попустительстве Центрокаспия, группа офицеров и юнкеров школы и матросов береговой роты захватила склад оружия, предназначенного для вооружения местной Красной гвардии. Этот захват разбирался на совещании исполкома Бакинского Совета. Большинство выступавших осудили поведение офицеров школы морской авиации как направленное против интересов советской власти, но реальных последствий ни для кого это выступление не имело.

С начала 1918 года в Баку наметилось и столкновение интересов интернационального по составу Бакинского Совета, возглавляемого соратником В. И. Ленина армянином С. Г. Шаумяном, поддержанного находившимися в городе нескольким тысячами армянских национальных войск, с мусаватистами и 1-й дивизией формировавшегося ранее мусульманского корпуса.

31 марта 1918 года состоялись новые выборы в руководство Центрокаспия. Всего было избрано на этот раз уже 12 матросов и офицеров: по два представителя от кораблей «Карс», «Ардаган» и «Геок-Тепе» и школы морской авиации и по одному представителю от плавучих средств, радиотелеграфа и судов «Астрабад» и «Центрокаспий». Тогда же Центрокаспий признал намерения большевиков заключить сепаратный мир с Германией преступным и объявил, что отныне не признает советскую власть. При этом за непризнание советской власти проголосовали на митингах подавляющее большинство матросов флотилии. Однако затем матросы несколько уменьшили пыл. Последующая волна советизации, конечно, затронула и флотилию, в чем большую роль сыграли и бакинские большевики во главе с С. Г. Шаумяном, но в целом настороженное отношение к советской власти у матросов сохранялось. Дело в том, что местные большевики на флотилии авторитетом не пользовались, так как почти все являлись представителями кавказских национальностей. Матросы же, в своем подавляющем большинстве, будучи русскими, кавказцев авторитетами для себя не считали.

После подписания Брестского мира в Каспийской флотилии начался массовый исход домой матросов старших возрастов. По планам Наркомата по морским делам флотилия подлежала ликвидации в связи с общим процессом демобилизации. При этом первый нарком по морским делам П. Е. Дыбенко, не понимая каспийской специфики, торопился процесс ликвидации флотилии ускорить. Чтобы доукомплектовать команды, флотилия была пополнена добровольцами, большинство которых были бакинские обыватели, привлеченные главным образом обмундированием, пайком и безопасностью службы, протекавшей в гавани и у набережной Баилова мыса. Большевиков среди матросов во флотилии почти не было. Наибольшим авторитетом у матросов пользовались меньшевики и левые эсеры. Определенное влияние было и у анархистов (а куда революционным матросам без них!).

Помимо всего прочего, каспийцы находилась еще и в бедственном финансовом положении, так как деньги, выделенные флотилии еще Временным правительством, до адресата так и не дошли. Просьбы в Совнарком о финансовой помощи так же остались без ответа – у большевиков просто не было денег. Для того чтобы как-то жить, Центральный комитет Каспийской флотилии вынужден был продать с аукциона пароход «Генерал Куропаткин», однако вырученных денег хватило ненадолго, и Центрокаспий вынужден был прибегать к займам у частных лиц.

В конце марта произошел так называемый «мусаватистский мятеж», сопровождавшийся кровопролитной взаимной резней армян и азербайджанцев. В советское время историки неопределенно писали, что во время погромов в Баку в марте 1918 года матросы флотилии силой оружия сами остановили резню. В реальности все было совсем иначе…

Как ни прискорбно говорить, но мятеж и резня были спровоцированы именно матросами, которые, не считаясь с накаленной обстановкой в городе, силой разоружили в порту несколько офицеров мусульманской Дикой дивизии. Это вызвало волнения в дивизии и мусульманских кварталах. Представители дивизии явились в район базирования и проживания моряков Баилов, требуя вернуть оружие. Матросы отказались. Офицеры настаивали. Все еще можно было бы решить миром, но матросы открыли огонь из корабельных орудий по мусульманским кварталам. Одновременно помочь матросам «навести порядок» в городе решили и армянские боевики-дашнаковцы. Это и спровоцировало трехдневные погромы и уличные бои. На протяжении всех трех дней матросы вели артиллерийский огонь как по штабу Дикой дивизии, так и по мусульманским кварталам и мечетям, в том числе и по знаменитой Девичьей башне. Согласно докладу Шаумяна в Москву, который отвез секретарь Центрокаспия матрос В. И. Бойцов, в мартовских боях с обеих сторон участвовало более 20 тысяч человек, из которых более 3 тысяч погибло. Но и это не все – погромы перекинулись на провинцию. Всего было вырезано около 10 тысяч мусульман. Немало погибло и армян, так как ожесточение было взаимным. Справедливости ради следует отметить, что в расположении флотилии нашли свое спасение много азербайджанских женщин и детей.

Что касается Шаумяна, то он цинично оценивал результаты резни как… «блестящие для нас». В принципе, после «победы» армян, власть большевиков и левых эсеров в Баку действительно окрепла. Однако негативные последствия заключались в том, что мусульмане Баку полностью отвернулись от советской власти. Теперь все симпатии азербайджанцев были на стороне продвигавшихся к Баку турок. Кроме этого, мусульмане Дагестана в отместку перекрыли пути снабжения хлебом Баку из Кубани и Ставрополья, что сразу создало острую продовольственную проблему в городе.

25 апреля 1918 года власть в Баку окончательно перешла в руки большевиков. Был сформирован Совет народных комиссаров Бакинской коммуны во главе с С. Г. Шаумяном. Нарком по военно-морским делам Бакинского Совнаркома был назначен Г. Н. Корганов (Корганян). Каспийский наркомвоенмор родился в Тифлисе, окончил Московский университет, воевал прапорщиком на Кавказском фронте, состоял в партии большевиков. С декабря 1917 года председатель ВРК Кавказской армии, с марта 1918 года член Комитета революционной обороны Баку и с апреля 1918 года нарком по военно-морским делам. Не будучи сам моряком, в военно-морских делах он разбирался слабо и авторитетом среди офицеров и матросов флотилии, разумеется, не пользовался.

В апреле 1918 года, после очередных перевыборов, в новом составе Центрокаспия из 12 членов пятеро являлись большевиками, во главе с председателем Центрокаспия матросом-большевиком А. Р. Кузьминским. Остальные семь матросов являлись левыми эсерами и анархистами.

В целом, несмотря на недовольство матросов ленинским Брестским миром с немцами, в апреле-мае 1918 года флотилия поддерживала партию большевиков. Разумеется, такая ситуация устраивала далеко не всех. И 30 мая эсерами и меньшевиками была предпринята достаточно неуклюжая попытка рассорить матросов с большевиками. Для этого по городу было распространено сообщение о том, что матросы флотилии собирают митинг всех воинских частей и рабочих бакинских заводов для обсуждения текущего момента и смены власти в городе. Извещение было подписано вымышленными именами председателя судового комитета канонерской лодки «Ардаган» Аникина и секретаря комитета Игнатова, которых в составе экипажа лодки «Ардаган» не было.

Первыми возмутились этой провокацией матросы с канонерской лодки «Ардаган». В своем воззвании они поспешили заверить городскую общественность и членов Бакинской коммуны, что твердо стоят на позициях советской власти и большевиков: «Комитет утверждает, что данные повестки являются провокационными. Ни комитет, ни команда канонерской лодки «Ардаган» до последнего момента ничего не знали о митинге. Председателя Аникина и секретаря Игнатова на «Ардагане» не существует. Ясно, что контрреволюционные силы вновь стараются применить прежний способ, применявшийся ими перед гражданской войной. Товарищи рабочие и красноармейцы! Не поддавайтесь хитрым уловкам контрреволюционеров. Мы, ардаганцы, стоим на страже интересов завоеваний Октябрьской революции. Пусть это подпольное шипение змеи послужит цементом для большего объединения. Товарищи рабочие и красноармейцы, тесными рядами, рука об руку по пути Интернационала, мы, моряки, идем всегда с вами. Да здравствует социальная революция, да здравствует Бакинский Совет Народных Комиссаров, да здравствует Рабоче-крестьянское правительство! Комитет канонерской лодки «Ардаган». Резолюцию «Ардагана» полностью поддержали остальные корабли и суда флотилии.

Ужас азербайджанской резни вызвал у большинства матросов вполне понятное желание уйти в Астрахань, там бросить суда и разойтись по домам. Однако офицеры, считавшие, что флотилия своим уходом будет способствовать утверждению в Баку советской власти и дальнейшему продвижению германо-турецких войск на Кавказе, все же уговорили матросов повременить с уходом.

В свою очередь, в Совнаркоме также понимали, что только от позиции матросов будет зависеть, удержится ли советская власть в Баку или нет. Для этого следовало попробовать переагитировать каспийцев на свою сторону, а если это не удастся, то просто расформировать флотилию и разогнать местную братву, от которой теперь центральной власти было больше вреда, чем пользы. При этом предполагалось, под видом объединения Астраханской и Каспийской флотилий все боевые корабли перевести из Баку в Астрахань. С этой целью в Баку в срочном порядке был отправлен матрос Пендюрин, назначенный «особым комиссаром по ликвидации Каспийской военной флотилии». Однако Пендюрин оказался не готов к решению серьезных вопросов. Поэтому вскоре вслед за ним в Баку с эшелоном балтийских матросов были направлены матросы-большевики В. Ф. Полухин и Э. А. Берг, являвшиеся весьма опытными организаторами и авторитетными матросскими лидерами. В. Ф. Полухин при этом был назначен главным комиссаром Каспийской флотилии, а Э. А. Берг – его помощником.

Что касается особого комиссара В. Ф. Полухина, то он был из старых матросов. На Балтийский флот его призвали еще в 1907 году. После окончания класса гальванеров учебно-артиллерийского отряда служил на крейсере «Адмирал Макаров». В 1913 году был уволен в запас. С началом Первой мировой войны В. Ф. Полухина снова призвали на флот. Служил на линкоре «Гангут». В октябре 1915 года был арестован как «неблагонадежный», разжалован из унтер-офицеров в рядовые и переведен с Балтийского флота в команду службы связи Белого моря. В феврале 1917 года был избран моряками в Мурманский городской совет. В конце мая 1917 года В. Ф. Полухин избирается членом Центрального комитета флотилии Северного Ледовитого океана и членом Архангельского исполкома. В августе 1917 года В. Ф. Полухин был направлен в Центральный комитет Всероссийского военного флота. Входил в большевистскую секцию Центрофлота. В сентябре объезжал корабли в Ревеле и Гельсингфорсе, проверяя готовность команд к вооруженному восстанию в Петрограде. Являлся делегатом 2-го съезда Балтийского флота. В конце 1917 года командовал матросским отрядом. На 1-м Всероссийском съезде моряков военного флота был избран в законодательный совет Морского ведомства при ВЦИК. Как председатель этого совета, участвовал в совещаниях Совнаркома. В апреле 1918 года В. Ф. Полухин был назначен комиссаром особых поручений при коллегии Народного комиссариата по морским делам.

Латыш Э. А. Берг служил машинистом на линкоре «Севастополь». С 1917 года состоял в партии большевиков, являлся организатором и руководителем большевистской организации на своем линкоре, членом Центробалта 1-го и 3-го созывов, членом Центрофлота, арестовывался Временным правительством. Во время штурма Зимнего дворца Э. А. Берг командовал отрядом матросов 2-го Балтийского флотского экипажа. Затем был избран членом Военно-морского революционного комитета. В ноябре 1917 года вместе с А. Г. Железняковым и Н. А. Ховриным возглавил отряд балтийцев, посланный для установления советской власти в Москву. Затем, являясь комиссаром штаба матросского отряда, устанавливал советскую власть в Белгороде, Харькове и Чугуеве.

Оценивая биографии В. Ф. Полухина и Э. А. Берга, можно сказать, что Совнарком действительно командировал в Каспийскую флотилию лучших из лучших. Прибыв в Астрахань, Полухин доносил в Петроград: «Провел слияние Астраханской и Каспийской флотилий. Ухожу с эшелоном в Баку». Однако фактически объединить флотилии у него не получилось. Команды базировавшихся на Баку кораблей и судов, переагитированные к этому времени своими офицерами, от перехода в Астрахань наотрез отказались. Причин тому было несколько: и революционная сознательность, и нежелание бросать на произвол судьбы местных христиан, и, наконец, наличие семей, которые не имели возможности перебраться в Астрахань.

* * *

По прибытии в Баку В. Ф. Полухин и Э. А. Берг обнаружили, что каспийцы не желают ни перебазироваться в Астрахань, ни массово демобилизовываться. Поняв, что любые действия по насильственной демобилизации вызовут негативную реакцию местной братвы, Полухин с Бергом от этой идеи сразу же отказались.

Рапорт комиссара по ликвидации Каспийской военной флотилии П. М. Пендюрина в Народный комиссариат по морским делам: «Согласно признанному предрешению о ликвидации Каспийской флотилии, на что я был назначен комиссаром приказом по морскому ведомству, но по прибытии на место и выяснив с представителями бакинской советской власти положение Кавказского края, г. Баку и, в частности, положение и роль Каспийской флотилии, и обсудив вопрос с Бакинским Исполнительным комитетом Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов и чрезвычайным комиссаром Кавказского края т. Шаумяном, решили: не ликвидировать флотилию, а временно оставить в ведении морского ведомства и реорганизовать, усилив боевую мощь».

Не желая обострения отношений с матросами, изменили свою позицию и комиссары Бакинской коммуны. Из телеграммы председателя Бакинского Совета П. А. Джапаридзе в Совнарком 23 марта 1918 года: «…Принимая во внимание особые условия Кавказа, особенно города Баку, Бакинский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов признал расформирование Каспийского военного флота нецелесообразным. По постановлению Исполнительного комитета совместно с Центрокаспием Каспийский военный флот остается в ведении морского ведомства, политическое же руководство им остается за Исполнительным комитетом Бакинского Совета».

В другой телеграмме И. В. Сталину он пишет: «Для нас настолько важно и спешно реорганизовать и усилить флот, что я решил из-за него задержаться здесь и уделяю ежедневно 5–6 часов времени. Без флота нам было бы почти невозможно удержаться».

Теперь и В. Ф. Полухин докладывал в центр, что советская власть в Баку «нуждается в сильной и мощной боевой единице в лице флота». Смысл телеграммы был такой – если не удалось разогнать, то следует переагитировать на свою сторону и полностью подчинить.

Разумеется, бакинские большевики прекрасно понимали, что в предстоящей борьбе с многочисленными врагами все будет зависеть в первую очередь от того, на чьей стороне окажутся матросы. Поэтому на заседании исполкома Бакинского Совета 8 марта было принято решение о реорганизации и усилении флотилии и о передаче ее в политическом отношении в ведение Бакинского Совета. Для преобразования флотилии была создана специальная комиссия под председательством С. Г. Шаумяна. В конце марта была проведена реорганизация Центрокаспия, избран новый состав. Центрокаспий и судовые комитеты должны были действовать в полном согласии с исполкомом Бакинского Совета. Но из этой затеи ничего не получилось. Новый состав Центрокаспия отказался от полного подчинения большевикам и начал проводить ту же политическую линию, что и предыдущий.

Между тем в связи с ухудшением военно-политической обстановки в Каспийском регионе матросы требовали от большевиков немедленного усиления своей немногочисленной флотилии. По этой причине Центрокаспий буквально засыпал Московский наркомат по военно-морским делам телеграммами с просьбами о немедленном усилении боевого состава флотилии. Телеграмма от 30 марта 1918 года: «Оперативный отдел штаба Каспийской флотилии просит Морской комиссариат, – ввиду переживаемого крайне тревожного момента и грозящих революции опасности со стороны контрреволюционных элементов в Закавказье, а также для охраны нефтяных и рыбных промыслов Каспийского моря, – усилить существующий состав Каспийской флотилии тремя миноносцами улучшенного типа «Сокол». Кроме того, необходимо прислать новые орудия и патроны к ним, согласно прилагаемому списку (6 орудий 120-мм, 14 орудий 75-мм, 7 пулеметов, и боеприпасы к ним) – взамен частью снятых и отправленных в Черноморский флот, частью же пришедших в совершенную негодность».

В апреле 1918 года флотилия провела десантную операцию по захвату Дербента: «От канонерки «Карс». Дербент сдался без боя. Создан временный Военно-революционный комитет из 5 лиц… Город объявлен на военном положении. Наши условия приняты. Все оружие сдается городом в особую комиссию при ВРК. Население приняло хорошо. Просим назначить комиссара. Ждем срочного распоряжения. Председатель Г. Стуруа. Комиссар «Карса» и член ВРК Елов».

Донесение члена Коллегии Народного комиссариата по морским делам С. Е. Сакса в комиссариат по морским делам от 15 мая 1918 года: «Меры по отсылке орудий в Каспий приняты самые энергичные. Непосредственным исполнителем моих распоряжений является Полухин, который следит за всем и докладывает мне. Люди для подыскания транспортов в Астрахань отправлены из Москвы. Там они подыщут и подготовят транспорты ко времени прибытия туда орудий, что будет исполнено через 2–3 недели. Затем вооружение для «Карса» и «Ардагана» грузится и непосредственным по этому делу эмиссаром от меня является Терморуков. Как первый, так и второй во всех отношениях отвечают назначению и оба зачислены приказом при Коллегии чрезвычайными эмиссарами. В ближайшее время им придется выполнить еще много поручений… Сакс».

Телеграмма из комиссариата по морским делам С. Е. Саксу о принятии чрезвычайных мер для усиления Каспийской военной флотилии: «Ввиду грозной опасности, которой подвергается Баку, необходимо приложить все усилия к ускорению работ по оборудованию Каспийской флотилии. Не нужно щадить ни сил, ни средств. Вы уполномочиваетесь приглашать специалистов и вообще работников по чрезвычайным нормам. Вы обязуетесь неуклонно наблюдать за тем, чтобы работы производились с наивысшей точностью. О ходе работ докладывать ежедневно».

Телеграмма из Наркомата по морским делам С. Е. Саксу от 3 июня 1918 года: «Продолжая возложенную на вас задачу вооружения Каспийской флотилии, вместе с тем предложите командованию флота в трехдневный срок разработать план перевода мелких судов из Балтики в Каспий и обяжите командование предоставить в этот срок список судов, способных совершить такой переход. Раскольников».

В начале июня руководство Бакинской коммуны предприняло шаг к созданию собственного матросского отряда, независимого от Каспийской флотилии. Из декрета Бакинского Совнаркома о мобилизации военных моряков, проживающих в Бакинской губернии и создании морского батальона: «В целях пополнения судов, береговых сооружений и учреждений КВФ и создания морского батальона исключительно из военных моряков, Центральный комитет Каспийской военной флотилии в заседании своем… постановил: Объявляется обязательная мобилизация моряков, проживающих в пределах Бакинской губернии, сроков службы с 1900 по 1917 г. включительно. На основании чего бывшие военные моряки, матросы, чиновники и офицеры всех специальностей сроков службы 1900–1917 годов обязаны явиться в помещение бывшей флотской роты (Баилов, около военного порта) для поступления на службу в флот… Пред. Бакинского СНК и чрезвычайный комиссар по делам Кавказа С. Шаумян, Тов. Нар. Ком. По военно-морским делам Б. Шеболдаев, Тов. Нар. Ком. по морским делам П. Козлов, Пред. Центрального комитета Каспийской флотилии А. Кузьминский». Однако из этой затеи ничего не вышло. Бакинские комиссары не учли матросской солидарности. Призванные матросы мгновенно прониклись взглядами судовых команд, и уже спустя несколько дней стало очевидным, что подчиняться Совнаркому напрямую они не намерены.

В июне 1918 года было принято решение об усилении Каспийской флотилии корабельным составом и о начале подготовки к отправке водной системой в Каспий четырех миноносцев типа «Сокол», «Ретивый», «Поражающий», «Прыткий» и «Прочный». Кроме этого, предполагалось дополнительно отправить на Каспийское море две подводные лодки и вооружить в Астрахани три парохода. В решении отдельно оговаривалось, что «миноносцы должны быть укомплектованы надежным личным составом».

По распоряжению главного комиссара Балтийского флота отправляемые суда должны были комплектоваться исключительно матросами, сознающими свой долг перед революцией и советской властью. Дело в том, что Минная дивизия всегда стояла в гораздо большей оппозиции к большевикам, чем все другие соединения Балтийского флота. Поэтому комиссарам флота была поставлена задача всеми правдами и неправдами списать с готовящихся для перехода на Каспий эсминцев как можно больше анархистов и левых эсеров, заменив их матросами-большевиками. И хотя полностью решить этот вопрос не удалось, все же команды отправляемых эсминцев были значительно усилены матросами-большевиками. Однако, пока шла подготовка эсминцев к переходу, ситуация в Баку кардинально изменилась, и эсминцы были перенаправлены на Волгу.

В июне – июле из Петрограда в Баку были отправлены по железной дороге и три эшелона с корабельной артиллерией, боеприпасами, вооружением и другими материалами для флотилии.

29 июня 1918 года матросы Астраханской флотилии на общем собрании выслушали предложение комиссара особых поручений при коллегии Наркомата по морским делам В. Ф. Полухина об объединении с Каспийской флотилий и поддержали его. В объединении двух флотилий большевики видели возможность подчинения себе базировавшихся на Баку кораблей и уменьшение авторитета непослушного и своевольного Центрокаспия. Для разъяснения в Центрокаспии позиции астраханцев в Баку был отправлен матрос Шабашов. В реальности никакого объединения двух флотилий в одну так и не произошло.

* * *

Вопреки расчетам московского руководства В. Ф. Полухину и Э. А. Бергу переагитировать матросов Каспийской флотилии за большевиков так и не удалось. Несмотря на весь свой опыт, авторитет, организаторские способности и красноречие, для каспийской братвы они так и остались чужаками… Прибыв в Баку, В. Ф. Полухин был потрясен негативным отношением к большевикам и к нему лично со стороны местных матросов.

Письмо комиссара особых поручений при Коллегии Народного комиссариата по морским делам В. Ф. Полухина С. Е. Саксу о положении в Каспийской военной флотилии и в Баку 29 июля 1918 года. Письмо достаточно пространное, но оно как никакой другой документ передает реальную ситуацию в Баку перед утратой власти большевиками, поэтому я позволю себе привести его почти полностью: «Многоуважаемый Сережа! Шлю привет всем. Попросил бы через товарища Брейтшпрехера оказать подателю сего возможное содействие. Положение в Каспии отчаянное. После февраля месяца ничего не сделано. Элемент, как командный состав, так и команда, определенно контрреволюционный. Приняли наших чуть не штыками. Действую самостоятельно под личной ответственностью. Первое: заставил Центральный комитет флота принять положение о командовании флотом, утвержденное Совнаркомом, 2) провел контракты, 3) отмену выборного начала, 4) положение о комитетах. Встретил сильную оппозицию со стороны комитета, но заявил им, что не остановлюсь ни перед чем, вплоть до применения вооруженной силы ради проведения упомянутых реформ. Для пояснения добавляю: на основании выборного начала сухопутные офицеры занимают должности командиров кораблей, мичманы военного времени и прапорщики – должности старших помощников. Вследствие этого канонерка «Ардаган» садилась 4 раза на мель и один раз разбила себе нос. Командного состава во флотилии совершенно нет, некого назначить командующим. Начальник оперативного отдела является в то же время командующим (бывший лейтенант), парень молодой, видимо, неопытный, потому что он мне заявил, что начальником оперативного отдела буду, но командующим нет. Думаю временно назначить Мещанинова, впоследствии придется назначить из центра, если Мещанинов себя не оправдает. Отдал распоряжение оперативному отделу доставить все сведения о командном составе, как-то: бывший чин, где плавал, в какой должности, сколько времени, какая специальность, и какую должность занимает теперь. Замещаю вакансии офицерами своих трех эшелонов. Ко дню моего прибытия 1-й эшелон еще не получал какого-либо назначения; вследствие антагонизма, боясь быть разоруженными, спали с ручными гранатами. Положение это создалось под влиянием английской ориентации (наши матросы против). Деньги англичан действуют вовсю. Среди купленного англичанами элемента указывают несколько телеграфистов, офицеров, а в частности Назарука (бывшего члена Центрофлота), чины радиостанции получили от англичан 50 000 рублей в виде наградных, якобы за труды по передаче и приемке депеш для тех же англичан. За два дня до моего приезда была вынесена резолюция о приглашении англичан, якобы, для дачи отпора туркам. В день моего приезда было общее собрание команд флотилии, выступал сам, и была при поддержке эшелонов проведена резолюция против приглашения англичан. В 2 часа дня была вооруженная демонстрация и гарнизонное собрание (около 800 человек разных родов оружия), на котором эта же резолюция была принята единогласно. Между гарнизоном и нашими эшелонами создалось на собрании самое тесное единение. Каспийцы в демонстрации почти участия не принимали. Антагонизм между каспийцами и балтийцами усилился, но думаю, что скоро уляжется. 20 человек были переведены на «Карс» и после демонстрации команда «Карса» резко раскололась, человек 30 перешло на сторону балтийцев. «Карс» сегодня ушел в море для операции. Имею намерение укомплектовать одно или два судна чисто балтийцами для того, чтобы диктовать условия остальным кораблям при проведении реформы. Остальную часть команды думаю по возможности влить, по меньшей мере, в половинной своей части на остальные корабли. Дней за 5 до моего приезда была проведена мобилизация флота. Элемент весь контрреволюционный. Местный председатель Совета Народных Комиссаров имел намерение мобилизованных матросов разогнать, но с моим прибытием поручил это мне. Завтра приступлю к роспуску. Кроме всего, провел слияние Астраханской и Каспийской флотилий. Астраханские делегаты признали слияние только после моего доклада и принятых решений. Астраханская флотилия против приглашения англичан. Необходимы еще четыре 75-мм орудия и два 47-мм со всеми принадлежностями для вооружения астраханских судов. К работе по креплению палубы уже приступлено и недели через 3 будут готовы. Снарядов высылай по расчету 500 шрапнелей на каждое орудие. Все это высылай в г. Астрахань, в штаб военного флота. Он уже организован. Состав его следующий: комиссар по морским делам Астраханского края, представители Центрокаспия и бывший старший лейтенант Ухов – из моего эшелона. С одобрения командования Каспийской флотилии все снабжение и хозяйственная часть производится портом Каспийской флотилии (положения и штаты вышлю дополнительно). Отдай приказ об отмене Пендюрина, как комиссара по ликвидации… Уволился домой, но по мобилизации призвали обратно… Остальное положение в Баку неважное, намечается общая забастовка, как протест против резолюции, принятой против англичан. В воздухе пахнет порохом (гражданская война), держу эшелоны все время наготове и тороплюсь занять какой-нибудь корабль. Затем до свидания. Владимир Полухин».

С. Е. Сакс сразу понял всю важность сообщения своего товарища. Троцкому он доложил так: «Сегодня получил телеграмму от Полухина, переданную через Астрахань, с извещением о сложении полномочий Совнаркома в Баку, об аресте Шаумяна, Тер-Габриэляна, Петрова с отрядами Полухина с эшелонами. Объявлена диктатура флота в составе пяти, ориентация английская, среди населения антисоветское течение… Во всяком случае, уже нагруженные эшелоны в Петрограде оставлять не буду, так как если не для Каспия, то для Волги они пригодятся». Так все впоследствии и случилось. Не попавшие в Баку миноносцы будут успешно использоваться в борьбе с флотилией белых на Волге.

Вскоре В. Ф. Полухин вошел в открытую конфронтацию с Центрокаспием. Особый комиссар проводил митинги и собрания, где разъяснял каспийцам о том, что не следует верить обещанной англичанами помощи, как мог защищал мероприятия Совнаркома. Но местные матросы словам комиссара из центра не доверяли. В письме члену Коллегии Народного комиссариата по морским делам С. Е. Саксу от 29 июля 1918 года В. Ф. Полухин в отчаянии охарактеризовал обстановку в городе и во флотилии как трагическую.

…Захватив в апреле – мае 1918 года Армению, турецкие войска развернули наступление уже непосредственно на Баку. Сил у коммуны для защиты города было мало. Неоднократные просьбы прислать помощь из Москвы ни к чему путному не приводили. К июлю судьба советской власти в Баку зависела исключительно от эффективности помощи Москвы, сама же Москва олицетворялась у бакинцев с флотилией. И когда сама флотилия, в связи с вопросом о приглашении англичан, отвернулась от советской власти, то у местного населения появились все основания слабость политической линии флотилии проецировать на слабость Москвы. Вера в большевиков и их революцию была утрачена. Армяне по-прежнему были готовы не на жизнь, а на смерть схватиться со ждавшими прихода турок азербайджанцами. Сами большевики отчаянно враждовали с меньшевиками, правыми и левыми эсерами, мусаватистами и дашнаками. Из Персии вовсю интриговали готовые высадить войска в Баку англичане, уже начавшие вывозить бакинскую нефть. Продолжался и острый продовольственный кризис. Что касается матросов, то они были сами за себя и анархию – мать порядка. Все это парализовало волю руководителей Бакинской коммуны, и 31 июля Бакинский Совнарком расписался в своем бессилье, добровольно сложив все властные полномочия. На заседании Бакинского Совета С. Г. Шаумян откровенно заявил: «Мы никогда не были доктринерами… Мы будем идти на некоторые уступки до некоторого предела, до тех пор, пока мы сможем отстаивать Баку и Закавказье во имя Советской революции, а не просто для того, чтобы спасти существование части жителей, находящихся здесь».

Именно в это время Наркомат по морским делам наконец-то прислал в Баку три эшелона матросов-балтийцев. Но братания с местными братишками у прибывших не получилось, каспийцы встретили балтийцев враждебно.

Дело в том, что приехавшие, считая себя героями Октября, попытались нахрапом взять власть в судовых комитетах. Противостояние балтийских и каспийских братишек едва не дошло до вооруженного столкновения. С точки зрения традиционной матросской солидарности, это было небывалым явлением. Но таковы были реалии бакинского менталитета. Что касается балтийских матросов, то сведенные в 1-й революционный полк имени товарища Ленина, они в течение некоторого времени сдерживали наступление турок на Баку. При этом постепенно отдельные балтийцы начали перебегать в лагерь каспийцев, привлеченные сохранявшейся у тех вольницей, полной властью судовых комитетов и отсутствием назначаемых сверху комиссаров.

Пытаясь сохранить влияние на матросов, Бакинский Совнарком декретом от 6 июля 1918 года объявил о мобилизации всех бывших военных моряков, проживающих в Бакинской губернии, и создании на их основе морского батальона.

Это еще больше озлобило матросов против большевиков. Дело в том, что буквально месяц-другой назад началась демобилизация матросов на флотах и во флотилиях России. Военно-морская служба была объявлена Совнаркомом делом сугубо добровольным. А в Баку теперь все происходило наоборот! Что-что, а свои интересы братва блюла всегда. Именно после с этого времени судовые комитеты флотилии начинали принимать резолюции о приглашении англичан.

В результате этого 26 июля Бакинский Совет хоть и с незначительным перевесом голосов, но под влиянием матросов также вынужден был принять резолюцию о приглашении англичан. Решающее слово оставалось за Центрокаспием. Его члены некоторое время колебались. 28 июля на общем собрании матросы-каспийцы приняли большевистскую антианглийскую резолюцию, но уже на следующий день настроение матросов кардинально переменилось. Малодушный отказ большевиков от продолжения борьбы за Баку, гарантировавший неизбежную резню армянского и всего христианского населения города, был расценен матросами Каспийской флотилии как предательство делу революции. Отныне пути матросской Каспийской флотилии и комиссаров Бакинской коммуны разошлись навсегда.

Что же касается бакинских большевиков, то они до последнего не верили, что матросы открыто выступят против них. Даже 30 июля, за день до переворота Центрокаспия, большевистская газета «Бакинский рабочий» называла Каспийский флот «рядом со старыми испытанными борцами за революцию». А В. Ф. Полухин, переоценивая матросскую солидарность и неотъемлемость ее от революции, еще 28 июля считал, что «антагонизм между каспийцами и балтийцами усилился, но думаю, что скоро уляжется». Более того, уже в разгар Диктатуры Центрокаспия и ее репрессий против большевиков фракция последних в Бакинском Совете объявляла Каспийский флот в основном «обманутым», а причины контрреволюции призывала искать вне флота.

Еще 5 июля Каспийская флотилия перевезла из персидского порта Энзели в Баку казачий «партизанский отряд» войскового старшины Л. Ф. Бичерахова, ранее воевавший на английском Месопотамском фронте. Казаки давно были тесно связаны с флотилией различными спекулятивными торговыми делами, кроме этого флотилия осуществляла и их связь с Россией. Отряд Бичерахова сразу же выступил на защиту Баку от турок. Бичераховцы заняли правый фланг обороны, а сам Л. Ф. Бичерахов был назначен командующим войсками. Однако отряд красногвардейцев бакинского комиссара Г. К. Петрова Бичерахову не подчинился. Более того, армянские солдаты повсеместно проявляли трусость, массово дезертируя с позиций. Назревал военный кризис. 30 июля Л. Ф. Бичерахов, брошенный красными и армянскими частями в окружении, осознал бесперспективность своих усилий спасти Баку и ушел с отрядом в Дагестан, оголив северный участок фронта. «Я отказался от командования армией дезертиров и трусов», – написал он брату.

31 июля Центрокаспий произвел переворот. Победу Центрокаспию во многом обеспечил именно выход из подчинения Бакинской коммуне казаков Л. Ф. Бичерахова. Вся власть в Баку отныне полностью перешла в руки матросов, эсеров, дашнаков и меньшевиков. После отставки Бакинского Совнаркома был избран третий состав Центрокаспия. Этот состав поддержал Временный исполнительный комитет Бакинского Совета. Затем ими было образовано новое правительство – Диктатура Центрокаспия. Членами Диктатуры Центрокаспия были избраны эсеры Леммлейк и А. Велунц, меньшевики Г. Айолло и Багатуров, матросы Бушев, Печенкин, Ермаков и Садовский, дашнаки А. Аракелян и Мелик-Еолчан. Большевиков в новом составе Центрокаспия уже не было. Главой Диктатуры Центрокаспия был избран эсер А. Велунц. Командующим войсками Бакинского фронта был назначен Л. Ф. Бичерахов. О своем вступлении в должность он объявил так: «В Баку переворот, большевики от власти отстранены. Власть, по воле народа, взял Каспийский флот, установив диктатуру… Мне предложен пост Главнокомандующего войсками Кавказа, сухопутными и морскими. Баку еще обороняется».

Понимая, что никакой поддержки от Москвы ждать не приходится, члены Диктатуры Центрокаспия сразу же обратились к англичанам с просьбой ввести в Баку свои войска, во избежание резни христиан и армян, в случае занятия города турками. И это притом, что еще 17 июля матросы Каспийской флотилии на общем собрании единогласно постановили: «…Не просить помощи от империалистов-англичан, а объявить всем гражданам Баку в категорической форме, под страхом строжайшей ответственности вступить в ряды Красной армии и встать на защиту Баку». Но измена бакинских комиссаров общему делу заставила полностью их изменить свое отношение к вчерашним недругам.

Англичане, разумеется, долго себя ждать не заставили и уже 4 августа высадились в Баку. Позднее они высадили десанты в Петровске и Красноводске. Вскоре большинство прибывших балтийских матросов (как поддерживавших большевиков) было также отправлено на турецкий фронт.

На тот момент самой сочувствующей большевикам в Каспийской флотилии считалась команда канонерской лодки «Карс», поэтому члены Диктатуры решили, во избежание эксцессов, эту канонерскую лодку разоружить. Матросы «Карса» узнав о решении Диктатуры, поспешили заверить ее членов, что их симпатии большевикам уже в прошлом, а сейчас они вместе со всеми готовы защищать Баку от турок.

Наряду с этим Л. Ф. Бичерахову сразу же пришлось столкнуться с традиционным противодействием и открытым недовольством матросов Каспийской флотилии и возглавлявшим их Центрокаспием любой стоящей над ними властью, пусть даже эта власть была практически своя. Каспийская флотилия находилась к этому времени в состоянии полного разложения, причем матросы были настроены крайне радикально. Поэтому население города панически боялось не только приближавшихся к городу турок, но и матросов с их корабельной артиллерией. Именно матросы были в те дни реальными хозяевами Баку. Помимо всего прочего, они определяли не только политику, но и теневую экономику находящегося в постоянной блокаде города. Братва усиленно занималась спекуляцией, перевозя на судах флотилии различные товары и сбывая их по произвольным ценам обывателям.

В этой ситуации Бичерахов предпринял попытку избавиться от матросов. С этой целью он командировал на Черное море офицера с просьбой к генералу А. И. Деникину прислать кадры офицеров и команд для ликвидации Центрокаспия и создания Добровольческой военной флотилии. А. И. Деникин отнесся к этой идее скептически, однако группу морских офицеров все же им послал. Правда, в Баку она попасть уже не успела.

* * *

Диктатура Центрокаспия, провозглашенная матросами Каспийской флотилии, в учебниках по истории Гражданской войны обычно упоминается как эсеровское правительство, пришедшее к власти путем свержения Советов во второй половине 1918 года. Генерал А. И. Деникин, например, называл его «полубольшевистским Центрофлотом». На самом деле правительство Центрокаспия в наибольшей степени воплотило в себе левоэкстремистские устремления матросов, выступавших за продолжение войны с немцами, как и за дальнейшее продолжение революции, вплоть до устранения советской власти и временного союза с англичанами. Именно матросы Каспийской флотилии в решающей степени способствовали приходу большевиков к власти в Баку в конце марта 1918 года, который сопровождался армяно-азербайджанской резней с тысячами человеческих жертв. Проявленные при этом моряками левоэкстремистские действия в ряде случаев излишне сильно накаляли обстановку.

Следует отметить, что лозунг Морской диктатуры в отдельно взятом городе был не такой уж фантастикой. В мае 1918 года, под лозунгом Морской диктатуры, против большевиков выступили в Петрограде матросы Минной дивизии и примкнувшие к ним рабочие Обуховского завода. Судя по провозглашенным ими лозунгам, Морская диктатура означала свержение советской власти и установление власти революционных матросов и рабочих.

Что касается Баку, то там ситуация с провозглашением Диктатуры Центрокаспия была схожей с обстановкой в мае в Петрограде, вплоть до буквальных совпадений. Ну, а турки цели своего похода не скрывали: вырезать христиан, составлявших подавляющую часть городского населения. Поэтому один из лидеров дашнаков Аракелян так объяснял свою позицию: «Когда с одной стороны у нас английские войска, а с другой – германские и турецкие, мы берем меньшее зло, то есть решаемся пригласить англичан». Для христианского населения Баку вопрос о том, войдут в город англичане или турки, был вовсе не теоретическим, а вопросом жизни и смерти. Даже советская пресса не оставила ни одного свидетельства о насилиях, учиненных англичанами, тогда как турки (по свидетельству той же советской прессы) за каких-то три дня буквально затопят Баку кровью.

Что касается бакинских комиссаров, то они неожиданно для всех объявили, что предстоящее сражение за Баку их больше не касается, так как это уже не революционная война, а продолжение войны империалистической, так как драться между собой за город будут англичане с турками, а они умывают руки…

Из декларации представителей российской центральной советской власти и бакинских коммунистических организаций по поводу эвакуации советских войск 12 августа 1918 года: «Бакинский пролетариат, поставленный в тяжелые условия изменой Бичерахова, оголившего фронт 30-го и 31 июля, и партией «Дашнакцутюн», не пожелавшей выставить на фронт свои воинские части, и, с другой стороны, введенный в заблуждение наемниками английских империалистов, стремящихся захватить Баку, заключил военное соглашение с англичанами и против воли рабоче-крестьянской России, вопреки запрещению Центрального Советского правительства призвал в Баку английские войска. С этого момента пролетарская социалистическая оборона Баку превратилась в войну двух империалистических коалиций. Революционного фронта в Баку уже нет, а есть фронт империалистический. Борются две силы, одинаково враждебные Российской рабоче-крестьянской советской власти. С этого момента политические и военные представители Российской советской власти и воинские силы, присланные из России, не могут оставаться в Баку и быть пособниками английских империалистов, быть соучастниками предательства, совершенного под влиянием правых эсеров, меньшевиков и дашнаков. До тех пор, пока бакинский пролетариат находится в заблуждении и предпочитает англичан российским советским силам, пока мы не имеем достаточно войск, чтобы дать отпор наседающим туркам, а теперь уже и германцам, с одной стороны, и английским империалистам, с другой стороны, – они не могут оставаться в Баку. С болью в сердце, с проклятьем на устах, они, приехавшие сюда, чтобы сражаться и умирать вместе с бакинскими рабочими за советскую власть, вынуждены покинуть Баку. Но, покидая этот город, потеря которого может иметь роковое значение для всей Советской России, они не теряют надежды, что бакинские рабочие и матросы Каспийской флотилии поймут, в какое предательство их втянули правые партии. Они надеются, что рабоче-крестьянская Россия еще придет в Баку и бакинский пролетариат вновь свяжется с родной революционной Россией и вновь станет под знамя Советской социалистической Республики. Чрезвычайный комиссар по делам Кавказа С. Шаумян… Комиссар Каспийской военной флотилии от Центрального Совнаркома Полухин. По уполномочию Бакинского комитета Российской Коммунистической партии (большевиков) П. Джапаридзе».

Ну, ладно, если бы бакинские комиссары, умыв руки, сами покинули город. В принципе, они там были уже никому не нужны. Но они решили вернуться в Астрахань не с пустыми руками. Поэтому ушедшие в отставку комиссары постановили все самое ценное (деньги, золото, вооружение) новой власти не передавать, а вывезти в Советскую Россию. А в это время интенсивные бои шли уже на подступах к Баку… Это было еще одно предательство, простить которое комиссарам уже не могли ни бакинцы, ни матросы.

Что касается обороны города, то ее теперь возглавила Диктатура Центрокаспия. Отчаянной контратакой 1-го революционного матросского полка имени В. И. Ленина в бакинском пригороде Биби-Эйбат турок все же удалось отбросить. После этого активные боевые действия на время прекратились. К этому времени начали прибывать британские войска, которые заняли позиции на турецком фронте.

4 августа в Баку из Энзели прибыл первый транспорт с английскими солдатами, которые сразу же заняли позиции на турецком фронте.

10 августа большевистская конференция приняла решение об эвакуации.

16 августа руководящие деятели Бакинской коммуны во главе с С. Г. Шаумяном и отряд красноармейцев Г. К. Петрова самовольно погрузились на семнадцать пароходов (по другим данным, их было пятнадцать и даже тринадцать) и направились в Астрахань.

Из хроники событий: «Поутру у Петровской набережной и на рейде Бакинской бухты стояли готовые к отходу полтора десятка спешно погруженных большевиками пароходов. Пароходы не отходили, как оказалось, потому что между большевиками и Центрофлотом происходили резкие препирательства: большевики требовали свободного их пропуска, в то время как Центрофлот настаивал на возвращении всего захваченного и увозимого большевиками, угрожая в противном случае потопить большевиков. Пока тянулись эти переговоры, часть большевистских судов ушла в море».

С собой убегавшие комиссары захватили, прежде всего, огромное количество боеприпасов, которых в те дни так не хватало обороняющим город. «Вместе с Петровым, – писала одна из бакинских газет, – бежали от справедливого гнева бакинского пролетариата гнусные захватчики, мародеры, все бывшие народные комиссары и ряд должностных лиц, захватив с собой большое количество народных денег и не сдав никакой отчетности за управление краем… Да заклеймим позором этих негодных предателей».

Однако далеко сбежать комиссарам не удалось. В море на траверзе острова Жилого их перехватили канонерские лодки Каспийской флотилии «Карс» и «Ардаган» и, угрожая открыть огонь, от имени Диктатуры Центрокаспия приказали вернуться в Баку. Комиссары отказались выполнять приказ, тогда канонерская лодка «Ардаган» открыла огонь, причем огонь вели, прежде всего, по пароходу «Иван Колесников», на борту которого находились члены Совнаркома и их семьи. После нескольких залпов среди красноармейцев и членов семей советских работников появились убитые и раненые. На пароходах началась паника.

Поняв, что уйти не удастся, большевики, как сказано в обвинительном заключении по их делу Бакинской следственной комиссии, «умышленно, с целью уничтожения, бросили в море оружие, патроны, снаряды и прочее». В итоге город остался практически безоружным перед лицом атакующих турок.

17 августа возвратившиеся в Баку руководители Бакинской коммуны были арестованы «…за попытку бегства без сдачи отчета о расходовании народных денег, вывоз военного имущества и измену». В тот же день был разоружен отряд Петрова, состоявший из матросов-балтийцев. Разоруженных матросов отправили в Астрахань, а самого Г. К. Петрова присоединили к арестованным.

К чести В. Ф. Полухина, он в Астрахань с другими комиссарами не убегал, а оставался в Баку. Впрочем, от ареста это его не спасло. По дороге в Баиловскую тюрьму В. Ф. Полухин сумел переслать в Морскую коллегию последнюю телеграмму: «Турки в 5 верстах. Совнарком сложил полномочия. Шаумян, Петров с отрядами и эшелонами арестованы. Объявлена диктатура в составе пяти. Ориентация английская…»

Местная ЧК произвела следствие и 11 сентября опубликовала постановление о предании арестованных военно-полевому суду. Отметим, что матросы-каспийцы за комиссаров не вступились. Более того, именно они и были инициаторами ареста беглецов. Наряду с другими бакинскими комиссарами были заключены в тюрьму В. Ф. Полухин и Э. А. Берг. То, что братва не забрала их с собой, говорит о том, что матросы больше не считали Полухина с Бергом своими, а относились к ним исключительно как к большевикам. Над арестованными беглецами было назначено расследование. 7 сентября расследование было закончено. Руководители Бакинской коммуны были обвинены в трусости и измене. Среди обвиненных значились и В. Ф. Полухин с Г. Н. Коргановым.

После занятия англичанами Баку, часть матросов с канонерской лодки «Карс», транспортов «Лейтенант Шмидт» и «Эммануил» выразила желание перебраться в Астрахань. Однако было уже поздно.

Проходившая в те дни Бакинская конференция фабрично-заводских комитетов констатировала: «Конференция выражает негодование бывшим комиссарам, которые не только сбежали со своих постов и оставили фронт в момент смертельной опасности для пролетариата и всего населения Баку, но попытались изменнически захватить необходимые для обороны орудия, военное снаряжение и съестные припасы. Конференция считает их предателями и врагами народа». Это значило, что уже не только матросы Каспийской флотилии, но и бакинский пролетариат отвернулся от предавших их комиссаров-большевиков.

Но суда над изменниками-комиссарами не последовало. 14 сентября 1918 года турецкие войска и отряды мусаватистов перешли в генеральное наступление. Англичане поспешили оставить Баку. Началась эвакуация города. Дни Диктатуры Центрокаспия были уже сочтены. В середине сентября, перед самым занятием Баку турецкими захватчиками, Диктатура Центрокаспия перестала существовать.

До арестованных большевиков теперь уже никому не было дела. Впоследствии бывший заместитель председателя Чрезвычайной следственной комиссии эсер Л. Далин утверждал, что никаких распоряжений относительно арестованных большевиков он не получал: «Участь заключенных большевиков, очевидно, была Диктатурой решена – оставить их на растерзание туркам и мусаватистам…»

После ряда переговоров с представителями Центрокаспия глава Диктатуры эсер А. Велунц разрешил комиссару коммуны А. И. Микояну вывезти арестованных из Баку. На пароход «Севан», якобы имевший пробольшевистскую команду, комиссары не успели. По другой версии, матросы «Севана» просто не стали ждать непопулярных комиссаров, а ушли в море раньше времени. Поэтому комиссары и примкнувшие к ним погрузились на пароход «Туркмен», предоставленный для эвакуации дашнакского партизанского отряда Т. Амирова.

С. Г. Шаумян и другие комиссары рассчитывали, что пароход доставит их в Астрахань, находившуюся тогда в руках большевиков. Но команда и судовой комитет неожиданно наотрез отказались следовать в Астрахань и направились в Красноводск. При этом все попытки В. Ф. Полухина и Э. А. Берга образумить коллег-матросов результата не имели. Ненависть к большевикам у матросов «Туркмена» оказалась больше, чем матросская солидарность. Красноводск в то время подчинялся ашхабадскому Закаспийскому временному правительству, которое состояло из эсеров во главе с машинистом паровоза Ф. А. Фунтиковым. По прибытии парохода «Туркмен» в Красноводск комиссарам Бакинского Совнаркома было предъявлено обвинение в сдаче Баку турецким войскам. И они были приговорены к смертной казни. 20 сентября 26 бакинских комиссаров расстреляли в глухой степи за Красноводском. В числе других были расстреляны и матросы-комиссары В. Ф. Полухин с Э. А. Бергом.

Историк М. А. Елизаров так оценивает трагедию бакинских комиссаров: «У англичан и сделавших на них ставку моряков-каспийцев было желание найти «козлов отпущения» за неудачу обороны города от турок. Это наложило отпечаток на то, что освобожденные перед эвакуацией большевистские руководители все-таки доставляются под влиянием сторонников Центрокаспия командой парохода «Туркмен» вместо Астрахани в Красноводск с эсеровской проанглийской властью, и вблизи него, как широко известно, вскоре расстреливаются «26 бакинских комиссаров» (среди них руководители балтийских матросов В. Ф. Полухин и Э. А. Берг). Причинам гибели «26» историки уделили немало внимания. Ими называется в основном стремление англичан и эсеров фактом расстрела «сжечь мосты» для возможности сближения Закаспийского правительства с Москвой. Следует обратить внимание, что такая возможность во многом создалась из-за потери бдительности бакинскими комиссарами, их идеализма по отношению к Центрокаспию, из-за недооценки ими смыкания левого и правого экстремизма в его деятельности. Таким образом, антибольшевистское восстание Каспийской флотилии летом 1918 года закончилось победой и его последствия соизмеримы с событиями 6–7 июля, Кронштадтом марта 1921 г. и др. решающими событиями гражданской войны. В дальнейшем матросов Каспийской флотилии ждала типичная судьба «третьей силы» в набиравшей обороты борьбе красных и белых».

В 30-е годы в беседе с главным редактором газеты «Правда» Д. Т. Шепиловым хорошо знакомый с обстоятельствами событий в Баку летом 1918 года И. В. Сталин так отозвался о комиссарах Бакинского Совнаркома: «Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва. Их не надо афишировать. Они бросили власть, сдали ее врагу без боя. Сели на пароход и уехали… Мы их щадим. Мы их не критикуем. Почему? Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками. И когда пишется история, нужно говорить правду».

После ухода англичан началась подготовка к эвакуации и Каспийской флотилии. Узнав об этом, обезумевшее армянское население, боясь мести за мартовские события 1918 года, бросилось на суда. Создавшаяся паника и давка при посадке привела к гибели нескольких сотен людей. Когда в Баку вступили турки, там сразу же начались массовые погромы армянских кварталов. При этом их масштабы превзошли мартовские. Всего тогда погибло около 20 тысяч армян. Остававшихся еще в городе матросов погромы не коснулись. Более того, среди погромщиков попадались и одиночки-матросы. Что касается всей флотилии, то она, отправив пароходы с эвакуируемыми в Петровск, намеревалась повторить свой мартовский успех – артиллерийской стрельбой по городу не допустить возможных погромов русского населения. Но этот безумный шаг привел бы к обратному результату. К счастью, представители русской общественности города успели отговорить матросов.

Перед занятием города турками, по приказу Центрокаспия, часть кораблей и судов перешла в Астрахань и Петровск, часть судов так и осталась в Баку. В ноябре 1918 года, когда потерпевших поражение в Первой мировой войне турок в Баку снова сменили англичане, они перегнали корабли и суда бывшей Каспийской флотилии из Петровска в Баку и передали их проанглийскому правительству Азербайджана. 6 февраля 1919 года А. Г. Шляпников сообщил В. И. Ленину, что, по полученным им из Баку сведениям, рабочие бакинских предприятий и матросы с кораблей бывшей Каспийской флотилии настроены враждебно по отношению к английским оккупантам и что корабли и суда, на которых еще остались русские матросы, готовы перейти на сторону советской власти. А бакинские рабочие, при наступлении Красной армии, поднимут восстание. Но в реальности ничего этого так и не произошло.

Наследником Диктатуры Центрокаспия стало Прикаспийское правительство в Петровске во главе с Л. Ф. Бичераховым. Бичераховцы, воевавшие с оглядкой на флотилию, много внимания, уделявшие митингам о сохранении «завоеваний революции» и не способные установить дисциплину, в начале октября потерпели поражение от турок и, погрузившись на суда, ушли к островам южного Каспия. В середине ноября 1918 года в связи с окончанием мировой войны вновь появились в Баку с претензией на восстановление власти в духе Центрокаспия. Но времена были уже другие. На повестке дня вставал вопрос о создании деникинского флота. Борьба за революционные идеалы в его составе для матросов-каспийцев была, разумеется, неприемлема. Они делали попытки вернуться в большевистскую флотилию в Астрахани, остаться «нейтрализованными» при укреплявшемся в Баку мусаватистском правительстве, но пролитая кровь в ходе прежних «революционных разногласий» сделала эти попытки безуспешными. Каспийская флотилия (после отправки англичанами Л. Ф. Бичерахова в почетную ссылку) осталась никому не подчиненная, быстро разлагалась, матросы пьянствовали и т. п. Что касается деникинцев, учитывая антибольшевистские заслуги каспийцев и их связи с местными рабочими, долго не решались с ними связываться, всячески толкая на это англичан, на финансировании которых флотилия находилась все предшествующее время. Моральное разложение матросов, их грабежи, пьянства и дебоши наконец вывели из себя англичан, и они разоружили флотилию. Это разоружение прошло на удивление тихо, несмотря на все предшествующие угрозы матросов о бунте. В июне 1919 года на кораблях, переданных англичанам, был создан деникинский Каспийский флот. При этом подавляющее количество матросов в нем служить отказалось и деникинцы испытывали большие трудности в комплектовании его личным составом.

Что касается самих матросов-каспийцев, то судьбу их проследить достаточно сложно из-за малочисленности последних. Какая-то часть матросов (из местных) после падения Диктатуры Центрокаспия навсегда покинула флот. Часть ушла с кораблями в Петровск. Кто-то после этого двинулся воевать за революцию на сухопутный фронт, кто-то добрался до Астрахани и воевал на Волге, а кто-то так и остался на переходящих из рук в руки кораблях и в последующие годы оказался в заново сформированной Красной Каспийской флотилии. Однако свой заметный след матросы Каспия все же оставили. Провозглашенная ими Диктатура Центрокаспия навсегда вписана в историю русской революции и Гражданской войны.

Оценивая в целом деятельность матросов Каспийской флотилии и их руководящего органа Центрокаспия, можно сказать, что, в отличие от Центробалта и ЦК Черноморского флота, каспийцам удалось установить собственную независимую матросскую власть – Диктатуру Центрокаспия. И пусть эта матросская власть была недолгой, свое влияние на ход Гражданской войны в Закавказье она оказала. Кроме этого, приход к власти Центрокаспия наглядно продемонстрировал, что независимая матросская власть практически сразу становится откровенно враждебной по отношению к большевикам. В принципах правления Центрокаспия также легко угадываются и признаки будущей матросской власти мятежного Кронштадта.

Глава пятая

Матросы в белой армии

Несмотря на все существовавшие в 1918–1920 годах противоречия между большевиками и матросами, несмотря на периодические мятежи, устраиваемые непокорной братвой, это никоим образом не являлось основанием для матросов налаживать отношения с белогвардейцами. К ним матросы в течение всей Гражданской войны относились резко отрицательно. Именно поэтому факты участия матросов в боях на стороне белой гвардии единичны.

Дело в том, что при всех политических разногласиях с большевиками матросы продолжали считать себя главными миссионерами революции и хранителями чистоты идей Октября 1917 года. Да, они были очень недовольны поведением большевиков, которые не только узурпировали советскую власть, но и, по мнению матросов, в определенной мере предали идеалы Октября. Однако переметнуться на сторону врагов большевиков в условиях Гражданской войны значило для матросов предать саму революцию, а на это они пойти не могли. Свой счет большевикам они попытаются предъявить лишь в феврале 1921 года, уже после окончания Гражданской войны. Но это их запоздалое выступление будет безжалостно потоплено в крови…

Важным фактором неприятия матросами белых была ответная реакция на то, что для самих белых именно матросы являлись самым ненавистным символом революционного беззакония, необузданной жестокости и всего самого негативного, что принесла с собой революция. Именно поэтому белые с особой жестокостью поступали с попавшими в плен матросами. Последние, разумеется, прекрасно об этом знали и отвечали на эту жестокость еще большим ожесточением. Офицеры патологически ненавидели матросов («матросню»), а те столь же неистово ненавидели офицеров («кадетов» и «золотопогонников»). В такой ситуации массовое привлечение братвы на сторону Белого движения было просто невозможно.

Именно поэтому белые столкнулись с практически нерешаемой для них проблемой – катастрофической нехваткой матросов для укомплектования корабельных команд. Офицеров у них было более чем достаточно, а вот матросов не было. Выход искали в привлечении солдат, гимназистов, а в отдельных случаях и офицеров. Но решить проблему с квалифицированным рядовым личным составом для кораблей белые так до конца войны и не смогли.

Однако в каждом правиле есть свои исключения. Именно поэтому отдельные матросы все же служили на стороне белых, хотя было их не слишком много и особого усердия в этой службе они не проявляли.

* * *

Что касается Балтики и Прибалтики, то там, в годы Гражданской войны, имели место несколько случаев коллективного перехода матросов на сторону контрреволюции. Так, 26 декабря 1918 года во время проведения набеговой операции Балтийского флота, под руководством Ф. Ф. Раскольникова, англичанами были захвачены два советских эсминца «Спартак» и «Автроил». При этом ни офицеры, ни команда практически не оказали никакого сопротивления. Захваченные эсминцы англичане передали эстонцам. Почти все офицеры остались служить на переменивших флаг кораблях. Вместе с ними вызвалась служить эстонцам и машинная команда эсминца «Автроил» в количестве 35 человек. Всех их оставили на своих должностях.

Остальных моряков захваченных кораблей, сохранивших верность советской власти, постигла трагическая судьба. Уже спустя несколько дней после пленения 94 моряка со «Спартака» и 146 матросов с «Автроила» были отправлены в концентрационный лагерь на остров Нарген.

Журнал «Морской сборник» в 1919 году писал: «…Бежавшие из плена моряки-балтийцы команды эскадренных миноносцев «Спартак» и «Автроил» передают о зверствах эстонских белогвардейцев, проявленных по отношению к нашим пленным морякам. Так, 3 февраля сего года ими была расстреляна первая партия матросов со «Спартака». Расстрелу подверглись коммунисты и не коммунисты. Казнь происходила на глазах других матросов в 20 шагах от землянок – жилья пленников на острове Нарген. Появились десятки низкорослых типов в касках с наушниками, с лицами, покрытыми белыми масками. Они отводили обреченных в сторону и почти в упор производили расстрел. Затем появлялся доктор, щупал пульс, свидетельствовал смерть, и трупы оставлялись лежать дня два. Потом рыли ямы, в которые и сбрасывали расстрелянных, рассказывали бежавшие.

В числе расстрелянных 3 февраля 15 человек спартаковцев были матросы: Блуман, Жаринов, Никитин, Кансил и комиссар «Спартака» Павлов. 4 февраля были расстреляны еще 12 матросов-коммунистов с «Автроила». 5 февраля расстреляны еще трое матросов: двое за побег, а третий за хранение револьвера. Вот фамилии расстрелянных 4 и 5 февраля автроильцев: Алексеев Арсений, Богомолов Михаил, Комаров Михаил, Рукавишников Алексей, Красотин, Золотин Петр, Ревягин Дмитрий, Молчанов, Авенев, Трепалов, Винник Иван, Лубинец, Ларионов Михаил, Нутров Константин и Спиридонов. Краснофлотец Спиридонов не был коммунистом, он был рядовым сигнальщиком. А убили его только за то, что, несмотря на активные протесты старшего офицера Омельяновича, он перед сдачею в плен, выбросил в море сигнальную книгу».

В 1963 году свои воспоминания опубликовал, наверное, один из последних оставшихся в живых спартаковцев, бывший машинист И. Михальков: «Нас свезли всех на остров Нарген и бросили в холодные землянки, мрачные, темные помещения без света. Нары без матрасов, сырость. Особенно ужасно был устроен карцер – железный погреб, заваленный сверху каменьями. Ледник-душегубка. В конце января 19-го года нас, моряков эсминца «Спартак», вывели из бараков и построили в один ряд. Комендант лагеря Магер объявил, чтобы все коммунисты вышли на два шага вперед, иначе расстреляют всех. Комиссар В. Павлов вышел первым. За ним – еще пятнадцать человек команды. Третьего февраля из Таллинна прибыл на остров карательный отряд с пулеметами. Комендант объявил, что коммунистов «Спартака» отправляют на суд в город. Но все поняли, что это значит на самом деле. Твердым шагом, с гордо поднятой головой шестнадцать моряков направились в свой последний путь. Они шли к выходу за проволочное заграждение. Первым шагал комиссар Павлов. Лежал чистый нетронутый снег. Казалось невероятным, что вот сейчас, через минуту, он побагровеет от крови, которая еще пока течет в жилах товарищей. Шли спокойно, держась за руки. Комиссар Павлов запел во весь голос: «Мы жертвою пали в борьбе роковой…» Все моряки, шедшие на смерть, подхватили песню прощания. Она звучала недолго. Затрещали пулеметы… На другой день расстреляли коммунистов с «Автроила».

Только после заключения 2 февраля 1920 года в Юрьеве мирного договора между Советской Россией и Эстонией возвратились на Родину оставшиеся к тому времени в живых члены экипажей эсминцев «Спартак» и «Автроил».

13—17 июня 1919 года подняли мятеж кронштадтские форты Красная Горка и Серая Лошадь. Оба мятежа были оперативно подавлены, но около 400 матросов перешли на сторону белых. Из этих матросов летом 1919 года был сформирован полк Андреевского флага. Во главе полка были поставлены морские офицеры. Командовал полком капитан 1-го ранга С. С. Политовский. Надо сказать, что командование Северо-Западной армией было не слишком вдохновлено идеей создания матросского полка, полагая, что матросы являются слишком ненадежными. В начале августа во время отступления из-под Ямбурга одна рота полка, посланная на поддержку отступавших частей, оказалась окружена красными и прижата к берегу реки Луги. Половина личного состава роты погибла, остальные сдались. Об участи попавших в плен матросов-мятежников история умалчивает. Сдача в плен сразу нескольких десятков матросов убедила белое командование в правильности своих подозрений относительно низкой моральной стойкости матросов-перебежчиков, и полк Андреевского флага был расформирован.

Одновременно с созданием полка Андреевского флага был сформирован и морской дивизион бронепоездов, укомплектованный морскими офицерами и небольшим количеством матросов, – три морских бронепоезда – «Адмирал Колчак», «Адмирал Эссен» и «Талабчанин». Последний был назван в честь Талабского полка, захватившего у красных несколько броневагонов. Каждый бронепоезд вооружался трехдюймовым полевым орудием и несколькими пулеметами. В состав поездов входили десантные морские отряды для действий вдоль железной дороги. Командовал дивизионом капитан 1-го ранга С. В. Ковалевский. Как писал участник Белого движения на Северо-Западе старший лейтенант Л. В. Камчатов: «По единодушному отзыву всех сухопутных начальников, эти примитивные бронепоезда принесли весьма существенную пользу во время боевых операций. Им приходилось сражаться со значительно превосходившим их противником, но, несмотря на это, действия их были всегда успешными и оказывали большую помощь пехотным частям, удерживая линию железной дороги и прикрывая отход». Бронепоезда воевали в составе армии вплоть до ее отступления к эстонской границе. Сколько в точности матросов воевало на белых бронепоездах Северо-Западной армии, неизвестно, но вряд ли их число было велико.

В Северо-Западной армии был сформирован и морской танковый ударный батальон, состоявший из шести танков Mk.V, переданных англичанами армии генерала Юденича (составлявших дивизион), и пехотных частей поддержки. Командовал дивизионом капитан 1-го ранга И. О. Шишко. В 1917 году И. О. Шишко успешно командовал широко известным Ревельским батальоном смерти. В октябре 1917 года в ходе десанта на остров Эзель при защите Орисарской дамбы в Ревельском батальоне смерти было убито и пропало без вести около 500 человек. При этом батальон до конца выполнил свой долг, прикрыв эвакуацию наших войск через дамбу. Некоторая часть бывших матросов Ревельского батальона смерти осталась верна своему бывшему командиру и вместе с ним служили в морском танковом дивизионе. Позже в состав дивизиона вошли и два или три французских легких танка «Рено FT17», переданных Финляндией. Несмотря на нехватку времени для обучения, моряки довольно быстро сумели переквалифицироваться в танкистов. Если в первых боях танки укомплектовывались смешанными русско-английскими экипажами, впоследствии английские команды участия в боевых действиях не принимали. Танковые части Северо-Западной армии активно действовали в осеннем походе на Петроград. Однако неудачно складывающаяся общая обстановка на фронте привела к тому, что к зиме 1919 года танки пришлось отвести в тыл, а позже морской танковый батальон был расформирован. Сами машины английское командование передало вооруженным силам Латвии и Эстонии. О судьбе бывших матросов из Ревельского батальона смерти ничего неизвестно. Скорее всего, они остались жить на территории Эстонии.

Весьма показательна история посыльного судна «Китобой». Переход его на сторону белых произошел 13 июня 1919 года во время мятежа в форту Красная Горка. При этом за переход проголосовали не только офицеры, но и матросы. Однако все без исключения матросы от дальнейшей службы у белых отказались и с корабля ушли. Новый личный состав корабля набрали из добровольцев. При этом 23 из 38 человек команды являлись морскими офицерами, остальные же были набраны из гимназистов и студентов.

* * *

Крайне мало имелось примеров участия матросов в боевых действиях белой армии на юге России. По информации историка, в первом Ледовом походе Корнилова из офицеров и матросов флота участвовало 14 офицеров и гардемаринов и… 2 матроса.

Из книги Н. З. Кадесникова «Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 гг.»: «Пятерки, организованные Союзом Казачьих войск в Петрограде, начали прибывать в Новочеркасск в начале ноября 1917 года. Здесь стали собираться офицеры, юнкера, кадеты и гардемарины Морского Училища и Морского Инженерного Училища. Сюда стекались гимназисты, студенты и старые солдаты сначала одиночно, потом и группами… Прибывшие юноши направлялись в лазарет на Барочной улице… под видом выздоравливающих, и здесь родилась первая воинская часть возрождавшейся Русской Армии – юнкерский батальон под командованием капитана Парфенова и состоявший из 2-х рот: юнкерской – командир ротмистр Скосырский и кадетской – командир штабс-капитан Мизерницкий. В последней роте 4-й взвод был укомплектован исключительно моряками. Около 15 ноября батальон был переведен на Грушевскую улицу, а 26 получил приказание грузиться в вагоны, и утром 27 ноября поезд подошел к Нахичевани. Четвертый взвод моряков был брошен на самый левый фланг, где попал под обстрел… В этом первом боевом крещении были тяжело ранены гардемарин Иван Сербинов и кадет Юрий Карцев… В конце ноября… генерал Алексеев поручил кап. 2 р. В. Н. Потемкину сформировать «Морскую роту», в которую вошли уже прибывшие и продолжавшие прибывать из Балтийского и Черного морей офицеры и гардемарины, а также и ученики Ростовского Мореходного Училища».

Что и сказать, белые моряки воевали храбро. В морском взводе, а потом и в морской роте были морские офицеры, гардемарины, юнкера и ученики мореходок. Но матросов там не было! Почему? Да потому, что матросы дружно воевали на противной стороне.

Что касается юга России, то там небольшая часть матросов, все же вернулась на свои корабли, включенные в состав деникинского, а потом и врангелевского Черноморского флота. Это были по большей своей части осевшие в Севастополе матросы старших возрастов. Именно они вернулись с кораблями из Новороссийска к своим семьям. Свою службу на белом Черноморском флоте они воспринимали как обычную рутинную работу, при этом нисколько не разделяя белой идеологии. Кстати, среди даже этих матросов ненависть к «золотопогонникам» никуда не исчезла. Причем причины этой ненависти крылись не только в отношении матросов к офицерам, но и в отношении офицеров к матросам.

Впрочем, отдельные случаи участия матросов в войне на стороне белых на юге России все же были, хотя и единичные. Из воспоминания капитана Корниловского полка Б. М. Иванова: «Привели группу, человек двадцать, матросов, служивших добровольцами в Южной армии и взятых в плен где-то на Воронежском направлении. Караул несли тоже матросы-черноморцы. Создалось интересное положение. Караул ко мне и ударнику относились как к арестованным. Пленные матросы к нам хорошо. Караул к пленным матросам крайне враждебно, дошло до драки. После этого в карауле были солдаты. Кормили достаточно. Вскоре от простуды у меня появились язвы, и меня отвели в госпиталь. И доктор, и сестры встретили грубо, но, узнав кто я, предложили оставить на излечение в госпитале, но начальство не разрешило. Заболел и Украинский воспалением легких. Как я уже сказал, матросы относились ко мне хорошо, и мы не раз обсуждали вопрос, как бы нам бежать. Один из матросов решил «пойти на разведку», ему удалось вылезти из окна уборной, но вернуться через окно не удалось. Через час его привел патруль…»

История Гражданской войны знает такой факт, когда в 1918 году в одну из донских станиц «пришел отряд в матросской форме под видом «красных» и стал творить бесчинства, то они слышали пару раз, что к старшему рядовые матросы обращались как «Ваше благородие». Комментаторы делают однозначный вывод, что это были не революционные матросы, а ряженые белогвардейцы. Но для чего белогвардейцам были нужны такие сложности? Чтобы озлобить казаков против красных и особенно против матросов? Но жестокости последних и так с лихвой хватало, чтобы не устраивать таких глупых карнавалов.

Что касается автора, то он предполагает, что в станице бесчинствовали самые настоящие матросы. Что же до обращения «Ваше благородие», то это вполне мог быть обычный матросский стеб. Титуловал же убегавший из-под Нарвы в марте 1918 года П. Е. Дыбенко командующего красным фронтом бывшего генерала Д. П. Парского «Вашим превосходительством». И в том случае кое-кто из историков считал, что это Дыбенко написал с перепугу. Но нет, Дыбенко просто так поглумился (как он думал) над старым генералом. Вполне возможно, что обращение «Ваше благородие» или «Ваше превосходительство» было популярной тогда среди матросов шуткой в обращении, как друг к другу, так и к бывшим офицерам и генералам. Впрочем, правду, кто именно грабил донскую станицу, настоящие ли матросы или переодетые белогвардейцы, мы сегодня уже никогда не узнаем.

Доктор исторических наук М. А. Елизаров в своей докторской диссертации приводит воспоминания одного из британских офицеров, присутствовавшего при передаче крейсера «Адмирал Корнилов» врангелевцам. При этом англичанин недоумевает по поводу обращения белых офицеров со своими матросами. Он пишет, что был свидетелем того, как русский офицер всячески обзывал несильно провинившегося матроса, унижая его личное достоинство и едва удерживаясь от физической расправы. Англичанин пишет, что был потрясен: неужели русских морских офицеров так ничему не научил кровавый 1917 год? Он так и не смог дать себе ответ, зачем этот офицер практически намеренно провоцировал матроса на неподчинение и бунт. Ответ в данном случае может быть только один – впитанное еще с молоком матери барское отношение к «низам», сословный радикализм (вполне соизмеримый с левым радикализмом матросов) не смогли вытравить ни кровавые расправы 1917–1918 годов, ни годы кровопролитной Гражданской войны. Этих людей можно было убить, но изменить их сознание было невозможно…

В своих воспоминаниях генерал П. Н. Врангель упоминает об инциденте, который произошел в Севастополе весной 1920 года. Прогуливаясь по городскому бульвару, офицер лейб-гвардии Петроградского полка капитан Манегетти встретил нескольких матросов и сделал им замечание. Один из матросов стал возражать. Это не понравилось офицеру, и он застрелил матроса. Известие об убийстве матроса офицером вызвало большое возмущение среди судовых команд. Служившие на врангелевском флоте матросы начали собираться на митинги, где вовсю костерили не только кровопийцев-офицеров, но и самого Врангеля, и его власть. В воздухе запахло мятежом, который был бы для Врангеля очень и очень некстати. Поэтому было срочно проведено расследование, которое установило, что все участники происшествия были сильно пьяны. Чтобы успокоить матросов, Манегетти предали военно-полевому суду, причем заседание было открытым, и матросские представители могли на нем присутствовать. Судьи заявили, что убийство матроса не было вызвано необходимостью самозащиты или защиты офицерского достоинства и поведению офицера нельзя найти оправдания. Капитана приговорили к смертной казни, но, принимая во внимание его прежние заслуги, Врангель изменил приговор. Манегетти был разжалован в рядовые и отправлен на фронт, где вскоре погиб в бою. Таким образом инцидент вроде бы был официально исчерпан, но общее отношение матросов врангелевского флота к офицерам после этого случая вряд ли улучшилось. Поэтому вовсе не удивительно, что при таких взаимоотношениях матросы, вполне предсказуемо, поголовно покинули свои корабли перед уходом белого флота из Крыма в ноябре 1920 года, посчитав, что красные их непременно простят, а поэтому уходить в эмиграцию вслед за офицерством им незачем.

Весьма ограниченно участвовали матросы в воинских формированиях украинских националистов, несмотря на мощную пропагандистскую кампанию. Изначально часть националистически настроенных матросов-украинцев Черноморского флота была собрана в Киеве. Когда же в 1918 году Киев был взят Красной армией левого эсера Муравьева, основу которой составляли матросы-балтийцы, то последние поступили со своими бывшими коллегами сурово – большинство националистически настроенных матросов-украинцев было просто расстреляно как изменившие делу революции. На этом фактически участие реальных матросов в украинском националистическом движении и закончилось.

Не имея возможности привлечь на свою сторону настоящих матросов, украинские националисты предприняли несколько попыток создать собственных, но из этой затеи ничего не получилось. Первым такую попытку предпринял гетман П. П. Скоропадский. В соответствии с его приказом 23 мая 1918 года началось формирование бригады морской пехоты в составе трех полков для несения охранной службы побережья Черного моря. Кроме названия, бригада ничем не отличалась от остальных войсковых соединений Центральной рады. Никаких реальных матросов в ней не было. Когда же в конце 1918 года гетман сбежал в Германию, еще толком не сформированная бригада морской пехоты «приказала долго жить».

После падения режима Скоропадского в так называемой Украинской Народной Республике (режим Директории) была попытка создания собственных частей морской пехоты, в виде 1-го Гуцульского и 2-го Надднепрянского морских пехотных полков.

