Джоанна Рут Мейер

В бессердечном лесу

Joanna Ruth Meyer

Into the Heartless Wood

Copyright © 2021 Joanna Ruth Meyer

© Харченко А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Я очень тебя люблю и всегда буду любить, Медвежонок

Пролог. Монстр

Я родилась деревом. В то время все было проще. Все, что мне требовалось, – это земля да ветер с дождем. И солнечный свет, согревающий мои пестрые листья.

Я не знала ни страха, ни желания. Меня заботили только рост и небо. Не знала жажды, жажды, жажды.

Только сияние звезд.

Но моя мать хотела дочерей и выбрала березовую рощу.

Я помню день своего рождения: как древесная кора превратилась в сухожилия, листья – в волосы. Я почувствовала почву под ногами, впервые открыла глаза и увидела нечто новое: темно-зеленый лес, широкое голубое небо и серо-белые очертания семерых сестер.

А также маму, которая и не дерево, и не женщина; слов, которые могли бы ее описать, попросту не существует. Она – могущество, красота и обязательство. Она делает что пожелает, и горе всем, кто встанет у нее на пути. Я поняла это с первой секунды своей жизни и поклонилась ей, мои зелено-желтые волосы заструились по плечам блестящим ручьем.

Чего я не понимала, так это того, что я родилась, чтобы быть солдатом. Чего я не понимала, так это того, что меня лишили свободы.

Поначалу я любила маму. Она открыла мне глаза и распустила язык. Рассказала названия всего, что есть в лесу, научила петь. А музыка, музыка, музыка! Она нарастала внутри меня и срывалась с губ, и была такой чудесной, такой красивой, что я считала ее хорошей, ведь как иначе? Так что я пела, росла и неосознанно позволяла маме вылепить из меня своего ручного монстра.

Когда я достаточно подросла, чтобы заманить человека своей песней, запереть его в сердце леса и сломать, как отмершую ветку, то сделала это без вопросов, без раздумий.

А после второго, десятого, двадцатого раза, когда я заманила сотню людей на верную смерть в мамином лесу, я забыла, что когда-то была деревом.

Я забыла, что была кем-то еще, кроме как младшим монстром своей матери.

Часть первая. Листья

Никогда не заходи в лесную глубь, там подстерегает много опасностей, темных и светлых, и они захватят твою душу.

«Серафина и черный плащ». Роберт Битти

Глава первая. Оуэн

В Гвиденском лесу сегодня тихо. В воздух не вплетается высокая, жуткая мелодия, которая захватывает мои разум и тело, искушает подойти ближе к деревьям, хотя я прекрасно знаю, чем это чревато. Я менее восприимчив к музыке, чем большинство. И все же в тишине как-то легче.

Лес пахнет так же, как и всегда: суглинком, землей и немного кислым запахом гнили. Над достающей до груди ограждающей стеной, которую мой отец возвел слишком поздно, висят ветки. Салатовые, только распустившиеся листья скребутся о камень. Но меня их красота не проведет – я знаю, что сокрыто за ними.

Что они забрали у нас.

Авела, подобно щенку, катается в траве у стены. Она не понимает опасность, притаившуюся совсем близко. Да и как? Ей всего два года. Она не помнит нашу маму. Не слышит темными ночами душераздирающий плач отца, когда он думает, что я сплю. Он бы разозлился, если бы узнал, что мы гуляем на улице, но Авела – маленькая дикарка. Нельзя же весь день держать ее взаперти. Кроме того, сейчас из леса не доносится музыка, а отец работает на ферме Бреннанов. Он ни о чем не узнает. Да и я ни на секунду не свожу с сестры глаз.

Сомневаюсь, что папина стена оградит нас от деревьев, если они по-настоящему захотят пробраться внутрь.

Авела бегает кругами, пища от радости, пока у нее не закружится голова. Она падает на землю и с макушки до пят пачкается в грязи. Еще она умудрилась как-то порвать платье. Ее веснушчатая кожа загорела на солнце, темные кудряшки – которые мы оба унаследовали от отца – растрепаны. Она неусидчивая, так что мне никогда не удается основательно расчесать ей волосы; в данный момент в них запутались травинки и палки. У нее карие глаза, как у отца, мамина широкая улыбка и больше озорства, чем может уместиться в таком маленьком человечке. Она выжимает из меня все соки, но я люблю ее до беспамятства.

– Авела! – зову я, когда она подбегает к стене и тянет маленькую ручку к низкой ветке.

Меня пронзает паника, и я вскакиваю с травы. В мгновение ока подлетаю к сестре, хватаю ее за запястье и тяну обратно под открытое небо, в безопасность.

Она визжит и вырывается, но я снова ловлю ее и кружу до тех пор, пока она со смехом не забывает о желании вернуться к стене и этой дьявольской ветке. Я не осмеливаюсь взять топор из сарая и срубить ее. Даже отцу не хватило бы духу. Я стараюсь забыть о своем дурном предчувствии, не слышать слабый намек на песню из лесной чащи.

– Пора мыться, малышка, – говорю я сестре.

– Нет! – вскрикивает Авела.

Но все равно покорно следует за мной, когда я отношу тазик к насосу перед домом. Наполнив его до краев, ставлю тазик у огорода – вода, которую Авела непременно выплеснет, пойдет только на пользу цветам и овощной рассаде.

Я снимаю с нее грязное платье и, посадив сестру в тазик, яростно намыливаю. Она кричит, смеется и брызгается, полностью наслаждаясь процессом. Отмыв ее, я оставляю Авелу плескаться в воде, а сам время от времени смотрю то на лес за огородом и папиной стеной, то на дом, в котором прожил всю свою сознательную жизнь.

Это небольшая каменная хижина, совершенно обычная, не считая башни, которая служит отцу обсерваторией. Серебряный купол закрыт до вечера, внутри надежно спрятан телескоп. В ярко-синих оконных ящиках вянут цветы – когда за ними ухаживала мама, такого никогда не случалось. Я пытался сохранить все, что с ней связано, и не отдавать память о ней Гвиденскому лесу.

Все считают нас глупцами из-за того, что мы живем на самой границе леса. Может, и не беспочвенно.

Но это единственное место вдали от деревни, где отец может наблюдать за звездами в уединении. Мало кто знает, что он астроном. И никто не знает, что он составляет звездные карты для самого короля Элиниона – за настоящие королевские монеты. Днем отец трудится на ферме Бреннанов, чтобы люди не задавали вопросов, откуда он берет деньги, и соблюсти условие короля о секретности. Бреннан наш ближайший сосед, его дом находится в трех милях на северо-восток. Деревня еще в пяти милях на север, и даже это считается опасно близким к лесу.

Ветер усиливается, навевая холод. Над солнцем сгущаются тучи, и в воздухе внезапно пахнет дождем. Музыка становится громче, теперь ее слышно даже сквозь завывания ветра. Она манит меня. Передернувшись, я сжимаю челюсти и не поддаюсь ей.

– Пора в дом, малышка, – говорю я Авеле. Затем выливаю кувшин чистой воды ей на голову, и она вопит как резаная. Я щекочу ее под подбородком и, подняв из тазика, укутываю в большое полотенце и несу в дом.

Музыка преследует нас, впиваясь в кожу невидимыми шипами. Эта же музыка заманила мою мать в лес, где она осталась навеки. Слышал ли кто-нибудь ее крики, когда восемь чудовищных дочерей Гвиден напали на нее и растерзали на кусочки? Осталось ли от нее хоть что-нибудь или она просто обратилась в пыль, раскиданную по лесной подстилке среди заплесневелых листьев?

По-прежнему держа Авелу, я быстро поднимаюсь по двум ступенькам к входной двери и тянусь к ручке.

– Калон Меррик дома?

Я подпрыгиваю от зычного голоса и, обернувшись, вижу, несомненно, одного из людей короля. Его длинное кобальтовое пальто застегнуто на позолоченные пуговицы, изящная синяя кепка тоже оторочена золотом, на плече висит большая прорезиненная сумка. С виду ему где-то между возрастом моего отца и моими семнадцатью годами. У него темная смуглая кожа, намекающая на сайтское происхождение.

– Я Оуэн Меррик. Отца сейчас нет дома. Вы пришли за звездными картами?

Мужчина с нескрываемой неприязнью переводит взгляд с меня на Авелу и показывает на уши. До меня доходит, что он заткнул их воском, чтобы защититься от песни древесных сирен. Он не слышит меня.

Я открываю дверь и жестом приглашаю его в дом. Мужчина проходит внутрь, но достает воск только после того, как я крепко-накрепко запираю дверь. Его встревоженный взгляд то и дело обращается к лесу за кухонным окном.

– Я пришел за картами.

– Я принесу их, только подождите минутку.

Я ставлю чайник на плиту, а затем нахожу Авеле тканевый подгузник и чистую сорочку. Та с криками носится по дому. Мужчина хмурится и вжимается в стену у камина, будто хочет отстраниться от нее как можно дальше.

Я незаметно окидываю его недовольным взглядом. Что он себе возомнил, что появился из утробы матери сразу взрослым и унылым, как сейчас?

Оставив ему чашку чая на столе, я уношу Авелу с собой в обсерваторию, чтобы забрать звездные карты этого месяца. Как правило, ее сюда не пускают, но я ни за какие коврижки не оставлю ее внизу с этим олухом.

– Ничего не трогай, малышка, – даю ей тщетное указание, опуская посреди обсерватории. Авела с пару секунд все разглядывает круглыми, завороженными глазами и тут же начинает наматывать круги и громко визжать от радости.

Свернутые карты лежат в тубусах на книжной полке у телескопа. Я беру их под мышку и с трудом выгоняю Авелу из комнаты.

Она вяло плетется по лестнице – ей уже давно пора спать.

– Вот они, – говорю я мужчине и отдаю ему карты на изучение.

Затем наливаю Авеле молока и сажусь с ней за стол. Она сворачивается клубком у меня на коленях.

Мужчина достает все карты из тубусов и бегло рассматривает их, прежде чем спрятать обратно. Он явно новенький – обычно король Элинион посылает одних и тех же слуг, чтобы забрать карты и отдать деньги папе, но этого мужчину я вижу впервые. И судя по тому, как он бегает взглядом по звездным картам, он понятия не имеет, как их читать.

– Похоже, все в порядке, – говорит он, просмотрев последнюю.

Ладно, не буду выводить его на чистую воду. Он даже к чаю не притронулся – тот давно остыл, стоя у его локтя. Только зря потратил на него травы.

Снаружи разверзлись тучи, за окном хлещет дождь. Авела уже почти уснула у меня на руках.

– Плата твоего отца, все как договаривались. – Мужчина достает синий бархатный мешочек из внутреннего кармана и кладет его на стол с тихим позвякиванием металла. – Пересчитай, если хочешь, только побыстрее. Я хочу вернуться в деревню до темноты.

До сумерек еще несколько часов, но я вижу, как его взгляд снова возвращается к окну, к тени леса, который скрыт за пределами поля зрения. Интересно, видел ли он его прежде?

– Не понимаю, как вы это терпите, – вполголоса произносит мужчина. – Как вы можете спать по ночам, живя так близко к ее лесу? Так близко к ней.

Гвиден. Мало кто произносит ее имя вслух, но все понимают, о ком речь: о ведьме, которая правит лесом. Она настолько могущественная, что может подчинить своей воле творения Божьи, точно как подчинила своих дочерей, древесных сирен. Они служат ей оружием, поют по ее команде, заманивают людей в лес и поглощают их.

– Мы не беспокоим ее. – Я с нарочитым безразличием пожимаю плечами. – Она не беспокоит нас. Но деньги я считать не буду. Я доверяю его величеству.

Авела потирает глаза, и я встаю, прижимая ее к плечу. Мужчина следует моему примеру и неуклюже сворачивает карты, после чего запихивает их в прорезиненную сумку. Та глубокая, но треть тубусов все равно торчит наружу. Он окидывает меня пристальным взглядом, будто не решается что-то сказать.

– Ты знаешь, зачем ему это? Его величеству. Почему он ежемесячно платит твоему отцу за эти карты?

Я пожимаю плечами. Да, он точно новенький. Раньше никто из слуг короля не осмеливался задавать подобные вопросы.

– Если мой отец и знает, то мне не рассказывал. Но, уверен, вы знаете, как важно…

– Хранить это в секрете. – Мужчина супится. – Я не дурак. Просто поинтересовался, не более.

Лично мне нравится воображать, что король Элинион в душе ученый, который скрывает свое увлечение, чтобы не казаться суеверным. Если народ Тариана узнает, что король ежемесячно сверяется со звездами – по каким бы то ни было причинам, – то перестанет ему доверять. Он герой, их чемпион против Гвиден и ее леса. Если жители подумают, что он ищет свое будущее в звездах, то начнут шептаться о магии; подумают, что он не так уж отличается от ведьмы и ее чудовищных дочерей. В конце концов, между магией и наукой очень тонкая грань.

Мужчина мешкает у двери, достает два комка воска из кармана, но не спешит затыкать ими уши. Его явно не привлекает мысль о том, чтобы выйти на улицу, даже если единственная альтернатива – остаться здесь со мной и Авелой.

– Просто, как по мне, это пустая трата денег, – говорит он. – Лучше бы он потратил их на железную дорогу.

Авела опускает голову мне на плечо и зевает. В дом сквозь трещины в камне уже просачивается песнь древесной сирены. Похоже, я надолго застрял с этим мужчиной – вряд ли он сможет сопротивляться их зову, даже с воском в ушах.

– А что не так с железной дорогой? Она уже год нас не подводила.

Он кривится.

– Так и было, пока лес не разросся вокруг рельсов.

– Что?! – Я изумленно пялюсь на него.

– Нынче поезд в Сайт едет прямиком через лес чуть западнее вашей деревни. Так было с зимы.

– С зимы?! – Глупо вот так переспрашивать, но мне все равно. Это просто кошмар! Железная дорога, наряду с телеграфными линиями, – одно из главных достижений короля Элиниона, которое позволяет быстро и безопасно путешествовать по Тариану, а также укрепило нашу связь с соседней страной и торговым партнером Сайтом. При постройке лес находился за много миль от дороги, и пути пролегали по длинным участкам травянистой равнины. А теперь… – Как это возможно?

– С каждым годом лесная ведьма становится сильнее. Удивительно, как это она еще не повалила вашу стену. – Он косится в окно. – Но все намного хуже, чем ты думаешь. Лес рушит железнодорожные пути. Металл искорежен, шпалы вырваны из земли и поставлены прямо, как деревья, которыми они однажды были, и увешаны гирляндами из цветов. Не важно, что это не ее деревья, – все пиломатериалы доставили из Сайта, его величество играет по правилам. Эти нападения случаются внезапно, и они задерживают новые поставки. Нам приходится чинить участки путей почти каждую неделю. Если мы не разберемся с этой проблемой, у нас будут неприятности с Сайтом.

Он прав. Тариан импортирует древесину и уголь из Сайта. Без них нам придется трудно. Помимо медленных и опасных морских путей, в Сайт больше никак не добраться, разве что кому-то хватит глупости идти через лес пешком – лошади отказываются подходить к деревьям.

Авела поворачивает голову на моем плече, ее крошечные кулачки сжимаются на рубашке. Дождь все усиливается, заглушая песнь древесной сирены.

– Значит, вы были в лесу, – говорю я, не упустив из внимания, что он сказал «нам».

Мужчина передергивается и кивает.

– Я полгода работал на железной дороге, и меня часто посылают охранять ремонтную бригаду.

Пульс на моей шее учащается.

– Так вы видели их? Дочерей… ведьмы?

Его руки сжимаются, тубусы звездных карт стукаются друг о друга в прорезиненной сумке.

– Один раз. Это произошло два месяца назад, когда нас впервые отправили чинить рельсы в новой части леса. Мы заткнули уши воском, чтобы не слышать их песнь. Вооружились ножами и пистолетами. Но в итоге этого оказалось недостаточно. Они пришли втроем, и их дьявольская песня была слышна даже сквозь воск. Они были быстрыми, как змеи, со светящимися глазами и костлявыми руками. Нас оплели живыми ветками и сдавливали до тех пор, пока те не вонзились в плоть.

В моем взгляде читается искренний ужас.

– Нас спас капитан – по крайней мере, большую часть людей, – при помощи тряпок, пропитанных керосином, и пакетика пороха. Это временно напугало дьяволиц, и нам удалось сбежать. Но капитан все равно погиб. Потерял слишком много крови.

Я смотрю на него с новообретенным уважением.

Мужчина мотает головой, будто хочет избавиться от этого воспоминания. Внезапно он замечает, что музыка в лесу стихла.

– Ну, хорошего дня.

Заткнув уши воском, он выходит на улицу и закрывает за собой дверь. Я не слишком-то грущу о его уходе. Положив Авелу в кроватку на первом этаже, я поднимаюсь на второй, минуя наши с папой спальни, и забираюсь по узкой лестнице в обсерваторию. Даже если гроза скоро пройдет, еще слишком рано для телескопа, стемнеет только через пару часов. Однако мне нравятся тишина и покой этой комнаты. Когда купол открыт, стеклянный потолок служит окном в небо; когда закрыт, слева от чугунной печи остается небольшое окошко, управляемое рукоятью. Я поворачиваю ее и с прищуром смотрю сквозь пелену дождя на самое сердце Гвиденского леса. Никто не смеет трогать деревья – они для нее священны. Легенды гласят, что она считает их своими детьми, и более того, даже сделала из них детей: восемь дочерей, древесных сирен, чья жуткая песня снова льется через окно.

Когда-то давно лес был значительно меньше, но с каждым годом он разрастается. И судя по словам слуги короля, быстрее, чем я предполагал. Возможно, к тому времени, когда Авела будет моей ровесницей, он поглотит весь мир, как поглотил нашу маму.

Я еще с пару секунд всматриваюсь в деревья и слушаю песню дочерей Гвиден. Музыка кромсает меня острыми когтями. Я невольно высовываю голову из обсерватории и протягиваю руки к деревьям. Но вовремя прихожу в чувства. Я резко возвращаюсь назад и закрываю окно.

Глава вторая. Оуэн

На дворе уже весна, но по вечерам еще чувствуется остаточный зимний мороз, так что, прежде чем взяться за приготовление ужина, я закидываю уголь в печку.

Из меня неплохой повар – пусть это и не то достоинство, которым принято хвастаться мальчикам. Мне нравится придерживаться ритма, когда я нарезаю овощи, нравится смешивать муку, масло и сахар, чтобы приготовить любимые пирожные Авелы. Я горжусь, что сумел прокормить нашу семью после того, как мама исчезла в лесу, хоть и пришлось бросить школу на год раньше.

Сегодня, пока в кастрюле на плите кипит каул[1], я добавляю вымоченную в чае сушеную смородину в тесто для бара брит[2]. Придав ему форму хлеба, оставляю подниматься на ночь, а утром отправлю прямиком в духовку. Авела просыпается после дневного сна и, прибежав на кухню, виснет у меня на ногах и заливается смехом, пока я расхаживаю с ней по помещению.

– Вэн, Вэн! – довольно кричит она.

Как раз когда я разливаю суп по трем пиалам, в дом заходит папа, и Авела бежит искать в его карманах шоколадные конфеты, которые он всегда ей приносит. Находит с полудюжины, но я забираю их с оговоркой, что она сможет полакомиться ими после ужина. Отец снимает ботинки, вешает кепку на колышек и потягивается. Его кожа пересохла и загорела от многих дней работы на солнце. Он водружает очки на нос – в поле их никогда не берет, боится разбить, – и, умывшись, садится за стол.

Мы ужинаем, а после Авела играет на полу подле отца, пока он читает газету и время от времени с любовью поглядывает на нее. Я выхожу на улицу, чтобы сгрести еще угля из ящика в ведро. Осталось маловато, скоро придется идти в деревню за новой порцией. Когда-то давно жители Тариана жгли в каминах дрова, как в Сайте и Гвайде, что по другую сторону гор. Некоторые люди по-прежнему так делают, если не могут позволить себе уголь – они собирают упавшие ветки и палки, которые сбил ветер. Только величайший дурак решится срубить целое дерево.

Однажды, в ранние годы своего правления, король Элинион пытался сжечь Гвиденский лес. Он выжег огромные участки деревьев, и в отместку ведьма уничтожила целую деревню. Теперь он борется с ней другими способами. Железной дорогой. Телеграфными проводами, которые проходят под землей, обеспечивая нас быстрой и доступной связью с Сайтом и Гвайдом. Но если верить слуге короля, ведьма тоже не бездействует.

Набрав угля, я возвращаюсь в дом.

Когда часы на каминной полке отбивают восемь вечера, я подхватываю на руки сопротивляющуюся Авелу, чтобы уложить ее спать. Она четыре раза чмокает отца, после чего я отношу ее в комнату, переодеваю в ночную сорочку и укрываю одеялом до подбородка.

– Сказку, Вэн! – просит она высоким, писклявым голоском. – Сказку!

Я рассказываю ей ту же историю, что и обычно: о мужчине, который наблюдает за звездами, и о его жене, которая отправляется в долгое путешествие и не может найти дорогу домой. Она превращается в звезду, чтобы он всегда видел ее и чтобы хоть таким образом всегда быть с ним рядом.

Авела мало что понимает, но ей нравится тембр моего голоса, знакомый ритм сказки. Я гашу лампу, целую сестру в лоб и закрываю дверь.

Отец уже ушел с первого этажа, его газета и очки больше не лежат на привычном месте на столике у плиты. Я не знаю, как долго он засиживается за книгами каждую ночь, прежде чем уснуть в спальне, которая наверняка опустела без моей матери. Зато знаю, что мой долг – исполнить его обязательства перед королем Элинионом, и так было каждую ночь с тех пор, как исчезла мама.

Я ставлю кастрюлю отмачиваться в раковину и поднимаюсь в обсерваторию.

Зажигаю лампу на поцарапанном деревянном столе у телескопа и рассеянно вращаю латунные кольца армиллярной сферы, которую отец привез из университета в молодости. Затем ставлю чайник на плиту, примыкающую к задней стенке, и завариваю чай с корицей; его мощный сладкий аромат наполняет всю комнату. Теперь нужно открыть купол, настроить телескоп, достать пустые звездные карты из ящика и развернуть их на столе.

Я сажусь на стул перед телескопом и смотрю в окуляр. К счастью, буря уже успокоилась, и перед моим взором предстает чистое темнеющее небо. Первой над горизонтом поднимается яркая планета Кариад. Я черкаю ручкой с пером на сегодняшней карте, отмечая ее положение. Затем жду появления других планет, алой Рифел и бледной Негесид, и, конечно же, первых звезд.

В небе их миллионы, и ученые предполагают, что есть еще миллионы, которых мы не видим даже при помощи телескопов. Чем я занимаюсь каждую ночь – и чем занимался отец до смерти матери, – так это отмечаю положение всех звезд, которые возможно увидеть: созвездия и то, что между и вокруг них. Планеты. Фазы луны. У меня есть пустые карты для каждого положения телескопа, с изогнутыми линиями, обозначающими путь эклиптики. Одна карта полностью посвящена Арке Ветра – россыпи звезд, напоминающих горсть снега, раскиданного по небу.

Звезды предсказуемы, и именно это мне нравится в них больше всего. Я уже целый год самостоятельно наношу их на карты, наблюдаю за их неизменным движением по небесной сфере. Я действительно не знаю, почему король нанял моего отца, почему требует хранить это в строжайшей тайне. В детстве я постоянно изучал карты в поиске закономерностей и прогнозов. Некоторые говорят, что созвездия, движение планет и их близость друг к другу предсказывают будущее, вырисовывают события нашей жизни. Но я видел в них только порядок. Чудо. Не считая Авелы и родителей, больше всего в мире я люблю звезды.

Я медленно и методично заполняю звездные карты; закончив одну, направляю телескоп на новую часть неба.

Успеваю заполнить только три, когда дверь в обсерваторию со скрипом отворяется. Оглянувшись, я натыкаюсь взглядом на отца с очками на кончике носа. Его присутствие меня удивляет. Он выглядит утомленным, как и всегда после смерти мамы. Но в его глазах горит решимость, которой я не видел так давно, что и забыл, как она выглядит.

– Можно присоединиться к тебе? – неуверенно спрашивает он, будто боится, что я его отвергну.

Я улыбаюсь.

– Конечно, отец. Я всего лишь подменяю тебя.

– Я тебя не прогоняю, – уточняет он.

В моей груди ослабевает тяжесть, которой я раньше не замечал. Я встаю из-за стола и приношу второй стул. Отец наливает себе чаю, и мы садимся вместе, по очереди глядя в телескоп и отмечая звезды на картах.

Давно я не был так доволен. Я скучал по отцу – он вроде и был с нами, и в то же время отсутствовал, будто покинул семью вместе с мамой, хоть и не так, как она. Раньше отец учил меня читать звездные карты, и мы частенько засиживались допоздна, попивая чай с корицей.

С ним работа идет быстрее. Заполнив все карты и спрятав их в тубусы, которые отдадим слуге короля в конце месяца, мы с папой все равно остаемся в обсерватории. Что-то мне подсказывает, что он скучал по этому не меньше меня, а то и больше.

– Оуэн, – говорит он, когда пламя в лампе угасает и чая почти не осталось, – ты можешь меня простить?

– Мне нечего прощать, отец.

Он хмурится и берет меня за плечо.

– Если бы не ты, мы были бы обречены. Деньги короля. Дом. Маленькая Авела. Если бы ты не взял всю ответственность на себя, я не знаю, что бы с нами стало. Я не должен был оставлять тебя справляться со всем в одиночку.

У меня сдавливает горло; тема подошла слишком близко к потере матери, а я не уверен, что кому-то из нас хватит храбрости обсуждать это сейчас.

– Со мной все в порядке. Правда. Бог дал мне достаточно сил.

Отец улыбается и отставляет чашку, чтобы положить руки мне на плечи.

– Мне повезло, что у меня такой сын. Но я слишком долго пренебрегал тобой и Авелой тоже. Пришло время подумать о твоем обучении, отдать тебя в подмастерья кому-нибудь в деревне. Ты уже взрослый.

Я ошарашенно смотрю на него.

– Не надо меня ничему обучать… я стану астрономом, как ты. Кроме того, я нужен тебе, чтобы приглядывать за домом и Авелой. Помогать со звездными картами.

Отец качает головой.

– Позволь мне позаботиться об Авеле. Я хочу, чтобы вы уехали отсюда, прежде чем лес… – У него перехватывает дыхание, и он делает глубокий вдох. – Прежде чем лес заберет ваши души. Мне давно уже стоило это сделать. Я не могу потерять вас. И не потеряю.

Я хочу отметить, что последний год мы жили в полной безопасности, но затем думаю о музыке, которая зачастую доносится из леса, об Авеле, протягивавшей крошечную ручку к ветке над стеной, о том, как сам высунулся из окна обсерватории.

– Если хочешь, можешь пойти осенью в Сайтский университет, – продолжает отец. – Я отложил на него деньги.

Он морщит лоб, и я знаю, что он думает о матери, – они познакомились в университете. Она была виолончелисткой, а он – астрономом, и они частенько шутили, что им придется выживать на одной любви, так как с такими профессиями себя не прокормишь.

В горле возникает комок.