Основой личного состава этих полков стали бывшие матросы и унтер-офицеры украинского происхождения с кораблей австрийского флота, который прекратил свое существование, а в рядовые набирали в ближайших деревнях. Разумеется, что толку от такой морской пехоты было мало. Поэтому в ноябре – декабре 1918 года, после поражения Австро-Венгрии в Первой мировой войне, почти весь личный состав этих полков дружно разбежался по домам. Остатки полков участвовали в двух зимних походах армии УНР, но к участию реальных матросов в Гражданской войне это не имело никакого отношения.

* * *

Что касается белых флотилий, действовавших на реках России, то настоящих военных матросов в их составе практически не было. Команды белых обычно включали речников, мобилизованных вместе с пароходом и исполнявших обязанности машинной команды, и лоцманов. Поэтому они не отличались боевым пылом. Этот недостаток уравновешивала «палубная команда» – артиллеристы, пулеметчики и солдаты десантных отрядов, – состоявшая всегда из добровольцев. Однако, солдаты, в свою очередь, совершенно ничего не понимали в морском и речном деле.

Бывших матросов военного флота, мобилизованных по городам Поволжья, белые включать в команды остерегались, памятуя поведение матросской массы в 1917 году. Одеты при этом все были в свое – речники продолжали донашивать свою обычную одежду, а солдаты – сухопутную форму. Привлекали к службе в белых флотилиях бывших студентов и гимназистов, которые были лучше мотивированы, чем вчерашние гражданские речники и мобилизованные солдаты, но их было не так много, а кроме этого, они ничего не понимали ни в речном, ни в военном деле.

Любопытно, что от случайных военных матросов, которые какими-то путями попадали на корабли и суда белых флотилий, начальники старались поскорее избавиться, и не зря! Даже один или два настоящих матроса при случае могли понаделать много.

В августе 1919 года три корабля 1-го дивизиона Иртышской флотилии белых получили приказ подняться вверх по Иртышу и в районе Тобольска оказать противодействие речным судам красных, перебросить войска в тыл армии Колчака и организовать защиту Тюмени. Вооруженные пароходы флотилии «Александр Невский», «Иртыш» и «Тюмень» под командованием капитана 2-го ранга А. Р. Гутана вышли из Омска в направлении Тобольска. 23 августа на «Иртыше», ушедшем первым, произошло вооруженное восстание команды корабля, возглавляемое бывшими матросами Балтийского флота А. М. Водопьяновым и С. Адамом. Опытные кронштадтцы сумел привлечь на свою сторону сочувствующих большевикам матросов-речников. Восставшие нейтрализовали находившееся на пароходе отделение солдат, арестовали командира и офицеров. Подняв красный флаг, «Иртыш» ушел вверх по реке Тавде в расположение 51-й дивизии Красной армии. На следующий день «Иртыш» вступил в бой с «Александром Невским» и «Тюменью». Одержав полную победу, «Тюмень» бежала, а «Невский», получив тяжелые повреждения, выбросился на берег. В бою погиб лидер мятежа матрос А. М. Водопьянов. Надо ли говорить, что после этого восстания командование белой флотилией срочно убрало даже тех немногих военных матросов, которые по каким-то причинам оказались на вооруженных пароходах. Доверять им было никак нельзя!

Однако матросский мятеж на «Иртыше», как оказалось, был усвоен не всеми. В белой Каспийской флотилии, то ли не зная о судьбе «Иртыша», то ли в силу сложившихся обстоятельств, так и не смогли избавиться от наличия на кораблях военных матросов. И матросы себя в нужный момент показали именно так, как и должны были себя показать матросы революции!

Из доклада матроса Б. С. Самородова командующему Красной флотилией о добровольном переходе судов противника на сторону советского флота в апреле 1920 года: «…Как известно, еще до вступления в Баку Красной армии 4 апреля с. г. на сторону советской власти перешли принадлежавшие к белому флоту вспомогательный крейсер «Австралия» и посыльное судно «Часовой»… Команда «Австралии» меньше всего подходила к перевороту и переходу на сторону советской власти, так как она в большинстве своем состояла из перебежчиков – астраханских рыбаков, преданных Добрармии и являвшихся оплотом белого флота. Те немногие, которым трудно было служить у белогвардейцев вследствие того, что служба их шла вразрез их политическим убеждениям, были терроризированы не только офицерством, но и своими же матросами, среди которых были агенты контрразведки. На гидроматке «Орленок» была попытка переворота, в результате которой было повешено пять матросов. Незадолго до пасхи, когда «Австралия» стояла под островом Ашур-Аде, было получено воззвание т. Раскольникова, которое было передано мне нашим радиотелеграфистом. Его я счел для себя приказом. Несколько матросов, сочувствовавших большевикам, объединились вокруг меня и решили действовать. Мы ознакомили с воззванием команду. Некоторые относились к нему скептически, большинство же видело в нем возможность скорого возвращения домой, так как мы предполагали идти сдаваться на 12-футовый рейд, а команда, как я уже указал, состояла в большинстве из астраханцев.

Прошло несколько дней, пал Петровск – база флотилии. Команда почти вся решила сдаться. В их желании перейти на сторону советской власти не было и намека на какое-либо сочувствие к таковой. В переходе они просто видели возможность быть скоро у себя дома. Видя, что до известной степени на команду можно все-таки положиться, мы стали действовать смелее и решили офицеров арестовать, а корабль увести в Красноводск как в ближайший пункт, где находилась советская власть. Матросы с «Часового», который стоял тоже под Ашуром, просили не оставлять их (для переговоров с нами приезжал рулевой «Часового» Коба). Наконец, был назначен день и час переворота. В последнюю минуту команда отказалась и назначила другой срок, во второй и третий раз повторилось то же самое.

Тем временем из Петровска пришло военное судно «Меркурий» с командой из офицеров, с которого сообщили, что из Ашура предположено на днях сделать базу флота. Тогда я, видя, что наше положение ухудшается, сам назначил время, в которое решил, во что бы то ни стало, покончить с неопределенным положением. Я заявил команде, что во время ужина офицеры должны быть арестованы, и чтобы команда к этому времени явилась за винтовками, которые хранились в кубрике и в погребе 1-го орудия. В назначенный мною срок ко мне пришли лишь те, которых я и раньше знал как преданных советской власти. Это были Илья Волосов, Мартын Кейстнер, Евгений Локтев, Александр Алямовский, Михаил Панов, Константин Румянцев, Зайцев, Незлобии и Рогазанов. Когда я вошел в кают-компанию и объявил им, что офицеры арестованы и что мы уходим к большевикам, из них никто не только что не стрелял, но даже не сделал попытки, к какому бы то ни было сопротивлению. Все они струсили: командир, например, заплакал и просил пожалеть его жену и 4 детей. Выражение же лиц остальных было далеко не такое воинственное, какое мы привыкли видеть у них до этого. У командира я отобрал оперативный шифр и опознавательные судов на март месяц. Так как воззвание т. Раскольникова было в очень гуманном духе, то я нашел, что поступлю правильно, предоставив офицерам выбор идти с нами или оставаться. В последнем случае мы решили их, по выходе в море, высадить на лайбу, которая находилась у нас в то время под бортом. С нами согласился идти только один из офицеров – прапорщик по механической части Вильгельм Гольц.

Никто из офицеров не был чем-либо оскорблен, ни одна нитка из принадлежащих им вещей не была взята командой. Хотя некоторые из матросов и настаивали на расправе с офицерами, но им не было позволено это. Я потребовал от команды абсолютного подчинения мне, она изъявила согласие. Когда мы покончили с арестом офицеров, я приказал спустить шлюпку, пойти на «Часового» и передать его команде, чтобы она арестовала своего командира и приготовилась к отходу, а также отправиться на Ашур и взять оттуда нашего радиотелеграфиста, который принимал в то время там телеграммы, и привезти его на судно.

Возвратившись, матросы привезли нам двух штурманов с «Часового» и нашего радиотелеграфиста и передали, что командир «Часового» мичман Селезнев изъявил желание идти вместе с командой, но что команда держит его все же под арестом. В час ночи мы снялись с якоря, ввиду трудного выхода из… залива пришлось переждать у самого выхода до рассвета. В половине пятого утра мы посадили наших офицеров на лайбу, а сами вышли в море, держа курс на Красноводск. Мы предполагали встречу у Красноводска с белыми судами, так как думали, что Ашур-Адеской радиостанции могут передать донесение о нашем уходе. Всю дорогу до Красноводска телеграфист был на своем посту, но никаких телеграмм в продолжение всего пути с Ашура не передавали. 4 апреля около 12 часов дня мы подходили к Красноводску, навстречу нам вышел катер с представителями советской власти, которых мы приняли на борт и вместе с ними подошли к пристани, «а которой огромная толпа приветствовала нас звуками «Интернационала». Вообще встреча носила очень задушевный характер. Нас приняли, как братьев. Такая встреча поразила всю нашу команду».

* * *

Особый разговор о Восточном фронте, Дальнем Востоке и Сибири. Там, в силу географической оторванности от центра и слабости большевиков, матросы вели себя не столь революционно активно, как на Балтике и на Черном море.

Это относится, прежде всего, к Сибирской флотилии, находившейся во Владивостоке и фактически активно в Гражданской войне не участвовавшей. Поэтому если наиболее активная часть матросов Сибирской флотилии по велению сердца ушла воевать за красных на фронты Гражданской войны, то меньшая, пассивная часть так и осталась отбывать номер на своих кораблях.

История Гражданской войны сохранила несколько случаев массового перехода матросов на сторону белых в ходе боевых действий. Столь нехарактерное поведение матросов было вызвано сложной боевой обстановкой, а также отсутствием твердого командования и моральным разложением сдававшихся белым анархиствующих отрядов. Трагической истории 1-го Кронштадтского полка на Восточном фронте автор уже посвятил целую главу в своей предыдущей книге «Атаманы в бескозырках», поэтому еще раз останавливаться на этой печальной истории мы не будем. Напомним только тот факт, что несколько десятков пощаженных белоказаками матросов (большую часть сдавшихся матросов казаки просто зарубили шашками), оказавшись в плену, проявили определенное мужество, заявив, что против Красной армии и своих братьев-матросов они воевать не будут. После этого пленные были отправлены во Владивосток на укомплектование кораблей Сибирской флотилии.

В истории Гражданской войны широко известно восстание левых социальных сил под белым флагом – восстание рабочих в Ижевске в 1918 году. В нем также было замечено участие отдельных членов партий левее большевиков (анархистов и максималистов). Но главные аналогии этого восстания с Красной Горкой заключаются в том, что в 1920–1921 годах имел место ижевский «Кронштадт» – восстание рабочих на ижевских заводах, причём при руководящей роли максималистов. Добавим, что в обоих антибольшевистских восстаниях в Ижевске как в 1918, так и в 1920–1921 годах самое активное участие принимали бывшие матросы-анархисты, хотя и не в большом количестве.

Существует легенда, что в армии Колчака имелся некий особый бронедивизион, укомплектованный лично преданными адмиралу А. В. Колчаку матросами Балтийского флота. Увы, на самом деле это только легенда. Никакого особого морского бронедивизиона у Колчака не было. Был лишь один броневик, охранявший ставку Верховного правителя, с командой из морских офицеров. Что касается бывших матросов Балтийского флота, то Колчак действительно пытался собрать их со всей Сибири под свою руку, надеясь на лояльность бывших сослуживцев, но из этой затеи ничего путного не вышло.

Что касается белых сухопутных морских частей в Сибири и на Дальнем Востоке, то адмирал А. В. Колчак предпринял попытку создания такого соединения.

Приказом управляющего морским министерством контр-адмирала М. И. Смирнова 12 декабря 1918 года была учреждена отдельная бригада морских стрелков. Стрелкам на левом рукаве нашивался вышитый якорь синего цвета и буквы «МС», что означало – «морские стрелки», а офицерам предусматривались погоны флотского образца. При этом офицеры, помимо шашек, должны были иметь и флотские кортики. Бригаду возглавил контр-адмирал Г. К. Старк.

Реально же в декабре 1918 года в белой Сибири была создана отдельная бригада морских стрелков в составе шести батальонов. Часть офицеров бригады действительно имели отношение к флоту, так как в бригаду было передано 200 офицеров и унтер-офицеров белой Волжской флотилии.

Среди рядового состава настоящих матросов не было. Старослужащих матросов в бригаду не брали по идеологическим причинам. Из письма контр-адмирала М. И. Смирнова начальнику штаба Сибирской армии от 17 апреля 1919 года: «Вопрос с комплектованием флотилии матросами и солдатами находится в крайне тяжелом положении. …Потребность… для третьего батальона морских стрелков 1492 человека, для укомплектования первого батальона морских стрелков, идущего из Омска, четыреста человек. …Не хватает 1800 молодых солдат и ста унтер-офицеров для укомплектования первого и третьего батальона морских стрелков. Первый батальон выступает не в полном составе из Омска и необходим для десантных целей, а третий батальон, подлежащий формированию в Перми, необходим для гарнизонной службы в различных пунктах реки. Прошу не отказать, срочно прислать в мое распоряжение потребных людей из мобилизованных, но бывших матросов прошу не присылать, так как не верю в их благонадежность и считаю, что в молодых частях они внесут только разложение». Командовавшим бригадой офицерам претило само слово «матросы». Именно поэтому рядовой состав официально именовался не матросами, а морскими стрелками.

Поэтому в морские стрелки зачислялись все, кроме реальных матросов, от демобилизованных солдат до учеников учительской семинарии и гимназистов. Однако большую часть рядового состава составили мобилизованные уфимские татары. Отметим, что, став морскими стрелками, вчерашние семинаристы и гимназисты всеми правдами и неправдами доставали настоящие матросские бескозырки, в которых и красовались. Это увлечение матросской атрибутикой не понравилось контр-адмиралу Старку, который увидел в этом опасность перерождения вчерашних крестьян в настоящих матросов. Ну, а настоящий матрос – это, как известно, обязательно революционер и анархист. Отсюда и его нелепый на первый взгляд приказ: «Мною неоднократно замечалось, что стрелки бригады ходят в матросских фуражках. Предлагаю командирам батальонов немедленно заменить таковые фуражками пехотного образца и вообще следить за более однообразной одеждой стрелков».

Весной 1919 года бригада была отправлена на фронт и воевала на реках Кама и Белая. Однако и без старых матросов дух морских стрелков был не слишком высок.

В мае морские стрелки вместе с белочехами участвовали в десанте на левый берег реки Белой. Попав в тяжелую ситуацию, морские стрелки не проявили должной выдержки и начали отступление, которое быстро переросло в самое настоящее бегство. Из сообщения командира 27-й дивизии командарму М. Н. Тухачевскому: «Доношу, как это установлено, о полном разгроме живых сил противника, высадившегося на левом берегу Белой. Количество пленных около 300 человек. В районе Исмаилова бродят потерявшие связь со своими батальонами морские стрелки. Оставлено много имущества. Часть артиллерии свалена в реку…»

Сдача морских стрелков продолжалась еще несколько дней. Вчерашние деревенские парни выходили к красным дозорам со словами: «Дяденьки, где тут в плен сдаются?» Всего в плен попало более 700 морских стрелков и только два офицера… При этом историки отмечают, что все, кто не хотел сдаваться, вполне могли отступить, но большинство все же предпочло перейти к красным.

Отметим, что все сдавшиеся в плен морские стрелки тут же вступили в 51-ю дивизию В. К. Блюхера, в состав которой к этому времени уже входили и матросы Северного экспедиционного отряда. Думается, что старые матросы быстро научили бывших морских стрелков уму-разуму. Впоследствии бывшие морские стрелки успешно воевали в составе дивизии В. К. Блюхера в районе Тобола. Там они неожиданно столкнулись со своими бывшими сослуживцами – дивизией морских стрелков Колчака. При этом боевой дух красных «морских стрелков» был намного выше, чем у их бывших белых коллег, что и определило результаты боев. Впоследствии бывшие морские стрелки в составе все той же 51-й дивизии отважно сражались при штурме Перекопа в ноябре 1920 года.

Что касается разбитой на реке Белой колчаковской бригады морских стрелков, то в июне 1919 года на базе ее остатков была сформирована уже целая дивизия морских стрелков. Что касается дисциплины у морских стрелков, то она по-прежнему откровенно хромала. Воевать они практически не умели и не хотели, но в тылу уже изображали из себя настоящих братишек, стремясь при случае иметь настоящий «революционный вид». А от «революционного матросского вида», как известно, недалеко и до реальной матросской революционности. Поэтому в приказе от 29 августа 1919 года Г. К. Старк писал: «Предлагаю командирам частей дивизии обратить самое серьезное внимание на усвоение стрелками правил отдания чести на одиночную выправку и вообще на наружность стрелков: строго следить, чтобы у всех были погоны и кокарды» Из другого приказа Г. К. Старка: «…Стрелкам обязательно надеть погоны в кратчайший срок. Без погон из казармы не увольнять и в наряды не назначать».

Оговоримся, что никакой особой надобности для формирования морской дивизии не было. Была лишь любовь Верховного правителя России А. В. Колчака к родному флоту и его желание иметь под рукой лично преданное ему (как он полагал) морское соединение, укомплектованное моряками и возглавляемое морскими начальниками. Морских офицеров для комплектации дивизии вполне хватало, а вот с рядовым составом опять возникли большие проблемы. При формировании дивизии в Новониколаевске (ныне Новосибирск) омский военный начальник пытался всучить контр-адмиралу Г. К. Старку несколько десятков, призванных по мобилизации старых матросов. При этом омский начальник, понимая всю сложность ситуации с матросами, советовал Старку использовать их хотя бы для хозяйственных работ. Однако, оглядев прибывшее пополнение, Старк немедленно вернул всех матросов в Омск, официально заявив: «Бывшие матросы – элемент вредный, а для использования их, как рабочей дружины, потребуется особый наряд солдат на охрану». Это значило, что, по мнению контр-адмирала, использовать мобилизованных матросов даже в рабочей команде можно было исключительно в режиме арестантов под вооруженным конвоем, и никак иначе!

Поэтому дивизия формировалась обычными солдатами-призывниками из Красноярска и Владивостока. Однако несколько матросов в ее составе все же оказались. Причем они сразу же повели себя так, как и должны были вести себя настоящие революционные матросы. Уже 29 марта за советскую пропаганду и призывы к мятежу был арестован и расстрелян стрелок 2-го батальона матрос Милишкевич, причем данный случай был не единичен.

Весной – летом 1919 года, после отступления от Перми, дивизия неудачно участвовала в боях с красными. Разбитая 6 июля под Верхнечусовскими Городками, она потеряла только пленными и перебежчиками 2000 солдат – в основном мобилизованных уфимских татар. Большая часть вооружения и снабжения тоже досталась красным. Несколько десятков британских пулеметов даже не успели достать из ящиков. При этом в конце декабря 1918 года морских стрелков более успешно использовали для подавления восстания в Красноярске. Ну, а затем, во время всеобщего отступления колчаковских армий, в январе 1920 года, в том же Красноярске, один из полков дивизии принял самое активное участие в большевистском восстании и в полном составе перешел на сторону красных. «Они потеряли веру и были разочарованы в белом движении, и хотели сохранить свою жизнь», – констатирует исторический документ. Вместе с морскими стрелками перешел на сторону красных и отряд гидроавиации.

Во время отступления осенью 1919 – зимой 1920 годов остатки морской дивизии находились в арьергарде, влившись в колонны генерал-лейтенанта В. О. Каппеля, и прошли с его войсками весь Сибирский ледовый поход. Отступление было крайне тяжелым. Многие в ходе него погибли, разбежались, остались в госпиталях (особенно много морских стрелков осталось в госпиталях Читы). До Байкала в конце февраля 1920 года из четырех тысяч дошли только 300 морских стрелков. На этом дивизия прекратила свое существование.

Добравшиеся до Владивостока полторы сотни морских стрелков сведены в отдельную роту морских стрелков, которая стала личной гвардией командующего Сибирской флотилией контр-адмирала Г. К. Старка и председателя Временного Приамурского правительства С. Д. Меркулова. При этом оставшиеся морские стрелки (в большей своей части вчерашние гимназисты) были переодеты в матросскую форму – бушлаты, брюки и сапоги. На их бескозырках теперь значилось: «Сибирская флотилия».

В июне 1922 года морские стрелки участвовали в военно-политическом перевороте во Владивостоке и приведении к власти контр-адмирала Г. К. Старка. Морские стрелки Старка поддерживали порядок в городе. Впоследствии некоторая часть морских стрелков ушла на кораблях Сибирской флотилии в эмиграцию, остальные разошлись по домам.

Возможно, наиболее удачной задумкой адмирала А. В. Колчака был образованный в июле 1919 года морской учебный батальон численностью в полторы тысячи человек. Возглавил батальон выдающийся офицер капитан 2-го ранга П. В. Тихменев. Батальон считался неофициальной гвардией Колчака. Верховный правитель любил проводить строевые смотры батальона и лично знал практически всех его офицеров.

Личный состав в морской учебный батальон частично набрали в речных флотилиях. Старых матросов и в этом случае не брали, а только гражданских речников. Разумеется, несколькими десятками речников укомплектовать батальон было невозможно. Поэтому по сибирским городам была организована кампания записи добровольцев. Плакаты гласили: «Граждане! Записывайтесь во флот!» Далее описывались условия службы, уровень зарплаты, рекламировалась морская форма, которую получат добровольцы.

В результате в батальон поступило около тысячи студентов и гимназистов, которых также стали именовать морскими стрелками, а не матросами. Вскоре батальон был отправлен на передовую. В сентябре 1919 года у деревни Полойская учебный батальон понес тяжелые потери от артиллерийского огня красных. Спустя пару недель под селом Дубровное стрелки морского учебного батальона пять раз ходили в штыковые атаки, отбивая наступление красных. В ходе этих боев погибло более 350 стрелков, в том числе и командир батальона капитан 2-го ранга П. В. Тихменев. Впоследствии батальон еще несколько раз пополнялся и хорошо дрался в составе 3-й Сибирской армии. В конце концов от батальона осталось каких-то 200 человек.

В Омске остатки батальона стали основой для формируемого учебного морского полка, в состав которого были включен личный состав 3-го Камского дивизиона речных судов и личный состав Обь-Иртышской речной боевой флотилии. Кроме этого снова набрали добровольцев из числа представителей городского среднего класса, зажиточных крестьян, студентов и гимназистов. Любопытно, что в этом случае в полк были принято и некоторое число мобилизованных бывших матросов Балтийского флота (собранных со всей Сибири), насчет которых распорядился лично адмирал А. В. Колчак. Но серьезно повоевать полку уже не довелось, а балтийские братишки доверия не оправдали.

13 ноября 1919 года учебный морской полк вместе с другими отступающими частями колчаковской армии покинул Омск и пешим порядком направился в Новониколаевск (Новосибирск). Переход был исключительно тяжелым, так как морозы достигали 40 градусов. В январе 1920 года батальон полка, куда входили бывшие матросы Балтийского флота, на выходе к Транссибу за Красноярском поднял мятеж. Этот мятеж уже никто не усмирял. Мятежники просто ушли навстречу красным. Продолжавшие отступать батальоны вынуждены были вступать в переговоры с партизанами, выторговывая себе условия прохода через партизанские зоны. Поэтому большая часть морских стрелков сдалась в плен тем же партизанам. Историки Н. В. Дворянов и В. Н. Дворянов пишут: «В селе Коновалове недалеко от Благанска партизаны 2-й Братской дивизии окружили морской полк колчаковцев. Видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, солдаты, перебив часть ненавистных им офицеров, сдались в плен». В Новониколаевске остатки полка вошли в охрану А. В. Колчака и сопровождали его до Верхнеудинска, где и были распущены на все четыре стороны…

Вообще учебный морской батальон, а затем созданный на его основе учебный морской полк, по признанию историков, являлись самой боеспособной частью армии адмирала А. В. Колчака. Этому способствовали добровольческий принцип комплектования и морские традиции, которые были привнесены в батальон, а потом и в полк флотскими офицерами. Уже на исходе Гражданской войны весной – осенью 1922 года морские стрелки Сибирской флотилии роты разгромили базы партизан на побережье севернее Владивостока, оттеснили партизанские отряды от Владивостока до Татарского пролива и установили власть Приамурского правительства на побережье. Однако полностью удержать за собой побережье, как и уничтожить партизан, так и не смогли.

Помимо этих боевых частей, в разное время во Владивостоке существовало несколько различных рот, выполнявших вспомогательные функции. Так, в июне 1918 года во Владивостоке была создана морская рота для борьбы с Амурской речной флотилией красных и захвата ее базы в Хабаровске. Рота имела несколько вооруженных судов. Эта морская рота комплектовалась добровольцами из гардемаринов, сухопутных офицеров и студентов. Было в ее составе и несколько старых матросов, которые уже в июле составили заговор, который был раскрыт. После этого матросы Савченко и Жилка были расстреляны.

Состояние дисциплины как в частях белой флотилии, так и в морской роте лучше всего характеризует приказ командующего Сибирской флотилией Н. И. Черниловского-Сокола от 6 мая 1920 г.: «За последнее время стали безобразно учащаться случаи уклонения от исполнения служебных обязанностей. Находятся люди, которые до того опустились нравственно, что приходят в свою часть, только чтобы поесть и получить деньги». Все это полностью относилось и к комендантской роте, поэтому командир роты обратился с рапортом к командующему Сибирской флотилией с просьбой расформировать роту. Просьба была удовлетворена.

С января 1919 года по апрель 1920 года во Владивостоке существовал отдельный батальон морских стрелков Дальнего Востока. Батальон был укомплектован 52 молодыми призывниками из Благовещенска, новобранцами-крестьянами, а вот 4-я рота батальона была неосмотрительно укомплектована бывшими матросами Амурской флотилии. Ввиду отсутствия походного снаряжения батальон не представлял собой серьезной боевой единицы, поэтому его использовали лишь в нескольких карательных экспедициях в окрестностях Владивостока против мелких групп партизан и хунхузов. Но после волнений в 4-й роте всех бывших матросов раскассировали – отправили поодиночке в армейские части, оставив при батальоне лишь нескольких дефицитных матросов-телеграфистов. Кроме общевойсковой подготовки, новобранцев обучали грамотности, «семафору, принятому на флоте», а также проводили занятия по гребле на 14-весельном катере. В остальное время морские стрелки несли дежурства по гарнизону.

При получении известий о поражении и отступлении армии Колчака от Перми батальон быстро разложился. Был составлен заговор о переходе к большевикам. Во главе заговора стали, разумеется, военные матросы-телеграфисты. 16 ноября 1919 года, находясь в казармах на Черной речке в районе станции Океанской, батальон морских стрелков вышел из повиновения. Мятежники обезоружили офицеров, захватили арсенал и примкнули к белочехам. Но восстание потерпело неудачу. В ходе боев батальон понес потери, затем часть морских стрелков была расстреляна японцами. Оставшиеся в живых большей частью разбежались. Ситуация была настолько позорная, что командование решило мусора из избы не выносить, тем более что Колчаку было уже не до какого-то охранного батальона. Кое-как собрав из оставшихся морских стрелков роту, командующий Сибирской флотилией контр-адмирал М. И. Федорович 24 ноября 1919 года известил Омск: «Докладываю, что переход морских стрелков на сторону мятежников явился провокацией кучки злоумышленников, сумевших заставить стрелков поверить, что их не требует новое правительство… Как часть, рота на стороне мятежников не выступала… Выступило несколько стрелков и переодетых в их форму». На следующий день, 25 ноября, контр-адмирал М. И. Федорович доложил: «Для окончательной ликвидации возмущения батальона морских стрелков полагаю желательным батальон расформировать, сформировав отдельные маршевые роты, которые посылать на пополнение бригады, действовавшей на фронте. Для Дальнего Востока батальон необходим, в случае принципиального согласия прошу распоряжения прислать небольшой кадр из бывших на фронте раненых и поправляющихся стрелков и офицеров, желательна присылка достойного командира батальона, следствие производится».

8 октября1918 года командующий Сибирской флотилией рапортовал председателю Совета министров Сибирского правительства следующее: «Сейчас же после переворота 29-го июня с/г (создание в связи с мятежом белочехов Временного правительства автономной Сибири. – В.Ш.) при штабе командующего Сибирской флотилией была организована Сводная морская рота. Мера эта была вызвана необходимостью охраны здания штаба, в котором находились все суммы флотилии. Это последнее не было секретом для большевистски настроенных матросов и до лиц, взявших управление флотилией в свои руки, начали доходить слухи о предполагаемом большевиками нападении на здание штаба. В состав этой сводной роты в самом начале вошли по преимуществу офицеры флотилии, немного частных лиц со стороны и ни один из бывших матросов флотилии. Хотя необходимость создания этой роты была продиктована только моментом и рота предназначалась только для одной вышеуказанной цели, тем не менее она по сие время не упразднена. Наоборот, с течением времени становилось все более и более ясным, что, будучи составлена из отборных людей, она представляет собою единственную надежную часть, на которою опирается командующий флотилией…В настоящее время в роте состоит 50 человек». Вскоре после этого морская рота была расформирована.

Однако уже в декабре 1918 года командующий Сибирской флотилией просит у председателя Совета министров колчаковского правительства учредить во Владивостоке новую морскую роту для береговых надобностей из разбирающихся в морском деле матросов. Его поддержал помощник Верховного уполномоченного Российского правительства на Дальнем Востоке по морской части контр-адмирал С. Н. Тимирев, представляя морскому министру на утверждение при рапорте от 27 декабря 1918 года табели комплектования судов и учреждений Морского ведомства на Дальнем Востоке, предложил создать «Морскую роту для береговых потребностей» из 10 офицеров и 115 нижних чинов. Однако морской министр Колчака М. И. Смирнов наложил 19 января 1919 года отрицательную резолюцию, сославшись на то, что в Морских силах Дальнего Востока уже есть учебная команда. Собирать воедино матросов многоопытный М. И. Смирнов отказался вполне логично, так как это было весьма чревато…

Весьма необычной воинской частью, укомплектованной старыми матросами, явился отряд моряков, созданный 25 февраля 1920 года. В тот день, по предписанию Военного совета при Временном правительстве – Приморской областной земской управе, командующий Сибирской флотилией Н. И. Черниловский-Сокол приступил к формированию Отряда особого назначения «из старых матросов, кои служили при советской власти». Штат отряда насчитывал 75 матросов. Вооружение и обмундирование личного состава было осуществлено со складов флотилии и сухопутных сил. В ряде документов особый отряд так и называли – «команда старых моряков». По существу, это была своеобразная Владивостокская ЧК. Отряд формировался на базе морской комендантской команды Сибирской флотилии. Командиром отряда стал бывший матрос Фильяновский. После формирования отряд был передан в оперативное подчинение начальника военного контроля и контрразведывательного отделения Владивостокского района при Военном совете В. Попова. Отряд состоял на всех видах довольствия при Сибирской флотилии. В функции отряда особого назначения входили сопровождение сотрудников контрразведки при обысках и арестах, а также при проведении других оперативных мероприятий, охрана помещений военного контроля и Военного совета.

Данное формирование, в сущности полурота, выполняло функции скорее не стрелкового подразделения, а формирования специального назначения при контрразведке типа дивизиона народной охраны при Приморском отделе Госполитохраны Дальневосточной республики. При этом «команда старых матросов» придерживалась весьма левых, почти большевистских взглядов. Судьба этой «команды» неизвестна. Возможно, что при очередной смене власти она была распущена или уничтожена белыми 26 мая 1921 года при захвате государственных учреждений во Владивостоке.

Известно, что некоторое количество унтер-офицеров Сибирской и Амурской флотилий участвовало вместе с флотскими офицерами в боях на белых бронепоездах. О том, что в командах этих бронепоездов были и бывшие матросы, информации нет.

Заканчивая разговор о службе матросов в белых формированиях в годы Гражданской войны, можно сделать вывод, что, несмотря на отдельные случаи, массово матросы никогда в Белом движении не участвовали, а даже если иногда, по стечению обстоятельств, и оказывались в белых рядах, то при первой возможности устраивали мятежи и побеги. Впрочем, и само белое руководство прекрасно понимало, что революционные матросы никогда не станут их союзниками, а потому старалось обходиться без них.

Глава шестая

Матрос-партизан Железняк

Одним из матросов, который имел всегда весьма непростые отношения с большевиками, являлся знаменитый матрос-анархист Анатолий Григорьевич Железняков (матрос Железняк), безусловно, один из самых известных революционных матросов России. Еще при жизни он стал настоящей легендой. Удивительно, но если о всех остальных революционных матросах сегодня давно позабыли, то память о матросе Железняке по-прежнему жива.

Отметим, что, в отличие от ряда других популярных матросов революции и Гражданской войны (П. Е. Дыбенко, Н. Г. Маркин, А. В. Полупанов, А. В. Мокроусов и т. д.), А. Г. Железняков ни разу не поступился своими принципами, сохранив свою веру в революционный анархизм. А. Г. Железняков погиб именно тогда, когда и должен был погибнуть. В стране победившего социализма для него просто не было бы места. С его верой в справедливость и ненавистью к чиновничеству любой окраски он определенно стал бы участником всевозможных оппозиционных демаршей. Я не могу представить, чтобы Железняков оказался вне Кронштадтского мятежа. Причем Кронштадтский мятеж с его участием был бы гораздо серьезнее, чем он был в реальности. Более того, Железняков был последовательным сторонником революционного терроризма. Если к этому добавить и огромную харизму Железнякова, его непререкаемый авторитет, безответную храбрость и бешеную популярность, то советская власть получала в лице матроса Железняка серьезного политического противника. Поэтому Железняк погиб именно тогда, когда и должен был погибнуть, ни раньше, но и ни позже… Но даже мертвым матрос Железняк оставался на протяжении многих десятилетий настоящей легендой и примером для подражания. А потому история А. Г. Железнякова заслуживает отдельного рассказа.

Родился будущий авторитетный матрос-анархист в Москве в 1895 году в мещанской семье. Отец отставной солдат, ветеран русско-турецкой войны. Обучался в Пресненском начальном городском и церковно-приходском училищах. В детстве был очевидцем баррикадных боев на Пресне в декабре 1905 года. Именно тогда он увидел, что после того, как боевики эсеровских и большевистских дружин оставили последние баррикады, там до конца держались лишь рабочие-анархисты. Затем пятнадцатилетнего Анатолия как сына солдата, прослужившего в армии три срока, устроили на казенный счет на обучение в Лефортовское военно-фельдшерское училище. На третий год учебы он демонстративно отказался участвовать в торжественном молебне по случаю «тезоименитства» императрицы, за что был исключен. После этого решил стать моряком, но последовательно провалил вступительные экзамены в Кронштадтскую и затем Ростовскую (на Дону) морские школы. Работал на Богородско-Глуховской текстильной мануфактуре в Богородске (ныне Ногинск) аптекарским учеником. Но был уволен за попытку закурить на территории фабрики. С мая 1914 года плавал на Черном море кочегаром торгового парохода «Тайфун». В начале Первой мировой войны предпринимает безуспешную попытку поступить в Ростовское мореходное училище. В апреле 1915 года, во время стоянки «Тайфуна» в Одессе, команда объявила забастовку. Судовладельцы обратились в портовую жандармерию. В итоге все годные к службе в армии были сняты с судна и направлены на фронт. Поскольку А. Г. Железняков еще не достиг призывного возраста, его просто уволили.

А. Г. Железняков вернулся в Москву и поступил слесарем в сборочный цех завода Густава Листа в Бутырках, где изготавливались артснаряды и судовые насосы. Там Железняков проработал до осени 1915 года, попал в поле зрения Московского охранного отделения. В октябре 1915 года он был призван на военную службу, зачислен на Балтийский флот. Проходил обучение в Петергофе в Машинной школе. Затем получил назначение во 2-й Балтийский флотский экипаж, а оттуда на учебное судно «Океан». Летом 1916 года в результате конфликта с командованием судна дезертировал. Бежал в Москву, оттуда в Саратов, где по поддельным документам недолго поработал грузчиком в порту, после чего направился в Одессу, где поступил кочегаром на пароход «Принцесса Христина». Мечтал бежать в Америку, но в октябре 1916 года за организацию беспорядков на судне был уволен. С ноября 1916 до февраля 1917 года А. Г. Железняков работал кочегаром на нескольких судах на Черном море. Февральская революция застала его в Батуми. После мартовской амнистии дезертирам царского времени, будучи уже убежденным анархистом, А. Г. Железняков появился в Кронштадте и сразу направился в местный Совет.

Депутату Кронштадтского Совета матросу Пожарову он объявил, что был вынужден из-за преследования самодержавия оставить военную службу и перейти на нелегальное положение. А сейчас вернулся, чтобы послужить делу революции, и попросил Пожарова передать всем членам Центробалта, что матрос Железняков снова в боевом строю и не пожалеет своей жизни для борьбы с контрой. После этого он был представлен председателю Кронштадтского комитета партии большевиков С. Рошалю.

Встретившись с Железняковым и оценив его готовность служить революции, С. Рошаль распорядился зачислить его матросом на минный заградитель «Нарова». А уже через несколько дней его как «старого революционера» избрали в числе 38 делегатов кронштадтцев на 1-й съезд представителей Балтийского флота.

Появляясь на трибунах, Железняков всегда произносил зажигательные речи, которые воспринимались матросами с полным восторгом. Оратором он был превосходным. Богатая биография, неплохой уровень образования, решительность и обаяние, умение убеждать быстро выводят А. Г. Железнякова в лидеры матросских анархистов. Ряд исследователей считают, что анархизм являлся скорее не следствием идейных убеждений Железнякова, а был доминирующей чертой его характера.

В середине мая А. Г. Железняков во главе отряда матросов-анархистов занял дачу бывшего царского тайного советника Д. Н. Дурново, которая стала штаб-квартирой партии анархистов в России. С этого момента А. Г. Железняков стал заметной фигурой и в анархистской среде.

В период июньского кризиса А. Г. Железняков во главе отряда из 50 матросов снова прибыл в Петроград для вооруженной защиты дачи Дурново. Одновременно с этим он руководил анархическими демонстрациями в столице, участвовал в разгроме тюрьмы «Кресты» и освобождении группы политзаключенных, среди которых было много анархистов. Все это значительно повысило его популярность как среди матросов, так и среди анархистов. Когда 16 июня верные Временному правительству войска начали операцию по очистке дачи Дурново от анархистов и криминала, Железняков лично метал в казаков бомбы. При этом сам получил тяжелое ранение, был арестован и заключен в «Кресты». Военный суд приговорил закоренелого анархиста к 14 годам каторги. Сидя в «Крестах», Железняков писал возвышенные стихи:

Сокол, Сокол, не смейся теперь надо мною,

Что в тюрьме я свой жребий нашел.

Был я выше, чем ты, в небесах над землею,

Был я выше, чем ты и орел.

Но однажды я темною ночью в степи,

В роковую грозу я ослаб,

И с тех пор я сижу здесь как вор на цепи,

Как неверный и пойманный раб…

Однако поэзией Железняков занимался недолго. В начале сентября 1917 года его возлюбленная юная анархистка Люба (Л. А. Альтшуль), добившись свидания, передала Железнякову стальные пилки и браунинг. Распилив ночью 6 сентября решетку и отогнув ее прутья, Железняков спрыгнул из камеры на крышу соседнего корпуса. Оттуда он перебрался на крышу другого корпуса, стоящего близко от дороги, где его уже ждал автомобиль…

После этого А. Г. Железняков пробирался в Гельсингфорс, где снова занялся анархистской пропагандой среди матросов.

Вскоре А. Г. Железнякова привлекли к работе в Центробалте по созыву 2-го съезда моряков Балтийского флота.

25 сентября Железняков стал секретарем открывшегося в Гельсингфорсе 2-го съезда представителей Балтийского флота. Вместе с председателем съезда, которым был избран только что освобожденный из «Крестов» под залог большевик Павел Дыбенко, он заседал на бывшей царской яхте «Полярная Звезда», где работал Центробалт. На съезде А. Г. Железняков выступил с докладом по вопросу об отношении к демократическому совещанию, по его мнению, являющемуся «новой попыткой остановить пролетариат в его борьбе». На съезде выступил за расторжение Временным правительством всех тайных договоров, заключенных царской Россией, отказ от уплаты долгов странам Антанты, поддержал перспективу социализации предприятий и земли, стоял на позиции большевиков в части перехода всей власти к Советам и к Всероссийскому съезду Советов. Был избран делегатом на Северный областной съезд Советов и делегатом от моряков Балтийского флота на II Всероссийский съезд Советов. Однако возвращаться в Петроград беглецу было опасно. Поэтому А. Г. Железняков отсиживался в финском Гельсингфорсе, куда российская полиция не смела сунуться.

Приказ Я. М. Свердлова срочно прибыть в Петроград последовал лишь в самый канун октябрьских событий. В качестве проездного документа А. Г. Железнякову оформили мандат делегата, избранного от моряков на II Всероссийский съезд Советов.

24 октября Железнякова вызвали в Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, где ему было поручено возглавить ударный отряд матросов 2-го Балтийского флотского экипажа. С этим отрядом он должен был занять городской телеграф и тюрьму «Кресты», где сам не так давно сидел, освободить находящихся там революционеров и подготовить камеры для будущих новых арестантов.

Железняков с блеском выполнил поставленную перед ним задачу. Ворвавшись в помещение Петроградского телеграфного агентства с оружием в руках, он заставил всех служащих остановить свои аппараты. У них встали люди Железнякова. С этого момента деятельность крупнейшего в России телеграфного агентства была взята под полный контроль.

По одной из легенд, заняв «Кресты», А. Г. Железняков якобы расстрелял всех надзирателей и охранников, сводя личные счеты. Документально данный факт не подтверждается. Но всех арестованных большевиков и анархистов он действительно выпустил.

Затем во главе своего отряда А. Г. Железняков принял участие в захвате Зимнего дворца, Главного штаба и вывозе ценностей Государственного банка. После этого успел поучаствовать в боях с частями генерала Краснова под Гатчиной. От партии анархистов был включен в состав Военно-революционного морского комитета, но участие в заседаниях было не его стихией.

Из воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича: «Ко мне явился неизвестный матрос со своим другом. Я сразу обратил на него внимание. Он был высокий, тонкий, стройный, с легкими движениями. Лицо его было открытое, одухотворенное. Черные красивые глаза пылали внутренним огнем. Открытый большой лоб красиво обрамлялся матросской шапочкой. Мы крепко пожали друг другу руки, и он, приятно улыбаясь, сказал мне:

– Я к вам… Я анархист – Железняков. Но я вполне понимаю, что теперь не до анархии, надо доделывать вашу революцию, надо наводить революционный порядок в стране, и я пришел сказать вам – и это же прошу передать Владимиру Ильичу, – что мы – я и матросы нашего корабля – несмотря на то, что мы анархисты, отдаем себя и все свои силы в распоряжение большевистского правительства, всецело признаем диктатуру пролетариата и будем честно бороться за нашу революцию, всецело подчиняясь распоряжениям правительства.

Я чувствовал, что он говорит искренне, что ему можно верить и что он действительно сдержит свое слово и сумеет держать в руках свою буйную ватагу, которая уже не совсем ладно стала проявлять себя на улицах Петрограда. Нечего и говорить о том, что я приветствовал его заявление и уговорился с ним, что сейчас же выдам ему удостоверение, что он назначается правительственным комиссаром во второй флотский экипаж, где сосредоточились по преимуществу матросы-анархисты с корабля «Республика» и с некоторых других кораблей».

Когда по решению Петроградского ревкома в помощь революционной Москве был сформирован и отправлен вооруженный Первый Петроградский отряд моряков и путиловских рабочих, командовать им поручили матросам Н. А. Ховрину и А. Г. Железнякову (как москвичу). Инструктировал перед отъездом их лично В. И. Ленин. По мере продвижения эшелона в Москву в районе станции Бологое матросы разоружили офицерский бронепоезд «Хунгуз» (с бронепоездом этого типа Железнякова еще сведет судьба). До прибытия эшелона в Москву вооруженное восстание победило. Кремль был очищен от юнкеров и других частей противника. По решению Моссовета жертвы московской трагедии, которых оказалось более тысячи человек, были похоронены у Кремлевской стены на Красной площади. Прибывший из Питера отряд моряков, хотя и не участвовал в боевых действиях, но организовал патрулирование в городе, проводил облавы по поимке недобитых контрреволюционеров, по разгону хулиганов и спекулянтов, наводил революционный порядок в городе. А. Г. Железняков проводил обыски и облавы, а также выступал на многочисленных митингах.

В конце ноября 1917 года отряд моряков получил из Петрограда директиву следовать для оказания военной помощи рабочим и крестьянам Украины с целью установления советской власти. По пути следования рабочие Тулы выделили отряду дополнительное оружие (10 тысяч винтовок и 40 пулеметов для вооружения рабочих Донбасса) и значительное подкрепление (4 броневика, 2 бронепоезда, несколько пушек, роту солдат). Теперь отряд моряков уже представлял значительную силу. Первое по-настоящему боевое крещение состоялось под Белгородом, где произошел жестокий бой с ударным батальоном белогвардейского генерала Духонина. Затем отряд, проследовав на Украину, оказал действенную помощь харьковским большевикам под руководством Артема (Сергеева) и Руднева по захвату вокзалов и телеграфа, разоружению Чугуевского училища юнкеров. Вместе с другими матросами А. Г. Железняков участвовал в арестах, экспроприациях и расстрелах представителей буржуазии и офицеров. В Харькове А. Г. Железняков познакомился и подружился с выборным начальником 6-й кавалерийской дивизии левым эсером В. И. Киквидзе. Одновременно с младшим братом Петроград покинул и старший брат Александр (имевший среди матросов кличку Жорж), являвшийся одним из лидеров Кронштадтской организации анархистов, закоренелый морфинист, откровенный бандит и погромщик. Жорж возглавит партизанский отряд матросов-анархистов на Украине и вскоре будет убит в бою с германскими войсками. Что касается младшего брата, то в декабре 1917 года А. Г. Железняков вернулся в Петроград, где поддержал репрессивные меры советских властей против зарвавшихся матросов-анархистов 2-го Балтийского флотского экипажа, обвиненных в бандитизме и погромах.

* * *

В январе 1918 года А. Г. Железняков возглавил охрану Таврического дворца, где собралось Учредительное собрание. По воспоминаниям очевидцев, далеко не все матросы были трезвые, но все до зубов вооружены. Именно Железняков по приказу П. Е. Дыбенко и разогнал депутатов Учредительного собрания России, сказав свое знаменитое: «Караул устал. Предлагаю закрыть заседание и разойтись по домам». Остальное довершили матросы с винтовками. После этого о А. Г. Железнякове узнала вся Россия.

Любопытно, что А. Г. Железняков к самой идее парламентаризма относился с большим интересом. И потому его знаменитые слова для самого Железняка, возможно, не были словами «отрицания», а просто единственной эффектной речью, которую ему удалось произнести в Учредительном собрании.

В свое время А. Г. Железняков очень хотел стать депутатом Учредительного собрания и даже выдвигал свою кандидатуру в депутаты. В дневнике он писал: «Почему я люблю читать речи депутатов в газетах? Да потому, что каждая горячая речь приводит меня в восторг, зажигает в груди зависть. Ведь в такие минуты мы живем всем своим существом, волнуемся, и каждое слово, каждый звук есть скорбь души, наболевшей от лжи и оскорблений».

В том же январе, во главе добровольческого отряда матросов-анархистов 2-го Балтийского флотского экипажа А. Г. Железняков отправился на Румынский фронт. В конце января был назначен членом Верховной коллегии по румынским и бессарабским делам при Совнаркоме (Верховный комиссар по русско-румынским и бессарабским делам), командовал отрядом революционных матросов и солдат при Коллегии, обеспечивал доставку на юг денег полевого казначейства армии Румынского фронта, был избран председателем ревштаба Дунайской флотилии.

Из книги И. Е. Амурского «Матрос Железняков»: «К середине января 1918 года в Измаиле скопилось несколько тысяч революционных матросов и солдат, много военного имущества 6-й армии. Единственный путь к морю – вниз по реке – был под угрозой. Захватчики уже подбирались к порту Килия – ниже Измаила. Прибыв в Измаил, Железняков немедленно приступил к организации спасения людей и ценного военного имущества, принадлежащего Советской России. Последние баржи в сопровождении канонерских лодок «Кубанец» и «Терец» покинули Измаил, когда враги уже ворвались в город со стороны Белграда и Рени. Ниже по реке, между Измаилом и Килией, путь был прегражден румынскими мониторами. На острове, разделявшем реку на два русла, укрепилось свыше тысячи вражеских пехотинцев. Орудия и пулеметы были наведены на русскую флотилию.

– Прорвемся, товарищи! – раздался громкий призыв Железнякова, стоявшего на носу «Кубанца».

Несмотря на то, что русская флотилия была слабее оснащена, она нанесла большой урон бело-румынскому отряду. Были выведены из строя несколько катеров и монитор «Катарджи».

В конце января 1918 года отгремела битва Дунайской советской флотилии против Румынской дунайской флотилии в устье Дуная. Румынам удалось не допустить Дунайскую флотилию к Измаилу. 26 января – 15 февраля 1918 года проходила героическая оборона Вилкова от румынских захватчиков. Из Одессы и Севастополя на Дунай были направлены несколько военных судов с десантом революционных матросов и красногвардейцев (одна тысяча штыков). С 30 января обороной Вилкова руководил легендарный матрос-анархист Железняк – Анатолий Железняков (командующий флотом, действующим против Румынии, председатель Революционного штаба Дунайской флотилии). Но малочисленные полуанархические отряды Железняка были не в силах бороться против регулярной армии. В середине февраля 1918 года, после отхода советских войск из Вилкова, сопротивление румынским войскам продолжилось двухдневной обороной местечка Татарбунары и села Кубея…»

В апреле 1918 года, во время наступления австро-германских и гайдамацких войск на Одессу командовал Бирзульским укрепленным районом и одновременно переданным в его подчинение бронепоездом матроса-анархиста А. В. Полупанова. После этого А. Г. Железняков участвовал в организации эвакуации красных формирований из Одессы, а затем и из Севастополя.

* * *

Между тем в Москве большевики начали разгон анархистских клубов. Далее последовала цепь левоэсеровских восстаний с участием анархистов, но и те и другие успеха не добились. После этого анархисты массово подались на юг России и на оккупированную Украину.

Вскоре в районе Елани начались ожесточенные бои с казаками Краснова, наступавшими на Царицын. В начале июля в распоряжение дивизии В. И. Киквидзе прибыл отряд матросов во главе с А. Г. Железняковым. В июле в штабе Донского фронта красных А. Г. Железняков занял должность завснаба. В штабе фронта анархисты доминировали. В это время Железняков полностью разделял точку зрения, что Совнарком как орган власти необходимо ликвидировать, но вполне признавал ВЦИК. Такой взгляд пропагандировался анархистами в матросской и солдатской среде. К этому времени Железняков полностью разочаровался в большевиках, чего не скрывал. Более того, он поклялся отомстить им за погромы в московских анархистских клубах.

В Елани А. Г. Железняков знакомится с убежденной анархисткой, дочерью офицера, киевлянкой Еленой Виндой, ставшей вскоре его второй женой. Вскоре В. И. Киквидзе назначает своего друга командиром 1-го Еланского стрелкового полка. Комиссаром полка становится одесский эсер-максималист (по совместительству и поэт-футурист) Б. Черкунов. В те дни анархист А. Г. Железняков открыто солидаризовался с левыми эсерами, восторженно приветствовал их мятеж против большевистской власти в Москве и публично призывал разогнать ленинский Совнарком… Разумеется, что такое поведение не могло остаться безнаказанным.

Вскоре прибывшая из Москвы инспекция констатировала, что в дивизии В. И. Киквидзе большевизмом и не пахнет, а на всех командных должностях находятся исключительно эсеры и анархисты, занимающиеся антибольшевистской пропагандой. Относительно А. Г. Железнякова, совмещавшего должность комполка с должностью помначштаба войск Донской Советской Республики, инспекция констатировала: «Другое столкновение произошло по поводу 1-го Еланского советского полка, командиром которого был назначен тов. Чикванаем (начальник штаба войск Донской Республики, левый коммунист) тов. Железняков (анархист). Приступивши к исполнению обязанностей, тов. Железняков увидел, что полк поставлен в затруднительное положение в материальном отношении… Руководствуясь этим, тов. Железняков послал с ведома тов. Чикваная тов. Подвойскому телеграмму: «От имени солдат Революционной армии объявляю, что вы отвечаете за лишения солдат и за смерть каждого из них, и требую немедленной высылки всего необходимого». Ответом со стороны тов. Подвойского был приезд тов. Александри с приказом об аресте тов. Железнякова и сдаче им всего оружия… Исполнение приказа об аресте было поручено тов. Киквидзе (л.с.р.), от чего последний отказался, и приказ не был выполнен. Лично от себя тов. Чикваная ничего не предпринимал, и вместе с тем началась в полку антисоветская пропаганда, вследствие чего полк разбежался. Носились слухи, что Железняков на митинге солдат заявил, что тов. Подвойский желает прихода Краснова, для чего отзывает Еланский полк и оголяет фронт, что это сухомлиновщина и т. д. Ясно определилось, что «Донской штаб» является авантюрой и рассадником контрреволюционного настроения…»

Явившихся за Железняковым конвойных разогнала рота матросов. Когда для ареста Железнякова был послан вооруженный взвод, Киквидзе выставил на защиту друга батальон. Киквидзе же убедил Железнякова податься «в бега», что тот и сделал. Решением Н. И. Подвойского Железняков был объявлен вне закона, что было равносильно вынесению смертного приговора. Но Железняков привык, что последнее слово остается за ним.

Утром 1 сентября Н. И. Подвойский и член Высшей военной инспекции Г. Д. Базилевич выехали поездом для наведения порядка в дивизию В. И. Киквидзе на станцию Елань. В восьми километрах, не доезжая Елани, под составом прогремел взрыв. Состав полетел на полном ходу под откос. Н. И. Подвойский получил серьезную контузию и перелом ноги, многочисленные ушибы, Г. Д. Базилевич – сильное сотрясение мозга и перелом ключицы. Разумеется, что ни о каком наведении порядка в дивизии речи уже не шло. Организатором и исполнителем теракта, скорее всего, был именно А. Г. Железняков. Именно такого мнения придерживался и сам Н. И. Подвойский.

* * *

Осенью 1918 года А. Г. Железняков (как «механик Викторс») вместе с Е. Н. Виндой объявился в Одессе, захваченной интервентами, но вовсе не для ведения большевистской подпольной работы, как писали в советское время. Дело в том, что в 1918 году в Одессе наиболее сильным было не большевистское, а анархистское подполье, которое с предателями-большевиками не контактировало. Что касается Железнякова, то он, разумеется, ушел именно в анархистское подполье. При этом А. Г. Железняков работал в тесном контакте с боевой дружиной примыкавшего к левым эсерам Г. И. Котовского, поддерживал товарищеские контакты с главой одесских уголовников Мишкой Япончиком.

Из воспоминаний левой эсерки Н. Улановской: «…появился он (Железняков. – В.Ш.) в Одессе еще при белых. Тогда еще сохранились кое-какие свободы: происходили диспуты, митинги… Несколько раз с нападками на меньшевиков и эсеров выступал А. Железняков. Говорил хорошо, очень культурным языком. Рассказывали, что он – известный анархист из Петрограда, очень смелый, отличившийся тем, что разогнал в январе 1918 года Учредительное собрание. В Одессе он находился нелегально, после выступлений поспешно скрывался. Я видела его на одном из митингов. Красивый парень невысокого роста, лет 25-ти, бывший фельдшер во флоте, он производил впечатление интеллигентного человека».

Известный анархист В. М. Волин, встречавшийся с А. Г. Железняковым в «подпольный одесский период», вспоминал, что тот однозначно относил себя к идейным анархистам-коммунистам, резко отрицательно относился к советской государственности и однопартийной диктатуре, а также к национализации промышленности, большевистской политике по крестьянскому и рабочему вопросам. При этом, как большинство анархистов, считал, что перед лицом контрреволюция и угрозой реставрации необходим единый революционный фронт.

Чем занимался в подполье А. Г. Железняков? На это счет существует несколько легенд. Несерьезным выглядит, например, утверждение, что А. Г. Железняков активно занимался революционной пропагандой среди французских матросов. Чтобы заниматься пропагандой среди французских матросов, надо было как минимум хотя бы знать французский язык! Выдумкой является и то, что А. Г. Железняков, будучи в Одессе, якобы, проник на несколько белогвардейских кораблей, стоявших в Одесском порту, и потопил их, открыв кингстоны… На самом же деле он, прежде всего, прятался от объявивших на него охоту большевиков. Во-вторых, по-видимому, занимался укреплением местной анархистской организации, а также восстанавливал свои связи с местными моряками. Известно, что, находясь в подполье, А. Г. Железняков контактировал с боевой дружиной Г. И. Котовского, с которым лично тесно сблизился. Есть неподтвержденная документально информация, что матрос Железняк в период своего подполья участвовал в налетах на банки и грабежах. Есть мнение, что, находясь в Одессе, Железняков выжидал, чья возьмет. Если бы победу в Гражданской войне одержали белые, у него якобы имелся план эмигрировать в США, чтобы устроить мировую революцию уже там.

…В январе 1919 года РККА на Украине перешла в наступление. И уже 11 января гибнет при странных обстоятельствах «от шальной» пули комдив В. И. Киквидзе. Из сборника воспоминаний левых эсеров: «Тов. Киквидзе… был очень популярен в красноармейских массах, что крайне беспокоило коммунистов, не имевших возможности ни арестовать его как левого эсера, ни сместить с военного поста. Незадолго до смерти Киквидзе попались в руки документы о подготовке на него покушения тайной боевой дружиной, приехавшей из Питерской ЧК».

В апреле в Одессу вошли войска атамана Григорьева. После взятия Одессы 3-й Украинской советской армией А. Г. Железняков остается не у дел. Некоторое время он председательствовал в местном профсоюзе торговых моряков. Но для такой деятельной натуры, как А. Г. Железняков, это был не выход из положения. Идти же напрямую к большевикам матрос Железняк не мог. Приговор Н. И. Подвойского никто не отменял. Поэтому, заявись он к большевикам, его бы тут же забрали в ЧК, а там как объявленного вне закона поставили бы к стенке. Поэтому надо было найти какое-то нестандартное решение. И А. Г. Железняков его нашел.

Еще в бытность белых в Одессе они начали постройку на местном судостроительном заводе «РОПиТ» двух современных бронепоездов по чертежам знаменитого бронепоезда Первой мировой войны «Хунгуз». К моменту взятия Одессы красными бронепоезда были уже почти построены. Поэтому А. Г. Железняков сработал на упреждение и вместе с соратниками «приватизировал» оба бронепоезда. Когда красные кинулись, было поздно, бронепоезда были объявлены анархистской собственностью. После этого судя по всему начался торг. Условия А. Г. Железнякова были такими: я достраиваю бронепоезда и во главе их вступаю в подчинение Красной армии. В ответ командование 3-й Украинской советской армией должно было если не аннулировать приговор Н. И. Подвойского, то хотя бы «положить его под сукно» и отказаться от уголовного преследования. Судя по всему, договоренность была достигнута.

После этого А. Г. Железняков возглавил достройку двух бронепоездов, оперативно решая вопросы технического снабжения, комплектования команд из лично преданных ему матросов-анархистов, одесских грузчиков и портовых рабочих. Из воспоминаний Н. Улановской: «…Железняков стал формировать бронепоезд, набирая команду исключительно из моряков, он взял к себе Алешу (муж Н. Улановской. – В.Ш.), с которым был в приятельских отношениях и который ходил в моряках с тех пор, как был кочегаром на иностранных пароходах».

Военно-морской историк М. А. Елизаров пишет: «Его (А. Г. Железнякова. – В.Ш.) пример сыграл роль в том, что на фронт в середине июля выступил полк из анархо-бандитствующих одесских матросов под командованием матроса Стародуба (хотя полк и показал неспособность воевать, предварив тем самым судьбу широко известного выступления на фронт, предпринятого во многом, в свою очередь, по примеру друзей-матросов полка одесских уголовников под командованием Мишки-Япончика».

Чтобы еще больше расположить к себе большевистское руководство, А. Г. Железняков решает один из бронепоездов под № 1 назвать в честь председателя Одесского Совнаркома в 1918 году большевика В. Г. Юдовского, бронепоезд № 2 в честь командующего 3-й Украинской советской армией Н. А. Худякова. Думается, что политический политес анархиста Железнякова был оценен большевиками положительно, ведь он вполне мог назвать свои сухопутные броненосцы так, как обычно называли анархисты – «Анархия – мать порядка» или «Черная Гвардия».

После завершения достройки. А. Г. Железняков назначил сам себя командиром бригады бронепоездов, куда вошли оба бронепоезда, а также командиром бронепоезда № 2 «Имени Худякова». Впрочем, должность комбрига символическая, так как бронепоезда никогда не действовали вместе.

Свое боевое крещение бронепоезд «Имени Худякова» принял уже в мае 1919 года во время подавления григорьевского мятежа. Затем А. Г. Железняков перегнал бронепоезд в Николаев, где на заводе «Наваль» его довооружили корабельными 75-мм орудиями. Из воспоминаний Н. Улановской: «На бронепоезд погрузились в Николаеве и оттуда вели бои с белыми. Отвоевав, возвращались на базу в Николаев… На базе в вагонах жила обслуга и производились ремонтные работы… Прекрасно там кормили, готовили замечательные борщи с мясом…» Несколько позднее бронепоезд «Имени Худякова» был включен в состав бригады бронепоездов матроса С. М. Лепетенко.

Разумеется, что с такими заслугами перед революцией, какие имел А. Г. Железняков, он к лету 1919 года должен был командовать если не армией, то уж точно дивизией или флотилией. Но обстоятельства сложились иначе, и пришлось довольствоваться бронепоездом, который по армейской градации приравнивался всего лишь к батальону. К тому же перспективы, как личные, так и служебные, для А. Г. Железнякова по-прежнему оставались туманными. Отменит ли советское руководство в будущем официально приговор Н. И. Подвойского и как сложится его служба в регулярной большевистской РККА?

* * *

Тем временем Добровольческая армия А. И. Деникина прорвала фронт Красной армии и стремительно начала продвижение на север. Ударная группировка белых прорвалась и на правобережье Днепра. В конце июня 1919 года белые заняли Синельниково. В это время бронепоезд «Имени Худякова» совместно с еще двумя бронепоездами находился на боевом участке Запорожье – Сухачевка, где вел бой с бронепоездами противника.

Когда, выполняя приказ, бронепоезд отошел к Запорожью, красных там уже не было. Наступление белых развивалось слишком стремительно. Вместе с бронепоездом «Имени Раскольникова» бронепоезд «Имени Худякова» с боем дерзко прорвались через занятую белыми станцию Запорожье, после чего направились на Кременчуг и через день прибыли на Екатеринославский фронт. А красные войска под давлением армии Деникина продолжали стремительно откатываться на север, оставляя противнику одну станцию за другой. 25 июня пал Белгород, а 28 июня – Екатеринослав.

Бронепоезд «Имени Худякова» передается в подчинение командующему 14-й армией К. Е. Ворошилову. И тот решает перебросить бронепоезд на екатеринославское направление против войск генерала Шкуро.

Из воспоминаний Е. Н. Винды: «По прибытии в Кременчуг Анатолий сейчас же поехал в штаб армии. Вернулся он поздно ночью, а возвратившись, буквально рассвирепел, когда увидел много беспорядка в бронепоезде. Это был единственный случай, когда в бронепоезде приключился беспорядок; обычно жизнь его благодаря стараниям Железнякова походила на жизнь военного корабля». Понять гнев Железнякова можно, ведь он все еще находился вне закона, а команда в его отсутствие мгновенно превращалась в неуправляемую банду!

Вот как вспоминает Н. Улановская о развлечениях команды: «Однажды один из бойцов бронепоезда показывал мне, как действует граната: перед тем, как ее бросить, надо рвануть кольцо. Мы стояли рядом, а за столом в теплушке сидели другие бойцы, ели и разговаривали. Он показывает: «Видишь, берут в левую руку гранату, а правой, двумя пальцами…» – о, ужас, – кольцо осталось у него в руке. А граната взрывается через две-три секунды, значит, она разорвется между нами. Наступила страшная тишина. Он с ужасом на меня смотрит, а я думаю: сейчас взорвется. Тут вскочил из-за стола боец Петров, схватил гранату, бросил в открытую настежь дверь, и она взорвалась на лету…»

Бронепоезд «Имени Худякова» покинул Кременчуг, чтобы поддержать полки одесского формирования, отходящие к Кременчугу по обеим сторонам железнодорожного полотна и отбивавшиеся из последних сил от наседавших казаков. Бронепоезд «Имени Худякова», подойдя к месту боя, открыл огонь по кавалерии из всех пулеметов. Казаки отхлынули. Затем, имея на левом фланге Днепровскую флотилию и пехоту на правом, бронепоезд «Имени Худякова» двинулся к Екатеринославу.

Утром 16 июля корабли флотилии прикрыли огнем мост через Днепр, препятствовали белым переправиться в город. Одновременно бронепоезд «Имени Худякова» на полном ходу влетел на станцию Сухачевка и оказался среди белогвардейских эшелонов, поливая их из всех пулеметов. Противник в панике покидал станцию. Белых начали теснить к реке, пытаясь подставить под огонь кораблей Дунайской флотилии. В этот момент бронепоезд получил попадание в орудийный каземат. Пришлось выйти из боя для ремонта. Между тем красные стремительно откатывались от Екатеринослава.

После спешного ремонта А. Г. Железняков снова бросил бронепоезд в бой против белой кавалерии. Но в это время на него неожиданно обрушили сильный огонь сразу два тяжелых белых бронепоезда «Князь Пожарский» и «На Москву». Обладая более тяжелой артиллерией, они вели огонь с дистанции, не доступной 3-дм артиллерии «Имени Худякова». Поэтому А. Г. Железняков спешно вышел из боя. Отход А. Г. Железнякова прикрыл тяжелый бронепоезд «Память Иванова». По калибру артиллерии он был равен бронепоездам противника, но значительно превосходил их выучкой своих флотских комендоров. Уже через две-три минуты матросы «Памяти Иванова» накрыли «Князя Пожарского», нанеся ему серьезные повреждения. Не выдержав плотного огня, оба бронепоезда противника ушли к Екатеринославу.

Последующие трое суток бронепоезд «Имени Худякова» не выходил из боя. За это время оперативная ситуация еще более ухудшилась. 25 июля А. Г. Железняков вывел бронепоезд из боя, чтобы пополнить боезапас и исправить повреждения. Из воспоминаний Е. Н. Винды: «Все были замученные, грязные. Привели себя в порядок. Бойцы настолько изнемогли от жары в накаленном бронепоезде, что не захотели даже ужинать в вагонах: вытащили столы, установили их на берегу пруда».

Утром 26 июля бронепоезд снова затребовали в связи с атакой белых. Дело осложнялось тем, что белые вышли в тыл у станции Верховцево. Станция и скопившиеся на ней эшелоны оказались отрезанными от главных сил и подверглись обстрелу.

Срочно выдвинутые туда бронепоезда «Память Иванова» и «Имени Ворошилова» отвлекли на себя внимание вражеской артиллерии и дали возможность эшелонам выйти со станции по направлению Пятихаток. Но Верховцево удержать не удалось. В результате сразу три бронепоезда красных «Буря», «Смерть Директории» и «Имени Худякова», находившиеся южнее, оказались заблокированными.

Команды двух блокированных бронепоездов, сняв пулеметы, взорвали матчасть и двинулись по степи в расположение своих войск. Так же хотела поступить и команда «Имени Худякова», но А. Г. Железняков настоял на том, что надо пробовать прорваться. Бронепоезд пошел на прорыв при почти израсходованном боезапасе. Расчет А. Г. Железнякова строился на внезапности и на том, что противник еще не успел разобрать железнодорожное полотно. К станции Верховцево бронепоезд подошел скрытно, а затем на полном ходу ворвался на станцию, ведя огонь из всех пулеметов, так что в кожухах кипела вода. Однако казаки выкатили орудие, чтобы уже в упор расстрелять приближающийся бронепоезд. В этот критический момент Железняков по грудь высунулся из рубки командного поста лобовой бронеплощадки. Стреляя из двух револьверов, он положил орудийную прислугу на землю. Бронепоезд стремительно проскочил станцию, когда А. Г. Железняков получил смертельное ранение в спину. Согласно воспоминаниям Е. Н. Винды, когда бронепоезд удалился от Верховцево на безопасное расстояние, А. Г. Железнякова нашли «сжимающим руками рукоятки револьверов, лежащим без сознания на полу командного наблюдательного поста в луже крови».

Долгое время ходила легенда, что бронепоезд Железнякова не просто проскочил через станцию, но попутно освободил группу приговоренных к расстрелу красноармейцев. Однако в реальности этого не было. Весь бой занял несколько минут.

Согласно другой легенде, когда матросы подняли на руки своего командира, тот очнулся и сказал свои последние слова: «Бронепоезд не сдавать! Да здравствует революция! Да здравствует советская социалистическая Россия!»

Из воспоминаний командира бронепоезда «Память Иванова» матроса А. П. Цупова-Шапильского: «Наблюдатели заметили, что на станции Верховцево поднялась какая-то суета. Неожиданно для нас на путях стали рваться снаряды – кто-то обстреливал станцию с противоположной стороны. Нам не пришлось долго гадать, кто стреляет. Опыт войны на рельсах подсказывал: с другой стороны станции пошел на прорыв один из наших бронепоездов, отрезанный неприятелем. Чтобы выручить товарищей, я приказал усилить огонь по вражеским батареям до предела, чтобы отвлечь их внимание от прорывающегося бронепоезда. Не прошло и нескольких минут, как со стороны Верховцево на полном ходу выскочил состав. Мы узнали бронепоезд имени Худякова. Поравнявшись с нами, состав затормозил, из паровозной будки высунулся бледный машинист, крикнул хрипло: «Железняков тяжело ранен… Боимся за его жизнь… Придется идти к Пятихаткам, там есть врачи…»

Из воспоминаний Е. Н. Винды: «Вдруг кто-то крикнул: «Бронепоезд идет!» И те немногие, кто оставался на базе, бросились навстречу бронепоезду, который подошел почти вплотную. Бойцы молча выскакивали из бронированных вагонов. Стояла какая-то странная тишина. И вдруг я увидела, что навстречу мне на окровавленном брезентовом плаще четыре бойца несут смертельно бледного Анатолия. Весь его костюм – открытый френч и бриджи – был пропитан кровью. Он нашел силы, чтобы улыбнуться мне, но говорить уже не мог».

Раненого перенесли в вагон базы, и фельдшер оказал первую медицинскую помощь. Бронепоезд пошел к Пятихаткам. Там Железнякова перегрузили в санитарный поезд, где наконец-то провели врачебный осмотр. С момента ранения прошло уже шесть часов. Перед самым отправлением поезда на Киев Железняков скончался в результате внутреннего кровоизлияния.

По воспоминаниям Е. Н. Винды, в Пятихатках бронепоезд получил распоряжение выдвинуться к фронту, а она повезла тело Железнякова санпоездом в Киев. Ночью на станции Александрия в вагоне появился некто «вооруженный с ног до головы… в бурке и папахе…отрекомендовался старым боевым товарищем Анатолия… сказал, что завтра выезжает специальным поездом в Киев для доклада и довезет… всех нас, а оттуда будет уже легче двигаться в Москву. Из города вызвали врачей, чтобы приготовить тело Железнякова к далекому пути. Анатолия одели в штатский костюм, который он взял с собой из Одессы; морской формы у него с собой не было, а военный костюм, который он носил в бронепоезде, пришлось выбросить, настолько он был пропитан кровью. Железняков лежал на столе в зале вокзала, прикрытый красными знаменами, а мимо него все шли и шли делегации воинских частей, стоявших тогда в Александрии, и даже частей, проезжавших или проходивших мимо этой станции. На другой день наш поезд отошел в Киев».

В Киеве Железнякова уложили в цинковый гроб. По одной из версий, погибшего повезли в Москву по приказу его старого недруга Н. И. Подвойского. По другой, распоряжение о месте захоронения А. Г. Железнякова дал лично Л. Д. Троцкий. Как бы то ни было, но Железнякова собирались хоронить в столице первого пролетарского государства как эпохальную историческую личность. Мертвый бунтарь и анархист был уже не опасен, а его популярность при правильном ее использовании еще могла пригодиться. Однако вдова погибшего Е. Н. Винда, не считаясь с официальной версией, утверждает: решение хоронить Железнякова в Москве приняла она в Пятихатках лично, мотивировала тем, что это его родина. Встречается и еще одна версия: желание быть захороненным в случае чего рядом с фронтовым другом В. И. Киквидзе Железняков якобы высказал в одном из своих писем к еще здравствующему Киквидзе, после своего бегства из Елани в Одессу.

2 и 3 августа 1919 года газета «Правда» в двух выпусках опубликовала некролог следующего содержания: «В бою с белогвардейскими бандами Деникина на Украинском фронте погиб смертью славных командир бронепоезда имени тов. Худякова известный революционер Железняков Анатолий Григорьевич».

В Москве с Киевского вокзала гроб с телом покойного перевезли в здание Дома анархии на нынешнем Ленинградском проспекте. При этом гроб с телом А. Г. Железнякова везли на броневике в сопровождении большого числа матросов, боевых друзей, товарищей, знакомых и родственников. Похороны состоялись 3 августа 1919 года на Ваганьковском кладбище. Похоронили А. Г. Железнякова рядом с его другом В. И. Киквидзе. Эпитафию на его могилу написал… К. Е. Ворошилов: «Имена таких народных героев, как Чапаев, Щорс, Руднев, Пархоменко, Лазо, Дундич, матрос Железняков и многих других, будут постоянно жить в сердцах поколений… Они вдохновляют нашу молодежь на подвиги и героизм и служат прекрасным примером беспредельной преданности своему народу, Родине и великому делу Ленина».

На траурной панихиде рядом с красными большевистскими знаменами развевались черные знамена анархистов. А во время прощания с Железняковым в Доме анархии кто-то громко крикнул: «Анархисты доказали, что могут умирать за большевиков. Пусть теперь большевики докажут, что могут жить с анархистами!»

* * *

Классическую трактовку обстоятельств гибели А. Г. Железнякова описала первой украинская газета «Вісті» от 29 июля 1919 года: «26 июля в 3 часа дня, когда бронепоезд пробился через станцию Верховцево на Екатеринославском фронте, тов. Железняков, который был со всех сторон окружен, отбивался, как лев, от наседавших на него врагов. Увидев казачьего офицера-артиллериста, который намеревался пробить броню, тов. Железняков высунулся из командной башни, застрелил артиллериста. Еще момент – и пуля в спину подкосила тов. Железнякова. Пуля прошла навылет. Падая, он передал командование своему помощнику, дав ему некоторые боевые распоряжения. Бронепоезду удалось пробиться, и раненый был доставлен в санитарный поезд, чтобы ехать в Кременчуг, но кровотечение стало настолько сильным, что тов. Железняков в 9 часов умер. Умирая, раненый сказал: «Я чувствую, что умираю, но смерть не страшна, мне только больно, что к вам придет эта сволочь – белогвардейцы» В этот момент музыка заиграла под окном «Интернационал». Раненый сделал последнее усилие и крикнул: «Да здравствует революция! Да здравствует Советская социалистическая Россия!».

Вдова погибшего Е. Н. Винда вспоминала о последних словах А. Г. Железнякова несколько по-иному: «Я стояла в дверях купе, где лежал Анатолий; несколько врачей стояли возле него и собирались начать осмотр. Анатолий опять полубессознательно сказал что-то по адресу машиниста. Раздался третий звонок. В это время под окном послышалось пение «Интернационала». Это пела проходившая мимо воинская часть. Анатолий неожиданно приподнялся на локтях и, глядя невидящими глазами куда-то вдаль, хриплым голосом, но внятно произнес: «Да здравствует революция, да здравствует Советская социалистическая Россия! И упал на подушку».

Современный историк и биограф А. Г. Железнякова С. Ромадин пишет так: «Потом «выяснилось», что первые слова в последнем монологе героя: «Бронепоезд не сдавать!», что вполне может означать – его застрелили еще до начала прорыва бронепоезда через Верховцево. Другим нравилось рассказывать, что только на базе сознание вернулось к пламенному революционеру и то на миг. Но бесстрашный героический борец за счастье народа все же успел крикнуть: «Да здравствует революция!». Не знаю кому как, но эволюция анархиста-разбышаки, а, в принципе, хорошего парня, под воздействием мудрых товарищей-большевиков, в высоко сознательного борца за советскую социалистическую государственность – умиляет. Не то, что Нестор Иванович несмышленый – социализм без Советов и партий, не говоря уж о большевиках!»

Что касается бронепоезда «Имени Худякова», то он ненадолго пережил своего командира. Прикрывая очередной отход к армии, бронепоезд снова оказался в окружении. На этот раз вести его на прорыв было уже некому. Поэтому команда взорвала бронепоезд и вышла из окружения пешком. Впоследствии вышедшие из окружения вооружили импровизированный бронепоезд, назвав его «Имени Железнякова». Новый бронепоезд воевал в бригаде хорошо знавшего погибшего – Г. И. Котовского.

Но, как оказалось, со смертью А. Г. Железнякова все обстояло не так просто. По воспоминаниям Е. Н. Винды, по заключению фельдшера, который первым осматривал рану Железнякова, выстрел был произведен с короткой дистанции, а найдена пуля была револьверной. Это значило, что А. Г. Железнякова, возможно, убил кто-то из своих.

Из воспоминаний Н. Улановской: «Я приехала в Николаев, когда Железнякова уже убили, а Алеша (муж Н. Улановской. – В.Ш.) стал заместителем нового командира бронепоезда. Есть версия, что убили Железнякова большевики: к тому времени, когда он попал на юг, после Октября, у них были с ним счеты как с анархистом, его объявили вне закона. Но Железняков умел воевать, значит, мог принести пользу. Заместителем ему дали большевика, после гибели Железнякова он стал командиром, но бойцы его не любили. Железняков ему сказал перед смертью: «Если хочешь, чтобы все не развалилось, сделай Алешу своим заместителем». Есть основания считать, что этот большевик его и застрелил, смертельно ранил в спину во время боя. А Железняков умер, убежденный, что в него попала вражеская пуля».

Впрочем, прямо имя потенциального убийцы А. Г. Железнякова осторожная Н. Улановская так и не назвала. Однако известно, что после смерти А. Г. Железнякова команду бронепоезда возглавили матросы А. Романов и И. Просин. Впоследствии именно И. Просин и стал командиром бронепоезда «Имени Железнякова». Значит, если верить Н. Улановской, Железнякова убил именно И. Просин или же кто-то из двоих.

Анархист В. М. Волин в конце 30-х годов вспоминал: «Отправляясь из Петрограда на фронт, прощаясь со мной и зная, что, будучи анархистом, он (А. Г. Железняков. – В.Ш.) мог ожидать от большевиков всего, чего угодно, Железняков сказал мне буквально следующее: «Что бы ни произошло и что бы обо мне не говорили, знай, что я – анархист, что я буду сражаться как анархист, и, если такова моя судьба, умру как анархист». И он попросил меня, если не останется в живых, разоблачать ложь большевиков».

Современный историк и биограф А. Г. Железнякова С. Ромадин пишет: «Анализируя особенности устройства БПл и состав БЧ, осмелюсь предположить: выстрел Железнякову в спину был сделан прямо в БПл под грохот десятка одновременно работающих пулеметов и всецелой концентрации внимания экипажа на противнике, когда он начал подниматься в башню КНП или уже в ней находился. В последнем случае только половина торса располагается в башне, причем достаточно свободно, что бы стоящий рядом поднял револьвер и смог всадить пулю почти в упор выше нижнего среза цилиндра башни КНП. А там пусть разбираются, если захотят, куда во время отчаянного боя влетела пуля-дура в смотровую щель или в открытый люк. О том, что Железнякова убрали, многие догадывались сразу, но это просто не афишировали. Более того, имелся конкретный подозреваемый»…

Напомним, что А. Г. Железняков погиб 26 июля 1919 года. Незадолго до того в Харьковской ЧК было расстреляно сразу несколько махновских командиров-анархистов. А через несколько дней после гибели А. Г. Железнякова без суда был расстрелян его хороший товарищ – комбриг Приднепровской бригады, бывший гражданский матрос национал-коммунист А. С. Богунский. Еще через две недели при невыясненных до конца обстоятельствах погибли два других известных украинских комбрига – левые эсеры Т. В. Черняк и В. Н. Боженко и начдив левый эсер Н. А. Щорс. Можно вспомнить и странную смерть несколькими месяцами ранее комдива В. И. Киквидзе… Практически все матросы, включая П. Е. Дыбенко, Н. А. Ховрина и Малькова, были уверены, что заказчиком убийства А. Г. Железнякова являлись К. Е. Ворошилов и Н. И. Подвойский. Организатором же убийства многие считали тогда начальника Особого отдела 14-й армии, не называя при этом его имени.

Поэтому «Таинственную гибель» А. Г. Железнякова следует рассматривать не как отдельный факт, а в контексте тогдашней борьбы большевиков с идеологией анархизма и начавшимся открытым уничтожением ее сторонников, как попутчиков уже свое на дело революции отработавших. Говоря современным языком, А. Г. Железняков, как его друг В. И. Киквидзе, Н. А. Щорс и многие другие, были типичными «полевыми командирами» партизанско-анархистского толка. На первом этапе Гражданской войны они были на своем месте и в них очень нуждались. Но с переходом Красной армии на регулярную основу «полевые командиры» (атаманы) стали приносить больше вреда, чем пользы. А так как арестовывать и расстреливать их ввиду большой популярности было нельзя, поэтому излишне самостоятельных и своенравных «полевых командиров» начали убирать «шальными пулями». Такова закономерность любой гражданской войны. Именно так убирались, уже в наше время в Донбассе, многие «полевые командиры» первых ополченческих формирований 2014–2015 годов.

* * *

К удивлению руководителей советской власти, оказалось, что после окончания Гражданской войны посмертная популярность А. Г. Железнякова еще более возросла, чем была при его жизни. Образ бесстрашного и обаятельного героя-анархиста, который мог запросто разогнать Учредительное собрание России и совершать головокружительные побеги из тюрем, быть неуловимым подпольщиком и храбрым командиром бронепоезда, помнили не только ветераны Гражданской войны. Образ Железнякова стал символом целого поколения, образцом для подражания послевоенной комсомольской молодежи. Но допустить, чтобы комсомольцы брали пример в жизни с анархиста, пусть даже и погибшего за советскую власть, было нельзя. Поэтому А. Г. Железнякова начали задним числом срочно перекрашивать из закоренелого анархиста в идейного большевика. Советскую печать заполонили статьи, в которых легендарный матрос Железняк представал настоящим большевиком. К кампании по «посмертному обольшевичиванию» А. Г. Железнякова подключились и деятели партии. Так Ф. Ф. Раскольников, знавший А. Г. Железнякова по Балтийскому флоту, в своих воспоминаниях утверждал, что, «хотя Анатолий и был анархистом, он практически ничем не отличался от коммунистов-большевиков». То же писали о А. Г. Железнякове П. Е. Дыбенко, П. Д. Мальков, К. Е. Ворошилов и многие другие, включая заклятого врага Железнякова Н. И. Подвойского.

Чем дальше шло время, тем образ А. Г. Железнякова легендировался все больше и больше. В 1938 году вместо скромного надгробья был установлен монументальный памятник из черного мрамора. Надгробную надпись редактировал лично К. Е. Ворошилов: «Герой гражданской войны Анатолий Григорьевич Железняков (партизан Железняк)».

Исполняя социальный заказ, композитор М. И. Блантер написал песню «Матрос-партизан Железняк» на стихи М. С. Голодного. Песня быстро обрела популярность и стала поистине народной:

…Сказали ребята:

«Пробьемся штыками,

И десять гранат – не пустяк!»

Штыком и гранатой

Пробились ребята…

Остался в степи Железняк.

В степи под Херсоном

Высокие травы,

В степи под Херсоном – курган

Лежит под курганом,

Заросшим бурьяном,

Матрос Железняк – партизан…

Чем дальше, тем больше имя А. Г. Железнякова обрастало легендами, превращая матроса-анархиста в эпического героя. Память о А. Г. Железнякове с годами не только не потускнела, а, наоборот, приобрела поистине всенародный характер. Разумеется, что свою лепту в это внес и советский агитпром, но заставить любить и помнить по приказу невозможно. Железняков был кумиром всех, от уголовников до пионеров. На строительстве Волго-Донского канала именем Железнякова зеки назвали свой землеройный снаряд. Имя Железнякова носили многие колхозы и пионерские дружины.

В годы Великой Отечественной войны имя Железнякова снова было на слуху по всей стране. Народный герой снова был востребован народом. Имя Железнякова носили несколько партизанских отрядов и целая белорусская партизанская бригада. Советские партизаны считали, что самым близким им по духу является именно знаменитый матрос-партизан Железняк.

Из газеты «Красный Балтийский флот»: «Балтийцы! Бейте фашистов так же крепко и беспощадно, как бил всех врагов советской власти матрос Железняков!» В 1941–1945 годах на Дунае и в Азовском море сражался с врагом монитор «Железняков». Во время обороны Севастополя в 1941–1942 годах по просьбе матросов-черноморцев построенный на местном судоремонтном заводе бронепоезд назвали именем их любимого героя. Бронепоезд «Железняков» стал такой же легендой, как и человек, в честь которого он был назван. Паровоз и артиллерийская установка бронепоезда «Железняков» и сегодня стоят как памятник на привокзальной площади Севастополя. В годы Великой Отечественной войны в составе Черноморского флота весьма успешно воевал эскадренный миноносец «Железняков», который участвовал в обороне Одессы и Севастополя, высаживал десанты при проведении Керченско-Феодосийской и Новороссийской десантных операциях, освобождал Николаев и Севастополь, принимал участие при высадке десанта в портах Констанца, Варна и Бургас. За мужество и героизм в боях против немецко-фашистских войск эсминец «Железняков» был награжден орденом Боевого Красного Знамени. В послевоенное время в боевом строю Балтийского флота длительное время находился легкий крейсер «Железняков». В настоящее время в составе Черноморского флота России несет службу современный морской тральщик «Железняков».

Памятники матросу-анархисту А. Г. Железнякову и сегодня стоят на его малой родине в селе Федоскино Дмитровского района Московской области, в подмосковных городах Долгопрудном и Ногинске, в Кронштадте и Челябинске. Имя Железнякова носят бульвар в Москве, улицы в Санкт-Петербурге, Красноярске и других городах.

Глава седьмая

Матросы-атаманы

Среди матросов, для которых идейные соображения не играли никакой роли, зато была важна личная власть и жажда наживы, наиболее характерным представителем являлся матрос-безыдейник И. Т. Струк. Печально знаменитый диктатор «Чернобыльской округи» атаман И. Т. Струк происходил из крестьян Чернобыльского уезда, окончил земскую школу. В 1912 году был призван на Балтийский флот и после учебного отряда служил на императорской яхте «Штандарт», где здоровался за ручку с Николаем II и членами императорской семьи. В 1916 году, как грамотный, он добровольно поступил в юнкерскую школу. После ее окончания служил в береговых частях Балтийского флота. После Октябрьской революции И. Т. Струк уехал на Киевщину, где организовал отряд «вольного казачества». В ноябре 1918 года И. Т. Струк оказывается во главе большого повстанческого отряда, насчитывавшего около двух тысяч повстанцев, и борется против гетмана Скоропадского. Отряд Струка совершает налеты на Овруч и Чернобыль. Позже атаман Струк отказался подчиняться приказам Директории и был арестован Петлюрой за погромы и разбои… Обидевшись на Петлюру, И. Т. Струк в феврале 1919 года начал переговоры с командованием Красной армии о включении его отряда в состав советских войск. Переговоры заканчиваются успешно, и отряду И. Т. Струка присваивается наименование 20-й советский полк. Но «роман» с советской властью длился недолго, и уже в марте 1919 года И. Т. Струк выступил против большевиков. Образчиком политической мысли И. Т. Струка может считаться такое его заявление: «Мои принципы: я партизан и повстанец матери-Украины, и защитник ее от грабителей, жидов и кацапов. Уничтожу всех, кто хотя бы в душе им сочувствует!»

Захватив Чернобыль, Струк перевешал местных большевиков и объявил себя командующим Первой повстанческой армией, попутно проводя, по своему обыкновению, еврейские погромы в Чернобыльском и Радомышленском уездах. Пиком погромной волны на севере Киевщины стала середина апреля 1919 года. Очевидец чернобыльской трагедии 1919 года пишет: «Бандиты с голыми шашками носят тюки и драгоценности… каждого попадающегося молодого еврея принимают за коммуниста и убивают. Бандиты расхаживают по городу, грабят и ведут к реке… (где топили свои жертвы. – В.Ш.)».

Однако в чернобыльских лесах Струку было уже тесно, и в апреле 1919 года он решил замахнуться на советский Киев. Вообще обладание Киевом являлось главной мечтой И. Т. Струка. Крестьянский сын, в «царствовании на Киеве» он видел главный смысл своей жизни. В одну из ночей бандиты Струка просочились в предместья Киева. Но развить свое наступление на центр города струковцы не смогли, так как увлеклись грабежом евреев на Подоле и были выбиты из города.

Однако мечту овладеть Киевом Струк не оставил. И в сентябре 1919 года он снова появился в предместьях Киева. Но заскочив на Подол, банда Струка, как и в прошлый раз, начала грабить и громить евреев. И опять дальше этого дело не пошло. Поняв, что одному против Советов не удержаться, И. Т. Струк начал лихорадочно искать нового союзника. Вскоре он подписал договор о вхождении Первой повстанческой украинской армии, в которой к тому времени было полторы тысячи человек, в состав армии генерала А. И. Деникина. Вряд ли Деникин был в восторге от такого нового союзника, но на войне, как на войне… Согласно договоренности, И. Т. Струк был обязан держать общий фронт от Десны до Днепра, а также принимать участие в совместных наступательных операциях. Но по-настоящему воевать за белых Струк не собирался. В октябре 1919 года, воспользовавшись борьбой белых и красных за Киев, банда И. Т. Струка снова ворвалась в киевские предместья. Как всегда, струковцы, по традиции, первым делом бросились грабить Подол и Куреневку. Но на этот раз их поддержали белые части, и Киев был взят. Имеется информация, что за взятие Киева И. Т. Струк был награжден офицерским Георгиевским крестом 2-й степени и удостоен чина полковника. Это не соответствует истине. Дело в том, что в Добровольческой армии и Вооруженных силах Юга России этот орден не вручался. А. И. Деникин справедливо считал, что высокий и благородный статус награды не соответствует кровавым реалиям братоубийственной войны. Но даже если бы данным орденом и награждали, то все равно получить 2-ю степень ордена Святого Георгия, не имея двух низших степеней, И. Т. Струк тоже не мог. Кстати, за все годы Первой мировой войны 2-ю степень ордена Святого Георгия имели всего четыре человека – генералы Н. Н. Юденич, Н. И. Иванов, Н. В. Рузский и великий князь Николай Николаевич (младший). Эта степень ордена давалась исключительно генералам и только за выдающиеся победы. Ну, а И. Т. Струк, с его еврейскими погромами на Подоле, в эту плеяду явно не вписывался. Большое сомнение вызывает и его производство в полковники. Скорее всего, в данном случае перед нами легенда, сочиненная самим Струком. Кто мог помешать бывшему матросу нацепить себе на грудь георгиевскую звезду и полковничьи погоны на плечи! Повидав в свое время на императорской яхте множество усыпанных орденами генералов и адмиралов, Струку, возможно, уж очень хотелось быть похожим на них.

Зато струковцы получали от штаба белогвардейцев Киевского округа ежемесячную плату, однако сохранили за собой свое желто-блакитное знамя. Струк обязался держать общий фронт с белыми от Десны до Днепра, принимать участие в совместных наступательных операциях. Доподлинно известно и то, что А. И. Деникин, за участие И. Т. Струка во взятии Киева, закрыл глаза на все его предшествующие погромы и бесчинства. Более того, этим он негласно благословил струковцев на новые грабежи. Поэтому, едва Киев был очищен от красных, струковцы учинили в городе новый неслыханный грабеж. Более того, Струк начал практиковать систему заложников. Состоятельных евреев приводили к нему в штаб, и, если в назначенное время не предоставлялся выкуп, их тут же «пускали в расход».

Вот что писал современник событий В. Шульгин: «По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душераздирающий вопль. Это кричат евреи. Кричат от страха… В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся вооруженных людей со штыками, и, увидев их, огромные пятиэтажные и шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу… Целые улицы, охваченные смертельным страхом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь… Это подлинный, невероятный ужас, настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население».

Размеры и последствия киевского погрома в точности установить не удалось. Белогвардейская пресса называет цифры в 100–130 расстрелянных, убитых, погибших и умерших от ран. Еврейские источники говорят о «500 погибших и десятках изнасилованных».

В декабре 1919 года военное счастье изменило деникинцам и струковцам. Красная армия выбила их из Киева. Отступая вместе с белыми, 15 января 1920 года И. Т. Струк со своей бандой оказался в Одессе. Командующий белыми войсками в городе генерал Н. Н. Шиллинг, зная о повадках «союзника», запретил Струку самовольные реквизиции и погромы в Одессе. К этому времени банда Струка в Одессе насчитывала около трех тысяч человек.

В декабре 1919 года Красная армия со второй попытки захватила Киев. Отступая с белыми частями, И. Т. Струк оказался в Одессе. В феврале 1920 года, после эвакуации Одессы, Струк ушел со своим отрядом к румынской границе и укрывался некоторое время в плавнях Днестра. Договорившись с румынами, И. Т. Струк прошел по их территории, вывел отряд обратно на Украину и с боями вернулся в Чернобыльский уезд.

В мае 1920 года он оказал поддержку штурмующим Киев польским войскам Пилсудского, который при содействии Петлюры взял город. После поражения поляков в боях с РККА банда И. Т. Струка отступила к польской границе. На борьбу со струковцами на этот раз были брошены крупные силы красных, в том числе и Днепровская флотилия. Однако Струк, обойдя всех, опять прорвался в родной Чернобыль. Последний документированный еврейский погром был устроен там Струком в октябре 1922 года. При погроме погибло 80 евреев. Впрочем, к этому времени его банда сократилась до нескольких десятков человек. После этого И. Т. Струк бежал в Чехословакию, где безбедно жил до самой своей смерти в 1969 году. Следует признать, что судьба бывшего матроса и атамана И. Т. Струка была куда более счастливой, чем у большинства его подельников.

Атаман И. Т. Струк стал антигероем атаманщины, персонификацией предательства и жестокости, «кровавым демоном Полесья». Для еврейского населения этот малограмотный атаман из «медвежьего угла» был ужасен и страшен своей маниакальной кровожадностью и жаждой наживы. Пожалуй, ни один из украинских «неконтролируемых атаманов» не стремился уничтожать евреев так, как это делал Струк. А уж своих «хозяев» он менял постоянно: поляков и англичан, галичан и красных, белых и савинковцев.

* * *

Одним из повстанческих отрядов, состоявшим преимущественно из матросов, руководила знаменитая анархистка М. Г. Никифорова (атаманша Маруся, как звали ее в народе). В 1905 году стала анархисткой-террористкой. Неоднократно участвовала в терактах «безмотивников». Идеологи этой группы предлагали истреблять всех, у кого есть сбережения в банках, всех, кто носит дорогую одежду и обедает в ресторанах. Врагами свободы они объявляли не только капиталиста, но и рабочего, создающего его богатство и силу, интеллигенцию «как класс паразитов», а союзниками – уголовников «как разрушителей общества». В 1908 году М. Г. Никифорова была арестована и получила 20 лет каторги. Бежала из тюрьмы. Перебралась в США, оттуда в Европу. В Испании участвовала в терактах. Во Франции поступила ученицей в студию скульптура О. Родена. С началом мировой войны М. Г. Никифорова поступила в офицерскую школу в Париже. В 1917 году вернулась в Россию. В октябре 1917 года М. Г. Никифорова выступала перед революционными матросами в Кронштадте, призывая к «безмотивному» террору и к уничтожению государственных учреждений. Еще в период июльского кризиса 1917 года она с группой петроградских анархистов смогла поднять кронштадтских матросов на вооруженную демонстрацию в столице.

В конце 1917 года большевистские «красные» войска, которыми командовали М. Муравьев и В. А. Антонов-Овсеенко, развернули наступление на Украину, стремясь свергнуть Центральную раду. Левые Александровска решили помочь русским большевикам. 4–5 января 1918 года они подняли в Александровске восстание. Однако через два дня Александровск уже штурмовали казаки, рвавшиеся с фронта на Дон. Большевики, опасаясь, что казаки присоединятся к антисоветскому восстанию на Дону, решили не пропускать их вооруженные части на родину. Зимой – весной 1918 года М. Г. Никифорова во главе отряда Черной гвардии, основу которого составляли черноморские и балтийские матросы, советизировала юг Украины, где затем начала борьбу с германскими войсками. При этом ее отряд активно взаимодействовал с другими матросскими отрядами, особенно с отрядом матроса-анархиста А. В. Полупанова, который ей очень симпатизировал. Вместе с отрядами Н. И. Махно и матроса Н. Боборыкина М. Г. Никифорова отбила у казаков город Александровск. Участвовала в установлении советской власти в Крыму, в боях с отрядами крымских татар. Под ее руководством матросы вынесли резолюцию о поголовном истреблении буржуазии и перешли от слов к делу. Только в Севастополе и Феодосии было зверски убито более 500 человек. М. Г. Никифорова разграбила Ливадийский дворец и расстреляла несколько десятков офицеров. В Севастополе матросы атаманши Маруси освободили несколько матросов-анархистов, которые были арестованы за то, что с балкона гостиницы бросали бомбы в толпу. Впоследствии отряд Никифоровой, который постоянно пополнялся матросами-анархистами, довольно успешно воевал с германскими войсками на юге Украины.

М. Г. Никифорова являлась землячкой, предшественницей, а затем и сподвижницей Н. И. Махно. Ее взгляды, как и взгляды Н. И. Махно, отличал анархизм «не по убеждению, а по характеру».

Подчиненные Никифоровой в мемуарах советского периода выглядели примерно следующим образом: «По одежде, будто моряки с военных кораблей, но до того волосатые, что бескозырки с ленточками выглядели на их головах какими-то игрушечными. И уж что-то волчье было в их повадках и взглядах». Анархисты М. Г. Никифоровой были склонны пускать «красного петуха жидкам» и не против «всех девок перемять». Такое поведение отряда вызвало недовольство советских властей (в том числе «сознательных матросов» отряда И. Матвеева в Северной Таврии). Сама М. Г. Никифорова получила прозвище «черная тень Революции».

Вот описание поэтом М. Волошиным анархистки М. Г. Никифоровой: «По улице с бешеной скоростью мчится экипаж. Небрежно развалясь, сидит в нем молодая брюнетка в залихватски одетой набекрень кубанке, рядом, повиснув на подножке, плечистый парень в красных гусарских рейтузах. Брюнетка и ее телохранители увешаны оружием. Чего здесь только нет! Сабли, маузер в деревянной кобуре, ручные гранаты…»

Весьма наглядный пример действий и вида анархистов дают воспоминания одного из очевидцев событий весны 1918 года в Ростове-на-Дону:

«В эти дни горячка организации органов власти и в то же время появление анархистов. Маруся… Испанцы в длинных волосьях и в черных пелеринах… Из-за поясов торчат дула больших кольтов и, рукоятками кверху, в карманах бомбы. К этим налетным друзьям присоединились некоторые братишки в клешах с золотыми браслетами на руках, сжимавших чудодейственную «бутылочку»…

Братишки, сторонись! Клеш в цилиндре тащит за собой Максимку и устанавливает на углу Таганрогского.

– Наша взяла!

– Оцепили?

– Готово!

– Та-та-та-та…

– По Донскому областному исполкому!

– Готово!

– Крой их!»

Поведение матросского отряда М. Г. Никифоровой (прежде всего, его самостоятельность) вызвало недовольство советских властей. Особенно большую огласку получила устроенная ею бойня в Елизаветграде (более двухсот убитых и раненых горожан). Местного военного начальника, полковника Владимирова, Маруся сама застрелила за отказ выдать анархистам ключи от военных складов. Жители уездного Елизаветграда надолго запомнили «дружинников» Маруси, которые несколько дней терроризировали город, грабя и убивая «буржуев». Сама она, по показаниям очевидцев, грабила преимущественно кондитерские и магазины женского белья.

Из воспоминаний В. Чопа: «…след Маруси обнаруживается на юге в марте 1918 г. когда она, высадив из эшелона конный десант, появилась в пределах Южной Таврии. Любившую внешние эффекты Марусю можно было наблюдать верхом на белом коне, в каракулевой кубанке, с папиросой в зубах. Походный строй ее отряда был зрелищем впечатляющим. Кони под одетыми в матросскую или целиком кожаную одежду анархистами были подобраны в масть: ряд вороных, ряд гнедых, ряд белых и снова – вороные, гнедые, белые. За всадниками гармонисты на тачанках, крытых коврами и мехами. Вид подобного благополучия, основанного на постоянных реквизициях, возбуждал негодование, и, скорее всего, откровенную зависть у красногвардейцев, называвших увиденное «собачьей свадьбой» и, по-видимому, другими, более крепкими выражениями».

В апреле 1918 года М. Г. Никифорова была арестована в Таганроге. Марусю пытались судить за бесчинства по отношению к населению, но за нее заступились Н. И. Махно и черноморские матросы-анархисты во главе с А. В. Мокроусовым и А. В. Полупановым, а также командующий Украинским фронтом В. А. Антонов-Овсеенко, имевший в 1917 году тесные связи с революционными матросами. Суд признал М. Г. Никифорову невиновной и вернул ее отряду оружие. В мае 1918 года отряд Маруси наводил ужас на буржуазию Ростова-на-Дону и Новочеркасска, тревожа местных большевиков своей бесконтрольностью и жестокостью.

Летом 1918 года Марусин отряд воевал против белоказаков у Брянска и Саратова и с советскими войсками у Царицына и Воронежа. В Елизаветграде Маруся вошла в конфликт с местным Советом и при поддержке своего приятеля, матроса-анархиста А. В. Полупанова, приказала расстрелять Совет из орудий… Современники вспоминали о матросах М. Г. Никифоровой так: «С дамскими золотыми браслетами на руках и экзотических «испанцев» – анархистов в черных пелеринах, с длинными волосами, что пугали своим видом обитателей русских уездных городков».

В сентябре 1918 года Маруся была арестована и под конвоем вывезена в Москву. Местные чекисты не решились расстрелять на месте «героиню революции», лично знавшую В. И. Ленина еще по «парижскому сидению» в уютных кафе. В январе 1919 года Ревтрибунал Республики приговорил ее к… «лишению на шесть месяцев права занимать ответственные командные посты в РСФСР».

Тогда же за «особые заслуги» М. Г. Никифорова избирается в секретариат Всероссийской федерации анархистов-коммунистов. После этого М. Г. Никифорова вступила в резкую конфронтацию с большевиками вплоть до активного участия в создании террористической группы «Анархисты подполья», которая осуществила взрыв Московского комитета РКП(б) 25 сентября 1919 года.

Вскоре она снова возвращается на Украину, где восстанавливает свой отряд, сражается под Одессой против белых, в Харьковской и Екатеринославской губерниях против петлюровцев, захватывает Екатеринослав, занимается грабежами. В марте 1919 года со своим отрядом М. Г. Никифорова вступает в армию Махно. Официально занималась пропагандой и просвещением бойцов, контролировала медицинскую помощь, а неофициально командует конным партизанско-террористическим отрядом, состоявшим из преданных матросов-«черногвардейцев».

Разочаровавшись в Махно, тайно перебралась в Москву, где пыталась организовать покушение на В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, а также взорвать Кремль. Заговор провалился, часть анархистов была арестована и расстреляна. М. Г. Никифорова же бежала с мужем в Крым, где пыталась организовать убийство генерала А. И. Деникина, но была разоблачена белой контрразведкой и повешена в Севастопольской тюрьме. По мнению историка М. А. Елизарова, «судьба М. Г. Никифоровой в значительной степени отразила конфликт большевиков с матросами-анархистами – участниками Октябрьской революции.

* * *

Говоря об атаманах-матросах, следует вспомнить и матросскую банду под началом некого матроса Петра Сансо. Эта банда за две недели весны 1918 года собрала миллион с лишним рублей золотом «контрибуций» в Брянске, Унече и Клинцах, Матросы-анархисты (а, по существу, уже не анархисты, а обычные бандиты) занимались тем, что отобрали у населения золотые и серебряные вещи. Предложение отправиться на фронт матросы Сансо отклонили «по этическим соображениям», заявив, что они не могут убивать «бессознательного немецкого солдата» и… поехали в Москву прогуливать награбленное. О дальнейшей судьбе этого отряда и его атамана ничего неизвестно.

Большинство из бандитских матросских отрядов, подобных отряду П. Сансо, большевикам рано или поздно, но все же удавалось разоружать и расформировать. Остальные обычно уходили под руку более влиятельных атаманов, типа Махно, Струка или просто уничтожались.

Известным атаманом-безыдейником был и бывший черноморский матрос А. Келеберда. Никаких идейных принципов у него не было, просто грабил и убивал. Атаман А. Келеберда был менее удачлив, чем его коллега И. Т. Струк. Он был застрелен в пьяной драке своим соратником, неким матросом Дынькой. После смерти А. Келеберды банду возглавил еще один матрос Нагорный (Савченко), который вначале решил примкнуть к Петлюре, а потом по примеру Струка начал самостоятельно бандитствовать на Украине. Причем бандитствовал матрос Нагорный весьма долго – до 1923 года, пока не был захвачен в засаде чекистами и расстрелян.

Среди возникших в это время на Украине многочисленных крестьянских повстанческих «республик» (обычно объединяющих не более нескольких сел), так называемую «Дерманскую республику» возглавляли черноморские матросы-анархисты Деревенко и Галата, а так называемую «Летичевскую республику» – матрос-анархист Романенко. Любопытно, что некоторые бывшие матросы стали на Украине начальниками крупных петлюровских частей, в частности матросы Письменный и Грызло.

К началу 1922 года большевики сумели разгромить 80 % всех повстанческих отрядов. Весной 1922 года, после серии провалов подпольных повстанческих структур, чекистами были ликвидированы отряды ряда атаманов, в том числе и бывшего матроса-балтийца под кличкой Неукротимый.

Но, несмотря на изменения «общей тактики», часть атаманов продолжала из базовых районов совершать рейды в другие регионы. Голод в родных селах толкал атаманов направлять свои отряды в рейды «в чужие края за прокормом». К этому времени повстанческие, маневренные отряды передвигались на тачанках и конях. Такие группы имели шанс выжить только в степных районах. Так, под Елизаветградом до середины 1922 года действовала банда бывшего матроса по кличке Черный Ворон… А бывший матрос-анархист, взявший кличку в честь своего кумира А. Г. Железнякова – Железняк, с атаманом Завгородним летом 1922 года прошел совместным рейдом из Киевщины на Одесщину.

У повстанцев не осталось никаких надежд на победу, они были деморализованы арестами и военными неудачами. В 1921–1922 годах ЧК раскрыла и уничтожила последние базовые районы махновского и петлюровского повстанчества. Повстанцы, в том числе и еще остававшиеся в бандах матросы, массово расходились по домам. Отсутствие денег и оружия, ослабление эмиграционных повстанческих центров Савинкова, Петлюры, Махно были связаны с тем, что с лета 1922 года правительства Польши и Румынии отказались от широкой материальной и моральной поддержки атаманов.

К январю 1923 года повстанческое движение в СССР (кроме Северного Кавказа и Средней Азии, где матросов не было) было практически ликвидировано.

Одной из причин самоликвидации банд стал сильный голод, который привел к тому, что крестьяне не могли поддерживать бандитов продовольствием, фуражом, лошадьми (ситуацию не спасали даже открытые грабежи), обрекая их на расформирование или уход за границу. Матросы-атаманы и матросы-бандиты становились достоянием истории.

* * *

Одним из наиболее известных бандитских атаманов Гражданской войны на юге России был атаман Н. А. Григорьев (бывший штабс-капитан царской армии). В 1918 году Н. А. Григорьев являлся одним из организаторов повстанческой войны против австро-германских оккупантов и армии Украинской державы в Елизаветградском уезде Херсонской губернии (1918). В ноябре – декабре 1918 года поддержал антигетманское восстание Директории УНР, с начала декабря 1918 по январь 1919 года Григорьев являлся начальником Херсонской дивизии УНР, а затем перешёл на сторону Красной армии, где последовательно занимал должности командира 1-й Заднепровской бригады 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии, начдива 6-й Украинской советской дивизии. В мае 1919 года Н. А. Григорьев поднял мятеж против советской власти. Разумеется, что его мятеж не мог обойтись без матросов.

Григорьевское движение, включавшее 20 отрядов численностью 17 тысяч человек, было одним из самих массовых антибольшевистских на Украине.

Что касается политических взглядов Григорьева, то в первые месяцы 1919 года выше иных он ставил взгляды левых эсеров. Такая идеология обусловила широкое участие в этом движении матросов, хотя здесь сыграл свою роль и регион – бывшая операционная зона Черноморского флота. Примечательно, что в это время неофициальным гимном григорьевцев стало матросское «Яблочко»…

Безусловно, большую роль в массовости григорьевского мятежа сыграл его знаменитый Универсал, в котором Григорьев, объявляя себя советским и социалистом, призвал к борьбе с большевистской политикой комбедов и ЧК на Украине. Высшими целями он считал мировую революцию и борьбу с буржуазией, по поводу которой он высказывал намерение «утопить всю эту сволочь в крови».

Части Григорьева благодаря повстанцам легко брали весной 1918 года созревшие для советской власти города. Так, 8 марта 1918 года Григорьев взял первый город на Черноморском побережье – Херсон, а 15 марта второй крупный город – Николаев. После этого флотский фактор вместе с матросским экстремизмом стали в григорьевском движении весьма заметными. Так, взятию Николаева (где накануне действовало одновременно пять властей: городская дума, Совет рабочих депутатов, комиссар дирректории, совет депутатов германского гарнизона и французский комендант!) предшествовали договорённости местного Совета с находившимися в городе около 10 000 немцами о добровольной их эвакуации на кораблях Антанты. Григорьев же, идя на конфронтацию с Советом, слал немцам, по словам Антонова-Овсеенко, «нелепые» ультиматумы с угрозами, требуя немедленной эвакуации, присоединения к всемирной революции и т. п. Это только провоцировало немцев на сопротивление, срывало организованную передачу имущества, которое бросалось бесхозным, и т. п. В свою очередь, григорьевцев торопил сформированный после Херсона матросский анархический отряд, который решил во что бы то ни стало пробраться в город. Несмотря на всяческие препятствия Совета, боявшегося срыва договора с немцами и погромов, небольшая группа матросов сделала это (16 марта) и повела в городе дезорганизаторскую работу, освободив 200 уголовников. Вечером Совет, объявив город на военном положении, призвав рабочих к ружью, арестовал матросов и приготовился к отпору войск Григорьева. Но немцы к этому времени ушли, а с помощью прибывшего Скачко конфликт был урегулирован. При этом Григорьев продемонстрировал местному Совету стремление к «железной дисциплине», застрелив вожака-матроса в целях предотвращения погромов.

При этом Григорьев всячески стремился в Одессу, чувствуя там богатую добычу и отдых для своих потрепанных отрядов. В составе войск Григорьева, бравших Одессу, был отряд моряков при одном орудии и отдельные партизанские «морские сотни». Кроме того, во взятии Одессы участвовал неподчинённый Григорьеву крупный матросский отряд Карамышева, численностью 1–1,5 тысячи человек. Всего же матросов, скопившихся в районе Николаева, было несколько тысяч, и они составляли большинство в григорьевских войсках, бравших Одессу. Именно матросы первыми и ворвались в Одессу 6 апреля, не обращая внимания на все договоренности об эвакуации с французским командованием. В радиограмме из Одессы от 7 апреля 1919 года о захвате города, опубликованной в газетах, сообщалось: «После неимоверных усилий и жертв таврических матросов – французы, греки, румыны, тюркесы, добровольцы и прочие наши враги разбиты под Одессой трижды наголову, в страшной панике бежали, оставили колоссальные трофеи, которые не поддаются учету». После столь легкого взятия Одессы и производства Григорьева в комдивы, с представлением его к ордену Красного Знамени Антонов-Овсеенко, дал «левое» предписание Одесской группе войск (командующим ее был назначен Н. А. Худяков) готовиться для энергичного наступления на Румынию. Идти походом на Румынию должен был и Григорьев. Однако он, несмотря на все запреты, с богатыми трофеями мануфактуры двинулся на отдых в район своей «столицы» Александрии. Матросы же из его отрядов остались в основном в Одессе, где влились в местную особую анархо-бандитскую матросскую среду, которая и определяла реальную власть в городе.

В Одессе, до занятия ее красными в 1918 году, шли чуть ли не вооружённые бои между белыми и анархо-бандитским элементом города. Большую роль здесь играли антисемитизм добровольцев и еврейское происхождение главы одесских урок Мишки Япончика (М. Винницкого) и его «подопечных». Важной особенностью Винницкого было его стремление оформить бандитизм под революционную деятельность, прежде всего под анархистскую. Это обеспечило поддержку большевиков, анархистов и других революционеров, в том числе, безусловно, матросов, помогло стать уголовным «королем» Одессы. В частности, в подпольной деятельности в Одессе Винницкий много контактировал с анархистами Г. И. Котовским и матросом А. Г. Железняковым. С матросами, в период их наибольшей революционной власти в городе (особенно в начале 1918 года), у М. Винницкого были конфликты, но затем сферы влияния были поделены. Представляется, что за матросами осталась инициатива в политических выступлениях, район порта, матросы Антанты и др. Такая обстановка оказалась притягательной для матросов-леваков. Е. А. Щаденко (член РВС Украинского фронта) характеризовал создавшуюся в Одессе ситуацию следующим образом: «Экипажи и команды, затопленных в 1918 г. кораблей Черноморского флота, портовые и фартовые ребята, основательно разложившиеся, приняли порядки в частях Григорьева за нормальный порядок в частях Красной армии и, беря с нее пример, стали формировать свои новые батальоны из деклассированной матросни, анархически настроенных элементов и даже из уголовных». С анархо-матросами (главным образом местными) и с Винницким был связан анархиствующий комендант города В. М. Домбровский (вскоре расстрелянный).

Что касается приезжих матросов, то они, в отличие от местных, стали концентрироваться вокруг ЧК и ее начальника матроса Ф. Фомина. О матросах-чекистах в буржуазных кругах ходили самые дикие слухи. Бунин в своих «Окаянных днях» писал о них: «Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребёнком. Она молила, чтобы ее пощадили ради ребёнка, но матросы крикнули: «Не беспокойся, дадим и ему маслинку!» – и застрелили его. Для потехи выгоняют заключённых во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи». Деятельность Одесской ЧК, как выше было сказано, не отличалась от других украинских по отношению к буржуазным «контрреволюционерам», а многих – была либеральнее. Бунин отражал общее настроение «старой аристократии», не любившей матросов как новую «красную аристократию». Примерно в целом он их характеризовал следующим образом: «Матросов стало в городе больше и вида они нового, раструбы их штанов чудовищные. Вообще очень страшно по улицам ходить».

ЧК в Одессе (во многом под давлением многочисленной эскадры Антанты, оставшейся на рейде) основные усилия прилагала к борьбе с анархо-уголовным миром. Причем матросы в данном случае не пошли ни на матросскую междоусобицу, ни на примирение «друзей-противников», а несколько абстрагировались от этой борьбы. Интересы мировой революции все-таки они ставили выше и учитывали настроения матросов французских кораблей. Например, А. Г. Железняков создавал «международный союз революционной пропаганды в войсках и морях Антанты». При этом, имея сильные связи в уголовном и чекистском мире, матросы быстро стали местной «красной аристократией», независимыми и авторитетными лицами в городе. Только они могли себе позволить созыв благотворительного концерта в пользу сирот матросов, погибших за революцию, порядок для которого на вечерних улицах Одессы не подрывал, а гарантировал М. Винницкий. В данном случае он и его уголовная братва на примере «дисциплинированных грабежей» (в соответствии с окончанием по времени действия договоренностей с матросами) довели до высшей точки демонстрацию единства «левой» анархии и «левой» дисциплины.

Выступление Н. А. Григорьева весной 1919 года против советской власти значительно переформировало соотношение сил в матросской массе в Одессе. «Революционная альтернатива» Григорьева, лозунги, выдвинутые им в Универсале, были близки значительной части матросов. Следует отметить, что в повстанческой армии Григорьева многие командные должности (младших атаманов) занимали именно матросы. Сформированный в Одессе против Григорьева матросский батальон численностью в 400 человек, высадившийся на фронте в Шестаковке (в районе Елизаветграда), сразу же перешел на его сторону (вместе с отрядом матроса-анархиста Попова). Но во второй раз Григорьев в 1919 году Одессу не взял. Свой главный удар он направлял на Киев, а со стороны Одессы только прикрывался. Определенную роль в данном случае сыграл и антисемитизм Григорьева, с которым Одесса с большим процентом еврейского населения была знакома и ранее, а теперь увидела «на практике» в виде кровавого погрома в Елизаветграде (где погибло около трех тысяч евреев) и других местах. Причем, как писал Е. А. Щаденко, «одной из главных причин перелома настроений красноармейских масс (3-й армии Худякова на Одесском фронте. – В.Ш.) и спасения Одессы от бандитов» явился сбор в Одессе большого количества обмундирования для фронта. Этот сбор, реквизиция вещей у буржуазии, был произведен путем так называемого «мирного восстания», чтобы в противном случае это не сделал путем погромов Григорьев. Вероятно, здесь не обошлось и без значительной роли уголовной еврейской братвы Винницкого. Одесские матросы, перешедшие на сторону Григорьева, были разбиты в основном в Елизаветграде и беспощадно расстреливались, считаясь при этом «липовыми матросами», в отличие от «настоящих», оставшихся верными большевикам, в частности матросской команды бронепоезда «Республиканец».

В результате выступления Н. А. Григорьева уголовники М. Винницкого (Мишки Япончика) отдалились от анархо-бандитской части матросов и значительно приблизились к чекистской. Сам Винницкий записался добровольцем в 1-ю Заднепровскую дивизию к балтийскому матросу П. Е. Дыбенко, но по дороге красноармейцы, знавшие его, избрали М. Винницкого своим командиром… В начале июля М. Винницкий явился в одесское ЧК и предложил создать регулярный отряд из местных уголовников. Дальше произошло ожидаемое. На фронте основная масса уголовников разбежалась, а М. Винницкий был убит чекистами.

Следует сказать, что в желании М. Винницкого «повоевать за революцию» имел место матросский фактор. Дело в том, что его стыдили примером революционных матросов, отправившихся на фронт. Отметим, что даже у анархо-бандитствующих матросов имелась необходимость подтвердить свою верность революции, иначе их бы просто не считали «настоящими революционными матросами». Прежде всего, это касалось, разумеется, идейных анархистов во главе с А. Г. Железняковым, который выступил на фронт против Григорьева. Е. А. Щаденко писал об этом: «Из большого количества околачивавшихся в Одессе матросов «шпаны и липы», как выражался Железняк, он сумел впоследствии сформировать только одну команду для бронепоезда «имени Худякова», командуя которым впоследствии и погиб геройски». Значительная часть другой «шпаны и липы» вошла в полк матроса Стародуба, с которым произошло то же, что и с полком М. Винницкого. Часть матросов полка Стародуба, как и уголовники, разбежались, другие же вступили в ряды бригады Г. И. Котовского.

Что же касается поднявшего весной 1919 года мятеж атамана Н. А. Григорьева, то в июне он объединился с другим анархистом – Н. И. Махно. Однако между двумя атаманами сразу же возникли острые противоречия. Это было связано и с неодобрением Махно антисемитизма и погромов, и с социально-политической ориентацией лидеров: Григорьев был благосклонен к зажиточным крестьянам и завёл сношения с генералом А. И. Деникиным. 27 июля 1919 года в помещении сельского Совета села Сентово Григорьев был застрелен махновцами, обвинившими его в сношениях с Деникиным и еврейских погромах. Бывшие в рядах его мятежного воинства матросы вполне безболезненно перешли под знамена батьки Махно или вернулись в ряды Красной армии. Тогда это делалось легко и быстро.

В целом же и в 1918 и в 1920 годах без матросов не обходилась каждая сколько-нибудь себя уважающая банда, как, впрочем, и любое повстанческое движение. Поэтому в том, что среди матросов было немало тех, кто выдвинулся в этих многочисленных партизанских и бандитских формированиях на руководящие должности, то есть стали атаманами различного уровня и различной окраски, не было ничего удивительного. История гражданской войны в России распорядилась так, что матросы-атаманы стали ее такой же неотъемлемой частью, как матросы-большевики и матросы-анархисты. Впрочем, четкую грань между этими категориями порой провести было весьма и весьма непросто… Следует отметить и то, что к концу 1920 года в Кронштадт стали возвращаться не только матросы-большевики, но куда более многочисленные матросы-анархисты и весьма амбициозные матросы, познавшие неограниченную власть атаманства. Все они слишком многое повидали и прошли, чтобы верить каким-нибудь ораторам, как верили в далеком 1917 году. Вернувшись в Кронштадт, они не только желали радикальных перемен, но и были не прочь самим этих перемен добиться так, как они привыкли – маузером и бомбой.

Глава восьмая

Матросские мятежи 1919 года

Из всех антисоветских выступлений на флоте в период Гражданской войны особняком стоит мятеж в главных фортах Кронштадта – Красная Горка, Серая Лошадь и Обручев в июне 1919 года. В советское время писали, что мятеж в фортах был тесно связан со «шпионской кадетской» организацией «Национальный центр». На самом деле, разумеется, все было намного сложнее.

В мае с территории Эстонии перешёл в наступление на Петроград белогвардейский Северный корпус. Корпусу удалось оттеснить морально слабые части 7-й армии красных до линии Копорский залив – Гатчина. Система береговых фортов южного берега Финского залива, в которую входили форты Красная Горка, Обручев и батарея Серая Лошадь, оказалась к началу июня в прифронтовой полосе. В Финском заливе находилась эскадра английских крейсеров, направленная туда после поражения Германии в мировой войне.

В Петрограде к этому времени начался голод. Одновременно по всему северо-западному региону начались восстания недовольных продразвёрсткой и мобилизацией в Красную армию крестьян. Ряд командиров Красной армии к этому времени состоял в различных тайных контрреволюционных организациях. Состояние частей 7-й армии к июню 1919 года из-за перебоев со снабжением, военных неудач на фронте, слабой политической работы и измен командиров стало критическим. Обычным явлением стало дезертирство. Нередко на сторону белых переходили целые полки. Так, 12 июня на сторону белых перешли 1-й и 2-й Кронштадтские и 105-й стрелковые полки, оборонявшие подступы к форту Красная Горка. На этом фоне резко усиливалась антибольшевистская эсеровская пропаганда.

Восстание в форте было тщательно подготовлено. Так, 24 мая комиссар Кронштадтской военно-морской базы Н. М. Лудри докладывал: «Крепость может на форт положиться как на вполне надёжную опору… Признаков, наталкивающих на подозрение к измене, не наблюдалось нигде». Ему вторили комиссары 7-й армии: «Особенно сознательна дисциплина артиллеристов на Красной горке».

В фортах действительно служил ряд бывших офицеров, настроенных яро антисоветски. Но это была только вершина айсберга. Активность бывших офицеров опиралась на их взаимопонимание в разочаровавшихся в большевиках матросах. Позднее историки будут рассказывать о том, что нехорошие офицеры распропагандировали хороших матросов. Это полная ерунда! Попробовали бы эти же офицеры распропагандировать этих же матросов в 1917 году! Их бы через три минуты подняли на штыки. Но в 1919 году политическая ситуация изменилась, и большевики уже и близко не пользовались такой популярностью и доверием у матросов, как в преддверии Октября. Если кому матросы из гарнизонов кронштадтских фортов еще в и верили, так это только левым эсерам. Именно матросы-эсеры (а также анархисты, ну куда без них!) и стали опорой заговорщиков.

Мятеж в форте возглавил его комендант бывший поручик Н. М. Неклюдов. В подготовке мятежа участвовали как бывшие офицеры Куприянов, Лащилин, Делль, так и матросы-эсеры, и даже матрос-большевик Урбанис.

Форт Красная Горка имел 10 двенадцатидюймовых орудий.

11 июня защищавшие непосредственные подступы к форту 1-й и 2-й Кронштадтские крепостные полки (укомплектованные матросами), перебив коммунистов, перешли на сторону белых.

Во главе мятежа двух полков встали начальник сухопутной обороны Кронштадтского укрепрайона Делль и начальник левого боевого участка П. Кокоулин. Самое удивительное, что офицерам с фортов удалось абсолютно спокойно разоружить 1-й экспедиционный отряд моряков. Единственным, кто оказал противодействие, был комиссар отряда. 19 июня 1919 года он доложил о попытке П. Кокоулина арестовать одиннадцать коммунистов отряда. Заметим, что П. Кокоулин пользовался авторитетом у матросов, так как в декабре 1918 года командовал батальоном печально известного 1-го Морского Кронштадтского полка.

На замену перешедших на сторону противника полков красное командование начало спешно направлять к форту более надежные части, в том числе и «коммунистический отряд», наспех собранный из рабочих в 250 человек, во главе с комиссаром И. В. Юклявским.

Но Н. М. Неклюдов опередил. Он выступил перед пулеметной командой, призвав матросов переходить на сторону белых и арестовать всех коммунистов форта. И матросы его поддержали.

Комендант Н. М. Неклюдов и левые эсеры (что признавалось в 20-е годы и замалчивалось потом) действительно сыграли решающую роль в мятеже, но не из-за тесной связи с «правыми» белогвардейцами и военспецами, а, прежде всего, из-за тесной связи с левыми матросами. Подчиненные Н. М. Неклюдову офицеры появились в качестве участников мятежа только под утро, после того, как он ночью в течение получаса «договорился» с рядовыми. Настроение офицеров, например их сомнения о форме будущего правления, Н. М. Неклюдов склонен был почти не брать в расчет. Среди ближайших помощников Н. М. Неклюдова был левые эсеры: бывший секретарь исполкома Кронштадтского Совета, командир сводного отряда кронштадтцев в Октябрьскую революцию матрос Л. К. Гримм, а также главный коммунист Красной Горки, «председатель ЦК Коллектива форта» матрос С. Урбан. Многие рядовые матросы и красноармейцы во время мятежа называли себя левыми эсерами и считали, что они действуют, как было постановлено их ЦК. Доподлинно известно, что часть коммунистов и сочувствующих сами повлияли на участие двух батарей в мятеже. Да, они были коммунистами, но они были и матросами, и последнее в 1919 году значило гораздо больше, чем первое.

В 3 часа 13 июня отряд коммунистов прибыл в форт. Почти сразу отряд был разоружен и арестован пулемётной командой форта. Также немедленно были арестованы все коммунисты и комиссары – всего их набралось 357 человек. При этом никто сопротивления не оказал.

Утром, в 7 часов утра, Н. М. Неклюдов был неверно информирован о том, что на сторону восставших перешли гарнизоны Кронштадта и близлежащие форты – Обручев, Риф, Тотлебен, Константин, а также весь Балтийский флот. Эта же дезинформация, которая всё же была на руку мятежникам, распространилась по всему форту. Гарнизон форта был собран на плацу, и комендант объявил о мятеже. Форт перешёл в руки восставших без сопротивления.

Около 8 часов утра 13 июня 1919 года за подписью Н. М. Неклюдова из Красной Горки были посланы две радиотелеграммы. Первая – в Биоркэ командующему английским флотом: «Красная Горка в вашем распоряжении» и вторая – гарнизону Кронштадта: «Присоединитесь к нам, иначе Кронштадт будет уничтожен».

В 15 часов 13 июня мятежники Красной Горки предъявили ультиматум Кронштадту сдаться через 15 минут. При этом мятежники объявили и свой лозунг – «Довольно братской крови!»

Военно-морской историк М. А. Елизаров пишет: «После начала выступления Красной Горки в начавшемся бое между нею и Кронштадтом просматривалось большое влияние морального фактора, во многом обусловленного рамками «зеленой» идеологии («довольно братской крови» и т. п.). Военные факторы (соотношение сил, калибр орудий и т. п.) были определяющими для военспецов и большевистского начальства (а в последующем и для советских и эмигрантских историков). Приоритет морального фактора виден, например, как в захвате «мятежниками» Красной Горки, который был осуществлён бескровно, так и в оставлении потом ими форта, даже не выведя из строя орудия. Для личного состава важным было: кто первый предъявил ультиматум, кто первый выстрелил (на несколько минут раньше линкоров стрелять начала Красная Горка), кто посмел задеть «гражданских», кто расстреливает пленных и т. п. Кронштадт и линкоры отчасти потому успешно и громили мятежный форт, а он им слабо отвечал, что получили моральный перевес из-за обнаружившейся несостоятельности «зелёной идеологии». Англичане и белые не ответили форту взаимностью, не оказали ему немедленную помощь. Форт выступил под флагом «довольно братской крови», а сам первый открыл огонь по Кронштадту, самоуверенно пытаясь его подтолкнуть на выступление. Перед стрельбой утром 13 июня форт дал соответствующую телеграмму гарнизону Кронштадта: «Присоединяйтесь к нам, иначе Кронштадт будет уничтожен». Содержащаяся в телеграмме угроза быть может, была самой роковой ошибкой мятежников. Она не только противоречила «братской крови», но и унижала Кронштадт и линкоры, для которых немыслимо вообще быть на вторых ролях в революции. На шапкозакидательство телеграммы, очевидно, повлияли такие факторы, как: быстрый успех сил, выступавших за смену власти на форту, закончивший их длительное напряжение; уверенность в быстром приходе на помощь 23 английских кораблей, находящихся в Финском заливе, и др. При этом на линкорах, видимо, были сначала немалые колебания. Во всяком случае, среди морских офицеров-белоэмигрантов бытовало мнение, что линкор «Андрей Первозванный» пытался перейти подобно «Китобою» на их сторону, но «Петропавловск» угрозой своих орудий заставил его вернуться обратно. В свою очередь, «Петропавловск» вяло начинал стрельбу с места стоянки с большими недолётами и только после решительного вмешательства комиссаров он вышел из гавани и стал эффективно действовать. Англичане вовсе не так жаждали свержения большевиков, как это казалось мятежникам из советских газет. Англичане были не равнодушны к российским кораблям. Они стремились уничтожить корабли, не делая большой разницы, на чью сторону они встанут: красных или белых. Что касается белых, то они проявили явное нежелание иметь своими союзниками красных матросов. В ходе переворота на Красной Горке белые долго не верили в него, даже после того как со стороны Кронштадта по форту был открыт огонь. Небольшая группа их появилась на форту только через сутки. Особенно противился находившийся неподалеку Ингерманландский полк, который даже расстреливал перебежчиков с форта, за что белое командование хотело его разоружить, но воспротивились эстонцы. Похоже вели себя белые части, формировавшиеся в Гельсингфорсе. Офицеры там, очевидно, хорошо помнили февральско-мартовские самосуды 1917 года и кронштадтцев, особо отличившихся тогда в офицерской крови. Находившийся в Гельсингфорсе лидер белого движения на Северо-Западе России Н. Н. Юденич не интересовался планом овладения Кронштадтом. Примечательно и то, что после обратного захвата красными форта Н. М. Неклюдов, оказавшись у белых, хотя и был назначен на должность начальника оперативного отдела пехотной дивизии, но не только не был награждён за восстание Красной Горки (успех которого он еще с большим трудом оспаривал у белых в печати), а подвергался судебному преследованию за участие на службе у красных. Не нравилось, видимо, белым и то, что Н. М. Неклюдов, по воспоминаниям ветеранов, во время мятежа не расстрелял ни одного комиссара и коммуниста».

По истечении установленного срока ультиматума мятежный форт открыл огонь по Кронштадту. Один снаряд упал в гавани около «Зарницы», один в Порту и несколько снарядов на рейде, где стоял линкор «Андрей Первозванный». Серьезных повреждений не было. Несмотря на это, в Петрограде и в гарнизоне Кронштадта началась паника. Следует отметить неравные условия стрельбы: батареям из 305-мм морских орудий и одной 254-мм крепостной батарее форта противостояли 12 двенадцатидюймовых орудий «Петропавловска» и 4 двенадцатидюймовых орудийя «Андрея Первозванного». К тому же для корректировки огня из форта нужно было поднимать привязной аэростат. Отметим и то, что огонь мятежников был не прицельным, а лишь беспокоящим. Впрочем, в результате обстрела Кронштадта Красной Горкой пострадали мирные жители. В Морском госпитале и городской больнице оказалось 6 убитых и 13 раненых.

В ответ из гавани Кронштадта открыл огонь линкор «Петропавловск». Однако огонь с него оказался недействительным, снаряды не долетали из-за малого угла обстрела, кроме того, не все башни могли действовать. Поэтому ему было приказано выйти на внешний рейд и обстреливать Красную Горку оттуда.

По воспоминаниям Н. М. Неклюдова, матросы Кронштадта «стали было уже колебаться и, кто знает, достаточно, может быть, было ещё нескольких выстрелов, чтобы и Кронштадт выкинул знамя восстания». Впрочем, никакой другой информации о массовой готовности кронштадтских матросов перейти на сторону мятежников нет. Скорее всего, воспоминания Н. М. Неклюдова не совсем объективны, хотя антибольшевистские настроения среди матросов в Кронштадте во время мятежа были – пример тому хотя бы тот же линкор «Андрей Первозванный».

Днем 13 июня к Красной Горке присоединились форты Обручев и Серая Лошадь. Тогда же, при полном попустительстве команды, на сторону восставших перешел тральщик «Китобой» (переоборудованный в сторожевой корабль) под командой мичмана В. И. Сперанского, который в тот день нёс дежурство у батареи. Корабль был вооружен двумя 75-мм орудиями. При переходе на сторону восставших «Китобой» был вначале обстрелян артиллерией форта и батареи, а затем, после того как он спустил красный флаг и поднял Андреевский, был уже обстрелян сторожевым кораблём «Якорь» своего дивизиона. В результате «Китобой» получил всего одну небольшую пробоину на палубе. На следующий день «Китобой» ушёл к форту Красная Горка, а оттуда был направлен с сообщением о восстании навстречу британской эскадре.

Все другие форты, части и корабли Балтийского флота остались верными советскому правительству.

* * *

Для противодействия пришедшей в Балтийское море английской эскадре еще 20 января 1919 года был официально сформирован Действующий отряд Балтийского флота (ДОТ). В него вошли линкоры «Андрей Первозванный» и «Петропавловск», крейсер «Олег», 6 эсминцев, 2 минных заградителя, 2 дивизиона тральщиков, дивизион сторожевых кораблей и несколько подводных лодок. Фактически к маю 1919 года из-за трудностей со снабжением и задержек с ремонтом боеспособными были только «Петропавловск», эсминец «Гавриил», минный заградитель «Нарова» и 4 тральщика.

13 июня вечером корабли Балтийского флота вышли в море и начали интенсивный обстрел форта и прилегающих позиций, продолжавшийся в течение 14 и 15 июня. Корабли маневрировали в секторе, не простреливаемом всеми крупнокалиберными орудиями форта.

По инициативе И. В. Сталина, имевшего особые полномочия по оказанию помощи в организации обороны Петрограда, Реввоенсовет Балтийского флота обратился с воззванием «К матросам Красной Балтики». Была объявлена запись желающих добровольно вступать в сухопутные морские отряды, начавшиеся формироваться для действий против мятежников Красной Горки. Матросов, желающих записаться в эти отряды, оказалось в несколько раз больше установленной нормы. В Кронштадте и Петрограде в течение двух суток были сформированы три экспедиционных отряда матросов: первый – в 500 человек, второй – в 800 человек и третий – свыше 800 человек. Эти отряды были срочно брошены против мятежного форта. Они вместе с двумя полками 7-й армии образовали береговую группу, на которую легла вся тяжесть борьбы по ликвидации мятежа на Красной Горке с суши. Частям береговой группы были приданы бронепоезд, броневик, батарея тяжелых орудий. Отряды матросов и два полка 7-й армии с приданными бронепоездом и броневиками должны были атаковать форт с суши. В подавлении восстания была задействована и авиация – гидропланы бомбили форт и совершали разведывательные вылеты.

13 июня Реввоенсовет Балтийского флота дважды предъявлял ультиматум гарнизону Красной Горки о немедленной сдаче без сопротивления, но мятежники ответили новым обстрелом Кронштадта и судов. В одном из ультиматумов говорилось: «На ответ дается два часа, после чего наши товарищи матросы возьмут атакой Красную Горку, а суда откроют беспощадный огонь. Горе вам тогда. Загладьте свою вину пока не поздно».

На второй день (14 июня) в результате артиллерийской дуэли были сожжены двадцать хозяйственных построек форта, поэтому мятежники перебрались в бетонные погреба. Была уничтожена хлебопекарня и перебита водопроводная труба, восставшие остались без воды. Аэропланы сбрасывали на Красную Горку воззвания Комитета обороны и мешали корректировке стрельбы с аэростата.

Вечером 14 июня И. В. Сталин вызвал в штаб береговой группы, расположившейся в Ораниенбауме, представителей морского и сухопутного командования, командиров и комиссаров отрядов, полков, батарей и бронепоезда и провел с ними совещание, на котором он подробно изложил план захвата Красной Горки. На совещании присутствовали командир бронепоезда № 52 матрос Громов, командир 1-го отряда моряков матрос Восков, командир 2-го отряда моряков матрос Алексеев, комиссар 3-го Кронштадтского экспедиционного отряда матрос Краснов.

В 20 часов 40 минут 13 июня 1919 года линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный» вышли на позицию и начали обстрел Красной Горки.

Форт отстреливался в течение двух дней из 12-дюймовых орудий по маневрирующим кораблям и по наступающим сухопутным частям, но эффективность огня была низкой. Из-за отказа команды артиллерийский огонь вели только офицеры. Пока офицеры вели бой, матросы начали мародерничать на складах форта. Н. М. Неклюдов пресекал мародерство расстрелами. К вечеру 15 июня Красная Горка перестала отвечать на обстрел.

Около 11 часов утра 15 июня береговая группа матросов, состоявшая из трех экспедиционных отрядов, совместно с 4-м стрелковым полком, поддержанная бронепоездом и артиллерийским огнем, перешла в наступление на форт Красная Горка и заняла с боем села Большие и Малые Борки, Лангелево, Малое Коновалово и продвигалась в Ригголово. Около часа батарея Риф удачно обстреливала район Таменгонт, где находился противник. Вскоре ударом 1-го экспедиционного отряда матросов мятежники были выбиты из села Таменгонта. Одновременно эсминец «Гайдамак» обстрелял форт с моря. Наступление красных развивалось успешно. Наступлением руководил И. В. Сталин. В 15 часов «Петропавловск» снова открыл огонь по Красной Горке, и после третьего залпа снаряды начали ложиться на территории форта. Около 4 часов произошло два сильных взрыва, и в форту начался большой пожар. Ответный огонь Красной Горки по «Петропавловску» был безрезультатен: снаряды давали перелет и ложились главным образом в гавани (район пассажирской пристани). Около 5 часов вышедшим в море крейсером «Олег» был начат обстрел мятежного форта, в результате чего там возник новый пожар. В селении Лебяжьем от обстрела эсминцев произошел взрыв. Эскадрилья гидропланов в ночь на 15 июня произвела налет на Красную Горку и сбросила 14 двухпудовых бомб. К 17 часам 15 июня деморализованный гарнизон форта Красная Горка перестал отвечать на огонь наших кораблей.

В 16 часов батарея Серая Лошадь открыла огонь по нашим наступавшим частям. Эта батарея была немедленно обстреляна с линкора «Петропавловск» и крейсера «Олег».

На подступах форта Красная Горка завязалась упорная рукопашная схватка с мятежниками.

Один из участников боев за овладение фортом впоследствии рассказывал: «При подходе поезда к станции Большие Ижоры мы подверглись обстрелу из 12-дюймовых орудий противника. Все выскочили из вагонов и рассыпались в цепь. Земля дрожала от разрыва снарядов, поднимавших на воздух деревья и разбрасывавших щебень с железнодорожного полотна на десятки сажен. Под этим огнем отряд моряков и рабочих Петрограда повел наступление на деревню Большие Борки, в которой был сосредоточен главный опорный пункт противника, оборонявшего Красную Горку. Впереди шел броневой поезд т. Громова, стрелявший по укрепленным позициям неприятеля. После нескольких часов ружейного, пулеметного и артиллерийского боя, штурмовым натиском моряков противник был сбит с укрепленных позиций и принужден был покинуть деревню.

Так и не получив никакой поддержки извне, восставшие к вечеру 15 июня оставили форт, предварительно расстреляв 14 коммунистов и чекистов форта, в том числе председателя Кронштадтского Совета матроса-анархиста Мартынова, участника революции 1905 года. Однако 50 арестованным коммунистам удалось сбежать. Скорее всего, их никто и не преследовал. Один из сбежавших матросов-коммунистов позднее вспоминал: «Следовать по сухопутью было нельзя. Пришлось взять первую попавшуюся на берегу шлюпку и держать курс на Кронштадт… 15-го на море вечером поднялся большой шторм. Тогда я решил отплыть на середину залива и привязаться к вехе, чтобы не попасть на другую сторону к белым (к форту Ино). Я был без сознания, когда проходившее мимо в дозор наше сторожевое судна приняло меня на борт».

К 23 часам в форт вошли матросский бронепоезд, красноармейские и матросские части. Ночью в укрепление вошла разведка красных. Форт был пуст, мятежники разбежались. Характерная деталь – покидая форт, мятежники не повредили ни орудия, ни сооружения.

Из воспоминаний адмирала Г. И. Левченко: «Для того, чтобы привезти в Петроград оружие, самовольно задержанное Неклюдовым, на форт Красная Горка был послан отряд курсантов в составе 12 человек. Однако в ночь с 12 на 13 июня на форту вспыхнул мятеж, подготовленный и осуществленный Н. Неклюдовым.

На подавление мятежа были направлены боевые корабли флота – линкоры «Петропавловск», «Андрей Первозванный», крейсер «Олег» и береговые части, наступавшие со стороны Ораниенбаума. В их составе были 1-й и 2-й экспедиционные отряды моряков, сформированные в Кронштадте из команд кораблей и учебных отрядов. Общими усилиями кораблей флота и береговых частей мятеж был подавлен. Отступая с Красной Горки, мятежники, руководимые Неклюдовым, учинили расстрел арестованных групп. Среди расстрелянных было 100 курсантов Ораниенбаумских пулеметных курсов и Кронштадтский коммунистический отряд в количестве 80 человек во главе с председателем Кронштадтского Совета Мартыновым. Погибли и наши 12 курсантов, посланные за оставленным на форте оружием. Ночью в момент восстания они были обезоружены и брошены в казематы. Когда их повели на расстрел, то один из курсантов, Николай Сапронов, решил бежать и, подобрав момент, бросился в сторону моря. Конвой открыл по нему огонь, однако Сапронов успел добежать до обрыва и спрятаться за его откосом. Там он прятался до наступления темноты, а ночью на рыбачьей шлюпке вышел на корабельный фарватер, где его подобрал дежурный эсминец «Гавриил». Остальные 11 курсантов были расстреляны. Эпизод с курсантом Н. Сапроновым в его воспоминаниях для морского музея был включен в кинокартину «Мы из Кронштадта».

16 июня 1919 года в форт Красная Горка прибыл И. В. Сталин, который принял участие в митинге матросов Балтийского флота.

Тем временем, получив известия о восстании и не зная, что оно было быстро подавлено, командующий английской эскадрой контр-адмирал А. Синклер предпринял ряд действий для блокирования кораблей Балтфлота в Кронштадте, но эти меры были уже запоздалыми.

13 июня, одновременно с восстанием форта Красная Горка, на батарее Серая Лошадь началось восстание, подготовленное офицером Оглоблиным. Коммунисты и комиссар батареи были арестованы, но команда вела себя пассивно и на сторону восставших не перешла, заняв выжидательную позицию и забаррикадировавшись на одном из бастионов.

Из телеграммы И. В. Сталина 16 июня 1919 года: «Вслед за Красной Горкой ликвидирована Серая Лошадь. Орудия на них в полном порядке. Идёт быстрая проверка всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остаётся лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать, таким образом, несмотря на всё моё благоговение перед наукой».

Около 16 часов 13 июня восстал гарнизон форта Обручев, который вёл себя пассивно. Заговорщики-командиры форта Обручев находились на связи с Н. М. Неклюдовым и, получив от последнего информацию о начале восстания, также арестовали всех коммунистов форта и сочувствующих советской власти. Но привлечь на свою сторону команду форта им не удалось. На Обручеве матросы проявили большую революционную сознательность, чем их товарищи на Красной Горке. Получив информацию о реальном положении дел, они освободили всех арестованных коммунистов и на их место посадили под замок заговорщиков, а сами, по заведенному революционному обычаю, собрались на нескончаемый митинг, решая, что делать дальше. Едва же Реввоенсоветбалт предъявил ультиматум о сдаче, форт Обручев сдался без сопротивления.

15 и 16 июня отряды английских торпедных катеров наконец-то попытались атаковать маневрирующие в Финском заливе линкоры Балтийского флота, но неудачно. В ночь на 18 июня одиночный английский торпедный катер произвел успешную торпедную атаку по крейсеру «Олег». Торпеда попала в левый борт в районе кочегарки. Крейсер начал быстро крениться. Погасло освещение. Командир крейсера Н. Г. Милашевич отдал приказ пробить боевую тревогу, но горнист сбежал, и боевую тревогу было некому объявить. Попытка командира затопить для выравнивания крена цистерны правого борта также не удалась, так как машинная команда бросила свои посты и собралась на верхней палубе, чтобы спасаться. За живучесть корабля революционные матросы бороться решительно не собирались. Поэтому спустя 12 минут крейсер затонул. Команда «Олега» была снята двумя подошедшими миноносцами. После гибели «Олега» активность кораблей Балтийского флота резко снизилась, и они уже почти не выходили из Кронштадта. Что касается сторожевого корабля «Китобой», то англичане, не разобравшись в ситуации, захватили его как военный трофей.

* * *

17 мая частями Красной армии был оставлен Ямбург. Но это был уже последний успех белой армии. В ходе дальнейшего наступления на Петроград эстонские части подошли на 8 верст к Красной Горке, но так и не смогли ее взять. В противостоянии на северо-западе России наступал перелом.

Вскоре после мятежа на Красной Горке 1919 года шесть матросов с линкора «Андрей Первозванный», призывавшие команду присоединиться к мятежникам Красной Горки, по приказу наркомвоенмора Л. Д. Троцкого были расстреляны с формулировкой «за призыв к дезертирству». Этот вердикт пытался предотвратить тогдашний начальник политотдела Балтийского флота В. М. Орлов (будущий начальник Морских сил РККА в 1931–1937 годах), но он прибыл в Кронштадт уже после приведения приговора в исполнение. В. М. Орлов, якобы «едва сдерживая ярость, заявил председателю трибунала, что ему следует работать не в трибунале, а на скотобойне…».

Мятеж в кронштадтских фортах, который имел изначально все шансы на успех, потерпел полную неудачу. Почему? Прежде всего, восстание не было всеобщим. Восставшие в фортах были изолированы от других фортов. Они не смогли ни согласовать своих действий, ни наладить связь с англичанами. В то же время красное командование правильно оценило опасность, которая угрожала в случае захвата фортов противником, после чего предприняло масштабные и, самое главное, энергичные меры для ликвидации восстания. Уже в день начала восстания отряд кораблей Балтийского флота вышел в море для его подавления, а на следующий день были сформированы сухопутные отряды из краснофлотцев для штурма форта. Следует отметить и личную активность и инициативу И. В. Сталина, взявшего дело подавления мятежа в свои руки и блестяще с ним справившегося.

Что касается англичан, то они стремились уничтожить русские корабли, не делая большой разницы, на чью сторону они встанут: красных или белых. Вопреки ожиданиям мятежников белые тоже не оказали помощь форту. Белое командование проявило явное нежелание иметь своими союзниками революционных матросов. Офицеры еще очень хорошо помнили их кровавые самосуды, происходившие в феврале – марте 1917 года, и не слишком верили в реальность контрреволюционного восстания. Ну, а кроме всего этого, решающее слово сказали матросы мятежных фортов. По-настоящему драться со своими сотоварищами-краснофлотцами они не желали. Поэтому в лучшем случае (как на Красной Горке) они отказались вести огонь по Кронштадту, а затем покинули форт, оставив все в целости и исправности. А в худшем (на Обручеве) вообще посадили под арест заговорщиков, а сами митинговали, пока не капитулировали.

Только после подавления мятежей в фортах командование Петроградского оборонительного района наконец-то обратило на форты серьезное внимание. Гарнизоны фортов были усилены коммунистическим элементом. Поэтому в скором времени все три мятежных форта превратились в настоящие опорные пункты обороны побережья Финского залива, что сыграло свою роль при отражении осеннего наступления Северо-Западной армии на Петроград.