– Отец, я не покину тебя.

Он встает и легонько хлопает меня по плечу.

– Ты еще молод. У тебя полно времени, чтобы поразмыслить о будущем за пределами этого дома и неба. Просто пообещай, что обдумаешь мои слова, – не обязательно принимать решение сразу.

Я тоже встаю, гашу лампу и выхожу за ним из обсерватории.

– Я подумаю об этом, – вру я. Может, мне всего семнадцать, но всю свою жизнь я мечтал только о небе.

Глава третья. Оуэн

Едва устроившись в кровати, я вдруг вспоминаю, что не рассказал отцу о своем поручении – его неожиданные планы на мое будущее вытеснили все другое из головы. Проснувшись пораньше, успеваю поймать его перед уходом на ферму Бреннанов. Я пытаюсь не замечать его красных глаз и горя, которое окутывает его как нечто вполне осязаемое. После обсерватории я поспал не больше пары часов; отец же выглядит так, будто вовсе не спал.

– Сегодня я еду в Сайтский университет.

Его лицо морщится от удивления.

– Что, уже пора?

Я киваю. Каждый год отец отправляет звездные карты – в сокращенном виде – в университетскую библиотеку. Так же поступают астрономы со всего континента, а ученые собирают наши знания для будущих поколений. В прошлом году я сам отвез их на поезде, а до этого мама три года ездила с торговцами, путешествовавшими по старой дороге через равнины.

– Я сяду на поезд, который отходит в девять из деревни. – Я думаю о том, что рассказал вчера слуга короля. Интересно, знает ли отец, что лес разросся до железных путей? – Это совершенно безопасно, – вру я. – Я переночую в Сайте и вернусь домой завтра вечером. Мы с Эфой договорились, что Авела пока побудет у нее. Как только малышка проснется, я отведу ее к ней.

Отец почесывает щетину на подбородке.

– Возможно, нам лучше не подавать карты в этом году.

– Отец, я уеду всего на день.

Он хмурится.

– Я слышал, что лес…

– В поезде совершенно безопасно, – спешно повторяю я. – Он быстро довезет меня до Сайта. Обещаю, со мной все будет хорошо… я отправлю тебе телеграмму по приезде, чтобы ты не беспокоился.

– Ладно, – вздыхает он. – Но я все равно буду беспокоиться. Не открывай окно в поезде. И возьми мой нож.

Отец кивает на декоративную шкатулку на полке над плитой в гостиной, в которой, сколько я себя помню, хранился его охотничий нож. Вряд ли он когда-либо применялся в деле.

Папа стремительно выходит за дверь, а я ставлю бара брит в духовку и завариваю чай, смиренно пряча охотничий нож в рюкзак. Звездные карты для библиотеки готовы – свернуты и спрятаны в водонепроницаемый тубус с кожаным ремешком, чтобы было легче нести.

Только я собрался будить Авелу, как она неуклюже заходит на кухню. Съедает толстый ломоть бара брит, кашу и запивает все это молоком, будто ее неделю не кормили. Я беру ее на руки, закидываю рюкзак и тубус на плечо, и мы выдвигаемся в деревню Блодин.

Было бы гораздо легче, будь у нас лошадь или хотя бы осел – мы не прошли и половины пути, а мне уже ужасно тяжело нести Авелу. Но животным не нравится близость к Гвиденскому лесу. Когда Авела была совсем младенцем, у нас временно жила коза – так она перестала давать молоко, перепрыгнула через забор, и больше ее никто не видел. Даже курицы у нас не выжили: через неделю или две они перестали откладывать яйца, выщипали себе все перья и умерли одна за другой. После этого мы отказались от домашнего скота и теперь покупаем молоко, яйца и мясо у Бреннана.

Радует хотя бы то, что у нас есть огород, так что фруктов и овощей всегда в избытке. Порой я могу поклясться, что наши растения растут быстрее, чем должны, будто питаются той же живительной магией из почвы, что и деревья Гвиден.

Чего я хочу на самом деле, так это велосипед. По правде, я редко путешествую на большие расстояния, чтобы в нем была необходимость, да и с Авелой ездить бы не получилось, но я все равно его хочу. Согласно папиным газетам, в городе Брейндаль на эти новомодные изобретения сейчас большой спрос, да и наша деревушка не отстает – некоторые уже его купили.

Нести Авелу быстрее, чем если она пойдет сама, но к тому времени, когда в поле зрения появляется ферма Бреннанов, мышцы моих рук кричат от боли. Я передаю сестру Эфе, жене Бреннана, и, помахав отцу, который усердно работает в поле и скорее всего даже меня не видит, отправляюсь в деревню в одиночку.

Чем дальше я от леса, тем свежее воздух и жарче солнце. Под ногами кружится пыль, и к тому моменту, когда я добредаю до деревенского вокзала, с меня уже ручьем льется пот. Вообще-то «вокзал» – это громко сказано, скорее маленькая деревянная платформа, зажатая между телеграфной станцией и постоялым двором, где можно купить билет.

Я вхожу в приземистое каменное здание. Внутри мрачно и прохладно – наконец-то можно отдохнуть от палящего солнца. Жду, пока глаза привыкнут к темноте, и подхожу к кассе. За ней стоит темноглазая девушка и протирает очки тряпочкой, ее длинные волосы стянуты яркой лентой на уровне шеи. На ней кремовая блузка с рукавами-фонариками и узкими манжетами на запястьях, а также юбка с высокой талией, застегнутая сверху донизу на пуговицы. Увидев ее, я заливаюсь краской. В Блодине не так много юных девушек, но Майрвэн Гриффит – самая красивая из них. И самая умная. Она поэтесса, некоторые ее стихи даже публиковали в брейндальской газете. Когда-нибудь я наберусь смелости, и мы нормально побеседуем. Об астрономии, музыке или книгах. Может, сделаю ей предложение – я пока не продумывал все в деталях.

– Доброе утро, Оуэн. Чем я могу тебе помочь? – Она улыбается мне, и на секунду я теряю дар речи.

– Э-э… билет, – вспоминаю я. – На поезд в Сайт, который отходит в девять.

– Ты едва успел, – говорит Майрвэн, глядя на маленькие часы на стене сзади. Затем достает билет из кассы и вписывает мое имя.

Я отдаю ей деньги за проезд. Замираю на пару секунд, просто стою как болван и пытаюсь придумать, что бы сказать такое умное.

Она снова мне улыбается, в ее светлых глазах пляшет смешинка.

– Лучше поторопись, Оуэн Меррик, или опоздаешь на поезд.

Я мямлю что-то бессмысленное и выхожу на платформу, мысленно ругая себя за трусость.

Но времени на нормальный разговор все равно не было, ведь она права – через пару секунд поезд с грохотом прибывает, и я поднимаюсь на него, вручая билет темнокожему проводнику в сине-серой кепке. Занимаю место у окна.

Мой вагон в конце поезда, перед служебным, и в нем почти пусто, единственный другой пассажир – бледный старик во фраке, читающий газету. В заголовке что-то говорится о том, что король Элинион набирает солдат в свою армию. На свободном сиденье рядом с ним лежит котелок, и тут я вспоминаю, что в спешке забыл надеть свой. Я редко его ношу – он до сих пор валяется где-то в шкафу. По крайней мере, я откопал свой единственный костюм, хотя он мне уже маловат – нужно попросить папу купить новый. В основном я ношу папины старые штаны и рубашки – в школу я уже год не ходил, а Авеле плевать, как я одет.

Я устраиваюсь поудобнее и достаю книгу из рюкзака. Поезд трогается с места, за окном проносятся размытые деревни и фермы. Скоро мы заезжаем в лес, и зеленая листва поглощает нас целиком. Я пытаюсь отделаться от дурного предчувствия и погрузиться в книгу.

Старик напротив меня на секунду откладывает газету, чтобы закрыть окно.

Интересно, сколько пассажиров едет в передних вагонах? Заткнул ли машинист уши воском? Я утешаю себя мыслью, что, быть может, поезд издает достаточно шума, чтобы заглушить песню дочерей Гвиден.

Однако не могу отделаться от чувства, что мы мчимся прямиком в ловушку.

Проходит не один час. Я обедаю ломтем бара брит с толстым куском ветчины и горячим чаем из термоса. Поезд грохочет, движение колес по рельсам убаюкивает меня.

Как вдруг я просыпаюсь от жуткого скрежета металла. Вагон накреняется вбок, и меня швыряет в кресло через проход. Я падаю в паре сантиметров от старика, который обмяк и привалился к закрытому окну. Его шея свернута под странным углом, на виске – алый мазок крови. Я ошарашенно пялюсь на него, мысли путаются и замедляются от шока. Это просто кошмар, и через секунду я непременно проснусь.

Но нет.

Вагон сотрясается при приземлении на бок, и я сползаю на старика. Его тело жесткое и холодное. Из горла рвется крик, я отчаянно, лихорадочно выползаю в проход. Меня всего трясет от ужаса, от зарождающегося понимания, которое гложет мой разум.

Теперь окна находятся над головой. Ветки прижимаются к стеклу, царапают и царапают его, и я знаю, знаю даже до того, как музыка внезапно проскальзывает через стекло и металл, чтобы впиться в меня когтями.

Древесная сирена столкнула поезд с рельсов и всех нас убьет.

Музыка взывает, командует мной. Ее шипы впиваются глубоко в кожу и тащат к себе. Что-то внутри меня сопротивляется, кричит, борется.

Но тело повинуется зову сирены.

Я ползу по сиденьям к двери, что ведет в соседний вагон. Она перевернута, помята и заклинена из-за аварии. Песня древесной сирены гремит в моей голове и тянет к себе, как зверя на цепи. Я не хочу выходить из поезда. Хочу спрятаться от нее. Свернуться в темном углу и молиться, что она пройдет мимо. Но музыка не позволяет этого сделать. Я снова и снова бьюсь плечом о дверь, чтобы выбить ее. Смутно чувствую боль в руке и рану в боку от удара о кресло. Музыка извивается внутри меня, разрывает пополам. Я не хочу идти к ней. И в то же время – хочу.

Во мне борются страх и желание. Смутный ужас, еще более смутная боль. Я должен пройти через дверь. Я должен, должен.

Та наконец поддается. Я проталкиваюсь через нее и шиплю от боли, когда в ногу вонзается острый кусок металла. Музыка манит, манит меня. Я рывком выхожу из поезда и падаю в лес.

Глава четвертая. Оуэн

Грязь крошится под моими ладонями. На землю капает кровь из пореза на ноге.

Я жадно глотаю воздух, тело почему-то наливается свинцом. Впереди слышатся крики – резкий контрапункт с музыкой, что просачивается в мою душу. Поезд сорвали с рельсов, вагоны разбросаны по земле как игрушечные. Они тянутся в лес и исчезают из поля зрения. Из вагонов впереди выползают другие пассажиры – некоторые со сломанными руками и ногами, многие с ранами от аварии. Все они идут, едва передвигая изуродованными конечностями по рельсам. Все они ждут, как и я.

Музыка подчиняет меня, прижимает к земле между вагонами, как жука. Я не могу пошевелиться. Ее песня приказывает мне не двигаться, ждать. Разум кричит: «Беги!» Но тело не слушается. Я не могу сдвинуться с места, не могу думать. Едва могу дышать. Она скоро придет. Поглотит меня. И я не стану сопротивляться.

Страх разверзается внутри меня зияющей бездной.

Я больше никогда не увижу отца или Авелу.

Из передней части поезда снова и снова доносится один и тот же звук: хлопки и треск чего-то ломающегося. Я понимаю, что это чьи-то тела, чьи-то кости.

Над головой ветер ерошит деревья. Ветки стонут, листья шелестят. И на фоне всего этого ее песня становится громче и громче. Она проглотит весь мир. Проглотит меня.

Я даже не могу закрыть уши, чтобы не слышать ее всепоглощающий призыв.

Просто лежу и жду ее прибытия. И дрожу, дрожу.

Отец. Авела. Перед глазами все размывается от слез.

Сквозь деревья мелькает зелено-серебряным пятном сирена. Крики усиливаются, подкатывают ко мне морской волной. Но они не перебивают ее песню. Даже не заглушают.

Она уже близко, в пяти вагонах от меня. Ее тело имеет очертания, отдаленно напоминающие женскую фигуру, но она очень, очень высокая и неестественно худая. Вместо кожи у нее серебристо-белая кора, и она одета в зеленые и золотые листья – круглые, как монеты. Из ее ладоней выстреливают ветки, обхватывают вагон и ломают его с такой легкостью, будто это яичная скорлупа. Она вытаскивает пассажира за шею и одним резким движением ломает ее, после чего швыряет несчастного на землю.

У меня вырывается крик. Я пытаюсь бороться с музыкой. Твержу себе: «Вставай, беги!», но тело не слушается.

Так что я просто лежу. Лежу и наблюдаю, как она всех убивает.

Трупы. Их так много. Она раскидывает их по траве, бросает на искореженные останки поезда. Они изломанные и окровавленные: у одних скрючены конечности, у других в безжизненных глазах застыл последний крик. Из земли вырываются лозы и затягивают трупы вниз.

Сирена в двух вагонах от меня. В одном. После каждого убийства она на секунду присаживается у человека, и что-то на ее шее сияет серебром. Ее песня ни на секунду не прерывается.

Я чувствую ее музыку в каждой частичке себя: она пульсирует в моих венах, отягощает кости. Это последнее, что я услышу в своей жизни.

Сквозь деревья просачивается жутковатый красный свет, и на задворках моего сознания всплывает мысль, что за лесом садится солнце.

Но звезд мне уже не увидеть. И не попрощаться с отцом и Авелой.

Я содрогаюсь от рыданий.

В вагоне передо мной нет пассажиров, а если и были, то погибли при аварии. Можно сказать, им повезло. Я вспоминаю старика с газетой, умершего от удара. Ему не придется умирать так, как мне: в тисках кошмара, от руки монстра. Сирена подходит ближе, ее движения дерганые и странные, как у дерева, гнущегося на ветру. Она вонзит в меня свои когти. Сломает пополам и швырнет на землю, которая поглотит мое тело, как всех остальных.

Но сирена останавливается в трех шагах от меня и закрывает рот. Ее песня обрывается. Она смотрит на меня. Древесная сирена смотрит на меня.

Вблизи она еще более чудовищна. В серебряных волосах спутаны желтые листья. На макушке корона из фиалок. На руках – кровь.

Я весь трепещу, смутно осознавая, что ко мне возвращается свобода действий. Тело покалывает от острой, как игла, боли, кровь вновь приливает к затекшим конечностям. В голове царит полный хаос от страха. Я по-прежнему не могу пошевелиться – ее взгляд приковывает меня не хуже, чем песня. На ее шее, на кусочке лозы, висит кулон. Он источает слабое серебряное сияние, которое отражается в ее глазах.

Сирена открывает рот, и я ежусь. Шанс упущен. Нужно было удирать в ту же секунду, как она перестала петь.

– Беги, – рычит сирена.

Глава пятая. Монстр

Сфера на моей шее отяжелела от душ. Они тяготят меня.

Во тьме лежит мальчик.

Он смотрит, но не прячется.

В нем есть что-то странное.

Его душа отличается от других.

В ней видна знакомая искра.

Я не хочу убивать его, чувствовать его теплую и влажную кровь на руках.

Не хочу его душу.

Она мне не нужна.

Сфера наполнена.

Она ни о чем не узнает.

Он

скрывается

в

ночи.

Я его отпускаю.

Глава шестая. Оуэн

Я бегу в кромешной темноте, ноги шлепают о шпалы, дыхание выходит лихорадочными рывками. Ребра пронзает боль. Я спотыкаюсь о шпалу, но быстро поднимаюсь и бегу дальше. Нельзя останавливаться. Или я труп.

Боже мой…

Трупы. Так много трупов. Их образы заполняют мой разум. Как бы я ни бежал, от них не скрыться.

Боже мой…

Из горла вырывается всхлип. Деревья перешептываются и скребутся над головой, разгоряченное лицо обдувает жуткий ветер. Я бегу, бегу и бегу, следуя по железнодорожным путям, – это моя единственная надежда выбраться отсюда. Но как далеко поезд заехал в лес? Сколько часов я проспал? Может, мы почти доехали до Сайта. Может, я вообще бегу не в ту сторону.

Но… о, Господи, нет. В другую сторону пошла она. Древесная сирена.

Монстр.

Шлеп, шлеп, шлеп – шлепают мои ноги по шпалам. Пульс так участился, что я не успеваю считать удары. Я жадно втягиваю воздух, будто тону – может, так оно и есть. Тону в листьях, ветках и в ее ужасных глазах.

Теперь я знаю цвет глаз демона. Желтый.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Я бегу и бегу. Уже не чувствую ног. Мой разум словно отделился от тела, и кажется, будто я парю где-то высоко наверху, наблюдаю за своими тщетными попытками вырваться на свободу.

Она перестала петь. Это единственная причина, почему ко мне вернулась воля. Я не питаю никаких иллюзий насчет того, что она действительно меня отпустила. С чего бы? Она – кошка, а я – мышка, и в любую секунду она сомкнет на мне свои когти, погоняет между лапами и бросит мое сломанное тело в лесу, как всех остальных.

Боже мой… Тело молит меня остановиться. Разум требует бежать дальше.

Она была зеленой и золотой. Серебряной и фиолетовой. И с алыми от крови руками.

Деревья наблюдают за моим вялым продвижением по дороге. Я бегу, пока не подкашиваются ноги, а затем ползу по железнодорожным путям, не обращая внимания на дырки в штанах и на исцарапанные до крови ноги. Я не принимал сознательного решения остановиться, просто в какой-то момент понимаю, что свернулся между рельсами и дрожу.

Боже мой… Я умру здесь. Я больше никогда не увижу отца или Авелу. Никогда не поговорю с Майрвэн Гриффит.

Серебряная и желтая, фиолетовая и зеленая. С кровью на руках.

Голова пульсирует, тело ноет от боли. Серебряная и желтая, фиолетовая и зеленая. Алая, алая, алая.

Внезапно я вижу не пассажиров поезда… а свою мать. Ее тело окровавлено и сломано, глаза смотрят в никуда, из-под лоз мерцает золотом выбившаяся прядь, но затем ее затягивают под землю. Никто не заслуживает такой смерти, и тем более – моя мама. Только не она.

Я оплакиваю ее, впервые осознав, что она действительно исчезла. Отец понял это с самого начала. И это сломило его, телом и душой.

Меня охватывает усталость. Где-то в подлеске шуршат звери. Ветер треплет листья наверху.

Я хочу спать. Не хочу видеть серебряное и желтое, фиолетовое и зеленое. Не хочу видеть алое. Сознание постепенно покидает меня. Я позволяю ужасу от Гвиденского леса убаюкать меня.

Просыпаюсь от тусклого оранжевого света и чьих-то рук, взявших меня под мышки. Подняв взгляд, вижу папино изможденное лицо с мрачно поджатыми губами.

– Ты один?

Я сбит с толку и не понимаю вопроса. Все тело болит, и на секунду я забываю, почему лежу на железнодорожных путях посреди леса. Я не понимаю, что тут делает мой отец.

– Оуэн, – ласково обращается он. – Кто-нибудь еще выжил?

Воспоминания накатывают на меня волной, и я покачиваюсь под их весом. Отец придерживает меня за локоть.

– Она убила их, – еле выдавливаю я. – Она всех убила.

Он кивает, ничуть не удивившись.

– Держись рядом. Нужно как можно скорее уходить отсюда.

Отец затыкает мне уши воском и обвязывает наши головы шарфами.

Мир внезапно приглушается.

Папа поднимает факел с земли – источник оранжевого света – и машет им перед собой, как мечом. Затем берет меня за руку, и я плетусь за ним вдоль путей. Кажется, будто это какой-то сон. Может, так оно и есть.

Мы идем в быстром темпе. Деревьям не нравится папин факел, они шипят и отступают. Остается только молиться, что они не позовут свою госпожу. Огонь вызовет у нее лишь смех, когда она вопьется в нас когтями и сломает, как сухие палки.

Небо уже светлеет. Я думал, что не доживу до утра, но вон впереди рваные края рассвета. От его вида у меня перехватывает дух.

А затем мы выходим из леса и сворачиваем на юг к дому. Шарфы не снимаем и воск из ушей не достаем, пока в поле зрения не появляется башня обсерватории, сияющая в утреннем солнце.

Мы останавливаемся у садовых ворот, и, повернувшись, отец берет меня за плечи.

Я двигаю челюстями, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить благодарность, печаль и облегчение. Но их не существует.

– Как?.. – начинаю я.

– Прошлым вечером я зашел на телеграфную станцию по пути от Бреннана. От тебя не было телеграммы, так что я запросил информацию по твоему поезду. Он так и не доехал.

Меня всего трясет, я не могу остановиться. Только папино присутствие придает мне хоть каких-то сил.

– Почему ты пошел меня искать? Откуда ты знал, что я не…

– Я уже потерял жену и не собирался терять сына, – его голос срывается от переизбытка эмоций. – Я бы сжег лес дотла, лишь бы найти тебя. Я бы пронзил ножом сердце ведьмы. Я бы уничтожил весь мир, чтобы не потерять тебя.

Я ему верю.

Он притягивает меня в объятия и крепко прижимает к груди, пока я дрожу.

Теперь я в безопасности. Не нужно бояться.

Но мне все равно страшно.

Ужасно, ужасно страшно.

Отец уходит на ферму Бреннанов за Авелой, а я заползаю в кровать и пытаюсь уснуть. Но все, что я вижу, – это желтые глаза и алую кровь, стекающую с ее рук.

Глава седьмая. Оуэн

Мы потеряли маму, когда Авеле исполнился год.

На полу под кухонным столом были рассыпаны крошки от торта. После обеда мама уложила Авелу в кроватку и вынесла виолончель в сад – ей нравилось играть для птиц и записывать там музыку на восковые цилиндры для фонографа. Она сочиняла собственные песни, но всегда говорила, что им научило ее сердце или их нашептал на ушко ветер. Иногда я гадал, не играла ли она песни дочерей лесной ведьмы, но никогда не спрашивал.

А, наверное, стоило.

Мне нравилась мамина музыка. Я тоже немного играл – когда она взялась за мое обучение, я был таким маленьким, что казался карликом на фоне виолончели, а смычок едва умещался в ладони. Я любил играть, но понимал, что никогда не буду так хорош, как она. Вся ее душа была наполнена музыкой; мою же наполняли звезды.

В тот день я читал в комнате научный журнал отца о строящемся в Сайте телескопе, которому хватит мощности, чтобы заглянуть в космос глубже, чем когда-либо прежде. Из сада доносилась мамина музыка.

Внезапно та оборвалась на середине. Удивившись, я выглянул в окно и успел увидеть, как мама уронила виолончель на капусту и решительно пошла в сторону Гвиденского леса.

– МАМА! – крикнул я, кидая журнал на кровать, и помчался вниз.

Услышав мой крик, отец тоже выбежал на лестницу, и мы выскочили на улицу как раз в тот момент, когда подол маминого платья скрылся среди деревьев.

– Эйра! – закричал папа и устремился за ней.

– Отец! Отец, стой!

– Останься с Авелой! Береги ее.

А затем лес поглотил и его.

Я расхаживал из стороны в сторону перед домом, испытывая скорее шок, чем страх. Во мне не было сомнений, что отец вернет маму домой. Тогда я не боялся Гвиден – по крайней мере, не больше, чем любой ребенок боится монстра из сказки.

Но когда Авела проснулась, а родителей все не было, я испугался.

Когда солнце село, небо заволокли тучи, Авела заплакала от голода, а они все равно не вернулись, страх сомкнул на мне львиные челюсти. Я накормил сестру остатками праздничного торта и кашей с комочками, так как больше ничего не умел готовить. Когда пошел дождь, выбежал на улицу, чтобы занести мамину виолончель. А когда снаружи резко похолодало с приближением весенней ночи, закинул уголь в печку.

Я уложил Авелу в кроватку, вспоминая все песни, которые ей обычно пела мама. Смел крошки от торта с пола. И свалился перед камином, гадая, не стал ли я сиротой.

Должно быть, я задремал, а когда посреди ночи грохнула входная дверь, я резко проснулся и увидел отца, заходящего в дом на заплетающихся ногах.

Он выглядел так, будто прошел через ад. Его одежда была порванной, шея и лицо расцарапаны, руки покрывала запекшаяся кровь. В темных волосах спутались листья.

– Отец? – прошептал я.

Он рухнул на пол и расплакался, содрогаясь всем телом.

– Ее больше нет, – сдавленно повторял он снова и снова. – Ее больше нет.

На следующий день отец взялся строить стену, работал в поте лица от зари до зари, почти не ел и не спал. Трудился до тех пор, пока не разодрал руки и его кожа не посерела от строительного раствора. Он не останавливался, пока не закончил ограду: длиной в полтора километра и высотой в полтора метра. Она должна была защитить нас от Гвиден, но я понимал, что она представляла собой на самом деле: мемориал для мамы. Доказательство папиного позора и вины. Ведь построй он ее раньше, как планировал, то, возможно, и не потерял бы маму.

Я ни разу не спрашивал, что он увидел в Гвиденском лесу, как сбежал, нашел ли маму, видел ли Гвиден или ее дочерей.

Мне всегда хотелось верить, что мама жива, что каким-то образом ей удалось спастись.

Больше я не питаю таких иллюзий.

Отец спас меня.

Но ее спасти не смог.

* * *

Остаток дня и весь следующий отец проводит со мной и Авелой. Хорошо, что он дома. Я не знаю, как уделить Авеле должное внимание, когда моя голова раскалывается от попыток забыть желтые глаза и серебристо-белую кожу. Забыть крики пассажиров, треск их костей, песнь древесной сирены, которая прижала меня к земле и сделала беспомощным.

Днем, во всяком случае, мне нужно прополоть сад, приготовить еду и воспрепятствовать шалостям Авелы (тщетная задача). По ночам мы с отцом заполняем звездные карты и попиваем чай с корицей. Но после, когда я заползаю в кровать и пытаюсь уснуть, ничто не мешает тому дню в лесу проигрываться в моей голове снова и снова – бесконечный парад крови и листьев, увенчанных короной из фиалок.

Невозможно определить тот момент, когда мои мысли сменяются кошмарами, ведь что во сне, что наяву я вижу одно: желтые глаза, серебряную кожу и алую кровь, капающую на землю.

Но во сне древесная сирена не дает мне уйти. Во сне она не прекращает петь, даже когда вырывает сердце из моей груди, даже когда ломает мне все кости и бросает задыхаться под кружащимся небом, даже когда жизнь покидает меня наряду с кровью. Даже в смерти я слышу ее песнь.

Она убивает меня снова и снова, ее зубы впиваются в глотку, ветки пронзают грудь. Я тону в грязи, листьях и крови.

А затем просыпаюсь с криками на устах. Сердце бешено колотится, тело скользкое от пота.

После этого сон меня покидает. Я надеваю халат и поднимаюсь в обсерваторию. Открываю купол и настраиваю телескоп. Планеты, звезды и старые истории о созвездиях дают мне необходимое утешение.