В целом мятеж трех фортов еще раз наглядно продемонстрировал весьма неоднозначное отношение матросской массы к большевикам. Матросы реально участвовали во всех трех мятежах, хотя и с разной активностью. Неожиданно антисоветски проявил себя и линкор «Андрей Первозванный», команда которого была на грани мятежа, а командир носовой башни главного калибра А. С. Соболев (старший брат впоследствии известного писателя-мариниста Леонида Соболева), не желая вести огонь по своим, застрелился прямо на боевом посту.

После мятежа чекисты сразу начали искать масштабный заговор в Кронштадте и «нашли» небольшую группу заговорщиков, в основном военспецов-артиллеристов, причём принимавших участие по эффективному руководству стрельбой по мятежному форту. Особенно настойчиво главой заговора чекисты стремились сделать начальника Кронштадтской артиллерии А. Будкевича. Но факты выводили их на писаря мобилизационной части, бывшего анархиствующего матроса-клешника с линкора «Андрей Первозванный» В. Я. Кулеша. Будучи вынужденными признать это и с трудом обозначив его крайне зыбкие связи с белыми, они в итоге сошлись, что это малозначащая фигура, что заговор имел характер «сороконожки» со множеством очагов. С тем, что сама по себе личность В. Я. Кулеша была малозначащей, согласиться можно, поскольку заговорщики вообще не играли решающей роли. Но в целом вывод о множестве очагов заговора привёл к широкой волне репрессий. При этом надо иметь в виду, что питательной средой репрессивных действий чекистов были настроения среди «революционно-зелёных» обывателей в Кронштадте и других местах, которые до мятежа из-за трудностей Гражданской войны склонны были винить большевистские власти в «предательстве революции», но, не осознавая, что на основе подобных настроений в значительной степени и вырос мятеж, теперь склонны были объяснять его исключительно «предательством» бывшего офицерства, заявляя, что «оно всё таково по своей сущности».

Непосредственно после мятежа Красной Горки 20 июня ВЦИК принял декрет, предоставлявший вновь ВЧК и ее местным органам широкие полномочия и «право непосредственной расправы (вплоть до расстрела)» в местностях, объявленных на военном положении. Результат деятельности чекистов в Кронштадте на середину июля обывателю (в лице Г. А. Князева) представлялся следующим образом: «Все произошедшее там после Красной Горки превзошло всё, что было до сих пор самое страшное. Там расстреляно и растерзано до 500 человек… В Москве и Петрограде массовые расстрелы». На самом деле историкам известна цифра 90 – расстрелянных по делу о мятеже на Красной Горке. Из Петрограда по результатам обысков было арестовано и выслано в глубь страны около 1000 человек. Но и эти цифры, и преувеличенные слухи о них сильным образом влияли на кровопролитие в Гражданской войне. В дальнейшем раскрывались и другие подпольные белогвардейские организации, которым удобно «привешивалась» и Красная Горка с военными моряками.

В июле произошло новое наступление белых на Петроград. В связи с ним имели место и новые волнения в частях Красной армии. На флоте они были заметны в форту Красноармейский (бывший форт Обручев). Под влиянием «призрака» Красной Горки прибывший туда 13 июля отряд во главе с кронштадтским комиссаром Н. М. Разиным расстрелял в форту каждого пятого (всего 55 человек), предложив остальным… записываться в партию большевиков (что, разумеется, многие тут же и сделали). Подобная непримиримость была следствием переживаемого в этот период пика Гражданской войны и соответствующего ему белого террора. Мятежники Красной Горки захватили и расстреляли около 300 коммунистов и чекистов. К тому же 18 июня английским торпедным катером безнаказанно был потоплен крейсер «Олег». Из его спасшейся в основном команды (погибло менее 10 человек) был организован отряд мстителей. При втором наступлении войск Н. Н. Юденича ночью 21 октября погибло сразу три эсминца. Причем спаслось всего несколько десятков человек. Однако реакция матросов на эту трагедию была в виде усиления ненависти к белым, а не в стремлении выявить внутренних врагов, хотя просчёты красного командования на флоте были налицо. Матросы тонули с возгласами: «Да здравствует революция!» На высокий моральный дух матросов влиял и достигнутый накануне перелом в отражении второго наступления Н. Н. Юденича, и осмысление опыта мятежа Красной Горки, показавшего, что антибольшевистские выступления в период обострения Гражданской войны прямо играют на руку белым, не оставляют «третьего пути» в революции.

Опыт Красной Горки учитывали и белые, но с крайне отрицательными для себя результатами. Н. Н. Юденич на этот раз уделил внимание настроениям матросов и обратился к ним с воззванием: «Матросы! Час падения Петрограда настал. Наши войска стоят на ближайших подступах к городу. Расплата за ваши кровавые подвиги, ужаснувшие весь мир, близится. Вы можете спасти свою жизнь только лишь переходом на нашу сторону…» Но ведущими мотивами у матросов в период Красной Горки и прежних «кровавых подвигов» были не низменные интересы, а высокие идеалы революции. Поэтому трудно было найти какие-либо другие слова, которые могли вызвать большую озлобленность матросов и решимость их выступить против белых, хотя бы уже из чувства раскаяния за прежние слабости.

Известный военно-морской историк М. А. Елизаров в своей докторской диссертации пишет: «На высокий боевой моральный дух матросов во второй половине 1919 г. оказала влияние и партийно-политическая работа, которая значительно усилилась в этот период. Причины выступлений моряков, связанные с «зелёными» взглядами личного состава, всё же не были проигнорированы полностью. Однако прежняя недооценка «левых» причин этих выступлений, стремление списать все неудачи на «правую» контрреволюцию вскоре стали снижать её эффективность. Она постепенно стала превращаться в надоевшую говорильню о «коварном лице» мирового империализма, о «мировой революции», которая не очень подтверждалась действительностью, в призывы к бдительности, которые на практике открывали дорогу «стукачеству», и т. п.» Надо было время, чтобы новые сильные провалы политики большевиков, в том числе и имевшая место спекуляция проявленным героизмом моряков, приведшая к напрасным жертвам, вновь родили стремление к оппозиционному матросскому выступлению. Только это новое стремление не могло уже осуществляться без учёта уроков Красной Горки, на путях союза с белыми, которые вели к отказу от самой основы матросской активности, от развития революции 1917 г., а было возможным только на основе подлинной демократии, рождённой революцией. В целом Красная Горка явилась неотъемлемой частью Кронштадта 1921 года».

* * *

Но во время Гражданской войны матросские мятежи происходи не только на Балтике и Каспии. Не отставал от своих балтийских и каспийских товарищей и Черноморский флот. При этом обработке деятелей анархистов подвергался не только Севастополь, но и все причерноморские города, где находились флотские части. Анархизм на юге России был популярен еще в годы первой революции 1905–1907 годов. Затем движение тихо тлело, подпитываясь уголовными элементами и изгоями всех революционных партий от большевиков до эсеров. Из бывших «махаевцев» и «безмотивников» формировались банды экспроприаторов, грабивших банки, казначейства и страховые конторы. После Февральской революции 1917 года популярность анархических идей резко возросла, причем не только в Петрограде и Москве, но и в провинции, особенно на юге страны. Южной «столицей» анархизма стала Одесса, а находящийся неподалеку Николаев приобрел в прессе метафору «южный Кронштадт». Севастополь также был серьезно окучен анархистами, но Николаев окучивали более профессионально подготовленные одесские последователи учения М. А. Бакунина. Разумеется, самыми благодарными слушателями анархистских агитаторов в Николаеве стали матросы. В городе тогда располагались мощные кораблестроительные заводы, а также флотский полуэкипаж, из состава которого комплектовались команды строящихся кораблей. В этот же полуэкипаж с этих же кораблей списывались неблагонадежные и недисциплинированные матросы. Таким образом, Николаевский полуэкипаж являлся воинской частью со сменным контингентом, что облегчало там работу, а также делало ее весьма перспективной, так как распределяясь из полуэкипажа по разным кораблям, обработанные матросы, быстро разносили идеи анархии по всему Черноморскому флоту.

Еще в 1916 году в полуэкипаже побывали эмиссары от видных деятелей анархо-синдикализма Л. Черного (П. Д. Турчанинова) и П. Аршавина, щедро снабдившие матросов брошюрами Кропоткина, Затонского, Бакунина и Верейки. Бурные события, потрясшие Севастополь, Одессу и ряд других причерноморских городов в конце 1917 – начале 1918 года, до поры до времени обходили Николаев стороной. После октябрьских событий 1917 года часть матросов ушла в различные матросские отряды в Одессу и в Севастополь, а оставшиеся продолжали охранять недостроенные корабли и другие флотские объекты.

Весной 1919 начался мятеж атамана Н. А. Григорьева. Началу мятежа и его первоначальному успеху во многом способствовало введение на Украине 1 апреля 1919 года продовольственной разверстки. Мятеж начался с того, что 1 мая 1919 года красноармейцы 6-й советской дивизии, которой командовал Григорьев, неожиданно обстреляли Елизаветград из орудий бронепоезда, укомплектованного матросами-анархистами. Через день в городе начался первый еврейский погром.

10 мая Григорьев начинает наступление на части Красной армии. Посадив большую часть своих войск в эшелоны, Григорьев двинул их на Полтаву, Киев и Екатеринослав. Через небольшой промежуток времени повстанцы наводнили огромный регион от Днестра до Днепра и от Черного моря до окрестностей Киева. Попытки организовать оборону Екатеринослава успеха не имели. 12 мая в городе восстал Черноморский полк матроса-анархиста Орлова и конный отряд анархиста Максюты. Восставшие матросы отдали Екатеринослав во власть Григорьева, разгромили тюрьму и ЧК, назначили своего коменданта города. Матрос Орлов стал правителем Екатеринослава.

На сторону Н. А. Григорьева перешла и матросская команда бронепоезда «Черноморец», а также 2-й полк Таращанской дивизии, в котором было много матросов – левых эсеров и анархистов, входивших ранее в матросский отряд ВЧК Д. И. Попова, участвовавших в июле 1918 года в левоэсеровском мятеже в Москве, а затем бежавших на Украину к левому эсеру Н. А. Щорсу.

Любопытно, что матросу-анархисту А. Г. Железнякову пришлось в течение нескольких суток уговаривать команду своего бронепоезда, состоявшую из матросов-анархистов, не примыкать к григорьевскому мятежу. Большинство матросов на тот момент было настроено враждебно к советской власти и сочувствовало мятежному атаману и его лозунгам. В конце концов, авторитет и красноречие Железнякова сделали свое дело, бронепоезд не только не примкнул к мятежу, но, наоборот, выступил против мятежников.

Тем временем 16 мая против советской власти восстали матросы Очакова. Тогда же в Херсоне власть захватил переизбранный исполком Советов во главе с левыми эсерами, который присоединился к восстанию. На протяжении двух недель Херсон был «независимой советской республикой» разумеется, без участия матросов не обошлось и в Херсоне.

* * *

А в конце мая неожиданно для многих начался мятеж Николаевского флотского полуэкипажа. Что касается Николаева, то там начиная с октября 1917 года власть менялась неоднократно. Уже в октябре 1917 года в городе установлена власть Советов рабочих и военных депутатов в лице Революционного комитета, но уже в марте 1918 года в город вступили немецкие части. В декабре немцы оставили Николаев и его заняли войска тогда еще «красного командира» Григорьева. В марте 1919 года в Николаев вошли греческие, французские и белогвардейские войска. Однако затем Николаев снова перешел под власть уже объявившего войну советской власти Григорьева. Однако вскоре Красная армия выбила Григорьева из города. И вот теперь против советской власти в Николаеве выступили революционные матросы местного полуэкипажа.

Мобилизация матросов в Николаевский полуэкипаж началась в начале 1919 года в Харькове, затем в освобожденном Екатеринославе и, наконец, в самом Николаеве. На момент начала выступления полуэкипажа в нем насчитывалось около 1500 человек. Именно он являлся главной вооруженной силой пятитысячного гарнизона. Это не учитывали советские власти Николаева, преуменьшая в официальных донесениях численность полуэкипажа как минимум вдвое. С какой целью это делалось, непонятно.

8 мая 1919 года командующий 6-й Украинской стрелковой дивизией Н.А Григорьев поднял антисоветский мятеж.

Екатеринослав был занят 11–12 мая, причём было убито 150 русских и 100 евреев; на сторону восставших перешли Черноморский полк матроса Орлова, анархистский отряд А. Е. Максюты. Черноморского матроса А. Е. Максюту незадолго перед восстанием арестовали чекисты, но григорьевцы его освободили.

Часть советских войск на Украине поддержала Григорьева. Другие еще колебались и склонялись к тому, чтобы поддержать.

Одновременно в Николаеве началось матросское восстание. С получением известий о движении частей мятежного атамана Григорьева на Николаев там восстал местный флотский полуэкипаж, состоящий преимущественно из матросов-анархистов, которые сочувственно относились к Григорьеву.

Изначально выступление матросов полуэкипажа в Николаеве принципиально отличалось от григорьевского движения. В лозунгах полуэкипажа, поддержанных значительной частью населения и гарнизона города (действительная власть Советов, уничтожение комиссародержавия, пропорциональное представительство социалистических партий в Советах; уничтожение по всей Украине «кровожадной коммунистической чрезвычайки» и застенка, коренное изменение продовольственной политики, признание всех коммунистических партий), доминировал не григорьевский авантюризм, а демократизм и верность изначальным идеалам Октября. Как представляется, этот демократизм в значительной степени родился как «третье решение» в альтернативе, перед которой оказался полуэкипаж: встать ли на сторону Н. А. Григорьева, или принять скомпрометированную политику красного террора, к которой заметно подталкивали матросов местные советские власти. В конце концов, матросы полуэкипажа, как и в других районах, охваченных «григорьевщиной», закономерно раскололись между двумя противоборствующими сторонами.

При этом лозунги, провозглашенные николаевскими матросами, во многом предвосхитили лозунги будущего Кронштадтского восстания 1921 года. Матросов неожиданно поддержал и находившийся в городе «спартаковский батальон» интернационалистов, укомплектованный немцами, венграми и чехами. Всего в мятеже участвовало более пяти тысяч человек. При этом матросы вовсе не собирались поддерживать атамана Григорьева. План у них был иной – воспользовавшись схваткой большевиков с Григорьевым, отложиться от тех и других и создать в Николаеве собственную матросскую анархистскую республику. По одной из версий, непосредственным поводом к мятежу стало распоряжение о направлении николаевских матросов на фронт против Григорьева. Во главе мятежа встал анархист Проскуренко, имевший давние связи с профессиональными одесскими анархистами.

Уполномоченный советского правительства и председатель Николаевского Совета рабочих депутатов И. С. Скляр отказался прийти на встречу с восставшими, а городская милиция, со своей стороны, – принимать участие в подавлении матросского выступления. Довольно быстро и практически без потерь захватив город, повстанцы арестовали Скляра, разгромили отделение ЧК, арестовали руководителя городской ЧК Абашидзе и других большевистских деятелей, но чуть позднее освободили их.

Взяв в городе власть в свои руки, матросы предались коллективному пьянству. Воспользовавшись этим, в Николаев стали просачиваться григорьевцы и махновцы.

Бывший николаевский чекист М. Б. Спектр впоследствии вспоминал о событиях этого матросского мятежа: «Отряд мятежников возглавил анархист Проскуренко. Ему было около пятидесяти, он имел звание мичмана (в данном случае М. Б. Спектр ошибается, Проскуренко являлся гражданским штурманом, призванным на военный флот во время войны и имевшим чин прапорщика по адмиралтейству. – В.Ш.). В заместителях его оказался некий Евграфов, засланный в полуэкипаж григорьевцами. Банда Варавы (атаман, близкий к Махно. – В.Ш.) и «свободные моряки» ворвались в Николаев. Махновцы захватили здание исполкома. Одна сотня кинулась к военкомату. Часть «моряков» – к ЧК, освобождать деникинских и григорьевских офицеров. Остальные принялись разбивать магазины и лавки, грабить квартиры… Выйдя из кабинета, Абашидзе (председатель Николаевской ЧК. – В.Ш.) приказал поставить на окно ручной пулемет. Вскоре у здания ЧК появилось с полсотни «моряков». Увидев торчащий из окна пулемет, бандиты затоптались на месте. Вперед выскочил Евграфов.

– Полундра! – взревел григорьевец. Часовой не успел выстрелить, как около него оказался Евграфов на вздыбленной лошади и шашкой зарубил часового. Пулеметчик уложил с десяток бандитов, но удержать всю ораву не мог. Она ввалилась в двери.

Вбежавший со двора Абашидзе с двумя пистолетами в руках не успел разрядить обоймы, как был сражен наповал. И в это же время ворвавшийся в здание Проскуренко, выстрелом в затылок, убил пулеметчика…»

Остатки советского актива и коммунистические отряды вынуждены были 24 мая отступить к Одессе. 26 мая в селе Козлово восставшие крестьяне, под влиянием восставших матросов, убили 16 коммунистов – членов штаба николаевских отрядов.

Был налажен выпуск собственной матросской газеты «Свободное слово красного моряка», в которой призывали создавать действительную власть Советов, уничтожать комиссародержавие, осуществить пропорциональное представительство социалистических партий в Советах, уничтожить чрезвычайки и застенки, коренным образом изменить продовольственную политику, признать все коммунистические партии, а не только большевистскую. Главной целью восставшие матросы провозгласили создание исполкома из всех социалистических партий, а по возможности – Совета без коммунистов и ЧК. Данные лозунги отражали очередную ступень роста зрелости матросских представлений о подлинной демократии. При этом матросские мечты были чрезвычайно оптимистичны, явно не учитывая трудностей их осуществления на практике. Матросы явно переоценивали масштаб выступления атамана Григорьева. При этом не вызывает сомнения и верность матросов идеалам Октябрьской революции 1917 года.

Матросская власть продержалась в Николаеве всего четыре дня, после чего в город вошли части Красной армии. При этом часть матросов пыталась оказывать красноармейцам сопротивление, но были быстро разгромлены и разбежались. Около пятисот матросов тут же перешли на сторону красных и ушли с ними подавлять мятеж Григорьева. Однако при первом же боевом столкновении они… коллективно перешли на сторону мятежного атамана. После измены матросов большевики были вынуждены бросить в бой караульный отряд прощенных за участие в мятеже интернационалистов-спартаковцев. Но их сопротивление было быстро сломлено, и вскоре представители местной большевистской власти прибыли к григорьевцам для переговоров, где и были арестованы. Тем временем восстание перекинулось на Одесскую губернию: восстал гарнизон Очакова, взялось за оружие население немецких колоний.

Что касается перебежавших на сторону Григорьева матросов, то после того, как атаман Григорьев был застрелен батькой Махно, они в очередной раз дружно перешли уже на сторону махновцев и воевали под его анархистским знаменем до полного разгрома махновщины.

В старом кинофильме «Александр Пархоменко» есть запоминающаяся сцена встречи легендарного комдива А. Пархоменко с матросами-анархистами. Примечательно, что в фильме показано, что агитация Пархоменко никакого впечатления на матросов не произвела, и, скрутив руки, матросы погрузили комдива в свой бронепоезд. И только потом, якобы оценив огромную силу и смелость Пархоменко, они не только отпустили его, но и сами, «перевоспитавшись», пошли громить мятежных атаманов. Но кино есть кино. В реальности все было совершенно иначе. 15 мая группа войск А. Я. Пархоменко сумела отбить у григорьевцев Екатеринослав. При этом каждый десятый пленный григорьевец или участник восстания был им расстрелян. Две тысячи мятежников, в том числе и большое количество матросов, оказались в тюрьме. 16 мая, в преддверии новых расправ, пленные матросы, объединившись с арестованными уголовниками, подняли в тюрьме бунт, захватили город и снова впустили в Екатеринослав отряды атамана Григорьева. Только через несколько дней, ценой больших потерь, Красной армии удалось снова отбить город. К этому времени большинство матросов уже разбежалось…

Восстание матросов в Николаеве явилось не только предшественником мятежа в Кронштадте в 1921 году, но носило еще отпечаток наивных представлений о возможности левооппозиционной большевикам власти на основе флотской солидарности, пережитых балтийцами в связи с выдвижением лозунга «морской диктатуры» в 1918 году. В целом можно, например, дискутировать и сомневаться в утверждении известного анархиста периода Гражданской войны В. М. Волина о том, что из всех народных политических движений в годы Гражданской войны, являвшихся левее большевистского, наиболее сознательными и значительными были Кронштадтское в марте 1921 года и украинское с 1918 по 1921 год. При этом в том, что с участием матросов во втором движении наиболее зрелой демократичностью отличалось именно выступление полуэкипажа в Николаеве, сомневаться не приходится.

В целом можно констатировать, что в отличие от Одессы, соседние с ней Николаев и Херсон были заняты бандами атамана Н. А. Григорьева именно из-за матросского восстания полуэкипажа в Николаеве. Фактически восстание всего лишь одного полуэкипажа в значительной мере перекроило (хоть и ненадолго) карту боевых действий юга Россию.

В советское время, вспоминая о николаевском матросском восстании, историки старались либо не отделять его от мятежа атамана Григорьева, ограничиваясь замечанием, что «матросня, присоединившись к григорьевцам, грабит и громит» улицы в Николаеве. Либо если анализировали, то достаточно глубоко и справедливо называли «Южным Кронштадтом». Политическую окраску восстания также называли махновско-анархистской, реже – левоэсеровской (но в любом случае – «левой»). Значение «северного тезки», как оказалось, возрастало и замолчать его было трудно. Поэтому николаевский матросский мятеж – постарались забыть начисто. Остался забытым николаевский мятеж и сегодня. Ныне Николаев находится в составе другого государства и происходившее там сто лет назад сегодня мало кому из российских историков интересно. А жаль…

* * *

Осенью 1919 года попытку мятежа предприняли матросы Днепровской флотилии. Всю весну 1919 года красная Днепровская флотилия вела бои с трипольским атаманом Зеленым (Данило Терпило), также имевшим собственную Днепровскую флотилию. Пленных матросов терпиловцы обычно топили в Днепре. Зеленый, кстати, тоже воевал за советскую власть, только за украинскую. В боях с Зеленым Полупанов потерял несколько пароходов, но затем дерзкий десант днепровцев в тыл бандитам способствовал разгрому грозного атамана Триполья. А вскоре Киев был занят Деникиным и петлюровцами, и Днепровская флотилия была вынуждена подняться выше по течению Днепра до Гомеля.

Боевую основу флотилии в то время составили конфискованные у владельцев пароходы, которые после «блиндирования» стальными листами и мешками с песком и установки орудий и пулеметов превращались в канонерские лодки. Командовал флотилией весьма колоритный персонаж – бывший матрос-анархист линкора «Императрица Мария» А. Полупанов. Личный состав флотилии был весьма разношерстным. Помимо матросов Черноморского и Балтийского флотов, туда прибилось большое количество откровенного люмпена, так называемых «клешников с Подола». Поэтому не случайно, что среди днепровцев преобладали анархистские, а не большевистские настроения. Активных боевых действий флотилия не вела, зато матросы проявили себя на ниве экспроприаций. Продовольствие, деньги и даже нательное и спальное белье они добывали себе путем повальных обысков в «буржуазных» кварталах.

Разгул матросов в Гомеле поверг в ужас командование Гомельского укрепрайона и 12-й армии, которой подчинялась флотилия. Матросы заходили в дома и вытаскивали все, вплоть до мебели. Награбленное щедро тут же раздавали девицам «с пониженной социальной ответственностью», которые сотнями следовали вслед за флотилией. Особенно запомнились гомельцам регулярные пьяные оргии с медсестрами в местном госпитале. Профсоюзный работник Т. Сорвиловский вспоминал: «Дежурный персонал растерялся, воздействовать на своих сотрудниц-танцовщиц не смог. Когда я с комиссаром эвакпункта Е. М. Спельманом прибыли на место этого происшествия, танцоры погасили электрический свет. Раздался окрик: «Выбросить их в Сож, через окна…»

Когда однажды отряд ЧОНа с милицией решили провести облаву на гомельском базаре, то неожиданно обнаружили, что базар «крышуется» матросами и те не желают, чтобы кто-то посторонний лез в их владения. Не вступая в переговоры, матросы сами атаковали чоновцев и разогнали их. Попытка коменданта Гомеля образумить матросов ни к чему не привела, а угрозу применить оружие видавшая виды братва просто проигнорировала… Обращение к Полупанову, толку не дало, так как тот сам и возглавлял «патронаж» над городским базаром и имел процент с грабежей.

Отчаявшееся местное начальство пожаловалось в Москву, и 13 сентября председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий снял Полупанова с должности. Новым командующим флотилией назначается П. Смирнов. Известно, что, передавая должность сменщику, обиженный Полупанов заявил: «Полупанов отдает концы, но полупановцы остаются…» На что Смирнов якобы ответил: «Не беспокойся, они уйдут вслед за тобой…»

Осмотревшись, Смирнов доложил в Москву: «Личный состав продолжает быть разнородным, партизански настроенным. Политическая работа велась слабо. Процент коммунистов был незначителен. Флотилия жила махновскими идеями и многие, побывав у Махно, не прочь были попасть к нему снова…» Смирнов был человеком Троцкого, поэтому первым делом назвал в честь патрона свой штабной пароход.

В начале 1920 года флотилия направила двести матросов под командой матроса Мягкого против банд атамана Илько Струка (бывшего матроса с императорской яхты «Штандарт»). Разумеется, что И. Струк также имел свою флотилию, правда, не на Днепре, а на Припяти. Действовал Струк с размахом, громил и белых, и красных, устраивал еврейские погромы и даже временно захватывал Киев.

Матросы Мягкого дрались храбро и разгромили несколько гарнизонов струковцев. Однако, занимая городки и села, они тут же принимались сами грабить население. Особенно оттянулись матросы в Калинковичах и Мозыре. Местное население бросилось жаловаться командованию, но связываться с матросами никто так и не решился.

А вскоре произошел знаменитый Лоевский прорыв – ставший главным подвигом Днепровской флотилии.12-я армия начала наступление на занятый белополяками Киев и флотилии была поставлена задача – обеспечить переправу через Днепр. Однако выход из реки Сожа был блокирован польскими батареями у Лоева. Ночью 2 июня 1920 года дивизион канонерских лодок под командованием М. Г. Степанова двинулся к Лоеву. Канонеркам необходимо было с ювелирной точностью пройти фарватер, наполовину заваленный остатками взорванного моста.

Поляки обнаружили канонерки и обрушили на них ураганный огонь своих батарей. Потеряв две канлодки, дивизион все же прорвался в Днепр и выполнил задачу. Лоевский прорыв был высоко оценен в Москве, и несколько матросов получили ордена Красного Знамени.

После взятия Киева, Южный отряд флотилии был отправлен под Кременчуг воевать с Махно и петлюровскими атаманами Живодеровым, Черным и Келебердой, а Северный отряд остался в Гомеле. Несмотря на все меры по наведению дисциплины, днепровцы по-прежнему бесчинствовали и грабили местное население.

Едва надобность в моряках исчезла, как 22 декабря 1920 года Л. Д. Троцкий издал приказ о сокращении беспокойной флотилии до канонерской лодки, пять сторожевых судов и пять катеров. Одновременно началась и массовая демобилизация матросов. Это сразу накалило обстановку, так как привыкшие к разгульной жизни военморы не горели желанием возвращаться в свои голодные деревни. Кроме этого, матросы, как и большинство населения России, были недовольны чрезвычайными мерами «военного коммунизма». Именно тогда в Гомеле и была создана тайная матросская организация. Среди матросов Днепровской флотилии, как и среди многих красноармейцев, в те дни были широко распространены ожидания того, что после окончания Гражданской войны, когда минует угроза реставрации, правящая партия коммунистов-большевиков немедленно пойдет на отмену продразверстки, восстановление свободы выборов и полновластия Советов, легализацию социалистических партий и организаций и т. д. Пока же шла борьба с силами социальной реакции, необходимо было сохранять во что бы то ни стало единый революционный фронт. По мере того как Гражданская война близилась к победному завершению, брожение в Красной армии и в особенности среди всегда более радикально настроенных революционных матросов по поводу перегибов коммунистической власти усиливалось. 8 декабря 1920 года, выступая на заседании Гомельского губкома РКП(б), его секретарь сообщил об усилившейся в губернии агитации критиков большевизма «слева». Один из участников заседания, Романовский, возмущался, упрекая губчека в том, что губком сообщает раньше ЧК о нахождении анархистов среди матросов-днепровцев.

Вскоре и чекистам стало известно о матросском заговоре и о том, что мятеж намечен на самое ближайшее время. Из Киева в Гомель на гоночном автомобиле срочно выехал начальник Особого отдела флотилии Г. Хоменок и член Особого отдела и Следственной комиссии Т. Стасюк с группой чекистов контрразведчики. Чтобы избежать нападения банд, которыми кишели окрестные леса, автомобиль мчался на максимальной скорости.

Сразу же по приезде чекистов ночью в Гомеле начались молниеносные аресты матросов Днепровской флотилии и «видных лиц местного гарнизона». В последующих отчетах гомельских чекистов подпольная организация матросов-днепровцев и красноармейцев Гомельского гарнизона получила название «Черная маска». Панику чекистов понять было можно, так как именно в это время начался куда более масштабный и страшный для советской власти мятеж балтийских матросов в Кронштадте. Матросов хватали спящими, по спискам, и отправляли в местную тюрьму. К утру все участники заговора были арестованы. В конце марта – начале апреля 1921 года Днепровская военная флотилия была окончательно расформирована. Судьба мятежников Днепровской флотилии неизвестна. Вряд ли с ними поступили столь же лояльно, как поступали прежде. В 1921 году времена изменились. Не осталось без внимания чекистов, что матросы Днепровской флотилии были связаны с матросами мятежного Кронштадта. Все они были хорошо знакомы между собой, да и политические мотивы были весьма схожи. Поэтому в целом чекисты воспринимать мятежных днепровцев должны были так же, как и кронштадтцев. С той лишь разницей, что в Гомеле обошлось без жертв и мятеж был ликвидирован еще в стадии подготовки. Да и масштаб был несоизмерим. Поэтому вполне возможно, что в данном случае обошлось без массовых расстрелов. Возможно, что несколько зачинщиков были расстреляны. Остальные же получили какие-то тюремные сроки или вообще были демобилизованы.

Глава девятая

Трагедия морской экспедиционной дивизии

О трагедии Морской дивизии в военно-исторической литературе говорится немного. Долгие годы эта тема вообще находилась под негласным табу, и не зря… К лету 1920 года положение с матросской вольницей уже стало вызывающе нетерпимым. И в хозяйственной сфере, и в военной к этому времени партизанщина уже уходила в прошлое. И только матросы, как и прежде, оставались неуправляемыми и своевольными, но и в определенной мере оппозиционными советской власти. С этим положением дел надо было кончать и чем скорее, тем лучше. Тогда-то, видимо, и созрел в голове Л. Д. Троцкого план кардинального решения этого вопроса.

Официально формируемая матросская дивизия предназначалась для обороны побережья Азовского моря от возможных десантов Врангеля и ответных тактических десантов. Но существовал еще и секретный план. Согласно этому плану, требовалось собрать со всей страны основную массу анархиствующих матросов, а затем бросить их скопом на белогвардейские пулеметы. Таким образом решались бы сразу две задачи. Во-первых, была бы уничтожена наиболее активная часть анархиствующей братвы, а, во-вторых, у оставшихся в живых это вызвало бы еще большую ненависть к белогвардейцам. Таким образом, Троцкий с присущим ему цинизмом и хитростью хотел уничтожить «альбатросов революции» руками врага. Вопрос был только в том, где и под чьими знаменами собрать со всей России воинствующую братву.

Выбор Л. Д. Троцкого пал на 1-ю Морскую экспедиционную дивизию (официально дивизия именовалась 1-я Морская экспедиционная стрелковая дивизия), которая только что вернулась в Мариуполь с Кубани, где она в августе участвовала в ликвидации улагаевского десанта.

Продолжая начатое 14 сентября наступление вдоль северного побережья Азовского моря, врангелевцы приближались к главной базе Азовской флотилии – Мариуполю. Для обороны базы на фронт была направлена Морская экспедиционная дивизия, а в период с 21 по 25 сентября из Ейска в район боевых действий на судах Азовской флотилии перебрасывается 2-я Донская дивизия в составе 8800 человек, 1123 лошадей, 16 орудий и 166 повозок. Однако отстоять Мариуполь не удалось, 28 сентября он был захвачен белыми. Азовская флотилия перебазировалась в Таганрог и Ростов-на-Дону.

На другой день после сдачи Мариуполя коморси А. В. Немитц, считая, что оставление главной базы равносильно потере флота, обязал А. М. Домбровского разоружить Азовскую флотилию и эвакуировать ее боевые средства и технические запасы в Царицын. Однако после переговоров с командующим Южным фронтом М. В. Фрунзе он дал указание, в случае стабилизации фронта на таганрогском направлении, приостановить ранее данную им директиву и использовать корабли для поддержки войск Кавказского фронта против Мариупольской группировки врангелевцев.

Телеграмма от А. В. Немитца от 23 августа 1920 года: «Сложившаяся обстановка на Южном фронте требует немедленного сформирования второй морской экспедиционной дивизии и доведения начатой формированием первой до 5 тыс. штыков. Начморэксдивом 2-й назначен Кожанов. Которому всем учреждениям моркома надлежит оказывать самое широкое содействие при выполнении им данного ему поручения; для выполнения изложенного предписываю немедленно ликвидировать в недельный срок речной отряд Северо-Двинской флотилии, сократив все береговые учреждения до минимума, в общей сложности должно быть доведено (до) 1500 человек, которые должны быть сведены в один полк в 1000 штыков, 200 сабель, 4 полевые пушки. По сформировании его, полк в полном составе срочными оперативными эшелонами направить в Таганрог в распоряжение начдива т. Кожанова. Для той же цели Балтфлот согласно ранее отданного приказания Главкома выделяет 2 тыс. человек за счет сокращения до крайних пределов береговых частей и учреждений в Петрограде, отнюдь не трогая действующий отряд. Выделяемые батальоны, 2 тыс. человек, должны быть сведены в два полка в Петрограде и отправлены по окончании сформирования таким же порядком в Таганрог. Спросите разрешения Главкома расформировать Западно-Двинскую флотилию. По получении разрешения немедленно предпишите комфлоту Тырышкину погрузить все годные для плавания (в) Азовском море плавучие средства на платформы, весь наличный состав флотилии должен сформировать полк и во главе с комфлота отдельным эшелоном прибыть в Таганрог. Днепровскую флотилию доведите до состава трех канлодок, сократив все береговые учреждения до возможного предела, освободившийся личный состав, не менее 1500 человек, с полным снабжением, отдельными эшелонами отправьте (в) Мариуполь в распоряжение начдива Смирнова. Из числа имеющихся в Каспфлотилии пайков, до 6 тыс., все остальные, но не менее 5 тыс. человек должны быть выделены в распоряжение начдива Кожанова для сформирования на месте первой бригады его дивизии. Добейтесь подтверждения Главкомом приказа РВСР об извлечении всех военморов из тыловых учреждений и Кавфронта; они все должны поступить в распоряжение Кожанова. Из Москвы, Нижнего должны быть отправлены все военморы, кроме количества, необходимого для несения караульной службы. Уничтожение Западно-Двинской флотилии и дальнейшее уменьшение Днепровской в докладе Главкому мотивируйте необходимостью дальнейшего развертывания Азфлотилии и укомплектования батарей на побережье Черного и Азовского морей. Вместе с тем ходатайствуйте (насчет) приказания Главкома ЦУСу об отпуске всего необходимого снаряжения и снабжения отдельных частей дивизии Кожанова. Необходимо предписание центра волжскому окрвоенкому оказать содействие при укомплектовании дивизии конским составом, формирование дивизии Кожанова произвести: первой бригады в Баку, второй – в Астрахани, третьей – в Таганроге. Заданный срок формирования – три недели. Кожанов с соответствующими полномочиями командируется мною в Баку, Астрахань и Поволжье. Коморси Республики Немитц. Комиссар Гайлис».

Под предлогом усиления дивизии в нее были направлены практически все сколько-нибудь серьезные отряды матросов со всех фронтов. Эшелонами матросов доставляли с Волжской флотилии и с Каспия, с Днепровской флотилии и даже с Северного фронта. Собирали матросов и по тыловым городам, включая Петроград и Москву. Помимо этого, была проведена запись добровольцев и в Кронштадте, где в это время тоже было не очень спокойно. При этом было дано негласное указание – отправлять в Мариуполь лишь наиболее политически активных матросов, в особенности тех, кто был тесно связан с анархистами и левыми эсерами. Таким образом удалось собрать несколько тысяч матросов. В большинстве своем это были не вчерашние салаги-призывники, а военморы, прошедшие февраль 1917 года, перебывавшие во всех левых партиях от правых эсеров до анархистов-синдикалистов и ни во что ставивших комиссаров. Чтобы вся эта гремучая масса не взбунтовалась, политический состав дивизии был усилен 120 комиссарами из числа проверенных коммунистов. Надо отметить, что матросы, узнав о создании матросской дивизии, ехали в Мариуполь с радостью, так как рассчитывали, что это поможет им в случае необходимости оказать давление на советскую власть в решении своих вопросов.

Штаб дивизии был создан на основе штаба сводного десантного отряда Днепровской военной флотилии, прибывшего на Азовское море. Пехотные полки формировались из сводного десантного отряда Днепровской флотилии, отряда Красноводской морской базы, морского отряда имени Раскольникова и Нижегородского отряда моряков, а также 3-го Мариупольского флотского полуэкипажа. Черноморский кавалерийский полк создавался из эскадрона сводного десантного отряда Днепровской флотилии и сводного отряда управления формирования частей 1-й Конной армии, артиллерийский дивизион – на базе батареи сводного десантного отряда Днепровской флотилии, 1-й и 2-й морских батарей укрепленного района Азовского моря, а инженерные подразделения – из подрывной партии Азовской военной флотилии.

К концу августа в дивизию входили штаб, комендантская и музыкальная команды (77 человек), три морских пехотных полка – 1-й Днепровский (472 человека, 12 пулеметов; командир М. И. Кипперман, комиссар матрос А. Е. Шубин), 2-й Каспийский (793 человека, 15 пулеметов; командир матрос А. А. Грицай, комиссар матрос М. А. Набойченко, затем матрос А. А. Муравьев) и 3-й Черноморский (684 человека, 9 пулеметов, командир матрос М. А. Вавилов), а также Сводный кавалерийский отряд (364 человека, 9 пулеметов; командир К. И. Балод, комиссар матрос Э. А. Долгий), 1-й легкий артиллерийский дивизион в составе 1-й Черноморской, 1-й и 2-й Днепровских батарей (девять 76-мм орудий, 178 человек; командир Л. Ф. Михайличенко, комиссар матрос П. И. Ялинин), Служба связи (38 человек; начальник С. Д. Негрий, затем матрос С. М. Долинин) и саперная рота (136 человек, 1 пулемет; командир Э. И. Нейланд).

Вслед за 1-й Морской дивизией было решено формировать и 2-ю. Последняя должна была вобрать в себя тех матросов, которые по каким-то причинам не попали в 1-ю. Формирование 2-й Морской экспедиционной дивизии велось в Баку, куда стягивались старые кожановские отряды. 2-ю дивизию планировалось после сформирования бросить в самоубийственный десант на Крым. Однако 2-я дивизия так и не была сформирована: помешала ситуация на Юго-Западном фронте.

Возглавить 1-ю Морскую экспедиционную дивизию Троцкий поручил одному из своих любимцев – П. И. Смирнову. В историю флота П. И. Смирнов вошел как Смирнов-Светловский (Светловский – это литературный псевдоним). Новый комдив никогда на флоте не служил, не был он и кадровым военным. Смирнов принадлежал к плеяде молодых недоучившихся студентов, набранных Троцким в предоктябрьское время в качестве личной гвардии (к этой плеяде принадлежали друзья Смирнова – Раскольников, Рошаль и Жемчужников). Во время октябрьских событий 1917 года Смирнов был определен Троцким комиссаром одного из матросских отрядов, прибывших в столицу из Кронштадта, затем выпускал в Кронштадте газету, вместе с Троцким наводил порядок на Восточном фронте, даже некоторое время состоял в руководстве Волжской флотилией, но вскоре за некомпетентность был с этой должности убран. Зато вскоре отличился на должности председателя Ревтрибунала, а затем командовал Днепровской флотилией. И вот теперь, не имея ни малейшего опыта командования большими армейскими соединениями, Смирнов-Светловский был поставлен во главе Морской десантной дивизии. Впрочем, в задачи П. И. Смирнова не входила победа малой кровью. Наоборот, он должен был пролить ее как можно больше.

П. И. Смирнов активно участвовал в Октябрьской революции, был комиссаром одного из матросских отрядов, затем начальником штаба Кронштадтского сводного отряда моряков. В июле 1918 года П. И. Смирнов возглавил штаб формирующейся Волжской военной флотилии, а 17 апреля 1919 года стал командующим и комиссаром этой флотилии. В августе Смирнов стал уже командующим Днепровской военной флотилией. Под его руководством было осуществлено несколько операций против многочисленных банд, но реальных боевых действий с сильным противником флотилия не вела. За уничтожение банд П. И. Смирнов был награжден орденом Красного Знамени. В августе 1920 года П. И. Смирнов возглавил формирование 1-й Морской экспедиционной дивизии.

Из наиболее крупных матросских отрядов, первоначально влившихся в экспедиционную дивизию, следует отметить «особо действующий» отряд матроса В. Забелевича (более тысячи человек), переброшенный с Кубани. Немало было и небольших матросских отрядов, ранее воевавших на стороне Махно и других атаманов, то есть, по существу, самых настоящих банд. Впрочем, в матросской среде бандитское прошлое, как анархистское и левоэсеровское, не считалось большим прегрешением. Достаточно было рвануть на груди тельняшку и поклясться морской клятвой, чтобы получить полное прощение братвы.

К моменту формирования Морской дивизии обострилась обстановка на врангелевском фронте. В сентябре 1920 года войска Черного барона начали наступление с целью захвата Донбасса и северного побережья Азовского моря. Момент для взаимоуничтожения белогвардейцев и матросской массы был самый подходящий.

По приказу Реввоенсовета Юго-Западного фронта 14 сентября части 1-й Морской экспедиционной дивизии были выдвинуты на дальние подступы к западу от Мариуполя. 16 сентября 1-я Морская экспедиционная дивизия в полной готовности (Черноморский, Каспийский и Днепровский полки) заняла линию Янисаль – Никольское – Чердаклы, неся сторожевое охранение и ведя разведку в 10–15 км западнее этих пунктов. В это время 2-я Донская конная дивизия противника, потеснившая части 40-й стрелковой дивизии, овладела пунктами Царевоконстантиновка, Бельманка, Белоцерковка. Начальник бердянского боевого участка советских войск, чтобы не быть отрезанным, отвел свои части от Бердянска на линию Петровское – Спасовка. 17 сентября днем у населенных пунктов Большой Вердер и Бельманка разведывательные группы матросов вошли в первое боевое соприкосновение с противником. Об этом начдив П. И. Смирнов донес в штаб Морских сил Черного и Азовского морей. Днем 18 сентября командующий Юго-Западным фронтом А. И. Егоров отдал приказ о переходе в наступление. Частям 1-й Морской экспедиционной дивизии надлежало наступать в направлении Верхнетокмака и линии Царевоконстантиновка – Бердянск. Ударом в тыл белым они должны были отвлечь внимание противника и тем самым дать возможность организованно отойти с боями войскам 13-й армии. Фактически матросов бросали под удар главных сил белых. После проведенных в полках митингов в течение суток матросы совершили 60-километровый форсированный марш. Начальником штаба и комиссаром дивизии были назначены также выдвиженцы Троцкого – Н. К. Цитович и А. Масальский.

В самый последний момент дивизия была усилена 1-м морским полком Северного моря во главе с матросом Е. Е. Ауэрбахом и комиссаром матросом В. Ф. Швецовым, в количестве полутора тысяч матросов, прибывшим из Архангельска, и 559-м Кронштадтским полком во главе с матросом В. В. Бурковским (19 октября его заменил матрос В. Н. Пастуховский), в количестве тысячи трехсот человек. 559-й полк был полностью сформирован из матросов Кронштадтского гарнизона.

В тот же день белогвардейские лейб-гвардии Казачий и лейб-гвардии Атаманский полки при поддержке артиллерии атаковали позиции 2-го Каспийского морского пехотного полка у Белоцерковки. Когда казаки попытались одним наскоком сразу сокрушить каспийцев, они были атакованы моряками с обоих флангов и отступили. Артиллерия противника была вынуждена замолчать под огнем батареи, приданной Каспийскому морскому полку. Первые контратаки врангелевцев матросам, хоть и с большими потерями, но все же удалось отбить, однако вскоре картина изменилась. Подтянув силы, казаки снова атаковали. В самый критический момент боя оказалось, что кончились снаряды и почти не осталось патронов. Конные казачьи лавы врубались в боевые порядки матросов, и те, неся чудовищные потери, начали отходить. Днепровский матросский полк при этом был вырублен почти полностью. Утром 21 сентября остаткам Морской экспедиционной дивизии удалось кое-как удержаться на подступах к Мариуполю. Командир дивизии П. И. Смирнов, растерявшись, к этому времени полностью потерял управление полками. Вся оборона держалась на рядовых матросах, которые в ходе боев, по своей старой традиции, изгнали некомпетентных командиров, избирая из своих рядов новых и самоорганизуясь, кое-как удерживали позиции.

Описывая в донесении ход боев, комиссар дивизии А. Масальский сообщал, что в полках, укомплектованных из рядовых моряков различных флотилий, зреет недовольство командованием, матросы открыто говорят о предательстве и о том, что их преднамеренно бросили под казачьи шашки. При этом, несмотря на столь критическую обстановку, случаи героизма были среди матросов обыденным явлением. Артиллеристы и пулеметчики, как правило, удерживали позиции под ожесточенным огнем противника, пока не кончались боеприпасы и их не вырубали казаки. Вот один из характерных эпизодов тех дней. В бою под Бердянском балтийский матрос Волынцев отбивал атаки вражеской конницы до тех пор, пока не отказал пулемет. На безоружного матроса набросились казаки и отвели к начальнику дивизии генералу Филимонову. Пленные казаки потом рассказывали, какое потрясающее впечатление на них произвело мужество красного матроса. Волынцев на допросе у генерала Филимонова держался достойно и умер героем.

Столь быстрый разгром 1-й Морской экспедиционной дивизии не входил в планы Троцкого. П. И. Смирнов явно оказался не на месте, потеряв управление войсками. Да, матросы несли огромные потери, и это было хорошо. Но дивизия держала весьма важный участок фронта, и ее полный разгром грозил обернуться потерей Мариуполя и, как следствие этого, катастрофой для всего Юго-Западного фронта. Заменить же матросов пока было просто некем. В этих условиях следовало, пополнив их ряды, снова бросить братву под казачьи шашки.

В этой ситуации по распоряжению Троцкого еще один его выдвиженец – командующий Морскими силами Республики (коморси) А. В. Немитц – срочно вызвал из Баку начальника формирующейся 2-й Морской экспедиционной дивизии И. К. Кожанова, и тот с тысячным полком каспийцев 21 сентября прибыл в Мариуполь.

По поводу тех событий оставил свое авторитетное мнение один из очевидцев – Г. Четверухин. В мемуарах, озаглавленных «Всполохи воспоминаний», бывший офицер свидетельствует: «26 августа наша Азовская флотилия, прикрывавшая высадку десанта у Ахтари, возвратилась в Мариуполь. Коморси произвел разбор операции. Он обратил внимание, что действия флотилии и десанта ввиду допущенной их командованием неточности в выполнении приказа оказались рассогласованными, что могло повлечь за собой ее срыв. Он раскритиковал и действия врангелевской флотилии, отметив, что ее командующий капитан 1-го ранга Машуков является заурядным артиллерийским офицером, которому не под силу решать оперативные задачи… По итогам разбора он сместил с постов командующего флотилией Е. Гернета и командующего Морской экспедиционной дивизией П. Смирнова и вместо них назначил С. Хвицкого и И. Кожанова. Бывают кратковременные встречи, которые запоминаются надолго…Ваня Кожанов, как его тогда называли из-за его 23 лет, был бывшим мичманом из «черных гардемарин». По отзывам очевидцев, обладал сильной волей, личной храбростью, дисциплинированностью, умением работать с людьми, пользовался особым авторитетом у «братишек». Среднего роста, с худым скуластым лицом и узкими глазами».

Бывший «черный гардемарин» Иван Кузьмич Кожанов обладал в то время, пожалуй, наибольшим опытом проведения десантов. Еще в ноябре 1918 года Кожанов возглавил отряд матросов-десантников Волжской флотилии.

В 1919 году отряд под командованием Кожанова принял участие в нескольких боевых операциях на Восточном и Южном фронтах. Наиболее значительными из них были: десант у Котловки 24 мая, за осуществление которого И. К. Кожанов был награжден орденом Красного Знамени, и участие в боях за Царицын 5—10 сентября 1919 года.10 октября 1919 года Кожанов был назначен начальником всех отрядов моряков Волжско-Каспийской военной флотилии. Кожановские отряды, как их стали называть, осенью 1919 года участвовали во взятии основной базы уральских белоказаков села Ганюшкино, а зимой – в борьбе с казаками в калмыцкой степи. В конце весны 1920 года десантные отряды И. К. Кожанова захватили персидский порт Энзели, в котором скрывались белогвардейские корабли. В связи с новым характером предстоящих операций в Персии десантные отряды были реорганизованы в Экспедиционный корпус. В июне 1920 года И. К. Кожанов был назначен уполномоченным по военным делам Персидской республики. Таким образом, совсем не случайно свой выбор нового командира 1-й Морской экспедиционной дивизии А. В. Немитц остановил именно на Кожанове.

22 сентября 1920 года И. К. Кожанов получил приказ принять под свое начало остатки 1-й Морской экспедиционной дивизии. После этого вопрос о дальнейшем формировании 2-й Морской экспедиционной дивизии отпал сам собой.

При этом Кожанову было объявлено, что все резервы для пополнения дивизии исчерпаны, боеприпасов также мало, но от него требуется любой ценой стабилизировать обстановку на участке фронта, занимаемом дивизией.

Вечером 21 сентября А. В. Немитц взял в свои руки общее руководство обороной Мариуполя. И. К. Кожанов, получив приказание направиться в дивизию и действовать по обстановке, выехал на автомобиле в село Покровское. Убывая в дивизию, Кожанов добился гарантий о доставке боеприпасов. 23 сентября П. И. Смирнов сдал ему командование дивизией, вернее ее остатками. На момент сдачи дел П. И. Смирновым И. К. Кожанову был полностью окружен и разбит Черноморский полк. На грани поражения находился Каспийский, с трудом отбивались от казаков днепровцы, был уничтожен первый батальон срочно посланного на помощь самого крупного Кронштадтского полка. Помощь он оказал, но сам был почти полностью уничтожен. А ситуация все ухудшалась и ухудшалась. Первый доклад И. К. Кожанова о положении дел звучал так: «Сообщаю последнюю сводку. Первый батальон Кронштадтского полка окружен на марше конницей и уничтожен. Второй батальон окружен в Стародубовской, и положение его безнадежно». Через минуту доклада И. К. Кожанов сообщил: «Вижу около двадцати всадников, приближаются к селу с юго-запада. Беру охрану штаба и иду атаковать». Это значило, что казаки смяли последнюю линию обороны и прорвались к штабу дивизии.

Эту атаку Кожанову все же удалось отбить. Затем казаки при поддержке бронеавтомобиля атаковали только что прибывший и успевший занять позиции свежий 2-й Каспийский морской пехотный полк. Обеспеченные боеприпасами каспийцы после тяжелого боя смогли отбросить казаков на исходные позиции.

После этого каспийцы совместно с остатками 1-го Днепровского морского пехотного полка и Черноморским кавалерийским полком нанесли неожиданный контрудар, сломили сопротивление белых и даже захватили одно из сел. В это же время 3-й Черноморский морской пехотный полк после ожесточенного боя также выбил противника из Андреевки и занял позиции западнее этого села. Однако большего достичь не удалось. Атакующие матросы попали под сильный огонь белой артиллерии. Открытая степь не давала возможности укрыться от шрапнели. Неся большие потери, матросы остановились.

Утром 23 сентября под натиском противника, получившего подкрепления, Морская экспедиционная дивизия снова начала отступать, неся большие потери. В 8 часов два бронеавтомобиля, пехота и кавалерия белогвардейцев при огневой поддержке восьми орудий атаковали позиции 3-го Черноморского морского пехотного полка под селом Андреевка. В ходе ожесточенного боя черноморцы понесли огромные потери и были полностью окружены. По приказу начдива И. К. Кожанова 1-й Днепровский морской пехотный полк во главе с матросом Б. М. Контуашвили совместно с несколькими ротами Каспийского полка нанесли встречный удар, прорвали кольцо окружения и обеспечили выход остатков черноморцев.

24—25 сентября остатки Морской экспедиционной дивизии, неся огромные потери, продолжали вести яростные оборонительные бои на подступах к Мариуполю. К этому моменту дивизии уже фактически не существовало. Черноморский полк к тому времени уже был окружен и полностью уничтожен, на грани уничтожения находился Каспийский полк, еще кое-как отбивались от белоказаков остатки Днепровского полка и несколько разрозненных малочисленных отрядов.

Но массовый героизм матросов позволил выиграть время. 25 сентября на поддержку истекающим кровью морякам с Кубани на транспортных судах Азовской флотилии была доставлена в Мариуполь 2-я Донская стрелковая дивизия. Но и прибывшее подкрепление могло лишь отсрочить падение Мариуполя.

26 сентября командующий Морскими силами Республики А. В. Немитц в шифровке командующему Юго-Западным фронтом А. И. Егорову так обрисовал оперативную обстановку: «Тяжелое положение на фронте 13-й армии, понесенные в связи с ним Морской дивизией потери поставили Мариуполь в весьма опасное положение. Прибытие в течение последних дней в район Мариуполь – Чердаклы двух бригад 2-й Донской дивизии, повернутой в настоящее время фронтом на запад, дало возможность пока Мариуполь удержать. Но происходящее в настоящее время отступление остатков 40-й стрелковой дивизии в районе Волноваха угрожает потерей этого узла в ближайшие часы, что поведет к невозможности сохранить Мариуполь. Потеря же Мариуполя означает падение морской позиции Мариуполь – Ейск и обнажение Таганрогского залива для неприятельского флота. Считая это чрезвычайно нежелательным, прошу об ускорении переброски 3-й бригады и 1-го легкого артиллерийского дивизиона 2-й Донской дивизии из Ейска морем в Мариуполь, при каковом условии имею надежду сохранить Мариуполь и Волноваху силами Донской дивизии и Морской».

27 сентября остатки Морской дивизии были оперативно подчинены начальнику 2-й Донской дивизии Б. К. Колчигину. В ночь на 28 сентября матросы, сведенные в несколько небольших отрядов, были вновь введены в бой с белогвардейцами, наступавшими при поддержке бронеавтомобилей. Несмотря на угрозу окружения, после потери Волновахи, остатки Морской экспедиционной дивизии отчаянным сопротивлением задержали продвижение противника вдоль Азовского побережья и позволили провести эвакуацию Мариуполя. К середине дня 28 сентября врангелевским войскам удалось прорвать фронт на стыке матросских отрядов и захватить Мариуполь. Ожесточение белоказаков против матросов было настолько велико, что всех попавших в плен и раненых они убивали на месте. Оставшиеся в живых матросы отошли к реке Кальмиус и заняли позиции севернее Мариуполя. Около полуночи значительные силы вражеской кавалерии обошли правый фланг обороны моряков и вынудили их к утру отступить на левый берег реки Каменки. При отходе они подверглись бомбежке 12 самолетов противника. Тем не менее упорное сопротивление остатков Морской экспедиционной дивизии вынудило белогвардейцев приостановить дальнейшее продвижение к Донбассу.

Ночью 28 сентября в штаб дивизии прибыл коморси А. В. Немитц. Приняв доклад начдива Кожанова и убедившись, что подготовка к переходу в наступление идет достаточно энергично, он 29 сентября доложил главкому С. С. Каменеву: «Свидетельствую, что она (Морская дивизия. – В.Ш.) не разбежалась и не деморализована, но в полном порядке и с большой стойкостью отбивала кавалерию, бронемашины и пехоту противника в этот день на фронте Карань – Чемранлык, имея штаб Кожанова в Александровке. Состояние же мордивизии в предыдущие дни характеризуется тем, что она стойко отбивала все атаки противника и не поддавалась ни на один шаг назад с фронта Розовка – Покровское западнее Мариуполя, несмотря на то, что слева от нее не было войск, а справа разгромленная противником 40-я дивизия уже оставляла Волноваху. Лишь только после занятия противником Волновахи мордивизия распоряжением наморси (А. В. Домбровского. – В.Ш.) была отведена назад в полном порядке лишь по приказанию сверху и даже вопреки мнению начдива Кожанова, считавшего возможным держаться впереди Мариуполя. На обоих названных фронтах мордивизия не только не деморализовалась, но даже не потерпела никакого поражения, отступление же диктовалось поражением соседней 13-й армии. Раньше этих двух фронтов мордивизия приказанием Югзапфронта занимала фронт Белоцерковка – Беристовое – Николаевка. Здесь она действительно потерпела поражение 21 сентября. А именно – был охвачен и разбит ее Черноморский полк, потерявший два орудия, но и в этом случае все ее полки дрались весьма храбро. Потерей двух орудий и большей части Черноморского полка и ограничивается поражение мордивизии. В следующие дни 23 сентября вступил в командование Кожанов, и все действия дивизии приобрели характер не только смелости, как было и раньше, но и умелого руководства».

А. В. Немитц доложил главкому С. С. Каменеву о тяжелом положении дивизии и принимаемых им мерах для ее пополнения: «Не знаю, сколько из ее рядов сохранится, но надеюсь, все же довести ее в ближайшие недели до… 3000 штыков и 2000 сабель и 20 орудий». А со всей страны на Донбасс шли эшелоны со свежими отрядами матросов. План Троцкого выполнялся идеально. Морская экспедиционная дивизия, словно гигантская мясорубка, перемалывала все новые и новые тысячи старой матросской гвардии.

По указанию Реввоенсовета Южного фронта для борьбы с белогвардейцами на участке Мариуполь – Волноваха в составе 13-й армии была создана группа войск таганрогского направления. В ее состав вошли и полностью утратившие боеспособность остатки Морской экспедиционной дивизии.

Всего в период боев вблизи Мариуполя до его сдачи 27–28 сентября Морская дивизия потеряла больше двух третей своего состава. Причины замалчивания боев Морской дивизии во многом объясняются тем, что их результаты совершенно по-разному оценивались в донесениях сухопутным и морским командованием. Так, комгруппы мариупольского направления в донесении от 30 сентября писал: «Части мордивизии в течение трех суток себя не проявили и сняты с учета, как разбежавшиеся… Сильно развит бандитизм, в тылу мародерничают…» А. В. Немитц в телеграмме главкому назвал это донесение «возмутительной неправдой», «военным преступлением, которое не должно быть оставлено без внимания Ревтрибунала». Его оценка заключалась в основном в том, что Морская дивизия за прошедший период «дралась храбро, но неумело. Сейчас во главе с Кожановым её командование на высоте». Но и во второй период, период октябрьских боев, потери дивизии были почти столь же масштабными. На этот раз тяжелые удары были нанесены по Днепровскому, Беломорскому и наскоро переформированному Кронштадтскому полкам. При этом Командующий Кавказским фронтом В. Гиттис также негативно оценивал Морскую дивизию и обвинял ее в массовом дезертирстве. В результате дивизия была расформирована, просуществовав четыре месяца.

В начале октября остатки дивизии находились в ближнем тылу вблизи линии реки Кальмиус, ожидая подкрепления. Несмотря на это, несколько отрядов, сформированные из моряков 3-го Мариупольского флотского полуэкипажа и кораблей Азовской флотилии, участвовали в боях за Мариуполь, который был освобожден 4 октября.

Опасаясь удара по тылам своей группировки, готовившейся форсировать Днепр на екатеринославском направлении, белогвардейское командование предприняло ряд контратак. В отражении этих ударов участвовала и уже пополнившаяся матросами Морская экспедиционная дивизия. Утром 9 октября подразделения 1-го Днепровского морского пехотного полка, перейдя реку Карачук, заняли господствующую высоту и под огнем противника начали наступление на село Белоцерковку. Белые бросили в бой значительные силы кавалерии и два бронеавтомобиля, нацелив главный удар на стык флангов Днепровского и Кронштадтского полков, но были отбиты с большими потерями. Ночью 10 октября подразделения 1-го Днепровского полка и 1-го морского полка Северного моря (командир матрос Е. Е. Ауэрбах, комиссар матрос В. Ф. Швецов) атаковали позиции врага у Белоцерковки. Врангелевцы оказали упорное сопротивление, но к утру были выбиты из этого пункта. К вечеру матросы-днепровцы овладели селом Бельманка, а 1-й морской полк Северного моря и Кронштадтский полк заняли село Поповка. Противник начал поспешный отход.

Белогвардейское командование, стремясь исправить положение, предприняло попытку нанести контрудар по красным на мариупольском направлении. Днем 11 октября свыше 2,5 тысячи кавалеристов и до полка пехоты при поддержке артиллерии атаковали стык флангов 1-го Днепровского морского полка и 1-го морского полка Северного моря в районе сел Поповка и Бельманка. Несмотря на упорное сопротивление моряков, казаки прорвали оборону. Израсходовав боезапас, матросы при отступлении отбивались ручными гранатами и даже несколько раз переходили в штыковые контратаки против кавалерии. Но силы были неравными. Казаки на полном скаку прорывались сквозь цепи моряков, рубили и давили их лошадьми. Днепровский полк был снова разгромлен.

У деревни Алексеевка казакам удалось окружить 1-й морской полк Северного моря. Североморцы отчаянно отбивались, но потери были очень большими. В критический момент боя матрос А. А. Попов со знаменем полка в руках поднял своих товарищей в атаку. В рукопашной схватке остатки полка прорвали кольцо окружения и вышли к своим. Тем не менее действия морских частей не позволили противнику развить дальнейшее наступление.

«В боях под Мариуполем, – вспоминал бывший командир отряда катеров-истребителей Г. А. Бутаков, – родилась бессмертная слава советской морской пехоты. Ее всесокрушающие атаки – неудержимый натиск матросских рядов в распахнутых черных бушлатах, в тельняшках и бескозырках с развевающимися ленточками, с винтовками наперевес и гранатами – навсегда вошли в историю гражданской войны».

17 октября 1920 года командующий группой войск таганрогского направления М. К. Левандовский приказал окончательно вывести остатки Морской дивизии из зоны боевых действий и отвести их в тыл. В тот же день из еще сохранившихся конных подразделений Морской дивизии была сформирована кавалерийская бригада во главе с комбригом К. И. Балодом и комиссаром матросом Э. А. Долгим. В нее вошли Черноморский кавалерийский полк, технический эскадрон и эскадрон 1-го морского полка Северного моря. Тем временем начдив И. К. Кожанов приступил к подготовке своего соединения к десантной операции – высадке в Геническе. Снова двинулись со всей республики эшелоны с матросами. Морскю дивизию ждали новые жертвы.

26 октября по приказу командующего 13-й армией вторично переукомплектованная Морская экспедиционная дивизия сосредоточилась у Мариуполя. В ее составе к этому времени насчитывалось 3440 матросов, 17 орудий и 61 пулемет. К высадке в Крыму планировались: 1-й Днепровский морской пехотный полк, 1-й морской полк Северного моря, 559-й Кронштадтский полк и свежий 3-й Волжский морской полк под командованием матроса П. М. Волосатых (впоследствии участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, генерал-майор).

Командующий Морскими силами Республики А. В. Немитц планировал высадить десант Морской дивизии непосредственно на крымский берег, для чего намечал переброску к Геническу, вслед за боевыми кораблями Азовской флотилии, транспортов. Азовская флотилия предприняла две попытки выйти из Таганрога в море. Но толщина льда в заливе у Таганрога так и не позволила их преодолеть.

Известие, что Морская дивизия не сможет участвовать в крымском десанте, взбесило Троцкого. Он потребовал любой ценой перебросить дивизию в Крым. Вне всяких сомнений, что крымский десант стал бы заключительным аккордом в уничтожении последних наиболее революционно активных матросов. Лишенные поддержки, они были бы просто вырублены там в течение нескольких дней.

9 ноября, исполняя приказ Троцкого, Азовская флотилия в третий раз вышла из Таганрога. Но за пять суток продвинулась лишь на 25 миль. Несколько кораблей получили пробоины, еще часть была затерта льдами. После девятидневного пребывания в море флотилия дошла только до Мариуполя.

Когда же войска Южного фронта прорвали Перекоп и, почти не встречая сопротивления, двинулись на Севастополь, Ялту и Керчь, стало очевидно, что никакая десантная операция в Крым уже не нужна. 10 ноября прибывшие в Ейск остатки 1-го Днепровского морского пехотного полка, 1-го морского полка Северного моря и 559-го стрелкового полка были расформированы, а матросы вошли в состав 3-го Волжского морского стрелкового полка матроса Волосатых.

И сразу же очередной ход Троцкого – срочное расформирование Морской дивизии. Наркомвоенмор прекрасно понимал, что от закаленных в боях, сплоченных и озлобленных матросов можно ожидать чего угодно. Поэтому же 19 декабря 1920 года Морская экспедиционная дивизия была расформирована. Кадровые моряки корабельной службы были поэшелонно отправлены в Кронштадт. Часть матросов вошла в отряды ЧК, которые были переправлены в Крым для карательных акций против оставшихся там после ухода армии Врангеля белогвардейцев. Думается, что здесь Троцкий допустил большую ошибку.

Если прибывшие в Крым матросы Морской экспедиционной дивизии, разъяренные напрасной потерей своих боевых товарищей в кровопролитных боях под Мариуполем, выместили свою злость в массовых расстрелах офицеров и казаков, то прибывшие в Кронштадт матросы сразу же разнесли по кораблям страшную весть о том, что советское руководство специально бросило их под казачьи шашки, чтобы навсегда истребить «гордость и красу революции».

Боевые действия Морской дивизии в районе Мариуполя следует расценивать как вполне продуманную мясорубку. Под удар Донского корпуса врангелевской армии в течение почти полутора месяцев последовательно подставлялись все новые и новые матросские соединения. По мере истребления старых подразделений в район не прекращающейся бойни перебрасывались все новые и новые. Причем матросские подразделения запланировано перебрасывались без артиллерии и тылового и медицинского обеспечения. Так, уже в разгар бойни на Мариупольский плацдарм были переброшены Кронштадтский и Беломорский морские полки, десантный отряд Каспийской флотилии, а также многочисленные маршевые пополнения. Они увеличивали численность дивизии почти вдвое, но уже через несколько дней также были истреблены. Возникает неизбежный вопрос: если уничтожение тысяч и тысяч матросов происходило продуманно, значит это было спланировано свыше?

Подозрения в стремлении советской власти разделаться с «гвардией Октября» не беспочвенны. Желание покончить с революционным самоуправством матросов в данном случае явственно просматривается не только у политиков-большевиков, но и у армейских начальников. Так, армейское командование уже с начала 1920 года упорно поощряло матросов на встречные бои, на всяческие наступательные действия (причем без прикрытия их правого фланга), в то время как уже развернулось наступление врангелевских войск. Когда же Морская дивизия попала в трудное положение, для оказания ей помощи были использованы далеко не все имевшиеся возможности. Если вначале у армейского командования не просматривалось стремления из возможных вариантов действий Морской дивизии избрать менее кровопролитный, то впоследствии не просматривалось и желания использовать все возможности для оказания хоть какой-то реальной помощи. В чем же причина столь очевидного желания единовременно уничтожить чужими руками огромную массу революционных матросов? Думаю, что не ошибусь, если выскажу предположение, что главной причиной откровенно негативного отношения к Морской дивизии являлись два фактора. В стратегическом плане это было желание одним махом навсегда покончить с наиболее активными революционными матросами (именно для этого их скрупулезно и собирали со всей России!) как с весьма беспокойным и ненадежным политическим элементом. Гражданская война близилась к победному концу, и для анархиствующей братвы в будущей Советской России просто не было места. Революционные матросы должны были навсегда исчезнуть с исторической сцены в последнем акте братоубийственной бойни. На оперативно-тактическом уровне политическое руководство и командование РККА раздражала тесная связь братвы с махновщиной и вообще фактор политических игр с союзом с Н. И. Махно. В этой связи район Мариуполя был выбран для боевых действий матросов совершенно не случайно. Наступление Морской дивизии первоначально имело целью «подрезать» с юга наступление Донского корпуса белых, развивавшегося именно по родным гуляйпольским местам махновцев. Таким образом, матросы и махновцы решали одну боевую задачу по отражению наступления белых. Заметим, что именно в результате взятия белыми Гуляйполя Н. И. Махно решился наконец 27 сентября 1920 года дать телеграмму большевистским военным руководителям о готовности на союз с ними. На что большевики сразу же ответили согласием.

Еще больше фактор «гвардии Октября» просматривается в действиях белых. Отметим, что казаки, окружавшие матросов дивизии, еще помнили их прежние взаимные симпатии и порой еще кричали им в прежнем духе: «Сдавайся, братья-матросы», однако в большинстве случаев, уже насытившись матросскими революционными бесчинствами, дрались против них с особым ожесточением. Как отмечал участник боев врангелевский офицер В. Д. Матасов, казаки стремились отомстить матросам за ограбление Дона, и «палачи, бросавшие в море морских офицеров живыми, с грузом на ногах, нашли здесь свой конец». В действиях белых просматривалось желание не просто победить, а особо наказать матросов, некое желание «хлопнуть дверью». На этот раз для казаков факт моряков как авангарда Октябрьской революции, факт прежней близости их сказывался в обратную сторону, в сторону кровной непримиримости к определившемуся выбору матросов пути Октября как большевистского, а не как «народно-казацкого», разинско-пугачевского. В. Д. Матасов, описывая картину разгрома Морской дивизии, признавая массовое геройство матросов, в то же время отмечал, что, попадая в плен, они сами выдавали командиров и комиссаров для немедленного расстрела. Этот факт, хотя и явно приукрашен, но также подчеркивает махновское влияние на матросов (в первую очередь – на Черноморский полк). В целом геройская гибель матросов «за революцию», как и другие рассмотренные причины гибели Морской дивизии, демонстрируют общую причину – «революция пожирает своих детей». Объективно в гибели революционных матросов в сентябре 1920 года были заинтересованы все, начиная от собственных начальников и заканчивая откровенными врагами.

Помимо гибели Морской дивизии, необоснованной сдачи Мариуполя во многом из-за панических настроений от поражения дивизии, были и другие флотские военные неудачи, касающиюся левого фактора. Так, по сути, новой трагедией обернулась неподготовленность морского десанта численностью более тысячи человек в Крым с Кавказского побережья, который «пробивал» черноморский матрос-анархист И. Д. Папанин по заданию возглавившего партизанское движение в Крыму А. В. Мокроусова. В подготовке десанта все делалось непродуманно, вопреки основным рекомендациям морской практики, с затягиванием его выхода во многом из-за споров с «сухопутчиками». В результате шторма погибло одно из двух судов десанта, второе судно сбилось с курса и вернулось назад. До Крыма, когда он уже был занят красными войсками, на катере с группой матросов (среди них был В. В. Вишневский) добрался только сам И. Д. Папанин.

Таким образом, красным морякам в освобождении Крыма далеко не удалось сыграть той роли, которую они могли бы сыграть. Сказались здесь и объективные факторы, в частности быстро усложнившаяся ледовая обстановка, и некоторые другие. Но в целом моряки не оправдали надежд М. В. Фрунзе, который в первоначальных планах прорыва в Крым отводил флотилии едва ли не решающую роль. Слабая подготовленность морских сил явилась также одной из основных причин неоправдавшихся реальных расчетов М. В. Фрунзе, причем во многом по требованию В. И. Ленина, на воспрепятствование подводными лодками эвакуации белых кораблей из Севастополя и блокирования минами кораблей в Керчи.

Имея на завершающем этапе Гражданской войны «не отомщенные» огромные потери и далеко не соответствующие успехам красноармейцев боевые результаты, матросы жаждали «реабилитироваться» после изгнания П. Н. Врангеля из Крыма. В Крыму они активно пошли на привычные чекистские и комендантские должности, на которых у них открылось широкое поле деятельности. Так, комендантом Крымской ЧК стал И. Д. Папанин. Он писал о своей деятельности: «Я проводил облавы, обыскивал подозрительные дома, выезжал в крымские леса с отрядами ЧК ловить белобандитов, экспроприировал ценности у богатеев, которые не успели эмигрировать. В меня стреляли, и я стрелял. Иногда со злостью думал, что на фронте было легче и проще. И ночью, и днем мы жили, как на передовой, спали, не раздеваясь. Нередко пальба начиналась под окнами ЧК. Утром составлялась грустная сводка: убийств – столько-то, грабежей, краж со взломом – столько-то, похищено ценностей – на столько-то. Почти все чекисты жили на конспиративных квартирах, периодически их меняя». Эта картина отличается от хорошо известного ныне факта (о котором упоминает И. Д. Папанин, но как о второстепенном явлении) о массовых расстрелах оставшихся врангелевских офицеров, рассчитывавших на амнистию и явившихся на объявленную регистрацию. Всего в ноябре – декабре 1920 года было расстреляно около 50 тысяч человек. В числе этих жертв было также много селившихся в Крыму после выхода в отставку офицеров, особенно – флотских, и разного рода чиновников. Очевидно, наличие перспективы расстрела и вызывало значительную часть ожесточенного сопротивления обреченных «белобандитов», в борьбе с которыми матросы-чекисты проявляли героизм.

Особой жестокостью отличалась месть начальника Керченского укрепленного района (являвшегося в октябре 1920 года в Мариуполе комендантом) И. Д. Сладкова. Он прибыл в Керчь с отрядом матросов, немедленно объявил регистрацию всех бывших офицеров и их семей, после чего в Восточном Крыму развернулась вакханалия массовых расстрелов. И. Д. Сладков с матросами формально были подчинены назначенному в декабре 1920 года командующим Морскими силами Черного и Азовского морей Э. С. Панцержанскому, но действовали автономно от него. Военспецы штаба Э. С. Панцержанского сами были деморализованы расстрелами, предпочитали ночевать в штабе или на кораблях, чтобы ночью «дуриком» не попасть в «штаб Духонина».

Непосредственно руководил расстрелами Особый отдел оставшейся в Крыму 4-й армии. В эту армию влилась партизанская армия матроса-анархиста А. В. Мокроусова.