Астрономы предполагают, что созвездия не всегда выглядели так, как мы видим их сейчас – мало-помалу они сместились со временем. Возможно, через пару тысяч лет я бы даже не узнал Туисог Милейниг – Злобного Принца – или Морвин, Деву. Вполне вероятно, что будущие астрономы переименуют эти созвездия, придумают им новые мифы. Но я не могу представить Злобного Принца кем-либо другим, кроме как вором, который предал Морвин и украл ее корону. Чтобы скрыться от нее, он сбежал на небеса и превратился в созвездие. Но ее не проведешь; она последовала за Принцем и теперь ежегодно гонится за ним по эклиптике, протягивает руку к короне, но никак не может поймать.

Разумеется, это полная чушь. Но мама обожала эту сказку.

Мысли о ней приносят боль. Я перевожу телескоп на другую часть неба и засыпаю на стуле, забыв о существовании всего, кроме звезд.

* * *

Отец возвращается к работе на ферме Бреннанов, а я продолжаю ежедневно ухаживать за домом и Авелой, собирая кусочки себя, которые откололись в Гвиденском лесу.

Это тяжело, даже очень. Как бы я ни старался, я не могу влиться в ритм привычной жизни. Меня не отпускает тревожное чувство, взгляд постоянно возвращается к деревьям над отцовской стеной. С каждым днем они опускаются все ниже, царапая камень листьями. Такое ощущение, будто лес наблюдает за мной. Ждет.

Я не доверяю ему. И не доверяю себе рядом с ним.

Поэтому я стараюсь не выпускать Авелу из дома, насколько это возможно.

В отместку она научилась самостоятельно открывать дверь, и тогда уж приходится с ней гулять, чтобы хотя бы знать, где она.

Папиной стене я тоже не доверяю.

Весна сменяется летом. Авела помогает мне собрать первую клубнику с огорода. Большая часть ее ягод так и не попадает в корзинку, и скоро она вся измазывается в липком красном соке. Я умываю ее водой из насоса, а она смеется, извивается и кричит.

– Пойдем внутрь, малышка, пора обедать.

– Хочу гуля-я-я-ять! – протягивает сестра.

Я не могу ей отказать и устраиваю пикник; мы трапезничаем на подстилке под прямыми лучами теплого солнца. Из леса дует прохладный ветерок, принося запах земли, растений и этой едкой вони чего-то мертвого. Я выкидываю из головы воспоминание о желтых глазах и крови, капающей с серебристой кожи.

Усталость давит на меня тяжким грузом. Прошлой ночью кошмары снова вынудили меня пойти в обсерваторию – как и каждую ночь с тех пор, как отец спас меня, – а Авела проснулась раньше обычного. Она съедает половину картофельной запеканки с бараниной, слизывает подливу с пальцев и требует молока. Я ложусь на подстилку, а сестра, попивая молоко, прислоняется к моей груди и опускает голову мне на плечо.

Деревья перешептываются, в огороде мирно жужжат пчелы. Подстилка такая мягкая… Мои веки плавно смыкаются.

Впервые за пару недель я впадаю в глубокий сон без сновидений. Какой-то частью сознания я уверен, что Авела тоже спит у меня под рукой.

Но когда я с дрожью просыпаюсь, уже далеко за полдень и я один, пустая бутылочка Авелы валяется рядом.

С секунду я не понимаю, почему меня внезапно охватил парализующий страх. А затем поднимаю взгляд и вижу дыру в папином ограждении.

Нет. Нет. Это все не по-настоящему. Мне снится сон.

Я рывком поднимаюсь и бегу к стене. Земля бугрится от корней дерева, которые каким-то чудом выросли за то короткое время, что я спал, и сместили камни. Дыра достаточно большая, чтобы через нее пролез ребенок. В платье того же голубого цвета, что клочок ткани, зацепившийся за острый край камня. Деревья устрашающе шелестят, хотя ветра нет.

Я не могу дышать. Это сон.

Но когда я провожу пальцем по обломку камня, то резко втягиваю воздух от укола боли и выступившей капельки крови.

Мое внимание привлекает что-то за стеной, что смотрится не к месту на фоне подлеска.

Это ботиночек Авелы: потертая коричневая кожа, расстегнутый ремешок.

Я перелезаю через стену, прыгаю с другой стороны и поднимаю его.

Я будто застрял в одном из своих кошмаров. Это не может быть правдой. Это сон.

Но нет, о Господи, это не так.

Меня бесконтрольно трясет. Пожалуйста, умоляю, пусть это будет сном. Я не могу вернуться туда. Не могу.

Деревья шепчутся вокруг меня, земля бугрится от новых корней, движущихся под землей, как живые существа.

Ужас душит меня, парализует. Но я не могу бросить сестру на съедение лесу. Нет. Я найду ее. И спасу, как отец спас меня. А затем мы втроем уедем отсюда. Далеко-далеко. И никогда не вернемся.

Не переставая дрожать, я прячу ботинок Авелы в карман и захожу под кроны деревьев.

Глава восьмая. Монстр

Души слишком тяжелые.

Я больше не могу их нести.

У основания ясеня есть небольшой кусочек земли, густо поросшей мхом. На нее пятнами падают лучи солнца.

Я присаживаюсь на колени, снимаю сферу с шеи.

И закапываю ее.

Души потекут по жилкам в земле,

прямиком в бессердечное дерево.

Они придадут сил моей матери.

Станут для нее пищей.

Мне легче

без сферы.

Достаточно,

чтобы поспать.

Я должна вернуться к ней.

Упасть к ее ногам

и получить новую сферу.

Убивать ради нее

и снова наполнить дерево душами.

Мне не хочется собирать их.

Но мамин приказ – закон.

Я

ее

создание.

И обязана повиноваться.

Но не сейчас, не сейчас.

Здесь так умиротворенно.

Так уединенно.

Так тихо.

Я выпрямляю ноги,

закапываясь в землю.

Вытягиваю руки

к небу.

Мне снится,

что я снова

дерево.

Часть земли и звезд.

Я упиваюсь дождем,

ветром.

Олени кланяются передо мной,

птицы вьют гнезда в моих ветках.

Здесь нет крови.

Нет криков,

нет костей,

нет душ,

нет музыки.

Но есть голос: высокий, яркий.

Он

меня

пробуждает.

Глава девятая. Оуэн

Лес обволакивает меня. Воздух здесь плотный и прохладный, запах гнили усиливается. Небо заслоняют темные ветви, густо поросшие шелестящей листвой. Страх обжигает кожу, как тысяча жгучих крапив. Я, как величайший дурак, пришел в Гвиденский лес без оружия, даже воск не взял, чтобы заткнуть уши.

Я стараюсь избавиться от воспоминания о желтых глазах и серебряной коже. О запахе крови и треске костей.

И иду дальше.

– Авела, – тихо зову я. Хотел закричать, но лес поглощает мой голос. – Авела.

Ответа нет. Я изо всех сил пытаюсь не думать о том, сколько она уже бродит по лесу. Жива ли еще.

Деревья не издают ни звука, но я чувствую, что они наблюдают за мной. Слушают. Это старые корявые ясени, подлесок – путаница из плюща и гниющих листьев. Земля в постоянном движении: она холмится и впадает, а прямо под поверхностью невообразимо извиваются корни. Это пугает чуть ли не больше, чем сами деревья, – я не хочу, чтобы меня затянули под почву, задушили и поглотили. Вплоть до последнего вздоха я хочу видеть небо.

Я медленно иду вперед, смотрю под ноги и ищу хоть какие-то признаки, что тут была моя сестра. Ужасно боюсь пойти не в том направлении, не успеть спасти ее, потому что свернул направо, когда нужно было налево. Все во мне требует развернуться и кинуться обратно в безопасность.

Но я не брошу Авелу на милость леса.

Между деревьями задувает ледяной ветер. Они будто склоняют головы, загораживая путь. Ветки цепляют меня за рукав. Вскрикнув, я дергаюсь вперед, и рубашка рвется. Кожи касается холодный воздух. Я ускоряю шаг.

Спустя пару секунд нахожу среди гниющих листьев у основания очередного ясеня второй ботинок Авелы. Прячу его в карман. Внутри загорается надежда – она не могла уйти далеко босиком. Я ее найду. И мы успеем вернуться домой к чаю.

Миную скопление фиалок – темных, как яд, на фоне лесной подстилки. На кусте висит лента Авелы: она сильно истрепалась и так запуталась, что ее невозможно отцепить.

– АВЕЛА!

На этот раз мой голос звучит громоподобно в мертвенной тишине. Ветки со скрипом колышутся. Деревья прислушиваются. Наблюдают. Наблюдают. И уголек надежды в моей груди чахнет.

Серебристая кожа и пестрые волосы. Желтые глаза. Фиалковая корона. Образы маячат перед глазами, и я больше не могу выбросить их из головы.

Но в воздухе не слышно музыки. Моя воля по-прежнему принадлежит мне.

Я иду быстрее, земля подозрительно остановилась. Выискиваю Авелу за каждым деревом. Но ее нигде нет.

Где-то за лесом день идет на убыль. Свет постепенно угасает, воздух становится зябким. Скоро отец вернется домой. Нужно найти Авелу и привести ее до того, как он отправится за нами в лес. Сомневаюсь, что деревья отпустят его в третий раз.

Я почти бегу, давя под ногами палки и опавшую листву. Их хруст звучит одновременно приглушенно и оглушительно. По пути снова попадаются фиалки… или это те же? Нет, быть того не может. Но тут я вижу рваную ленту Авелы, трепыхающуюся на кусте.

Меня сковывает страх. Уже почти стемнело. В темноте мне Авелу не найти. Я даже дорогу домой не найду! Сирена споет. Скует меня музыкой, сломает серебряными руками и бросит на поглощение земле.

– АВЕЛА!

Но ответа нет. Я захожу глубже в лес, топча ногами фиалки. Их аромат цепляется за меня – до того сладкий, что вызывает тошноту.

Я бегу наперегонки с заходящим солнцем и собственной пульсирующей паникой; деревья дергают за одежду, ветки царапают шею и лицо. Даже если бы я знал дорогу домой, то не вернулся бы туда без сестры. Я не брошу ее умирать в этом Богом забытом месте.

Солнце почти зашло, когда я выбегаю из-за деревьев на небольшую поляну с одной-единственной светлой березой посредине. Остатки заката окрашивают небо алыми брызгами, но этого света хватает, чтобы увидеть голубое пятно у основания березы.

Я кидаюсь к нему, из горла вырывается крик:

– Авела!

И тут береза шевелится.

Боже мой…

Это вовсе не береза.

Над моей сестрой склонилась сирена, ее зелено-желтые волосы струятся на неподвижное тело Авелы, голова увенчана короной из роз.

Я бросаюсь к Авеле, думая лишь о том, что нужно отобрать ее у сирены. Из земли стремительно поднимаются корни и сбивают меня, обвивая ногу.

Стоит мне моргнуть, как рядом появляется еще одна сирена – высокая и серебристо-белая – и оттягивает первую от моей сестры. Они шипят друг на друга: одна с розами в волосах, другая с фиалками. Они похожи и в то же время нет – монстры одной крови.

– Оставь ее, – цедит сирена с короной из фиалок, та самая, что убила всех пассажиров в поезде. – Оставь ее мне.

Ее голос похож на порыв ветра среди мертвых деревьев.

– Я первой ее нашла, – шипит вторая. – Ее душа моя.

– Я принесу ее нашей матери как искупительную жертву.

– Ты поздно вернулась. Она разозлится.

Сирена с фиалковой короной рычит. Ее зубы блестят как кости.

– Поэтому я и должна забрать ребенка.

– Он тебя не спасет.

По поляне проносится ветер, взметая волосы сирен вокруг плеч и листья вокруг их колен. Тем временем Авела не двигается, а я не могу дышать, не могу дышать, вдруг она уже мертва?

– Ты и так заслужила мамино расположение, – говорит сирена с фиалковой короной. – Что для тебя одна душа?

– Я понимаю, почему мама тебя презирает. Ты глупая. И слабая.

Сирена с розами в волосах проводит когтями по оголенной руке сестры, и из ран сочится темная жидкость. А затем разворачивается и скрывается в лесу.

Корень отпускает мою ногу. Я спешно встаю и бегу к Авеле.

Сирена с фиалковой короной поворачивается ко мне и быстро, как змея, хватает за горло. Я кряхчу и извиваюсь в ее руках, мои ноги болтаются в воздухе. Царапаю ее ладони, чтобы высвободиться, но она сжимает меня крепче и крепче. Я не могу, не могу дышать! Боже мой… Перед глазами появляются светлые пятна, мир чернеет по краям. Я задыхаюсь и даже не могу закричать.

Как вдруг она отпускает меня, и я падаю на землю, судорожно втягивая воздух.

Надо мной возвышается ее темный на фоне леса силуэт – монстр в своем истинном обличье. В волосах подрагивают фиалки. Из ран на руке вытекает темная жидкость.

Я тяжело дышу и весь трепещу. Жадно глотаю воздух, но его недостаточно. Горло невыносимо саднит. Меня трясет и трясет. Из глаз льются слезы. Она убьет меня. Убьет Авелу. А когда за нами придет отец, убьет и его. От нас ничего не останется, кроме костей, разбросанных и поглощенных лесом.

– Зачем ты пришел? – шипит сирена. – Кто ты такой, чтобы лишать меня трофея?

– Умоляю, – слово с трудом продирается по саднящему горлу. – Умоляю, пощади ее. Делай со мной все, что захочешь, но не трогай мою сестру. Пожалуйста.

– Сестру? – Древесная сирена присаживается передо мной, ветер развевает ее длинные волосы.

В небе над поляной одна за другой появляются звезды и откидывают серебристое сияние, смягчающее ее образ. В нем она выглядит менее чудовищно. Но это еще больше пугает меня.

– Она просто ребенок, – сиплю я, – почти младенец. Пожалуйста, отпусти ее.

Сирена наклоняет голову. Ее глаза мерцают.

– Что ты предлагаешь в обмен на ее жизнь?

У меня сжимается сердце. Я занимаю сидячее положение, не позволяя себе отшатнуться из-за ее близости. От нее пахнет глубокой землей и новыми растениями. И фиалками.

– Свою жизнь.

Она презрительно кривит губы.

– Нельзя отдать душу за душу.

– Это все, что у меня есть.

Мой взгляд сосредотачивается на маленьком тельце Авелы, ее грудь неизменно вздымается и опадает. Каким-то образом она уснула посреди кошмара и мрака Гвиденского леса.

– Кто ты? – требовательно спрашивает сирена. – Почему преследуешь меня?

Я удивленно смотрю на нее, все еще чувствуя прикосновение рук, сжимавших мою шею.

– Я не преследовал тебя. Я шел за Авелой.

Она прищуривается. Ветер быстро усиливается, взметает волосы вокруг ее лица и рывком поднимает мертвые листья, что с шелестом проносятся мимо нас.

– Ты был там. В лесу. Последняя душа с железной машины. – Ее лицо ожесточается в серебристом свете. – Я отпустила тебя, хотя не следовало. Больше это не повторится.

Страх колотится с такой силой, что мне трудно дышать.

– И не надо. Отпусти мою сестру. Позволь мне отвести ее домой к отцу. А затем делай с моей душой все, что угодно.

Она окидывает меня холодным взглядом.

– Не стоило тебе приходить сюда.

Внезапно из лесной чащи доносится музыкальная трель – песня, что оплетает мой позвоночник и заставляет сесть прямо… еще одна сирена. Я неосознанно встаю и поворачиваюсь в сторону, откуда слышится песня.

Древесная сирена шипит и хватает меня за запястье грубыми пальцами.

– Ты слаб, – фыркает она. – Как и все они. Легкая добыча для моих сестер.

Я вырываюсь из ее хватки, но она берет меня за вторую руку и дергает на себя. Сирена выше меня почти на тридцать сантиметров и облачена в листья, которые сшиты вместе прозрачной нитью.

– Я думала, что ты сильнее других, – шипит она мне в волосы. – Но ты полетишь к моим сестрам, как мотылек к пламени, и не важно, что оно сожжет тебя.

Сердце бешено и прерывисто бьется, пульсирует в шее и на запястьях, на которых сомкнуты ее древесные пальцы.

– Так что, отпустить тебя к ним? – Сирена наклоняет голову, открывая вид на изгиб странной серебристой щеки, блестящие ресницы, резкую линию губ. – Они, не мешкая, вырвут душу из твоего тела, и из ребенка тоже.

Я борюсь со страхом, но он с голодным ревом проносится по моему телу.

– Так чего же ты мешкаешь? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Ее лицо становится суровым.

– Я еще не получила новую сферу от матери. Мне некуда спрятать ваши души. Придется тащить вас к ее двору, а он далеко, и я устала.

Что-то в ее тоне выдает ложь и подталкивает меня к действию.

– Сестре ты сказала другое.

Она снова шипит и швыряет меня на землю. Я приземляюсь на правое плечо.

– Тогда испытай удачу с моей сестрой!

Музыка плывет по ветру, манит меня, поднимает рывком на ноги. Я неуверенно шагаю в ее сторону против воли. Борюсь с ней изо всех сил, но этого недостаточно, и я делаю еще один шаг.

– Пожалуйста, не трогай Авелу. – Из груди вырывается всхлип, музыка заставляет меня идти вперед. – Не забирай ее к своей матери. Умоляю, отпусти ее. Она всего лишь ребенок и не заслуживает смерти в темноте. Пожалуйста. – Невольно делаю еще один шаг. – Пожалуйста.

Боже мой… Я все же умру в лесу. Я не избежал смерти, а лишь отсрочил ее.

Музыка тянет меня к себе, как рыбу на крючке. Деревья покачиваются, смеются и пляшут, аплодируя моему концу.

Я больше никогда не увижу отца и Авелу. Даже не попрощаюсь с ними.

В руку впиваются грубые пальцы и оттаскивают меня от высоких деревьев и завораживающей музыки. Древесная сирена наклоняется, и мы оказываемся лицом к лицу.

– Не двигайся.

Она тянет меня к месту, где лежит Авела. Я обнимаю сестру рукой и крепко прижимаю к себе. Все мое тело содрогается от рыданий, пока я целую ее в щеки.

– Авела, Авела!

Но сестра спит.

– Закрой уши.

Это единственное предупреждение, которое дает мне сирена, прежде чем открыть рот и запеть.

Глава десятая. Монстр

От мальчишки разит страхом и солью.

Он дрожит, как кролик на снегу.

Его душа трепетная,

но горит так ярко…

Я пою и пою

музыку, что заглушит сестер.

Они услышат.

Подумают, что жертва, пойманная их песней,

досталась мне.

И не станут охотиться на него в темноте.

Не скормят его душу своим сферам.

Он будет в безопасности.

Однако мальчишка скулит и дрожит.

До чего он хрупкий.

До чего легко было бы

разорвать его тело на кусочки.

Глава одиннадцатая. Оуэн

Она взмахивает руками, и из земли вокруг нас вырастают лозы, переплетаясь, как стебли в корзинке. Под ее песню они поднимаются выше и кусочек за кусочком закрывают звездное небо. Страх пожирает меня изнутри. Я крепко держу Авелу и стараюсь не чувствовать музыку древесной сирены, просачивающуюся в мою душу.

Прежде чем лозы полностью запечатают нас внутри, я поднимаю на нее взгляд. И с пару секунд потрясенно взираю на ее лицо, окутанное звездным сиянием, пока лозы не сплетаются в последний узел и тьма не поглощает нас целиком.

Сирена перестает петь.

Я жадно глотаю воздух, застыв от ужаса.

– Ты боишься темноты? – спрашивает она ехидным, злобным голосом. – Или только монстров, что таятся в ней?

– Что ты наделала? – мои слова звучат хрипло из-за саднящего горла.

– Спасла вас от своих сестер. От леса.

Я впервые вспоминаю о корне, который обвил мою лодыжку и прижал к земле, пока эта сирена отвлекала другую от Авелы.

– Почему?

Она шипит какое-то слово во мраке, и через щели между лозами залетают светлячки. Они мерцают и вспыхивают между нами. Ее лицо оживает от сотни мельтешащих теней. Вблизи она выглядит так странно. Кожа ее щек идет завитками и отслаивается. На костяшках пальцев – тонкие ростки. От взгляда ее желтых глаз меня пробирает дрожь.

– Я не хотела, чтобы моя сестра убила ребенка.

Ее признание меня удивляет.

– Почему?

Она молчит с долгую минуту. Наклоняет голову вбок.

– Я услышала ее смех в лесу. Раньше я никогда не слышала подобного звука среди деревьев. Мне не хотелось, чтобы сестра его обрывала.

Голова Авелы покоится у меня на руках. И как ей удается спать, когда вокруг творится такой кошмар? Но я только рад. Понятия не имею, как бы я все это ей объяснил. Как бы заставил сидеть на месте.

– А что насчет меня?

Сирена окидывает меня пристальным взглядом, будто видит сквозь кожу, мышцы и кости, вплоть до самой души.

– Я не знала, что сестра может быть той, за кого хочется отдать душу. Мои сестры жестокие, как и я. Даже будь у меня душа, я бы не пожертвовала ею ради них.

– Однако ты спасла нас.

Она отворачивается. Кажется, я разозлил ее, но не знаю чем. Ее серебристая кожа мерцает в сиянии светлячков.

За пределами шалаша, который она выстроила вокруг нас, на ветру звучит музыка древесных сирен. Я слышу ее, но она не может меня достать. Не может подцепить своими крючками и заставить плясать, как марионетку на веревочке. Сирена защищает меня. Оберегает. Но почему?

– А теперь спи, – говорит она. – До утра.

Я изумленно пялюсь на нее. Да как же тут уснуть, в компании монстра?

– Ты меня съешь.

Ее светлые брови сводятся к переносице, кожа скрипит и трескается.

– Спи! – приказывает она. Сила песни придает весомости ее голосу.

Я повинуюсь, как водится.

И проваливаюсь в сон.

Без сновидений.

Глава двенадцатая. Монстр

Он спит во мраке, прерываемом сиянием светлячков.

На его шее отпечатки моих ладоней. Я почти убила мальчишку.

Почти.

Его душа горит так ярко.

Мама придет в ярость, если узнает, что я сделала.

Она подарила мне сердце. И может его забрать.

Я боюсь ее.

Но

я

его

не

убью.

Глава тринадцатая. Оуэн

Я просыпаюсь и чувствую насыщенный аромат земли и диких цветов. Под щекой у меня мох, сбоку крепко прижимается Авела. Лучи солнца просачиваются сквозь щели в шалаше, который древесная сирена сплела вокруг нас. Сама она стоит тихо и неподвижно, отвернув голову.

Меня охватывает удивительное умиротворение, такое сильное, что я почти впадаю обратно в сон, но затем вспоминаю о своем страхе и резко сажусь. Авела хнычет во сне. Я беру ее за крохотную ручку.

Древесная сирена оборачивается. Этим утром ее желтые глаза выглядят ярче, а светлые ресницы едва заметно отливают зеленым.

– Ты уже проснулся, – говорит она. – Вставай. Я выведу вас из леса, пока он тоже не проснулся и не понял, что вы слишком тут задержались.

С секунду она ничего не делает, просто наблюдает за мной. Я замечаю, что ночью фиалки в ее волосах закрылись и вот снова открываются. Наверное, они неотъемлемая часть ее.

Сирена поднимает руки, ее серебристо-белая кожа покрыта пятнами и местами отходит завитками.

Сирена касается веток, что сплелись вокруг нас, и они распутываются слой за слоем, пока полностью не исчезают. На ее лбу выступают капельки пота. На волосы приземляется индиговая бабочка и пьет нектар фиалок.

Авела по-прежнему спит, сжимая кулачки на моей рубашке.

– Почему она не просыпается?

Внезапно меня охватывает страх, что она никогда не проснется.

Дочь Гвиден опускает на нее взгляд. По лесу проходит ветер, с шепотом проносясь мимо моего уха, и древесная сирена будто начинает мерцать.

– Я не хотела, чтобы она испугалась моей сестры, и усыпила ее. Когда она проснется, то подумает, что все это было странным сном. Ну, пойдем. Лес наблюдает за нами.

Ко мне приходит осознание, что она и меня вчера усыпила, но я слишком растерян, чтобы злиться.

Сирена белой тенью скользит между деревьями. Я поднимаю Авелу и иду за ней.

При ходьбе она не издает ни звука, а лес будто расступается, чтобы открыть ей путь. Нести Авелу все тяжелее, руки дрожат от прилагаемых усилий, но сирена не останавливается, а я не осмеливаюсь попросить.

Мы все идем и идем – Авела не могла зайти так далеко, и даже я не помню, чтобы дорога занимала столько времени. Я не узнаю эту часть леса, все выглядит незнакомо. Насыщенный, глубокий запах суглинка перебивает сладкий аромат фиалок и меда.

Когда я понимаю, что вот-вот упаду от усталости, за деревьями впереди наконец мелькает окно обсерватории, и я чувствую запах мяты и базилика, что растут у нас в огороде.

На поверхности непоколебимой стены, построенной отцом, нет ни намека на дыру, через которую пролезла Авела.

Древесная сирена останавливается у самого края стены и поворачивается ко мне. Фиалки в ее волосах завяли. Внезапно она кажется юной или грустной, или и то и другое. Не знаю почему.

– Как тебя зовут? – Ее голос похож на высокое вибрато колеблющейся скрипки.

– Оуэн Меррик. – Я поудобнее беру Авелу. – А тебя?

Она прищуривается.

– Я младший монстр своей матери. У меня нет имени.

– Все живые существа заслуживают имя.

– Даже монстры?

Как ни странно, при свете дня она уже не внушает такой страх, как во тьме леса. Я все еще помню о крови, капавшей с серебристо-белых пальцев, хруст костей, груду трупов. Но она спасла Авелу от своей сестры. Спасла меня. И это что-то да значит. Должно значить.

– Даже монстры.

– Как бы ты меня назвал, Оуэн Меррик?

Я вспоминаю ее лицо с прошлой ночи, залитое звездным сиянием, прежде чем шалаш сомкнулся вокруг нас. И этот образ больше, чем что-либо другое смущает и тревожит меня.

– Я бы назвал тебя Серена.

– Серена. – С ее уст слово звучит грубовато, полным острых углов. – Что это значит?

– Вэн? – сонно произносит Авела, зевая и потирая глаза, и наконец-то, наконец-то просыпается.

Я еще секунду смотрю на древесную сирену. Она еще секунду смотрит на меня.

– Оно значит «звезда».

Она касается моего лба серебряным пальцем, и по мне проносится холодок. Затем, под шум ветра и шелест деревьев, сирена сливается с лесом, и мы с Авелой остаемся одни.

Я бы даже поверил, что все это было странным сном, если бы не увядшая фиалка, выделяющаяся ярким пятном на лесной подстилке. Авела вырывается у меня из рук, а я наклоняюсь, чтобы поднять цветок и спрятать его в карман. Я не хочу забывать ее, а чутье мне подсказывает, что именно это и произойдет без материального напоминания.

Мы стоим у той части стены, где должна быть дыра, но от нее и следа не осталось. Все выглядит так, будто лес достал камни, чтобы заманить Авелу, а затем положил их на место. Я вспоминаю корни, извивавшиеся под землей, и передергиваюсь.