Несмотря на то что свой план уничтожения руками белых наиболее активной части революционных матросов Л. Д. Троцкий практически воплотил в жизнь, ранний лед на Азовском море не дал ему довершить задуманное до конца и добить последнюю когорту «альбатросов революции». Очень скоро Троцкий об этом еще не раз сильно пожалеет.

Значение разгрома Морской дивизии выходило далеко за рамки поражения обычного соединения Красной армии, и сила слухов о «предательстве», «происках врагов» и т. п., которые нередко сопровождали поражения, тогда была неизмеримо выше. Как позднее правомерно вспоминали моряки Морской дивизии: «Здесь собрались со всех концов России «ветераны» с разных морей и флотилий Красной, закалённой в боях Гвардии, которая первая подняла знамя Великой Октябрьской революции». Таким образом, вместе с дивизией оказалась в значительной степени разгромленной гвардия Октября (здесь представляется правомерным именно такое определение, а не «краса и гордость революции»). Возник вопрос, как получилось, что цвет флота оказался сведенным в положение одной из многих дивизий Красной армии и соответственно получил возможность быть уничтоженным разом. Естественный ответ, что такие политические последствия гибели дивизии не предвиделись, представляется недостаточным. Безусловно, правомерно встречающееся в литературе объяснение причин поражения «революционным фактором»: в соответствии с традициями матросских отрядов начала Гражданской войны должности командиров рот и взводов занимали матросы, многие из которых не имели опыта пехотного строя. Ведь характер боев с П. Н. Врангелем в 1920 году, в которых весьма заметно применялись авиация и танки, уже далеко отличался от 1918 года с его «эшелонной» и «пароходной» войной. Но все же в главном такое объяснение может увести в сторону.

Организационно не слаженная, почти не обученная сухопутному бою, Морская экспедиционная дивизия, ценой огромных потерь, около месяца сдерживала отборные части белой армии, дав возможность организованно отойти потерпевшим поражение частям 13-й армии и их последующему контрнаступлению. Увы, тысячи жизней своих товарищей, которые матросы положили на алтарь революции, не стали их последней жертвой во имя ее.

До кронштадтских событий, от которых содрогнется вся страна, оставалось каких-то полтора месяца…

Часть вторая

Кровавый лед Кронштадта

Глава первая

Перед бурей

К началу 1921 года, несмотря на окончание Гражданской войны на европейской территории, внутреннее положение Советской страны оставалось чрезвычайно тяжелым. Народное хозяйство было разорено империалистической и Гражданской войнами, иностранной военной интервенцией. Продукция крупной промышленности сократилась в 1920 году по сравнению с довоенным временем почти в семь раз. В критическом состоянии находилась металлургия: чугуна выплавлялось только 3 % от довоенного производства, угля добывалось в три раза меньше, нефти – в два с половиной раза; производство хлопчатобумажных тканей сократилось в двадцать раз. Из-за отсутствия топлива и сырья стояло большинство предприятий. Население страны испытывало острую нужду в самых необходимых промышленных изделиях.

Резко сократилась численность рабочего класса – социальной основы пролетарской диктатуры, которая составляла меньше половины его довоенной численности. Квалифицированные рабочие из голодающих городов массами уходили в деревню, где могли хоть как-то обеспечить себя продуктами первой необходимости. Хозяйственная разруха в промышленности усугублялась расстройством транспорта. В тяжелейшем положении оказался железнодорожный транспорт. В конце 1920 года к руководству транспортом пришел Л. Троцкий. Его авантюризм, пренебрежение к массам еще более ухудшили положение на железных дорогах. Троцким был издан приказ, согласно которому работники железных дорог были милитаризированы, а роль их профсоюзов практически сведена к нулю. Это едва ни привело зимой 1920/21 года железнодорожный транспорт к полной катастрофе.

Троцкисты утверждали, что «милитаризация хозяйства» составляет магистральный путь советской экономики. Троцкистская политика пресловутого «завинчивания гаек» самым вредным образом сказалась на положении в народном хозяйстве, пагубно повлияла на моральное состояние рабочих, особенно транспортников. Красноармейцы, рабочие и крестьяне сгонялись в так называемые Трудовые армии, в которых должны были трудиться за кусок хлеба.

Крайне разорено было и сельское хозяйство. За время Гражданской войны существенно сократились посевные площади и, как следствие этого, урожаи. Из-за продолжавшейся политики продразверстки (то есть насильственного изъятия у крестьян всего их урожая) последние не были заинтересованы в итогах своего труда. Не хватало хлеба и других продуктов питания. Рабочие промышленных центров голодали. Спасаясь от голода, многие уходили в деревню. В 1920 году индустриальных рабочих в стране стало почти в два раза меньше, чем в 1913 году. Рабочий класс фактически самоликвидировался, часть его деклассировалась. Это объективным образом ослабляло социальную базу диктатуры пролетариата.

В начале 1921 года в стране возникли серьезные политические трудности. Сложившаяся в годы Гражданской войны и интервенции военно-политическая форма союза рабочих и крестьян оказалась недостаточной в мирных условиях. Крестьяне проявляли открытое недовольство продразверсткой, которая лишала их малейшего стимула к развитию своего хозяйства. Крестьяне желали продукты своего труда продавать на рынке и зарабатывать реальные деньги. Нужна была экономическая форма союза. Но ее все еще не было. В ряде мест Тамбовской губернии, Украины, Дона, Сибири поднялись крестьянские мятежи. На почве голода выражали недовольство и рабочие. На некоторых предприятиях дело доходило до забастовок. Требования были еще в основном экономическими, но в любой момент могли появиться и политические лозунги.

В те дни В. И. Ленин характеризовал ситуацию следующим образом: «…Мы наткнулись на большой, я полагаю, на самый большой, внутренний политический кризис Советской России. Этот внутренний кризис обнаружил недовольство не только значительной части крестьянства, но и рабочих».

Следует отметить, что уже с конца января 1921 года В. И. Ленин начал проработку новой экономической политики, имевшей целью восстановление народного хозяйства страны и улучшение материального положения населения. 8 февраля Ленин сделал для Политбюро набросок тезисов, в первом пункте которых говорилось: «Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом». 17 февраля газета «Правда» начала открытую дискуссию о замене разверстки налогом. 18 февраля специальная комиссия ЦК подготовила первый проект о переходе к продовольственному налогу. Но время было уже упущено.

Политический кризис в стране отразился и на РКП(б). Среди ее членов появились шатания, прежде всего, в вопросе о роли профсоюзов в построении социалистического общества.

В ноябре 1920 года на V Всероссийской профсоюзной конференции руководство РКП(б) поставило вопрос об отказе от военных методов работы в профсоюзах и переходе к развернутой демократии, то есть к выборности руководящих органов взамен кооптации и назначений, регулярности созыва собраний членов профсоюзов, отчетности выборных органов. Против развертывания демократии в профсоюзах резко выступили главные силовики Республики, во главе с нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцким и председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским. Они добивались насаждения в профсоюзах методов командования и администрирования и, как следствие этого, полной милитаризации труда рабочих и применения военных методов руководства на производстве.

Вопрос о профсоюзах обсуждался в ЦК партии. Так как к единому мнению там так и не пришли, ЦК решил возникшие разногласия на широкое обсуждение не выносить, а решать вопросы келейно. Однако Троцкий публично объявил от имени своей группы о несогласии с линией ЦК. Выступления Троцкого стало началом очередной фракционной войны внутри партии. Вместо того, чтобы срочно отменять политику военного коммунизма и запускать механизм действия нормальных экономических законов, вместо того чтобы срочно заменять продразверстку натуральным налогом и разрешить свободную торговлю продуктами, руководство РКП(б) погрязло в долгой безрезультативной дискуссии, в ходе которой образовались все новые и новые оппозиционные группы со своими собственными политическими платформами: «рабочей оппозиции» (во главе со Шляпниковым), «демократического централизма» (во главе с Сапроновым), «буферной» (во главе с Бухариным).

В январе 1921 года очередной пленум ЦК РКП(б) осудил публичное выступление Троцкого. Решено было начать новую дискуссию и признать допустимым выборы делегатов на X съезд РКП(б) не в целом от партии, а по отдельным политическим по платформам. Фактически РКП(б) оказалась на грани раскола. Окончательную точку в начавшемся размежевании большевиков должен был вынести X съезд ВКП(б). Естественно, каждая из группировок должна была провести агитационную работу перед съездом, чем они активно и занимались начиная с осени 1920 года.

Одним из первых мест, куда Троцкий отправился в свою агитпоездку, стал Кронштадт. Мнение балтийских моряков значило еще очень много, и нарком по военным и морским делам решил заручиться поддержкой братвы. Но поездка не удалась, матросы потребовали отмены военного коммунизма и отказались поддержать и освистали Троцкого с его планами по дальнейшей милитаризации страны. Будучи выходцами из крестьянской среды и не утратившие связь с ней, матросы были возмущены позицией большевистских лидеров, не собиравшихся отказываться от продразверстки, которая фактически обрекала на голодную смерть целые губернии. Если во время Гражданской войны продразверстка воспринималась матросами как временная вынужденная мера (матросы сами изымали хлеб в составе продотрядов), то теперь, после ее окончания, матросы требовали оставить крестьян в покое – дать им возможность выращивать хлеб и им торговать.

Оскорбленный плохим приемом в Кронштадте, Троцкий решил наказать несознательных матросов, назначив командующим Морскими силами Балтийского моря своего любимца – известного демагога и троцкиста, бывшего мичмана Ф. Ф. Раскольникова (Ильина), не пользовавшегося авторитетом на Балтике. Его надменная манера поведения, пристрастие к роскоши, слабые профессиональные знания привели к резкому росту на флоте недовольства большевиками. При этом Раскольников занимался, прежде всего, фракционной деятельностью на стороне Троцкого, активно выступал против ленинской линии и в дискуссии о профсоюзах, но дела флота пустил на самотек. Поэтому совершенно неудивительно, что к январю 1921 года флот фактически перестал подчиняться своему командующему. Любое появление Раскольникова встречалось матросами улюлюканьем и отборным матом. Матросы не без оснований считали Раскольникова трусом за сдачу в 1919 году без боя англичанам эсминца «Спартак». В ответ Раскольников платил матросам той же монетой: «Матросов Раскольников считал людьми второго сорта, – писал председатель Кронштадтского отдела трибунала Балтийского флота Ассар. – Моряки голодали, а командующий Балтфлотом с женой жили в роскошном особняке, держали прислугу, ели деликатесы и ни в чем себе не отказывали».

С собой на флот Раскольников притащил и друзей-троцкистов: Э. И. Батиса и начальника штаба, бывшего старшего лейтенанта В. А. Кукеля. Отметилась и жена Раскольникова Лариса Рейснер, занявшая несколько должностей в штабе флота, отличавшаяся роскошью одежды и роскошной жизнью. Более того, должность начальника политуправления Балтийского флота занимал его тесть – врач-гинеколог М. А. Рейснер, пытавшийся приобщать матросов… к итальянской живописи и греческой скульптуре, печатавший в типографиях Побалта статьи и речи Троцкого. Матросам было с высокой колокольни плевать на Фотия с Караваджо. Их волновали вопросы земли и продналога, судьбы родных и реалии революционной демократии.

В конце концов, даже Л. Д. Троцкий понял, что Раскольникова надо срочно убирать, иначе все кончится очень плохо. 28 января 1921 года временно исполняющим делами командующего флотом был назначен бывший черноморец В. А. Кукель, но и он никакого авторитета среди балтийских матросов не имел.

Из сообщения комиссара линейного корабля «Гангут»: «В то время, когда флот голодал, когда флот в буквальном смысле жил на капустных листах, в это время штаб флота, который прибыл с востока (Ф. Ф. Раскольников прибыл из Волжской флотилии. – В.Ш.), питался прекрасно, готовил обед из трех блюд и делал это совершенно открыто на глазах флотских масс, как бы рекламируя полное благосостояние. Это создавало известную базу недовольства… и те, кто был во флоте, помнят, что одно название «штаб» вызывало злобу не только у низов, но даже у партийных организаций».

Ф. Ф. Раскольников и его супруга – известная революционерка и поэтесса Лариса Рейснер – ни в чем себе не отказывали: катались в роскошных автомобилях, еду заказывала в лучших ресторанах, а продукты брали с закрытых складов. Жили новые руководители Балтфлота в апартаментах бывшего военного министра адмирала Григоровича в Адмиралтействе. По воспоминаниям поэта В. Рождественского, их комната была забита волжскими трофеями: статуэтками будд, экзотическими тканями, бесчисленными флаконами духов и английскими книгами. И среди этого варварского великолепия – сама Лариса, в расшитом золотом халате, и над нею, на стене – наган и старый гардемаринский плащ… По Питеру и Кронштадту ходили упорные слухи, что Л. Рейснер ежедневно принимает ванны с шампанским. Такое поведение Раскольникова и Рейснер вызывало законное возмущение матросов, которые, видя проносившихся мимо них в шикарных авто новых хозяев жизни, воочию убеждались, что с зажравшимися большевистскими начальничками им не по пути.

Следует отметить, что Ф. Ф. Раскольников демонстративно манкировал своими обязанностями, занимаясь в перерывах между пьянками распространением идей троцкизма. Фактически он сознательно подрывал позиции лидеров большевиков. В этом ему активно помогали супруга Л. М. Рейснер и ее отец – троцкист-гинеколог М. А. Рейснер. Единственно, что удалось верному троцкисту Ф. Ф. Раскольникову, находясь на посту командующего Морскими силами Балтийского моря, так это втянуть кронштадтскую большевистскую организацию (численностью около 1,5 тысячи членов) в «дискуссию о профсоюзах». 10 января 1921 года в Кронштадте состоялась дискуссия партийного актива. Платформу Троцкого поддерживал, разумеется, сам Раскольников, платформу Ленина – комиссар Балтийского флота Кузьмин. Через три дня состоялось общее собрание кронштадтских коммунистов с той же повесткой. На собрании немногочисленные сторонники Троцкого потерпели полное поражение, матросы требовали не милитаризации, а демократизации общества!

Вскоре матросы фактически отказались выполнять распоряжения Раскольникова и потребовали его немедленной отставки. В январе 1921 года Троцкий, поняв свою ошибку, убирает любимца от греха подальше послом в Афганистан.

Вместо Ф. Ф. Раскольникова во главе Морских сил Балтийского моря был временно назначен его приверженец В. А. Кукель. Так как в 1918 году Кукель, как и Раскольников, был одним из самых ярых сторонников самоуничтожения Черноморского флота в Новороссийске, он авторитетом у матросов не пользовался. Разумеется, что проведенная Троцким рокировка командующих Морскими силами Балтийского моря, не могла никоим образом изменить настроение матросской массы.

* * *

С начала 1921 года из-за нехватки топлива в Петрограде были остановлены все предприятия, а голодные рабочие устраивали демонстрации с требованием увеличить нормы выдачи хлеба. На многих предприятиях началась так называемая «волынка» – стихийные забастовки. Так, к 25 февраля возникла «волынка» на Обуховском заводе, заводе Розенкранца, в Экспедиции заготовления государственных бумаг, на кондитерской фабрике «Жорж Борман», Невской бумагопрядильной, в некоторых мастерских Путиловского завода. Дело доходило до уличных беспорядков. Рабочие требовали улучшения условий жизни и прекращения политики «военного коммунизма».

11 февраля 1921 года Петросовет вынес решение: закрыть до 1 марта 93 предприятия. Характерная деталь: заседание Совета заканчивалось в темноте, из-за отключения электричества. На февральском пленуме Петросовета впервые публично прозвучало и слово «Кронштадт». Представитель линкоров «Петропавловск» и «Севастополь», матрос Гаевский, выступил с резким осуждением действий властей против петроградских рабочих и заявил о солидарности с рабочими кронштадтских матросов. В отличие от него, выступивший начальник политотдела Балтфлота Н. Кузьмин пытался заверить членов Совета, что «моряки остались такими же верными революции, какими они были всегда». Однако прозвучало это не слишком убедительно.

К середине февраля 1921 года к рабочим присоединились матросы Петроградского гарнизона, а экономические лозунги переросли в политические. Демонстранты провозгласили Третью революцию, требовали устроить перевыборы Советов с участием всех политических партий, фактически призывая к отстранению от власти РКП(б). Беспорядки были настолько сильны, что в Петрограде пришлось ввести чрезвычайное положение. В город было срочно завезено некоторое количество продовольствия и введены отряды ЧОНа. Петроградский комитет РКП(б) ввел в городе военное положение, рабочие-зачинщики были арестованы. Волнения быстро подавили, но ситуация оставалась напряженной.

23 февраля остановилась работа на одном из крупнейших предприятий Петрограда, заводе «Арсенал». Закрытие многочисленных предприятий крупнейшего индустриального центра Советской России было делом чрезвычайным. Следует отметить также слабость тогдашнего политического руководства Петрограда, возглавляемого Г. Зиновьевым, которое отличалось сепаратистскими настроениями и саботажем директив центральных органов Советского государства. Г. Зиновьев фактически противопоставлял Петроград центру. На этом фоне в Петрограде резко активизировались меньшевики, левые эсеры и анархисты, а также различные контрреволюционные группы.

28 февраля 1921 года Совет Труда и Обороны распорядился срочно выделить 10 миллионов рублей золотом «для улучшений снабжения нуждающихся рабочих продовольствием и предметами первой необходимости» и закупить соответствующие товары за границей. Была организована доставка в Петроград американского угля, поступавшего в Мурманск, и т. д.

В последние дни февраля в Кронштадт пришли вести, что в Петрограде начались массовые забастовки и демонстрации. В Кронштадте это вызвало большой интерес, ведь именно так четыре года назад начиналась Февральская революция. Чтобы выяснить причины волнений и требования рабочих, кронштадтцы отправили в Петроград делегацию. Обратно делегаты вернулись уверенные в том, что Петроград стоит на пороге новой антибольшевистской революции.

Разнообразная оппозиция, прежде всего меньшевики и эсеры, тоже не теряла времени даром. Так, лидер меньшевиков Ф. И. Дан находился в начале 1921 года в Петрограде. Через год уже в эмиграции, он сказал в интервью: «В конце февраля в Петрограде возникло забастовочное движение, причем петроградская организация нашей партии содействовала организованности рабочего движения и распространяла летучки и воззвания, которые в силу условий печатались в Стокгольме».

* * *

Официально советская власть не притесняла флот. Но лояльное отношение власти являлось прикрытием скрытого давления. К концу 1920 года многие видные советские и партийные работники во главе с В. И. Лениным стали смотреть на флот как на абсолютно никому не нужную организацию. Перемену в отношении властей к флоту матросы почувствовали сразу же.

Следует отметить, что руководство РКП(б) по мере сил все же стремилось заниматься Балтийским флотом, чтобы держать излишне политизированных и взбалмошных матросов в узде. Кое-что делалось, но для кардинального улучшения ситуации на Балтфлоте не было ни сил, ни средств. Следует сказать, что большевистское руководство всегда стремилось переломить анархистский дух балтийских матросов и подчинить их себе. Для этого использовались все возможные методы, от организационных до воспитательных и пропагандистских, а позднее и репрессивных. Но в матросах советская власть нуждалась в течение всей Гражданской войны. Поэтому бывало и так, что одной рукой советская власть давала матросам «вольную». В частности, объявляла о массовой демобилизации, а другой – стремилась заставить их остаться на флоте. Так, в начале августа 1918 года главный комиссар Балтийского флота докладывал руководству РККФ: «Во флоте огромная нужда в специалистах… Приток их слаб до чрезвычайности… Считаю настоятельно необходимым просить вашего приказа о мобилизации, хотя бы частично, и о принудительном оставлении на флоте на определенный срок». Поэтому, прежде всего, старались, чтобы матросы приняли идеологию партии большевиков. Например, весной 1919 года командующий Морскими силами Балтийского моря В. М. Альтфатер по инициативе Реввоенсовета обратился в Совнарком с докладом, в котором поддерживалось ходатайство РВС Балтийского флота об открытии двухмесячных курсов морских комиссаров. Перед курсами ставилась задача поднять уровень военно-морских познаний комиссаров, чтобы они могли и в «оперативной области говорить с командным составом на одном языке и тем самым согласовать работу командиров и комиссаров в вопросах оперативного и технического характера». Это предложение было одобрено правительством, 5 апреля 1919 года В. И. Ленин подписал постановление Совнаркома об отпуске необходимых средств на содержание двухмесячных курсов морских комиссаров, курсы комиссаров Балтийского флота были открыты при Морской академии. В октябре 1919 года руководство Наркомата по морским делам обратилось в Совнарком с ходатайством о возобновлении работы курсов политкомиссаров флота после окончания кампании на Балтике. Курсы политкомиссаров вновь открылись в декабре 1919 года. На них было зачислено 185 человек, в том числе такие матросы-большевики РККФ, как Ф. С. Аверичкин, П. П. Волин, П. И. Курков, Р. К. Кронберг, Н. М. Разин и др. При этом обучение матросов, обладавших большим практическим опытом, но не имевших достаточной общеобразовательной подготовки, представляло большие трудности.

Следует оговориться сразу, что встречающееся порой утверждение, будто кронштадтцы были недовольны советской властью из-за неких меркантильных соображений (плохого снабжения и т. д.), не соответствует действительности. Кронштадтские матросы, разумеется, не были ангелами, но великое дело революции они никогда не мешали с личным. Ради ее победы они готовы были терпеть и переносить все мыслимые невзгоды, без страха принося на алтарь революции и свои жизни. К тому же паек моряков был в два раза больше, чем у питерских рабочих, они получали в день по 1,5–2 фунта хлеба (1 фунт приблизительно равен 400 гр.), четверть фунта мяса, четверть фунта рыбы, четверть – крупы, 60–80 гр. сахара. Для сравнения: питерские рабочие получали в день 225 гр. хлеба, 7 гр. мяса или рыбы и всего 10 гр. сахара. Интересно помещенное в газете тех дней высказывание одного из кронштадтских матросов: «Большевики заморили массу народа голодом. Во всех государствах дают солдатам масло (указывалось на Эстонию), но у нас и этого нет». Заметим, что матрос возмущается общей ситуацией голода в стране, а также тем, что голодают солдаты-красноармейцы. О собственных проблемах кронштадтский матрос не говорит ничего. Именно так рассуждала тогда основная масса матросов.

Силу и значение Кронштадта руководство РКП(б) всегда прекрасно понимало, никогда о нем не забывая. Да и сами кронштадтцы забыть о себе не давали никому. После переезда Совнаркома в Москву руководители партии большевиков при каждом посещении Петрограда в обязательном порядке приезжали в Кронштадт, чтобы засвидетельствовать там свое внимание и почтение. Это стало настоящим ритуалом. Так, секретарь ЦК РКП(б), председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, выступая в Петроградском клубе моряков в ноябре 1918 года, выразил уверенность, что «моряки Балтийского флота по примеру своей постоянной революционной деятельности будут с той же энергией продолжать новое строительство нового социалистического строя». М. И. Калинин, прибывший в декабре 1919 года в Петроград для вручения городу ордена Красного Знамени, не преминул посетить Кронштадт, где выступил на многотысячном митинге гарнизона крепости. «…Кронштадт, – говорил Калинин, – особенно ненавистен мировой контрреволюции. Кронштадт – ключ Петрограда… И поэтому вполне естественно, что каждый рабочий, каждый красноармеец, каждый матрос должен постоянно чувствовать и думать, что они здесь находятся на самом почетном и вместе с тем на самом ответственном посту российской революции». Побывав в 1919 году в Питере, встречался с матросами и В. И. Ленин. 23 октября 1920 года Ленин вынес вопрос о защите морских границ на заседание Совета Труда и Обороны, где было принято его предложение о форсировании работ по восстановлению Балтийского флота.

Однако к этому времени воспитательно-пропагандистские вояжи большевистских руководителей и кабинетные планы на матросов особого впечатления не производили. Это в далеком 1917 году матросов можно было очаровывать на митингах пламенными речами, в конце 1920 года матросы революции верили уже только конкретным делам. Таким конкретным делом, которое могло в один момент снять все возникшее напряжение в настроениях кронштадтцев, могла быть отмена ненавистной продразверстки, но, поглощенные внутренними разборками и бесконечными дискуссиями большевики, затягивали это решение, дождавшись, когда весь накопившийся негатив вырвется наружу.

В конце 1918 года комиссия Реввоенсовета Республики провела проверку Балтийского флота. Выводы проверки были самыми удручающими, так как вскрылись серьезные просчеты в комплектовании и учете личного состава, организации службы и боевой подготовки, на кораблях и в частях не было четкого разграничения функций между командным составом и различными выборными организациями. Впрочем, ни для кого это не было новостью, так как с момента Февральской революции командиры не обладали никакими реальными дисциплинарными правами, их полностью подменяли судовые комитеты и общие собрания. При этом судовые комитеты активно вмешивались во все, вплоть до того, что самостоятельно комплектовали команды без санкции вышестоящих инстанций: кого хотели – брали к себе на корабль, кого не хотели – выгоняли. В своих выводах комиссия констатировала, что уровень организации Балтфлота отстал от уровня, достигнутого в армии, и находится в стадии «разрушения» старых форм, а не созидания новых.

По итогам проверки Реввоенсовет Республики предложил Революционному Совету Балтийского флота обеспечить соответствие организации флота принципам, на основе которых строилась регулярная РККА. По аналогии с Красной армией отныне вся власть на кораблях, в частях и соединениях Балтфлота должна принадлежать командиру и комиссару, а не главенствующим с 1917 года судовым комитетам. Теперь же никакой судком не был вправе затруднять работу командиров и комиссаров и «вносить многовластие в управление». Реввоенсовету флота предлагалось в недельный срок назначить комиссаров на все корабли и части (до этого комиссары были лишь на действующих кораблях), отменить практику выборов комиссарского состава, упразднить все судовые комитеты, ликвидировать бюро найма и учета моряков с передачей его функций штабу флота, произвести точный учет всего личного состава. Надо ли говорить, что отказ от главного революционного заввоевания матросов – от судкомов, был воспринят большинством братвы, как измена большевиков делу революции и возвращение к старым царским порядкам. На этой почве началось противостояние основной матросской массы с членами судовых большевистских организаций, которые в силу партийной дисциплины должны были всемерно поддерживать комиссаров и командиров.

А наступление на матросскую демократию продолжалось. Приказом по РККФ от 5 февраля 1919 года был образован политотдел Балтийского флота. Из приказа: «В целях руководства всей политической жизнью Балтийского флота, постоянного над ней контроля, усиления и укрепления революционной дисциплины и боевых качеств личного состава флота, а также для централизации, объединения и повышения уровня агитационно-просветительской работы на флоте при Революционном совете Балтийского флота учреждается Политический отдел Балтийского флота…» В Положении о политотделе указывалось, что он направляет всю политическую жизнь флота, содействует укреплению рядов партии и организации во всех частях ячеек РКП(б), поддерживает постоянные связи с местными и вышестоящими партийными органами, возглавляет агитационно-пропагандистскую и культурно-просветительную работу. 22 февраля 1919 года было создано политическое отделение Кронштадтской военно-морской базы, возглавившее руководство партийно-политической работой и крепости и на базировавшихся в Кронштадте кораблях. Теперь о демократических временах, когда флотом управлял никому не подчиненный знаменитый Центробалт (избранный самими матросами и поэтому подотчетный только им), можно было только вспоминать…

Деятельность нововведенных политорганов была направлена на повышение боеспособности кораблей и частей, укрепление дисциплины, идейно-политическое воспитание моряков, сплочение их вокруг РКП(б). С созданием политорганов значительно усилилась работа по укреплению партийных организаций. Если в октябре 1918 года на Балтийском флоте было 1300 членов партии и сочувствующих, то к VIII съезду РКП(б) численность партийных организаций возросла до 3500 человек. Наибольший рост партийных рядов на флоте происходил в ходе так называемых «партийных недель», которые начали проводиться с осени 1919 года. Во время первой «партийной недели» на Балтийском флоте в августе 1919 года в партию вступили более 4 тысяч матросов. За три месяца, с октября 1919 года по 1 января 1920 года, численность партийных организаций Кронштадта увеличилась с 1774 до 4745 членов партии. Однако радоваться резкому увеличению числа большевиков среди матросов было рано. Стоило большевикам в чем-то матросов ущемить, как они с той же легкостью массово покидали ряды РКП(б).

Если вернуться в далекий уже 1917 год, то тогда матросская масса в своем подавляющем большинстве всегда выступала единым фронтом. Это был настоящий феномен единства и братства. С первых дней Февральской революции матросы дружно взялись за демократизацию флота, так как они ее понимали – с убийствами адмиралов и офицеров, пьянством и разгулом. Столь же дружно они выступали затем против не понравившегося им Временного правительства, распропагандировали войска Корнилова, протянули руку большевикам и помогли им в октябре 1917 года взять власть в Петрограде, после чего защитили его от войск генерала Краснова. Затем именно матросы дружно двинулись устанавливать советскую власть по городам и весям необъятной России. Первыми они вступили в бой с вооруженными силами внутренней, а потом и внешней контрреволюции. Однако затем постепенно в ходе Гражданской войны среди матросов началось размежевание. Если в начале 1918 года они представляли в общем-то достаточно однородную массу самого левацкого толка, не терпящую над собой никакой власти, то чем дальше шло время, ситуация менялась. Что касается оказавшихся на фронтах матросов, то среди них произошло естественное постепенное расслоение. Часть матросов, оставшаяся верной идеалам 1917 года, своим леворадикальным анархистским и левоэсеровским лозунгам, постепенно объективно оказалась в лагере противников советской власти, в повстанческих отрядах левого толка или вообще в откровенных бандах. Другая часть матросов к концу Гражданской войны постепенно переродилась (наиболее классический пример тому – П. Е. Дыбенко), отреклась от радикальных взглядов и понятий, трезво рассудив, что время матросской вольницы уже прошло и теперь следует обустраиваться в структурах советской власти. Командовать дивизиями и армиями матросы не умели. Поэтому им нашли другое применение. Матросами-большевиками (а на первом этапе и не только большевиками) интенсивно комплектовали карательные отряды и отделы ВЧК. Как каратели матросы в своем большинстве все же значительно уступали в жестокости (все же русские люди!) китайцам, венграм и другим «интернационалистам». Что же касается ВЧК, то там матросам пришлось выдерживать серьезную конкуренцию с «приватизировавшими» ВЧК этническими группировками, в первую очередь с евреями и латышами. Именно поэтому, пройдя через кровавую мясорубку ВЧК, многие из них под любыми предлогами затем уходили оттуда. Кто-то не выдерживал крови, а кто-то понимал, что, учитывая семейственность евреев и латышей, сделать ему карьеру в ЧК будет сложно.

После потери Гельсингфорса, Ревеля, утраты флота в Севастополе единственным форпостом «классической» матросской революционности в годы Гражданской войны оставался Кронштадт. Несмотря на все усилия советского руководства перевоспитать «Кронштадтскую республику», у него ничего не получалось. Кронштадт по-прежнему оставался гарантом чистоты матросского радикализма, хранителем леворадикальных матросских традиций 1917 года.

Нельзя сказать, что власть ничего не делала, чтобы изменить эту ситуацию. Постоянное формирование матросских отрядов и отправка их на фронты Республики, помимо чисто военной необходимости, одновременно являлось и зачисткой Кронштадта от наиболее беспокойного элемента, с его последующей утилизацией, как бы цинично это ни звучало!

Но вот парадокс! Уход на фронты большого количества старых матросов (а уходили сражаться, как правило, самые радикальные и активные), вопреки надеждам большевиков, так и не сделал оставшихся более послушными и терпимыми к власти. Дело в том, что каждое новое мобилизационное пополнение, прибывая в Кронштадт, быстро проходило там «революционные университеты». И уже через несколько месяцев вчерашние крестьянские парни по своим революционным убеждениям ничем не отличались от старших товарищей. Кронштадт по своей сути превратился в огромный плавильный котел, переплавляющий умы вчерашних крестьян и рабочих, которые вместе с тельняшкой обретали и новую для себя особую матросскую мораль. Разумеется, с каждым новым призывом в силу объективных обстоятельств уровень технической и военно-морской подготовки молодых матросов падал. Но свои пробелы в знании морского дела недоученная матросская молодежь с лихвой компенсировала почти фанатичной верой в свою особую матросскую исключительность и революционную избранность. Поэтому, видя стремительное перерождение большевистских чиновников (Раскольников, Рейснер и многие иные), полное пренебрежение большевистского руководства нуждами рабочих и крестьян (закрытие заводов и продолжение продразверстки), «альбатросы революции» вполне логично воспринимали это как откровенное предательство идеалов революции. Более того, кронштадтские матросы очень остро ощущали свою личную ответственность за судьбу революции, ведь именно они обеспечили ее победу, именно они ценой огромных жертв защищали ее на фронтах Гражданской войны! Поэтому возмущение матросов происходящим и их желание положить конец большевистской вседозволенности было вполне справедливым и ожидаемым.

Следует отметить, что в 1918–1920 годах большинство молодых матросов, после недолгого пребывания в учебных отрядах сразу же уходили воевать на бесчисленные фронты Гражданской войны, так как толку от них на кораблях в силу слабой профессиональной подготовки было немного. Поэтому в 1921 году основную часть команд на боеспособных кораблях по-прежнему составляли старослужащие матросы 1912–1914 годов призыва. Учитывая, что в царское время призывали на флот, как правило, в возрасте 22 лет (П. Е. Дыбенко, например, был призван в 24 года), к 1921 году призывникам 1912 года было уже более 30, то есть это были уже вполне взрослые мужчины, а не восторженные юнцы. При этом, отслужив 9—10 лет, все они знали не только свое дело, но и цену себе. При этом все они непосредственно участвовали в Первой мировой войне, Февральской революции, противостоянии с Временным правительством, подавлении Корниловского мятежа, в Октябрьской революции, установлении советской власти в регионах России, в боях с внешней и внутренней контрреволюцией, неоднократно участвовали в одних мятежах и в подавлении других, прошли школу атаманов Махно и Григорьева, а также бесчисленные анархические группировки. Все они прекрасно помнили, что именно благодаря им в октябре 1917 года большевики смогли прийти к власти. Поэтому они относились к большевикам как к равным, а порой и смотрели на них свысока. И в этом у матросов была своя правда: они от большевиков никаких выгод не получили, зато те от союза с матросами получили все!

По этой причине, несмотря на внешнюю подчиненность Кронштадта Москве, никто из представителей большевистской власти до февраля 1921 года не мог чувствовать себя спокойно. Представителям центра и комиссарам приходилось непрерывно лавировать, чтобы не спровоцировать своенравных кронштадтцев на выступление против власти, что в условиях Гражданской войны было бы смерти подобно. Если провести аналогию с кипящим котлом, то большевикам периодически удавалось снижать давление пара путем отправки самых нетерпеливых матросских пассионариев по фронтам, но полностью погасить «кронштадтский огонь» они так и не смогли. Объективно говоря, это было в тех условиях вообще невозможно. Более того, руководство большевиков прекрасно понимало, что с окончанием боевых действий в Кронштадт начнет массово возвращаться с фронтов старая гвардия, имеющая и боевой опыт, и непререкаемый авторитет. Какую позицию займут «годки от революции» по отношению к советской власти и к чему они призовут «Кронштадтскую республику», не знал никто. По этой причине руководство большевиков серьезно волновал вопрос: что делать с Кронштадтом дальше, когда закончится Гражданская война? Бесконечно терпеть капризы матросов было нельзя, но и первыми начинать с ними войну тоже было опасно.

В возникшей зимой – весной 1921 года политической ситуации в Кронштадте с особой силой проявилась и свойственная революционным матросам радикальная левизна. Совершенно не случайно кронштадтцы назовут свое выступление не мятежом (как это выступление заклеймят большевики), не восстанием (как будут именовать их выступление более умеренные историки), а «третьей революцией». Они действительно были уверены, что, начав первую (Февральскую) и обеспечив победу второй (Октябрьской), начинают третью (Мартовскую) революцию, которая, свергнув большевистскую диктатуру, создаст условия для реально демократичного социалистического общества.

Российские анархисты (и соответственно многочисленные анархисты-матросы) отличались от всех прочих радикальных группировок своим непримиримым отрицанием любой формы государства. Они хранили верность словам Бакунина, что любое правительство, кто бы его ни контролировал, является инструментом насилия. Этот приговор относился и к «диктатуре пролетариата», хотя это был основной принцип их союзников-большевиков. «Где начинается власть, – восклицала анархистская газета «Голос труда», – там кончается революция!»

Следует отметить, что анархисты пропагандировали лозунг неизбежности «третьей революции» в матросских кругах чуть ли не сразу после Октября, он был на повестке дня у матросского отряда Д. И. Попова в период левоэсеровского мятежа 6–7 июля 1918 года, его полностью восприняли от махновцев призывники из Украины и матросы, переведенные с Черноморского флота, а также прошедшие Гражданскую войну старослужащие матросы. Как первый шаг к третьей социальной революции и «первую совершенно независимую попытку народных масс освободиться от ярма и осуществить Социальную Революцию» рассматривал Кронштадтское восстание известный теоретик русского анархизма В. М. Волин.

В анархистских кругах Петрограда и Кронштадта давно и открыто говорили о «третьем и последнем этапе революции», о конечной схватке между «социал-демократической властью и творческим духом масс… между последователями марксизма и анархизма… между либертарианской и авторитарной системами». Кронштадтские матросы не скрывали, что, «если новый Совнарком осмелится предать революцию, пушки, которые взяли Зимний дворец, столь же легко возьмут и Смольный (штаб-квартиру большевистского руководства в Питере)».

Анархисты Кронштадта выпускали собственный журнал «Вольный Кронштадт». Из передовицы журнала: «Просыпайтесь! Просыпайся, человечество! Рассей тот кошмар, что окружает тебя… Положи конец дурацкому поклонению земным и небесным богам! Скажи: «Хватит! Я встаю! И вы обретете свободу! Да здравствует анархия! Пусть трепещут паразиты, властители и попы – все сплошь обманщики!»

С осени 1920 года в Кронштадте на почве роста антибольшевизма начали активизироваться не только анархисты-коммунисты и анархисты-синдикалисты, во главе с Х. З. Ярчуком, но и анархисты-экстремисты. Так, в прокламации, обнаруженной на линкоре «Петропавловск» в декабре 1920 года, радикальные анархисты открыто призывали матросов к новому революционному террору и новой социальной революции, так как «революция октябрьская – большевистская, не ваша». Такой экстремизм не был одобрен кронштадтцами, но критика анархистами власти, как и в 1917 году, находила отзвук среди них. На митинге экипажей линкоров «Петропавловска» и «Севастополя» 28 февраля 1921 года был принят проект резолюции, выработанный именно анархистом Вейсгинтером. В этой резолюции предлагалось приступить к перевыборам Советов с включением в их состав только левых эсеров и анархистов.

Говоря о предпосылках Кронштадтского восстания, известный военно-морской историк М. А. Елизаров пишет: «Конечно, на Кронштадтском восстании отразился, прежде всего, весь комплекс причин махновского движения как крестьянского. Так, В. М. Волин отмечал «принципиальное сходство идей и деятельности крестьян-махновцев с идеями и деятельностью восставших в 1921 году кронштадтцев». Все исследователи подчёркивают наличие в Кронштадте призывников из «махновских» районов. Их численность на момент Кронштадтского восстания на всём Балтийском флоте Э. И. Батис определял до 10–15 тысяч, в Кронштадтской крепости – Г. Е. Зиновьев в одном случае называл 7 тысяч человек, в другом – несколько тысяч, есть авторы, называющие 10 тысяч для Кронштадта. Очевидно, в любом случае правы те авторы, которые считают их большинством Кронштадтского гарнизона. Важно было также то, что столица «Махновии» Гуляй-Поле, как выше отмечалось, находилась в сравнительной близости от главной базы Красного флота в 1920 году на Черном море Мариуполя (имевшего тесную связь с Кронштадтом через посылавшихся туда с Балтики специалистов и сражавшийся рядом Кронштадтский полк), а также то, что С. М. Петриченко имел родственников в «махновских» районах. Летом 1920 года он находился там в отпуске и по возвращении высказывал симпатии к махновским идеям. Украинские призывники в целом служили в соответствии с революционными традициями балтийцев, причем особенно в Кронштадте. Но, конечно, их «менталитет», рекрутировавший из них «клешников», по целому ряду моментов расходился с кронштадтским, и это накладывало большой отпечаток на обстановку в крепости. Они были склонны к «стихийному анархизму», в то время как местные кронштадтцы – к идейному. Их, как крестьян, прежде всего, интересовала экономическая свобода, кронштадтцев – политическая. Кронштадтцы давно были приучены к порядку и дисциплине, украинские призывники нередко являлись бывшими дезертирами и дезертировали в Кронштадте, не возвращаясь из отпусков. На Украине был распространен антисемитизм, в Кронштадте многие революционные вожаки ещё с февраля 1917 г. были евреями. Призывники с «махновских» районов продолжали непримиримо относиться к бывшим офицерам, в Кронштадте давно извлекли уроки из февральско-мартовских самосудов 1917 году. Комиссары и политработники на Балтийском флоте длительное время проводили по отношению к украинским призывникам крайне неразумную политику, стремясь без учета «украинского менталитета», непримиримой «голой» революционной пропагандой, вписать их в ряды дисциплинированных «славных балтийцев». Причем, чем больше некоторые из них сталкивались с неэффективностью такой политики, тем больше они настаивали на ней, стремясь переломить ситуацию. Флотские политработники, руководствуясь теорией о «двух антагонистических классах», изначально отказывали махновскому движению в наличии политических целей и считали его «бандитским». Поэтому газета «Красный Балтийский флот» всего через два месяца, после того как Н. И. Махно был союзником Красной армии в кровопролитных боях с П. Н. Врангелем, писала в передовой о нём, как о «горе-анархисте», «отрыжке международной реакции», «бандите с большой дороги, со своей шайкой, терроризирующей население, прикрывая свои злодеяния фиговым листком красивых лозунгов». Представляется, что такие статьи не укрепляли дисциплину, а прямо провоцировали восстание».

* * *

Что же представлял собой гарнизон «Кракова» (именно так именовали между собой Кронштадт революционные матросы) и каким было настроение кронштадтцев в начале 1921 года?

Следует сказать и то, что к 1921 году военно-морской флот вообще стал непомерной обузой для истощенной Гражданской войной Советской Республики. Подавляющее количество кораблей находилось в небоеспособном состоянии и имело ценность, разве что как металлолом. Зато количество матросов по сравнению с 1914 годом увеличилось более чем в четыре раза. Поэтому большая часть матросов находилась на берегу во флотских экипажах и реальной службой не занималась. Да, во время Гражданской войны они были необходимы как высококачественный резерв для пополнения, как армейских частей, так и речных флотилий. Но теперь война закончилась, а всю эту массу надо было одевать, кормить и поить.

Военно-морской историк Назаренко пишет: «Матросы во время Первой мировой войны, а особенно матросы крупных надводных кораблей, находились в совершенно других условиях, по сравнению с солдатами на фронте. Служба матросов крупных кораблей практически не отличалась от службы в мирное время. Участие этих кораблей в боевых действиях было эпизодическим, а потери экипажей – ничтожными по сравнению не только с сухопутной армией, но и с экипажами подводных лодок, тральщиков или эсминцев. Вообще, на малых кораблях, особенно на подводных лодках, служба была, во-первых, значительно напряженнее и опаснее, во-вторых, роль каждого матроса малого корабля в обеспечении его боеспособности была значительно выше, а в-третьих, на тральщике, подводной лодке или миноносце у матросов было гораздо меньше возможностей укрыться от глаз начальства, чтобы обсудить волновавшие их проблемы, поделиться собственными взглядами на происходящее. Служба на малом корабле значительно сильнее сплачивала командный состав и матросов. Наконец, аудитория у нелегального агитатора на крупном корабле всегда шире, чем на небольшом, поэтому даже один-два члена революционной группы способны создать там ячейку сторонников и организовать выступление, пример чему – восстание на броненосце «Потемкин». На крупных кораблях для матросов прибавлялось еще несколько важных раздражителей. Это полное отсутствие возможности выделиться, совершить подвиг, получить медаль, крест или, как высшую награду, производство в офицеры, так как в «полноценные» строевые офицеры невозможно было попасть из-за существовавшего сословно-образовательного барьера, который после Февральской революции сменился образовательным. В сухопутной же армии даже в царское время было законным производство нижнего чина в офицеры за боевые заслуги, при отсутствии образовательного ценза (предъявлялось только требование самой элементарной грамотности). Многолетняя монотонная служба была, пожалуй, основным источником недовольства моряков. Ведь подавляющее большинство экипажей линкоров прослужило к 1917 году от 4 до 8 лет, и нетрудно посчитать, насколько увеличились их сроки службы к 1921 году».

В начале 1921 года Кронштадт являлся не только единственной базой Балтийского флота, но и морской крепости, защищающей Петроград. Поэтому на острове, помимо кораблей, дислоцировался постоянный гарнизон: 560-й стрелковый полк, Кронштадтский отдельный стрелковый полк, сводный отряд, Отряд главного минного начальника, Отряд главного артиллерийского начальника, Рабоче-инженерный батальон, учебно-минный и учебно-артиллерийский отряды, Минная школа, транспортный обоз, штрафная рота крепости, пожарная охрана, а также многочисленные транспортные, ремонтные, санитарные, хозяйственные и многие другие учреждения и подразделения, а также многочисленные штабные учреждения. Помимо штаба крепости и политотдела, здесь находились также Особый отдел Балтфлота, ревтрибунал, партийная школа и т. д. Общая численность корабельных команд, военных моряков береговых частей, вспомогательных подразделений, а также сухопутных войск, дислоцированных в Кронштадте и в его фортах, составляла в начале 1921 года 27 тысяч человек.

Проверявший Балтийский флот в декабре 1920 года начальник 1-го спецотдела ВЧК В. Фельдман докладывал: «Усталость массы Балтфлота, вызванная интенсивностью политической жизни и экономическими неурядицами, усугубленная необходимостью выкачивания из этой массы наиболее стойкого, закаленного в революционной борьбе элемента, с одной стороны, и разбавлением остатков этих элементов новым аморальным, политически отсталым добавлением, а порой и прямо политически неблагонадежным – с другой, изменила до некоторой степени в сторону ухудшения политическую физиономию Балтфлота. Лейтмотивом является жажда отдыха, надежда на демобилизацию в связи с окончанием войны и на улучшение материального и морального состояния, с достижением этих желаний по линии наименьшего сопротивления. Все, что мешает достижению этих желаний масс или удлиняет путь к ним, вызывает недовольство».

Но к весне 1921 года большая часть революционных матросов окончательно разочаровалась в большевиках. Кронштадтцы уже открыто на митингах и собраниях обвиняли большевиков в предательстве идеалов Октябрьской революции, в отступлении от своих первоначальных лозунгов, в узурпации власти и установлении «комиссародержавия». Именно так матросы Кронштадта именовали новую большевистскую бюрократию, заменившую собой прежнюю элиту: чекистов, комиссаров, разного рода управленцев. Поэтому главным требованием кронштадтцев было возвращение революции к ее октябрьским истокам. Костяком антибольшевистской оппозиции стали именно команды линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» – старослужащие матросы которых активно участвовали в событиях 1917 года. На «Петропавловске» служило на тот момент более тысячи матросов царских призывов и только две сотни призванных в революционное время. Такое же соотношение было и на «Севастополе».

Следует отметить, что в годы Гражданской войны продовольствием Балтийский флот снабжался намного лучше, чем Красная армия. Помимо положенных продуктов, находившиеся на фронтах матросы присылали кронштадтской братве составы реквизированного продовольствия, а нередко кронштадтские матросы и сами отправлялись в продовольственные экспедиции. Однако к исходу Гражданской войны это не могло не сказаться в конце концов и на обеспечении моряков. В течение января – февраля 1921 года продовольственное снабжение Кронштадта серьезно ухудшилось. В донесениях командиров и комиссаров частей и кораблей стали появляться сообщения о недостаточной выдаче продовольствия. Не загромождая изложение отдельными частными примерами, приведем некоторые обобщающие данные. В политическом докладе политуправления Балтийского флота за первую половину февраля говорилось: «Дело снабжения продовольствием неудовлетворительное: поступления продовольствия самые незначительные ввиду временного приостановления железнодорожного движения на Юге и в других районах Республики, откуда поступало продовольствие. Если положение с транспортом и с топливом в ближайшие дни не улучшится, то существующую теперь норму придется сократить до минимума, ибо наличие в складах продбазы рыбы, мяса, муки и др. продуктов позволяет нам существовать не далее, как до 5 марта, то есть только 20 дней. С крупой дело обстоит по-прежнему плохо, так как таковая совершенно за последнее время не поступает…»

Из доклада Политического управления за вторую половину февраля: «Продовольственный вопрос за последнее время обстоял весьма неудовлетворительно: муки, крупы и пр. продуктов всего-навсего на несколько дней, поступления же крайне скудны, а прибегать к сокращению пайка было невозможно в связи с разыгравшимися в Петрограде событиями (волнениями рабочих. – В.Ш.)».

Не миновал Балтийский флот и топливный кризис, разразившийся в стране. Из донесения командования Кронштадтской крепости в январе 1921 года: «Комиссар по топливу указывает, что порт находится в критическом положении с топливом. Дрова подходят к концу, надежды на прибытие мало. Из Ораниенбаумской железной дороги по льду едва ли удастся провезти при ежедневной перемене температуры. Около 100 кубов имеется еще в баржах, которые совершенно вмерзли, отчего работа по выгрузке подвигается слишком медленно, и, кроме того, рабочие плохо одеты и обуты, питание неудовлетворительное».

Не способствовал улучшению ситуации в Кронштадте перевод туда из Петрограда двух линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Это вызвало огромное недовольство матросов этих линкоров, так как в Питере жизнь легче и веселей.

Историк С. Н. Семанов пишет: «Тяжелые материальные условия, в которых находился зимой 1920/21 г. Балтийский флот, вызывали быструю усталость, утомление личного состава, особенно там, где некоторые моряки служили уже по многу лет. Не случайно в донесениях того времени так часто встречается это слово – «усталость». Вот только лишь один доклад в политотдел Балтфлота (январь 1921 г.): эсминец «Всадник» – «заметна усталость»; линкор «Севастополь» – «наблюдается усталость и тяга на родину старших годов, подлежащих увольнению»; линкор «Андрей Первозванный» – «заметна усталость. Были случаи самовольных отлучек в Петроград».

Рванувшись в революцию в феврале 1917 года, они до 1921 года все время были на ее переднем крае: воевали с Временным правительством, Корниловым и Красновым. Осуществляли Октябрьский переворот, потом дрались на всех фронтах молодой республики. Но такое напряжение не могло продолжаться бесконечно. «Лейтмотивом (матросов. – В.Ш.) является жажда отдыха, надежда на демобилизацию в связи с окончанием войны и на улучшение материального и морального состояния, с достижением этих желаний по линии наименьшего сопротивления. Все, что мешает достижению этих желаний масс или удлиняет путь к ним, вызывает недовольство», – писал в декабре 1920 года в Особый отдел ВЧК начальник специального отдела ВЧК Фельдман о настроениях матросов Балтики.

В политический отдел Балтийского флота от матросов и солдат Кронштадтского гарнизона шел поток жалоб о тяжелом положении их родственников в селах и деревнях, о несправедливости продразверсток и необходимости их отмены. Кто-то просто жаловался в надежде на помощь, кто-то требовал немедленной отмены продразверстки, а кто-то и угрожал взяться за оружие. Особенно много жалоб было от матросов, вернувшихся из отпусков. И с каждым днем тон этих писем становился все жестче. Из донесения комиссара Кронштадтской крепости: «За последнее время участились жалобы красноармейцев на неправильные действия местных советских властей, больше всего за неправильную реализацию продовольствия и т. п.».

В феврале сообщения комиссаров о проявлениях недовольства продовольственной разверсткой на кораблях и в береговых частях Кронштадта становятся почти повсеместными. Относительно личного состава Кронштадтской крепости Побалтом было сделано следующее общее заключение: «В частях крепости, несущих гарнизонную службу, чувствуется усталость. Волнующие вопросы: неправильная разверстка хлеба на местах, необеспеченность семей, недостаток обуви и др.»

Недовольство продразверсткой высказывали не только матросы Кронштадта, но и всего Балтийского флота. Так, в феврале в Побалт поступали донесения о жалобах «на неправильные действия провинциальных властей и неправильную реквизицию хлеба» с кораблей, стоявших в Петрограде, в том числе с эсминцев «Победитель», «Внушительный», «Гарибальди», «Инженер-механик Дмитриев», подводных лодок «Волк», «Тур», «Леопард» и других кораблей.

Подобные настроения отмечались среди частей Укрепленного берегового района южного побережья Финского залива, в морской воздушной авиации, дислоцированных в районе Ораниенбаума. Из политического докладе Побалта за вторую половину февраля: «В частях… отмечается большое недовольство действиями местных властей на родине; прибывшие из отпусков рассказывают о несправедливостях на местах и этим подрывают боевой дух и настроение беспартийной массы». Недовольство матросов и красноармейцев отражало настроения крестьянства.

Следует отметить и то, что, в отличие от армии, где за годы Гражданской войны выросла плеяда «своих» красных командиров из низов, на Балтийском флоте командный состав на кораблях и в фортах по-прежнему почти полностью состоял из бывших офицеров, которые не забыли ни пережитого террора, ни унижений. Из воспоминаний комиссара Балтийского флота Н. Кузьмина: «Все они (бывшие офицеры. – В.Ш.) были между собой спаяны, среди них была своя дисциплина. Жили замкнуто… В кают-компаниях они были хозяева, коммунистических сил там совершенно не было».

Чрезвычайно нервировала моряков и задержка с демобилизацией, особенно старослужащих. А их настроение передавалось молодым матросам. Некомплект же личного состава в частях и на кораблях приводил к дополнительным нагрузкам. Все это крайне отрицательно сказывалось на дисциплине. Процветало дезертирство. Ежемесячно дезертировало до четырехсот матросов и солдат. Командиры (из бывших офицеров) старались вообще лишний раз матросов не трогать. Старослужащие матросы жили большей частью вообще на частных квартирах, а на службу приходили по желанию. Процветали воровство, картежные игры, самовольные отлучки.

В предыдущих главах мы уже подробно писали о крайне жестокой и не совсем удачной попытке Л. Д. Троцкого покончить с наиболее активной массой революционных матросов – собрать их всех в одном месте и уничтожить руками белогвардейцев. В этом по-настоящему дьявольском плане весь Троцкий – жестокий, циничный и абсолютно аморальный. Именно по его приказу со всей России были собраны в Морскую экспедиционную дивизию многочисленные отряды, а затем брошены на убой под Мариуполь. План Троцкого практически удался: дивизия была фактически уничтожена, а большая часть матросов вырублена белоказаками. Более того, именно оставшиеся в живых разъяренные матросы проявили себя наиболее беспощадными карателями, уничтожая оставшихся в Крыму осенью 1920 года белогвардейцев и им сочувствующим. Но в главном Троцкий просчитался. Он явно недооценил революционных матросов, полагая, что те не поймут и не узнают, кто и зачем бросил их на убой под Мариуполь! Матросы все поняли и все узнали! А потому, беспощадно расправившись с белогвардейцами в Крыму, они зимой 1920/21 года несколькими эшелонами двинулись в Кронштадт, чтобы уже там начать разборки с Троцким и другими большевистскими руководителями.

Отметим, что к злости за преднамеренную гибель своих товарищей под Мариуполем у возвращавшихся в Кронштадт с юга матросов была еще одна серьезная претензия к большевикам – их расправа с движением батьки Махно. Отметим, что большая часть возвращавшихся в Кронштадт матросов сами прошли через армию Махно и служение идеям коммунистического анархизма. Они прекрасно помнили, как в 1919 году именно анархисты Махно, ударив в тыл армии Деникина, спасли от падения Москву, как именно анархисты Махно, помогая Красной армии, в Чонгарско-Перекопской операции в ноябре 1920 года во встречном сражении перемололи последний резерв Врангеля – конный корпус генерала Барбовича, а затем были предательски расстреляны из пулеметов своими союзниками-большевиками…

Учитывая, что идеи анархизма всегда были ближе матросским сердцам, чем идеи большевизма, можно понять, что с прибытием в Кронштадт прошедшей школу махновщины братвы, маятник политического предпочтения там окончательно склонился в сторону анархистов. Дело в том, что в украинских степях весной 1921 года еще шли кровопролитные бои Красной армии с отрядами Махно, и кронштадтские матросы не только всей душой переживали за исход этих боев, но вполне предсказуемо возлагали надежды на будущее объединение с махновцами для совместной борьбы за идеалы революции и анархокоммунизма.

Несколько забегая вперед, отметим, что и в дальнейшем, в ходе самого восстания роль махновской идеологии имела тенденцию к усилению. Так, комиссар военмор Н. И. Фролов, участник первого наступления на Кронштадт, докладывая по результатам наступления (в основном по сообщениям перебежчиков), писал: «Всех обитателей Кронштадта можно разбить на три категории: 1) Махновцы-хулиганы (большинство действительно находились у Махно). 2) Офицерство (определенная белогвардейщина), прикрывающаяся под маской «выборности советов», держится пока в тени, незаметна для масс. 3) Все те, которые не примкнули к 1-й и 2-й категориям, находятся между ними».

Из воспоминаний адмирала Г. И. Левченко: «В связи с уходом на фронты Гражданской войны лучших матросов флота – выходцев из рабочих, на кораблях осталось мало политически сознательных матросов. Пополнение экипажей проводилось значительной частью за счет крестьянства южных губерний, среди которых было много недовольных советской властью, в частности, вследствие изъятия у них излишков хлеба по системе продразверстки. Кроме того, на флот проникло много деклассированных элементов и бывших махновцев. Партийная организация на флоте была ослаблена. Все это создавало условия для контрреволюционной деятельности эсеров, меньшевиков и анархистов. Среди матросов тоже были такие деятели». Качественные изменения в личном составе моряков усугублялись тем, что длительное время Балтийский флот стоял на приколе. Корабли превращались в плавучие казармы, где расцветали кичливость и демагогия. И это неудивительно, так как на бездействующем флоте стремились задержаться именно те, кто искал более или менее спокойного прибежища в разгоревшейся классовой борьбе либо просто выжидал хода событий. Немало людей задерживалось на флоте с одной лишь целью – носить почетные и романтические клеши и тельняшку. Матросы подобного типа получили презрительную кличку «Иван-мор». Их было немало.

Многочисленные приверженцы анархистов на флоте к 1920 году воспринимали все меры по укреплению дисциплины как крен в сторону царской палочной дисциплины, а упразднение судовых комитетов, да еще проводимое в качестве мер по ликвидации отставания от Красной армии (до сих пор Красный флот считался передовым во всех вопросах) как потерю завоёванных революцией свобод. Возник также вопрос о потере матросами материальных благ, приобретенных ими в результате революции. И насаждение дисциплины, и сокращение норм снабжения воспринимались значительной частью матросской массы как игнорирование большевиками их революционных заслуг. Однако процесс ликвидации политических и экономических «революционных привилегий» матросов велся с позиций интересов революции, с позиций коммунистического равенства. Это особенно отражала вводимая с начала 1919 года политика «военного коммунизма». Она болезненно воспринималась многими матросами, занимавшимися разного рода спекуляциями. Причем матросы испытывали серьезный нравственный дискомфорт, поскольку интересы революции все же у них стояли во главе угла, но и своего хлебного бизнеса им тоже было жаль.

Большевистская печать начиная с 1919 года чутко реагировала на слухи о распространенности сочувствия матросов противникам большевиков, но все же вынуждена была констатировать факты, свидетельствующие о том, что среди матросов считать себя сочувствующими большевикам стало не принято. Матросы, даже при знакомствах с «барышнями», считали выгодным подчеркивать свой небольшевизм, а при столкновениях мешочников с красноармейцами из заградотрядов могли принять сторону первых. Матросы могли демонстративно уйти с поста, где расстреливали арестованных офицеров. Такой случай произошел в Пензе. Тогда же образ матроса – сторонника Октября, и в то же время не сторонника большевиков стал подгоняться под образ «матроса-клешника». Этот матрос большевистской печатью в тот период рассматривался как «пришлый» после Октябрьской революции элемент и противопоставлялся «сознательным матросам» образца 1917 года. Но дело было не в сроках службы. Молодые матросы на флоте в основном всегда шли за старослужащими. Они чувствовали неприязнь старослужащих к установленным большевиками порядкам, их накопившиеся обиды на власть и выражали протест этим порядкам вычурной «свободолюбивой» формой одежды подчеркнутой аполитичностью и т. п. В свою очередь? комиссары и коммунисты, боровшиеся за сознание матросской массы, чувствовали политическую подоплёку в поведении «клешников» и потому пытались подавить всякие проявления такого поведения. Но это скорее только подпитывало «клешничество», как чаще всего и бывает в результате применения насильственных мер в сфере морали. Комиссары, натолкнувшись в своих усилиях по повышению боеспособности флота на сопротивление команд в виде «клёшничества», а также не желая видеть причины военных неудач в собственной военной некомпетентности (что особенно проявилось в ходе декабрьской ревельской операции), стали склоняться к «переводу стрелок» недовольства на военспецов. Они стали меньше защищать их от команд, а иной раз и сами выдавать их командам в качестве ответственных за разного рода возникавшие текущие проблемы на флоте. При этом часть комиссаров отказывалась менять свою матросскую форму одежды, в то же время стала частично признавать недостатки в собственной среде и использовать другие меры в целях отвода от себя матросского недовольства.

В результате к 1921 году весьма распространенным стал тип матроса со сложным обыденным сознанием, который был в реальности весьма далек от распространенных примитивных исторических схем «революционного матроса». Политические пристрастия при таком сознании в зависимости от складывающихся обстоятельств могли проявляться в самом широком диапазоне: и в виде «ярого» коммуниста, и в виде ярого анархиста, и в виде ярого демократа, и даже в виде ярого белогвардейца (что вскоре особенно показал «мятеж Красной Горки»). Этот тип матроса имел уже опыт борьбы с большевизмом и готовность к этой борьбе в условиях красного террора. Но эта готовность ещё была далека до подлинного демократизма, проявленного в Кронштадтском восстании марта 1921 года. Она могла дойти до союза с белым движением (хотя здесь сразу возникали проблемы адаптации со средой, менее всех других способной принять прежние «революционные заслуги» матросов), но не вопреки революционной левацкой закваске, а благодаря ей, не вопреки участию в убийствах офицеров в Февральской революции и большевистском Октябре, а из-за этого участия. Этому типу близок тип, описанный З. Н. Гиппиус на примере знакомого ей матроса И. Пугачева: «Революционный деятель» в марте, над рассуждениями которого я умилялась, усмиритель апреля и июля, сметливый, хитрый, по сю пору верный нашей кухне (в том смысле, что любит забежать в неё похвастаться). Теперь он форменный мародёр самого ловкого типа. Шатался по всей России, по Украйне, даже залезал в Австрию, всегда был в «тех», кто побеждал, орудовал, прожженный на всём, спекулировал, продавал этих тем, а тех сызнова этим. Говорит без конца, по какой-то своей логике, целует у меня руку (как у «дамы»), ходит в богатейшей шубе, живет в 25 комнатах, ездит на своей лошади (когда не путешествует), притом клянется, что не «большевик» и не «коммунист», и я ему в этом верю». З. Н. Гиппиус здесь, конечно, пристрастна. В написанном портрете явный перебор насчет «25 комнат». Но антибольшевизм как следствие левой революционности в нем отражен. Примечательно, что З. Н. Гиппиус считала нарисовать портрет И. Пугачева более важным, чем свою знаменитую, подробно проанализированную во многих публикациях встречу в трамвае с А. Блоком, которую она привела «кстати» с анализом прошлого после описания встречи с матросом И. Пугачевым.

Ярким признаком матросского недовольства был массовый выход из РКП(б) в конце 1920 – начале 1921 года старослужащих матросов, особенно тех, кто после отпусков вернулся в Кронштадт. Именно они и принесли из деревни массовое недовольство крестьян политикой большевиков и лозунг: «Советы без коммунистов». Совершенно неслучайно именно в начале 1921 года начался и массовый выход матросов из партии большевиков. Не помогли и так называемые «партийные недели», когда в большевики принимали чуть ли не коллективно. Например, на линкоре «Петропавловск» накануне мятежа число коммунистов едва достигало двух сотен человек из почти полуторатысячной команды. При этом настоящих идейных среди них было и того меньше. А ведь членство в партии предполагало им в ближайшем будущем при демобилизации хорошие должности и безбедную жизнь на родине. Но несмотря на это, матросы начали массово выбрасывать партийные билеты, которые, по отзывам современников, валялись прямо на улицах Кронштадта. Только в январе 1921 года из РКП(б) вышло 5 тысяч кронштадтских матросов. При этом количество большевиков в Кронштадте сократилось вдвое.

Глава вторая

Кронштадтская побудка

28 февраля 1921 года в Кронштадте на городском митинге 14 тысяч матросов и рабочих впервые открыто выступили против власти коммунистов, приняв резолюцию, которая требовала вернуть гражданские свободы, признать оппозиционные левые политические партии, а также провести новые выборы в Советы.

1 марта на Якорной площади Кронштадта снова собралось более 15 тысяч человек. На митинг прибыл председатель ВЦИК М. И. Калинин. Матросы встретили Калинина аплодисментами. Калинин уже знал, что вчера на собрании команды линкора «Петропавловск» была принята резолюция за перевыборы в Советы без коммунистов и за свободу торговли. Эту резолюцию поддержал команда линкора «Севастополь» и весь гарнизон крепости.

Едва Калинин начал выступать с большевистских позиций, его сразу начали освистывать. Затем его под улюлюканье толпы согнали с трибуны.

Из воспоминаний матроса В. С. Бусыгина: «Калинин «разошелся» и с кем-то поругался с трибуны! Он, видимо, был возбужден питерскими событиями. На митинге собрались и граждане города, и матросы с кораблей, и коммунисты. А условия для митинга на Якорной площади были не очень благоприятные: кто-то читал, кто-то говорил… Кузьмин призывал матросов к порядку, Калинин заявил: «С хлебом в стране плохо, так не вздумайте и вы требовать хлеба. А если…» Кто-то из гражданских крикнул: «Вы нам хлеба дайте!» И тогда Калинин, «комиссар по панике», не будучи проницательным политиком, истерически рявкнул: «Вы кро-о-ви хотите?.. Так кровь будет!» Такие фразы были неуместны. После своей речи Калинин спустился с трибуны, сел в санки и благополучно укатил на рысаке с женой обратно в Питер. Никто их не задерживал. После отъезда Калинина сложилась конфликтная ситуация. Люди были ошарашены такой речью. Тут кто-то предложил проект резолюции. Возглас: «Все за резолюцию?» Выкрики: «Все!» Резолюция была принята. Обсуждать ее было некогда. Площадь опустела… Все руководство, включая ЧК, организованно сбежало с острова в Ораниенбаум в первый же день неразберихи. События принимали трагический оборот».

Воспоминания матроса И. А. Ермолаева В конце февраля 1921 года в Кронштадт приехал Михаил Иванович Калинин, и 1 марта состоялся общегарнизонный митинг в манеже. Начался он около 10 утра. Открыв митинг, комиссар флота Кузьмин предоставил слово Калинину, которого весь манеж встретил бурными аплодисментами. Все ждали, что он хоть что-нибудь скажет о том, как намечается улучшить положение крестьян, а Калинин начал выступление с восхваления подвигов и заслуг кронштадтских моряков и солдат в революции, говорил о победах на фронтах гражданской войны, о достижениях советской власти на хозяйственном фронте, о переживаемых страной трудностях. В зале манежа раздались громкие реплики: «Хватит красивых слов. Скажи лучше, когда покончите с продразверсткой? Когда снимете продотряды?» Выкрики с разных мест звучали внушительно. Оценив обстановку, Калинин, комиссар флота Кузьмин и председатель горсовета Васильев с трибуны обратились с предложением провести митинг раздельно среди моряков и среди красноармейцев, мотивируя тем, что манеж не вмещает всех желающих. Этот маневр масса не поддержала, моряки предложили перенести митинг на Якорную площадь, куда и двинулся народ. Для охраны митинга были вызваны два отряда с линейных кораблей «Севастополь» и «Петропавловск». Когда на трибуне появился Калинин, его и здесь встретили аплодисментами, ждали, что он скажет. Но, когда он опять стал говорить о заслугах моряков, о достижениях и трудностях Советской страны, снова раздались возгласы: «Хватит похвал! Скажи, когда отменят продразверстку? Когда перестанут душить мужика?» Калинин пытался как-то оправдать продразверстку, но тут на трибуну поднялся широкоплечий немолодой матрос и громко крикнул: «Хватит хвалебной болтовни! Вот наши требования: долой продразверстку, долой продотряды, даешь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!» Дальше в шуме и выкриках трудно было что-нибудь разобрать в выступлении матроса. В ответ Калинин стал упрекать участников митинга, главным образом, моряков, в том, что они затевают рискованную игру против советской власти, как азартные игроки, ставят на карту достижения своих предшественников. Затем пошли беспорядочные выступления, сопровождаемые выкриками, среди которых были и «Долой коммунистов!». К концу дня митинг закончился, и мы разошлись по своим частям».

Еще не закончился митинг на Якорной площади, а руководство Кронштадтом уже фактически перешло в руки заговорщиков. Центр мятежа находился тогда на «Петропавловске». Отсюда уже поступали распоряжения и приказы. К вечеру у Петроградских ворот (откуда шла по льду дорога в сторону Ораниенбаума) был выставлен караул матросов с «Петропавловска». П прежний караул был разогнан силой. Это была стратегическая точка города-крепости, ибо отсюда шла по льду дорога в сторону Ораниенбаума. Часть матросов хотела задержать М. И. Калинина в качестве заложника, но большинство выступили против этого.

1 марта была выпущена резолюция о поддержке рабочих Петрограда с лозунгом «Вся власть Советам, а не коммунистам». Потребовали освобождения из заключения всех представителей социалистических партий, проведения перевыборов Советов и исключения из них всех коммунистов, предоставления свободы слова, собраний и союзов всем партиям, обеспечения свободы торговли, разрешения кустарного производства собственным трудом, разрешения крестьянам свободно пользоваться своей землёй и распоряжаться продуктами своего хозяйства, то есть ликвидации продовольственной диктатуры.

В своих воспоминаниях участник мятежа матрос И. А. Ермолаев впоследствии писал, что 2 марта в Кронштадте было сравнительно спокойно. К нашему удивлению, власти никаких репрессивных мер не принимали, а мы все с нетерпением ждали после отъезда Калинина на материк, какой отклик в стране вызвал митинг на Якорной площади, что ответит правительство на наши требования.

С утра 2 марта во всех частях, учреждениях и на кораблях Кронштадта происходили выборы представителей на делегатское собрание, которое должно было открыться в тот же день. Выборы вызвали споры и проходили бурно.

В час дня 2 марта в Инженерном училище собралось более 300 делегатов. Открывал делегатское собрание писарь с «Петропавловска» С. М. Петриченко. В президиум вошло пять человек, причем среди них не было ни одного коммуниста.

Первым выступил комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин. Он сказал: «У нас, конечно, есть много недостатков, боль, причиненная войной, недостатки, которые есть следствие того, что крестьяне и рабочие не учились раньше управлять, им приходится наспех строить государственный аппарат. Но помните, что Кронштадт со всеми своими кораблями, с орудиями, как бы грозны они ни были, есть только точка на карте Советской России. Помните это, помните, что можно говорить о своих нуждах, о том, что там-то нужно исправить, но исправлять – не значит идти на восстание». Однако речь Кузьмина не нашла никакого понимания у делегатов. Тут же в зале Инженерного училища Н. Н. Кузьмин был арестован и его под конвоем направили на «Петропавловск».

Пробывший в тюрьме все 16 дней «третьей революции», Кузьмин впоследствии вспоминал: «В один прекрасный день явились, выстроили нас в шеренгу и говорят: «Снимайте сапоги, нам эти сапоги нужны на фронт». Мы сняли сапоги. Нам обещали дать рваные шинели, чтобы мы могли сшить себе лапти, но ни того, ни другого не прислали. У одного товарища были калоши, и мы по очереди путешествовали в калошах по тюрьме». А в это время Петриченко на очередном собрании «делегатов» объявил об «отобрании» обуви у заключенных как о крупном политическом мероприятии. Сборище анархиствующих «клешников», судя по сообщению мятежного «официоза», реагировало на это шумно: «Сообщение о реквизиции сапог у арестованных коммунистов в пользу красноармейцев было встречено громовыми аплодисментами и возгласами: «Правильно! Снять шубы!!!»

На митинге был образован Временный революционный комитет (Ревком) из 5 членов. Несколько позднее Ревком был увеличен до 15 человек. Председателем стал С. М. Петриченко. Ядро комитета составляли также старослужащие матросы с двух линкоров. О партийной принадлежности членов Ревкома известно очень немного, так как большинство матросов не по одному разу переходили из одной партии в другую. Тогда это считалось обыденным делом. Сам С. М. Петриченко всегда симпатизировал анархистам и махновцам. Достоверным, безусловно, является и только что член Ревкома мастер Кронштадтского лесопильного завода В. Вальк был меньшевиком. Любопытно, что в члены Ревкома вошел «отец Сергий» (С. Т. Путилин) – бывший священник, отказавшийся от сана и работавший руководителем литературного кружка в Кронштадтском гарнизонном клубе. Весьма показательны и лозунги Кронштадта: «Власть Советам, а не партиям», «Да здравствует третья революция», «Долой контрреволюцию справа и слева». Относительно третьего лозунга демонстрировал отказ матросов от всех радикальных партий, как левых, так и правых. Провозгласив демократические принципы, матросы отныне не желали сходить с этого пути.

В тот же день были арестованы и доставлены на «Петропавловск» начальник Политуправления Э. И. Батис, комиссар бригады линейных кораблей А. Зосимов, комиссар крепости И. Новиков, вожак кронштадтских комсомольцев Е. Герасимов, многие комиссары частей и кораблей.

В первом же своем воззвании Ревком призвал большевиков: провести немедленные перевыборы Советов тайным голосованием, предоставить свободу слова для «анархистов и левых социалистических партий», ликвидировать политотделы, снять заградотряды, занимавшиеся пресечением торговли продуктами в обход государственной монополии, уравнять продпайки «для всех трудящихся, за исключением горячих цехов», освободить «политических заключенных социалистических партий», а также упразднить, так называемые «коммунистические боевые отряды». Заметим, что требования Ревкома были составлены обтекаемо и очень грамотно. Например, Ревом требует убрать заградотряды, а не свободу торговли, хотя суть требования одинакова.