Посадив Авелу себе на спину, велю ей крепко держаться за шею, забираюсь на стену и осторожно опускаю ее на землю с другой стороны. Затем сам прыгаю, и в этот момент отец выходит из дома.

– Папа! – визжит Авела, мчась ему навстречу.

Его волосы растрепаны, рубашка и штаны мятые. Руки исцарапаны, будто он всю ночь бил ими о грубый камень. При виде Авелы он стонет с облегчением, берет дочь на руки и плачет ей в шею.

Я подхожу к ним, и отец прижимает меня к себе. Все его тело содрогается от рыданий.

– Я думал, что потерял вас! – всхлипывает он. – Я думал, что потерял вас, как Эйру. Лес не пускал меня. Он не давал мне пройти.

– Мы дома, отец. Мы в безопасности.

Я даже не осознаю весь смысл его слов, пока не оглядываюсь. Стену испещряют темные пятна, и мой взгляд возвращается к огрубевшим рукам отца.

«Он не давал мне пройти».

Авела освобождается от его объятий и бежит в дом, требуя хлеба, молока и клубники. Мы с отцом следуем за ней внутрь.

* * *

За завтраком – хотя аппетит есть только у Авелы – отец рассказывает мне, что произошло. Я попиваю чай и пытаюсь собрать мысли в кучу, не обращать внимание на холодное серебристое чувство в голове. Отец даже чай не пьет, просто держит чашку в широких ладонях, которые полностью ее накрывают.

– Когда я вернулся с фермы Бреннанов, вас не было дома. Я сразу же понял, что лес забрал вас… нутром это чуял. Поэтому я заткнул уши воском и зажег факел. Много раз пытался перелезть через стену, но деревья шипели и отталкивали меня. Пробовал обойти ее, но стена никак не заканчивалась. Я бил по камням молотом, но они не разбивались. И я знал, знал, что вы заперты по ту сторону, как и я здесь. До меня доносилась песнь сирен. Я думал, что они поглотили вас. Да поможет мне Бог, Оуэн! Я думал, что вы мертвы!

Отец закрывает лицо руками, и у него из груди вырывается душераздирающий стон.

– Папа! – Авела обеспокоенно дергает его за руку. Ее лицо испачкано в меде, к подбородку прилипли хлебные крошки.

Отец сажает ее на колени и обнимает так крепко, что она с криком вырывается. Найдя кубики под столом, сестра весело складывает их, а затем сбивает, и все начинается по новой.

Их грохот действует мне на нервы.

– Оуэн, что произошло? – Отец всматривается мне в глаза с противоположной части стола. Он уже более собран, чем час назад, более похож на самого себя. Но вид порезов на его руках, едва покрывшихся коркой, вызывает у меня дрожь.

Странный холодок в голове сменяется болью, режущей между глаз. Я потираю виски пальцами. Мне хочется кричать, но я не знаю почему.

– Оуэн? – Он касается моего плеча.

– Авела потерялась в лесу, – шепчу я. – Я пошел за ней. Древесная сирена защитила нас, построив шалаш из веток. Она отвела нас домой.

Я хмурюсь. Как-то это неправильно.

И все же…

Как бы ты меня назвал?

Серена.

Звезда.

– Оуэн?

Я подпрыгиваю и сбиваю чашку с чаем. На стол выливается молочно-коричневая жидкость. Отец берет тряпку и вытирает ее.

– Ты не мог встретить древесную сирену. – Его лицо ожесточается, голос звучит странно. – Наверное, тебе это приснилось. Что случилось на самом деле?

Мои пальцы тянутся к синякам на шее.

Я вспоминаю серебристые руки, выдавливавшие из меня воздух.

Голос, подобный порыву ветра между мертвыми деревьями.

Нельзя отдать душу за душу.

– Что случилось? – повторяет отец.

Аромат фиалок.

Светлячки в темноте.

Серена. Звезда.

Что-то внутри меня кричит, но тот холодок все поглощает. Я мотаю головой. Мои плечи опускаются. Я говорю отцу правду:

– Я не помню.

Глава четырнадцатая. Монстр

Он забудет меня.

Я об этом позаботилась,

коснувшись его разума.

Для него я буду не более чем сном.

Пестрые листья,

серебристая кора.

Все так, как должно быть.

Но…

Я

не

хочу,

чтобы

он

забывал.

* * *

Мама зовет меня.

Ее сила пульсирует в земле, в деревьях.

Она приказывает вернуться.

Я не слушаюсь.

Не могу.

Она увидит правду во мне.

Повесит сферу мне на шею

и заставит наполнить ее душами.

А

я

его

не

убью.

Но и забыть его, как он меня, я не могу.

Он такой беспомощный.

Такой хрупкий.

Однако он бы отдал душу,

чтобы спасти ребенка.

Свою сестру.

Я не понимаю.

Но хочу понять.

По вечерам я подхожу к опушке леса.

Смотрю над стеной на его дом.

Наблюдаю.

Пока не гаснет свет в его окне.

Пока звезды не начинают мерцать на широком небе.

Пока воспоминание о его голосе не наполняет меня.

Я бы назвал тебя Серена. Звезда.

У меня никогда не было имени.

Но я хочу его.

Это желание снедает меня изнутри.

Как у меня может быть имя?

Я не кто иной,

как

монстр.

Но я все равно наблюдаю за ним длинными ночами, вплоть до утра.

Встает солнце, алое как кровь.

Дверь открывается.

На секунду я вижу его: стройный силуэт, темные волосы.

И быстро отхожу к деревьям.

Я ужасно боюсь,

что он не вспомнит меня.

Я ужасно боюсь,

что

он

вспомнит.

Серена.

Звезда.

Глава пятнадцатая. Монстр

Я сплю, как вдруг приходит боль.

Жгучая агония под моей кожей.

Я открываю глаза.

Мама.

Здесь,

на этой тихой поляне, которую я выбрала

для сна.

Ее когти вонзаются в меня.

И режут изнутри.

– Ты проснулась, – звучит ее холодный от ярости голос.

Она достает когти, и ко мне приходит внезапное, резкое облегчение.

Я пячусь.

В глазах яркими пятнами пляшет боль.

В ее же глазах пылает гнев.

– Я звала тебя. Звала двадцать оборотов солнца, но ты не пришла.

Ее рога испачканы темным ягодным соком,

выделяющимся на фоне зеленой листвы деревьев.

С когтей стекает липкая янтарная жидкость.

Мой сок.

Мне

так

страшно.

Я трепещу перед ней.

Она знает.

Знает.

Она создала меня.

И уничтожит.

Он никогда не вспомнит.

– Почему ты не пришла?

Ветер ерошит ее зеленые волосы.

На ней ожерелье из шиповника

с цветущими розами.

Ей плевать

на шипы.

– ОТВЕЧАЙ!

Ее голос напоминает рев оленя по весне.

Я кланяюсь.

– Простите, моя королева.

Она обходит меня.

Трава мнется под ее ногами.

– Ты отличаешься от своих сестер. Больше похожа на братьев. Безрассудная. Своенравная. Необузданная. Но, как и они, ты не будешь перечить своей королеве безнаказанно.

Она навсегда изгнала моих братьев

со своего двора.

Я боюсь того,

что она сделает

со мной.

Ее когти вонзаются мне в спину.

Она отрывает кусок моей кожи,

и я падаю на землю,

корчась от боли.

Моя кора лежит серебристо-белым завитком на траве.

Рана сочится соком.

Боль обжигает меня.

Из глаз льется роса.

– Ничего, отрастет, – говорит мама. – Быстрее с каждой душой, что ты заберешь для меня.

Она раскрывает ладонь.

Там лежит сфера.

Пустая.

Голодная.

Холодная.

Я не хочу ее брать.

– Люди пошли на север, чтобы положить свое железо. Найди их. Убей. И отправь их души к бессердечному дереву.

Я

не

хочу

сферу.

И не беру ее.

В подбородок впиваются когти.

Заставляют посмотреть на нее.

– Если ослушаешься, я сдеру с тебя все. И брошу во тьме на съедение зверям.

Она не знает о мальчике.

Она не знает.

Он в безопасности.

В безопасности.

Во мне пульсирует боль.

Но кроме нее –

облегчение.

Я беру сферу.

Надеваю на шею.

И иду на север.

* * *

Каждый шаг приносит боль.

Я прижимаю прохладный мох к ране.

Купаюсь в ледяном ручье.

Это едва ли тушит пожар во мне.

Лес широкий. Я ухожу далеко-далеко от дома мальчика.

Пропускаю одну ночь наблюдений за ним.

Две ночи.

Уже слышны удары молотов. Кряхтение мужчин.

Вон железные линии, пересекаемые древесиной. Дорога на смену той, что я разрушила.

Я прячусь за деревьями.

Наблюдаю за ними.

Во мне пульсирует повеление матери:

убей их.

Отправь их души к бессердечному дереву.

Но я чувствую

жизнь мальчишки в своих руках.

Вижу,

как он дрожит, пытаясь бороться с музыкой моих сестер.

Слышу

его голос, отдающийся эхом внутри меня.

Я бы назвал тебя

Серена.

Звезда.

Я не могу убить этих людей.

Не хочу.

Я ухожу,

оставляя их

среди лязга и шума.

Я

не

хочу

быть

ее

монстром.

И

не

буду.

Глава шестнадцатая. Оуэн

Я забыл что-то важное.

По крайней мере, мне так кажется.

При свете дня, когда я готовлю, пропалываю огород или наблюдаю за Авелой, я ни о чем не вспоминаю. Во тьме ночной, когда смотрю в телескоп и заполняю карты с отцом, тоже ни о чем не думаю.

Но в промежутке между сном и явью, между тьмой и рассветом я чувствую аромат фиалок, и воспоминания возвращаются.

Серебристое лицо. Шалаш из веток, сплетенный при помощи магии. Прикосновение холодных пальцев ко лбу. Резонирующий голос: порой глубокий, как виолончель, порой высокий, как скрипка. Сияние светлячков.

Даже днем, когда я думаю о крушении поезда, о пассажирах, убитых в лесу, воспоминание кажется каким-то странным. Будто смазанным.

С того дня, как Авела потерялась в лесу, прошло три недели. Лето окрасило деревья в насыщенный зеленый оттенок, с огорода постоянно приходится выгонять кроликов – единственные существа, которых не волнует, что мы живем на границе с лесом.

Я готовлю оладьи на завтрак, белое масло ярко выделяется на фоне чугунной сковороды. Авела ест клубнику, которую мы вчера собрали, окуная ее во взбитые сливки.

– Филки, – произносит она мелодичным голоском. – Филки, филки, филки.

– Потерпи, малышка, – грубовато отвечаю я из-за собственного нетерпения.

– Филки! – настойчиво повторяет она, показывая пальцем.

Я отрываю взгляд от оладий.

На открытом окне лежит веточка фиолетовых цветов.

Я вздрагиваю. Показалось или среди деревьев шевельнулась тень?

– Не трогай плиту, Авела! – велю я и опрометью выбегаю из дома, шумно стукнув дверью о стену.

Тяжело дыша, останавливаюсь у папиной стены.

– Кто там? Кто там?!

Ответом служит только свист ветра среди деревьев и царапанье веток о камень. Я стою неподвижно, прислушиваюсь, всматриваюсь в лес за стеной.

Из задумчивости меня выводит запах сгоревших оладий, доносящийся из кухонного окна. Я спешу обратно в дом, надеясь, что больше ничего не горит.

Позже, уложив Авелу спать, я сажусь на заднем крыльце, попиваю чай и рассматриваю фиалки, потирая нежные лепестки между пальцами, позволяя их запаху окутать меня.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь, несмотря на серебристую иглу боли в голове.

Вспоминаю хватку грубых пальцев, выдавливавших из меня жизнь. Песнь, лившуюся из леса. Странную руку на запястье. Серебристое лицо в свете звезд. Светлячков. Сон без сновидений.

Ты боишься темноты? Или только монстров, что таятся в ней?

Я открываю глаза.

Цветы смялись в ладони, их аромат липнет к коже. Возможно, пока я буду вдыхать их запах, я не забуду ее. Древесную сирену. Дочь Гвиден.

Она приходила сюда. Но зачем?

Оставив полупустую чашку на крыльце, я подхожу к стене отца, что ограждает нас от леса, и задумчиво останавливаюсь на пару секунд. Воспоминания скользкие по краям, их трудно удержать. Они уже ускользают. Я этого не хочу. Я хочу знать, почему все забыл, зачем она оставила мне фиалки на подоконнике.

Я перелезаю через стену и шумно приземляюсь с другой стороны.

Далеко отходить не рискую – Авела спит одна в доме, – однако захожу чуть дальше, чем, наверное, следует. Все это время мой взгляд выискивает фиалки, и я упрямо пытаюсь вспомнить.

Нахожу один-единственный мятый цветок среди упавшей листвы. Меня охватывает ликование.

– Ты там? – зову я. – Дочь Гвиден, ты там?

Ответа нет, но лес будто затаил дыхание, ожидая от меня дальнейших действий. Боль в голове обостряется, воспоминания вырываются из хватки.

– Кто ты? Зачем ты оставила мне фиалки?

Мимо уха с воем проносится ветер. Внезапно в воздухе усиливается аромат диких цветов.

– Это было ошибкой, – голос похож на скрипку: глубокий, гортанный, с вибрато. – Забудь меня. И больше не приходи сюда.

Запах улетучивается. Деревья замирают. Я снова один.

* * *

В середине ночи, когда мы с отцом заканчиваем заполнять карты, он идет спать, а я остаюсь.

Фиалки, твержу я себе, как и весь день. Фиалки и светлячки. Все остальное ускользнуло. Мне хочется, мне необходимо вспомнить. Это желание поглощает все мысли, а я и не против, хотя понимаю – если хочу ответов, то должен вернуться в лес.

Это глупо. Безрассудно.

Я беру фонарик и нож. Подхожу к стене и долго смотрю на нее, внутренний ужас воюет с отчаянным стремлением знать. И, как ни странно, его достаточно, чтобы приглушить страх. Я перелезаю через стену и захожу под деревья. Сердце громко стучит в ушах. От железной хватки на ноже и фонарике болят руки.

На меня налетает стайка мотыльков, привлеченных светом. Я наблюдаю за ними с какое-то время – этими мельтешащими тенями, листьями с крыльями. Они улетают так же внезапно, как прилетели.

Лес бдителен, он не спит. Под землей, как живые существа, корчатся и извиваются корни. Деревья шепчутся и гнутся. Сквозь кроны луна отбрасывает причудливые узоры на лесную подстилку, но мой фонарик прогоняет тени.

Страх бьется во мне как второе сердце, вибрируя в костях.

Фиалки и светлячки.

Я должен узнать, кто оставил мне цветы. Кто говорил со мной из-за деревьев. Что действительно произошло в тот день, когда Авела потерялась в лесу. И поэтому я захожу во тьму.

Серебряная вспышка – мое единственное предупреждение.

Рот накрывает ладонь, приглушая крик. Руку обхватывают пальцы и тянут к деревьям. Я сопротивляюсь, изворачиваюсь. Роняю фонарик.

Страх процарапывает себе путь по горлу.

По щекам водят листьями.

Кругом царит ужас. Тени.

До меня доносится нота песни. Она сковывает мою душу.

Я извиваюсь в хватке сирены, но она не отпускает.

Боже мой…

Впереди маячит очертание гигантского дуба. Он со скрипом и вздохом раскалывается, и моя похитительница толкает меня внутрь, убирая руку со рта.

Я пытаюсь обернуться к ней, закричать.

Но дерево проглатывает меня целиком.

Глава семнадцатая. Оуэн

Чернота обволакивает меня, давит со всех сторон. Я не могу вдохнуть, не могу дышать. Не могу видеть. Поддавшись панике, я гадаю, каково будет умереть, может ли быть что-то ужаснее этой обездвиживающей, удушающей тьмы.

Где-то рядом течет сок, вдалеке шелестят ветки.

Дерево будто вибрирует, изучает меня невидимыми пальцами, пытаясь понять, из чего я сделан. Серебристая боль в голове проходит сама собой как заноза, вытащенная пинцетом. Ей на смену всем скопом возвращаются воспоминания: руки древесной сирены на моей шее. Шалаш из живых веток. Авела, спокойно спящая у меня на руках. Голос сирены в сиянии светлячков.

Ты боишься темноты? Или только монстров, что таятся в ней?

Что ты наделала?

Спасла вас от своих сестер и от леса.

Я не хотела, чтобы моя сестра убила ребенка.

Глубокий сон без сновидений. Рассвет, которого я боялся уже никогда не увидеть.

Как бы ты меня назвал, Оуэн Меррик?

Я бы назвал тебя Серена. Звезда.

Легкое прикосновение пальцев, лишивших меня воспоминаний. Фиалки на подоконнике, чтобы напомнить о том, что я забыл.

Я искал ее по лесу, до конца не понимая зачем.

Она затолкала меня в дуб: одной рукой крепко сжала запястье, другой грубо накрыла рот. И позволила дереву съесть меня.

Я не понимаю.

Я считаю секунды, что оцепенело, как древесный сок, провожу в сердце дерева. Но внутри меня снедает страх, и постепенно я ускользаю от реальности.

Как вдруг раздается оглушительный треск.

Я падаю на траву, под серый свет зарождающегося рассвета. Со всхлипом втягиваю воздух, кашляю и хриплю, содрогаясь на земле, пока разум не убеждает тело, что со мной все в порядке. Я живой. Я дышу.

Ее серебристые ступни всего в паре сантиметров от меня. Я поднимаю взгляд и вижу, что она наблюдает за мной бесстрастными глазами. На руках сирены темные отметины, будто кто-то порезал ее ножом. В волосах ярко цветут фиалки.

– Моя сестра стояла прямо у тебя на пути. Я не могла допустить, чтобы она увидела тебя. Она бы поглотила тебя целиком.

Я ошарашенно моргаю, жадно глотая воздух.

– Я не собиралась надолго оставлять тебя в дереве. Мне нужно было убедиться, что она ушла далеко отсюда, прежде чем выпускать тебя. Очень глупо с твоей стороны бродить по лесу в одиночку.

Я приподнимаюсь на дрожащих руках и сажусь, так как не в силах встать.

– Спасибо, – выдавливаю я. – Что спрятала меня.

Она наклоняет голову вбок, как любопытная птичка.

– Я рада, что дуб не убил тебя.

Моего облегчения как не бывало.

– А он мог?!

– Деревья мамы очень могущественные. Оно могло раздавить твое сердце и поглотить душу с той же легкостью, что и я.

Я все никак не могу отдышаться и глотаю воздух через рот. Мне хватает ума понимать, что с сиреной я и близко не в безопасности.

– И ты сделаешь это? Поглотишь мою душу?

Ее лицо становится непроницаемым, холодным и более древоподобным, чем когда-либо.

– Мне стоило убить тебя еще при первой встрече.

– Но ты этого не сделала. Ты спасла меня. И Авелу – не позволила сестре забрать ее. Почему?

Я помню ее прошлый ответ и пытаюсь сопоставить его с образом жестокого монстра, который убил всех пассажиров в поезде: «Я услышала ее смех в лесу. Мне не хотелось, чтобы сестра его обрывала».

К моему глубокому изумлению, древесная сирена присаживается передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Ее лиственные волосы беспорядочно спутались, глубокие раны на руках едва покрылись коркой.

– Ты предложил свою душу в обмен на ее.

– Авела моя сестра. Я люблю ее. На моем месте так поступил бы каждый.

Сирена мотает головой.

– Вовсе нет. Люди молят пощадить их жизнь, а не других. Я видела это множество раз.

В голове мельком вспыхивают воспоминания: крики и треск костей; кровь на серебристых руках. Вспомнив, кто она, я внезапно замечаю, насколько близко мы сидим друг к другу. Она может раздавить меня, как комара. Я поднимаюсь на ноги и увеличиваю расстояние между нами. И становлюсь как можно дальше от дуба.

Сирена тоже встает и проходит мимо меня. Я громко ахаю: с ее левого плеча и половины спины содрали большой кусок серебристо-белой коры, открывая вид на влажную мясистую плоть цвета древесного сока.

Осознав, на что я смотрю, она резко поворачивается и прячет рану. От нее волнами исходит гнев.

– Мне жаль, – тихо говорю я.

Внезапно сирена вновь оказывается передо мной и опускает голову, чтобы взглянуть мне прямо в глаза. В такой близости я вижу бугорки и завитки на ее коре, а от запаха фиалок и сока у меня кружится голова.

– И почему тебе жаль?

Сердце сильно и быстро бьется в груди.

– Почему ты спасла меня?

Это и вопрос, и ответ.

Ее ресницы мерцают в утреннем свете. С волос падает фиолетовый лепесток.

– Ты сломал меня, мальчик. Изменил. Теперь мать и сестры… презирают меня.

– Это… это они с тобой сделали? Потому что… ты спасла меня?

Она отстраняется. Снова холодная. Снова неприкасаемая.

– Это неважно. А теперь ступай. Тебе в лесу небезопасно.

– Сирена…

Но она разворачивается и уходит, не промолвив больше ни слова. Деревья и подлесок расступаются, чтобы освободить ей дорогу. Я дважды моргаю, и она скрывается из виду.

По спине бегут мурашки. Я не знаю, как глубоко зашел в лес; не знаю, как вернуться домой. Одно ясно наверняка: теперь я сам по себе, она больше не будет меня спасать. Меня охватывают усталость и голод. Скоро проснутся отец с Авелой, и если они обнаружат мое отсутствие, то поднимут панику.

Я бреду по лесу, чудесным образом нахожу свой фонарик, а вскоре после этого – и отцовскую стену с моими грязными следами. С другой стороны меня приветствует огород, горох на крепких вьющихся стеблях уже готов к сбору.

Можно было не волноваться. В доме тихо, отец с Авелой еще спят.

На заборчик вокруг огорода садится поползень, сверкая желтым пузиком и чирикая своему приятелю где-то в лесу.

Я смотрю на птичку и борюсь с чувством потери, которое, кажется, вот-вот раздавит меня. Пытаюсь понять, что же я потерял.

Ведь я получил, что хотел. Ко мне вернулась память. Я знаю, что сделала для нас с Авелой древесная сирена, знаю, что мы в долгу перед ней. Что я в долгу перед ней за все три раза, что она позволила мне выжить. Я никогда не смогу ей отплатить.

И не нужно, твержу я себе. Что бы она для меня ни сделала, она все равно монстр. Я ничего ей не должен.

И все же…

А монстр ли она?

«Я услышала ее смех в лесу. Мне не хотелось, чтобы сестра его обрывала».

«Ты сломал меня. Изменил».

Ветер ерошит деревья с другой стороны стены. Поползень улетает. Я горблюсь и захожу в дом как раз вовремя, чтобы поприветствовать Авелу, которая выбегает из спальни, счастливая и голодная, и несется ко мне на руки.

Глава восемнадцатая. Монстр

Он шел во мраке леса.

Моя сестра была совсем рядом.

Он не знал.

Не видел.

Она бы его убила.

Проглотила его яркую душу.

Поэтому я спрятала мальчишку

в

дубе.

Он в безопасности.

И он ушел.

Я хочу, чтобы он вернулся.

Сама не знаю почему,

но хочу.

Хочу, чтобы он взглянул на меня.

Посмотрел мне в глаза

и

не

испугался.

Хочу, чтобы он увидел во мне

что-то большее,

чем

монстра.

Глава девятнадцатая. Оуэн

День тянется невыносимо медленно, а я места себе не нахожу.

Старательно не смотрю в кухонное окно, пока готовлю каул: нарезаю лук-порей, капусту, картошку и бросаю их в кастрюлю, чтобы готовились на медленном огне. Я не хочу видеть лес, манящий меня с другой стороны стены. Не хочу думать о древесной сирене. О том, как она выпустила меня из дуба, а я взглянул ей в лицо и вдруг осознал, что она прекрасна.

И что это меняет? Монстры тоже могут быть красивыми.

Я напоминаю себе о крушении поезда, множестве смертей и ужасах, порожденных ею. Но эти образы быстро улетучиваются, и все, что я вижу, это ее серебристое лицо в рассветных лучах, подрагивающие фиалки в волосах. Все, что я вижу, – это как она защищала Авелу от своей сестры, сплетала шалаш из веток вокруг нас, оберегая от лесного зла.

«Ты сломал меня. Изменил».

Действительно ли она изменилась? Это вообще возможно?

Она спасла Авелу. Неоднократно спасала меня.

«Теперь мать и сестры… презирают меня».

Но ничто из этого не имеет значения. Так нельзя. Потому что моя мать погибла в лесу, и независимо от того, была ли причастна к этому древесная сирена, это часть ее естества. И всегда ею будет. Мы с Авелой целы и невредимы, и за это я благодарен. На этом все.

Хватит с меня леса. Я получил свои воспоминания и ответы. Больше мне нечего там искать.

И все же…

«Ты изменил меня».

За ужином я какой-то вялый. Заполняя карты с отцом, постоянно отвлекаюсь.

В конце концов мы идем спать. Я натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза. «Она монстр! – кричит голос в моей голове. – И не важно, что красивый».

«Ты сломал меня. Изменил».

Я знаю, что это неминуемо, но все равно лежу так долго, как только могу, даже дольше, прежде чем наконец встать и обуться.

«Ты изменил меня».

Я должен знать, правда ли это. Твержу себе, что это единственная причина, по которой я выхожу из дома и шагаю к отцовской стене.

У меня нет готового оправдания, чтобы перелезать через нее, так что я опускаюсь на землю и прислоняюсь правым плечом к камню. Сижу до поздней ночи, и хоть сейчас лето, все равно начинаю дрожать от холода земли и стены.

Я сразу же чувствую, когда она появляется с другой стороны. Ветер меняется, листья шелестят над камнем немного иначе. В воздухе ощущается слабый намек на аромат цветов и древесного сока.

– Сирена, – говорю я, глядя на стену.

– Мальчишка, – ее голос звучит приглушенно из-за камня.

Трава колышется на ветру, и я забываю, что хотел сказать, почему счел необходимым, чтобы между нами была преграда.

«Монстры тоже могут быть красивыми».

– Почему ты оставила фиалки на моем окне?

Это не совсем то, что я планировал спросить.

Какое-то время в лесу царит полная тишина, хотя я знаю, что она по-прежнему там. Если бы сирена ушла, я бы почувствовал.

– Я хотела, чтобы ты вспомнил меня, – наконец отвечает она.

– Почему?

Ветер усиливается, ветки неистово раскачиваются над стеной. Где-то в лесной чаще волк воет на луну.

– Я не хотела, чтобы ты считал меня всего лишь монстром.

Ее признание смущает меня – оно слишком созвучно с мыслями, которые не покидают мою голову. Я выдавливаю слова, ради которых и пришел сюда:

– Спасибо, что спасла нас с сестрой. Но я больше не вернусь в лес. Мне даже не стоит находиться так близко к стене.

– Ты боишься меня, Оуэн Меррик?

Ветер задувает все сильнее и сильнее, и мне приходит забавная идея, что он отражает ее настроение. От звука моего имени на ее устах по телу проходит дрожь.

– Да.

Это правда, пусть я и не боюсь ее так, как раньше.

– Ты всегда бежишь от того, чего боишься?

Не знаю, зачем она спрашивает об этом, ждет ли какого-то ответного признания. Увы, если так, то зря. Я встаю, и она следует моему примеру по другую сторону стены. Я и забыл, какая она высокая – ее лицо выглядывает над стеной, от ветра волосы спутались с листьями и лепестками.

– Я такая, какой создала меня мать, – говорит сирена. – Но я не хочу такой быть. Я… изменилась.

Мое смущение усиливается. Ее слова такие соблазнительные – как раз то, что я хочу услышать. Но это не делает их правдой.

– Мне нужно идти.

– Останься.

В этом слове слышится такая тоска; одиночество, которое режет меня без ножа.

Я мотаю головой.

– Не могу.

– Тогда приходи завтра.

– Не могу, – повторяю я. – Я и сегодня не должен был приходить. Прощай, древесная сирена.

Но еще с секунду я не ухожу. Еще с секунду я стою на месте.

Она наклоняет голову набок и смахивает прядь с глаз. Ветер подхватывает лепесток с ее волос и тот, кружась, падает на землю.

– Серена, – говорит она. – Меня зовут Серена.

Глава двадцатая. Серена

Я попросила его остаться.

Он

этого

не

сделал.

Я назвала ему свое имя. Имя, которое я выбрала, которое он мне придумал.

Но он не ответил.

Просто ушел в темноту.

Сказав, что не вернется.

Я хочу, чтобы он вернулся.

Но почему?

Ему не стоит этого делать. Деревья наблюдают. Они доложат моей матери. Возможно, уже доложили.

Он окажется в ужасной опасности.

Но глубоко внутри меня

что-то растет.

Что-то,

что рвется к нему.

Я уже не такая,

как раньше.

Я не хочу маминой песни,

маминых душ.

Я хочу…

сама не знаю.

Чего-то большего,

чем смерть, которую она предлагает.

Чего-то большего,

чем ее голос и могущество.

Я хочу чего-то большего.

Чего-то, что будет только моим.

* * *

Я жду его целый день.

Глупо, конечно.

Он сказал, что не придет.

Но я все равно жду.

Ночь поглощает солнце. Появляются звезды: белые, блистательные.

Я наблюдаю за его домом. Открывается серебряный купол. Его странная рука пронзает тьму. Длинный белый глаз всматривается в звезды, и я гадаю.

Зачем он смотрит?

Что там видит?

Я жду его.

Напрасно ли?

Мое сердце трепещет, как крылья колибри.

Глаза напряженно всматриваются в темноту.

Он не придет.

Но если все же придет, нужно спрятаться. Я больше не должна с ним говорить.

Не должна искать

внутри его

отражение себя,

которое

не такое

чудовищное.

Его дверь со скрипом отворяется.

Раздаются шаги по земле.

Меня пронзает молния.

Он идет, нужно спрятаться!

Но когда он приходит,

перелезает

через стену

к лесу,

то обнаруживает меня.

На том же месте.

Застывшую

в ожидании.

– Ты говорил, что не придешь.

– Я и не планировал.

Он встревожен. Смущен.

Но он здесь.

Его лицо

ласкает

звездное сияние.

– Ты пойдешь со мной? – спрашиваю я.

– Куда?

– Подальше от стены. В лес.

Он воюет сам с собой.

Борется с моим притяжением.

Как и я должна бороться

с его притяжением.

– Зачем? – спрашивает он.

– Мне не по себе рядом с этой стеной.

– Мне не по себе в лесу.

– Я не дам ему навредить тебе.

Его тело напряжено, как у зайца,

готового ускакать в любой момент.

– А ты мне не навредишь?

Вопрос режет меня по живому,

как когти матери.

– Ты сам знаешь, что нет.

Он сжимает челюсти.

– Не знаю.

Я протягиваю ему руку.

Мне трудно

сдержать

дрожь.

– Пойдем со мной.

Если он откажется,

вероятно, я распадусь на части.

Он протягивает руку, глядя мне в глаза.

Я накрываю его пальцы своими.

Грубая кора

поверх гладкой кожи.

Меня пугает то,

какой он хрупкий.

Не хочу поцарапать его.

Поэтому я опускаю руку.

И захожу в лес, приказывая деревьям расступиться.

Они повинуются.

Он идет вместе со мной во тьму леса. Спотыкается о корни.

Я веду его на поляну, что неподалеку:

небольшой холм с видом на небо,

на звезды.

Возможно, тут ему будет легче.

Это окно в его мир,

окруженное моим.

Я поднимаюсь с ним на вершину холма. Сажусь на прохладную траву.

Он тоже садится, поджав длинные ноги. Смотрит на меня сквозь разделяющий нас воздух.

– Что ты такое? – спрашивает он.

– Ты знаешь. Сам видел.

Его лицо мрачнеет.

От воспоминания.

От страха.

– Ты всех убила. Мужчин, женщин. Детей. Ты забрала все души с того поезда, кроме моей.

В его голосе слышен ужас.

Но

он не отстраняется

от меня.

– Почему ты пощадила меня? На поезде. С Авелой. В дубе. Почему ты пощадила меня?!

Злость исходит от него волнами,

как летний жар.

Что-то внутри меня идет трещиной.

Не стоило

просить его пойти со мной.

Не стоило

мечтать, чтобы он увидел во мне

ту,

кем я

не являюсь.

– Я не знаю.

Он проводит рукой по волосам.

Сыплет проклятиями во тьму.

Но

не уходит.

Деревья под холмом гудят и дрожат. И слушают. Слушают.

– Лес лишил меня всего, – говорит он. – Забрал мою мать. Сломил моего отца. Если бы не ты, мы с Авелой были бы мертвы. Почему ты пощадила меня? Чего ты хочешь? Ты правда ждешь, что я поверю, будто ты хочешь стать лучше? Что ты лучше, чем монстр?

В его словах звенит сталь.

И тоска.

– С того дня я никого не убила, – отвечаю я.

Это правда. Она пульсирует во мне.

Хочет выплеснуться наружу.

Мне нужно, чтобы он знал.

Раньше я этого не понимала.

Он смотрит, смотрит на меня.

– В легендах сказано, что вас восемь. Что Гвиден излила свою злобу и ненависть на березовую рощу и создала монстров. Древесных сирен, которые будут исполнять ее волю, поглощать любого, кто осмелится ступить в тень леса. Но это не вся правда. Гвиден не могла дать вам душу. Зло не может сотворить жизнь.

– Разве?

Над холмом проносится ветер, принося запах железа.

Завтра прольется кровь. Сестры соберут новые души для матери.

Все больше и больше.

Пока ни одной не останется.

– Мама могла подарить детям лишь то, чем сама обладает, – сердце. Я уже говорила тебе. У меня нет души.

Мои слова потрясают его.

Хотела бы я быть достаточно храброй,

чтобы взять его за руку

и не отпускать.

Но кора слишком грубая.

Она порежет его.

– Ты рассуждаешь, действуешь, чувствуешь. Ты сжалилась над Авелой, надо мной. Как это возможно, если у тебя нет души?

Во рту появляется

привкус пепла.

– Мне не нужна душа, чтобы убивать. И не нужна душа, чтобы не убивать.

– Тогда что помешает тебе убить снова? Что мешает тебе убить меня?

Я смотрю на него.

Убить его не в моих силах, не после всего.

Даже под принуждением матери.

Возможно, взбунтовавшись против нее, я рассыплюсь на кусочки,

но даже это лучше,

чем наблюдать,

как свет покидает

его глаза.

Кажется,

я могу в них утонуть.

– Я не убью тебя. И никого другого. Больше никогда.

Я слишком остро ощущаю,

как бьется сердце в груди.

И зачем только

мама подарила его мне.

Какой от него прок?

Он встречается со мной взглядом.

Я снова чувствую себя маленьким деревцем,

расколдованным солнцем и дождем.

– Я тебе верю, – говорит он.

И пока что

этого

достаточно.

Глава двадцать первая. Оуэн

Она, такая серебряная и молчаливая, проводит меня к стене на опушке леса. Ветер игриво треплет цветы в ее волосах. Что-то изменилось, что-то, чего я до конца не понимаю. Мой страх никуда не делся, он отчетливо чувствуется в воздухе между нами, но уже не так сильно, как два часа назад. Мы останавливаемся у стены, и сирена поворачивается ко мне.

– Ты придешь завтра?

Ее золото-серебряные волосы развеваются вокруг лица, глаза медового оттенка светятся в темноте. «Даже монстры могут быть красивыми».

– А это безопасно?

– Я защищу тебя.

Это не одно и то же.

– Почему ты хочешь, чтобы я пришел?

С секунду она просто смотрит на меня. Затем опускает голову и отводит глаза.

– Мне одиноко. А еще потому, что ты… добрый. Я хочу узнать больше о твоем мире. О тебе. Хочу понять, почему ты вызываешь во мне желание быть кем-то больше, чем просто монстром, которым создала меня мать.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь очистить разум от пьянящего аромата листьев и фиалок.

– Ладно, я приду.

Она быстро возвращает ко мне взгляд, и меня награждают мимолетной улыбкой. Затем уходит в лес, а я перелезаю через стену. Голова идет кругом от попыток сопоставить затаенный ужас от монстра, который убил всех пассажиров поезда, с серебристо-белым созданием, с которым я только что попрощался. С… Сереной.

Прокравшись в дом, я ложусь в кровать и начинаю дрожать от постепенного осознания, что я сделал. Я добровольно пошел в лес с древесной сиреной. И пообещал ей вернуться. Она сказала, что не убивала с того дня, как сорвала поезд с рельсов, сказала, что не убьет меня. И я верю ей. Как можно быть таким дураком?

«Но она спасла Авелу, – возражает упрямый голос в моей голове. – Спасла тебя, и не раз».

Каким-то образом мои беспокойные мысли перетекают в сон. Мне снятся листья и звезды, спутавшиеся в волосах древесной сирены. Снится море из фиалок.

* * *

– Оуэн.

В голосе отца различимы непривычные мне строгие нотки. Я чувствую его взгляд, но сам на него не смотрю. Вместо этого я отмечаю на карте последнюю звезду в созвездии Морвин, а затем, прищурившись, всматриваюсь в окуляр телескопа, чтобы обозначить относительное положение звезд вокруг него.

– Оуэн, взгляни на меня.

Я откидываюсь на спинку стула и повинуюсь.

– Я знаю, что ты ходил в лес прошлой ночью.

Мой желудок ухает в пятки.

– Я не…

– Я видел, как ты перелезал через стену, когда возвращался домой. – Отец пристально смотрит на меня, будто ждет возражений.

– Я… – Я пытаюсь придумать себе оправдание, но тщетно.

Он качает головой, правда, вид у него не рассерженный, а скорее… мрачный. Смиренный.

– Лес и в тебя вонзил свои когти. Но я их достану.

– Он… он не вонзал в меня когти.

– Тогда объясни, зачем ты перелез через стену прошлой ночью! Скажи мне, что раньше никогда так не делал! Скажи, что не планируешь сделать это снова!

Я несколько раз открываю и закрываю рот. Не хочу врать отцу. Но и рассказать ему правду о Серене я не могу. Тогда он сам перелезет через стену и пойдет охотиться на нее с топором. А затем убьет и будет прав.

В горле встает ком. Я даже не пытаюсь объясниться. Отец кивает.

– Пора вернуться к нашему разговору о твоем будущем. Я не наседал на тебя после крушения поезда и случая с Авелой. Но с тех пор… ты изменился, Оуэн. Я планировал дать тебе время, но, очевидно, это было ошибкой.

– Отец…

Он поднимает руку, и я прикусываю язык.

– Вчера я ходил в деревню, – продолжает папа. – Король Элинион набирает солдат в свою армию, хочет взрастить новое поколение гвардейцев… в постоялом дворе висело объявление.

Я перевожу взгляд на звездную карту, игнорируя нарастающую тревогу. В Тариане об армии короля Элиниона ходят легенды. Солдаты живут и тренируются неподалеку от Брейндаля, и быть одним из них – огромная честь. Личная гвардия короля тоже отбирается из армии, благодаря этому многие построили себе карьеру. У нас уже много лет не было войны, но армия готова, на случай если Гвайд – страна по другую сторону Каррегских гор – решит вспомнить былые обиды. Или если захватчики придут с моря.

– Ты хочешь отослать меня, – тихо произношу я.

Он сжимает челюсти.

– Я хочу защитить тебя. Не обязательно становиться солдатом. Местному мяснику нужен помощник. Или можешь попросить о работе на телеграфной станции. Или в постоялом дворе. Или у пекаря. В любом месте, которое предоставляет проживание и питание.

– Но Авела…

– Через год Авела будет достаточно взрослой для школы-пансиона. До тех пор Эфа согласилась присматривать за ней днем, начиная со следующей недели. К тому времени ты должен найти себе работу.

Я вздрагиваю при мысли о работе на мясника: по локти в крови, под потолком вместо неба.

– Я никуда не уеду.

– У тебя нет выбора. Я же вижу, как лес привлекает тебя. С чего бы еще тебе перелезать через стену? Сколько это будет продолжаться, прежде чем он заманит тебя и больше никогда не отпустит?

Я хочу разозлиться, крикнуть ему в лицо что-то мерзкое, но голову занимают только мысли о том, как мы с Сереной сидели на холме под звездами и я обещал ей вернуться. Меня тянет к ней, а я даже не сопротивляюсь. Отец прав. Он не может мне доверять. Даже я не могу себе доверять. Я опускаю голову, избегая его взгляда.

– Ступай завтра в деревню, – говорит он. – Найди работу. Мы по-прежнему будем часто видеться, а когда я смогу убедить короля нанять нового астронома, мы переедем в Брейндаль. И навсегда покинем лес.

Меня охватывает паника. Я цепенею от одной мысли, что придется уйти от отца с Авелой, расстаться с медовыми глазами и серебристой кожей.

– И еще, Оуэн.

Я поднимаю взгляд.

– Если ты даже попытаешься снова перелезть через стену, я запру тебя в комнате и не выпущу до конца твоих дней здесь. Ясно?

Я киваю, так как не доверяю собственному языку.

* * *

Заполнив звездные карты и разойдясь с отцом по спальням, я сажусь у окна и пялюсь в него около часа. В голове бесконечно крутится одна и та же предательская мысль: я так и не пообещал отцу, что не вернусь в лес.

Зато пообещал Серене.

И несмотря на все, что сказал папа, несмотря на то, что это ужасно глупо и безрассудно, я знаю, что сдержу это обещание.

Когда в доме воцаряется полная тишина и я уверен, что отец уснул, я продеваю руку в ремешок, закидываю на спину портативный телескоп и вылезаю в окно. Едва не падаю и не ломаю шею, но благодаря каким-то высшим силам умудряюсь не выпустить из рук плющ, вьющийся по грубому камню. Приземляюсь у кухонного окна в целости и сохранности и на цыпочках иду мимо огорода, вдоль стены, к тому месту, которое, как я надеюсь, не видно из дома.

Затем карабкаюсь на нее.

Серена ждет меня там же, где и прошлой ночью. Она оборачивается на звук моего приземления, и от ее вида меня затапливает жар.

Она подплывает ко мне, как серебряный призрак.

– Я уже думала, что ты не придешь.

– Я же обещал.

Я не рассказываю ей, что тем самым поставил под угрозу свои отношения с отцом, что если он настоит на своем, то через неделю меня здесь не будет. И что я величайший дурак из всех.

Она улыбается.

Мы прогуливаемся к вчерашнему холму, и я обнаруживаю, что уже совершенно не боюсь сирену. Сам факт ее существования восхищает меня. Опьяняет. Как ничто другое в мире, кроме, пожалуй, звезд. Ветер с шепотом ласкает листья, что струятся по ее серебристо-белому телу. От ее красоты у меня перехватывает дыхание.

Она опускается на землю, и я присаживаюсь рядом, снимая телескоп. Серена переводит взгляд с него на меня.

Мои щеки вспыхивают.

– Ты говорила, что хочешь узнать больше о моем мире. Обо мне. Я решил показать тебе звезды.

Ее серебристо-зеленые брови презрительно сводятся к переносице.

– Я видела звезды.

– Но не такие. – Я нахожу ровный участок в траве и, поставив телескоп, регулирую зеркала и фокусирую линзы. Серена молча наблюдает за моими действиями.

Ветер сегодня теплый, в воздухе пахнет раскаленной землей и этим резким запахом, как перед грозой. На востоке небо усеивают облака, но над нами ясно светят звезды.

– Готово, – говорю я и показываю на телескоп. – Взгляни.

Она придвигается ближе, волоча по земле платье, сплетенное из листьев. Ее рука задевает мою. Она гладкая, кроме тех мест, где кожа отслаивается завитками, как кора.

Серена смотрит в окуляр телескопа и какое-то время не издает ни звука, просто сидит неподвижно. Я стараюсь не замечать, как над линией деревьев быстро сгущаются тучи, не чувствовать острый укол разочарования из-за того, что скоро дождь прогонит нас с холма, который я неумышленно начал считать нашим.

В конце концов она отстраняется от телескопа и чуть ли не сияет.

– Звезды такие красивые! – восторженно говорит она.

Я улыбаюсь.

– Видишь? Значит, у тебя есть душа. Монстру было бы плевать на звезды.

Зря я это сказал. Серена замыкается и отворачивается от меня. Тучи застилают небо над нами, в воздухе сильно пахнет дождем.

Деревья под холмом колышутся и перешептываются. Их листья шелестят. Ветки скрипят.

Серена резко вскидывает голову.

– Оуэн, ты должен уйти.

– Что? Почему?

– Лес знает, что ты здесь. Кто-то идет. Возможно, мои сестры. Возможно, мама. – Она шустро поднимается на ноги и, схватив меня за руку, тянет за собой. – Ты должен немедленно уйти.

– Но телескоп…

Она тащит меня вниз по холму, и я плетусь следом, ее грубая кожа больно царапает мою. Стоит нам зайти под деревья, как начинается ливень. Капли сюда почти не попадают, но я едва вижу ее в тени, во тьме. Мы бежим обратно к стене.

На краю леса дождь льет как из ведра; я мгновенно промокаю до нитки, а серебристая кожа Серены приобретает более темный оттенок. Она отпускает мою руку. С секунду смотрит на меня в дождливом мраке.

– Приходи завтра. Я позабочусь о том, чтобы это было безопасно. До встречи, Оуэн.

За ее спиной лес буйствует, воет. Она поворачивается к нему лицом и исчезает среди деревьев.

– До встречи, Серена, – говорю я ей вслед.

Затем перелезаю через стену, на цыпочках обхожу огород и поднимаюсь в окно. Сняв мокрую одежду, прячу ее под кровать, чтобы отец не увидел.

Утром я беру Авелу с собой в деревню, чтобы поспрашивать о работе на телеграфной станции.

Глава двадцать вторая. Серена

Между раскачивающимися деревьями

капает холодный дождь.

Среди них стоит моя старшая сестра, та,

что с розами в волосах.

В ее руках – телескоп мальчика.

Глядя мне прямо в глаза, она сгибает его пополам

и ломает, как кость.

А затем кидает половинки себе за спину,

во тьму.

– Лес судачил о тебе, сестренка.

Она подходит ко мне.

Останавливается на расстоянии одного листика.

Обдает холодным дыханием мое лицо.

– Ты думала, что деревья не расскажут, что ты привела мальчишку в лес? Мальчишку, чью душу ты не забрала для нашей матери?

Ее пальцы смыкаются

на пустой сфере на моей шее.

От нее пахнет розами

и страхом.

– Твое непослушание не осталось незамеченным. Даже думать не смей, что мама тебя не накажет, что ты вольна делать все, что заблагорассудится, как некогда полагали наши братья. Они ошибались. И ты ошибаешься.

Она отпускает сферу.

Та больно приземляется

во впадинку на моей шее.

Дождь затекает в щель воздуха,

что разделяет нас.

– Зачем ты пришла? Я не желаю тебя видеть, – говорю я.

– Я пришла спасти тебя, дурочка. Идем, нас ждет работа.

Она берет меня за руку.

Тянет между деревьями.

Глубже в лес.

Я не сопротивляюсь.

Потому что она уводит меня

от стены,

от Оуэна.

Он в безопасности,

по крайней мере

пока что.

Она тянет меня дальше и дальше,

пока мы не заходим в такую лесную глубь,

что капли сюда не просачиваются.

За лесом занимается рассвет.

Дождь идет на убыль.

Впереди слышен стук молотов,

ропот голосов.

Топор вгрызается в дерево.

И оно падает на землю.

Я отшатываюсь от сестры.

Она наблюдает за мной.

– Их послал Пожиратель Душ. Они отравляют лес. Маме нужны их души. Деревьям нужно, чтобы они исчезли. Спой со мной, сестренка. Давай уничтожим их.

Я вздрагиваю при звуке имени Пожирателя Душ,

Монстра, которого даже монстры

боятся.

Но я пообещала мальчику:

«Я никого не убью. Больше никогда».

– Не буду, – говорю я сестре.

Она шипит от злости.

Хватает меня за руки.

И ломает мне пальцы,

один

за

другим.

В глазах

вспыхивает боль.

Я прижимаю руки

к груди.

Она убьет меня,

если я не спою.

Я

не

хочу

умирать.

У меня нет души.

Когда я погибну,

не останется ничего,

что бы напоминало

о моем существовании,

что я смотрела на звезды

на холме

вместе с Оуэном.

Но я не буду петь.

Не буду монстром,

которым создала меня мать.

Даже ради победы над Пожирателем Душ.

Сестра поет.

Ее песнь извивается по лесу.

Мужчины роняют молотки.

Поворачиваются к ней.

Одни всхлипывают.

Другие улыбаются.

Она переводит с них взгляд.

И лишает меня выбора.

Ее сила могущественнее моей.

Достаточно, чтобы заставить меня открыть рот.

Сорвать песню

помимо воли

с моих уст.

Я пою.

И не могу остановиться.

Мужчины слетаются к нам

как мухи на мед.

Но я не иду к ней.

Не помогаю,

пока

она

всех

убивает.

С ее рук стекает кровь.

Алая,

как розы в волосах.

Она шипит на меня, а вокруг

падают трупы,

лес затихает,

крики обрываются.

Сестра перестает петь.

И мне позволяет.

– Собери души, – приказывает она.

По

моим

щекам

течет

роса.

– Нет.

Она проводит когтем по моему лицу,

вонзает его достаточно глубоко,

чтобы выступил сок.

– Ты считаешь себя выше нас? Воображаешь, будто ты лучше того, чем создала нас мать?

– Это так. Я дала себе имя.

– У монстров нет имен.

В моих сломанных руках

пульсирует боль.

– Я не хочу быть монстром.

Сестра скалится,

срывает сферу с моей шеи

и собирает души мертвых мужчин,

оставляя их тела

на поглощение

земле.

И вот их больше нет.

Лес опустел

от душ,

от жизни.

Между деревьями проносится ветер,

унося

запах крови.

Сестра опускается на землю

и отдает сферу во власть

бессердечного дерева.

Силу для леса и нашей матери.

Силу, которая поможет ей бороться

с Пожирателем.

Затем снова поворачивается ко мне.

– Больше я тебе не помогу. Если дорожишь своей жизнью, то вспомнишь, что ты – монстр нашей матери. Иди к ней. Получи новую сферу. Наполни ее душами, которые заберешь самостоятельно.

– Я не стану забирать души. Я больше не буду ее монстром.

– Тогда ты даже глупее наших братьев. Ты не заслуживаешь сердца, которое подарила тебе мать.

Сестра оставляет меня

в опустевшем лесу.

Я смотрю на погнутое железо.

На бугорки на земле,

где лежат поверженные мужчины.

Я их не убивала.

Но

этого

недостаточно.

* * *

Я иду к месту своего рождения.

К березовой роще.

Теперь здесь растут другие деревья,

смена нам с сестрами.

Они высокие.

Серебряные.

Крепкие.

Я сажусь у основания старшей березы.

Прислоняюсь к стволу.

Пытаюсь напитаться силами,

найти утешение, которое обычно приносило мне это место.

Но не сегодня.

Мало-помалу мои пальцы отрастут.

Я снова стану целой,

хотя, пожалуй, уже не такой,

как раньше.

Сегодня я не могу пойти к Оуэну.

Он спросит о моих сломанных пальцах.

Если я расскажу ему о содеянном,

он отвернется от меня.

Вспомнит,

кто я на самом деле.

Перелезет через стену

и

никогда

не

вернется.

За лесом плавно садится солнце.

Скоро появятся звезды.

Скоро Оуэн перелезет через стену,

но меня там не обнаружит.

Так лучше.

Лучше, если он никогда меня больше не увидит.

Лес покидают последние лучи света.

За деревьями вращаются звезды.

Я останусь подле серебряной березы.

И не пойду к нему.

Не пойду.

Глава двадцать третья. Оуэн

Я получил работу на телеграфной станции, но она не включает в себя проживание и питание.

За ужином, состоящим из жареного ягненка и свежего гороха с огорода, я рассказываю об этом отцу.

Он вскидывает бровь с противоположной части стола.

Я изо всех сил пытаюсь не ежиться.

– Это к лучшему. Я весь день буду вдали от леса, но успею вернуться домой, чтобы приготовить тебе ужин. И заполнить с тобой звездные карты.

Он откусывает ягненка. Медленно пережевывает.

– Оуэн, мы так не договаривались.

– Отец, пожалуйста…

Авела высасывает горошины из стручков и довольно сплевывает их на пол. Поверить не могу, что папа всерьез намерен отослать ее в пансион. Я жду, что он скажет, что видел, как прошлой ночью я снова перелезал через стену, и запрет меня в комнате, как обещал.

Но он ничего не говорит. Возможно, я был достаточно осторожен, и он ничего не заметил.

– А раз я буду ночевать здесь, то и Авеле не обязательно уезжать. Пожалуйста, отец… Почему мы не можем остаться вместе?

Его лоб омрачают морщины. Я никогда не боялся отца, мне и в голову такое не приходило. Но сейчас я весь обливаюсь потом под его взглядом.

У меня осталась последняя тактика. Я выпаливаю, пока не успел передумать:

– Давай пока не будем беспокоиться о лесе. Как там говорила мама? «Не заимствуй проблемы у завтрашнего дня».

Отец замыкается в себе и весь будто скомкивается, как платок, который уронили на пол.

Я тут же жалею о сказанном и преисполняюсь отвращением к себе.

– Прости, папа. Пожалуйста…

– Не извиняйся. Знаешь, твоя мама всегда у меня перед глазами. Всегда в самом центре моего сердца.

В горле встает ком.

– И в моем.

Я не рискую продолжать тему, и мы возвращаемся к ужину.

Отец больше ничего не говорит, пока Авела не ложится спать и мы не поднимаемся в обсерваторию. Разворачиваем карты и откупориваем пузырьки с чернилами.

– Ты обещаешь, что больше не пойдешь в лес? – спрашивает он, занимая стул перед телескопом.

Я вращаю латунные кольца армиллярной сферы и пытаюсь игнорировать свой громыхающий пульс.

– Да, – вру я.

Он кивает, настраивает телескоп и смотрит в окуляр.

– Тогда оставайся. Я никогда не хотел, чтобы вы с Авелой уехали, Оуэн. Я просто хочу вас защитить.