К вечеру вооруженные группы матросов заняли телеграф, телефон, редакцию и типографию «Известий Кронштадтского Совета» и другие учреждения города.

Следует сказать, что коммунисты Кронштадта пытались дать отпор восставшим и как-то сорганизоваться. Попытку сопротивления возглавил начальник политотдела Кронштадтской морской базы В. Громов, который попытался собрать 2 марта всех коммунистов около штаба крепости. Это не удалось, так как вооруженные матросы заняли штаб. Тогда В. Громов решает собрать коммунистов в партийной школе Кронштадта, где имелась сильная ячейка из 80 членов партии. К ночи здесь собралось не менее полутора сотен коммунистов. Командование взял на себя Громов. Вооружившись, отряд ночью вышел на берег и, не встретив сопротивления, ушел в Ораниенбаум.

В первую же ночь с 1 на 2 марта Ревком произвел аресты оставшихся в Кронштадте активных коммунистов. Всего было арестовано более 600 человек, включая комиссара Балтфлота Кузьмина. В Кронштадте пели новые частушки:

Всероссийская коммуна

Разорила нас дотла,

Коммунистов диктатура

Нас до ручки довела.

Подымайся, люд крестьянский!

Всходит новая заря —

Сбросим Троцкого оковы,

Сбросим Ленина-царя!..

Известный кронштадтский анархист Е. Ярчук так описал эти весенние надежды в следующих эмоциональных строках: «Был яркий солнечный день. Вся снежная пелена залива горела его лучами и, казалось, напоминала Кронштадту: продержись еще неделю, когда залив, взломав свои льды, унесет их в неведомую даль, то независимость могучего революционного очага была бы спасена».

Наибольшую активность в восстании с самого начала проявили команды двух линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». К ним присоединились солдаты 560-го полка во главе с бывшим подпоручиком П. И. Красняковым. Кроме того, к восставшим примкнули: начальник артиллерии крепости, бывший генерал-майор А. Н. Козловский, начальник оперативного отдела крепости бывший подполковник Б. А. Арканников и еще около 20 офицеров.

Однако большинство кронштадтцев по-прежнему держалось достаточно пассивно. В фортах № 6 и Тотлебен гарнизоны вообще саботировали распоряжения Ревкома. Впрочем, противостоять восстанию тоже никто не стал. Матросы Революционного комитета не доверяли гарнизонам фортов, так, в форт Риф было направлено – свыше 900 человек, на Тотлебен и Обручев по 400.

Ревком собрал на «Петропавловске» военный совет, в состав которого вошли бывшие офицеры Соловьянов, Арканников, Бурскер, бывший генерал Козловский и еще ряд лиц. Крепость и форты были разбиты на четыре боевых участка, разработан план мобилизации людских и материальных ресурсов, намечено взаимодействие сил и средств мятежной крепости. По окончании совещания Петриченко подписал приказ о назначении Соловьянова начальником внутренней обороны крепости.

На совещании 3 марта офицеры настойчиво предлагали решительные наступательные действия. В особенности важным они считали захват Ораниенбаума и Сестрорецка, где, как было известно, у кронштадтцев имелись сочувствующие в воинских частях. Кроме того, в Ораниенбауме хранилось около 60 тыс. пудов муки, а запасы продовольствия в Кронштадте были ограниченны. Кроме этого, плацдарм на берегу Финского залива давал возможность непосредственного воздействия на Петроград. Это было единственно правильное в создавшейся ситуации решение. Однако лидеры восстания не решились, предпочитая засылать агитаторов. Но в данном случае члены Ревкома заколебались, понадеявшись на помощь извне, прежде всего на рабочих Петрограда, проявив непростительную нерешительность и пассивность, а также определенную стихийность действий.

Из воспоминаний участника мятежа матроса И. А. Ермолаева: «5 марта на «Петропавловске» собрались представители всех воинских частей гарнизона. Помню выступление Петриченко. «Братва, – обратился он к собравшимся, – все вы прочитали, наверное, в газетах за 3 марта, что наши требования расценены как «контрреволюционный белогвардейский мятеж». Отсюда надо сделать вывод, что информация Михаила Иваныча Калинина не была объективной. По привычке посчитали, что, коли предъявлен протест против действий правительства, значит, это белогвардейщина и контрреволюция, несмотря на то, что революционные массы, преданные советской власти, требуют облегчить участь крестьянства. А объяснить протест проще всего действиями генералов, кадетов и прочих империалистов. Поскольку наши требования истолкованы как мятеж, надо было решить, что делать дальше». После короткого обмена мнениями совещание единогласно решило попытаться разрешить конфликт мирным путем и направить на материк для переговоров делегацию от гарнизона».

В первые дни матросы с линкоров пытались разагитировать матросов в Ораниенбауме. Кое-чего им удалось достичь, но большевики это дело быстро пресекли. В Ораниенбаум были переброшены армейские части. А агитаторов стали ловить. Так, четыре делегата, во главе с членом Ревкома, матросом с линкора «Севастополь» Вершининым, вышли на встречу с матросами Ораниенбаума, которая должна была состояться на льду Финского залива между Кронштадтом и Ораниенбаумом. Но вместо переговоров безоружные делегаты были арестованы, а впоследствии расстреляны.

Впоследствии Ревком активно пытался засылать своих агитаторов и в Петроград. Но максимум, чего они смогли добиться, – на нескольких небольших судах матросы приняли резолюции в поддержку Кронштадта. В данном случае власть успела вовремя принять действенные контрмеры. В целом попытка вынести восстание за пределы острова провалилась. Отказ от наступательной тактики обрекал восставших на поражение.

Один из участников восстания впоследствии вспоминал: «… Кронштадт оказался отрезанным от всего мира. Ни к нам никто не приходил, ни посланные от нас обратно не возвращались. Мы послали с литературой на берег до 200 человек, но никто из них не вернулся. Много же народу отпустить из крепости мы не могли».

* * *

Разумеется, что требования восставших не могли быть выполнены в условиях только что закончившейся Гражданской войны и интервенции. Совершенно понятно, что с таким трудом захватившие и удержавшие власть в стране большевики никогда бы добровольно не согласились на главное требование кронштадтцев – «Советы без коммунистов». Ведь коммунисты составляли тогда почти весь госаппарат, костяк Красной армии и командный состав РККА.

Очевидно, что любая попытка убрать большевиков из политической жизни в 1921 году мгновенно бы снова ввергла Россию в очередную Гражданскую войну, а затем и новую интервенцию.

Кроме этого, кронштадтцы, провозглашая свои лозунги и призывая к новой, коммунистической революции, абсолютно не задумывались на тем, кто именно будет брать власть, кто и как будет руководить страной, откуда взять продовольствие и т. д.

«Сознательной программы у восставших не было и по самой природе мелкой буржуазии быть не могло, – отмечал позднее Л. Троцкий. – Они сами не понимали ясно, что их отцам и братьям прежде всего нужна свободная торговля. Они были недовольны, возмущены, но выхода не знали. Более сознательные, то есть правые элементы, действовавшие за кулисами, хотели реставрации буржуазного режима. Но они не говорили об этом вслух. «Левый» фланг хотел ликвидации дисциплины, «свободных советов» и лучшего пайка». Возможно, не во всем, но в целом Троцкий был в данном случае прав.

Странным образом происходило и распространение мятежных настроений по Кронштадту и кораблям флота. Казалось бы, комиссары и чекисты должны были если не арестовать недовольных, то изолировать их от остальных матросов. Вместо этого комиссары сами приводили зачинщиков митингов на отказывавшиеся принимать их корабли. Более того, 28 февраля, когда требования кронштадтцев еще только начали обсуждать на кораблях и не было никакой ясности в том, руководит ли кто-либо недовольными матросами, в Петрограде приступили к арестам членов всех оппозиционных большевикам партий и движений.

Но самым странным оказалось другое обстоятельство. В Москве в эти же дни должен был открыться X съезд РКП(б), где собирались обсуждать вопрос о свободной торговле и изменениях в экономической политике. Если бы съезд открылся в намеченные сроки, повод для восстания в Кронштадте исчез бы сам собой. Но открытие съезда почему-то отложили… Все эти косвенные данные невольно наводят мысль, что и уничтожение Морской дивизии в 1920 году и провоцирование Кронштадта в 1921 году являлись звеньями единой долгоходовой политической интриги, имевшей своей целью полную и окончательную зачистку России от революционных матросов.

Важная особенность, которую часто не замечают историки. В Кронштадтском восстании в последний раз проявились влияние и авторитет анархистов, с которым солидаризировалось движение партийных большевистских низов против партийных верхов. При этом матросы не выступили от лица какой-то конкретной партии (даже анархистской). Они выступили исключительно от себя – от матросов! При этом именно идейный анархизм позволил в данном случае направить революционный потенциал большого числа призывников из махновских районов Украины не на разрушительные, а на созидательные демократические цели. Кронштадтские события, в оценке причин которых как проявления российского анархизма в стране имелось совпадение взглядов как вождей большевиков (называли «анархической мелкобуржуазной стихией»), так и многих белоэмигрантов (называли дальнейшей ступенью скатывания России к анархии), остались в истории как первая попытка созидательной альтернативы и предупреждение коммунистическому строю, который сделал крен в сторону бюрократизма и тоталитаризма. При этом в практике кронштадтских событий получил реальное подтверждение анархический идеал – анархия – мать порядка.

Известно, что позднее чекист Я. Агранов признал, что «связи организаторов и вдохновителей этого восстания с контрреволюционными партиями и организациями, действующими на территории Советской России и за рубежом, …установить… не удалось». Показательна и реакция Ревкома на просьбу лидера эсеров В. Чернова разрешить ему въезд в Кронштадт. Разрешение на въезд, как и предложение Чернова, чтобы восстание проходило под флагом борьбы за Учредительное собрание, Ревком большинством голосов отклонил.

Известно, что генерал П. Н. Врангель пытался через Финляндию вступить в контакт с восставшими кронштадтцами и даже предлагал отправить им в помощь донских казаков, расквартированных на острове Лемнос. Подобные заявления делали и другие деятели белой эмиграции, но кронштадтцы категорически отвергали любые попытки политических переговоров с силами контрреволюции. Для них это было немыслимо, и даже эсеры кронштадтским морякам казались слишком правыми. Когда находившийся в эмиграции лидер партии эсеров Виктор Чернов предложил им свою помощь, повстанцы от его услуг вежливо отказались. Матросы не считали себя противниками советской власти. Наоборот, они выдвинули лозунг «Власть Советам, а не партиям!» Иногда его ошибочно трактуют как призыв к «Советам без коммунистов», но такой формулировки не было. В 1951 году меньшевик Р. Абрамович, размышляя о тех событиях в эмигрантском журнале «Социалистический вестник», охарактеризовал их так: «Это было восстание против большевистской диктатуры самой части большевизма». Кронштадтские моряки утверждали, что боролись за настоящую власть Советов, но против большевистского комиссародержавия.

На предложение же некой группы контрреволюционных офицеров из Финляндии о помощи якобы ответили: «Оставайтесь, где вы есть! Для таких, как вы, у нас дела нет!»

Разуверившись за годы революции во всех союзниках, матросы теперь верили лишь себе.

Глава третья

Большевики принимают первые меры

Следует отметить, что в руководстве партии большевиков кронштадтским матросам не сочувствовал никто. Пути матросов и большевиков разошлись уже слишком далеко, чтобы даже тогдашние партийные оппозиционеры могли рассчитывать на матросскую поддержку. А ведь именно в то время в большевистской верхушке шла ожесточенная внутренняя борьба: дискуссия о профсоюзах, противостояние фракции «рабочей оппозиции» и «демократического централизма», которые резко критиковали авторитарно-бюрократический курс партийного руководства (то есть фактически говорили то же, что и матросы), но никто из них даже не подумал солидаризировать с кронштадтцами. Более того, почувствовав смертельную опасность, они сразу же забыли о своих разногласиях и дружно сплотились вокруг руководства партии в ее противодействии Кронштадтскому мятежу. Как оказалось, сохранение однопартийной диктатуры большевиков для всех фракций было намного важнее нескончаемых внутренних противоречий. Более того, представители всех оппозиционных группировок вошли в состав сводного отряда делегатов X съезда РКП(б), участвовавшего в штурме Кронштадта. Хотя на самом съезде некоторые выступающие указывали на связь политического кризиса с неправильной партийной политикой. Например, лидер «рабочей оппозиции» А. Шляпников прямо заявлял, что «причины недовольства ведут к Кремлю».

Да, первоначально кронштадтцы действительно надеялись на мирное разрешение конфликта, поскольку не выдвигали никаких требований, шедших вразрез с официальными декларациями о власти Советов и защите интересов трудящихся. Был расчет, что под давлением снизу большевистское руководство согласится на переговоры и какой-то компромисс. Кстати, немало большевиков думали аналогичным образом. Известный революционер В. Кибальчич (Виктор Серж), живший тогда в Петрограде и работавший в аппарате Коминтерна, позднее оставил об этом интересные воспоминания. Он писал, что, когда В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий официально объявили Кронштадтское восстание результатом заговора французских спецслужб и белых генералов, мало кто из большевиков в это поверил. Все понимали, что на самом деле причиной мятежа стали не интриги западных шпионов и козни контрреволюции, а отчаянное недовольство матросов и рабочих. Поэтому безжалостное подавление восстания и последующие жестокие репрессии в отношении его участников, когда расстреляли более двух тысяч человек, у многих рядовых большевиков вызвали горечь и потрясение.

На самом деле знаменитый бронепоезд Предреввоенсовета Л. Д. Троцкий находился недалеко от Петрограда, и он лично участвовал в координировании военных операций Красной армии.

События начала 1921 года имели все те классические признаки революционной ситуации, о которых в свое время писал Ленин. Во-первых, тогда в России снова происходил мощный подъем массового протестного движения, направленный против власти. Во-вторых, наблюдался кризис самой власти – большевистскую верхушку трясло, а партия в дискуссии о профсоюзах фактически раскололась.

Именно поэтому волнение леворадикально настроенных матросов в Кронштадте вполне могло спровоцировать новую фазу революции – свержение большевистского режима. Осенью 1917 года именно революционный радикализм тех же кронштадтцев обеспечил большевикам победу социалистической революции в Петрограде, а год спустя, осенью 1918 года, мятеж немецких матросов в Киле стал детонатором ноябрьской революции в Германии, что привело к падению монархии.

* * *

Очень важным этапом Кронштадтского мятежа явилась борьба за Ораниенбаум. На южном берегу Финского залива находились форты и батареи, прикрывавшие Петроград с юга, многочисленные стрелковые и морские части. Следует сказать, что матросы и солдаты ораниенбаумских фортов также были недовольны продразверсткой. Если бы кронштадтцы более активно занялись Ораниенбаумом, они несомненно бы достигли определенного успеха. Но не сложилось… Весьма активно противодействовали кронштадтским агитаторам и коммунисты частей южного берега Финского залива. Все члены партии были вооружены и распределены по колеблющимся частям, приняты меры по контрагитации, изоляции и аресту наиболее активных приверженцев Кронштадта.

Следует отметить, что с самого начала Кронштадтского мятежа на южном побережье Финского залива постоянно задерживали перебежчиков. Однако массового характера эти перебежки все же не носили.

В какой-то момент к восставшим присоединился дислоцировавшийся в Ораниенбауме рабоче-конвойный морской отряд. На митинге матросы приняли резолюцию о поддержке Кронштадта. Был избран собственный Ревком во главе с матросом Ф. Кожиным. Мятежники выставили свой караул, но арестовать комиссара не решились.

Аналогичные события произошли в Ораниенбаумском 1-м морском воздушном дивизионе гидросамолетов в Ораниенбауме. На митинге авиаторов также были принята кронштадтская резолюция. К мятежникам примкнуло и командование дивизиона. Однако ни рабоче-конвойный морской отряд, ни авиадивизион не получили вовремя поддержки из Кронштадта, поэтому уже в ночь на 3 марта местные повстанцы были быстро арестованы и расстреляны. А сами воинские части обезоружены и изолированы. В авиадивизионе была арестована половина личного состава, при этом большая часть впоследствии была все же освобождена.

Самой большой ошибкой кронштадтцев был отказ от переагитации на свою сторону личного состава сильнейшего южного форта Краснофлотский (бывшая Красная Горка). Здесь находилась сильнейшая на побережье артиллерийская батарея. Благодаря этому там же 2 марта на митинге была принята резолюция, осуждавшая Кронштадтский мятеж. В дальнейшем форт Краснофлотский стал главным опорным форпостом борьбы против мятежного Кронштадта.

Разумеется, что антибольшевистские настроения среди матросов имелись не только на кораблях, базировавшихся в Кронштадте и в береговых частях вокруг острова. Аналогичной была и ситуация в командах кораблей, зимовавших на Неве. Однако там власть имела больше рычагов для воздействия на непокорную братву. Было очевидно, что большевикам необходимо срочно если не перетянуть на свою сторону матросов со стоящих в Петрограде кораблей, то хотя бы их нейтрализовать. Для этого среди личного состава Петроградской морской базы велась активная разъяснительная работа. Важной вехой в этом стало общее собрание моряков Петроградской морской базы, на котором присутствовало до семи тысяч матросов. Обстановка на собрании была сложная. Многие матросы горячо поддерживали кронштадтскую братву, не стесняясь в выражениях. И все же большевикам удалось взять верх на собрании. Причем во многом благодаря выступлению председателя ВЦИК М. И. Калинина. Сделав должные выводы из своего провального выступления на Якорной площади, он на этот раз говорил на редкость логично и убедительно, заставив слушателей соглашаться со своими аргументами. В результате большинством голосов была одобрена предложенная президиумом антикронштадтская резолюция. В резолюции подчеркивалось, что «исход из создавшегося положения только в полном напряжении всех сил рабочих и крестьян. Только сплоченность и объединение всех под знаменем советской власти помогут нам преодолеть» создавшиеся в стране трудности. При этом в резолюции были учтены требования матросов и рабочих относительно деятельности ненавистных заградотрядов: «Собрание обращается к Петроградскому Совету, чтобы он приказал заградительным отрядам соблюдать законы и ни в коем случае у рабочих, работниц, красноармейцев и матросов, возвращающихся из отпуска, не сметь отбирать продовольствие, которое они везут для себя и своей семьи. Собрание просит Петроградский Совет обратиться в центр, чтобы этот порядок беспрепятственного подвоза для моряков, красноармейцев и рабочих был распространен на всю Россию». Заканчивалась резолюция лозунгом: «Враг не дремлет, но и моряк зорко следит за ним. Козни его разгаданы и будут разрушены». Вне всяких сомнений, опубликованная в петроградских газетах резолюция собрания матросов Питера, стала важным пропагандистским документом в политической работе среди колеблющихся матросов.

В первые дни Кронштадтского мятежа на кораблях, стоявших на Неве, по распоряжению комиссаров были вооружены преданные матросы-коммунисты. Они же выставлялись в караулы и патрули, а команды кораблей объявлялась на военном положении, то есть без схода на берег.

Однако полностью изолировать команды петроградских кораблей от берега не удалось. Кронштадтские агитаторы проникали на борт и будоражили матросов. Самые радикальные настроения царили на военном транспорте «Самоед» и эсминцах «Капитан Изыльметьев», «Победитель», ледоколах «Трувор», «Огонь», посыльном судне «Кречет» и других.

Особое внимание агитаторы из Кронштадта уделяли стоявшим в устье Невы линкорам «Полтава» и «Гангут». Это и понятно: полтавцы и гангутцы были всегда столь же радикально настроены, как и их товарищи с «Петропавловска» и «Севастополя». Вне всяких сомнений, если бы «Полтава» с «Гангутом» находились в 1921 году в Кронштадте, то их команды были бы в первых рядах мятежников. Но сейчас они оказались в отрыве от своих соратников. Несмотря на это, ситуация на стоявших на Неве дредноутах была непростая. Вначале имели место массовые антибольшевистские выступления на митинге на «Полтаве». Только ценой огромных усилий матросов «Полтавы» удалось удержать от открытого бунта. Затем та же ситуация повторилась и на «Гангуте», где прибывшие делегаты с «Петропавловска» и «Севастополя» пытались поднять братву на восстание. Удержать ситуацию удалось только потому, что председательствовавший матрос-большевик вовремя закрыл собрание, ограничившись общей резолюцией, которая является основой для будущего собрания и некой будущей резолюции. Разумеется, что после этого комиссаром и партячейкой корабля было сделано все возможное, чтобы второй раз общее собрание уже не созывалось.

Особенно критическим был день 26 февраля, когда мятеж на большинстве стоявших на Неве кораблей удалось предотвратить исключительно благодаря оперативности и решительности комиссаров и коммунистов на местах. В результате этого из многочисленных кораблей Балтийского флота, дислоцированных на Петроградской военно-морской базе, кронштадтскую резолюцию приняли лишь команды трех небольших вспомогательных судов.

В те дни на улицах Петрограда начали распевать и срочно сочиненные на злобу дня «антикронштадтские частушки», которые должны были высмеивать мятежных матросов, особенно не вдаваясь в суть их требований к власти:

Мы на речку шли,

Баловалися,

А кронштадтские матросы

Взбунтовалися.

Ах, клёшики,

Что вы сделали:

Были красными,

Стали белыми.

По Кронштадту мы палили

Прямо с пристани.

Рыбку-корюшку кормили

Анархистами.

* * *

2 марта вожди большевиков В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий назвали происходившее в Кронштадте мятежом белогвардейского генерала Козловского, а Петроград и Петроградскую губернию объявили на осадном положении, передав всю полноту власти Военному совету (Комитету обороны) Петрограда.

2 марта 1921 г. Совет Труда и Обороны РСФСР принял в связи с мятежом специальное постановление. На следующий день за подписью Ленина оно было распубликовано. Постановление предписывало: «1) Бывшего генерала Козловского и его сподвижников объявить вне закона. 2) Город Петроград и Петроградскую губернию объявить на осадном положении. 3) Всю полноту власти в Петроградском укрепленном районе передать Комитету обороны Петрограда».

Предусматривалась усиленная охрана мостов, вокзалов, телеграфных и телефонных линий, складов и т. д. Хождение по улицам после 9 часов вечера воспрещалось, театры и другие зрелищные учреждения закрывались. Особо подчеркивалось, что «виновные в неисполнении означенного приказа подлежат ответственности по законам военного времени», а всем патрульным и караульным службам предписывалось при сопротивлении безоговорочно применять оружие.

3 марта В. И. Ленин распорядился: «Петроградский комитет обороны в области всех мероприятий и действий, связанных с ликвидацией эсеровско-белогвардейского вооруженного мятежа, всецело подчиняется Реввоенсовету Республики, который осуществляет свое руководство в установленном порядке».

В тот же день «Петроградская правда» опубликовала обращение Петросовета «Ко всем рабочим, работницам, морякам, красноармейцам красного Петрограда!» Обращение подчеркивало, что враги советской власти перешли к новой тактике, используя в качестве авангарда вожаков мелкой буржуазии и их идейную платформу: «Белогвардейцы проучены горьким опытом. Не раз и не два они были биты в открытом бою. Они знают, что за помещиками и капиталистами ни один честный рабочий, моряк или красноармеец не пойдет. Поэтому они выпускают для начала своих замаскированных агентов, эсеров и меньшевиков, поручая им подготовительную работу… Эсеры и меньшевики должны были открыть дорогу мятежному белому генералу. Мы видели их немало на своем веку… Теперь новый козырь в руках Антанты – бывший генерал Козловский». А «Известия Петроградского Совета рабочих и красногвардейских депутатов» сообщали: «Планы наших врагов раскрыты, интрига их разоблачена… С первых же моментов вызванной эсерами смуты на сцену выступили истинные вдохновители этой недостойной двуличной игры. Последователь Юденича, Колчака и других генералов, адепт монархизма, бывший генерал Козловский и его пособники, бывшие офицеры, поспешили стать во главе кучки мятежников корабля «Петропавловска». Дело просто и ясно. Рабочие красного Петрограда знают, с кем им приходится иметь дело. Еще одна, не отрубленная пока голова монархической гидры шипит и скалит зубы на власть трудящихся, на лучезарное красное знамя коммунизма».

Восставшие вынуждены были либо принять его, либо защищаться. В тот же день в крепости состоялось заседание делегатского собрания, на котором присутствовали 202 человека. Заседание проходило под лозунгом: «Победить или умереть». Разговор шел об организации обороны острова, посылке агитаторов и снабжении Кронштадта топливом и продовольствием. В «Известиях ВРК Кронштадта» появилось следующее обращение: «Граждане! Кронштадт сейчас переживает напряженный момент борьбы за свободу. Каждую минуту можно ожидать наступления коммунистов с целью овладеть Кронштадтом и навязать нам свою власть… Поэтому Временный революционный комитет предупреждает граждан не поддаваться панике и страху, если придется услышать стрельбу». Отвечая на обвинения в том, что во главе восстания находятся бывшие царские генералы, кронштадтское радио объявило в эфире: «В Кронштадте вся полнота власти, в руках только вооруженных матросов, красноармейцев и рабочих, а не белогвардейцев с каким-то генералом Козловским во главе».

Так как с самого начала было очевидно, что силами Петроградского гарнизона подавить мятеж не получится, встал вопрос о формировании новых армейских объединений. Для силового подавления восстания была воссоздана 7-я армия, командующему которой подчинили все вооруженные силы Петроградского округа, в том числе и морские. Возглавил 7-ю армию командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский, которому были подчинены все войска Петроградского округа и Балтийского флота.

4 марта Комитетом обороны Петрограда Кронштадту был предъявлен ультиматум. Последовал ультиматум Зиновьева: «Достукались? Сдавайтесь! Иначе перестреляем всех тут, как куропаток!» По его мнению, причиной мятежа стали исключительно действия агентов белой эмиграции и международной буржуазии. Они, по словам Г. Зиновьева, «пробирались в Кронштадт и сыпали золотом…» С матросами таким тоном никто не разговаривал. На кораблях росло возмущение, даже среди матросов-большевиков.

В тот же день «Правда» призвала «скорее покончить с восставшим генералом»: «Незначительный бунт генерала при поддержке антантовских банкиров, банкометов и эсеровских кулаков при нашей нерешительности может вылиться в более или менее длительное кулацкое восстание…» 5 марта «Правда» уточнила, что «мятежом руководит французская контрразведка, сыплющая золото, царские генералы и белые офицеры».

Все члены партии Петрограда и губернии были переведены на казарменное положение. В райкомах и исполкомах велось круглосуточное дежурство, организовывались вооруженные коммунистические отряды, части особого назначения патрулировали ночные улицы, несли охрану стратегических объектов города и важнейших учреждений. На местах вся власть находилась в руках ревтроек. Было мобилизовано 1376 коммунистов и 572 комсомольца. Большим успехом большевиков было удержание на своей стороне петроградских профсоюзов. 4 марта Совет городских профсоюзов обратился с воззванием к населению Петрограда, начинавшимся словами: «Снова у подступов Красного Петрограда появились золотые погоны». Активно действовала петроградская власть по высылке из Петрограда пленных белогвардейских офицеров. Кроме этого, в срочном порядке из Петрограда на кавказское побережье Черного моря до 8 марта были отправлены три тысячи матросов, замеченных в симпатиях к кронштадтцам.

В тот же день Комитет обороны Петрограда постановил: «Всем войскам, действующим на побережье Финского залива от Сестрорецка до форта «Передовой», ставится общая задача: отразить всякую попытку (мятежников. – В.Ш.) вступить на берег».

Но вести пропаганду против Кронштадта было сложно, так как именно Кронштадт традиционно считался «столицей» красного Балтийского флота.

4 марта было опубликовано воззвание Комитета обороны Петрограда «Достукались. К обманутым кронштадтцам». В нем говорилось: «Теперь вы видите, куда вели нас негодяи. Достукались. Из-за спины эсеров и меньшевиков уже выглянули оскаленные зубы бывших царских генералов… Все эти генералы Козловские, Бурскеры, все эти негодяи Петриченки и Тукины в последнюю минуту, конечно, убегут к белогвардейцам в Финляндию. А вы, обманутые рядовые моряки и красноармейцы, куда денетесь вы? Если вам обещают, что в Финляндии будут кормить – вас обманывают. Разве вы не слышали, как бывших врангелевцев увезли в Константинополь и как они там тысячами умирали, как мухи, от голода и болезней? Такая же участь ожидает и вас, если вы не опомнитесь тотчас же… Кто сдастся немедленно – тому будет прощена его вина. Сдавайтесь немедленно!»

Воззвание разбрасывалось над Кронштадтом с аэропланов. Но эффекта от этого не было никакого.

6 марта Предреввоенсовета Республики Л. Троцкий, главком С. Каменев подписали приказ с «предупреждением Кронштадту». Одновременно большевики срочно пошли на некоторые уступки бастующим рабочим Петрограда.

Глава четвертая

Первый штурм

К началу марта 1921 года в Петроградском округе находились только три дивизии неполного состава, охранявшие границу с Финляндией. Основные вооруженные силы Советского государства были сосредоточены на Западном фронте (мир с Польшей еще не был заключен), на юге Украины (где шла борьба с махновцами), в Закавказье. В первых числах марта Комитет обороны Петрограда смог направить под Кронштадт только 11-ю стрелковую дивизию, некоторое количество сводных подразделений, отряды курсантов. Наступление с этими силами на Кронштадт неминуемо привело бы к неудаче, что могло бы только ободрить мятежников. Вот почему названный приказ Комитета обороны следует признать единственно возможным.

Советские войска, выведенные под Кронштадт, были разделены на два боевых участка: северный – от финляндской границы до Елагина острова (северо-западная окраина Петрограда) – и южный – от деревни Красный Кабачок до деревни Устье. Вступивший в командование 7-й армией М. Н. Тухачевский, стремился как можно скорее накопить достаточные силы.

Что касается известного бывшего матросского вожака П. Е. Дыбенко, окончательно переметнувшегося к 1920 году на сторону власти, то он был назначен командиром бригады, основу которой составил 561-й стрелковый полк. При этом 561-й стрелковый полк был укомплектован кубанскими казаками, многие из которых еще совсем недавно сражались в белой армии. Идти на лед и умирать из-за свары революционных матросов с большевиками им совершенно не хотелось – это была не их война. Более того, в Кронштадте в это время находился укомплектованный этими же кубанцами соседий 560-й стрелковый полк, принявший активное участие в мятеже. Стрелять в своих братьев и друзей кубанцы 561-го также не желали. Поэтому, выйдя на лед и пройдя по нему всего полторы версты, полк дружно повернул обратно… Из политдонесения: «Во время первого штурма Кронштадта 7–8 марта товарищ Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по возвращавшимся… Принимал репрессивные меры против своих красноармейцев, дабы дальше заставить наступать».

В ночь на 5 марта передовые отряды советских частей приблизились с юга к крепостным и завязали ружейную перестрелку с гарнизоном. С южных фортов Финского залива несколько раз велся обстрел Кронштадта.

6 марта был издан приказ с «последним предупреждением» гарнизону Кронштадта о сдаче. Листовки с текстом приказа были сброшены с аэропланов над мятежной крепостью. Советское командование приказывало мятежникам немедленно сложить оружие, обезоружить упорствующих, освободить из-под ареста командиров и комиссаров. Но Кронштадт и не думал сдаваться.

Наступало время пушек. Наличные карательные войска дислоцировались к 7 марта следующим образом. Северная боевая группа (начальник Е. С. Казанский), сосредоточенная в районе Сестрорецка, насчитывала около 4 тысяч человек. Южная группа (начальник А. И. Седякин) насчитывала около 10 тысяч человек. Здесь же находилась сводная дивизия под командованием предателя-ренегата матроса П. Е. Дыбенко. Наступать со столь малыми силами по открытому льду на Кронштадт было чистым безумием. Артиллерийские силы карателей также были явно недостаточны, всего 27 батарей легкой полевой артиллерии, непригодных к борьбе с фортами и линейными кораблями. Моральное состояние красноармейцев оставляло желать лучшего: сказывалось влияние кронштадтцев. Когда 3 марта командование выслало к форту Милютин, занятому мятежниками, разведывательный отряд в 50 бойцов, тот без малейшего сопротивления сдался в плен. Чтобы исправить ситуацию в частях, предназначенных для подавления Кронштадта, 5 марта были введены ротные и батальонные комиссары. Все это приносило некоторые положительные результаты. Но в целом красноармейцы еще не были морально готовы убивать своих товарищей-матросов.

Однако Троцкий, на короткий срок приехавший в Петроград, торопил наступление, считая, что Кронштадт «выкинет белый флаг» после первых же выстрелов… Атака была назначена им на 8 марта.

Из донесения командира 1-го батальона 501-го полка: «Весь батальон был вооружен японскими винтовками за сутки до наступления, причем красноармейцы были незнакомы с этими винтовками и не знали, как открыть затвор. Винтовки все были без штыков. Комбатом т. Шапичеву было приказано получить ручные гранаты, но ввиду отсутствия умеющих с ними обращаться гранаты получены не были. В громадном большинстве красноармейцы были совершенно не обучены для выполнения каких-либо тактических задач, и многие из красноармейцев не умели владеть винтовкой, так как почти весь состав батальона состоял из прибывшего пополнения в полк в начале марта месяца».

Накануне наступления началась артиллерийская подготовка. Артиллерия Кронштадта периодически отвечала.

* * *

Ранним утром 8 марта началась атака крепости. При этом большая часть частей наступала неуверенно. Некоторые батальоны вообще отказались выходить на лед. Пример тому подал махновско-белогвардейский 561-й полк. Комиссар Северной группы Н. Угланов докладывал, что «вторично поднятие войск в атаку немыслимо». Наиболее надежные отряды коммунистов и красных курсантов действовали несколько лучше. Одному из них даже удалось дойти до острова и ворваться в город. Откуда они, впрочем, были быстро выбиты.

Из воспоминаний кронштадтского матроса В. С. Бусыгина: «Вслед за тем ночью из Ораниенбаума двинулись на Кронштадт боевые части. Они шли уже не разговаривать, а убивать. Персональный поезд Троцкого сновал по маршруту Сестрорецк – Петроград – Ораниенбаум. Подобрали подходящих командиров. Пригодился тут дворянчик Тухачевский, мечтавший стать маршалом. И тухачевские, и пузыревские охотно пошли на братоубийственное дело. Когда было первое наступление со стороны Ораниенбаума на Лесную биржу и Торговый порт, все кинулись туда отбиваться. Помещения службы связи опустели, остались только мы с Лапешко. А войско Троцкого наступало…

У Торгового порта была ружейная перестрелка, а у Петроградской пристани не стреляли. Не все пригнанные в Ораниенбаум подчинялись приказам. Некоторые роты заявили, что они не пойдут! Первая волна атакующих по льду едва дотянулась до Петроградских ворот и тут, обессилев от марша Ораниенбаум – Котлин, сдалась. Они были расквартированы в Северных казармах, их накормили и напоили чаем. Фельдфебель службы связи П. Михайлов 50 лет от роду собирал для них кружки, пустые консервные банки! Гришин прибегал в команду за газетами кронштадтскими, чтобы показать их наступавшим войскам».

При этом некоторые из красноармейцев, как, например, отряд курсантов из Петергофа, перешли на сторону мятежников; другие же отказались выполнять приказы и отступили.

Единственным «трофеем» наших частей оказался член Ревкома С. Вершинин, случайно захваченный в плен на льду. Около 11 часов карательные войска отошли на исходные рубежи.

Из воспоминаний кронштадтского матроса И. А. Ермолаева: «7 марта со второй половины дня после распространения листовок с предложением сдаться в 24 часа, иначе нас расстреляют, «как куропаток», начался артиллерийский обстрел Кронштадта с Лисьего Носа, со стороны Ижор и форта Красная Горка. Кронштадт отвечал только редкими выстрелами с линкора «Севастополь». Одновременно были приняты меры к обороне крепости.

8 марта первый штурм Кронштадта был без труда отбит. На усилившийся обстрел батареи фортов крепости и линкоры реагировали редкими выстрелами – основная часть гарнизона не хотела обострения борьбы, все мы ждали открытия X съезда партии, что скажет в ответ на наши требования товарищ Ленин. По-разному вели себя члены партии. С 4 марта начался массовый выход из ее рядов в знак согласия с требованиями моряков. Запомнилось, что, когда отстранили комиссара отряда Смирнова, он сказал, обращаясь ко мне: «Товарищ Ермолаев, поймите, ваши требования вполне законны, и мы не боимся вас, но мы боимся врагов революции, которые могут выплыть из-за ваших спин». А командир по строевой подготовке Кудряшов прямо заявил: «Товарищ Ермолаев, я никуда не пойду. Я вместе с братвой воевал на Волге и останусь с ней до конца». 8 марта он командовал отрядом моряков учебно-минного отряда при отражении штурма».

Из доклада М. Н. Тухачевского: «Ночное наступление успеха не имело, и части связи отведены в исходное положение. На неудачный исход повлияли недостаточность с нашей стороны тяжартиллерии, превосходство артогня, сил противника и главным образом крайняя нерешительность действий 561-го полка и переход одного батальона этого полка на сторону противника. Части Особого сводного полка ворвались было в Кронштадт, где подверглись сильному перекрестному пулеметному огню и отчаянной контратаке противника и принуждены были отойти, потеряв две роты с комбатом, отходящие части были преследуемы сильным артогнем противника».

Историк С. Семанов пишет: «Итак, первая атака крепости оказалась неудачной. Причины этого лежат прежде всего в плохой, поспешной подготовке и недостатке сил. Однако поражение сыграло и свою положительную роль. Во-первых, выяснилось, что мятежники не разбегаются от звука выстрела и будут сражаться упорно, следовательно, к повторной атаке надо было готовиться основательно и крупными силами. Во-вторых, выяснилось, что лед Финского залива чрезвычайно прочен и опасности для атакующих не представляет. Наконец, обнаружилось еще одно неожиданное и весьма важное обстоятельство: в Кронштадте, который был подготовлен к обороне с моря, на линкорах не оказалось достаточного количества осколочных снарядов и шрапнелей, что могло бы нанести огромный урон нашей пехоте на льду залива. Напротив, тяжелые снаряды крепостной и корабельной артиллерии, пробивая лед, взрывались в воде, образуя сравнительно небольшие полыньи, малое число осколков и слабую ударную волну. Но главное заключалось в другом. Поспешное наступление, проведенное по приказу Троцкого, было недостаточно подготовлено политически. Уже 9 марта это отмечалось в приказе политотдела Южной группы советских войск (ПОЮЖ):

«В воинских частях Южной группы наблюдается крайне слабая политическая работа, результатом чего явились колебания в момент боя и при перегруппировках. Такое же положение в целом наблюдалось и в Северной группе».

Для решительного удара по Кронштадту следовало было собрать больше сил, а также резко поднять политическую работу в войсках.

8 марта 1921 года В. И. Ленин, ждавший новостей о подавлении Кронштадтского мятежа, но так их и не дождавшийся, выступил с отчетом о политической деятельности ЦК на Х съезде партии. Среди прочего он поведал и о событиях в Кронштадте: «За две недели до кронштадтских событий в парижских газетах уже печаталось, что в Кронштадте восстание. Совершенно ясно, что тут работа эсеров и заграничных белогвардейцев, и вместе с тем движение это свелось к мелкобуржуазной контрреволюции, к мелкобуржуазной анархической стихии. Это уже нечто новое. Это обстоятельство, поставленное в связь со всеми кризисами, надо очень внимательно политически учесть и очень обстоятельно разобрать. Тут проявилась стихия мелкобуржуазная, анархическая, с лозунгами свободной торговли и всегда направленная против диктатуры пролетариата. И это настроение сказалось на пролетариате очень широко. Оно сказалось на предприятиях Москвы, оно сказалось на предприятиях в целом ряде пунктов провинции. Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство, мы имеем дело со страной, в которой разорение обнаружилось на крестьянской собственности, а кроме того, мы имеем еще такую вещь, как демобилизация армии, давшая повстанческий элемент в невероятном количестве. Как бы ни была вначале мала или невелика, как бы это сказать, передвижка власти, которую кронштадтские матросы и рабочие выдвинули, – они хотели поправить большевиков по части свободы торговли, – казалось бы, передвижка небольшая, как будто бы лозунги те же самые: «Советская власть», с небольшим изменением, или только исправленная, – а на самом деле беспартийные элементы служили здесь только подножкой, ступенькой, мостиком, по которому явились белогвардейцы. Это неизбежно политически».

Неудача со штурмом Кронштадта ясно показала, что взять его малыми силами не удастся. Между тем угроза таяния льдов заставила большевиков действовать предельно быстро…

Глава пятая

Второй штурм

Сразу же после первого неудачного штурма была проведена перегруппировка сил, стянуты дополнительные части. При подготовке ко второму штурму численность группы войск была доведена до 24 тысяч штыков при 159 орудиях и 433 пулеметах. Ударной силой группировки стали три тысячи «красных курсантов». За красноармейскими полками были расположены заградотряды – специальные войска ЧОН. В. И. Ленин так определил суть этой карательной акции: «Надо проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Проучили в том числе и своих. На Х съезде была принята резолюция «О единстве партии», предусматривающая запрещение каких бы то ни было фракций, а чуть позже было принято решение ЦК ВКП(б) о проведении чисток среди членов партии.

Непосредственно вторым штурмом Кронштадта (как и первым) руководил командующий 7-й армией М. Н. Тухачевский. Помимо артиллерийского обстрела города и атаки пехоты, М. Н. Тухачевский планировал атаковать главные мятежные линкоры столь им любимыми «удушливыми газами и ядовитыми снарядами», но выполнить этот приказ не успели. В Петрограде «горчичного газа» в нужном количестве не оказалось, а пока везли из Москвы, он уже не понадобился.

После оглушительной первой неудачи Л. Д. Троцкий поставил перед М. Н. Тухачевским задачу взять Кронштадт немедленно, используя для этого все возможные силы и средства и не считаясь с потерями. Спешка была вполне объяснима. Во-первых, вскоре ожидалось вскрытие льда в Финском заливе, и тогда Кронштадт стал бы совсем неприступен. Во-вторых, большевистское руководство отлично понимало, что промедление в Кронштадте может привести к осложнению ситуации в бастующем Петрограде. Поэтому для Ленина и Троцкого без скорейшего подавления Кронштадтского восстания было трудно удержать контроль над Петроградом и всей страной. Если вооруженное восстание на флоте соединилось бы с городским рабочим протестом, то, как я уже говорил, большевистская диктатура в 1921 году вполне могла рухнуть.

Несмотря на некоторые меры по улучшению политико-морального состояния в карательных частях, полного перелома в настроении красноармейцев добиться так и не удалось. Из доклада уполномоченного, направленного 12 марта в 27-ю дивизию: «Мне удалось выяснить, что эти части считаются вполне благонадежными и боевыми, в свое время отличившимися при взятии Омска. Я пошел на митинг 234-го Оршанского полка, где установил прямо противоположное настроение, резко антисемитское, с отказом идти на фронт. На призыв агитатора… раздались возгласы: «Бей жидов!», «На фронт не пойдем!», «Довольно войны – давай хлеба!». Из беседы с командиром полка выяснил, что он (по его словам) не узнает своей части и совершенно не знает, чему это приписать». Именно поэтому перед вторым штурмом, с ведома Троцкого, были проведены публичные расстрелы наиболее активных противников братоубийственной войны.

По воспоминаниям К. Е. Ворошилова, делегаты съезда уже вечером 8 марта узнали о неудачной атаке мятежной крепости; тогда же на закрытом заседании было принято решение направить часть делегатов и гостей съезда под Кронштадт непосредственно в ряды действующей армии. Инициатива в этом деле принадлежала Ленину, который внес в ЦК ВКП(б) соответствующее предложение о необходимости осуществления этой важной политической меры. По неуточненным данным, на подавление мятежа было направлено не менее 279 человек. Возглавлял группу К. Е. Ворошилов. Среди отправленных под Кронштадт делегатов были Я. Ф. Фабрициус, И. Ф. Федько, П. И. Баранов, В. П. Затонский, А. С. Бубнов, И. С. Конев и другие. Полки 7-й армии были срочно доукомплектованы почти тремя тысячами коммунистов. В целях более оперативного руководства были объединены политотдел Балтийского флота и политотдел Петроградской военно-морской базы – мера весьма полезная, так как благодаря этому удалось направить политработников флота непосредственно в ряды готовящихся к штурму полков.

Кроме этого, совершенно не случайно, именно перед вторым штурмом на X съезде РКП(б) было принято важнейшее решение об отмене продразверстки и замене ее продналогом, о допущении свободной торговли, то есть почти все то, что требовали кронштадтцы. Новость об отмене продразверстки мгновенно облетела все части 7-й армии и заметно улучшила настрой красноармейцев.

К 10 марта в районе станции Лигово с 10 марта сосредоточивалась 27-я Омская стрелковая дивизия, направленная с Западного фронта для усиления советских войск под Кронштадтом. В дивизии насчитывалось около 15 тысяч человек, 319 пулеметов и 42 орудия. Красноармейцы дивизии имели хорошую боевую подготовку, пройдя колчаковский и польский фронты.

Однако под Кронштадтом, еще до вступления в бой, в дивизии начались небывалые дотоле антисоветские волнения. Командир дивизии В. Путна жаловался, что красноармейцы подверглись воздействию пропаганды кронштадтцев, в результате чего в 236-м Оршанском полку дело дошло до открытого неповиновения и отказа идти на боевые позиции под Ораниенбаум.

10 марта В. И. Ленин по телефону заслушал председателя Комитета обороны Петрограда о ходе ликвидации Кронштадтского мятежа. При этом Ленин заявил, что не сомневается в скором и полном разгроме мятежников.

За несколько дней до второго штурма с аэропланов над Кронштадтом были раскиданы воззвания: «В Кронштадте идет борьба за власть Советов. Многие из вас думают, что в Кронштадте продолжают великое дело революции. Но действительные руководители ваши те, которые ведут дело скрытно, которые из хитрости покуда не высказывают своей настоящей цели. О, они-то отлично знают, что делают, отлично понимают смысл происходящих событий и трезво рассчитывают, когда можно будет сделать следующий шаг по пути восстановления власти буржуазии… Вдумайтесь в то, что вы делаете. Учитесь отличать слова от дел, ибо если не научитесь, то ближайшие недели научат вас этому, и вы быстро убедитесь, как живые слова о советской власти ваших руководителей очень быстро сменяются открытой борьбой против советской власти, открытой белогвардейщиной. Но тогда уже будет поздно. Сейчас ваши действия – открытая белогвардейщина, прикрываемая до поры до времени пустыми словами о советской власти без коммунистов. Пустыми, ибо во время тяжелой борьбы трудящихся за самоосвобождение без Коммунистической партии никакой советской власти быть не может… Белогвардейцы рукоплещут вам и ненавидят нас; выбирайте скорее – с кем вы, с белогвардейцами против нас или с нами против белогвардейцев… Время не ждет. Торопитесь». Но на кронштадтцев это воззвание, как и предыдущие, никакого впечатления не произвело.

* * *

Во время подготовки ко второму штурму и штурма 8—16 марта «за проявленную большевистскую стойкость» П. Е. Дыбенко был повышен в должности и назначен командиром Сводной дивизии, в которую, помимо его 187-й бригады, вошли 33-я стрелковая бригада и ряд частей 56-й дивизии. Сводная дивизия явилась ударным кулаком группы войск, наступавших на Кронштадт с южного берега Финского залива. Подчиненные Дыбенко атаковали Кронштадт на участке от Ораниенбаума до Мартышкино. Несмотря на активное выявление в полках и частях дивизии в преддверии второго штурма антибольшевистских элементов, часть красноармейцев снова отказалась выходить на лед и идти убивать своих братьев-матросов. Отказников уводили подальше на берег и тут же расстреливали.

13 марта А. И. Седякин и К. Е. Ворошилов сообщили командарму М. Н. Тухачевскому: «Состояние поверхности льда Финского залива отличное. Вода почти вся ушла (имеются в виду лужи, образовавшиеся во время кратковременной оттепели. – В.Ш.) и остался тонкий слой снега. Подступ к Кронштадту теперь ни при какой перемене погоды недоступным не будет, по крайней мере в ближайшие 10 дней».

Итак, ледовая обстановка накануне штурма была благоприятной. Об этом всеми возможными способами оповещался личный состав атакующих советских частей, однако «ледобоязнь» все-таки по-прежнему имела место. Весеннее солнце с каждым днем пригревало сильнее. Имелись все основания не медлить с решительной атакой. Позднее выяснилось, что уже 31 марта передвижение по льду Финского залива сделалось невозможным даже для пехоты.

Решающий удар по мятежной крепости решено было нанести в ночь на 17 марта. Предполагалось, что под покровом темноты удастся пройти скрытно большую часть расстояния от берега залива до мятежных фортов. Фактору внезапности должны были способствовать сшитые из простыней белые маскировочные халаты, в которые одели пехотинцев. К тому же выяснилось, что мятежные матросы весьма беспечно несли боевое охранение.

Почему восставшие не взорвали лед перед Кронштадтом, чтобы затруднить его штурм? Трудно сказать, насколько технически это вообще было реально. Самый мощный ледокол Балтийского флота «Ермак» в это время находился в Петрограде. Вероятно, помогли бы фугасы, но из-за всеобщей неразберихи такой возможностью повстанцы почему-то не воспользовались. Лед был частично взорван только вокруг одного из фортов, но это не помешало его захвату при штурме.

15 марта вместе с К. Е. Ворошиловым и Г. Л. Пятаковым, П. Е. Дыбенко выступил на митинге трех полков своей дивизии. Свое выступление он закончил словами: «Даешь Кронштадт! Ура, товарищи!»

Весь день 16 марта артиллерия 7-й армии вела энергичный обстрел Кронштадта и фортов. Мятежники отвечали из тяжелых орудий. Ночь на 17 марта выдалась темная, безлунная, что облегчило задачу советским войскам. На северном боевом участке с вечера канонада с обеих сторон смолкла, поэтому карательные части пошли в наступление в полной тишине. На южном участке с 1 до 4 часов ночи шла артиллерийская перестрелка.

Из приказа командира 167-й стрелковой бригады, отданного 16 марта: «Штабу бригады установить телефонную связь по льду с частями и штабом сводной дивизии, дублируя ее живой цепочкой и посыльными. Во время действий и движения по льду соблюдать тишину, до последней возможности использовать движение колоннами или резервными строями. Колоннам иметь в голове ударные группы в белых халатах, снабженные мостками перекидными, штурмовыми лестницами; пулеметы иметь на салазках. При наступлении помнить один клич: «Вперед!» Отступления быть не может. В городе с мятежниками в переговоры не вступать. Организовать правильное питание частей огнеприпасами с Ораниенбаумского берега. Санитарам с носилками следовать за частями».

Передовые пехотные части спустились на лед в темноте около 2 часов ночи, вслед за ними с различными интервалами двинулись войска второго эшелона и резервы. В Южной боевой группе в первой волне шли 32-я и 187-я стрелковые бригады.

Главной опасностью были прожектора Кронштадта, которые освещали подходы к крепости. Но по какой-то причине наступающие колонны кронштадтцы своевременно обнаружить так и не сумели. Зато сами прожектора служили хорошими ориентирами.

Наступавшие части обороняющиеся обнаружили только тогда, когда те уже развернулись в боевые порядки. Да и тогда огонь велся по атакующим весьма неточный. Возможно, стрелявшие не желали братской крови, надеясь, что атакующие перейдут на их сторону? Одновременно тяжелая артиллерия вела стрельбу по карательным частям второй линии, двигавшимся по льду, а также по южному берегу Финского залива.

Впрочем, и на этот раз не обошлось без саботажа. Так командир одного из батальонов 501-го полка впоследствии сообщал, что после приказа о выступлении на лед часть красноармейцев заволновалась, «послышались крики: «Не пойдем!» Каким способом командир полка Я. Фабрициус все же заставил своих красноармейцев идти на Кронштадт, история умалчивает…

Из донесения командира 8-й роты 443-го стрелкового полка: «Пройдя около версты вперед, пули стали сыпаться градом, шрапнель рвалась над головой, снаряды, пущенные на удар, пробивали лед, и на том месте вылетал столб воды, картина была потрясающая. Но хотя и очень здорово противник засыпал нас с пулеметов и орудий, а пораженья было совсем мало, всего лишь было несколько раненых, убитых – ни одного. Когда мы добрались до берега крепости, то здесь были орудия и пулеметы, прислуга которых вся разбежалась».

В 5 часов 30 минут взлетела зеленая ракета – сигнал, что атакующие ворвались в город. Тяжелые бои развернулись в особенности в районе Петроградских ворот и прилегающей к ним Петроградской улицы. Матросы из отрядов прикрытия неоднократно переходили в контратаки.

Узнав об этом председатель Ревкома С. М. Петриченко не стал дожидаться, чем дело кончится, а на автомобиле уехал в Финляндию. Вслед за ним туда же двинулась пешая колонна в восемь тысяч матросов и солдат. После этого бои за Кронштадт вели уже только отряды прикрытия, составленные из самых смелых и отчаянных матросов.

Заметим, что из воспоминаний матроса И. А. Ермолаева следует, что кронштадтцы фактически заранее решили не защищать город и не проливать много крови. И. А. Ермолаев пишет: «14 марта революционным тройкам частей было предложено подготовить части к отходу на финский берег в районе Териоки с тем, чтобы 16 марта в ночь на 17 начать отход. Я побывал на форте Тотлебен, который был укомплектован моряками учебно-минного отряда, и информировал командира отряда товарища Пучкова о принятом решении и о необходимости оставить для прикрытия отходящих небольшую группу наиболее опытных моряков. 15 марта во второй половине дня я выяснил в штабе обороны у заместителя Петриченки товарища Яковенко, что ревком организовал отряды прикрытия из всех частей гарнизона, которые в случае штурма крепости будут защищать ее, пока отходящие части не достигнут финского берега. 16 марта отряды прикрытия заняли свои позиции. Была приведена в боевую готовность артиллерия кораблей и фортов, и отход начался».

После полудня на помощь авангардным карательным частям в город прорвалась 80-я бригада во главе с командиром сводной дивизии П. Е. Дыбенко и комиссаром Южной группы К. Е. Ворошиловым. К 14 часам 17 марта части 167-й бригады отрезали стоявшие во льду линкоры «Севастополь» и «Петропавловск» от порта. Это был серьезный успех. После этого матросы начали отходить в глубь города. На улицах Кронштадта начался ожесточенный затяжной бой. Карательные части несли потери, так как, хорошо знавшие город матросы действовали инициативно, заходя в тыл наступавшим через подвалы и чердаки. В районе Якорной площади авангард карателей – 187-я и 32-я бригады – попали под перекрестный удар и вынуждены были отступить.

Из донесения командира 1-го батальона 501-го полка: «Пулеметы противника обнаруживались везде: в подвалах, в квартирах, на чердаках и на крышах; но, несмотря на это, потерь от них было немного, вероятно, вследствие растерянности противника».

В целях пресечения возможной вылазки со стороны команд мятежных линкоров сразу же было выставлено боевое охранение наших войск, но линкоровская братва такой попытки не предприняла. Однако артиллерия фортов вела интенсивный огонь по наступавшим частям второго эшелона, которые вынуждены были двигаться при дневном свете, нанося существенные потери. Если войска Южной группы ворвались в город, то части Северной группы все еще пытались пробиться к острову через огневой заслон. Пытаясь избежать артиллерийского воздействия, Северная группа войск была вынуждена замедлить продвижение и сместиться влево, в направлении главного удара, вследствие этого дорогу с Финляндией перерезать не удалось, что способствовало беспрепятственному уходу за границу всем желающим.

Около полудня в результате ожесточенной контратаки карательные части были вынуждены отступить от центра города к пристани. Каазалось, вот-вот и матросы сбросят карателей на лед, но в этот момент Тухачевский бросил в бой свой последний резерв – кавполк 27-й дивизии. Вид атакующей конницы вызвал среди мятежников слухи – в атаку идет конница Буденного.

Конница атаковала Кронштадт прямо по льду. Преодолев с относительно небольшими потерями расстояние до Кронштадта, кавалерия ворвалась в город через Петроградскую пристань и оттеснила мятежников.

П. Е. Дыбенко так описывал этот переломный момент сражения: «К 17 часам 17 марта одна треть города была в наших руках. Но, как оказалось, в это время мятежный штаб решил продержаться на опорных пунктах города до наступления темноты и ночью напасть на измученных суточным боем красноармейцев, вырезать их и снова овладеть Кронштадтом… Но этот коварный замысел мятежникам не удалось привести в исполнение. В 20 часов 17 марта красные войска были двинуты в решительное наступление, поддержанное прибывшей по льду артиллерией. Немалое замешательство произвел на мятежников проскакавший галопом, по льду кавалерийский полк на поддержку частям, находившимся в городе. К 23 часам все опорные пункты были заняты красными частями, и мятежники начали сдаваться целыми партиями в плен…» Команды «Севастополя» и «Петропавловска» прекратили сопротивление в 9 часов вечера и подняли белые флаги.

Первым из линкоров сдался «Севастополь». С самого начала боя команда корабля, ведя огонь, находилась в казематах и погребах, люки которых были задраены. На верхней палубе, в боевой рубке, оставался лишь командный состав, передававший свои приказания вниз по телефону. Поэтому матросы ничего не знали о том, что происходит снаружи. Узнали они об этом только поздно вечером, когда к ним явился командир линкора Христофоров и предложил им покинуть корабль, чтоб взорвать его, но уничтожить корабль матросы ему не дали.

Из воспоминаний матроса линкора «Петропавловск»: «Одни говорили – бежать в Финляндию, другие хотели остаться на корабле, но были запуганы тем, что эти-то первые решили корабль взорвать и идти в Финляндию. Получилось нечто кошмарное и в конце концов решили бежать. Взяв с собой пару белья и винтовки, команда собралась на палубе для последнего решения и наконец решили, что, кто чувствует себя виноватым – топай в Финляндию, а кто прав – оставайся, так и сделали, но все же большая часть осталась на корабле и была очень возмущена, что главари мятежа во главе с матросом Петриченко еще в 5 часов утра 17 числа в автомобиле уехали в Финляндию, оставив весь мятежный состав в пиковом положении. Как только решили остаться, сейчас же оружие было сдано, палубы помыты, так как не мылись 10 дней, сходили в баню и спокойно стали ждать дальнейшей участи…»

Несмотря на это, отдельные бои продолжались всю ночь и стихли только утром следующего дня. 18 марта в 12 часов 10 минут был отдан наконец последний приказ кронштадтской операции: «1. Кронштадтская крепость очищена от мятежников. 2. Военным комендантом Кронштадта назначен тов. Дыбенко. 3. Высшее командование войсками крепости и береговой обороны передается комюжгруппой т. Седякину впредь до распоряжения командарма-7».

Руководивший штурмом крепости Тухачевский рассказывал: «Я был 5 лет на войне, но я не могу припомнить, чтобы когда-либо наблюдал такую кровавую резню. Это не было больше сражением. Это был ад. Матросы бились как дикие звери. Откуда у них бралась сила для такой боевой ярости, не могу сказать. Каждый дом, который они занимали, приходилось брать штурмом. Целая рота боролась полный час, чтобы взять один-единственный дом, но когда его, наконец, брали, то оказывалось, что в доме было всего 2–3 солдата с одним пулеметом. Они казались полумертвыми, но пыхтя, вытаскивали пистолеты, начинали отстреливаться со словами: «Мало уложили вас, жуликов!»

Из воспоминаний матроса И. А. Ермолаева: «18 марта к утру, когда большая часть гарнизона была на финском берегу, оборона Кронштадта была прекращена. Некоторым отдельным группам из отрядов прикрытия также удалось добраться до финского берега. Двенадцать человек, остаток учебного минного отряда, во главе с начальником отряда, бывшим членом партии Пианом Александровичем Шадриным, выбрались из города. Те, кто остался в Кронштадте, сдались на милость победителей. Так закончились трагические события в Кронштадте в марте 1921 года».

Большую часть ушедших в Финляндию матросов и солдат финны разоружили прямо на границе и разместили в форту Ино. Там же находился и Петриченко. Остальных распределили в лагеря под Выборгом и Териоки (Зеленогорск).

В ходе боевых действий кронштадтцы потеряли убитыми около тысячи человек, еще 4,5 тысячи (из них половина – раненые) были взяты в плен. Из них, по приговорам ревтрибуналов, было расстреляно 2103 человека. Что касается Красной армии, то в ходе боев за Кронштадт она потеряла 527 человек убитыми и 3285 человек ранеными. Погибло и несколько делегатов X съезда РКП(б).

Любопытно, что на X съезде РКП(б) было озвучено, что примерно 30 % кронштадтской парторганизации поддержали мятежников, другие 30 % выступили против них, и около 40 % сохранили нейтралитет.

Из воспоминаний матроса И. А. Ермолаева: «…Командир по строевой подготовке Кудряшов (коммунист. – В.Ш.) прямо заявил: «Товарищ Ермолаев, я никуда не пойду. Я вместе с братвой воевал на Волге и останусь с ней до конца». 8 марта он командовал отрядом моряков учебно-минного отряда при отражении штурма».

После подавления восстания членов Временного бюро РКП(б), созданного теми, кто не вышел из партии, но не стал активно бороться с повстанцами, арестовали, а затем безжалостно расстреляли как изменников партийному делу.

* * *

Следует отметить, что во время первого и второго штурмов так и не была эффективно использована крупнокалиберная артиллерия линкоров и фортов. Почему так произошло, ученые спорят и сегодня. По одной версии, это случилось из-за неорганизованности и неразберихи мятежников, по другой – из-за их нежелания убивать братьев-красноармейцев.

Сегодня совершенно ясно и то, что во время второго штурма командование 7-й армией во главе с М. Н. Тухачевским действовало не лучшим образом. Если бы восставшими руководили грамотные командиры и сами они сделали все возможное для активной обороны, второй штурм Кронштадта бы был неминуемо провален, а штурмующие умылись бы большой кровью. Как бы то ни было, но усмирение Кронштадтского восстания стало «звездным часом» М. Н. Тухачевского. Действовал командарм-7 решительно и запредельно жестоко, стремясь компенсировать этим свой провал в прошлогоднем наступлении на Польшу. Впрочем, Тухачевский даром времени не терял и между делом сделал своей любовницей жену томившегося в кронштадтских застенках комиссара Балтфлота Н. Кузьмина. И на самом деле, чего барышне скучать в ожидании мужа?

Так как почти сразу после подавления Кронштадтского мятежа М. Н. Тухачевский был отозван в Москву, вся слава триумфаторов досталась командующему Южной группой войск А. И. Седякину и П. Е. Дыбенко.

3 апреля 1921 года в Москве Л. Д. Троцкий принял парад участников подавления Кронштадтского мятежа. Впрочем, особенно хвалиться успехами в убийстве матросов революции он не стал, а произнес очень короткую речь, отделавшись дежурными фразами. На самом деле он понимал, что праздновать нечего – ведь большевики перестреляли своих. Впоследствии, уже оказавшись в оппозиции, а затем и в эмиграции, Троцкий всегда стремился всячески преуменьшить свою роль в подавлении Кронштадтского восстания. А в конце жизни вообще отрицал свою причастность к этому.

Советское руководство высоко оценило заслуги штурмовавших мятежную крепость. Орденом Красного Знамени была одновременно награждена почти тысяча человек. Столь массового награждения не было за всю историю Гражданской войны. Но здесь, как говорится, был особый случай. Еще большее число получили именное оружие, ценные подарки, благодарности и другие поощрения. Приказом Реввоенсовета Республики почетные революционные Красные знамена ВЦИК получили военные училища, курсанты которых особо отличились под Кронштадтом.

22 марта в Москве В. И. Ленин принял делегатов X съезда, вернувшихся после боев под Кронштадтом. По просьбе делегатов Ленин сфотографировался с ними.

Финляндия встретила кронштадтских беженцев довольно холодно. Кому нужно такое количество фанатичных смутьянов и революционеров? Большинство кронштадтцев было размещено в фортах бывшей русской крепости Ино, остальные в лагерях под Выборгом и в Териоках. Часть беженцев, переждав период массовых казней, вернулась в Россию. Там они были осуждены, но уже на относительно небольшие сроки. Часть осела в Финляндии, остальные постепенно рассеялись по всему миру.

Остается добавить, что в дни Кронштадтского мятежа А. М. Коллонтай продемонстрировала преданность памяти о революционных заслугах балтийских моряков, осудив позицию своего бывшего мужа П. Е. Дыбенко, принявшего участие в вооруженном подавлении кронштадтцев.

Глава шестая

Конец матросской вольницы

Едва были подавлены последние очаги сопротивления в городе и крепости, в свои права вступил новый комендант Кронштадта П. Е. Дыбенко. Если кто-то наивно надеялся, что братишка будет снисходителен к своим бывшим сослуживцам, тот жестоко ошибся. Дыбенко, как военный комендант города, сразу же начал жестокую расправу не только над теми, кто держал в руках оружие, но и над населением, поскольку все жители мятежного города считались виновными в мятеже. К высшей мере наказания были приговорены 2103 человека и к различным срокам наказания 6459 человек. Со своевольной матросской вольницей, начавшейся еще в далеком феврале 1917 года, было на этот раз покончено навсегда. Впоследствии ходили слухи, что пьяный Дыбенко катался на рысаках по льду, заваленному трупами мятежников, и приказывал «резать контру». Но слухи они слухи и есть…

Уже в первую после штурма ночь с 18 на 19 марта по свежим следам в Кронштадте было расстреляно около 400 матросов. Но это было только началом массовой расправы. Уже на следующий день прямо на верхней палубе линкора «Петропавловск» было расстреляно 167 матросов, на линкоре «Севастополь» почти все бывшие офицеры и 53 матроса, в 561-м кронштадтском стрелковом полку 61 красноармеец, в Машинной школе – 33 матроса, в других частях еще 53 человека. В последующие дни на «Петропавловске» было расстреляно еще 32 человека и 39 на «Севастополе». В последующие несколько дней в Кронштадте расстреляли еще 334 человека, 24 марта – еще 73. 3 апреля состоялась массовая казнь матросов учебно-минного отряда. Тогда было расстреляно сразу 64 человека. Советские войска захватили в плен и трех членов «ревкома»: Валька, Перепелкина, Павлова. Судьба их была предрешена – все трое были немедленно расстреляны.

Вместе с матросами заодно расстреливали и бывших офицеров, которые в своем большинстве никакого участия в мятеже не принимали, просто оказались в ненужном месте в ненужное время. Так был расстрелян командир линкора «Севастополь» бывший капитан 2-го ранга А. И. Белецкий (во время мятежа находившийся в отпуске в Петрограде!), а заодно с ним и комиссар линкора коммунист Ф. Н. Чистяков, напротив которого кто-то из сотрудников трибунала вместо конкретного обвинения написал – «определенно белый». Этого оказалось вполне достаточно для казни. Помимо расстрелов, непосредственно на кораблях и в Кронштадте, матросов казнили в Ораниенбауме, в Мартышкино, в Сестрорецке, на Лисьем мысу, в Детском Селе и в Гатчине.

По официальным данным, в течение нескольких дней после занятия Кронштадта ревтрибуналами было арестовано около 10 тысяч человек. 2103 из них было расстреляно, 6459 посажено в тюрьмы, и только 1464 освобождено.

При этом палачи связывали офицеров по двое колючей проволокой, стреляли, а потом топили в Финском заливе. Что касается матросов, то их, зная, что матросы не побегут, не связывали, а просто стреляли и топили. Следует, однако, отметить, что никаких документальных подтверждений массового утопления кронштадтцев не имеется.

О том, как настроены были к побежденным руководители карателей, лучше всех написал в своих воспоминаниях современник тех событий Б. В. Соколов: «Когда при встрече свояченица (Л. Норд. – В.Ш.) высказала Тухачевскому все, что думает по поводу его роли в подавлении Кронштадтского восстания, Михаил Николаевич испытал сильное душевное потрясение… Он оторопел. Потом руки его сжались в кулаки, на лбу налилась жила и лицо стало страшным… Прошло довольно долго, пока он заговорил. Голос был какой-то сиплый: «Тебя бы стоило убить, если бы ты дошла до этого своим умом, но ты, как граммофонная пластинка, передаешь чужие слова. Сволочей много… Оправдываться перед тобой не собираюсь. Скажу только, что никого из расстрелянных, за которых ты так усердно молилась, мне ни капельки не жаль. Я сам не судил и не расстреливал, но, если бы пришлось – сделал бы и это. И тогда, как и теперь, не почувствовал бы на душе никакого греха… – И, зло усмехнувшись, продолжал: – Но, хотя ты… и отслужишь о них двадцать панихид, я очень сомневаюсь, чтобы хотя бы одна из этих душ попала в рай. Ведь ты должна помнить, как беспощадно действовала во время революции матросня! Кто ходил по домам с обыском, грабил, насиловал, зверски расстреливая схваченных, не доводя их даже до чрезвычаек… Каким зверским образом расправлялись матросы с офицерами флота, вообще с офицерами и даже с теми старыми заслуженными солдатами, которые имели мужество отстаивать свое бывшее начальство… В этом пьяном, кровавом разгуле, да еще при неумеренном употреблении кокаина, большинство матросов окончательно превратилось в бандитов. В людей, которые неспособны уже жить нормальной жизнью, без дебошей и крови… Когда их стали сдерживать, они заорали: «Братишки – за что мы боролись!» Нет, мне этой сволочи не жаль. Они никогда не станут в моих глазах героями – ни революционными, ни контрреволюционными… Спроси у того, кто тебе все это рассказал, если это мужчина, как он реагировал на матросские расправы и самосуды? Противнее всего то, что сейчас только из-за того, что матросы подняли мятеж против власти – их считают «героями» и чуть ли не причисляют к лику святых и даже те, родных и близких которых они в революцию растерзали… или наглумились… Я же, получив приказ подавить мятеж, конечно, большого удовольствия от этого поручения не чувствовал, так как понял, почему партия остановила выбор на мне: – в этом их особая тактика, но я, составляя план, опасался одного, что в сражении могут погибнуть мои солдаты и командиры… А каждого бойца я расцениваю дороже, чем полсотни прококаиненных «братишек»…» Проговорив это, Михаил Николаевич прошелся несколько раз по комнате, одергивая на ходу пояс. Лицо его снова стало принимать землистый оттенок. Потом он ткнул папиросу в пепельницу и остановился передо мной. Плотно стиснутые его губы разжались, но он ничего не сказал, только мотнул несколько раз головой и вдруг схватил столовый стул, поднял и грохнул его о пол так, что тот рассыпался… Затем быстро вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью».

Что ж, перед нами классический способ самооправдания всех палачей во все времена: представить свои жертвы исчадием рода человеческого, перенести ответственность за эксцессы отдельных братишек на весь гарнизон Кронштадта, хотя, например, многие матросы были призваны на службу уже после 1917 года и к действительно дичайшим расправам над офицерами в Кронштадте и Гельсингфорсе никакого отношения не имели. Но само состояние Тухачевского во время неприятного разговора со свояченицей доказывает лучше всяких слов: вспоминал Кронштадт молодой командарм не со спокойной совестью.

Из воспоминаний участника Кронштадтского мятежа матроса В. С. Бусыгина: «После 17 марта 1921 года, после прекращения драки, когда войско Троцкого заняло Кронштадт, наступила пора убийств. Избиение началось, когда войско, руководимое Троцким и Тухачевским, расположилось на территории города. Пошли массовые расстрелы. Взялись «победители» за террор без суда и следствия. Так свирепо, как расправились с Кронштадтом, не расправлялись даже с белогвардейцами.

«Победители» расстреливали «мятежников». С каким злорадством убивали и калечили матросов, оставшихся на острове! Любого, кто под руку подвернулся. Матросов хватали на кораблях, в казармах, в общежитиях. Косяком вели за город и убивали на краю огромного рва. Расстреливали на песчаной косе. Было убито и сброшено в яму 400 человек. Зарыли и над братской могилой поставили мачту с черным флагом и надписью: «Смерть врагам народа».

Группа арестованных была угнана в Гатчину. Расстреливали каждого третьего. Уничтожали и другими способами. Матросов старшего возраста топили. На барже отправляли в Финский залив связанных проволокой и там топили. Погибла масса невинных. Вместо «спасибо» матросам – участникам революции и Гражданской войны надавали «по шеям». Погибли фельдшеры военно-морского госпиталя за то, что они перевязывали на улицах Кронштадта как тех, так и других! А расстреливали еще до апреля 1921 года!.. Павла Ивановича Казакова спасло отсутствие кисти на правой руке. Его тоже «загребли» и только у места казни комиссары увидели, что ему нечем было воевать. И вытолкнули, а так бы тоже попал в мясорубку. Когда началась баталия около морского госпиталя, Казаков перебрался в безопасное место. Там и отсиживался…

Победители в 24 часа выгнали из Кронштадта массу гражданских лиц! Взламывали квартиры и забирали имущество, одежду. После того, как около Морского госпиталя кончилась перестрелка, Казаков, счетовод госпиталя, вернувшись в свой барак, увидел, что его обокрали. В эту историю попали кронштадтские эсеры, в результате они были расстреляны (например, инженер Ламанов) … 23 человека из службы связи пригнали в Особый отдел через задний ход. Выстроили во дворе в одну шеренгу. На снегу виднелись пятна крови… Потом всех погнали на второй этаж. Там деваха стала регистрировать, записывала на карточку фамилию, имя, отчество, год рождения, часть. Вот так появилась на свет регистрационная карточка. В ЧК нам ни допроса никакого не было, ни суда, а только всех переписали. После этого согнали вниз, в боковую комнату, а через час – в тюрьму. «Сначала арестовывайте, а потом уж подбирайте законы», – объявил прокурор.

Составлялись списки матросов, подлежащих казни. Смертью распоряжалась «чрезвычайная тройка»… Все кары обрушились на тех, кто не считал нужным удирать в Финляндию.

Забирали безоружных. Командами, по наветам. «Чрезвычайной тройке» некогда было тут с нами нянчиться, она руководствовалась списками. За несколько дней осудила не одну тысячу матросов. В «Чрезвычайной тройке» в марте 1921 года были председатель ЧК Дулькис, его помощник Бергис и вновь назначенный комендант Кронштадта Дыбенко. Два карателя – Дыбенко и Ворошилов. Да еще Дулькис из Особого отдела… Решения выносились заочно, без знакомства с обреченными. Раз арестован и прислан в ЧК, значит, виноват. По официальному списку, вывешенному у входа в здание офицерского собрания на Екатерининской улице, казнено было 957 матросов. Но это только часть!.. «Судили» их таким же «судом», как и матросов из службы связи, по принципу: «Давай, давай, расстреливай, после будем разбираться».

Военный трибунал устроил над мятежниками суд. Немногодневный и с малым числом обвиняемых. Гораздо проще людей хватать в общежитиях, на квартирах и глушить их за городом, в лесу».