Мой желудок сводит от чувства вины. Я окунаю ручку в чернильницу и передаю ее отцу.

– Знаю.

Он делает пометку на карте.

– Я тебе доверяю.

Я разливаю нам в чашки чай с корицей.

– Знаю.

Остаток времени мы отмечаем звезды в тишине, а затем спускаемся из обсерватории по узкой лестнице. У самой двери в спальню отец ловит меня за руку.

– Помни о своем обещании. Не ходи в лес.

– Я помню.

И это действительно так. Только об этом я и думаю, когда вылезаю в окно, крадусь мимо огорода и перелезаю через стену.

Глава двадцать четвертая. Серена

Он ждет у стены.

От его вида

мое сердце разбухает,

как дерево в воде.

Я прячу сломанные руки в платье из листьев.

Не хочу, чтобы он увидел.

За его спиной висит продолговатая коробка. Из-за этого его тень кажется слишком большой в свете растущей луны.

Деревья за мной шипят и перешептываются.

Наблюдают. Прислушиваются.

– Пойдем, скорее, – говорю я.

Он следует за мной в лес. Коробка стукается о его спину.

Деревья протягивают крючковатые пальцы. Под землей извиваются корни. Они хотят схватить его. Заманить. Выдавить душу из его тела, раз уж я отказалась.

– Не отходи от меня.

Он крепко держит меня за руку. Его страх вспыхивает жарко и ярко. Но его вера в меня сильнее.

Он не отпускает.

В голове крутятся мысли о душах, которые погубила сегодня моя сестра.

Ему не стоит доверять мне.

Мы доходим до нашего холма. Я забираюсь на вершину, присаживаюсь на траву.

Он садится рядом. Бдительный. Напряженный.

Деревья шумят и скрипят.

Они злые.

Хотят присвоить его себе.

Но я не позволю.

Я погружаю изуродованные руки глубоко в склон холма.

Земля тянется ко мне,

вдыхая жизненный сок,

что течет по моим жилам.

На руках вырастают новые пальцы,

а из них выстреливают корни,

тянутся выше и выше, к небу.

Я оживляю их песней.

Приказываю расти, расти.

Они образовывают круг.

Отращивают ветки,

распускают хрупкие листья.

Я пою и пою,

пока деревья не достигают нужной высоты, чтобы скрыть нас от леса.

И замолкаю,

прежде чем они закроют небо.

Потолком нам

служат

звезды.

Я открываю глаза

и достаю руки из земли.

Раз мамины деревья злые,

мне пришлось вырастить собственные.

Я не знала,

что мне хватит сил.

Все это время Оуэн молча сидит рядом.

Я перевожу на него взгляд. Его глаза округлились от изумления.

– Волшебство… – выдыхает он.

– Рост. Мои деревья будут защищать нас столько, сколько мы захотим.

Он изучает меня

в серебристом сиянии.

Его кадык подпрыгивает, когда он сглатывает.

– Они прекрасны. Невероятны. Прямо как ты.

Моя сестра убила всех людей в лесу.

А

я

наблюдала

и

ничего

не

сделала.

Он говорит, что я прекрасна,

а я не могу смотреть ему в глаза.

– Что ты принес? – спрашиваю я.

Он ставит коробку на траву и открывает ее.

Достает что-то высокое, почти ему по плечо.

– Это виолончель, раньше она принадлежала моей матери. Сыграть тебе?

– Да, – отвечаю я, хотя до конца не понимаю, что он имеет в виду.

Виолончель захватывает все мое внимание.

Ее корпус сделан из блестящей древесины.

Как по мне, она отдает дань уважения дереву,

которым когда-то была.

Корпус изогнутый и скошенный, с натянутыми струнами.

Оуэн берет смычок из коробки,

прижимает сверху виолончель,

ставит ее между ног.

Проводит смычком по струнам.

И на холме раздается музыка.

Я завороженно слушаю.

Он играет музыку

сердца леса.

Играет музыку

моего сердца.

По моим

щекам

бежит

роса.

Я чувствую его мелодию внутри себя,

как она укореняется в соке и коре.

Она нарастает, как гром,

шепчет, как листья в ручье.

Насыщенная, как мед, как почва.

Он покачивается в такт музыке.

Эта виолончель –

его голос,

его сердце,

его душа.

Смычок замирает.

Он кладет инструмент на траву.

Присаживается рядом со мной,

достаточно

близко,

чтобы

прикоснуться.

– Серена, ты плачешь.

– Я не человек. Я не могу плакать.

– И все же… – Его пальцы ласково вытирают росу с моего лица. – Что не так?

Я не могу рассказать,

что моя сестра всех убила.

Не могу рассказать,

что я не остановила ее,

что моя песня стала их погибелью.

Не могу.

Не могу.

Хотела бы я, чтобы внутри меня

обитала музыка виолончели,

а не мамина

чудовищная песнь.

Он берет меня за руки.

Поглаживает бугристую кору на костяшках пальцев.

– Я не хочу быть монстром. Но я всегда буду только им.

– Монстр не пощадил бы меня или мою сестру. Монстр не смотрел бы на звезды с таким восторгом и не растрогался бы от бездарной игры на виолончели.

Мое сердце идет трещиной.

Теперь он так близко…

От него пахнет чернилами

и корицей.

Я хочу

обвести его глаза пальцами.

Хочу,

чтобы он сел еще ближе.

Но…

– Я не могу быть кем-то другим просто потому, что тебе так хочется.

– А кем ты хочешь быть?

Он смотрит на меня,

я смотрю на него,

и кажется,

будто весь мир

затаил дыхание,

ожидая

моего ответа.

Он красивый и хрупкий.

Но его душа невероятно сильна.

– Кем-то новым, – говорю я.

Он улыбается.

– Значит, так тому и быть.

Он отпускает мою руку.

Берет виолончель.

Играет и играет.

А я пытаюсь

вобрать в себя его музыку,

чтобы она заполнила пустоту,

где должна обитать душа,

которой у меня нет.

Мне хочется задержать его здесь навсегда,

в моей крепости из деревьев.

Но когда рассвет проводит по небу

розоватыми пальцами,

я пою, приказывая открыться щели между ветвями,

создаю безопасный туннель,

идущий вплоть до стены.

И я

его

отпускаю.

Глава двадцать пятая. Оуэн

Работа на телеграфной станции требует больше ума, чем я ожидал. Нужно запомнить код, состоящий из длинных и коротких сигналов, научиться переводить их в слова – и это только для входящих телеграмм. С исходящими все наоборот. Мне не привыкать к кропотливой работе, но монотонность новых обязанностей в придачу к недостатку сна заставляют меня скучать по славным денькам, когда я гонялся по огороду за грязной Авелой и мыл посуду, пока она спала.

Телеграфная станция находится рядом с постоялым двором – это узкое здание без окон, в котором вмещаются всего два деревянных столика – привезенных из Сайта или еще откуда, как я полагаю – и два набора телеграфного оборудования. Со мной в паре всегда еще один телеграфист. Как оказалось, в вечернюю смену здесь работает Майрвэн Гриффит – она приходит, как раз когда я ухожу.

– Оуэн Меррик! – зовет она, когда впервые встречает меня на станции. – Я уж думала, что тебя съел лес. Ты давненько не появлялся в деревне.

Даже не знаю, что сказать. От ее темных глаз и блестящих волос у меня в животе все растекается, и я не могу не обратить внимания на ее дерзкий костюм: штаны и блузка с высоким воротником. Если верить слухам, в таком наряде она разъезжает на своем новеньком велосипеде.

– Не съел.

Ответ, конечно, гениальнее не придумаешь.

Она игриво вскидывает бровь и садится за стол.

Смену я заканчиваю весь потный от смущения, но стоит выйти на улицу, как Майрвэн напрочь вылетает у меня из головы.

Ведь до встречи с Сереной осталась всего пара часов.

Теперь это превратилось в целую науку. Я ужинаю с отцом и Авелой. Укладываю сестру спать. Отмечаю звезды на карте. Жду в комнате до полуночи, вылезаю в окно с очередной диковинкой для Серены в сумке или прикрепленной к спине – после потери телескопа я немного опасался приносить что-то еще, но теперь веду себя намного осмотрительнее. Крадусь мимо огорода, перелезаю через стену, где ждет Серена в туннеле из веток. Мы идем к нашему холму, где ее деревья защищают нас от лесного гнева, от бдительных глаз сестер и матери. Показываю, что принес, и радуюсь ее счастью. Забываю, забываю, забываю, что она когда-либо была монстром. Что когда-либо может им стать.

Одной ночью я приношу ей свежую клубнику с огорода.

– Это нужно есть, – объясняю я, отрывая плодоножку и закидывая клубнику в рот. В голову приходит запоздалая мысль: а прилично ли предлагать девушке, которая отчасти дерево, есть плод растения?

Но она повторяет за мной и медленно пережевывает.

– Очень сладко. – Серена улыбается и берет еще ягоду.

После этого я приношу ей клубнику каждую ночь.

А еще звездные карты и книги. Астролябию из обсерватории. Пару маминой обуви, найденную в глубине шкафа. Она даже не пытается ее примерить, просто передергивается и возвращает мне.

– Как же я почувствую землю? – требовательно спрашивает Серена, будто мне стоило об этом подумать, прежде чем преподносить ей нечто столь оскорбительное.

Но карты, книги и безделушки приводят ее в восторг. Она хочет научиться читать. Я учу ее алфавиту, оставляю газеты и парочку книг. Уже через неделю она может читать простые предложения; еще через неделю – сложные.

Каждый день до рассвета я пробираюсь домой и сплю несколько часов, прежде чем силком вытащить себя из постели, чтобы успеть на смену. График у меня изнурительный и неустойчивый, но я не могу отказаться от ночей с Сереной. Каждый раз я боюсь, что это последний – что Гвиден проделает брешь в сторожевых деревьях Серены и поглотит нас обоих. Или отец поймает меня, когда я буду перелезать через стену. Но я не могу, не хочу это прекращать.

Прошло почти три недели с тех пор, как Серена вырастила вокруг холма ширму из деревьев, и я сыграл ей на маминой виолончели. Даже Майрвэн Гриффит больше не может меня отвлечь. Как правило, приходя на смену, она ежедневно заводит со мной вежливую беседу. Иногда ее темные волосы собраны в пучок, иногда свободно струятся волнами вокруг плеч. Она приходит в свой выходной и предлагает поужинать с ней в постоялом дворе. Раньше я бы с радостью ухватился за такую возможность и пожалел бы, что сам не набрался храбрости пригласить ее. Но теперь я, почти не задумываясь, даю вежливый отказ и возвращаюсь домой.

Потому что там меня ждет Серена.

Я почти решил, что так будет всегда, что остаток жизни каждую ночь я буду проводить среди деревьев и звезд.

Сегодня я достаю фонограф, который специально спрятал в сарае перед приходом отца. Осторожно поднимаю его над стеной, несу по туннелю из веток на холм. К тому времени, как я опускаю его на траву, открываю футляр и снимаю крышку, у меня совсем сбилось дыхание. Капельки пота затекают в глаза и щекочут между лопаток. Серена, как всегда, с любопытством наблюдает за мной.

Я креплю рупор к фонографу и аккуратно надеваю полый восковой цилиндр на оправку – цилиндрическую составляющую фонографа, которая сделана из твердого металла. Затем кручу ручку сбоку, заводя устройство, и перемещаю иглу на восковой цилиндр. Из рупора начинает литься музыка.

Серена изумленно отшатывается, а я выпрямляюсь, довольный собой. Это частичная запись симфонии, которую мама привезла с собой из университета. В ночи раздаются ноты скрипок и виолончелей, вслед за ними – одинокий кларнет и ритмичные удары литавр.

Серена ошеломлена.

– Волшебство, – наконец шепчет она. – Вот это волшебство.

Я обвожу взглядом нашу ширму из деревьев и качаю головой.

– Нет. Всего лишь музыка и наука.

– Это прекрасно.

Я улыбаюсь, с трудом игнорируя нервный трепет в груди. Протягиваю ей руку.

– Лесная Серена, вы не откажете мне в танце?

Она наклоняет голову вбок.

– Не поняла.

– Я покажу.

Она берет меня за руку, ее кожа одновременно шершавая, гладкая и острая. Притягиваю ее к себе, нерешительно опуская вторую руку ей на талию. Под пальцами шепчутся листья – нежные, как лепестки роз, как рваная лента Авелы. А под ними – гладкая серебристая кожа. Я боюсь подавать голос.

– В такт музыке, видишь?

Играет вальс, его мелодичный ритм легко уловить: низкая сильная доля, две слабые доли повыше, и так снова и снова.

Серена инстинктивно подхватывает. Она двигается с той же легкостью, что ветер, вихрящийся вокруг нас, часть леса, часть вальса. Свободную руку она прижимает к моей груди, распрямив узловатые пальцы с крошечными листочками, прорастающими из костяшек.

– Твое сердце бьется в такт моему, – говорит она.

Я убираю руку с талии и провожу кончиками пальцев по ее сердцу. Чувствую пульс: быстрый, нестабильный.

Мы танцуем на вершине холма. Серена всматривается мне в глаза, а я гадаю, какие же вопросы пылают внутри ее, в глубине души, которой, как она утверждает, у нее нет. Я возвращаю руку в безопасную зону, на ее плечо, но мой взгляд ни на секунду не отрывается от ее лица.

Фонограф с царапаньем и скрипом возвещает, что дошел до конца цилиндра – он может играть всего четыре минуты. Мы еще секунду танцуем под музыку леса, травы, неба. Затем резко останавливаемся на полушаге. Расходимся. Я чувствую себя как-то странно – мелким, будто не самим собой. Интересно, она тоже это чувствует?

Я молча присаживаюсь у фонографа, перемещаю иглу в начало цилиндра и кручу ручку. Симфония с треском начинается заново и звучит просто прекрасно в эту летнюю ночь.

Я присоединяюсь к Серене, и на этот раз она сама протягивает мне руку, приглашая на танец.

Так повторяется снова и снова. Я запускаю симфонию пять раз, шесть, а затем она перестает иметь значение, нам больше не нужна музыка.

Мы танцуем до самого рассвета, и его розоватое сияние отражается на ее серебристом лице.

Глава двадцать шестая. Серена

Его сердце

бьется под моими пальцами.

Музыка сплетается в ночи,

как паучий шелк.

И я

хочу,

чтобы

это

никогда

не

заканчивалось.

Я живу ради этих ночей:

ради звезд на холме,

ради доброго сердца Оуэна.

И ненавижу дни:

когда звучит безобразная музыка моих сестер,

когда вокруг кровь, смерть и душа за душой

утекают к моей матери,

чтобы придать ей сил для войны с Пожирателем.

Но без этих дней

не было бы и ночей.

Светает.

Оуэн уходит.

Я гадаю,

сегодня ли тот день,

когда

я

потеряю

его,

или нас ждет еще одна ночь

под звездным небом.

Глава двадцать седьмая. Оуэн

Перебравшись через стену, я оказываюсь нос к носу с отцом.

Его руки скрещены на груди, челюсти идут желваками, лицо сияет алым от рассветных лучей.

Взгляд ненадолго задерживается на фонографе, неуклюже висящем за моей спиной, и сосредоточивается на мне.

– Отдай его, – кратко, резко и холодно приказывает он.

Я снимаю ремешок и передаю ему фонограф, но дикая вспышка страха едва ли омрачает остатки моей радости.

Отец швыряет фонограф в стену. Тот распадается на щепки, куски безвольно падают на траву. Это последнее, что он делает, прежде чем хватает меня за руку и тянет обратно в дом.

За все семнадцать лет жизни я ни разу не видел отца таким рассерженным. Он тащит меня на кухню, мимо сбитой с толку Авелы, которая доедает кашу, и вверх по лестнице в мою спальню. Дрожа от ярости, заталкивает меня внутрь.

– Сколько ночей, Оуэн? – тихо спрашивает он, но каждое слово звенит сталью.

Лучше бы он кричал.

– Я…

Отец бьет кулаком по дверной раме, и дерево идет трещинами.

– СКОЛЬКО НОЧЕЙ?!

А нет, не лучше. Я сглатываю и испуганно смотрю на него, сжимая кулаки.

– Я…

Он делает глубокий вдох и вытирает лоб рукой. Его глаза слезятся, костяшки пальцев кровоточат.

– Все, сэр, – наконец отвечаю я.

– Ты вылезал через окно.

– Да, сэр.

Он приваливается к дверной раме.

– Лес забрал ее, Оуэн. Он забрал ее у нас. А ты… почему? Почему ты ходишь туда каждую ночь? Что там такого, что ты готов врать мне? Что там такого, что ты готов плюнуть на память о матери и подвергать себя опасности снова и снова? – срывающимся и безумным голосом спрашивает он.

– Я не плюю на память о матери. Я бы никогда…

– НАЗОВИ ПРИЧИНУ!

Я нервно втягиваю воздух.

– Там… там…

Как ему объяснить? Как рассказать, что я танцевал до рассвета с древесной сиреной, одна из которых убила маму? Я много раз говорил с Сереной о матери, но никогда не спрашивал, имела ли она какое-то отношение к ее смерти. Мне всегда не хватало храбрости.

– Скажи, – тихо повторяет отец.

– В лесу живет девушка. Она… она не может уйти, или Гвиден убьет ее, и… и это она нашла и защитила Авелу. Нас обоих.

Он пристально смотрит на меня. Наверное, пытается отделить правду от моей лжи.

– Ты влюблен в эту девушку?

Меня словно обухом по голове ударили.

– Что?! Нет. Нет. Она… – Я плотно сжимаю губы, чтобы не ляпнуть «монстр». – Она просто моя подруга.

Моргнув, я вижу, как она улыбается в сиянии звезд, чувствую ее гладко-шершавую ладонь, чую ее сладкий, мощный аромат. И внутри меня пробуждается страх иного рода. От которого я весь дрожу. Потому что она не просто подруга. Она… даже не знаю.

Отец двигает челюстями.

– Значит, она не стоит такого риска.

Мы подпрыгиваем от шума внизу – Авела слишком долго была предоставлена самой себе. Я направляюсь к двери, но отец преграждает мне дорогу.

– Ты останешься здесь, пока я не решу, что с тобой делать.

Мне больно слышать разочарование в его голосе.

– Мне жаль, папа.

– Если ты еще раз вылезешь через это окно, то точно пожалеешь.

Он захлопывает дверь перед моим носом и подтягивает к ней что-то тяжелое, чтобы забаррикадировать меня. Наверное, свой сундук с университетскими книгами.

Я опускаюсь на кровать, взгляд предательски манит к окну, к лесу. Ветер ерошит зеленую листву, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом, куда Серена уходит днем. Она никогда не рассказывала. С секунду я размышляю над тем, чтобы выпрыгнуть в окно и отправиться на ее поиски, но тут же отмахиваюсь от этой идеи. Это ничему не поможет, и я не собираюсь бросать Авелу.

Я совсем выбился из сил. Голова сама собой опускается на подушку. И я засыпаю.

Просыпаюсь ближе к вечеру. Отец оставил на прикроватной тумбочке тарелку с едой: кусочек холодной ветчины и ломоть бара брит. Я съедаю их за один присест, подхожу к окну и обнаруживаю, что, пока я спал, отец без дела не сидел: он избавился от плюща, который плелся по каменной стене, и успешно отрезал мне путь к огороду. У меня сжимается живот: он всерьез решил удержать меня от леса. От Серены.

Я расхаживаю по комнате – три шага от окна к двери и обратно. Можно было бы протаранить дверь – подозреваю, я сильнее, чем думает отец, – но это ничего не даст. Лучше подождать, пока он меня простит или, по крайней мере, достаточно успокоится, чтобы позволить мне выйти.

Я достаю пару пыльных книг из-под кровати: один из научных журналов отца и мамин любимый сборник поэзии. Стихи я уже давно прочитал – хотел выучить их наизусть, чтобы произвести впечатление на Майрвэн Гриффит.

«Ты влюблен в эту девушку?»

В голову без приглашения закрадывается вопрос отца. Я старался не думать о нем. Ведь, разумеется, я не влюблен в Серену. Само собой.

Но тогда что конкретно я делаю? Почему я рисковал стольким ради нее?

Она одинока. Мне просто ее жаль. И я пытаюсь вернуть долг.

Но дело не только в этом.

«Она завораживающая, – шепчет в ответ мой разум. – Так же, как звезды… даже больше. Она потрясающая. Прекрасная. Я хочу быть рядом с ней».

Сердце неконтролируемо колотится. Я вновь начинаю расхаживать по комнате.

Снизу слышен шум – отец с Авелой возвращаются в дом. Интересно, мне разрешат спуститься на ужин?

Ответ: нет. Солнце заходит. Появляются первые звезды. В доме воцаряется тишина – должно быть, Авела уже в кровати.

Раздается скрип – отец проходит мимо моей комнаты и поднимается по лестнице в обсерваторию. До чего же несправедливо! Он решил лишить меня и звезд. Я без энтузиазма толкаю дверь плечом, но та не открывается.

Хожу и хожу. Зажигаю масляную лампу, чтобы почитать, но не могу сосредоточиться. Голод и беспокойство снедают меня изнутри. Взгляд постоянно возвращается к лесу. Я мог бы попробовать спуститься без помощи плюща. Возможно, я бы даже преуспел… в том, чтобы сломать себе шею. Чертыхаюсь себе под нос.

Только я собираюсь пожертвовать остатками своего достоинства и бить в дверь, пока отец не соизволит меня выпустить, как боковым зрением замечаю вспышку света.

Поворачиваюсь к окну. В небе вспыхивает еще одна полоса света, за ней третья. Метеоры. Странно, что их так много – еще рановато для Ллейдерского метеоритного дождя, который ежегодно происходит летом. Мне не терпится обсудить это с отцом, узнать, что он думает об аномалии.

Как вдруг весь мир наполняется светом.

Небо освещают метеор за метеором, сотня за-раз, если не больше. Это же настоящий звездный дождь!

Я открываю рот от изумления и почти не слышу, как в коридоре отодвигается сундук, скрипит дверь.

Отец берет меня за руку.

– Быстро поднимайся в обсерваторию.

Мы взлетаем по лестнице, но можно было и не торопиться. Метеоры вспыхивают и затухают, вспыхивают и затухают, проносятся мимо созвездий и окрашивают небо ярким невообразимым сиянием.

Мы стоим плечом к плечу и с затаенным от восторга дыханием смотрим на звездопад.

Кажется, будто наступил конец света.

Но мало-помалу, метеор за метеором дождь уменьшается до пятидесяти зараз, затем до двадцати, до десяти.

Последний метеор мчится по небу, оставляя длинный белый след. На горизонте он затухает, и вновь воцаряется ночь.

Я впервые осознанно делаю вдох с тех пор, как начался метеоритный дождь.

Отец поворачивается ко мне, на его лице – буря противоречивых эмоций.

– Ну что, заполним карты?

Но я смотрю на небо. Мне не нужен телескоп, чтобы знать, что звезды…

– Отец. – Я киваю на окно.

Он поворачивает голову и замирает.

– Можешь принести карты, которые мы заполнили прошлой ночью?

Я повинуюсь, хотя мы оба знаем, что в этом нет необходимости. Достаю их из тубусов, и он разворачивает нужную. Затем хмурится. Как и я.

– А карты с прошлой недели?

Я приношу и их.

Отец разворачивает все карты на столе, отчаянно сравнивая их друг с другом, пытаясь найти какой-то смысл в том, что так отчетливо видно на ночном небе.

Звезды изменились.

Созвездие Морвин, состоящее почти из двух десятков звезд различной яркости и удаленности от нашей планеты, сместилось. Она больше не гонится за Туисог Милейниг, Злобным Принцем. Ее созвездие поглотило его; он превратился в массу разбитых звезд, а легендарная корона, которую он украл, пылает посреди Девы. Повсюду вокруг Морвин сияют звезды, которых я никогда раньше не видел: скопление из восьми ярких по правую сторону, множество тусклых раскиданы вокруг ног, левого бока, а также вокруг макушки.

Это абсолютно невозможно.

Это нарушает все законы природы.

Может, и не только ее.

Мы с отцом переглядываемся. Он убирает руки с карт, и они снова сворачиваются.

– Как? – выдыхаю я.

Отец мотает головой.

– Это требует огромной силы. Невероятной магии. Той, что созидает или разрушает миры.

Я перевожу взгляд на окно обсерватории. На Морвин, подмигивающую нам со своего нового места на темных небесных просторах.

– Думаешь, это дело рук Гвиден?

– Ее магия заключается в деревьях, а не в звездах. Даже Гвиден не может быть настолько могущественной.

Я бы не был так уверен. Серена разрушила целый поезд, даже не приложив особых усилий, а Гвиден создала ее.

– Отец… – я сглатываю, пробую снова: – Отец, я должен вернуться в лес.

Его лицо напрягается.

– Зачем?

– Потому что она может знать, что произошло со звездами.

– Девушка, которая живет в лесу?

Я киваю.

Он смотрит на меня, ожидая объяснений.

Я говорю правду.

– Она младшая дочь Гвиден.

Взгляд отца становится грустным.

– Я знал, что лес подцепил тебя на крючок, но не догадывался, как глубоко он вошел.

Я даже не знаю, с чего начать, и лишь беспомощно смотрю на него.

– Она не такая, как ты думаешь. Она действительно спасла Авелу в тот день в лесу, а меня – и вовсе бесчисленное количество раз. Она… она не монстр. Уже нет.

Отец сникает у меня на глазах.

– Оуэн, я не могу одобрить твои походы в лес.

– Знаю. Но если Серена имеет какое-то представление об этом, – я показываю на небо, – то расскажет мне. И тогда мы сможем подготовиться к тому, что это значит. К тому, что грядет.

– Серена, – повторяет он.

– Да, Серена.

Отец тяжко вздыхает и потирает виски.

– Тогда иди. Я надеюсь на твое благоразумие. Мне хочется верить, что ты будешь в безопасности и она действительно не причинит тебе вреда. Во всяком случае… во всяком случае, я поверю, если ты пообещаешь мне вернуться.

Горло сдавливает, глаза обжигают слезы.

– Обещаю.

Он быстро обнимает меня.

– Прости, что я так разозлился.

– У тебя было полное право на это. – я сжимаю его плечи и отодвигаюсь. – Что ты будешь делать?

Отец растерянно качает головой.

– Отмечу новое положение звезд, насколько смогу, и утром отправлю телеграмму в Брейндаль. Полагаю, в этом месяце король захочет получить карты пораньше.

– Наверняка.

Я поворачиваюсь к выходу из обсерватории, но останавливаюсь в дверном проеме.

– Береги себя, Оуэн, – его голос надламывается.

– Скоро увидимся, – обещаю я.

И отправляюсь искать свою сирену под совершенно новым небом.

Глава двадцать восьмая. Серена

С неба

падают

звезды.

Они чертят блистательные линии,

напоминая серебряный дождь,

а мамино могущество

поджигает ночь.

Страх впивается в меня колючими шипами.

А они все падают и сияют так ярко, что больно глазам.

Я знала, что мама сильная.

Но не знала,

что

настолько.

Она меняет небо.

Меняет звезды.

Ее гнев на Пожирателя Душ

выставлен на всеобщее обозрение.

Звезды льются дождем.

Капают и мерцают.

Вспыхивают и гаснут.

Кажется,

будто ни одной не останется.

Но мало-помалу они замедляются, останавливаются.

Ночь замирает.

И мир

уже не такой,

как прежде.

Я поднимаю взгляд на новое небо,

на звезды, что отражают

могущество моей матери.

И осознаю,

насколько же я крошечная.

Незначительная.

Слабая.

Мама создала меня в мгновение ока.

И так же быстро может уничтожить.

– Серена?

Я поворачиваюсь и вижу его

в свете новых звезд.

В руке у него фонарик,

а в глазах – что-то, чего не было раньше.

– Что это значит? Звезды… они изменились.

Я хочу

коснуться его,

почувствовать биение его сердца под пальцами.

Хочу,

чтобы он смотрел на меня так,

будто я достойна

чего-то большего,

чем быть разломанной на щепки

и скормленной огню.

– Моя мама вошла в полную силу. Теперь она готова.

– Готова к чему?

Повсюду вокруг холма

деревья, которые я создала для защиты,

начинают с визгом трескаться.

Они не повинуются моей матери,

поэтому она убивает их издалека.

Это место уже не будет нашим убежищем.

– Готова поглотить ваш мир.

Оуэн стоит с торжественным и непоколебимым видом.

– Я ей не позволю.

– Ты не можешь ей помешать. Никто не может.

Он подходит ближе.

Осторожно поднимает руку

и наматывает на пальцы прядь моих волос.

– Даже ты?

– Я самая слабая из сестер.

Он касается моего лица,

и я чувствую каждую подушечку

его пальцев.

– Ты самая сильная из них. Как бы еще ты стала лучше того, кем создала тебя мать?

– Это неправда.

Он прижимает ладонь к моей щеке.

– Правда.

Меня смущает его взгляд. Я отстраняюсь.

Деревья под нами вырывают собственные корни

и засыхают под звездами.

Нас нашли.

Сестры появятся в любую минуту. Или даже сама мама.

Мы больше не будем встречаться на этом холме.

Или где-либо еще.

Этой ночью

я

потеряю

его.

– Оуэн.

Он смотрит на меня,

и внутри я мучаюсь от боли.

– Я должна кое-что тебе рассказать. Но сперва пообещай, что уйдешь домой после этого. Здесь больше не безопасно. Я не могу тебя защитить.

На его виске пульсирует вена.

Он делает глубокий вдох.

Но ничего не обещает.

– Расскажи.

– Я помню твою маму.

Он весь напрягается и замирает.

Его взгляд становится безумным.

– Моя мать забрала ее в качестве рабыни и привязала к бессердечному дереву.

Он с трудом стоит на месте и жадно глотает воздух.

– Что это значит? Зачем ты мне это рассказываешь?

Ветер разъяренно обдувает холм.

– Ты имеешь право знать. Я не хотела скрывать это от тебя.

– Хочешь… хочешь сказать, она жива?

Я не знаю, как ответить.

– Серена, – его голос срывается. – Она жива?

– Она принадлежит моей матери. Ее души больше нет… теперь она не более чем пустая оболочка.

Оуэн сжимает челюсти.

– Как она может существовать без души?

Вопрос вонзается в мою кожу

раскаленным и острым шипом.

– Я существую.

Между нами бушует ветер, швыряя листья в волосы Оуэна.

Он смотрит на меня.

– Теперь ты должен уйти домой, – говорю я. – Пока сестры не открыли на тебя охоту.

– Отведи меня к ней.

Я недоуменно поворачиваюсь к нему.

– Отведи меня к моей матери.

– Зачем? Ты не можешь ее спасти или освободить. Ее больше нет.

– Отведи меня к матери! – громко и свирепо кричит он. – Все это время я считал ее мертвой, а теперь ты говоришь, что это не так! Я должен увидеть ее. Спасти, если это возможно. Как ты не понимаешь?

– Я не могу отвести тебя. Это опасно. И глупо.

Он нервно проводит рукой по лицу.

– Серена, пожалуйста…

– Твою мать уже не спасти. Но даже если бы это было не так, она в самом центре владений моей матери. Тебе ни за что к ней не подобраться.

– Отведи меня.

– Моя мать убьет тебя.

– Тогда защити меня.

– От нее – не могу.

Лес корчится и перешептывается под холмом.

Наблюдает.

Прислушивается.

– Ты должен уйти домой, Оуэн. Мне жаль.

Он горбится и отворачивается.

– Если ты меня не отведешь, я сам к ней пойду.

– Ты не можешь.

Он становится ко мне вплотную, его глаза пылают огнем.

– Так попробуй меня остановить!

Оуэн спускается по холму

по останкам моих мертвых деревьев

и заходит

в

бессердечный

лес.

Через секунду

я последую за ним.

Через секунду

я коснусь его разума

и заставлю все забыть.

Наш холм.

Его маму.

Меня.

Это единственный способ защитить его.

О, но как же мне этого не хочется.

Из моих глаз течет роса

и

стекает

к

подбородку.

Так будет лучше.

Я буду помнить наши ночи на холме

за нас обоих.

Я вздрагиваю при первой ноте песни моих сестер.

Она скользит по лесу,

шепчет среди листвы и веток,

мерцает в воздухе, как серебро.

Она

захватит

его.

Я сбегаю

по холму

и мчу

между деревьями.

Он там, впереди,

его фонарик сияет

как звезда.

Но тут песнь сестер настигает его.

Оуэн роняет фонарик.

Поворачивается.

И бежит.

К музыке,

к моим сестрам,

к

своей

гибели.

Я преодолеваю

расстояние между нами

за четыре удара

своего сердца.

Врезаюсь в него,

сбивая на землю.

Он кричит и вертится.

Музыка сестер

лишает его свободы.

Он

сам

не

свой.

Я придавливаю его своим телом.

Пою приказ лесу.

Из земли вырастают живые ветви,

сплетаясь над нами,

скрывая нас из виду.

Но они не приглушают

песнь моих сестер.

Он борется, борется со мной.

Но я сильнее.

И могу сдержать его.

Я закрываю ладонями

его уши.

Это не помогает,

хотя я вижу

по глазам,

что он не хочет со мной бороться.

По его щекам стекают слезы,

и мое сердце

сжимается

от боли.

Еще с секунду

я смотрю на него,

а затем опускаю лицо

и прижимаюсь к его губам.

Они теплые,

мягкие

и соленые от слез.

Он перестает сопротивляться.

Песнь сестер постепенно меркнет за куполом из веток.

Но я не отрываюсь от его губ.

Он смотрит на меня

с незнакомыми

эмоциями в глазах.

Поднимает руку,

чтобы погладить меня по волосам, щеке.

Ласково проводит пальцами по линии шеи.

Я убираю ладони с его ушей и вижу,

что была

слишком грубой

и порезала ему лицо по бокам.

Из царапин течет кровь.

Я резко встаю.

Ветви расплетаются

и исчезают в земле.

Теперь нам укрытием

служат лишь деревья

и мамины

поглощающие

звезды.

Глава двадцать девятая. Оуэн

– Я не хотела сделать тебе больно, – шепчет она.

Я почти не замечаю пульсирующей боли в щеках и просто пытаюсь отдышаться. Коснувшись их, вижу кровь на пальцах. Но это ничто в сравнении с болью от песни древесных сирен, обжигавшей меня, как тысяча жалящих муравьев. Это ничто в сравнении с ощущением от ее тела, прижатого к моему, от ее губ и силы, державшей меня на земле.

Ее поцелуй уничтожил меня.

Она уничтожила меня.

Однако…

Моя мама жива. Серена знала все это время, но ничего мне не сказала.

– Я не хотела сделать тебе больно, – повторяет она, по ее щекам катятся слезы.

У меня сжимается живот.

– Это не важно. – Я вытираю кровь тыльной стороной ладони. На губах еще чувствуется эхо ее прикосновений. – Ты спасла меня. Снова.

Серена вздрагивает от ветра, который проносится по лесу. Подходит ближе, сокращает расстояние между нами.

– Я все равно найду маму и попытаюсь спасти ее.

Я выпячиваю подбородок. Знаю, без помощи Серены ничего не выйдет, я умру задолго до того, как дойду до мамы. Но все равно нужно попытаться.

Она быстро прижимает прохладные пальцы к моим вискам. Всматривается мне в глаза, и я вспоминаю серебристую магию, которая заставила меня забыть ее. Кажется, будто с того момента прошла целая вечность.

– Помоги мне найти ее. Пожалуйста. – Я сглатываю комок в горле, строго уговариваю сердце успокоиться. – Не стирай мои воспоминания о тебе.

Серена резко убирает руки. С ее волос падает лепесток.

– Это единственный способ обеспечить тебе безопасность.

Я беру ее лицо в руки и поглаживаю пальцами щеки.

– Я не хочу быть в безопасности, если ради нее придется забыть тебя.

– Я не хочу, чтобы ты меня забывал, – шепчет она.

– Так не делай этого. Помоги мне найти маму.

Повсюду вокруг нас лес смеется и сотрясается. Под землей копошатся корни. Деревья гнутся в нашу сторону, протягивая корявые пальцы.

– Я отведу тебя к бессердечному дереву, – наконец решает Серена. – К твоей матери. Но ты должен понять, Оуэн, нам ее не спасти. Мы не можем вернуть ее прежнюю. Ее души больше нет – твоя мать опустела. Лучшее, на что можно надеяться, это что она вспомнит хоть что-то из своей прошлой жизни и узнает тебя. Тогда ты сможешь с ней попрощаться.

Глаза обжигают слезы.

– Должен быть какой-то способ…

– Его нет. Можешь мне поверить?

Я боюсь подавать голос, поэтому просто киваю.

– Тогда идем. Нужно поторапливаться, чтобы лес не успел преградить нам путь.

Она протягивает руку, и я обхватываю ее шершавые, гладкие, острые пальцы.

Мы идем через лес. Я нахожу фонарик, который бросил, когда меня пленила музыка древесных сирен. В нем по-прежнему полно масла, так что я зажигаю его, и он вспыхивает желтым сиянием. На лице Серены играют тени, делают его угловатым во тьме и придают неземной вид.

– Что такое бессердечное дерево? – спрашиваю я, чтобы отвлечься от бушующего леса, грохота и скрежета тысяч веток.

– Первое творение моей матери. Раньше она не умела создавать сердца и подарила бессердечному дереву жизнь. Оно очень сильное, но не обладает собственной волей. В нем хранятся души. Они подпитывают дерево, оно – лес, а лес – мою мать. В нем она сосредотачивает и копит свое могущество.

– Может, срубить его?

Серена передергивается.

– Думаю, это нас убьет. Всех, кроме нее.

Мы бредем в ночи, Серена ни на секунду не отпускает мою руку. Перед рассветом она велит мне поспать, а я слишком измучен, чтобы возразить. Она снова создает шалаш из веток над нами, и я впадаю в неглубокий мрачный сон.

Когда просыпаюсь, мы выдвигаемся в путь. Я волнуюсь об отце. Он по-прежнему ждет моего возвращения, ведь я дал ему обещание. Надеюсь, он знает, что я намерен его сдержать. Но будь он здесь, знай, что я иду к маме, он бы понял и пошел со мной.

Днем лес выглядит иначе: он богат на разные оттенки зеленого и коричневого, то тут, то там неожиданно появляются дикие цветы, в закутках плетут паутину пауки. Он по-прежнему располагает могуществом, но в нем есть и красота. Возможно, именно она делает его даже более опасным, потому что временами я чувствую себя здесь в безопасности.

В отличие от меня, Серена едина с лесом, она сливается с ним и бесшумно двигается между деревьями. Вокруг ее плеч порхают птички, из фиалок в волосах пьют нектар пчелы. Олени кланяются перед ней, а лиса трется о ноги, как кошка.

Рядом с ней я кажусь неуклюжим, каждый мой шаг нарушает спокойствие леса. Однако деревья дают мне пройти, будто Серена попросила их оказать ей услугу. Ветки не цепляются за одежду, под ногами не извиваются корни. С ней я в безопасности.

Но чем глубже мы заходим, тем больше я чувствую, что она отдаляется от меня, даже несмотря на то что Серена всегда рядом и крепко держит меня за руку. Я понимаю, что наши ночи на холме уже в прошлом. И что бы ни ждало нас у бессердечного дерева, что бы ни произошло на самом деле с моей мамой, это тоже ознаменует наш конец. Я не представляю, что у нас может быть общего в дальнейшем. Мы погрузились в глубокий сон и вот-вот проснемся. Я теряю ее. И это ломает меня – кусочек за кусочком.

Однако…

Как я могу ее потерять? Она никогда не была моей.

Как я могу любить существо без души?

Как я вообще могу ее любить? В какой момент я проникся такими возвышенными, невероятными чувствами к младшей дочери Гвиден?

Но что еще это может быть?

Когда мы танцевали на холме по четыре минуты зараз, сидели в звездном сиянии, смотрели в телескоп и ели клубнику.

Когда она закрыла мне уши, чтобы я не слышал смертоносную музыку ее чудовищных сестер. Когда ее серебристые губы коснулись моих. На вкус она была как дождь, трава и земля. Как пламя, лед и ветер. Как бы я ни старался, я не могу выкинуть из головы воспоминание о том поцелуе.

Мы проводим в дороге весь день. Пару раз Серена всучивает мне орешки с ягодами и ждет, пока я все съем, прежде чем вести меня дальше. В косых лучах полуденного солнца мы находим березовую рощу, которая своей белизной резко выделяется на фоне коричневых дубов и ясеней. Серена замедляется и подходит к деревьям.

Я следую за ней.

Остановившись в центре березового круга, она опускается на колени. Я догадываюсь без подсказок, что в этом месте она родилась. Провожу пальцами по березам – их серебристо-белая кора так напоминает ее кожу и в то же время нет. Они не живые. У них нет сердец.

Серена поднимает ко мне лицо, и я с ужасом замечаю блеск слез на ее щеках.

– Я не дерево и не женщина. Что же я такое? – спрашивает она.

Я присаживаюсь рядом, обнимаю ее за плечи, чувствую биение ее сердца. Мне нечего сказать, ведь я не знаю ответа. Не факт, что он вообще существует. Но я обнимаю ее, пока она плачет. Глажу по волосам и жалею, что не могу сделать ее счастливой. Сколько бы она ни отрицала, я верю, что у нее есть душа. Ведь как может быть иначе?

«Ты веришь только потому, что в таком случае она не монстр, – отзывается голос в моей голове. – Ты не хочешь любить монстра».

Она такая теплая и твердая в моих объятиях. Рубашка намокает от ее слез. Я чуть не говорю, что передумал, что ей не нужно переживать ужас от встречи с матерью ради меня.

Но я не могу этого сделать. Не могу обречь свою мать на страдания в рабстве у Гвиден.

Поэтому я молча жду, пока Серена успокоится. В конце концов она отодвигается и вытирает слезы с глаз.

– Пойдем, – говорит она, вставая. – Мамин двор уже близко. – Судорожно сглатывает, и вид у нее становится неуверенный. – Помнишь, что я тебе говорила?

– Что нам ее не спасти. Я знаю.

Березовая роща, где она родилась, перешептывается и раскачивается вокруг нас, хотя ветра нет. Серена пронзает меня взглядом.

– Ты веришь в это, Оуэн Меррик?

Конечно же, нет, как иначе? Но…

– Я верю тебе.

Надеюсь, этого достаточно.

Глава тридцатая. Серена

Он мне не верит.

Я вижу это

по тому, как он держится,

по напряженным плечам,

по решительному шагу.

Он хочет спасти свою мать.

Даже

если

это

убьет

его.

Прошлой ночью я бы лишила его воспоминаний.

Но теперь мне не хватает смелости.

Я могла бы вечно водить его кругами по лесу.

Соврать, что мать выгнала меня со двора.

Со временем он забудет о своей матери.

Возможно,

лет через сто

он станет таким,

как я,

а я такой,

как он,

не совсем людьми,

не совсем деревьями

и не

совсем

монстрами.

Но я дала слово.

И не нарушу обещания.

На ветру пахнет кровью.

Чувствует ли он?

Знакомо ли ему это ощущение,

когда она липнет к рукам?

Лес шипит вокруг нас.

Люди Пожирателя Душ принесли еще больше железа,

и деревья разгневаны.

– Держись рядом, – говорю я.

Он подходит ближе.

Мы идем плечом к плечу,

рука об руку.

Горло сдавливает от горя.

Я не такая, как он.

Я дерево,

монстр.

А он человек.

Мне хочется снова его поцеловать,

но

я не осмеливаюсь.

Я бы отдала все,

чтобы избавиться

от этого чудовищного облика,

чтобы мне подарили душу,

которая пустит корни и разрастется.

На ветру пахнет молниями, дождем.

Он швыряет листья нам в лицо.

Запах крови усиливается.

Внезапно дорогу преграждает моя сестра,

с ее волос падают кроваво-алые лепестки роз.

Пульс Оуэна ускоряется.

Его страх – необузданное создание.

Но его храбрость сильнее.

– Так вот почему ты прятала его от нас! – говорит моя сестра. – Ты ведешь его к маме в качестве трофея. Или это подношение, чтобы искупить грехи?

Я шиплю на нее.

– Он не трофей и не подношение. Его мать – рабыня бессердечного дерева. Я привела его увидеться с ней.

Сестра изумленно смотрит на меня. Такого она не ожидала.

– Дай нам пройти! – приказываю я. – Оставь его в покое.

Она запрокидывает голову и заливается смехом.

– Стало быть, он твоя зверушка?

Она подходит к нам.

Проводит пальцами по щеке Оуэна.

Он вздрагивает,

когда под ее когтями

выступает кровь.

Я отдергиваю его от сестры.

– Ты злишься, сестренка? – спрашивает она.

– Дай нам пройти!

– Или что? Поглотишь меня?

– Сделаю так, что ты будешь мечтать об этом.

Ее смех напоминает карканье вороны.

– Глупышка. Мама знает, что ты идешь. Она ждет тебя.

– Тогда пойдем со мной. Помоги мне отвлечь ее от бессердечного дерева, чтобы Оуэн мог попрощаться со своей матерью.

Она фыркает.

– У него еще и имя есть? Ты считаешь это существо достойным тебя, нас? Стоит мне спеть, и он с радостью пойдет ко мне, умоляя поглотить его. Он не ценнее червяка.

– Он – живая душа. Он имеет наибольшую ценность.

В ее глазах читается недовольство.

– Твоя игра затянулась. Убей его сейчас, или это сделаю я и притащу вас обоих к матери.

– Когда мама победит Пожирателя, ее лес покроет весь мир. Людей не станет, как и их душ. Так позволь мне забрать эту. Позволь делать с ней, что я пожелаю. Что плохого, если он поговорит со своей матерью, прежде чем весь их вид вымрет?

Она плюет мне под ноги.

– С твоим сердцем что-то не так. Ты сентиментальна. Это слабость.

Между деревьями падают холодные капли, но меня согревает рука Оуэна. Он придает мне сил.

– Мама разозлится, что я так долго пропадала и не являлась на ее зов. Она жестоко накажет меня. Возможно, это достаточно высокая награда за то, что ты пропустишь его.

Я чувствую на себе взгляд Оуэна.

Ему не нравится,

что такова цена за его встречу с матерью.

Он не знает,

что я привела его, готовая заплатить ее.

– Я пойду с тобой, но лишь для того, чтобы посмотреть, как мама разорвет тебя на кусочки, – говорит сестра. – Я буду смеяться. А затем все равно поглощу его.

Это все, на что я могу надеяться.

– Позволь мне показать ему дорогу. А потом мы вместе пойдем к матери.

Она ухмыляется за дождевой завесой.

– Иди. Я буду ждать.

И с этими словами она сливается с лесом.

Мы с Оуэном вновь одни.

Я избегаю его взгляда,

пока мы идем

под мокрыми деревьями.

Его беспокойство отчетливо чувствуется

в каждом ударе сердца.

– Мать убьет тебя? За то, что ты помогла мне? – спрашивает он.

– Она не знает о тебе. Ее злит другое.

– Что же?

– Я уже много недель не приносила ей новые души. И не приходила, когда она звала.

Он останавливает меня, и я

наконец

поворачиваюсь.

Его лицо

сморщено от тревоги

и мокрое от дождя.

– Она убьет тебя? – повторяет он.

– Не знаю. Возможно. Это что-то меняет?

Он смаргивает капли с ресниц.

– Я должен увидеть маму. Но я не хочу, чтобы ты из-за этого умирала.

– Увидишь ты ее или нет, меня все равно ждет смерть.

Он сжимает челюсти.

– Я убью Гвиден, если она прикоснется к тебе.

Мое сердце пронзает боль.

Он бы так не говорил,

если бы знал,

что я сделала.

Я веду его между деревьями

к сердцу леса.

Мы останавливаемся перед старым дубом.

– Бессердечное дерево прямо за ним, на берегу реки. Там ты найдешь свою мать. Попрощайся с ней, а затем…

Боль настолько велика, что кажется почти невыносимой.

Когда все закончится,

он

возненавидит меня.

Когда все закончится,

я снова буду

монстром.

– Когда попрощаешься, беги в лес как можно быстрее. Я найду тебя, если смогу, но если нет… если нет, я попрошу лес защитить тебя и направить обратно к стене.

Остается надеяться,

что лес

послушает меня.

Я вдыхаю его запах.

– Спасибо тебе.

– За что? – спрашивает Оуэн.

Он источает тоску, страх и печаль.

Я хочу обвить его ветвями,

навсегда защитить

от леса и моей матери,

и от правды

обо мне.

– За клубнику. За книги, музыку и танцы. За то, что не боялся меня, пусть и недолго.

– Я и сейчас тебя не боюсь.

Он берет мое лицо в руки.

Я вздрагиваю

от его прикосновения.

– А зря.

Отхожу от него, и

это

настоящая

пытка.

– Помни, ты не можешь спасти ее, – говорю я.

А затем оставляю его у дуба

и иду на поиски сестры.

* * *

Она ждет неподалеку.

И весело улыбается.

– Значит, ты попрощалась с мальчишкой. Ну что, пройдем на твою смерть?

– Не надо так радоваться.

– Я жалею лишь о том, что остальные сестры не увидят твоего падения.

– Не говори ни слова о мальчишке. Ты обещала.

Она смеется.

– Не обещала, но я буду держать язык за зубами, пока мне этого хочется.

Мы идем

через коридор из ясеней

в самое сердце маминых владений.

Высоко над нами ветви образовывают арку,

вечно шевелящийся полог,

что закрывает небо.

Земля усыпана костями – подношениями земли для ее могущественной королевы.

Запах крови становится сильнее,

явственнее.

Я только рада.

Значит, мама не у бессердечного дерева.

Она здесь, ждет нас.

Ведь это от мамы

пахнет кровью.

Она стоит ровно и напряженно

в конце коридора из ясеней,

под мрачно клубящимся небом.

За ней сверкают молнии,

золотя ее силой.

У ее ног лежит безжизненное тело – оболочка мальчика, помладше Оуэна.

Его лицо застыло в агонии.

Ее же – сияет.

Во мне нарастает ярость.

Я смотрю на лицо мальчика

и представляю на его месте Оуэна,

скрючившегося у ее ног.

Мама наблюдает за нашим приближением.

Ее глаза сужены до щелочек.

По обе стороны головы ветвятся рога, покрытые свежей кровью.

Кровью

мальчика.

На землю капают багряные капли.

Та шепчет и извивается под ее ногами.

А наверху и повсюду вокруг нас деревья кланяются.

Они проснулись и теперь разгневаны

и готовы исполнять ее приказы.

Мы с сестрой останавливаемся в трех шагах от мамы.

Сестра кланяется.

Я падаю на колени, касаясь земли лбом,

в паре сантиметров

от сломанного тела мальчика.

В шею впиваются когти, заставляя поднять голову.

– Я звала тебя на протяжении всего лунного цикла, а ты пришла только сейчас?

– Прости меня, мама.

Она шипит и режет когтями мое плечо, отрывая только недавно зажившую кору.

Сестра остается верной своему слову.

Она смеется.

Мама швыряет меня на землю и разворачивается к ней.

– А ты почему здесь, дочка?

– Чтобы убедиться, что моя младшая сестра образумилась.

Мама скалится.

Сестра вздрагивает, но твердо стоит на месте.

– Видишь, она усвоила урок. Она пришла к тебе на коленях и готова к новой сфере.

Мама отрывает еще кусок коры

со спины,

и меня пронзает боль.

Достает фиалки из волос,

одну

за

другой,

кидает на траву,

и топчет их.

Я сворачиваюсь в клубок, из глаз льется роса.

Вспоминаю музыку на холме.

Как танцевала с Оуэном.

Как смотрела на звезды в телескоп, который лежит сломанный где-то в лесу.

Стараюсь не думать о том, что он пошел к бессердечному дереву.

Что пытается спасти свою мать.

О его душе: яркой, блистательной,

брошенной погаснуть

вместе со всеми остальными.

Мама обдает мое ухо ледяным дыханием.

– Раз от тебя так мало пользы, мне стоит забрать сердце из твоего тела.

Я вся дрожу.

Оказывается, теперь, когда смерть так близко,

я очень боюсь умереть.

– Она все равно может послужить тебе солдатом, – говорит сестра. – И пригодится в грядущей войне.

Я слушаю биение своего сердца,

пульсацию земли.

Гадаю, с чего вдруг сестра хочет меня спасти.

Возможно, когда меня не станет,

ей будет не над кем смеяться.

Дождь хлещет по моему телу. Град жалит как муравьи.

Мать поднимает меня за волосы.

– Твоя сестра просит меня проявить милосердие. Ты тоже этого хочешь?

Я трепещу в ее хватке,

спина ноет от боли.

– Да, – шепчу я.

Ее губы

изгибаются

в жестокой ухмылке.

– Знаешь, что я с тобой сделаю, если ты еще раз ослушаешься?

Она проводит когтями по моему лицу.

Вонзается достаточно глубоко,

чтобы пролился сок.

– Я порву тебя на части и устрою костер из твоих костей.

Я могу лишь кивнуть.

Боль слишком велика для чего-либо еще.

– А теперь слушай, дочка. Где-то поблизости есть человек. Докажи мне свою верность. Убей его и принеси мне душу.

Она достает янтарную сферу из своего одеяния.

Вешает ее мне на шею.

– Ступай.

Я пячусь от нее, едва не падая.

– Другая дочь, иди с ней, – обращается она к моей сестре. – Убедись, что она исполнит приказ.

Сестра кланяется.

– Да, моя королева.

Мать окидывает меня презрительным взглядом.

Дождь смыл всю кровь

с ее рогов.

– Тебе повезло, что мне нужно разбудить весь лес, поднять армию, которая встанет за моей спиной, когда я пойду на Пожирателя Душ. В ином случае я бы не была так милосердна.

Она разворачивается и уходит.

Ясени кланяются ей вслед.

Глава тридцать первая. Оуэн

Бессердечное дерево растет на берегу небольшой быстрой реки, как и сказала Серена. Я предполагал, что оно будет странным или ужасающим, но это самое обычное дерево – темное, старое, толстое, с шелестящей листвой и огромными буграми корней, уходящими под землю.