Данные о количестве расстрелянных сильно разнятся. По другой информации, только на Лисьем Носу в течение нескольких дней было расстреляно 2168 матросов и бывших офицеров. С. П. Мельгунов в книге «Красный террор» утверждает, что только в Ораниенбауме было расстреляно 1400 человек. Имеются свидетельства о казни более 300 матросов на городском кладбище в Детском Селе (ныне г. Пушкин). Очевидцы вспоминают, что матросы падали под пулями с криками: «Да здравствует мировая революция!», «Да здравствует Коммунистический Интернационал!»

С 1991 года в Историко-литературном музее г. Пушкина находятся письменные свидетельства очевидцев массовых расстрелов кронштадтских матросов. Вот лишь некоторые выдержки из этих воспоминаний: «В течение нескольких месяцев 1921 г. в Детском Селе находились под охраной в бараках примерно 300 участников Кронштадтского мятежа, у которых были проблемы с питанием. Иногда по вечерам их группы по 2–3 человека свободно ходили по деревне Новоселки и просили у крестьян продукты питания. Позднее их всех расстреляли на территории современного Казанского кладбища».

«В 1921 г., летом, в течение примерно одной недели, расстреляно и захоронено в рвах около пяти тысяч участников Кронштадтского мятежа. В тюрьме Детского Села (недалеко от Казанского кладбища) были забиты арестованными моряками камеры, дворы, подвалы».

«По ночам группами по 20–30 человек под усиленным конвоем в сопровождении конной повозки моряков приводили к Казанскому кладбищу. Здесь, с левой стороны перед воротами погоста их раздевали, оставляли лишь в нижнем белье и расстреливали. Снятое обмундирование грузилось на телегу и возвращалось обратно. Так продолжалось длительное время».

«…Большие их группы (матросов. – В.Ш.) гнали под конвоем от тюрьмы по проселочной дороге через деревню Большое Катлино, затем их расстреливали где-то за деревней. Днем рыли рвы, а ночью мятежников расстреливали. В то время говорили, что среди расстрелянных кронштадтских моряков был сын жителя деревни Большое Катлино. По ночам его отец разрывал могилы в поисках сына…»

«…Осенью 1921 года… слышали звуки выстрелов (залповые) к югу от Казанского кладбища в старых его границах. Помнит слова деда: «Каких добрых молодцев повели», «Моряков расстреливали китайцы». Слышал в более позднее время, что участников Кронштадтского мятежа расстреливали также в Ораниенбауме и Стрельне». «Осенью, когда рано наступали сумерки, наблюдал по вечерам, примерно в течение недели, залповые вспышки и звуки выстрелов с интервалами примерно в одну минуту. Были слышны стоны и крики расстреливаемых людей. В то время говорили, что это были участники Кронштадтского мятежа… Позднее, в 1932 г., слышал от жены сторожа Казанского кладбища, что моряки сами рыли себе могилы, затем их расстреливали в нижнем белье. Также помнит слова жены сторожа кладбища, что в их доме военные занавешивали простынями окна, чтобы жители не видели, как расстреливали моряков…».

«…Мятежники, преимущественно в гражданской одежде, в течение полугода (примерно с апреля по сентябрь) находились в тюрьме в Детском Селе, а также в близлежащих бараках под охраной военных… Большую партию мятежников, приговоренных к расстрелу, конвойные вели на Казанское кладбище с руками, прикрепленными к общей проволоке… Помнит… что находящихся под стражей мятежников, живущих в бараках, конвойные по вечерам отпускали малыми группами в деревни просить милостыню».

«Моряков возили от казарм к лесу на одной или двух автомашинах в течение четырех дней. Автомашины ездили по кольцевому маршруту с интервалом движения в 20–30 минут… Моряков расстреливали в полукилометре от деревни два палача, одетые в красные комбинезоны. Все четыре дня была выставлена охрана из военных, но мальчишки все подсмотрели. Иногда они находили в траве выброшенные моряками перед расстрелом золотые часы и кольца, находили записки. Братская могила была зарыта, затем охрана уехала на автомашине. В то время люди говорили, что были закопаны и раненые еще живые люди. Помнит, что часть моряков и людей в гражданской одежде ходила в деревню Красная Слободка, просили поесть, за что предлагали вещи. Жители деревни давали им поесть, в основном квашеную капусту и хлеб».

«Из тюрьмы людей вели к югу через Казанское кладбище, где их расстреляли ночью. Расстреливал их из ручного пулемета один человек, сидя на стуле… Были слышны звуки выстрелов и крики умирающих людей. Видел также, как расстреливали одиночных участников Кронштадтского мятежа… Было примерно 10 могил, которые приговоренные к расстрелу выкапывали сами себе. Они были в нижнем белье. Расстреливали их в голову из винтовок. Могилы зарывали красноармейцы, которые расстреливали участников мятежа. Могилы были неглубокие. Впоследствии их разрывали собаки. Были видны головы, ноги. После подавления мятежа был направлен… в Кронштадт возить на подводе трупы расстрелянных, которых было очень много. Трупы возили в госпиталь и большой сарай».

«…Моряки до их расстрела находились в тюрьме Детского Села… Моряки были на втором этаже тюрьмы, в оборванных тельняшках. Жители деревни носили им вареную картошку в котелках, которые моряки из окон за решетками поднимали на всевозможных веревках. Помнит, что один моряк, будучи раненным в руку, спасся от расстрела. Говорили, что он упал в вырытую могилу, был вместе с трупами моряков зарыт землей. Он смог в темноте выбраться из могилы и пришел в деревню Новоселки, в наш дом. Он жил там на чердаке две недели. За это время мать вылечила руку моряка. Моряк был высокий, в рваной тельняшке. Через два года он приезжал в деревню и благодарил мать за свое спасение. Он был уроженцем Тамбовской губернии. Звали его Демьяном».

«В марте 1921 г. оставшиеся в живых мятежники были из крепости переправлены в Ораниенбаум, где были построены в одну шеренгу, рассчитаны на «первый» – «второй», после чего вторые номера участников мятежа были отправлены на Колыму, а первые номера – конвоированы кавалерийским полком 16-й стрелковой дивизии имени В. И. Киквидзе через Ропшу – Высоцкое Кипень – Красное Село в Детском Селе. Мятежники вырыли ров вдоль западной стороны Казанского кладбища. В апреле 1921 г. все мятежники были расстреляны у этого рва».

«…В Детское Село были приведены моряки в бушлатах, примерно 200–300 человек, которые в течение 4–5 дней вольно ходили по деревне Красная Слободка. Затем их расстреляли вечером у заранее вырытой могилы. У расстреливаемых моряков руки были связаны. В то время люди говорили, что их расстреливал офицер… из винтовок. Два красноармейца заранее заряжали винтовки и подавали ему. Жителям… был дан приказ – из домов не выходить, не смотреть, что будет происходить… Позднее люди говорили, что жители близлежащих деревень находили в траве золотые часы и зубные протезы… В дальнейшем их могилы разрывались собаками, которые иногда приносили в деревню Красная Слободка кости человеческих рук или ног. В качестве обвиняемых к следствию привлекли более 10 тыс. человек. Из них к расстрелу были приговорены 2103 человека, а к различным срокам заключения, принудительным работам или направлению в трудовую армию – 6459».

Лишь 1464 человека были освобождены из-под стражи. С особым пристрастием преследовали тех, кто во время кронштадтских событий вышел из РКП(б). Таковых насчитывалось около 900 человек – каждый третий из 2680 членов и кандидатов в члены кронштадтской партийной ячейки (по данным на январь 1921 года).

В этой связи весьма любопытно проанализировать масштаб кронштадтских мятежей в 1905, 1906 годах, в сравнении с мятежом 1921 года, а также масштабы репрессий. Итак, в мятеже 1905 года в Кронштадте участвовало приблизительно 4,5 тысячи матросов. После подавления мятежа 229 из них были отправлены на каторгу и в тюрьмы, к расстрелу не был приговорен ни один человек. В 1906 году в очередном Кронштадтском мятеже участвовало 6 тысяч матросов. На этот раз реакция правительства была более суровой: 1251 матрос был отправлен на каторгу и в тюрьму и 36 (кто был уличен в фактических убийствах) казнены. Что касается мятежа 1921 года то, по приблизительным оценкам, в нем участвовало более 27 тысяч матросов, солдат и рабочих, в тюрьмы было отправлено 6,5 тысячи, а казнено, по самым минимальным оценкам, более 3 тысяч.

* * *

Точное количество кронштадтцев, отправленных в дисциплинарную колонию под Ухту, и количество вывезенных в различные районы страны эшелонами неизвестно.

Меньшевик Ф. Дан, оказавшийся весной 1921 года в одной тюрьме с кронштадтскими матросами, вспоминал: «Они негодовали на петроградских рабочих, которые «из-за фунта мяса» не поддержали и «продали» их. Разочаровавшись в коммунистической партии, к которой многие из них раньше принадлежали, они с ненавистью говорили о партиях вообще. Меньшевики и эсеры для них были ничуть не лучше большевиков: все одинаково стремятся захватить власть в свои руки, а захватив, надувают доверившийся им народ».

Репрессии обрушились и на гражданское население Кронштадта. Принявший дела коменданта города у П. Е. Дыбенко А. И. Седякин выселил из Кронштадта на материк более 9 тысяч местных жителей.

При этом власти не ограничились арестами и расстрелами только непосредственных участников мятежа. Репрессии обрушились на головы практически всех матросов Балтийского флота. Таких массовых арестов Россия еще не знала за всю историю Гражданской войны. Первый удар был нанесен по командам линейных кораблей-дредноутов «Гангут» и «Полтава». В ночь на 1 марта на них были произведены внезапные аресты почти 200 наиболее активных матросов, которые были немедленно отправлены спецэшелоном в Ростов в распоряжение командующего Кавказским фронтом под вооруженной охраной латышей.

В Петрограде практически каждый день устраивали облавы на матросов. Тех, кто успел переодеться, вычисляли по наколкам якорей на запястьях, которые делали тогда практически все матросы. Отловленных в облавах матросов сотнями сгоняли на вокзал и отправляли подальше от балтийских берегов. Вскоре ушел первый эшелон на Ростов в распоряжение командующего Кавказским фронтом. На нем было отправлено 1195 матросов. Второй эшелон с 520 матросами Минной дивизии ушел туда же 8 марта. Через три дня в Мариуполь в распоряжение командующего войсками Украины ушел третий эшелон.

Несмотря на это, М. Н. Тухачевский требовал отправки еще четырех эшелонов с потенциальными мятежниками. 11 и 12 марта на Кавказский фронт были отправлены еще два матросских эшелона. Но матросы есть матросы! Во время прохождения эшелонами Воронежа матросы вырвались на свободу, сумев занять на некоторое время вокзал и часть города. В Воронеже вспыхнул фактический бой, в котором почти безоружные матросы потерпели поражение. Часть их них была тут же расстреляна, а остальные загнаны в теплушки и отправлены по назначению. В газетах тех дней для обывателей сообщили, что пьяные матросы бесчинствовали и пьянствовали в Воронеже и не более того.

16 марта еще два эшелона под усиленной охраной латышей были направлены в Баку, а оттуда один проследовал в Ленкорань, а второй – в Петровск. Наконец, 16 марта два дополнительных эшелона, набитых под завязку матросами, были отправлены в Севастополь.

К 20 апреля 1921 года в Ленкорани находилось 1,5 тысячи ссыльных балтийцев, в Туапсе около тысячи, в Крыму около трех тысяч. Все они содержались в казармах, под охраной, практически на положении арестантов.

20 апреля 1921 года по инициативе В. И. Ленина на заседании Политбюро ЦК РКП(б) было принято решение о создании дисциплинарной колонии на 10–20 тысяч матросов «на далеком севере в районе Ухты в большой отдаленности от населенных местностей». Фактически дисциплинарная колония являла собой не что иное, как первый в России концентрационный лагерь. Организация «дисциплинарной колонии» была поручена Ф. Э. Дзержинскому.

27 апреля на очередном заседании Политбюро ЦК РКП(б) был рассмотрен вопрос «о расселении кронштадтских бандитских матросов в связи с учреждением дисциплинарной колонии на Ухте».

Чтобы быть объективными, отметим, что в ноябре 1921 года, когда напряженность в отношении матросов спала и стало очевидным, что матросская оппозиция окончательно разгромлена, дезорганизована и рассеяна, а потому уже не представляет для власти никакой опасности, рядовым участникам Кронштадтского мятежа была, в связи с очередной годовщиной Октябрьской революции, объявлена амнистия. Освобожденных из тюрем и дисциплинарной колонии выпустили на волю, запретив им, однако, появляться, как в Петрограде, так и в Кронштадте. Говорят, что во время обсуждения данного вопроса В. И. Ленин называл кронштадтских мятежников уже куда более снисходительно, чем раньше, – «несчастными кронштадтцами». А в официальных документах появился термин «кронбунтовщики». В те дни по России ходил грустный анекдот: «Октябрьскую революцию устроили пьяные кронштадтские матросы, а когда протрезвели – устроили Кронштадтский мятеж».

Из воспоминаний участника Кронштадтского мятежа матроса В. С. Бусыгина: «После разгрома Кронштадта проводилась «чистка», по которой не убитые и не заключенные в лагерь матросы изгонялись с острова… Кронштадтская гражданская тюрьма, пароход, Ораниенбаум, Петроград. Затем казармы в Питере, на Малой Охте, где скопилось уже изрядное количество арестованных… Через несколько дней нас посадили в товарные вагоны и повезли… Петрозаводск – Медвежья Гора – Княжья Губа – Жемчужная. Часть кронштадтцев была направлена на Мурманскую железную дорогу, на лесозаготовки… А другая часть была направлена в сторону Кавказа. Перед отправкой из Петрограда всем были выданы в четверть листа бланки с указанием срока отбывания – кому три года, а кому пять… В товарных составах кронштадтцев в количестве 1800 человек перебросили с Мурманской железной дороги через Петрозаводск, станцию Званка, Вологду, Архангельск в Холмогоры… По прибытии в Холмогоры нам устроили поголовный обыск. Отобрали все, что было ценного, книги, письма, все документы до последней бумажки. Тогда у меня и отобрали справку, что была выдана при отправлении с Малой Охты (в четверть листа с указанием сроков) … Во дворе все сжигалось на костре: считалось, что все эти бумаги никому больше не потребуются. Все были обезличенными, обреченными на смерть.

Большинство людей разместилось в лесах, окружающих Холмогоры, в скитах, на расстоянии 10–15 километров от лагеря. Группами кронштадтцы работали в тайге: рубили лес… строили бараки. Гоняли нас то на Мурманск, то в Архангельск. Сразу посадили на «режимное» питание, от которого началась дизентерия. Через несколько недель такой жизни люди стали слабеть. В отдаленные скиты продукты и прочее с базы заключенные носили на себе. Они шли по несколько человек в сопровождении охранника. В пути некоторые падали. Конвоиры не имели права оставить заключенного. Снимали с упавшего груз, а самого пристреливали… К истощению добавился сыпной тиф. Оставшиеся в живых после тифа становились глухими, теряли память, от поражения сердца отекали, не могли ходить. Из-за тифа умирали «пачками», в день по 15–20 человек, прямо на полу барака… В Холмогорах кронштадтцы не получали питания от Международного Красного Креста. Он не признавал матросов своими подопечными под предлогом: «Вы не политические!» Деникинцев и генералов снабжал продуктами. Белый хлеб, мясные консервы и прочее пожирали администрация и охрана.

Заключенным варили бурдамагу. Закладывали на всех одну «условную» банку консервов! Пшеничного хлеба никто из нас не видел, ели какую-то кукурузную замазку. В августе 1921 года в лагерь доставили 1800 кронштадтцев. В январе 1922 года их оставалось только 600…

Только спустя много лет я узнал, что кронштадтцев должны были освободить из Холмогорского лагеря 6 ноября 1921 года согласно распоряжению ВЦИК. А освобожденных не должны были гнать голодным этапом… 5–6 ноября 1921 года вышел указ, подписанный Лениным, председателем Совнаркома, об освобождении матросов, заключенных в Холмогорском лагере. Постановление ВЦИК вышло 6 ноября, а людей продержали до января – произвол продолжался. Если бы это распоряжение правительства исполнилось точно и в срок, то не погибло бы тут столько людей…»

Из воспоминаний участника Кронштадтского мятежа матроса И. А. Ермолаева: «Больше года сидели мы в тюрьме на Шпалерной в Петрограде, ожидая решения нашей участи. За все это время нам не предъявили никакого обвинения, не вызывали на допросы. В конце концов мы объявили голодовку. Нас разместили в подвале тюрьмы по одиночным камерам. Осматривая свое новое «жилье», я обнаружил на стенке камеры нацарапанную чем-то твердым надпись: «Здесь сидел в ожидании расстрела член ревкома мятежного Кронштадта матрос с «Севастополя» Перепелкин. 27/111—21»…

Через пять дней мы прекратили голодовку – нам, всем девятнадцати, был объявлен приговор: три года ссылки в Соловецкий концлагерь… В октябре 1923 года нашу группу привезли в концлагерь Кемь, который служил как бы перевалочной базой по пути в Соловки. Лагерь (Мукольм. – В.Ш.) был обычный: вокруг колючая проволока, по углам на вышках часовые с собаками, но вместо дощатых бараков здесь стояли одно– и двухэтажные дома. В одном из них разместились и мы в двух довольно просторных комнатах. Выходить за пределы лагеря строго запрещалось, но на территории лагеря гулять можно было круглые сутки. Когда мы прибыли в лагерь, там сохранялись еще «досталинские» порядки: на поверку заключенные не выстраивались, лишь ежедневно утром и вечером староста докладывал о количестве заключенных. Одновременно сообщалось о больных, которым требовалась медицинская помощь. Больных на подводе отправляли в Кремль, где находилось нечто вроде приемного покоя, при котором имелось несколько коек для стационарного лечения. Этот пункт обслуживал только политзаключенных.

Но с ноября 1923 года стал вводиться новый, «сталинский» режим. Нам было объявлено распоряжение по всем лагерям, что с 10 ноября все политзаключенные должны выходить на утреннюю и вечернюю поверки, причем после вечерней поверки прогулки запрещались и до утренней поверки необходимо было оставаться в помещениях… Жизнь наша шла обычным лагерным порядком: с утра завтрак, который готовили по очереди «повара» от каждой группы, потом учеба во фракционных кружках. Мы же занимались в общеобразовательном кружке – изучали литературу, математику, историю, политэкономию. В конце января 1924 года каким-то путем в лагере стало известно содержание нашей декларации, посланной в ЦК партии с изложением наших политических взглядов. Это вызвало взрыв негодования всех фракций, особенно правых эсеров, которые устами своего лидера Дмитрия Мерхелева заявили администрации лагеря, что мы не являемся политзаключенными, что мы случайно сгруппировавшийся конгломерат непризнанных мнений и поэтому они требуют, чтобы нас убрали из «их» лагеря политзаключенных.

Лагерное начальство сразу ухватилось за это требование, и нам было предложено перебраться в Кремль с сохранением режима политзаключенных. Мы возражать не стали и, таким образом, оказались в основном лагере Кремлевский в отведенных нам двух комнатах, отдельно от уголовников и без угловых вышек и часовых с собаками. Нам разрешили двухчасовую прогулку под конвоем за пределами Кремля, остальное время мы были предоставлены сами себе. И вдруг в середине марта нам объявили, что с 20 марта нас снимают с режима политзаключенных и переводят на общеуголовный с обязанностью выходить на работу вместе с уголовниками. Мы не согласились и объявили голодовку протеста, которая продолжалась семь дней. Администрация отказалась от своего требования, режим политзаключенных был для нас восстановлен, но ненадолго. 10 апреля нам вновь объявили, что мы обязаны выходить на работу с уголовниками и как уголовники. Мы поняли, что администрация решила сломить нас. Решив бороться до конца за права политзаключенных, мы написали энергичный протест против произвола администрации, копию направили в прокуратуру Республики и предупредили о возобновлении голодовки. Администрация отказала нам в праве считаться политзаключенными, и с 14 апреля мы объявили снова голодовку. Но проходила она уже в других условиях. Если раньше мы находились в своем помещении, то теперь нас поместили по одному в келье под особой охраной. Голодовка продолжалась до 27 апреля. В этот день утром ко мне в келью явился уже знакомый комендант Ауге и сказал, что наше требование о восстановлении режима политзаключенных удовлетворено, но что остальные голодающие без разрешения старосты голодовку прекратить отказываются. Такова была матросская дисциплина и солидарность! Я был очень слаб и так же, как и все остальные, ходить не мог. Меня в сопровождении коменданта и конвоиров понесли на носилках по всем кельям, где лежали еле живые неподвижные ребята, и я отдавал команду прекратить голодовку. Потом нас перевезли в приемный покой, где около недели держали на специальной диете. Спустя несколько дней после прекращения голодовки нас посетил начальник всего Соловецкого лагеря Эйхманс.

У него был вид весьма интеллигентного человека, говорил он по-русски без всякого акцента. Поинтересовавшись, как мы себя чувствуем, он спросил, кого мы можем уполномочить вести переговоры. Братва указала на меня и на старого боцмана Захарова. Нам помогли добраться до кабинета главврача. Главврачом была очень добрая молодая женщина по фамилии Фельдман. Эйхманс, как ни странно, выразил восхищение нашей стойкостью, подчеркнул, что в этом сказалась железная морская закалка, и добавил, что у него брат тоже моряк. Потом он пристально посмотрел на нас и довольным голосом сказал: «Могу поздравить вас, ваше дело рассмотрено спецкомиссией ВЦИКа, с открытием навигации она прибудет сюда, а с 1 мая вы будете считаться свободными гражданами с правом свободно передвигаться и работать по желанию, но обязательно работать. Как правило, для всех освобожденных назначается соответствующий испытательный срок. На материк вас отправят осенью, в сентябре – октябре, а сейчас вас подлечат» 15 мая на Соловки прибыла комиссия ВЦИКа, в которую входили: член ВЦИКа Смирнов, от прокуратуры Катаньян, член коллегии ГПУ Глеб Бокий. Мы были официально освобождены. 19 октября нам вручили документы об освобождении без права проживания в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе и Свердловске…»

* * *

4 июля 1921 года несколько матросов-анархистов, сидевших в Таганской тюрьме Москвы, как единомышленники «кронштадтцев», объявили голодовку протеста, требуя своего освобождения. Голодовка стала достоянием гласности среди прибывшиъх на конгресс Коминтерна делегатов, среди которых были не только социал-демократы, но и анархо-синдикалисты, синдикалисты, индустриалисты. Делегаты потребовали от руководства РКП(б) разъяснений.

Отговоркам, что в тюрьме сидят исключительно бандиты и кронштадтцы, прикрывающиеся анархизмом, делегаты не поверили. Разразился большой скандал, который с большим трудом удалось замять, матросов-анархистов все же выпустили.

В июне 1921 года Петроградская губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией напала на след подпольной группы бывших участников Кронштадтского мятежа. Один из арестованных сознался и дал подробные показания, которые способствовали раскрытию дела. Руководителем группы, носившей название «Объединенная организация кронштадтских моряков», оказался бывший матрос линейного корабля «Петропавловск» М. А. Комаров, исполнявший во время мятежа обязанности коменданта кронштадтского Ревкома. На его квартире обосновался штаб заговорщиков. Здесь чекисты нашли динамит, документы, печать, штамп, бланки и типографский станок, на котором печатались антисоветские прокламации.

Как выяснилось, Комаров с группой участников Кронштадтского мятежа пробрался нелегально в Петроград из Финляндии по заданию председателя контрреволюционного кронштадтского «временного ревкома» С. М. Петриченко для подпольной антисоветской работы. Заговорщики вербовали сторонников, создавали подпольные ячейки в городских районах и ставили во главе их своих доверенных людей. Так, например, «начальником» Василеостровского района был поставлен матрос А. И. Федоров, «начальником» 2-го городского района – матрос И. Е. Андреев, «начальником» Невского района – матрос П. В. Ищенко. Это были участники Кронштадтского мятежа, вернувшиеся из Финляндии. Далее чекисты якобы установили, что Объединенная организация кронштадтских моряков являлась частью другой, более крупной Петроградской боевой организации (ПБО), во главе которой стоял профессор В. Н. Таганцев, член ликвидированного в свое время Национального центра. Арестованный в первые же дни раскрытия дела Таганцев долго и упорно отказывался давать объяснения, скрывал правду. В конце июля от него все же удалось получить нужные сведения. Стало известно, что Петроградскую боевую организацию возглавлял комитет, в который входили В. Н. Таганцев, бывший полковник артиллерии В. Г. Шведов и бывший офицер, агент финской разведки Ю. П. Герман. Эта организация, созданная еще до Кронштадтского мятежа, придерживалась кадетского направления и включала, кроме Объединенной организации кронштадтских моряков, еще две группы – профессорскую и офицерскую. Насколько реальной была организация «кронштадтских матросов в Петрограде», сказать сложно. Вполне возможно, что это была придумка чекистов, но вполне возможен и другой вариант – уцелевшие матросы Кронштадта желали мстить за своих погибших товарищей!

Удивительно, но традиции разгромленных и уничтоженных революционных матросов мгновенно впитала в себя шпана начавшейся в том же 1921 году эпохи НЭПа. Куртки, походившие на матросские бушлаты, шапка-финка, матросские наколки, матросский жаргон. А чего стоили перенятые у матросов легендарные брюки-клеш, в которые, по старой матросской моде, вшивались кусочки свинца по нижней части брючин, после чего штанины раздувало на ветру, и они очень красиво колыхались. В этой наивной «матроской моде» проявилось стихийное преклонение не самых законопослушных граждан Советской России перед авторитетом революционных матросов. Что ж, память бывает и такой!

* * *

Известие о том, что восстал Кронштадт, потрясло не только Советскую Россию, но и весь мир. Восстание именно в Кронштадте казалось нереальным, ведь именно балтийские моряки для всей России являлись символом Октября, а Кронштадт главным форпостом большевистской революции. Но так могли думать только те, кто не понимал всей специфики взаимоотношений матросов и советской власти.

Отрыв партийных верхов от низов, свертывание партийной демократии составили главное содержание партийного кризиса, который переживала партия большевиков, отражавшая как руководящая сила духовный и экономический кризис в стране. Именно он имел решающее значение в Кронштадтском восстании, что еще раз подчеркивает роль сознательного фактора среди его причин. Партийный кризис, как известно, был связан с дискуссией о профсоюзах, начатой в основном в ноябре 1920 года выдвижением Л. Д. Троцким лозунга о «перетряхивании» профсоюзов. Она была реакцией на пришедшие в вышеуказанное движение массы в сентябре 1920 года. И, конечно, в свете накопленного в Кронштадте революционного потенциала в среде партийных морских кругов, как докладывали позже чекисты в ЦК РКП(б), мода на оппозицию нашла горячий отзвук. Эта оппозиция была направлена, прежде всего, против командующего Балтийским флотом Ф. Ф. Раскольникова. Выступления партийных низов против него в известной степени можно считать первым этапом Кронштадтского восстания.

Все больше отдаляясь от коммунистической партии из-за разгоравшейся борьбы, восставшие кронштадтцы не испытывали особых симпатий к другим партиям. Они стремились подчеркивать свою беспартийность. Советская литература стремилась связать кронштадтцев с политической оппозицией, данный факт часто или игнорировали, или трактовали в пользу «правизны», правых партий: от меньшевиков и эсеров до «бело-генеральских». Однако в резолюции 1 марта кронштадтцы ясно выразили свои предпочтения, включили требование свободы слова для левых социалистических партий, то есть советских партий, стоящих левее лозунга Учредительного собрания: большевиков, анархистов, левых эсеров, максималистов. Правда, кронштадтские низы трактовали это положение в основном в отношении свободы для анархистов и левых эсеров (относительно максималистов они не имели ничего против, в отличие от большевиков, но те были просто незаметны). Однако в этом требовании главным было не признание левыми тех или иных партий, а свобода слова, то есть требование демократии. Так, признавать свободу слова за большевиками из числа противников выступления кронштатцам было не просто, но и по отношению к ним Ревком стремился делать это. Он давал им слово на собраниях, заключённым разрешал выпускать стенгазету, не замалчивал, а, наоборот, стремился перепечатывать правительственные воззвания, особенно в первые дни. Что касается коммунистов – сторонников восстания, то для них не было каких-то специально установленных ограничений в политической деятельности и гласности.

Кронштадтское восстание неотделимо от другого известного мощного проявления кризиса, связанного с переходом к нэпу, – восстания под руководством А. С. Антонова на Тамбовщине (которое в феврале 1921 года достигло апогея). Крестьяне Тамбовщины так же, как и матросы, в прошлом отличались особым революционаризмом. Примечательно в этой связи наблюдение известного большевистского комиссара С. И. Гусева, отмечавшего: «Весьма характерным и для Кронштадта, и для Тамбова является то, что в этих мелкобуржуазно-анархистских контрреволюционных движениях приняли участие наиболее развитые и подвижные элементы мелкой буржуазии, бывшие в предыдущий период гражданской войны на передовых революционных позициях. О революционной роли Кронштадта в 1917–1919 гг. достаточно известно; менее известно, что именно Тамбовская губерния была в период Керенщины первой губернией, где крестьяне поднялись против помещика».

Но, конечно, на Кронштадтском восстании отразился, прежде всего, весь комплекс причин махновского движения как крестьянского. Так, В. М. Волин отмечал «принципиальное сходство идей и деятельности крестьян-махновцев с идеями и деятельностью восставших в 1921 году кронштадтцев». С. М. Петриченко впоследствии вспоминал, что выходцы из Украины составляли три четверти Кронштадтского гарнизона.

Главные причины Кронштадтского восстания вытекали из того, что оно было логичным продолжением всей предшествующей революционной истории крепости. В начале Кронштадтского восстания, прежде всего, действовал мотив: Кронштадт должен, как всегда, быть впереди, должен следовать своим революционным традициям. Эти традиции приобрели уже такое значение, что можно даже в определённой степени сделать вывод, что кронштадтцы просто не могли не выступить, что к этому их обязывала авангардная роль за все прошедшие годы развития революции 1917 года.

Как бы внешне ни выглядели выступления кронштадтцев, они все делали именем революции и в них всегда имелись «левые» мотивы. Основной признак, по которому можно судить о распространённости проявлений левизны, в период Кронштадтского восстания проявился в том, что восставшие кронштадтцы назвали свое выступление «третьей революцией». Этот лозунг матросам был давно известен. Как выше отмечалось, его пропагандировали анархисты в матросских массах чуть ли не сразу после Октября, он был на повестке дня у отряда Д. И. Попова в период левоэсеровского мятежа 6–7 июля 1918 г., его могли воспринять от махновцев призывники из Украины и матросы, переведенные с Черноморского флота. Лозунг «третьей революции» ходил среди кронштадтцев еще с началом волнений. Именно он поднимал дух мятежных матросов.

Продолжая революционные традиции, кронштадтцы стремились, как они говорили, «делать историю». Огромное влияние на решительность восставших оказала также 50-я годовщина Парижской коммуны 18 марта. «Мы вам устроим Парижскую коммуну!» – таково было желание многих восставших даже в условиях очевидного поражения восстания. Именно в Парижской коммуне матросы видели смысл своего восстания, подобного кратковременному существованию Парижской коммуны, а, следовательно, рассматривали свою борьбу как борьбу за общечеловеческие ценности Парижской коммуны. Примечательно, что эту дату как «свою» в интересах борьбы с восставшими пытались использовать и большевистские агитаторы. Совершенно не случайно, что после восстания линкору «Севастополь» было дано новое, компромиссное с оставшимися членами экипажа имя… «Парижская коммуна».

Среди причин Кронштадтского восстания большую роль играло и стремление кронштадтцев искупить вину за прошлые свои левоэкстремистские грехи, совершенные при осуществлении большевистской политики. Примером такого «греха» было участие 4-го Кронштадтского матросского полка в расказачивании в 1919 году, из-за чего во многом осенью 1920 года Кронштадтский полк с особым ожесточением был вырублен казаками под Мариуполем. Гибель сотен товарищей не могла не заставить задуматься матросов о том, что и их может ждать возмездие за жесткое проведение большевистской политики.

Комиссар Балтийского флота Н. Н. Кузьмин не учел силы этого фактора на митинге кронштадтцев 1 марта. На предъявленные ему обвинения в участии в расстрелах «через десяток» он отвечал в том смысле, что кронштадтцы, если бы требовала обстановка, расстреляли бы и каждого пятого. Тем самым он добился прямо противоположного – не успокоения, а «взрыва» митинга.

Несмотря на личную храбрость с первых минут восстания, оно было не только протестно-стихийным, но и откровенно локальным. Кроме этого, у матросов традиционно присутствовала разобщенность, слабая организация, отсутствие грамотных и авторитетных политических лидеров. Кроме этого, поднявшись за крестьянскую Россию, в реальности матросы никакой связи с ней (например, с теми же тамбовскими крестьянами) не имели, тем более не было и речи хоть о какой-то координации действий.

Следует отметить оперативную и эффективную реакцию руководства РКП(б). Уже 25 февраля, через два дня после начала заводских забастовок, власти объявили в Петрограде военное положение. Спустя еще три дня, 28 февраля, в преддверии первых волнений в Кронштадте в Петрограде прошли массовые аресты активистов социалистических оппозиционных партий, которых использовали как заложников. Очень оперативно были приняты меры недопущения поддержки восставших матросов и петроградскими рабочими. В начале марта 1921 года в Петрограде резко увеличили нормы продовольственных пайков. Рабочим впервые за долгое время выдали мясо и другие дефицитные продукты. Грамотное сочетание жестких репрессий и некоторых послаблений помогло большевикам помешать распространению протестных «прокронштадтских» настроений в городах. Известный историк военно-морского флота М. А. Елизаров считает, что движение матросов в 1921 году было не «правым», как рисуют его в советской историографии. Идеология матросов всегда была более «левой», чем большевистская. А к 1921 году она стала и более демократической. После поражения Кронштадта режим большевиков окончательно консолидировался и стабилизировался. Кронштадтское восстание стало заключительным аккордом российской революции. Определенные требования кронштадтских матросов все же были выполнены. Так крестьяне получили право свободно хозяйствовать на своей земле, существенно снизилось и давление на них государства. А объявленная вскоре новая экономическая политика (НЭП) стала временным социальным компромиссом между народом и властью. Именно Кронштадт своей «критикой оружием» окончательно убедил РКП(б) принять программу НЭПа – то есть в значительной степени восстановления буржуазных отношений в экономике. Но сделать то же самое в политике – означало просто-напросто повернуть революцию вспять. В. И. Ленин по этому поводу говорил: «Как бы ни была вначале мала или невелика, как бы это сказать, передвижка власти, которую кронштадтские матросы и рабочие выдвинули, – они хотели поправить большевиков по части свободы торговли, – казалось бы, передвижка небольшая, как будто бы лозунги те же самые: «Советская власть», с небольшим изменением, или только исправленная, – а на самом деле беспартийные элементы служили здесь только подножкой, ступенькой, мостиком, по которому явились белогвардейцы. Это неизбежно политически». «Если бы товарищ Калинин тогда рассказал про НЭП, – писал позже один из участников восстания, – то, я осмелюсь утверждать, компромисс был бы найден и восстания не было бы».

Глава седьмая

Матросы-чекисты

В каждом правиле, как известно, всегда есть свои исключения. Так было и в матросской среде. Несмотря на всю бескомпромиссность и монолитность основной матросской массы, перебежчики на сторону власти среди матросов конечно же были. К 1921 году некоторая часть матросов, типа П. Е. Дыбенко, окончательно порвав с братвой, полностью переметнулась на сторону большевиков, причем не по идейным, а исключительно по конъюнктурным соображениям. При этом больше всего матросов-перебежчиков сосредоточилось в ВЧК.

Создание ВЧК было предопределено внутренней политикой большевиков. Если эсеры были традиционно сторонниками индивидуального террора, то большевики пошли намного дальше. Отринув террор индивидуальный, они сразу же перешли к террору классовому. Масштаб был несравним. 5 июля 1918 года на V Всероссийском съезде Советов Я. М. Свердлов призвал к «массовому террору», в условиях углубляющегося кризиса большевистской власти, который необходимо проводить против «контрреволюции» и «врагов советской власти». Съезд официально одобрил эту доктрину. Официально же красный террор был объявлен 5 сентября 1918 года постановлением Совнаркома и прекращен 6 ноября 1918 года. Однако в реальности массовые репрессии проводились в течение всей Гражданской войны по всей в России.

Довольно широко известна формулировка направленности деятельности карающих органов революционной власти, опубликованная в газете «Известия ВЦИК». Первый председатель Реввоентрибунала РСФСР К. Данишевский заявил: «Военные трибуналы не руководствуются и не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карающие органы, созданные в процессе напряженнейшей революционной борьбы».

Главным исполнителем массовых репрессий являлась созданная специально для этого Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности (ВЧК).

Но новую структуру надо было срочно укомплектовывать преданными и решительными кадрами. Разумеется, на начальном этапе этот вопрос без матросов решен быть просто не мог.

Вообще во время Гражданской войны в ВЧК существовало несколько неофициальных группировок: две этнические (еврейская и латышская) и отдельно – матросская. Представители группировок иногда достаточно мирно сосуществовали, иногда конкурировали, а бывало, и открыто враждовали. Нередко одна из группировок достигала большого влияния в какой-то региональной ЧК, и тогда оттуда изгонялись представители других группировок.

В советское время редко какой кинофильм или книга о ВЧК обходилась без образа матроса-чекиста. Усиление матросами ВЧК уже в первые дни создания этой организации инициировал сам Ф. Э. Дзержинский. Понять Железного Феликса можно, ведь именно матросы являлись тогда самыми бескомпромиссными борцами с любыми врагами революции.

Сразу же после создания ВЧК многие образовавшиеся уездные ЧК, а также всевозможные комендатуры, очень часто возглавляли именно недавние матросы. Например, после победы советской власти в Нежине участвовавшие в боях балтийские матросы, братья Точеные, разделились. Старший И. Точеный остался руководителем местной ЧК, а младший Н. Точеный возглавил повстанческий полк для дальнейшего движения на Киев. После взятия Киева в образовавшихся органах ЧК матросы доминировали как среди руководителей (матросы М. Авдохин, Асмолов, Тарасенко и другие), так и среди рядовых сотрудников, производивших аресты и расстрелы. Киевскую милицию, например, в 1918 году возглавлял московский чекист, приятель П. Е. Дыбенко, матрос Б. Поляков.

Привечая матросов в ВЧК, Дзержинский предполагал, что чекистами станут исключительно матросы, твердо стоящие на большевистских позициях. Но на практике так получалось далеко не всегда. Достаточно вспомнить, что даже расквартированный в Москве особый отряд ВЧК под командой матроса-черноморца Попова во время мятежа эсеров в июле 1918 года в полном составе выступил против большевиков. Что же касается губернских и более мелких структур ВЧК, то там в особенности в первое время, было полным-полно матросов самых разных политических убеждений, в том числе и откровенных уголовников. Если у руля какого-нибудь губернского или уездного ЧК появлялся матрос, он сразу же окружал себя морской братвой, причем часто весьма сомнительной. Только ближе к 1920 году в результате нескольких чисток ситуация в ЧК несколько улучшилась. Уголовников и откровенных садистов расстреляли или же они успели разбежаться. Матросы-анархисты и левые эсеры, сообразив, куда дует ветер, в большинстве своем к этому времени тоже поменяли свою политическую ориентацию и стали в своем большинстве «твердыми большевиками». Но были и те, кто остались верными своим левым радикальным взглядам до последнего вздоха.

При этом матросы навсегда остались в истории первых лет ВЧК, став такими же нарицательными героями, как и вообще матросы Гражданской войны.

Взять хотя бы творчество Сергея Есенина. Из поэмы «Песнь о великом походе»:

…Веселись, душа

Молодецкая.

Нынче наша власть,

Власть советская.

Офицерка,

Да голубчика

Прикокошили

Вчера в Губчека.

Гаркнул «Яблочко»

Молодой матрос:

«Мы не так еще

Подотрем вам нос!»

А вот не менее выразительное стихотворение поэта А. Сорокина:

..Пьяные от крови и от водки,

Были люди из Чека страшны.

Вот чекист-матрос кричит солдатам:

– Страшно убивать-то? Ерунда!

Я за революцию, ребята,

Мать родную хлопну без суда!

У матроса синь татуировки

На груди и мощных кулаках.

Кто в Чека не знает нынче Левку?

Тяжела у грешного рука…

Основным принципом при подборе кадров в органы ВЧК был классовый подход, что отрицательно сказывалось на социокультурном и образовательном уровне большинства сотрудников. Для чрезвычайных комиссий (особенно в первое время) было характерно формирование кадрового состава из революционных матросов, красногвардейцев, на руководящие должности принимались большевики с подпольным стажем, некоторым из них удалось окончить высшие учебные заведения в дореволюционное время. Отсутствие интеллигенции, а также квалифицированных и высокообразованных сотрудников негативно влияло не только на весь облик чекистских органов, но и мешало быстро осваивать свою профессию. Разумеется, что среди сотен и сотен матросов, прошедших ВЧК, были люди самых разных способностей и нравственности. Имена подавляющего большинства из них так и остались неизвестны истории, но ряд фамилий все же в ней остался, кто-то с клеймом палачей, кто-то как борцы с контрреволюцией, кто-то как революционеры-романтики. При этом мало кому из них удалось вырваться из крепких объятий ЧК, пока насильственная (в большинстве случаев) смерть не прибрала их к себе. Впрочем, были и такие счастливчики, кто, пройдя ВЧК, вовремя перешли оттуда в другие советские госструктуры, сделав там неплохую карьеру и уцелев во время тотальных чисток 1917–1938 годов.

Особое место среди матросов-чекистов занимает гальванер броненосного крейсера «Рюрик» Балтийского флота А. М. Трепалов. Наверное, он единственный из матросов-чекистов, память о котором и сегодня свято чтится в одном из силовых ведомств России. А. М. Трепалов являлся большевиком с дореволюционным стажем. Работал вальцовщиком на петроградском судоремонтном заводе, был достаточно образован и развит. На «Рюрике» он служил до 1916 года, а затем был списан на сухопутный фронт. Позднее утверждалось, что был списан за революционную деятельность, но документальных подтверждений этому нет.

После Октябрьской революции А. М. Трепалов служил в комендатуре Петроградского ВРК, комендантом которой был Ф. Э. Дзержинский. Там они и познакомились, причем Трепалов произвел на Железного Феликса самое благоприятное впечатление. В конце февраля 1918 года Трепалов по просьбе Дзержинского был откомандирован ЦК РКП в ВЧК на борьбу с контрреволюцией. С того времени он беспрерывно в органах ЧК на различных постах. Трепалов принимал участие в ликвидации целого ряда крупных заговоров и бандитизма, в ликвидации анархистов и разоружении польских легионеров в Москве, ликвидации белогвардейского заговора Союза защиты Родины и Свободы, ликвидации мятежа левых эсеров, в ходе которого вместе с Дзержинским был арестован мятежными матросами. За ликвидацию напавших на В. И. Ленина бандитов (банда Яшки Кошелькова) А. М. Трепалов получил от Дзержинского золотые часы.

В 1920 году за успехи в борьбе с преступностью ВЦИК наградил А. М. Трепалова орденом Красного Знамени. В 1920 году он был направлен на юг Украины представителем ВЧК с особыми полномочиями – навести порядок на железных дорогах региона. Затем А. М. Трепалов возглавлял Александровскую и Екатеринославскую губчека, с 1922 года работал заместителем начальника Экономического управления ГПУ при Совнаркоме РСФСР, потом в ГПУ при Совнаркоме Туркестанской ССР. С 1925 года А. М. Трепалов работал в строительных организациях в системе ВСНХ, руководил «Балхашстроем», был заместителем наркома Наркомата тяжелой промышленности СССР. В июне 1937 года, после гибели Серго Орджоникидзе, с которым его связывали близкие дружеские отношения, А. М. Трепалов был арестован как враг народа и в августе того же года расстрелян. Впоследствии реабилитирован.

Помимо А. М. Трепалова, в милиции трудились и другие, прошедшие школу ВЧК матросы. Из книги «Ежовщина» А. Днепровца (Мюнхен, 1958): «После отстранения о должности начальника областного управления милиции Петерса, исполняющим должность начальника облмилиции назначается бывший заместитель начальника Петр Яковлевич Белуха. Его, бывшего участника восстания на броненосце «Потемкин» в 1905 году, за старомодную, окладистую бороду, называл у нас в городе – «Купец Иголкин». Старый коммунист и, безусловно, видавший виды… этот человек, по природе своей незлобный, скорее добродушный, был грозой всех начальников районных отделений милиции и еще больше грозой местного «блата» – уголовников. Во время его пребывания в Днепропетровске деятельность милиции была поднята им на такую высоту, что в городе царило относительное спокойствие и порядок». Впоследствии бывший начальник Днепропетровской милиции П. Я. Белуха, как и его коллега А. М. Трепалов, будет расстрелян в 1937 году.

При этом именно в ВЧК более всего обозначилось различие между матросской молодежью и старыми матросами. Последние в силу своего служебного, революционного да и чисто житейского опыта были значительно менее подвержены анархизму и левому радикализму. Историк военно-морского флота А. М. Елизаров пишет: «Если молодые и «новые» матросы тяготели к новой «украинской» революции, то «матросы-ветераны» к закреплению старой, российской революции 1917 года. Важным направлением деятельности здесь, как им представлялось, должна была быть деятельность ЧК. Поэтому образуемые, сразу после установления советской власти уездные ЧК, а также разного рода комендатуры часто возглавляли бывшие матросы.

Из петроградской газеты «Вечерняя звезда» за апрель 1918 года: «Матросы расстреляли шестерых студентов, ссылаясь на приказ Ленина и Бонч-Бруевича – якобы был заговор».

Отметим, что заметка была размещена в рубрике «Разное» в конце газеты. Да и в самом деле, ну, расстреляли матросики подвернувшихся им под руку студентов, обычное дело! При этом совсем не важно, на какой «тайный приказ» Ленина и Бонч-Бруевича они при этом ссылались, да и студенческий заговор, может быть, был, а может быть, и нет. Перед нами рядовые будни весны 1918 года, когда революционная братва, присвоив себе функции ВЧК, могла прямо на улице у первого забора запросто расстрелять не какого-нибудь заклятого контрреволюционера или кровососа-буржуя, а просто группу студентов, которые им чем-то не понравились… Увы, такое тоже было.

Любопытной личностью являлся бывший матрос с балтийского крейсера «Диана» П. Д. Мальков. Если главным связующим звеном Л. Д. Троцкого с революционными матросами являлся матрос Н. Г. Маркин, то для Я. М. Свердлова эту же важную задачу выполнял П. Д. Мальков. Еще 29 октября 1917 года он стал комендантом Смольного («на ходу, несколькими членами ВРК» – как пишет П. Д. Мальков; а, скорее всего, «назначился» по собственной инициативе). Должность П. Д. Малькова способствовала тому, что он во многом взял на себя бытовую сторону деятельности председателя ВЦИК – своего непосредственного начальника, был дружен с его семьёй, активно занимался воспитанием сына и т. д. Отметим, что через П. Д. Малькова в значительной степени контактировал с матросами не только Я. М. Свердлов, но и такие видные большевистские лидеры, как В. Д. Бонч-Бруевич и Ф. Э. Дзержинский. Пришедшие с П. Д. Мальковым из Гельсингфорса матросы с группой кронштадтских матросов составили основной костяк комендатуры Смольного. П. Д. Мальков с матросами решал вопросы как налаживания внутренней работы Смольного и его охраны, так и (до упразднения ВРК и образования в декабре 1917 года ВЧК) борьбы с «контрреволюцией», наведения «революционного порядка» в столице. В этих важных вопросах матросы целиком доминировали, так как красногвардейцы не обладали достаточными военными знаниями, а солдатская масса была в основном политически аморфной. Доминанта их настроений все более поворачивала в сторону намечавшейся демобилизации, в то время как политизированные петроградские матросы все более находили для себя заманчивые перспективы в новых властных структурах. Но вскоре нашлись более дисциплинированные и в достаточной степени лояльные большевикам наемники – латышские стрелки. С зимы 1917/18 года латыши уже преобладали в охране Смольного, так как демонстрировали гораздо большую управляемость, чем матросы. И хотя латыши также склонны были выполнять только те распоряжения, которые признавал их комитет, но П. Д. Малькова они уважали и ему подчинялись. Сам же П. Д. Мальков закрепился на своем посту, а с переездом правительства в Москву стал комендантом Кремля, где так же выполнял не только комендантские, но и чисто чекистские функции.

Следует признать, что матросы-чекисты, как и большинство дравшихся на фронтах Гражданской войны матросов, в критической ситуации в своем большинстве демонстрировали завидную храбрость и полное презрение к смерти.

Белогвардейский полковник А. В. Туркул в своей книге «Дроздовцы в огне» описывает случай, когда дроздовцами были захвачены в плен матросы-чекисты, пытавшиеся вырваться из окружения на бронеавтомобиле «Товарищ Артем». Когда бронеавтомобиль был подбит, они забрались на чердак и там отстреливались, пока не кончились патроны: «Команда «Товарища Артёма» сдалась. Это были отчаянные ребята, матросы в тельниках и в кожаных куртках, черные от копоти и машинного масла, один в крови… Мне сказали, что начальник броневика, коренастый, с кривыми ногами, страшно сильный матрос, был ближайшим помощником харьковского палача, председателя чека Саенко. Толпа уже ходила ходуном вокруг кучки пленных. Я впервые увидел здесь ярость толпы, ужасную и отвратительную. В давке мы повели команду броневика. Их били палками, зонтиками, на них плевали, женщины кидались на них, царапали им лица. Конвоиры оттаскивали одних – кидались другие. Нас совершенно затеснили. С жадной яростью толпа кричали нам, чтобы мы прикончили матросню на месте, что мы не смеем уводить их, зверей, чекистов, мучителей. Какой-то старик тряс мне руки с рыданием:

– Куда вы их ведете, расстреливайте их на месте, как они расстреляли моего сына, дочь! Они не солдаты, они палачи!

Но для нас они были пленные солдаты, и мы их вели и вывели команду «Товарища Артёма» из ярой толпы. Поверка и допрос установили, что эти отчаянные ребята все до одного были чекистами, все зверствовали в Харькове. Их расстреляли». Что и говорить, храбрыми были те безвестные матросы-чекисты, не жалевшие ни себя, ни других ради идеи.

Весьма показателен пример революционной стойкости знаменитого балтийского матроса-чекиста Д. И. Попова, едва не повернувшего в другую сторону всю историю России. Д. И. Попов в 1914 году был призван на действительную службу в Балтийский флот. С 1917 года являлся членом партии левых эсеров и участником Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, а также членом ВЦИК. В конце 1917 – начале 1918 года Д. И. Попов сформировал в Гельсингфорсе Красно-Советский финляндский отряд, который в марте 1918 года, по приказу Высшего военного совета, был переведен в Москву в распоряжение Моссовета, а 8 апреля 1918 года передан в ведение ВЧК. В апреле 1918 года Д. И. Попов был назначен начальником штаба Боевого отряда при ВЧК (около тысячи матросов), а фактически его командиром, так как матросы были готовы подчиняться только такому же матросу, как и они сами. При этом в тот момент Боевой отряд ВЧК был фактически единственной реальной боевой силой в Москве. С апреля 1918 года Д. И. Попов вошел в высшее руководство ВЧК, став членом Коллегии.

6—7 июля 1918 Д. И. Попов и подчиненные ему матросы-чекисты принимали самое активное участие в мятеже левых эсеров в Москве.

Именно в штабе Попова был арестован председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии Ф. Э. Дзержинский. А его заместитель М. И. Лацис был арестован матросами-поповцами в самом помещении Всероссийской чрезвычайной комиссии. Кроме этого, именно матросы отряда Попова проводили аресты членов большевистской партии в Москве. Матросами боевого отряда ВЧК были заняты типография в Ваганьковском (Малом Трехгорном) переулке, почтамт и телеграф.

Слесарь С. И. Кауров, работавший при штабе Попова, рассказывал во время следствия: «Я заметил пьянство среди членов штаба, я слышал речь Попова. Он утверждал, что Ленин и Троцкий распродали Россию и теперь отправляют в Германию мануфактуру, хлеб. Большевики продали Черноморский флот и т. д. Меня отправили в подвал. Охрана в моем присутствии распивала водку».

В рассказе С. И. Каурова любопытно не то, что матросы распивали водку, ибо матросы пили ее на протяжении всей Гражданской войны вне зависимости от своих политических пристрастий. Любопытно то, что одним из главных обвинений к большевикам у поповцев было то, что «большевики продали Черноморский флот». Таким образом, участвуя в левоэсеровском мятеже, матросы-чекисты мстили большевикам за уничтожение военно-морской мощи России, проявив себя (хотя бы в виде декларации) настоящими государственниками. В последующем отряд Попова вел боевые действия с подошедшими верными большевикам латышскими стрелками. После перехода в наступление верных советской власти частей отряды левых эсеров постепенно стали отходить. При этом на предложение о сдаче поповцы объявили, что не сдадутся и будут сражаться до последнего. После этого латыши, подтянув орудия (у матросов Попова было только стрелковое оружие), разгромили штаб Попова. Действия артиллерии вызвали суматоху во всем отряде и полное расстройство управления. Что касается самого Попова, то он руководил отступлением своих частей, оказывая вооруженное сопротивление советским войскам. Выбравшись из Москвы, матросы-поповцы рассеялись по России, примкнув к различным матросским отрядам. Никто более, никогда за участие в мятеже их не преследовал и самого участия в вину не ставил. Впрочем, думаю, они и сами это участие не слишком афишировали.

После подавления мятежа Д. И. Попов скрывался и лечился от нервного паралича. 27 ноября 1918 года на открытом судебном заседании Революционного трибунала при ВЦИК по обвинению «в контрреволюционном заговоре Центрального комитета партии левых социалистов-революционеров против советской власти и революции» бывший чекист Попов был объявлен «врагом трудящихся, стоящим вне закона» и при поимке и установлении личности подлежал расстрелу.

В декабре 1918 года Д. И. Попов выехал в Харьков, где в качестве начальника Центрального повстанческого штаба партии левых эсеров вел работу по организации повстанческого движения против Директории УНР. В начале 1919 года под фамилией Кормилицын он служил помощником командира 11-го Украинского советского полка. Затем, будучи опознан чекистами, бежал. Осенью 1919 года Д. И. Попов сформировал повстанческий отряд и присоединился к махновцам. Тогда же объявил себя анархистом-коммунистом. В армии Махно Д. И. Попов последовательно командовал 2-м Сулинским, 24-м Терновским и 3-м Екатеринославским повстанческими полками. Переболев тифом, в последующем вел агитацию среди населения и занимался культурно-просветительной работой. В мае 1920 года Д. И. Попов был избран членом Совета революционных повстанцев Украины (махновцев), с июня 1920 года секретарем Совета. 10 октября 1920 года он подписал в Харькове условия предварительного военно-политического соглашения между правительством УССР и Революционной повстанческой армией Украины (махновцев) о совместной борьбе с Врангелем. Будучи представителем махновцев при Южном фронте, Д. И. Попов открыто выступал против советской власти. 26 ноября 1920 года вместе с другими представителями махновцев при Южном фронте Д. И. Попов был арестован в Харькове сотрудниками ЧК, по личному указанию Ф. Э. Дзержинского его доставили в Москву и где расстреляли.

Оценивая неоднозначную фигуру Д. И. Попова, следует отметить, что он, несмотря на соблазн блестящей карьеры в ВЧК, остался до конца своей жизни на радикально левых позициях, традиционно присущих революционным матросам.

А вот совсем другой пример. Матрос-кочегар Л. М. Заковский (латыш Г. Э. Штубис) с 1912 года плавал на пароходе «Курск», при этом состоял в Либавской группе анархистов. В октябре 1917 года с отрядом матросов Л. М. Заковский участвовал в захвате городской телефонной станции Петрограда. В январе 1918 года, одновременно с Д. И. Поповым, был принят на службу в ВЧК. В марте 1918 года Л. М. Заковский становится особоуполномоченным Президиума ВЧК на Западном, Южном и Восточном фронтах. Быстро сориентировавшись, порвал с друзьями-анархистами и стал большевиком. После этого возглавлял отряды специального назначения, осуществлявшие подавление восстаний в Астрахани, Саратове, Казани и других районах, то есть стал карателем. Затем Л. М. Заковский трудился начальником Особого отдела Каспийско-Кавказского фронта, начальником осведомительного отделения Особого отдела Московской ЧК, председателем Подольского и Одесского губотделов ГПУ, уполномоченным ГПУ Украины по Молдавии. Историки утверждают, что высокой идейностью Л. М. Заковский не отличался, так как был причастен к убийствам и ограблениям перебежчиков, присвоению контрабанды. Это в итоге привело его к конфликту с политическим руководством Украины. За свои художества Л. М. Заковский был привлечен к партийной ответственности, но наказания избежал и был… переведен с повышением полномочным представителем ОГПУ по Сибири и начальником Особого отдела Сибирского военного округа. В 1928 году во время поездки И. В. Сталина в Сибири обеспечивал его безопасность и был замечен. В последующим по линии ОГПУ Л. М. Заковский руководил мероприятиями по раскулачиванию в Сибири, командовал подавлением Муромцевского восстания в Сибирском крае в 1930 году. Именно Л. М. Заковский является одним из инициаторов создания системы ГУЛАГ. В течение 1930 года тройка ОГПУ Западной Сибири с ним во главе осудила 16 553 чел., в том числе 4762 – к расстрелу. С 1932 года Л. М. Заковский – полномочный представитель ОГПУ в Белоруссии и начальник Особого отдела Белорусского военного округа. С 1934 года он уже нарком внутренних дел Белорусской ССР, а с декабря 1934 года начальник Ленинградского управления НКВД. Именно Л. М. Заковский руководил расследованием убийства С. М. Кирова. В 1935 году под его руководством была проведена операция по выселению «бывших людей» из Ленинграда, всего было изгнано из города до 11 тысяч человек.

Есть немало свидетельств, что Л. М. Заковский отличался крайней жестокостью и лично участвовал в допросах, пытках и расстрелах. В январе 1938 года он достиг вершины своей кровавой карьеры – был назначен заместителем наркома внутренних дел (НКВД) и начальником Московского управления НКВД, вошел в состав особой тройки НКВД СССР и стал комиссаром государственной безопасности 1-го ранга, что соответствует званию генерала армии. Столичное управление Л. М. Заковский возглавлял только два месяца. Именно на это время приходится пик репрессий в Москве. В марте 1938 года Л. М. Заковский был снят с поста начальника Московского управления НКВД и назначен начальником треста Камлесосплав НКВД. В апреле 1938 года снят и с этого поста, уволен из НКВД, исключён из ВКП(б) и арестован по обвинению в «создании латышской контрреволюционной организации в НКВД, а также шпионаже в пользу Германии, Польши, Англии». 29 августа 1938 года бывший матрос Л. М. Заковский был расстрелян.

В отличие от откровенного приспособленца и садиста Л. М. Заковского, матрос торгового флота на Черном море Н. Л. Волленберг, также вступивший в 1918 году в ВЧК, стал впоследствии выдающимся организатором разведывательной работы за рубежом. В годы Гражданской войны бывший матрос Н. Л. Волленберг являлся председателем Могилевской уездной ЧК, а затем – Гомельской губернской ЧК. С 1921 года Н. Л. Волленберг – председатель Башкирской ЧК. В 1922 году Н. Л. Волленберг становится начальником Башкирского областного ГПУ. Следует признать, что мягкотелостью бывший матрос-черноморец, как и большинство его коллег, не отличался. В 1924 году «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» Н. Л. Волленберг был награжден нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК – ГПУ». В 1926 году Волленберга перевели на работу в центральный аппарат ОГПУ в Москву. Вначале он являлся помощником начальника экономического управления ОГПУ, а затем – заместителем начальника Восточного отдела ИНО ОГПУ, а фактически руководил этим отделом. Восточный отдел в структуре ОГПУ был весьма важным звеном, так как координировал работу чекистов на Кавказе, в Туркестане, Башкирии, Татарии и в Крыму, а также в Хивинской и Бухарской народных советских республиках в сфере «специфической восточной контрреволюции и шпионажа. Одновременно Восточный отдел курировал деятельность резидентур в Афганистане, Турции и Иране. За активную работу по руководству Восточным отделом в 1927 году Н. Л. Волленберг был награжден Грамотой Коллегии ОГПУ, а позже почетным боевым оружием – маузером и золотым портсигаром. В 1928–1930 годах Н. Л. Волленберг являлся полномочным представителем ОГПУ по Казахстану (Казахская АССР), работал на руководящих должностях в центральном аппарате ОГПУ. С 1931 по 1933 год он находился в особом резерве ОГПУ. В начале 1933 года Н. Л. Волленберг был направлен на оперативную работу в Иран, в качестве руководителя тегеранской резидентуры. Там за короткий срок Н. Л. Волленберг сумел значительно активизировать деятельность тегеранской резидентуры и восстановить связь с рядом ценных источников. В августе 1934 года Н. Л. Волленберг был назначен на новый важный участок работы – руководителем резидентуры в Данциге. И здесь он добился серьезных успехов. В 1936 году Н. Л. Волленберг тяжело заболел и вскоре после возвращения в Москву в 1937 году скончался в больнице.

В 1918 году Мурманской ЧК руководил матрос Балтийского флота К. Я. Песочников. О зверствах К. Я. Песочникова свидетельств не имеется. При этом он достаточно быстро расстался с ЧК и перешел на работу в комиссию по приемке строящихся судов (военпредом) на Балтийском судостроительном заводе. В 1935 году К. Я. Песочников добровольно вернулся на воинскую службу на Балтийский флот. Получил звание воентехника 1-го ранга, что соответствует знанию старшего лейтенанта, и занимал тыловые должности. Во время Великой Отечественной войны продолжал нести службу в блокадном Ленинграде, возглавляя продовольственную базу снабжения КБФ. К. Я. Песочников умер от голода и истощения в блокадном Ленинграде в 1942 году. Судьба и смерть К. Я. Песочникова дают основания вспомнить о нем как о порядочном и честном человеке.

В Ашхабадской ЧК служил матрос А. Г. Ржешевский. Призванный по мобилизации в 1919 году А. Г. Ржешевский сразу же попал в команду бронепоезда, затем был направлен в Ашхабадскую ЧК, где ловил контрабандистов и преследовал басмачей, а затем уже в Питере боролся с политическим бандитизмом (то есть с троцкистами и другими оппозиционерами). Однако А. Г. Ржешевский вовремя поменял ВЧК на кинематограф, став профессиональным драматургом и киносценаристом. Известно, что А. Г. Ржешевский курировал таких будущих знаменитостей отечественного кинематографа, как Эйзенштейн и Пудовкин. А. Г. Ржешевский написал ряд пьес и сценариев на военно-революционную и, разумеется, на чекистскую тематику: «26 бакинских комиссаров», «Олеко Дундич», «Трибунал», «Товарищ и предатели»… Судьба этого бывшего матроса-чекиста сложилась вполне благополучно. А. Г. Ржешевский умер в 1967 году.

В материалах деникинской Особой комиссии приводится интересный случай, связанный с антисоветским восстанием немецких колонистов в июле 1919 года на юге России. После подавления восстания 76 заложников были отправлены в Киев в распоряжение Всеукраинской ЧК. Комендантом спецпоезда был назначен один из «расстрельщиков» некто Янчак, одетый в матросскую форму, на черной ленте шапки которой красовались золотые буквы «Красный террор». Арестантов «сопровождали кроме него 25 красноармейцев и его помощник – молодой еврей».

Из воспоминаний капитана 1-го ранга Г. К. Графа: «В Кронштадтской ЧК трудился матрос с «Рюрика», получая по 125 рублей с головы расстрелянного». Больше об этом кронштадтском чекисте ничего не известно. Возможно, что такой садист в Кронштадте действительно был. Впрочем, самого Г. К. Графа в то время в Кронштадте уже не было и рассказывает он исключительно с чужих слов, ну, а слухи во все времена сильно отличались от реальных событий.

Порой матросы-чекисты занимались делами весьма далекими от основных задач ВЧК. Из воспоминаний матроса с линкора «Гангут» Д. И. Иванова: «И вот я в родной Тотьме. Шагаю по улицам в бушлате и бескозырке, охваченный воспоминаниями… На пристани постоянно находился матрос – представитель ЧК, которому я помогал вылавливать спекулянтов. Мы проверяли мешки, чемоданы, сундуки у вызывавших подозрение пассажиров, составляли акты, изымали вещи, предназначенные для черных целей».

В Астрахани и на Кавказе в годы Гражданской войны «отличился» бывший матрос С. А. Панкратов. Именно матроса С. А. Панкратова и его непосредственного начальника чекиста Г. А. Атарбекова историки обвиняют в жесточайшем подавлении антибольшевистского восстания в Астрахани в марте 1919 года, когда несколько тысяч человек (в большинстве своем рабочих!) за считанные дни были расстреляны или утоплены на баржах в Волге и Каспийском море.

Запредельная жестокость Г. А. Атарбекова и С. А. Панкратова потрясла даже руководство ВЧК, после чего многие руководители-чекисты стали их сторониться.

Когда в апреле 1920 года в Баку вступила 11-я армия, с нею появилась и Чрезвычайная комиссия. Ее олицетворением стал начальник Особого отдела 11-й армии матрос, «усмиритель Астрахани» С. А. Панкратов. И хотя АзЧК он возглавлял весьма короткий срок, с мая по июнь 1920 года, память о себе оставил зловещую. Уже через несколько дней после своего возвращения в Азербайджан Н. Нариманов жаловался в Военно-революционный комитет, что расстрелы осуществляются ЧК без согласования с ВРК. При этом во время казней А. С. Панкратову всегда помогала некая «товарищ Люба». Н. Нариманов добился своего, и С. А. Панкратов вернулся в Особый отдел 11-й армии. При этом, когда в августе 1920 года Политбюро ЦК АКП обсуждало вопрос о ликвидации восстаний в Азербайджане, в созданную для этого «четверку» от Особого отдела вошел и С. А. Панкратов как главный специалист по подавлению восстаний. В 1921 году он в составе 11-й армии вступил в Тифлис. С. А. Панкратова обвиняют в резне офицеров при взятии Тифлиса. Затем С. А. Панкратов руководил Особой комиссией ЧК по «регистрации» бывших офицеров белых армий. После этого следы А. С. Панкратова теряются.

С С. А. Панкратовым историки часто путают его однофамильца – чекиста-троцкиста В. Ф. Панкратова, который также был матросом. В 1923–1926 годах В. Ф. Панкратов был заместителем полпреда ОГПУ в Закавказье, в 1923 году начальником Особого отдела ОГПУ Краснознаменной кавказской армии. В 1926 году – В. Ф. Панкратов был изгнан из ВЧК как троцкист. Впоследствии В. Ф. Панкратов трудился на хозяйственной работе, от своих взглядов никогда не отрекался и, в конце концов, в 1937 году был расстрелян. О бывшем матросе В. Ф. Панкратове упоминал Л. Д. Троцкий в издаваемом за границей «Бюллетене оппозиции» как об «одном из самых ценных и мужественных представителей октябрьских традиций» и жертве «совершенно чудовищного и мучительного следствия, о котором нам здесь нельзя говорить».

Важной ступенькой к блестящей будущей карьере стала ВЧК и для будущего знаменитого полярника и дважды Героя Советского Союза матроса-черноморца И. Д. Папанина. В 1920 году И. Д. Папанин являлся комендантом КрымЧК, неоднократно участвовал в операциях против бандитизма. Получил благодарность за сохранение конфискованных ценностей. Как комендант КрымЧК, И. Д. Папанин лично отвечал за организацию массовых расстрелов в Крыму. Служебные обязанности комендантов губернских и уездных ЧК и их помощников состояли именно в надзоре за заключенными и в организации их расстрелов. При этом коменданты в своем большинстве убивали заключенных собственноручно. В КрымЧК И. Д. Папанин работал под непосредственным началом печально известной Розалии Землячки.

Из воспоминаний И. Д. Папанина: «Пришли к нам два новых работника. Я сразу же проникнулся к ним симпатией: моряки, энергичные, красивые, толковые ребята. В работе они не знали ни сна, ни отдыха». Но вот незадача: поймали их на воровстве: золотишко, брильянты, красивая жизнь, пьянки, девочки… Ну, девочки, еще понять можно. Но воровство у партии ее золота – это уже серьезно. Поэтому молодых и способных матросов-чекистов к расстрелу. «У меня подкосились ноги, – вспоминал позднее И. Д. Папанин, – когда я услышал приговор: расстрел. Ребята молодые – ну, ошиблись, исправятся, они же столько еще могут сделать! Дать им срок, выйдут поумневшими!»

Историк военно-морского флота А. М. Елизаров пишет о чекистской деятельности И. Д. Папанина так: «Непосредственно руководил расстрелами Особый отдел оставшейся в Крыму 4-й армии. В эту армию влилась партизанская армия А. В. Мокроусова. Многие ее моряки пошли в чекисты. Партизаны с 11 ноября в период безвластия дали большой толчок набиравшей силу трагедии. Они поголовно расстреливали офицеров и всех «подозрительных» из почти не оказывавших им сопротивление встречавшихся белых частей, которым они «приказывали сдаваться». Об этих расстрелах, чуть ли не как о славной боевой деятельности, вспоминал участник папанинского десанта Г. Кулиш. Матросы близко были связаны с главными организаторами террора в Крыму Бела Куном и Р. С. Землячкой. Под непосредственным руководством Р. С. Землячки работал И. Д. Папанин. Как он писал, она для него являлась ангелом-хранителем.

Ни ее, ни уполномоченного ЧК по Крыму Реденса, ни, разумеется, себя И. Д. Папанин не называет в числе причастных к массовым расстрелам и бесчинствам, что, конечно, вызывает сомнения. Но то, что в репрессиях, как следует из его мемуаров, виноваты в основном следователи и рядовые местные сотрудники и что вообще террор шёл снизу, можно признать в основном правильным. Обесцениванию человеческих жизней в Крыму в глазах низов в тот период сильно способствовало то, что после разгрома П. Н. Врангеля вновь «бандитами» были объявлены махновцы. Те из них, кто не успел выскользнуть из Крыма, также расстреливались. Факт расстрела не только социально чуждых «правых» врангелевских офицеров, но и «социально близких» «левых» махновцев, недавних боевых соратников, говорил не об объективности выносимых приговоров, а об обесценивании человеческой жизни вообще. Кроме того, перспективы совместной жизни как пробольшевистской, так и промахновской части населения в Крыму. Руководители Бела Кун и Н. И. Махно, например, симпатизировали друг другу, в том числе и матросам, оставляли базу для компромисса между ними только на почве усиления вражды к общему врагу – «буржуям». Особенно в этом плане сложная обстановка сложилась в Севастополе. Там, по разным данным, было казнено наибольшее количество людей – 12–20 тысяч. Туда (наряду с Евпаторией) вошли махновцы вместе с анархиствующими матросами. Они немедленно начали грабежи и насилия, а после объявления их «бандитами», очевидно, немалая часть их растворилась во флотской среде. Все это отразилось на том, что с окончанием Гражданской войны острота социальных конфликтов получила новую подпитку и проявилась как в новом витке махновского движения, так и в обострении социальной обстановки в главных базах флота, на Балтике».

Участие в массовых казнях не прошло для И. Д. Папанина даром. С расшатанной психоневрологической системой он вначале попал в психиатрическую клинику, а затем в конце 1921 года был по «состоянию здоровья» уволен из органов ВЧК. В своих воспоминаниях на склоне лет И. Д. Папанин написал о своей деятельности в ЧК кратко: «Служба комендантом Крымской ЧК оставила след в моей душе на долгие годы». За активную работу в должности коменданта Крымской ЧК И. Д. Папанин был награжден своим первым орденом – Красного Знамени. После выхода из психиатрической клиники Папанин сменил много мест работы, но при этом «фактически связи с ЧК не прерывал». Любопытно, что именно И. Д. Папанин стал прообразом матроса Шванди в пьесе драматурга К. Тренева «Любовь Яровая».

Отметился в ВЧК и будущий классик революционной матросской темы в литературе В. В. Вишневский. В 1919 году из-за ранения назначен помощником начальника Особого отдела ЧК. В. В. Вишневский даже раскрыл нескольких белых агентов, один из которых… маскировался под матроса. Некоторая автобиографичность прослеживается в образе чекиста-матроса Шибаева в пьесе В. В. Вишневского «Незабываемый 1919-й…».

Черноморский матрос П. И. Алексин, служивший в годы Первой мировой войны на дредноуте «Императрица Мария», а после его гибели на однотипном линкоре «Император Александр III», был принят в ВЧК в 1918 году по личному распоряжению Ф. Э. Дзержинского, которому понравился здоровенный, обвешанный гранатами матрос. Сразу же П. И. Алексин был направлен на работу в Самарскую ЧК. Расстрелами и казнями П. И. Алексин не увлекался, его влекла оперативная работа. П. И. Алексин организовывал операции по задержанию политических преступников и уголовников. Не оставались без внимания чекиста крупные хищения и дерзкие грабежи. П. И. Алексин лично участвовал во многих боевых операциях. В 1923 году за борьбу с бандами был награжден золотыми часами. Впрочем, в 1925 году у П. И. Алексин, как и у многих его коллег-чекистов, сдали нервы, он серьезно заболел серьезным психическим расстройством. Поэтому в 1926 году П. И. Алексин вынужден был перейти на другую работу. Впоследствии он занимал ряд ответственных постов в советских учреждениях, много раз избирался депутатом городского Совета. В начале 30-х годов П. И. Алексина избрали председателем краевого общества бывших красных партизан. В 1967 году, к юбилею революции, ветеран был награжден орденом Ленина. Умер П. И. Алексин в Самаре в конце 1960-х годов.

Вообще психические срывы у матросов-чекистов случались нередко. Известен факт, что в Пензе во время расстрела 156 офицеров охранявший приговоренных к казни матрос-чекист не смог перенести картины ужаса, сошел с ума и бежал с места расстрела.

Биография еще одного начальника губернской ЧК совсем оригинальна. Бывший матрос мятежного броненосца «Потемкин» Филиппов в дни мятежа лично убил на этом корабле трех офицеров (по его словам), после сдачи мятежного броненосца в Румынии с поддельными документами вернулся в Россию. Здесь он сначала примкнул к анархистам и участвовал в терроре и эксах, затем сколотил уже личную уголовную банду, после чего был арестован за грабежи и убийства. Из тюрьмы Филиппова освободила революция в 1917 году. После этого он снова вернулся к анархистам. Когда же большевики взяли власть в стране, идейный анархист Филиппов стал большевиком. Затем последовал и соответствующий бонус – должность начальника Брянской губернской ЧК. Разумеется, жалости бывший мятежник, каторжанин и уголовник ни к кому не знал, в Брянске фамилию Филиппова тогда запомнили надолго.

Комендантом Киевской ЧК в годы Гражданской войны был некий матрос Авдохин. Из Доклада Центрального комитета Российского Красного Креста о деятельности Чрезвычайной комиссии в Киеве (14 февраля 1920 года): «Все боялись Авдохина… Никто не знал, какое нелепое желание может загореться в темной голове этого человека, пьяного от власти и от крови. Удержу на него никакого не было… Каждый день он появлялся в новом туалете, иногда в матросском, иногда в штатском… На коротких толстых пальцах горели драгоценные камни. Трость была украшена серебряным набалдашником. Авдохин был и пьяница, и кокаинист. Окруженный женщинами, нарядными, в перьях, с браслетами и цепочками, катался он по городу, устраивал вместе с другими в домах в Липском переулке, где жили комиссары, буйные празднества. Этого развратного, преступного матроса, для которого в мире не было ничего святого…»

Матросом был и помощник коменданта. Из Доклада Центрального комитета Российского Красного Креста о деятельности Чрезвычайной комиссии в Киеве: «Это был высокий матрос с бритым лицом, похожий на англичанина, одетый то в щегольскую матроску и рубаху, то в штатское, тоже щегольское. Всегда спокойный, он творил свое дело (казнил. – В.Ш.) с холодной уверенностью».

В Николаеве перед наступлением армии Деникина матросы-чекисты уничтожали крестьянское добро, сжигали хлеб за невозможностью унести. Расстреливали домашний скот; разрушали сельскохозяйственные орудия труда. В Кременчуге число расстрелянных дошло до 2500 человек. Расстрелы производились большей частью именно матросами. Приговоренного сажали на край могилы и стреляли в затылок. Когда могила наполнялась телами убитых, начинали заполнять следующую.

В октябре 1918 года в Пятигорске местной ЧК была проведена массовая казнь заложников из числа бывших генералов и представителей буржуазии. Среди казненных были известные генералы Н. В. Рузский и Р. Д. Радко-Дмитриев, член Государственного совета князь Н. П. Урусов, бывший начальник Морского генерального штаба контр-адмирал гр. А. П. Капнист. Всего казнено было около ста человек. При этом роль палачей выполняли матросы из некого «карательного отряда, состоявшего из конных матросов и называвшегося «батальоном смерти» (так значится в материалах расследования). Именно они конвоировали заложников к месту казни, избивали и нагайками, а потом и убивали их шашками.

Из акта расследования: «…Началась рубка. Рубили над ямой, шагах в пяти от нее. Первым убили старика небольшого роста. Он, вероятно, был слеповат и спрашивал, куда ему идти к яме. Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносились удары шашками. Палачи были неумелые и не могли убивать с одного взмаха. Каждого заложника ударяли раз по пять, а то и больше. Некоторые стонали, но большинство умирало молча…» Генерала Н. В. Рузского зарезал кинжалом лично председатель Пятигорской ЧК Г. А. Атарбеков.

Из акта расследования: «Казнь неповинных ни в чем людей представляла собою столь жуткое зрелище, что два палача-красноармейца отказались исполнять свои гнусные обязанности. Старший команды отправил их к кладбищенским воротам. Один из этих красноармейцев, казак, рассказывал впоследствии подробности казни. «Ну, и негодяи, – начал он свой рассказ, – натешились. Рубили сначала руки, ноги, а потом уже голову. Да еще перед рубкой начальник отряда нещадно бил их резиновой плеткой… Умерщвление первых пятнадцати заложников длилось больше часу… Ни разговоров, ни стонов слышно не было. До слуха… доносился лишь хруст костей. Во время этой рубки Обрезова (свидетель, давший впоследствии показания. – В.Ш.) за чем-то позвали. Подходя к месту казни, он услыхал, что один из казнимых, которого как раз рубили в то время, заругался и стал требовать, чтобы его лучше рубили. «Раз рубишь – так руби», – воскликнул он. Палач, по-видимому, неопытный, остервенился и, приговаривая: «Мало тебе, так на же!» – стал наносить несчастному удар за ударом. Во всяком случае, этот заложник получил не менее десяти ударов. Палач добил его уже лежачего. Только один матрос рубил умело, и обреченные просили его, чтобы он, а не кто-нибудь иной, нанес им смертельный удар… Наутро могильщики засыпали могилы… Вокруг могил стояли лужи крови. Кое-где лежали осколки человеческих костей. Ближайшие к месту казни кресты и надгробные памятники были обагрены кровью и обрызганы мозгом. Земля на значительном протяжении была настолько пропитана кровью, что когда один из красноармейцев, вероятно пришедший проконтролировать, как это полагалось у большевиков, работу своих товарищей, ступил на дорогу, прилегающую около одной из могил, то из-под ног его брызнула кровь, и он по щиколотку погряз в кровавой гуще…»

Заметный след в истории ВЧК – ОГПУ – НКВД оставил бывший матрос Г. А. Лупекин (Новиков). Украинец, образование один класс приходской школы. Свою морскую биографию начал в 1917 году подручным слесаря в Кронштадтском порту, затем юнгой на крейсере «Олег», слесарем на землечерпалке «Венеция». Затем был направлен в Днепровскую флотилию, где служил пулеметчиком на канонерских лодках «Ленин» и «Грозный. Затем как наименее ценный кадр был списан в десант. Участвовал в нескольких десантах. В начале 1920 года был отправлен на укомплектование Морской десантной дивизии, участвовал в печально известном мариупольском десанте. После этого Г. А. Лупекин «отличился» в массовых расстрелах в Крыму и уже как перспективный кадр взят на службу в ВЧК. В 1926–1928 годах заместитель начальника Акмолинского губотдела ГПУ, затем начальник информационного отдела ОГПУ по Казахстану, начальник учетно-осведомительного отдела ОГПУ по Сибкраю и Запсибкраю, начальник Секретно-политического отдела ОГПУ по Запсибкраю. Активно участвовал в репрессиях против крестьянства. В 1932–1934 годах Г. А. Лупекин – начальник Экономического отдела ОГПУ по Белорусской ССР, в 1934–1937 годах – заместитель начальника УНКВД по Курской области, начальник УНКВД по Ленинградской области, нарком внутренних дел Башкирской АССР. С апреля 1937 по январь 1938 года Г. А. Лупекин – начальник УНКВД по Востсибкраю – Иркутской области. На этой должности Г. А. Лупекин развернул энергичную деятельность по выявлению «врагов народа». За «героизм в искоренении врагов народа» был удостоен ордена Ленина. С января 1938 года Г. А. Лупекин – начальник УНКВД по Ростовской области. Ему присваивается звание старшего майора госбезопасности, что соответствовало воинскому званию комдива (генерал-майора). Г. А. Лупекин являлся одним из особо приближенных к уже известному нам Л. М. Заковскому, также выходцу из матросов. Данный факт показывает, что даже десятилетие спустя бывшие матросы в системе НКВД сохранили свою корпоративность.

Арестован в июле 1938-го и в январе 1940 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР как участник антисоветской заговорщической организации в НКВД к расстрелу. За грубые нарушения законности в период работы в органах НКВД в пересмотре его дела и реабилитации отказано.

Известно, что Екатеринбургской ЧК руководил в годы Гражданской войны бывший матрос с черноморского линкора «Император Александр III» П. Хохряков. Он являлся одним из главных организаторов расстрела царской семьи. Он же лично утопил в реке Тобол известного на Урале священника Гермогена. При эвакуации красных из города П. Хохряков был застрелен из засады неизвестным мстителем.

Сибирскую ЧК некоторое время в Гражданскую войну возглавлял матрос П. Д. Старостин, принадлежавший к старшему поколению революционных матросов. Участник Севастопольского восстания 1905 года. С 1906 года П. Д. Старостин отбывал 20-летнюю каторгу, затем бежал, ограбил почту, был снова осужден и вышел на свободу по амнистии 1917 года. В начале 1920 года он заведовал домами принудработ в Новониколаевске. Помимо Старостина, в Перми оставил по себе память и матрос-балтиец Омельченко. Он прибыл в город для проведения красного террора с мандатом и отрядом в три десятка матросов. Порой матросы-чекисты выполняли и предельно опасные задания. Так, бывший черноморский братишка-матрос Афанасий Келеберда, бандитствовавший на Украине, был застрелен в спину своим соратником матросом Дынькой, внедренным в его банду Полтавской ЧК.

Среди работавших в ВЧК откровенных матросов-уголовников необходимо отметить черноморского матроса Г. Ворожцов (Воробцов), еще до революции попавшего за грабежи на каторгу. Освобожденный как жертва царизма он в 1918 году оказался начальником Сарапульской ЧК на Урале. При этом большинство сотрудников Сарапульской ЧК составляли друзья Ворожцова – матросы Черноморского флота. Считается, что именно Г. Ворожцов первым опробовал метод массового затопления заложников на баржах и лично по ночам пьяный являлся для расстрелов в чекистскую тюрьму. Известно о расстреле матросами Сарапульской ЧК кожевенного заводчика Давида Ущеренко и двух его сыновей по доносу собственных рабочих. Спустя некоторое время Ворожцов был снят с должности «за полную утрату дисциплины и пьянство». После этого он покаялся и был отправлен руководить ЧК в пермском пригороде Мотовилихе, где продолжил свои загулы. Во время боев за Пермь в конце 1918 года Ворожцов был убит.

Еще один матрос-уголовник Гурьев служил в 1918 году в Николаевской ЧК. При этом Гурьев якобы публично хвалился тем, что уничтожил три тысячи человек, и брал на себя обязательство довести счет жертв до пяти тысяч, после чего обещал остановиться и заняться более мирным строительством социализма.

В Одесской ЧК палачом служил откровенный уголовник матрос-латыш Абаш. По свидетельству Л. Нагилева, большинство казней в Одессе были совершены при его участии. Среди его жертв – генерал Эбелов, купец 1-й гильдии Кальфа, купец 1-й гильдии Зусович, несколько немецких колонистов. По свидетельству того же автора, Абаш не скрывал, что президиум ЧК за каждого расстрелянного выдаёт палачу от 500 до 1000 рублей и в собственность вещи казнённого.

Довольно часто матросскую форму использовали всевозможные проходимцы и откровенные враги. Из воспоминаний участника Гражданской войны: «Три подобных типа еще в восемнадцатом году играли заметную роль в Брянской федерации анархистов… Третий анархист, Васько Богдан, отличался прямо-таки бешеным нравом. Всегда обвешанный оружием, носил бескозырку, тельняшку, бушлат и брюки клеш. В то же время какие-то неуловимые штришки давали основание предполагать, что моря этот «альбатрос» и не нюхал. Пешком Васько Богдан не ходил – носился по городу на огромном вороном жеребце. На черной попоне красным шелком был вышит лозунг: «Дух разрушающий есть дух созидающий!» Жеребца Васько кормил овсом, замоченным в водке, отчего тот мчал своего хозяина по брянским улицам только сумасшедшим карьером. Самого Богдана трезвым тоже никто никогда не видел. Городские обыватели матроса боялись, рассказывали о нем всякие страхи. Во время мятежа… Богдан же бесследно исчез. Почти два года о нем никто не слыхивал, и вот теперь, летом двадцатого, в округе объявилась банда, которой предводительствовал какой-то матрос, очень похожий по описанию на Васько Богдана. Матрос укрылся на хуторе, средь болот, разведал все подходы, возможные пути бегства. Лишь после того, как предпринял все меры по обеспечению операции, приступил к ликвидации. На сей раз из кольца не вырвался никто, но никто и не сдался живым… Когда скоротечный, но яростный бой завершился, Дмитрий подошел к убитому главарю в залитой кровью тельняшке и перевернул его на спину. Это точно был Васько Богдан… Дальнейшим расследованием установлено, что матрос никакого отношения ни к Черноморскому, ни к Балтийскому флотам никогда не имел. Зато имел отношение к разведке польского генерального штаба. Захваченные при нем документы позволили чекистам обезвредить нескольких иностранных и врангелевских шпионов в Брянске и других городах».

Балтийские матросы вообще проходили по линии начальства как комиссары, политработники, чекисты и т. д. (черноморцам доверяли все же меньше). Но если в 1918 году им было позволено почти все, что могла пожелать их душа, то к 1920 году их «начальственная» революционная вольница, приводившая к злоупотреблениям, закончилась. Так, Ф. Э. Дзержинский, будучи в 1920 году, во время войны с Польшей, начальником тыла Юго-Западного фронта, едва не арестовал бывшего матроса Б. Полякова, руководившего фронтовой ЧК, за сомнительные подозрения в рукоприкладстве. Тогда же в Киеве прошел громкий открытый судебный процесс над комиссаром по артиллерии 12-й армии бывшим матросом Агеевым. Он обвинялся во взяточничестве, содержании игорных домов и др. По всей видимости, все это было продолжением его «беспроблемного» образа жизни в 1918–1919 годах, и бывшему матросу было непонятно, за что его теперь «прессуют». Тем не менее Агеев был расстрелян. В соседней Полтаве губернские советские власти взяли сторону уездных левоэсеровских властей Лозовой и Константинограда в их конфликте с посланным туда во главе матросского отряда помощником уполномоченного губернской ЧК матросом Чернецким. В конце концов, Чернецкий с помощниками был отправлен в Харьков и там также приговорен к расстрелу.

Однако и в ВЧК попадались честные и порядочные люди. История сохранило нам имя матроса Н. Куценко – одного из активных участников революционного движения на Черноморском флоте накануне октября 1917 года. Н. Куценко являлся одним из немногих реальных матросов-большевиков с дореволюционным стажем, который, несмотря ни на что, всегда оставался на твердых ленинских позициях без левых и правых заскоков. Таких, как он, в матросской среде были единицы. Кроме этого, Н. Куценко отличала патологическая честность и обостренное чувство справедливости, за что был уважаем в матросской среде особо. Поэтому именно Н. Куценко на 1-м Всероссийском флотском съезде был избран в состав Верховной морской следственной комиссии (ВМСК), которая заменила ранее существовавший военно-морской суд. Более того, вскоре именно Н. Куценко и возглавил ВМСК. Согласимся, что избрать главным судьей над собой малоуправляемая революционная братва могла только того, кого искренне уважала и кому всецело доверяла. Такое уважение и доверие стоит многого!

В годы Гражданской войны Н. Куценко служил в органах ВЧК, работал в крымском большевистском подполье. В ноябре 1920 года, после ухода армии Врангеля из Крыма, он был избран секретарем бюро Севастопольского комитета РКП(б). Когда же в Крыму и Севастополе началось массовое уничтожение оставшихся офицеров, чиновников и представителей интеллигенции, именно Н. Куценко наиболее активно выступил против массовых расстрелов и написал письмо на имя В. И. Ленина о недопустимости зверств по отношению к побежденным. Более того, когда его обращения остались без ответа, Н. Куценко, в знак протеста против развязанного в Крыму террора, демонстративно сложил с себя полномочия секретаря бюро Севастопольского комитета РКП(б). Этот, безусловно, не просто смелый, а отчаянно смелый поступок, который стоил Н. Куценко не только карьеры, но и ареста. Дальнейшая судьба этого храброго и честного человека автору, к сожалению, неизвестна.

А вот пример настоящей мужской дружбы двух матросов-чекистов, попавших под каток репрессий 1937–1938 годов – начальника Днепропетровского управления НКВД М. М. Хатаевича и его шофера С. Клюкина. Из книги А. Днепровца «Ежовщина»: «Снимать» друзей и соратников Хатаевича начали по строгому и тщательно продуманному плану, снизу. Сперва арестовали его личного шофера, бывшего одновременно его старым другом и товарищем по страшному «ледяному транспорту» в 1919–1920 гг. Тогда многие сотни виднейших коммунистов были неожиданно схвачены белыми и, под строжайшим конвоем, в товарном эшелоне, отправлены в белую еще тогда Сибирь. Во время этого «транспорта» Хатаевич потерял правую руку, оставшуюся парализованной на всю жизнь. Нужно отметить, что этот простой человек-шофер, несмотря на то, что он пользовался громаднейшим доверием и дружбой с Хатаевичем, Сергей Клюкин, бывший моряк, обращавшийся к своему начальнику только на «ты» и пользовавшийся несомненным влиянием на своего товарища и шефа. Зачастую он использовал это влияние для смягчения участи многих попавших в опалу ответственных партийных и хозяйственных руководителей. Он (С. Клюкин. – В.Ш.) до конца остался верен своей многолетней дружбе к своему начальнику и другу. По проникавшим из строгого заключения в тюрьме слухам, он, до последней минуты пребывания в Днепропетровске (потом его тоже увезли в Москву), утверждал на допросах, что его начальник – не враг народа, а только старательный исполнитель воли партии и Сталина. До последней минуты, несмотря на страшнейшие «пристрастия», он отказывался подписывать «обличительные» протоколы… Не подлежит никакому сомнению, что впоследствии он (С. Клюкин. – В.Ш.) разделил судьбу своего многолетнего партийного друг и начальника…»

* * *

Особый разговор о матросе Балтийского флота В. Л. Панюшкине. Удивительно, но полная взлетов и падений, а также всех вообразимых приключений и авантюр судьба В. Л. Панюшкина до сих пор в полной мере не заинтересовала писателей. Впрочем, на экране Панюшкин все же появился в известном кинофильме «Мичман Панин», став отдаленным прообразом главного героя, которого сыграл актер В. Тихонов.

История жизни Панюшкина – это история нескончаемой борьбы матроса революции за идеалы революции. Панюшкина лично знал и ценил Ленин.

Родился В. Л. Панюшкин в 1888 году в бедной крестьянской семье в Тульской губернии. Из дневника Льва Толстого 26 июня 1909 года о встрече с сыном крестьянина из села Кочеты: «Ходил пешком недалеко… встретил Василия Панюшкина. Долго гуляя, говорил с ним. Прекрасный юноша. В этих, только в этих людях надежда на будущее. Да хоть ничего не выходи из них, хорошо и для них, и для меня, и для всех, что они есть».

Двадцатилетним юношей приехал он, сын бедного крестьянина села Кочеты Тульской губернии, в Петербург и поступил слесарем-инструментальщиком на завод «Айваз». Здесь В. Л. Панюшкин познакомился с М. И. Калининым и другими большевиками и в 1907 году вступил в члены РСДРП.

Затем в течение шести лет Панюшкин служил машинистом на учебном судне «Океан», вел подпольную революционную работу, поддерживал связь с Петербургским комитетом РСДРП (б) и рабочими заводов. Отметим, что В. Л. Панюшкин был настоящим старым большевиком (а не выдвиженцем 1917 года, придумавшими себе партийный стаж, как Дыбенко), имевшим реальные заслуги и реальный авторитет среди старых членов партии. В 1914 году В. Л. Панюшкин за революционную деятельность был арестован и осуждён к смертной казни, замененной потом вечной каторгой. В 1916 году он бежит с каторги.

Считается, что Панюшкин был одним из руководителей Кронштадтского восстания 1 марта 1917 года. Насколько он участвовал в кровавой расправе над офицерами, информации нет. После Февральской революции матрос Панюшкин избирается в Кронштадтский Совет и активно работает в Военной организации при ЦК РСДРП (б). В дни Октябрьского восстания Панюшкин по решению партии едет в Псков, где решает важнейшую задачу – занимается агитацией следующих в Петроград правительственных войск и останавливает их продвижение. После этого В. Л. Панюшкин возглавил созданный им же во время Октябрьских событий революционный комитет Пскова, а затем и Ревком Северо-Западного фронта, избирается членом Петроградского Совета.

Чуть позже Панюшкин стал организатором 1-го Социалистического партизанского рабоче-крестьянского отряда при ВЦИК. Некоторое время отряд Панюшкина нес охрану Смольного (даже являлся начальником охраны Смольного), а затем Кремля. Есть информация, что В. Л. Панюшкин активно включился в работу ВЧК и был инициатором расстрела группы офицеров в 1917 году в Петрограде.

В том же 1918 году В. Л. Панюшкин, уже чрезвычайный военный комиссар ВЧК по борьбе с контрреволюцией в Тульской губернии, между делом он еще редактирует газету «Крестьянская правда». В августе 1918 года по личному указанию Ленина чекистско-матросский отряд Панюшкина был направлен на Восточный фронт и отличился в боях под Свияжском и при взятии Казани. Панюшкин сразу же после взятия Казани выехал в Москву и лично, 13 сентября, докладывал Свердлову об обстановке на фронте и боях, в основном под Свияжском при прорыве Каппеля. Вместе с ним в беседе с председателем ВЦИК участвовали командир и начальник штаба отряда. Отзывы товарищей, бывших с ним рядом в бою, были самые благоприятные, и Свердлов «включил его первым в список кандидатов на награждение».

Президиум ВЦИК, обсуждавший 28 сентября 1918 года вопрос о награждении группы командиров орденами Красного Знамени, постановил: «…первый по времени знак отличия присудить т. Блюхеру, второй – т. Панюшкину и дать соответствующий доклад о них на заседании ВЦИК».

Вскоре отряд Панюшкина был преобразован в бригаду Особого назначения. Облеченный личным доверием Ленина и Свердлова, В. Л. Панюшкин стал весьма свободолюбив и никому подчиняться уже не желал как всякий уважающий себя революционный матрос. Вскоре комбриг Панюшкин вступил в конфликт с Реввоенсоветом 3-й армии, не желая подчиняться контролю. Короткая история «приведения в чувство» бригады изложена в телеграмме Реввоенсовета 3-й армии: «Для приведения полков бригады Особого назначения (бывший отряд Панюшкина) в порядок была назначена особая инспекция под общим руководством Мрачковского. До приезда Панюшкина инспекции удалось сломить сопротивление командного состава Особой бригады, протестовавшего против ввода в полки нового комсостава, имеющего специальное военное образование, и введения дисциплины. Но приехал Панюшкин, и, наладившаяся было работа, немедленно расстроилась. Панюшкин распорядился по бригаде не выполнять приказы Военсовета армии, так как бригада, по словам Панюшкина, подчиняется только Совету обороны и Реввоенсовету Республики. Аналогичное заявление было послано Панюшкиным в Военсовет армии. Такое заявление Ответственного Политического Руководителя (так именовался Панюшкин в документе, выданном Склянским), имеющего специальные полномочия от Реввоенсовета Республики и специальные телефонограммы от т. Ленина, не могло не произвести впечатления на комсостав бригады. Командующий состав отказался от принятия командиров, данных армией, и от исполнения указаний инспекции армии. Для ограждения бригады от влияния Панюшкина Военсовет приказал Панюшкину к 24 часам 29 апреля выехать из района расположения армии. 30 апреля, однако, было установлено, что Панюшкин не выехал из Вятки, а по-прежнему находится в штабе бригады. Тогда же было узнано, что в штабе бригады находится также и бывший комиссар бригады Смирнов, приговоренный к условному расстрелу и получивший распоряжение выехать на фронт в качестве красноармейца. Военсовет приказал Панюшкину и Смирнову явиться в помещение Совета. Панюшкин немедленно явился, Смирнов же явиться отказался. Двукратная посылка в штаб бригады коменданта штаба армии за Смирновым не привела ни к чему, причем находящиеся в штабе бригады чины штаба не только не способствовали выполнению приказа Совета, а, наоборот, чинили коменданту штаба препятствия и вели себя вызывающе. Военный Совет решил арестовать всех находящихся в штабе бригады. Для того чтобы обеспечить безболезненное выполнение приказа об аресте, было решено караульным батальоном отделить штаб бригады от расквартирования ее частей. Арест был произведен ночью, и арестованные, а также Панюшкин были отправлены в караульное помещение. Среди арестованных бывшего комиссара Смирнова не оказалось. Он сбежал. Части бригады, узнав об аресте штаба, волновались. Днем 30-го они начали сосредоточиваться на Советской площади с целью предъявления Военсовету армии ультимативного требования об освобождении штаба. Однако усилиями представителей Совета удалось части отправить по казармам. К вечеру Панюшкин и все арестованные дали обещание исполнять беспрекословно все приказания Военсовета, и арестованные были освобождены. На специально созванном собрании комсостава бригады Панюшкин указал на пагубность поведения его самого и комсостава и призывал к беспрекословному повиновению. Бригада успокоилась. Меры к розыску Смирнова принимаются. Предположено завтра начать переброску бригады. Реввоенсовет 3-й армии Меженинов, Трифонов».

При этом на фронт В. Л. Панюшкин не вернулся, пока не получил личное приказание от В. И. Ленина. Больше никому, кроме вождя революции, матрос-чекист, по-прежнему, подчиняться не желал!

«7 апреля 1919 г. Товарищу Панюшкину. Предписываю Вам немедленно, не теряя минуты, начать погрузку бригады и срочно отправить ее по назначению. Обязываю Вас отправиться на фронт вместе с бригадой. Об исполнении донести. Ленин».

После разгрома колчаковской армии Панюшкин снова назначается комиссаром ВЧК по борьбе с контрреволюцией на Урале и в Поволжье, входит в состав Коллегии ВЧК при Совнаркоме РСФСР.

После окончания Гражданской войны В. Л. Панюшкин занимает различные партийные и государственные должности. Из ВЧК он уходит. В 1919–1920 годах он работает ответственным организатором и инструктором ЦК РКП(б).

Из воспоминаний современника: «Мы сейчас же отправились в Кремль и в доме гоффурьеров, с его сводчатыми потолками, разыскали квартиру матроса Панюшкина. Средних лет, с ампутированной ногой, матрос сидел за самоваром со своим многочисленным семейством, стриженой женой и кучей детей». На самом деле во время одной из реквизиций Панюшкин получил пулю в ногу и долго ковылял на костылях, но ногу ему не ампутировали.

В 1921 году в знак протеста против политики НЭПа В. Л. Панюшкин вышел из РКП(б) и создал собственную Рабоче-крестьянскую социалистическую партию, стоящую на платформе военного коммунизма.

В 1921 году Особый отдел ВЧК Красной армии напал на след заговорщицкой организации под названием Донская повстанческая армия.

Как показало расследование чекистов, в заговор был вовлечен целый ряд командиров Красной армии, в большинстве молодых коммунистов, которые после ликвидации фронтов стали переживать «сильные внутренние политические колебания» в связи с переменой курса РКП(б). Особенно резко эти колебания проявились среди слушателей Академии Генштаба, в стенах которой после X партсъезда возникла тайная группа оппозиционно настроенных по отношению к политике и руководству партии. На ее собраниях обсуждалось внутреннее положение страны, политика. При этом в своих выводах конспираторы были близки к тем взглядам, которые выражала известная оппозиционная группировка бывшего матроса В. Л. Панюшкина.

Впоследствии один из руководителей группы показал, что «в призывах Панюшкина они услышали тот честный голос, который решился открыто выступить против неправильной политики руководства РКП(б) и за которым следует идти. Ратовал за чистый коммунизм». Вскоре кружок военных открыто примкнул к Панюшкину, который в свое время пытался из своих сторонников организовать… новую Рабоче-крестьянскую социалистическую партию, печатал обращения к рабочим, призывавшие отколоться от обюрократившейся РКП(б). Слушатели академии Генштаба командиры Абрамов и Шемполонский предложили Панюшкину повести более широкую работу в армии: организовать на Дону «вооруженную демонстрацию» против Соввласти, дабы заставить правительство вернуться на путь революционной политики. Однако Панюшкин признал преждевременным образование боевых ячеек при РКСП, хотя идея «своей» армии ему понравилась.

После этого военные заговорщики стали действовать на свой страх и риск. В апреле 1921 года Абрамов во время пасхальных каникул отправился на Дон не только, чтобы установить контакт с поднявшим мятеж против советской власти бывшим начдивом Буденного Маслаковым. Поездка Абрамова на Дон еще более убедила военных заговорщиков в верности своего замысла, началась деятельная работа по созданию конспиративной военной организации на Дону. За основу организации были взяты старые кадры участников добровольческих казачьих отрядов, сражавшихся в 1918 году на стороне Красной армии.

Из книги «Русская революция в отступлении» Саймона Пирани, посвященной внутрипартийной борьбе в Москве в 1920 году: «Волна низового недовольства по поводу иерархии и привилегий усилила две наиболее организованные оппозиционные группы в Москве: Бауманскую группу и сторонников Ефима Игнатова. Они действовали на районном и городском уровнях соответственно, и, несмотря на то, что эти группы имели много общего с децистами (Группа демократического централизма, возникшая в начале 1919 года в РКП(б) – РП) и РО (Рабочая организация – РП), у каждой из них было свое политическое лицо. Бауманскую группу сплотило скорее негодование на «верхи», чем какая-либо зафиксированная на бумаге платформа. Ее члены сошлись вместе в августе 1920 года, поставив себе целью взять в собственные руки руководство районным комитетом партии. В октябре они добились своего и удерживали контроль над райкомом на протяжении года.

Насколько важен для формирования группы был опыт Гражданской войны, можно увидеть из биографий троих ее руководителей: Василия Панюшкина, матроса Балтийского флота, служившего во время Гражданской войны членом коллегии ВЧК и чрезвычайным военным комиссаром; П. В. Заколупина, его старого товарища по флоту…»

В июне 1921 года В. Л. Панюшкин был арестован за антипартийную и государственную деятельность и осужден к двум годам принудительных работ. После ареста идейного вождя заговорщиков В. Л. Панюшкина и разгрома его группы военные заговорщики практически всецело съехали на эсеровские лозунги. В 1921 году чекисты сработали быстро, и заговорщики так и не успели приступить к реализации своих планов.

Из воспоминаний одного из заключенных Бутырки: «Кроме членов различных Центральных комитетов было в мужском и женском отделениях одиночного корпуса и десятка полтора-два других заключенных социалистов и анархистов. Особую группу составляли «панюшкинцы» – большевики, образовавшие оппозиционную партию под названием «Серп и молот». Позиция этой партии была, в общем, довольно неопределенна, потому что в ней смешивались самые разнообразные элементы: утописты, требовавшие возврата к политике «октября 1917 года», рабочие, почувствовавшие себя связанными по рукам и ногам опекой бюрократии и начавшие смутно понимать весь вред коммунистической диктатуры, а наряду с ними и темные авантюристы, недовольные тем, что новый курс большевистского правительства вытесняет их с насиженных местечек или мешает им беспрепятственно ловить рыбу в мутной воде террористического режима. Одним из главарей этой пестрой партии был матрос Панюшкин, прославившийся в самые первые дни после большевистского переворота убийством студентов, братьев Ганглез, оставшимся безнаказанным. Новая партия выступила сначала очень шумно, созвала даже публичное Собрание, где резко критиковалась политика правительства. Но вскоре главари ее, в том числе и Панюшкин, были арестованы, и партия распалась. Вся эта компания держалась, в общем, обособленно. Несколько раз они объявляли голодовку, но относились к этой форме протеста мало серьезно и прекращали голодовку, ничего не добившись. В конце концов, они были высланы в Вологодскую губернию. Не знаю, что сталось с остальными, но сам Панюшкин очень скоро «покаялся», напечатал в газетах письмо с нападками на меньшевиков и эсеров, якобы введших его в соблазн, и объявлял о своем возвращении в лоно большевистской партии, которой обещал отныне служить верой и правдой».

В декабре этого же 1921 года его амнистируют, а в 1922 году восстанавливают в РКП(б). Есть сведения, что Панюшкина спас Ленин. Вызвал к себе, провел разъяснительную, душеспасительную беседу и простил.

В последующие годы В. Л. Панюшкин работал в ВСНХ РСФСР, в Орловском губернском комитете РКП(б), в торговом представительстве СССР в Германии. В 1937 году бывший чекист В. Л. Панюшкин работал директором экспериментального крымского совхоза «Бейсу-Ковче». В сентябре того же года он был арестован органами НКВД и приговорен к 8 годам лагерей за антипартийную деятельность. В августе 1944 года В. Л. Панюшкин был дополнительно осужден к 10 годам лишения свободы.

Г. Шелест в своих «Колымских записях» рассказывает о бригадире Василии Лукиче Панюшкине, «спокойном и проницательном старике». Г. Шелест пишет о нем с большим уважением. По словам автора, В. Л. Панюшкин входил в состав подпольного лагерного «политбюро». Поразительно, что В. Л. Панюшкин, будучи уже весьма старым и не раз битым, находясь в нечеловеческих условиях северного лагеря, все же остался, как и раньше, истинным революционным матросом. Несмотря ни на что, он продолжал свою личную революцию, боролся с перерожденцами и в очередной раз создает (в лагере!) свою политическую партию.

Несколько лет во время заключения В. Л. Панюшкин трудился по своей первой специальности слесарем-жестянщиком в паровозном депо Вятлага. После смерти Сталина в 1955 году В. Л. Панюшкин был реабилитирован. Причем персональную пенсию ему определили как старому чекисту. Умер В. Л. Панюшкин в Москве в 1960 году.

Как мы уже говорили, образ Панюшкина был использован в фильме Михаила Швейцера «Мичман Панин». Правды в этом фильме практически нет. Мичман Панин – персонаж, полностью выдуманный сценаристами. Похожи только фамилии героев плюс то, что и машинист Панюшкин, и «мичман Панин» служили на учебном корабле. Реальный Панюшкин никогда мичманом не был, не перевозил он «по-черному» за границу революционеров, не сбегал с корабля и не встречался до революции с В. И. Лениным. При этом, не выдуманная, а реальная жизнь революционного матроса Василия Лукича Панюшкина, его верность идеалам 1917 года сама по себе уникальна и не может вызывать ничего, кроме уважения.

Отметим, что если входившие в состав местных учреждений ЧК молодые матросы тяготели к новой революции (где бы они могли проявить себя!), то «матросы-ветераны» к закреплению старой, российской революции 1917 года. Основной путь, как им представлялся, в данном случае был через деятельность ЧК. Поэтому образуемые сразу после установления советской власти уездные ЧК, а также разного рода комендатуры часто возглавляли бывшие матросы. Например, матросы братья Точеные. После победы повстанцев на Нежинщине старший из них остался руководителем местной ЧК, а младший возглавил повстанческий полк для дальнейшего движения на Киев. После взятия Киева в образовавшихся органах ЧК матросы доминировали, как среди руководителей (М. Авдохин, Асмолов, Тарасенко и другие), так и среди рядовых сотрудников, производивших аресты и расстрелы. Киевскую милицию, например, возглавлял московский чекист, приятель Дыбенко матрос Б. Поляков. Большей частью матросами производились и расстрелы. Например, именно матросы осуществляли расстрел контрреволюционеров и представителей буржуазии в ЧК Кременчуга.

И, конечно, широким применением чекистских расстрелов, по данным деникинской Особой комиссии, отличались черноморские города: Севастополь, Николаев, Одесса, Херсон и др. Вообще, описание террора органов ЧК на Украине занимает видное место в белоэмигрантской литературе. Например, о той же киевской «чрезвычайке» в материалах Особой комиссии говориться, что ужасы её «не поддаются описанию», а «одесская чрезвычайка» отличалась не меньшим изуверством, чем киевская…». Делая поправку о вышесказанном о разных взглядах на белый и красный террор, следует отметить, что украинские органы ЧК, как и повстанческие отряды, также отличались особым левым экстремизмом, прежде всего, с точки зрения зачисления в «контрреволюционеры» широких слоев населения, но только уже со стороны государственной власти. Они стремились проводить политику красного террора, «апробированного» в РСФСР, не считаясь с тем, что Украина переживала отличный от российского этап революции. Следует отметить, что, изображая деятельность матросов-чекистов как отпетых палачей, развратных кокаинистов и т. п., белоэмигранты в то же время отмечали их удобными для осуществления действительно антибольшевистских дел, если льстить им, играть на их «революционности». Однако данные мечты оказались ложными. В ВЧК быстро разобрались что к чему. Ненадежные кадры были оттуда достаточно быстро изгнаны, а оставшиеся постепенно отошли от былой матросской революционности, став обычными представителями спецслужб.

Глава восьмая

Вперед же по солнечным реям!

Итак, Кронштадтский мятеж был подавлен. Но сразу встал вопрос, что делать с военно-морским флотом и что делать с матросами? А меры надо было принимать, причем самые срочные. Уже 30 мая 1921 года была объявлена новая структура Наркомата обороны, утвержденная Совнаркомом. Комиссия поставила вопрос о некотором улучшении снабжения флота.

20 августа 1921 года состоялось заседание Реввоенсовета, посвященное флоту. На нем присутствовали Л. Д. Троцкий, С. С. Каменев, П. П. Лебедев, А. В. Немитц, И. Д. Сладков, С. И. Гусев, В. И. Зоф, Г. Г. Ягода. Выслушав доклад С. И. Гусева, комиссия утвердила стратегические задания, выработанные комиссией С. И. Гусева для флотов, несколько конкретизировав их. Для Каспийского моря было решено «сохранять господство на море», на Черном – оборонять побережье, особенно Керченский пролив, на Балтике – оборонять приморский фланг Карельского фронта и сохранять обладание Ладожским озером, а также создавать кадры для флота, на Севере – охранять промыслы, устье Двины и Кольского залива. Должность командующего Морскими силами (коморси) было решено переименовать в помощника главнокомандующего по морским делам (Помглавкомор), расформировать все центральные учреждения Морского комиссариата, свернуть в один Морской штаб Республики, подчиненный через Помощника Главнокомандующего по морским делам Главнокомандующему всеми Вооруженными силами Республики.

Таким образом, летом 1921 года в общих чертах была разработана схема подчинения флота армейскому высшему руководству и включения Наркомата по морским делам в структуру Наркомата по военным делам.

* * *

Причинам Кронштадтского мятежа было необходимо срочно дать политическую оценку, и такая оценка была дана. Автором первой официальной советской версии причин Кронштадтского мятежа и его контрреволюционной сущности стал наркомвоенмор Республики Л. Д. Троцкий. Именно за его подписью от имени Совета Труда и Обороны 3 марта 1921 года было опубликовано в «Правде» первое официальное сообщение советского правительства о начавшемся мятеже в Кронштадте и постановление СТО о введении осадного положения в городе Петрограде и Петроградской губернии от 2 марта. В этом сообщении утверждалось, что информация в иностранной прессе о «восстании моряков против советской власти» на деле означает очередной «белогвардейский заговор» и «мятеж бывшего генерала Козловского». И именно Троцкий выступил по горячим следам событий с интервью иностранной прессе. Это интервью Троцкого было опубликовано еще накануне второго штурма Кронштадта, 16 марта 1921 года в газете «Правда» под названием «О событиях в Кронштадте» (интервью с представителями иностранной печати). Троцкий пишет о «теории заговора» мирового империализма с внутренними оппортунистами (меньшевиками и эсерами). Троцкий писал: «Историческое назначение эсеров и меньшевиков состоит в том, чтобы пытаться посадить в седло русскую контрреволюцию, в качестве агента мирового империализма… Кронштадт был выбран как пункт, наиболее близкий к Европе и Петрограду». Чтобы объяснить, как революционные матросы, приведшие большевиков к власти в 1917 году, в 1921 году, стали их врагами, Троцкий писал, что Кронштадт «неизбежно оскудел и в смысле личного состава. Огромное число революционных моряков, сыгравших крупную роль в Октябрьской революции 1917 года, было переведено за истекший период в другие области работы. Выбывшие были заменены в значительной мере случайными элементами, среди которых было довольно много латышских, эстонских и финских моряков, относящихся к своей службе как к временному занятию и в большинстве безучастных к революционной борьбе. Это обстоятельство, разумеется, облегчило организаторам заговора их работу. Они использовали частный конфликт, раздвинули его рамки так, что для части моряков уже не было отступления. При пассивности гарнизона и населения, которые не успели даже разобраться в том, что происходит, мятежники завладели могущественной артиллерией крепости и двух кораблей».

Любопытно, что, несмотря на последующее осуждение троцкизма, изгнание из СССР самого Л. Д. Троцкого, именно его оценка Кронштадтского мятежа будет доминировать на протяжении всей последующей истории СССР.

Что касается В. И. Ленина, то он считал Кронштадтское выступление проявлением «мелкобуржуазной стихии в условиях экономического кризиса», то есть что оно явилось проявлением недовольства крестьянства продразверсткой.

* * *

Еще не остыли от стрельбы орудийные стволы кронштадтских фортов, когда на Х съезде РКП(б) в том же марте 1921 года был поднят вопрос о необходимости для Советской России иметь боеспособный военно-морской флот. Съезд признал «в соответствии с общим положением и материальными ресурсами Советской республики, принять меры к возрождению и укреплению Красного военного Флота. С этой целью необходимо:

а) Работу по организации Красного Флота производить в программном порядке, ввести единство плана в область снабжения флота техническими материалами, топливом и пр.

б) Укомплектование личного состава флота производить призывными возрастами преимущественно из фабрично-заводских рабочих, всемерно улучшив постановку учебного дела.

в) Укрепить флот политработниками, прежде всего из числа моряков-коммунистов, работающих ныне в других областях.

г) Центральному Комитету партии принять меры к тому, чтобы РВСР и ПУР провели в центральных военных органах республики изменения, способные действительно обеспечить интересы Красного военного Флота».

Таким образом, именно решения X съезда РКП(б) положили начало возрождению и дальнейшему укреплению Советского военно-морского флота.

Уже в апреле 1921 года по указанию Центрального Комитета РКП(б) на флот срочно было возвращено более 1200 коммунистов-матросов, работавших в партийных, советских и хозяйственных органах по всей стране. Одновременно была проведена специальная проверка всего личного состава флота, с целью удаления из его рядов антисоветских и морально неустойчивых элементов.

Еще не закончились суды над мятежными кронштадтцами, как 30 мая 1921 года нарком Морских сил Республики Л. Д. Троцкий объявил новую структуру наркомата, утвержденную Совнаркомом.

Комиссия поставила вопрос и о некотором улучшении снабжения флота. Так, она предложила установить, что наряды на уголь для траления должны выдаваться особо, отдельно от нарядов на учебные цели морских сил. Это решение было вызвано установившейся практикой сокращения нарядов на уголь для флота, а так как сокращение траления было невозможно, то остальные силы флота страдали особенно сильно, подготовить доклад в РВСР о заводах, необходимых для судоремонта и «обратить внимание Главснабпродарма на снабжение Кавказской армии и Кавказской (Каспийской. – В.Ш.) флотилии, базируя его на Туркестан».

В ноябре 1921 года Л. Д. Троцкому поступила записка от начальника Морских сил Черного моря Э. С. Панцержанского, в которой, в частности, автор отмечал, «отсутствие единого и согласованного для всех флотов плана политической работы благодаря недостаточному вниманию к флоту со стороны центральных политических органов». При этом Панцержанский проанализировал ситуацию не только до, но и после Кронштадтского мятежа. Из его оценки следовало, что руководство наркомата по военным и морским делам не сделало из произошедших событий должного вывода, а ограничилось «взрывом дешевой демагогии в отношении всех моряков» и в переложении «виновности в государственных преступлениях отдельных лиц командного состава на всю корпорацию остатков бывшего кадрового офицерства». Кроме этого, Э. С. Панцержанский высказывал претензии к огульному увольнению моряков под видом фильтрации и об определении корабельного состава флота, исходя из предельной численности продовольственных пайков для личного состава, а не из задач, стоящих перед РККА.

В начале 1922 года была учреждена «Особая правительственная комиссия, назначенная для выяснения и разработки мероприятий по улучшению состояния Балтийского флота и Кронштадтской крепости» в составе В. А. Антонова-Овсеенко, С. А. Мессинга и В. Комарова. Ее предложения были одобрены на заседании Совнаркома 22 октября 1922 года. Комиссия предлагала повысить жалованье военнослужащих в Кронштадте на 10 % и еще на 10 % за счет «поясного повышения», кроме этого, ввести 25 % надбавку за плавание (к плавсоставу были приравнены гарнизоны островных фортов). Кроме этого, предлагалось ввести дополнительную 25 % надбавку за службу более одного года, а также дополнительную 10 % надбавку за службу на тральщиках и подводных лодках. Таким образом, общая сумма надбавок могла дойти до 80 % от основного оклада.

Данные мероприятия, а также весьма жесткая партийная чистка 1921 года серьезно укрепили партийные организации флота и способствовали некоторому повышению дисциплины личного состава. Однако полностью переломить настроение матросской массы они так и не смогли. Матросы прибавку к жалованью, разумеется, одобрили, но в своем большинстве вели себя точно так же, как и раньше: независимо и своевольно.

Для того чтобы кардинально переломить ситуацию в РККФ, необходимы были экстраординарные меры. И они были найдены!

* * *

Официально считается, что взять шефство Российскому коммунистическому союзу молодежи (комсомолу) над флотом посоветовал лично В. И. Ленин. И хотя документальных подтверждений этому нет, в принципе, столь здравая идея вполне могла прийти в голову именно Ленину, который всегда отличался неординарным мышлением. Действительно идея была гениальная. Шефство комсомола над флотом в реальности означало перенесение фронта борьбы с революционными матросами внутрь самого флота. Ведь до этого времени старые матросы 1917 года быстро и легко «обращали в свою анархистско-матросскую веру» всех молодых призывников. Авторитет старых революционеров в тельняшках магически действовал на малообразованную сельскую (и мало чем от нее отличавшуюся, окраинно городскую) молодежь. Попадая в Кронштадт, эти вчерашние доверчивые ребята буквально за несколько месяцев становились заправскими «иванморами», с широченным клешем и ухватками старых марсофлотов. И хотя море (а точнее, восточную оконечность Финского залива) они видели только с причалов кронштадтской Усть-Рогатки, во всем остальном они полностью подражали своим старшим товарищам. Проходило еще немного времени – следовал новый призыв, и картина в точности повторялась. После кронштадтских событий в Кремле пришли к выводу, что сколько ни расстреливай старых матросов, новые призывники, попадая в атмосферу вольнолюбивого Кронштадта, быстро восполнят все понесенный братвой потери. И вот В. И. Ленин, сам или по чьему-то мудрому совету, решил одним махом навсегда остановить эту бесконечную карусель матросского воспитания.

Теперь вместо политически неграмотных городских и сельских парней на флот должны были идти исключительно комсомольцы. Причем далеко не все, а только самые активные и политически грамотные, уже сделавшие определенную комсомольскую карьеру, умевшие выступать и агитировать, и прошедшие проверку на большевистскую преданность.

Этим ребятам, в отличие от их предшественников, не надо было окунаться в революционную матросскую романтику, они уже были погружены в куда более близкую им по духу и по возрасту романтику комсомольскую. Эта комсомольская романтика не предполагала метаний между какими-то ни было революционными партиями, а тем более оппозицию советской власти. Комсомол с самого своего рождения являлся политической молодежной организацией исключительно РКП(б). Более того, комсомол позиционировался, прежде всего, как «помощник и резерв» РКП(б), то есть это была молодежная организация, где осуществлялось правильное воспитание будущих коммунистов. Именно через структуру комсомола начало осуществляться идеологическое воспитание всей советской молодежи, реализовываться серьезные политические и социальные проекты. Одним из таких политических проектов и стал проект В. И. Ленина о шефстве комсомола над Красным флотом.

Следует отметить, что решение об этом шефстве было принято незамедлительно, так как время не ждало. 16 октября 1922 года на проходившем в Москве в Большом театре V Всероссийском съезде РКСМ было принято историческое решение о шефстве над флотом.

Первый секретарь Коммунистического союза молодежи Л. А. Шацкин выступил на съезде с большой речью о необходимости срочного усиления влияния комсомола на военно-морской флот. В свой речи он прямо говорил, что только комсомольское влияние может избавить флот от «кронштадтского наследия».

Прямо на съезде представителям флота было вручено знамя с вышитыми на нем золотом словами: «Орлам революции – морякам Красного военного флота». А 19 октября особым приказом Реввоенсовета было объявлено: «В согласии с постановлением V-го Всероссийского съезда РКСМ полагать Российский Коммунистический Союз Молодежи шефом рабоче-крестьянского Красного флота».

Сразу же по окончании съезда 2000 лучших представителей комсомола были направлены в учебные отряды Кронштадта, еще 300 наиболее подготовленных комсомольцев – в военно-морские училища. Однако одной, частичной мобилизации оказалось недостаточно, старые матросы по-прежнему составляли большинство, и для идейной борьбы с ними необходим был постоянном приток комсомольцев. Отныне в райкомах комсомола непрерывно происходил отбор наиболее идейно стойких комсомольцев, которым выдавались путевки на флот. Желающих идти было много, и отбор проходил зачастую на конкурсной основе. Каждое заявление горячо обсуждалось, порой разгорались жаркие споры о том, кто более достоин высокого доверия комсомольской организации. При этом каждый из рекомендованных перед отъездом на флот давал в своей организации обязательную клятву на преданность делу партии большевиков и готовности к борьбе против любых ее хулителей. На плакатах того времени печатали лозунги: «Готовь защиту против морских разбойников капитала! Комсомольцы – укрепляй Красный флот!»

Второй, массовый призыв флот прошел уже в декабре 1922 года. Во время второго массового призыва комсомольцев на флот по призыву М. И. Калинина комсомольские организации конкретных предприятий и учреждений брали шефство над конкретными кораблями. Для укрепления шефских связей ЦК РКСМ раскрепил губернские комсомольские организации по флотам. Такое «адресное шефство» позволяло землякам осуществлять контроль над своими комсомольцами-матросами, следить за их успехами и воздействовать в случае неуспехов.

Вот пример такого «адресного шефства» – письмо комсомольцев военно-морского инженерного училища комсомольцам губернской организации с благодарностью за передачу шефского Красного знамени Курской организации РКСМ: «Дорогие товарищи! От лица всего личного состава военно-морского инженерного училища выражаем глубокую благодарность комсомольцам Курской организации РКСМ за преподнесенное морскому инженерному училищу Красное революционное знамя. Принимая его, личный состав морского инженерного училища заявляет, что крепко будет держать это шефское знамя в борьбе за укрепление завоеваний Октябрьской революции. Также выражаем глубокую благодарность за подарки, присланные комсомольцами своей подшефной части – морскому инженерному училищу. Эти подарки еще раз подтверждают крепкую связь между комсомольцами и военными моряками. Пусть же растет и ширится комсомол, пусть укрепляется с каждым днем и часом связь между флотом и Коммунистическим Союзом Молодежи. Да здравствует Коммунистический Интернационал Молодежи! Да здравствует Курская организация РКСМ! Да здравствует рабоче-крестьянский Красный флот, носитель революционных заветов пролетариата всего мира! Да здравствует связь с шефом!»

Характерен состав призываемых в 1922 году комсомольцев: большинство из них были молодыми рабочими-металлистами из главных промышленных центров страны. Деревенским комсомольцам как менее развитым доверяли все же меньше. И в дальнейшем приоритетом при распределении комсомольских путевок на флот пользовались именно фабрично-заводские ребята. Для более активного вовлечения трудящихся в дело возрождения РККФ по решению ЦК РКСМ в январе 1923 года была успешно проведена «Неделя Красного флота». В ходе нее устраивались митинги, читались лекции о роли флота, проводились встречи с моряками. В ходе «недели» по всей стране был организован сбор средств на восстановление флота и на подарки морякам. Вот характерные сообщения тех дней: «Донбасские комсомольцы шахты № 5 имени Ленина на субботниках добыли и отправили Черноморскому флоту десять вагонов угля», «Комсомольцы Петрограда передали морякам-балтийцам 1500 аршин сукна, 1750 пар обуви, 500 пудов соли, 1100 пудов мыла». Осенний набор на флот в 1923 году был полностью комсомольским.

Из отчета Рыльского укома РКСМ губкому комсомола о проводах комсомольцев, мобилизованных в Балтфлот, от 11 января 1923 года: «Рыльский уком настоящим сообщает вам, что согласно присланной вами телеграмме за № 1872 о мобилизации двух членов на Балтфлот укомолом выполнено. То есть послано два товарища на Балтфлот. Проводы были следующие: 26 декабря было устроено торжественное заседание, говорили следующие товарищи: секретарь укомола тов. Белоножкин, представитель губкома Сиротенко, председатель упрофбюротов Паханов, представитель губкома и укомпартатов Понарин и секретарь ж.д. ячейки при ст. Коренево Кулешов. По окончании заседания было коллективное пение комсомольцев, ревсатира и демонстрация картин. 27 декабря в 11 часов дня в помещении укомола собрались все члены Рыльской организации, где были сфотографированы, потом, выстроившись около укома, под пение революционных песен и духовую музыку, под сенью плакатов отправились на станцию. На пути был устроен митинг, на котором тов. Сиротенко была произнесена горячая речь. Подойдя к станции с пением песен и салютом выстрелов, проводили поезд, увозящий наших товарищей на Балтфлот. Секретарь укома Белоножкин».

В январе 1923 года в торжественной обстановке было вручено шефское знамя комсомола Украины Черноморскому флоту, а VII Всеукраинский съезд Советов поручил ВЦИК Украины принять шефство над крейсером «Червона Украина» и обеспечить скорейшее окончание его достройки за счет бюджета республики и добровольных отчислений трудящихся. К 1 мая 1923 года на севастопольском Морском заводе был капитально отремонтирован и введен в строй крейсер «Коминтерн» (бывший «Память Меркурия»). В его восстановлении участвовали моряки, прибывшие на флот по комсомольскому призыву. Первое пополнение комсомольцев из Сибири получил в этом году и Морские силы Дальнего Востока в количестве 150 человек.

Заметим, что именно в 1923 году одесский поэт Э. Багрицкий написал такие строки о жизни юнг и молодых матросов былых времен:

Боцмана меня ругали,

Били старшие матросы,

Корабельный кок объедки,

Как собаке, мне бросал…

Надо ли говорить, что с комсомольцами такие номера не проходили. Молодые посланцы партии большевиков постоять за себя могли! В результате первых трех комсомольских наборов, которые были проведены один за другим, на корабли и в части флота пришло около 8000 добровольцев, ориентированных исключительно на комсомольские (то есть большевистские) идеи. К весне 1923 года комсомольская прослойка среди матросов составляла уже треть. При этом если в профессиональном плане новые призывники оставались еще салагами, то в политическом они смело вступали в идеологические споры со старыми революционными матросами, рьяно отстаивали свои взгляды и слабо поддавались анархистской агитации. Тогда же единственно оставшееся в строю учебное судно «Океан» было торжественно переименовано в «Комсомолец». Теперь комсомольцы проходили свое начальное морское обучение на своем именном корабле. По указанию секретаря ЦК РКП(б) В. В. Куйбышева парторганизации обязывались помогать комсомольским ячейкам в проведении набора добровольцев на флот.

Вот как высказался о революционных матросах в 1921 году (разумеется, после Кронштадтского мятежа) в стихотворении «Иван-Мор» матрос-комсомолец поэт Николай Корнев:

Пол-аршинный носит клеш

И твердит всегда: «Даешь!»

А работать для него —

Хуже нету ничего.

Он с утра до ночи спит,

Ночью к бабе он спешит…

Перед нами молодой клешник Жоржик, отлынивающий от службы на линкоре и весело проводящий время у своей «марухи». Эта «маруха», восторгалась и шириной клешей, и решимостью «иванмора» пустить пулю в лоб любому встречному, не исключая «чекистика», то поэту Н. Корневу такой «иванмор» явно не по нутру.

Н. Корнев, будучи матросом-комсомольцем, несомненно, знал, о чем писал. Его матрос первых лет после Кронштадтского мятежа совершенно не похож на классического революционного матроса. А ведь еще совсем недавно (до Кронштадтского мятежа!) поэт Ф. Богородский совсем по-иному трактовал образ того же клешника «иванмора»:

Фуражка вломана в затылок,

И шпалер всунут в брюки клеш.

Какая дьявольская сила

В девизе пламенном «Даешь!»

Ту же тему именно тогда же развивал и поэт Александр Прокофьев:

…Встань, великое время,

Девятнадцатый год!

Бескозырка, тельняшка,

Брюки клеш, брюки клеш,

Парабеллум да фляжка,

Клич иль окрик «Даешь!»

Если в революцию полуаршинный матросский клеш являлся символом свободы и нового мира, а призыв «Даешь!» обладал пламенной «дьявольской силой», пугающей врагов революции, то спустя всего несколько лет все тот же клеш и тот же клич в одночасье стали символами откровенного бандитизма. Теперь следовало славить исключительно дисциплинированных и преданных советской власти моряков, прежде всего только что пришедших на флот молодых комсомольцев. Камертоном новой темы стал поэт Александр Безыменский с программным стихотворением «Космофлотский марш». Уже в названии своего стихотворения А. Безыменский попытался (хотя и весьма неуклюже) объединить в одно неразрывное понятие «краснофлотец» и «комсомолец», которое так и не прижилось на флоте:

…Низвергнута ночь. Поднимается солнце

Над морем рабочих голов.

Вперед, краснофлотцы, вперед, комсомольцы.

На вахту грядущих веков!

Вперед же по солнечным реям

На фабрики, шахты, суда!

По всем океанам и странам развеем

Мы алое знамя труда.

Призыв А. Безыменского к матросам «Вперед же по солнечным реям!» стал своеобразным девизом (слоганом) матросов-комсомольцев 20-х годов.

В тезисах для пропагандистов и агитаторов, выпущенных Центральным комитетом РКП(б), отмечалось: «Строительство Красного Флота, ставшее в текущем году на верный путь и нуждающееся в неуклонном его продолжении, необходимо окружить атмосферой горячего сочувствия широких рабочих и крестьянских масс. Подобно Красной армии Красный Флот должен стать любимым детищем Советской России… Не стремясь ни к каким завоеваниям и твердо проводя свою мирную политику, Советская Россия должна стоять несокрушимо у своих морей, защищенных Красным Флотом».

Разумеется, что любимым детищем Советской России мог быть только флот, укомплектованный не старыми анархиствующими революционными матросами, а молодыми преданными власти матросами-комсомольцами. Разумеется, на первых порах этим ребятам было нелегко.

Из воспоминаний матроса комсомольского призыва Г. А. Бондаренко: «Незавидное наследство досталось его (комсомола. – В.Ш.) посланцам… Немногие уцелевшие корабли стояли без топлива, некому и нечем было их ремонтировать. Казармы не отапливались, окна были без стекол. Многим из нас, тогда еще будущим морякам комсомольского призыва, не досталось ни коек, ни постельных принадлежностей. До крайности скудным было питание. Пришлось начинать с очистки трюмов, добывать материалы, ремонтировать механизмы, словом – выполнять всю «черную» работу. И при всем том – нести вахты, привыкать к жесткой корабельной дисциплине, осваивать непростую морскую науку».

А вот воспоминания о комсомольском наборе старого революционного матроса (и будущего адмирала) Г. И. Левченко: «Старослужащие корабельные старшины и боцманы верхней палубы сразу пришли на помощь молодежи. Морская дудка была необходимым инструментом, которая оповещала личный состав корабля о всех последующих событиях на корабле. Комиссары кораблей опытные политработники и партийные организации сразу привлекли прибывших специалистов к политической жизни корабля. Помощь оказывалась везде, где только в этом была необходимость. Трудностей было много и разного характера, но настойчивость, желание, трудолюбие преодолевали все преграды. Комсомольцы помнили, что они посланцы ЦК комсомола. Чистка трюмов, погрузка угля на больших кораблях, уборка помещений и весь уклад непривычной морской корабельной жизни, да еще сон в подвесной парусиновой койке, которую нужно быстро и умело связать, вынести по команде в положенное место на корабле, мытье и чистка верхней палубы, особенно в летнее время – требовали особой сноровки. Боцманские работы за бортом корабля на висячих особых беседках, тоже требовали своих знаний. Все это с большим вниманием выполнялось. А те, кто вначале не знали жизни корабельных условий, а до этого мечтали о морской романтике, сейчас она стала постепенно исчезать. Работа с пришедшими на корабли комсомольцами требовала других подходов и методов в учебе. Им предстояло стать основой нового мощного Советского военно-морского флота. Общеобразовательная подготовка у каждого была не ниже 7 классов образования по тому времени… Мне с этой комсомольской молодежью на эскадренном миноносце «Изыльментьев» и канлодкой «Красное Знамя» пришлось вместе служить и работать. Проводить всю боевую учебу от специальных занятий по технике, включая и политические занятия. Обновление флота началось новым пополнением командных кадров. Был произведен первый выпуск красных командиров из военно-морского училища (как их называли на флоте). Все они имели большой практический опыт на флоте и хорошую теоретическую подготовку. Умели работать со своими подчиненными. Были участники гражданской войны, что способствовало дружной совместной работе».

В 1924 году посланцы комсомола составили уже почти половину личного состава экипажей кораблей.

Впрочем, и комсомольцы порой доставляли неприятности и не малые. Из приговора военного трибунала Балтийского флота от 19 декабря 1923 года: «Вечером 19 июля 1923 года военные моряки линейного корабля «Парижская коммуна» – котельный механик Борисов, трюмный старшина Путилин, трюмные ученики: Пронин, Сизов, Колеров, Писарев, Логинов, Иванов и трюмный машинист Чижов (все комсомольцы. – В.Ш.), получив от 1-го помощника командира Добровольского разрешение взять шлюпку, под командованием котельного механика Борисова пошли под веслами кататься по заливу. Проходя мимо форта Павел, представлявшего из себя склад бракованных мин, Борисов, под предлогом дать команде оправиться, направил шлюпку к форту, где и пришвартовались, так как охраны на форту не было и доступ на таковой был свободен, приказав военному моряку Сизову остаться у шлюпки дневальным, сам с остальной командой высадился на берег для осмотра форта. Внутри каменного укрепления форта военморы обнаружили разбросанные японские грелки, назначение которых для многих было неизвестным. Обратившись за разъяснением к Борисову и получив таковое, военные моряки Пронин, Путилин и Сизов разожгли при Борисове означенные грелки (свечки) и, бездельно размахивая ими, стали ходить среди мин; на это Борисов не обращал никакого внимания. Через некоторое время Сизов, Колеров и Путилин и подошедший к ним с горящей свечой Пронин стали осматривать, через открытую горловину, содержимое одной из мин, на дне которой увидали что-то желтое – тол. Колеров, на вопрос Сизова, что это такое, ответил: «Динамит» и сразу же от мины отошел к другой группе военморов. Стоящий рядом Пронин, желая опровергнуть, что внутри мины не динамит, а просто ржавчина, в доказательство этого бросил в горловину зажженную свечку, от чего из мины показался дым, а затем и вспышка огня. Предполагая немедленный взрыв, находившиеся у мины военморы бросились бежать к шлюпке, увлекая за собой остальных. Собрав команду и усадив ее в шлюпку, Борисов быстрым ходом направился к кораблю и по прибытии доложил о случившемся Добровольскому. Последний, выслушав доклад и услыхав в это время… (неразборчиво. – В.Ш.) первый взрыв на форту, о случившемся по начальству немедленно не доложил, находясь под влиянием особого психологического состояния: борясь между чувством долга и человечности, – раздумывая над вопросом: выдавать или не выдавать Борисова, считая, что теперь все равно делу ничем не поможешь. О случившемся доложил лишь через сутки. Вспышка огня на форту и отходящая от последнего шлюпка была замечена с крейсера «Аврора», откуда Начальником военно-морского училища под командованием заведующего обучением Гедле была послана шлюпка с поручением догнать уходящую с форта шлюпку. Но последний, рассчитав, очевидно, невозможность задержать шлюпку, по собственной инициативе, направился прямо к форту, где, высадившись на берег, приказал горящую мину засыпать песком и заливать водой, а затем и сталкивать ее к воде. В это время мина взорвалась, убив троих военморов и ранив пятерых, в том числе и самого Гедле, который вскоре умер. Последующими взрывами – около одиннадцати – было увеличено разрушение форта после взрыва в 1919 г. и уничтожено около двухсот мин».

Подводя в 1925 году первые итоги шефской работы, нарком по военным и морским делам М. В. Фрунзе дал такую оценку комсомольскому движению на флоте: «Тысячи комсомольского пополнения, образовавшие ядро нового флота, заложили тот фундамент, на основе которого стала возможной вся дальнейшая деятельность. Результат – налицо. Советская Республика флот уже имеет». В словах Фрунзе отражена суть задачи комсомольского призыва – уничтожить революционное наследие старого флота и создать идеологически новый, уже не революционный, а советский флот.

В 1924 году в РККФ был установлен срок службы для матросов в четыре годы, поэтому сразу же был уволен целый ряд возрастов.

В январе 1926 года состоялась 8-я партийная конференция Черноморского флота, обсудившая важнейшие вопросы строительства флота и задачи повышения его боеготовности. Конференция отметила, что политико-моральное состояние личного состава высокое. Партийно-комсомольская прослойка на флоте к тому времени составляла уже 34,1 % всего личного состава. К этому времени на флоте уже не осталось матросов срочной службы, призванных до Кронштадтского мятежа и знавших об этих событиях не понаслышке. Именно в 1926 году удалось достигнуть полного изменения в политическом сознании матросов нового поколения. С революционными матросами в РККФ было покончено окончательно и навсегда…

* * *

Окончательно «единственно верный» официальный взгляд на причины кронштадтских событий в 1921 году был изложен в 1938 году в «Кратком курсе истории ВКП(б)». По версии его авторов, лозунг «За Советы, но без коммунистов» придумали меньшевики, эсеры, анархисты и белогвардейцы, связанные с представителями иностранных государств. Самому же мятежу способствовало ослабление парторганизации флота многочисленными мобилизациями. Тогда же появилась и версия об изменении социального состава матросов на кораблях Балтийского флота переродилась в идею о преобладании в Кронштадте «сырой крестьянской массы», а следовательно, и о крестьянской природе мятежа, выводя его на один уровень с антоновщиной и махновщиной. Но при всём недовольстве крестьян продразверсткой сами они, конечно, без организующей и направляющей силы меньшевиков и белогвардейцев выступить никак не могли бы. Такое представление о несамостоятельности широких масс вообще было очень свойственно советской историографии того времени, равно как и стремление везде и всюду для объяснения причин использовать тезисы о «кознях империалистов» и «вредительстве внутренней контрреволюции». Данная оценка Кронштадтского мятежа, по существу, стала нормативной как в «Истории КПСС», так и во всей последующей советской историографии.

В последующие годы эта версия стала единственно возможной для всей отечественной историографии. Какие-либо дальнейшие исторические, а тем более политические дискуссии о проблеме причин Кронштадтского мятежа и его альтернативной оценке были заведомо вычеркнуты из научной и общественной жизни СССР вплоть до конца 1980-х годов.

Отныне о Кронштадтском восстании вспоминали разве что историки и мемуаристы, причем последние по вполне понятным причинам вспоминали эти события исключительно в негативном свете.

Нашла свое отражение тема Кронштадта и в поэзии. Уже поднаторевший в матросской теме Эдуард Багрицкий в своем стихотворении «Смерть пионерки» пишет об этом лаконично, но, как всегда, невнятно:

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Из стихотворения Э. Багрицкого совершенно непонятно, за кого же воевали его герои. Если молодость их бросала на кронштадтский лед – значит, они выступали против революционных матросов и штурмовали по льду Кронштадт. Но далее утверждается, что героев стихотворения убивали на широкой площади. По-видимому, автор имел в виду главную площадь Кронштадта – Якорную, которая действительно весьма широка. На Якорной площади после подавления мятежа действительно происходили массовые расстрелы революционных матросов. Из этого следует, что герои Э. Багрицкого (или хотя бы часть из них) вовсе не штурмовали мятежный Кронштадт, а, наоборот, его защищали. Багрицкий, как всегда, двусмысленен и чрезвычайно осторожен, сочиняя стихи так, чтобы они положительно воспринимались обоими враждующими сторонами. О чем же и о ком в самом деле хотел нам поведать хитрый одесский поэт, мы можем только догадываться, так как никаких комментариев и воспоминаний на сей счет он не оставил.

Теме мятежного Кронштадта посвятил свое стихотворение и наш современник поэт Сергей Маслов:

…Комиссар словами харкает:

– Революция, «В ружьё!»

Те матросы – за анархию,

Значит, контра и вражьё!

Кто за партию, за Ленина —

Собираемся в полки!

Ну, а кто пока в сумлении —

Вот товарищ из ЧеКи!

«Севастополь» с «Петропавловском»

Невпопад огонь ведут

По балтийскому, подталому,

Окровавленному льду.

За сугробами-торосами

Вся атака полегла…

Как, солдатики-матросики,

По душе такая власть?

Над оврагами расстрельными

Поднимается рассвет.

– Справедливость – штука дельная,

Только есть она, аль нет?

Словно девка окаянная:

Поманила – не дала…

Эх, рабочие с крестьянами,

Да, когда она была?..

Позиция С. Маслова и его симпатии совершенно ясны – он за революционных матросов-анархистов и против «харкающего словами комиссара», от которого матросам нечего ждать, кроме расстрельных оврагов.

Что касается выживших кронштадтцев, то доживая свой век по городам и весям СССР, они старались, чтобы об их былых революционных заслугах не вспоминали, надеясь в душе, что когда-нибудь наступит время, когда историческая правда будет восстановлена и об них вспомнят как о настоящих героях революции. Увы, до этого дня дожили буквально несколько человек. В 1989 году один из последних оставшихся в живых участников Кронштадтского мятежа бывший матрос И. Ермолаев опубликовал в журнале «Дружба народов» мемуары о Кронштадте, озаглавленные «Власть Советам!..», и следующие стихи:

Осталось нас совсем немного.

Чья юность, вольностью горя.

Пошла нехоженой дорогой,

Внимая зову Октября.

Нас время мало изменило,

И жаль, что пагубная хмурь

Так неожиданно затмила

Пред нами ясную лазурь.

Как видим, и спустя почти 70 лет бывший матрос-кронштадтец упрямо продолжал считать восстание 1921 года продолжением Октября.

Послесловие

10 января 1994 года вышел указ Президента Российской Федерации № 65 «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года». В указе значилось: «В целях восстановления исторической справедливости, законных прав граждан России, репрессированных в связи с обвинением в вооруженном мятеже в г. Кронштадте весной 1921 года, и в соответствии с выводами Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий постановляю:

1. Отменить пункт 1 постановления Совета Труда и Обороны от 2 марта 1921 г. (без номера), объявлявшего участников кронштадтских событий весной 1921 года вне закона.

2. Признать незаконными, противоречащими основным гражданским правам человека репрессии, проводившиеся в отношении матросов, солдат и рабочих Кронштадта на основании обвинений в вооруженном мятеже.

3. Установить в г. Кронштадте памятник жертвам кронштадтских событий весной 1921 года».

Разумеется, что указ о реабилитации участников Кронштадтского мятежа вышел слишком поздно, чтобы облегчить участь кронштадтцев. Впрочем, лучше поздно, чем никогда. К тому же нескольким матросам-долгожителям все же удалось дожить до этого указа (в частности, до указа дожил уже упоминавшийся выше бывший матрос Иван Ермолаев) и уйти в мир иной с осознанием торжества исторической справедливости и своей революционной правоты.

В пьесе «Оптимистическая трагедия» В. Вишневского есть весьма многозначительный диалог: Женщина-комиссар спрашивает революционных матросов: «Есть ли смерть для нас?» На что матросы ей отвечают: «Нет смерти для нас!» Что ж, в этом диалоге, думается, заключена вся суть матросов революции, самых преданных ее детей, ставших олицетворением и проклятьем революции, а потому навсегда вписанных кровью в анналы отечественной истории.

На Якорной площади Кронштадта над братской могилой погибших красноармейцев карательных полков горит Вечный огонь – последний огонь революции. Это символично. Но где захоронены тысячи и тысячи жертв мятежа 1921 года, и сегодня не может сказать никто.

Несколько лет назад в Санкт-Петербурге провели конкурс и даже выбрали место для монумента участникам Кронштадтского мятежа. По мнению общественности, его предполагалось поставить на въезде в город у Петроградских ворот, там, где ворвавшиеся в город красноармейцы начали брататься с восставшими матросами. Но памятник мятежным матросам 1921 года так и не был поставлен. Почему? Ответа на этот вопрос нет.

Революционное противостояние матросов и большевиков с 1917 по 1921 год, как и апогей этого противостояния – Кронштадтский мятеж, давно стало частью нашей истории. И все же время от времени нам все же следует обращаться к этим давним событиям, чтобы искать там правильные ответы на сегодняшние события.

Иллюстрации

Резолюция Кронштадтского восстания

Линкор «Петропавловск». 1921 г.

Матросы «Петропавловска»

Матрос А. Г. Железняков

Матросы Морской экспедиционной дивизии. 1920 г.

Забастовки петроградских рабочих в 1921 г.

Митинг в Кронштадте

М. И. Калинин в 1921 г.

Неудачно командовавший в 1920–1921 гг. Балтийским флотом Ф. Ф. Раскольников

Л. Д. Троцкий

М. Н. Тухачевский

Линейный корабль «Петропавловск» во время Кронштадтского мятежа в 1921 г.

Повреждения на линкоре «Севастополь» после обстрела и штурма Кронштадта

Обстрел Кронштадта

Штурмующие на льду Финского залива

Революционные матросы Кронштадта

П. Е. Дыбенко (на первом плане слева) в Кронштадте

В. И. Ленин выступает перед делегатами X съезда РКП(б) в 1921 г.

В. И. Ленин с участниками подавления Кронштадтского мятежа – делегатами X съезда РКП(б)

К. Е. Ворошилов, возглавивший делегатов X съезда РКП б во время подавления Кронштадтского мятежа в 1921 г.

Участники штурма Кронштадта

Штурм Кронштадта

Участники штурма Кронштадта перед укреплениями

Степан Петриченко среди русских эмигрантов в Финляндии в 1921 г.

Допрос участника Кронштадтского восстания

Схема ликвидации Кронштадтского мятежа. 1921 г.

Похороны погибших во время ликвидации мятежа в Кронштадте

Вечный огонь павшим участникам революции в Кронштадте

Content

Владимир Шигин
Мифы и правда Кронштадтского мятежа. Матросская контрреволюция 1918–1921 гг.

Предисловие

Часть первая Матросы против большевиков

Глава первая Первые серьезные размолвки – Мятеж минной дивизии

Глава вторая Матросы против Ленина. Июль 1918 года

Глава третья «Буза» 2-го флотского экипажа

Глава четвертая Матросская диктатура Центрокаспия

Глава пятая Матросы в белой армии

Глава шестая Матрос-партизан Железняк

Глава седьмая Матросы-атаманы

Глава восьмая Матросские мятежи 1919 года

Глава девятая Трагедия морской экспедиционной дивизии

Часть вторая Кровавый лед Кронштадта

Глава первая Перед бурей

Глава вторая Кронштадтская побудка

Глава третья Большевики принимают первые меры

Глава четвертая Первый штурм

Глава пятая Второй штурм

Глава шестая Конец матросской вольницы

Глава седьмая Матросы-чекисты

Глава восьмая Вперед же по солнечным реям!

Послесловие

Иллюстрации