У его основания сидит женщина и роет землю голыми руками. Я легко узнаю ее даже в дождливом полумраке. Даже несмотря на то что она выглядит как призрак былой себя.

Из горла вырывается крик. Я бегу к ней, поскальзываюсь на прелых листьях и грязи. Она поднимает голову, а я падаю на колени и притягиваю ее в объятия. Все тело сотрясается от судорожных гортанных всхлипов.

Она отодвигается и всматривается мне в лицо.

– Я тебя знаю.

Ее голос не такой, как я помню: пустой, безжизненный. Глаза тоже. Волосы, некогда светлые и блестящие, превратились в грязные спутанные космы. Одета она в лохмотья.

– Я Оуэн, мама. – Я ласково беру ее за плечи, так как боюсь, что она сломается даже от легкого прикосновения. – Я заберу тебя домой, к папе и Авеле. Авела так выросла! Ты будешь гордиться ею.

Я мысленно заклинаю ее вспомнить, но мамины глаза пусты. Она недоуменно моргает.

– Оуэн, – с мольбой произношу я. – Я Оуэн, а ты Эйра, жена Калона Меррика. Ты играешь на виолончели, любишь копаться в огороде, и у тебя самый мелодичный голос на свете. Пожалуйста, мама, вспомни.

Она грубо хватается за голову, на ее лице четко написана боль.

– Я помню, что не всегда была такой. Когда-то я была кем-то еще, кроме как ее рабыней. У меня была свобода воли. Но затем она лишила меня всего, кроме сердца, и оно бьется только ради нее.

– Пожалуйста, пожалуйста. – По моему лицу ручьем льются слезы. – Твои любимые цветы – ирисы. Ты всегда говорила, что влюбилась в отца, потому что он витал в облаках, а ты была приземленной, и вместе из вас вышел горизонт. Мама, умоляю тебя…

Мои пятки глубоко зарываются в землю. От холодного дождя тело промерзает до костей.

– Звезды упали, – медленно произносит она. – Они падали, падали, а теперь небо изменилось. Время Гвиден пришло. Скоро всему придет конец. – Внезапно ее взгляд сосредотачивается на мне, и я вижу намек на то, какой она была раньше. Мама шепчет: – Я защищала тебя столько, сколько могла. Гвиден забрала мою душу, привязала меня к себе, к этому дереву. Приказала присматривать за душами в нем. Оно набито ими до отказа, но ему всегда мало. Я беру кровь из его тела, создаю сферы для ее дочерей. Кровь, чтобы привлечь души, души. – Она хватает меня за плечи с необычайной силой для такого хрупкого тела. – Я связана с деревом и могу использовать его силу. Я воспользовалась ею, чтобы вспомнить, а когда это перестало работать, защитила души, которые когда-то были мне дороги.

На меня снисходит озарение.

– Это ты защитила меня на железнодорожных путях, когда отец пошел на мои поиски. Ты не дала ему зайти в лес, когда Серена спасла нас с Авелой.

– Я наблюдала за вами, – шепчет она. – Но теперь все кончено. Звезды изменились. Она поглотит весь мир. Останови ее, если можешь. И помни меня.

– Я пришел, чтобы спасти тебя, – выдавливаю я.

Ее глаза снова становятся безжизненными, и она садится на корточки.

– Я последовала в лес за древесной сиреной, – напевает мама, будто рассказывает детский стишок. – Сиреной с фиалками в волосах.

– Нет…

– Фиалки, фиалки, фиалки!

Ко мне подкрадывается оцепенение и поглощает меня с головой.

– Она сказала, что у меня сильная душа, и привела к своей матери. Ее мать украла мою душу, душу, душу и привязала к дереву.

Во мне пробуждается ярость – монстр, которого невозможно контролировать.

– Мама…

– Она украла мою душу, но сердце забрать не смогла. Теперь все кончено. Тебе больше не нужна моя защита. – Ее лицо меняется, в глазах снова загорается искра узнавания. Она поднимает руку и поглаживает щетину на моей щеке. – Когда мой мальчик успел стать мужчиной?

Я давлюсь слезами.

– Я рада, что увидела тебя напоследок.

– Я спасу тебя.

Ее лицо искажается от боли.

– Меня уже не спасти. Но кое-что я еще могу для тебя сделать.

– Мама…

Она прижимает ладони к моей груди, и я ахаю от вспышки боли, что свирепо вонзается в самую душу. Она пульсирует один раз, два, а затем исчезает. Я изумленно смотрю на маму.

– Что это было?!

– Последняя капля силы, чтобы защитить тебя от нее. Она никогда не заберет твою душу, как мою. – Мама целует меня в висок и вновь садится на корточки. – Моя душа ушла навеки, но сердце ей не принадлежит.

Внезапно она начинает царапать себе грудь, кричит от боли, когда ногти пронзают кожу и входят глубже. Перед глазами все алеет от крови.

– Мое сердце принадлежит тебе, – раздается будто издалека ее тоненький голос. – Авеле. Калону. Скажи ему… Оуэн, скажи ему, что я всегда буду гореть в его небе. Прощай, мой храбрый мальчик. Я всегда буду любить тебя.

Она издает пронзительный, нечеловеческий крик, а затем в пелене крови и дождя я вижу, что она сделала.

Мама вырвала собственное сердце. Оно лежит в ее руках, пока тело замирает на лесной подстилке.

Из горла рвется звериный рык. Я не понимаю. Она не могла умереть, не таким образом! Она не может лежать передо мной мертвая, с собственным сердцем в руках.

И все же…

Ее сердце обращается пеплом прямо у меня на глазах. Дождь смывает его вместе с кровью и грязью, пока я держу маму за руку.

Я чувствую себя чужаком в собственном теле. Слышу плач и крики, но едва осознаю, что издаю их сам.

Она не должна была умереть подобным образом. Не здесь. Она не должна была…

– Оуэн, отойди.

Меня берут под мышки узловатые пальцы, чьи-то руки поднимают на ноги. Я борюсь, сопротивляюсь, но их хватка не ослабевает.

Мамино тело тоже превращается в пепел.

Она полностью исчезла, ливень закопал ее под землю.

– Оуэн, пойдем.

Меня оттаскивают от берега реки и бессердечного дерева. Спустя какое-то время я перестаю сопротивляться, все силы покидают меня, и я чувствую себя совершенно пустым.

Тогда меня отпускают. Я падаю на землю, как сломанная игрушка.

И поднимаю взгляд на Серену.

Я последовала в лес за древесной сиреной.

Сиреной с фиалками в волосах.

Я набрасываюсь на нее.

Глава тридцать вторая. Серена

Я ловлю Оуэна за запястье.

Удерживаю его на расстоянии.

Он воет в дождливой ночи.

Извивается в моей хватке.

– ОТПУСТИ МЕНЯ!

Я отпускаю,

и он падает

в грязь.

Холодный дождь льет как из ведра. Лес впитывает его, корни закапываются глубже во влажную почву.

Оуэн содрогается на земле.

Плачет.

Я присаживаюсь рядом,

но ничего не могу сделать.

Он разбит,

и это я

виновата.

Не стоило

приводить его сюда.

Не стоило говорить,

что его мама жива.

А теперь…

– Оуэн…

– ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! – кричит он.

Я отшатываюсь.

Где-то неподалеку ждет сестра, хочет увидеть, как я поступлю.

Для нее это все игра, его душа ничем не отличается от других.

Но это не так.

Это

не

так.

– Она уже была мертва, от нее оставалась лишь оболочка. Моя мать давно забрала ее душу, а когда твоя мама вырвала собственное сердце, у нее не осталось ничего, что бы поддерживало эту оболочку. Поэтому она растворилась. Но она уже была мертва.

Он резко подается ко мне, его глаза вспыхивают.

– Тебе ли не знать, да? Ведь это ты убила ее!

– Оуэн, пойдем со мной. Позволь мне отвести тебя домой к отцу и сестре. Ты должен согреться. Пожалуйста.

По щекам ручьями стекает дождь, кора быстро впитывает воду.

Раны на спине и царапины на лице обжигает болью.

Но это ничто по сравнению

с ненавистью в его глазах.

– Как ты могла проводить со мной все те ночи?! – кричит он. – Как ты могла, зная, что ты сделала с моей матерью? Как ты могла смотреть на звезды, танцевать со мной, целовать меня, КОГДА ТЫ ЗНАЛА, ЧТО СДЕЛАЛА?!

Он возится с чем-то на ремне и быстро встает на ноги.

В дожде сверкает металлическое лезвие.

Наставляет на меня нож,

его острие дрожит.

– Бессердечное дерево всегда должно быть связано с кем-то, кто будет направлять его силу на создание сфер, – говорю я. – Но люди долго не выдерживают, и время от времени мама отправляет меня или моих сестер за новым рабом – кем-то, чья душа достаточно сильна, чтобы продержаться дольше. Твоя мать была сильной, я таких еще не встречала. Поэтому, когда мама отправила меня за новой жертвой, я выбрала ее.

– Ты обманщица. Монстр! Демон из ада! Я не должен был верить твоей лжи!

– Я никогда не врала тебе, Оуэн Меррик. Я мамино создание. Ее монстр. Ее рабыня. И всегда ею была.

Слова

встают комом

из влажных листьев

в моем горле.

Я задыхаюсь.

По его лицу снова льются слезы.

– В том-то и дело, Серена. Ты не ее рабыня. Она не управляет тобой, у тебя есть свобода. Ты монстр только потому, что сама выбрала им стать.

Его слова рубят меня

как топор дерево.

– До встречи с тобой я не осознавала, что у меня есть выбор.

– Так выбирай, но я не хочу иметь к этому отношения.

– Оуэн…

Внезапно он подходит и прижимает лезвие к моей шее.

– Я никогда тебя не прощу за то, что ты сделала с моей мамой. Если еще раз попадешься мне на глаза, я тебя убью.

Он так близко,

что я чувствую

жар его тела.

И в то же время он еще никогда не был так далеко.

Мое горе как река.

Оно

поглощает

меня.

Выругавшись, Оуэн поворачивается и метает нож в землю.

Тот по рукоять погружается в грязь.

На секунду наши взгляды пересекаются.

– Не иди за мной, – предупреждает он.

Затем вытаскивает нож из земли.

И уходит.

Я оседаю на колени. В нос бьет запах мха, листьев и крови.

Но сестра

не дает мне погоревать в одиночестве.

Она хватает меня за руки, рывком поднимает на ноги.

На ее лице по-прежнему читается осуждение, но кроме него – что-то еще.

Кажется, жалость.

– Ты величайшая идиотка, сестра. Ты не можешь любить человека. Ты вообще не должна любить! Не для этого мама дала тебе сердце.

Роса сливается с каплями дождя на моем лице.

– А зачем?

– Возможно, потому, что она сама черпала из него силу, прежде чем потеряла душу.

– Что ты будешь делать? Отведешь меня к ней? Или убьешь прямо здесь, в грязи?

Ее губы презрительно изгибаются.

– Ты не стоишь того, чтобы тебя убивать. Беги. Уходи отсюда как можно быстрее. Наша мать тебя не пощадит.

Она срывает янтарную сферу с моей шеи.

– Я заполню ее за тебя и скажу, что ты мертва. Смерть все равно тебя настигнет, когда Пожирателя не станет и лес поглотит весь мир.

– Сестра…

– Я тебе не сестра! – сплевывает она. – Я не могу быть одной крови с таким ничтожным созданием. А теперь иди.

Я плетусь по лесу.

Горе и оцепенение поочередно накрывают меня волнами.

Оставив меня в живых, сестра отнюдь не оказала мне милость.

Возможно, она это знает,

поэтому так поступила.

В голове постоянно звучит его голос,

снова

и

снова,

как запись на волшебном фонографе.

Ты не ее рабыня. Она не управляет тобой, у тебя есть свобода.

Ты монстр только потому, что сама выбрала им стать.

Выбирай.

Выбирай.

Наступает ночь.

Темно, хоть глаз выколи.

Капли дождя липнут

как лед

к волосам,

коже,

платью.

Ты монстр только потому, что сама выбрала им стать.

До встречи с тобой я не осознавала, что у меня есть выбор.

Выбирай.

Но как мне выбрать не быть монстром?

Я не могу искупить вину за отобранные души,

за кровь, которую пролила на лесную подстилку.

Не могу исправить того, что сделала с мамой Оуэна.

Выбирай.

Я мамино создание.

Я не могу скинуть облик, который она мне дала,

как змея – свою кожу.

Так ведь?

Глава тридцать третья. Оуэн

Я слепо бегу в темноте. Одежда промокла до нитки, ветки царапают плечи.

Я последовала в лес за древесной сиреной.

Сиреной с фиалками в волосах.

Я весь пылаю от злости. Она заставляет меня идти вперед, отпугивает деревья.

Она сказала, что у меня сильная душа, и привела к своей матери.

Хочется выцарапать себе глаза, но даже это не поможет забыть Серену. Как она мерцала серебром под дождем, пока мамина кровь окрашивала землю алым.

Она привязала меня к дереву.

Все те ночи, проведенные на холме. Все те разы, когда я смотрел на нее и забывал, что она монстр. Все те разы, когда я хотел, чтобы она была кем-то больше, когда я думал, что она кто-то больше…

С тем же успехом Серена могла убить мою мать, а ведь я думал… я думал…

Ты влюблен в эту девушку?

Ее губы, прижатые к моим, ее тело поверх моего. Ее гладко-острые руки, закрывавшие мне уши, не дававшие слышать ужасную песнь сестер.

Ту же песнь, которую пела она, когда заманила мою мать на верную смерть.

Это предательство ранит глубже любого ножа.

Однако я чувствовал себя просто раздавленным, когда бросил ее одну в темноте.

Я полюбил монстра.

И должен заплатить за это.

Не знаю как, но на рассвете я дохожу до опушки леса и папиной стены. Может, благодаря остаткам маминой магии, которая долгое время нас оберегала. Может, благодаря Серене, приказавшей лесу отпустить меня. Или же я просто недостаточно важен, чтобы он тратил на меня силы.

Я перелезаю через стену. Фонарик потерялся где-то среди деревьев – будет справедливо, если масло прольется, загорится и сожжет весь лес дотла. Но вряд ли в Гвиденском лесу можно надеяться хоть на какое-то правосудие.

Я плетусь мимо огорода и поднимаюсь по ступенькам крыльца к двери.

К ней прибито объявление с печатью короля Элиниона. Я отрываю его, от дрожи слова расплываются перед глазами, но я с усилием беру себя в руки.

«Ордер на арест Калона Меррика по обвинению в государственной измене, подписанный и заверенный этим днем Его Величеством Элинионом, королем Тариана».

Написано неразборчивым почерком и датировано вчерашним днем. Я трижды перечитываю его. Глазам не верится! Отца арестовали за измену? Почему? Как? Должно быть, король отправил своих солдат поездом. Они должны были приехать примерно в то же время, когда мама…

Я с усилием пытаюсь избавиться от эха ее криков, воспоминания о том, как она держала свое сердце в руках, прежде чем обратилась пеплом.

Меня охватывает новый страх. Если отца арестовали, то к этому времени он уже должен быть во дворце, в Брейндале. Но что насчет Авелы?

Я распахиваю дверь и быстро обыскиваю комнаты на первом этаже, после чего взлетаю по лестнице на второй. Сестры нигде нет.

Нервно расхаживаю по кухне, моля себя успокоиться, подумать. В основном Авела проводит свои дни на ферме с Эфой. Наверное, она там. Я зайду к ним по дороге в Брейндаль. Ведь, само собой разумеется, я отправлюсь за отцом. Наверняка все это какая-то ужасная ошибка. Вероятность того, что отец совершил измену, равна нулю – не такой он человек.

Я сяду на поезд. Пойду прямиком к королю. И верну папу домой.

Стены содрогаются от раската грома, и я поднимаю взгляд на кухонное окно. Небо вновь заволокли густые тучи, и на улице начался ливень.

Из меня будто весь воздух выбили. Внезапно все, что я вижу, – это окровавленное сердце в дождливом лесу. Все, что я слышу, – это мамины крики.

Закрываю уши ладонями. В голове снова и снова проигрывается ее кошмарная смерть.

– ХВАТИТ! ХВАТИТ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Я падаю на кухонный пол. И оплакиваю маму. Ведь я единственный, кто знает, что ее действительно больше нет.

* * *

Сборы не требуют много времени – я закидываю в рюкзак еду, сменную одежду, деньги от короля за прошлый месяц и звездные карты, которые показывают небо до и после невероятного метеоритного дождя. Затем надеваю чистые штаны и рубашку, возясь с пуговицами, котелок на голову и папино старое непромокаемое пальто. Оно мне великовато и пахнет им: чернилами, корицей и костром. Мозг вовсю занят тем, что пытается понять невероятное – его арестовали.

Сейчас середина утра, на улице по-прежнему идет проливной дождь, и я направляюсь к ферме Бреннанов. Мне не терпится увидеть Авелу, пообещать ей, что скоро все будет хорошо, мы снова будем вместе. Нам никогда не придется возвращаться в дом у леса. Мне этого совсем не хочется.

Я стучу в дверь фермы. С карниза крыши стекает дождь, мокрые курицы недовольно кудахчут из загона у дома.

На стук выходит Эфа, но она одна. При виде меня ее глаза округляются.

– Оуэн! Что ты тут делаешь?

– Хочу увидеть Авелу. Где она?

– Не здесь. Солдаты короля забрали ее в столицу вместе с твоим отцом.

– ЧТО?!

Она ежится от моего крика. Я заставляю себя сделать глубокий вдох.

– Простите, Эфа. Почему они забрали ее?

– Не знаю. Наверное, по той же причине, что арестовали твоего отца. А я все гадала, что же с тобой стало. Почему тебя не было с ними?

Даже будь у меня время, я не знаю, как ей все объяснить.

– Вы знаете, за что его арестовали?

Она мотает головой.

– Ему связали руки. Авела плакала, но мне не разрешили ее успокоить. Ее просто забрали.

У меня сводит желудок.

– Спасибо, что приглядывали за ней, Эфа.

По ее щекам стекают слезы.

– Если бы я знала, что ее заберут, я бы непременно спрятала ее. Я бы…

– Вы сделали все, что могли, – вежливо отвечаю я и быстро обнимаю ее. – Спасибо.

Она гладит меня по руке и вытирает глаза.

– Поспеши, а то опоздаешь на поезд.

Я иду по вязкой грязи в деревню. Дождь затекает за воротник и капает с полей шляпы. Моргнув, я вижу пустые глаза, царапающие пальцы, кровь и пепел.

Вспоминаю маму такой, какой она была при жизни: полной смеха и музыки. Как она играла на виолончели в саду и чертыхалась, когда поняла, что поставила стул на капустную грядку и немного подпортила рассаду. Как она пекла хлеб на кухне, вынашивая в животе Авелу, и испачкала нос в муке. Как она танцевала с отцом в обсерватории под музыку из фонографа, их локти постоянно задевали книжные полки, поскольку комната слишком тесная для танцев. С каким восхищением она впервые смотрела на Авелу, хотя ее лицо было бледным и исполосованным слезами.

Она не должна была умереть подобным образом.

Я успеваю на станцию до прибытия поезда и захожу в постоялый двор за билетом. Из-за кассы на меня смотрит Майрвэн Гриффит. Она берет деньги и выписывает мне билет. Из ее пучка выбилась пара темных прядей, и я вспоминаю, как раньше считал ее чуть ли не идеалом красоты. Даже фантазировал, что однажды женюсь на ней.

Но теперь она не кажется мне красивой. Или, скорее, ее красота уже не производит на меня такого впечатления, как раньше.

Серебряная кожа и губы. Аромат фиалок.

Я последовала в лес за древесной сиреной.

Сиреной с фиалками в волосах.

Я передергиваюсь.

– Оуэн? Все в порядке?

– Да.

Я забираю протянутый билет. Майрвэн окидывает меня изучающим взглядом.

– Когда вернешься, может, сходим на обещанный ужин? Я уже долго жду.

– Прости, Майрвэн, – отвечаю я. – Но я вряд ли вернусь.

* * *

Заняв свое место, я покрепче укутываюсь в папино пальто, и в этот момент поезд трогается с места. Снимаю котелок и кладу его на пустое сиденье рядом. В окне проносятся дождливые провинциальные пейзажи, пока я мчу в Брейндаль к отцу, Авеле и королю.

Я стараюсь не думать о том, что случилось, когда я ехал на поезде в прошлый раз.

Часть 2. Звезды

Он взглянул на свою душу в телескоп. То, что казалось совершенно беспорядочным, он видел как прекрасные созвездия, и ему открылись скрытые миры внутри миров.

– «Из записных книжек». Сэмюэл Тейлор Кольридж

Глава тридцать четвертая. Серена

Когда мама вплела песней жизнь в бессердечное дерево,

до того, как создать меня с сестрами,

она сотворила моих братьев: сосновых принцев.

Насколько мне известно, они единственные существа,

которые бросили ей вызов

и выжили.

Я их не помню.

Мне было всего три зимы от роду, когда они навсегда покинули мамин двор.

Она не планировала делать их такими могущественными.

При создании дочерей

она наделила нас лишь

песней,

силой,

ростом.

Но мои братья были созданы

из капель ее крови.

И в них укоренилась

ее мощь.

Я до сих пор не знаю, что они сделали, чтобы разгневать ее.

Сестры отказывались мне говорить.

А маму я не осмелилась спрашивать.

Я даже не знаю,

обитают ли они в лесу

или давно его покинули.

Но они мой единственный шанс изменить свою сущность.

Мой единственный шанс избавиться от этого облика,

оставить

монстра

позади.

Навсегда.

Я иду на восток в дикую часть леса.

Только там могли спрятаться братья.

Спина жутко болит

в том месте, где мама сорвала кору.

Но больше всего меня мучают слова Оуэна.

Я никогда тебя не прощу за то, что ты сделала с моей мамой. Если еще раз попадешься мне на глаза, я тебя убью.

Ты монстр только потому, что сама выбрала им стать.

Выбирай.

Деревья прикрывают меня

от дождя,

и я бреду по буйному зеленому миру.

Сухие листья хрустят под ногами.

Я присаживаюсь на лесную подстилку,

погружаю руки в землю

и тянусь к сердцу леса,

к братьям.

Никто не отвечает.

Лес повернулся ко мне спиной,

отказался от меня.

Я чувствую, как он пробуждается по зову матери.

Он сильный.

Рассерженный.

Готовый исполнять ее волю.

Я иду дальше.

Лес шипит и ропщет.

Ветки тянутся вниз, корни извиваются.

Я пою деревьям,

и они прислушиваются,

позволяя мне пройти.

Здесь они растут вплотную друг к другу,

их стволы так тесно переплетены, что невозможно отличить одно от другого.

Голые корни и стертые камни густо покрывает мох,

красно-коричневый и желтый, как нарциссы.

Воздух плотный и неподвижный.

Нет ни птиц,

ни оленей,

ни каких-либо других существ.

Я забрела в ту часть леса,

которая не повинуется моей матери.

За деревьями

дождь прекращается,

тучи рассеиваются,

и день становится ярче.

Сквозь листву просачиваются лучи солнца,

откидывая пятна на землю.

До меня доносится журчание воды.

Я выхожу на поляну, где водопад врезается в сверкающий пруд.

Под поверхностью

блестят разноцветные камни.

Встаю на колени на берегу

и утоляю жажду.

Когда выпрямляюсь, вижу одного из братьев,

наблюдающего за мной с другой стороны пруда.

Он высокий и худой,

коричневая кожа бугрится и идет завитками.

Темно-зеленые волосы струятся ниже плеч.

Серебряная мантия выглядит так, будто соткана из паучьего шелка,

и опоясана прутьями рябины.

– Ты искала нас, – его голос глубокий и насыщенный, как сама земля. – Я отведу тебя к нашему жилищу. Пойдем.

Он разворачивается и направляется в лес.

Я следую за ним, пересекая пруд. Холодная вода плещется вокруг колен.

Он ведет меня вверх по небольшому склону,

к месту, где густо и плотно растут сосны,

с рощицами берез и вязов то тут, то там.

Мы выходим за линию деревьев.

Перед нами возвышается отвесная скала, закрывающая небо.

К ней примыкает каменное сооружение с крышей из сосновых иголок. Рядом с ним ровными рядами растут разные растения.

Ко мне приходит понимание, что сооружение – это дом, а ряды растений – огород.

– Кто здесь живет?

Брат поворачивается с легкой улыбкой на лице.

– Мы.

Пригнувшись под низким дверным проемом, на улицу выходят еще два брата.

У одного борода из спутанного мха,

у другого в волосах растет рябина.

К ним присоединяется тот, что привел меня.

Я падаю на колени у их ног.

Все трое тут же опускаются.

Брат с мшистой бородой

поднимает мое лицо шершавыми пальцами.

– Малышка, как тебя зовут?

– Мама не дала мне имени.

– Наша мать их не любит. Ты знала, что в именах кроется сила? – Он улыбается. – Я Прен. Это Канген, – кивает на брата, которого я встретила у пруда, а затем на того, что с рябиной в волосах: – а это Криафол. Мы сами придумали себе имена. Может, и не самые удачные, но зато они принадлежат нам, а не ей. Это дает нам собственное могущество, понимаешь?

Прен берет меня за руки и помогает встать. Канген с Криафолом тоже поднимаются.

– Наверное…

– Ни одна из сестер нас не искала, – говорит Канген. – Ни у одной нет имени. Кроме тебя. Поэтому мы и услышали твой зов.

Я гордо выпрямляюсь.

– Меня зовут Серена.

Канген улыбается.

– О чем ты хотела нас попросить, Серена?

Меня скручивает от страха,

но я прошла

такой путь не затем,

чтобы уйти ни с чем.

– Я встретила мальчика в лесу и пощадила его. Он сказал, что у меня был выбор… что я выбрала быть маминым монстром. Но это не обязательно. Это так? У меня есть выбор?

В зеленых волосах Криафола блестят ягоды.

– Если бы у тебя его не было, ты бы не пришла сюда.

Он взмахивает рукой.

Из земли вырастает ветка,

скручивается и превращается в стул.

– Садись, сестренка. Рассказывай все сначала.

Он снова взмахивает рукой, и рядом вырастают еще три стула. Братья устраиваются на них.

Я тоже сажусь.

Рассказываю им об Оуэне,

как пощадила его с сестрой,

наблюдала за их домом,

оставляла фиалки на подоконнике.

Даже рассказываю,

как мы танцевали на холме.

Но умалчиваю,

что мама содрала кожу с моей спины.

Что сестра заставила меня петь, чтобы убить железнодорожников.

Что это из-за меня погибла мать Оуэна.

Канген, брат, который встретил меня у пруда, говорит:

– Но чего ты хочешь от нас?

Со стороны скалы

дует приятный ветерок.

Он обволакивает меня

и ерошит листья в волосах.

– Я хочу сделать выбор и перестать быть ее монстром.

– Похоже, ты уже это сделала, – замечает Прен. На его бороду приземляется желтый зяблик. Он поглаживает его пальцем. – Чего ты хочешь на самом деле?

Я не готова ответить.

Вместо этого я задаю им вопрос:

– Что вы сделали, чтобы рассердить нашу маму? Почему она изгнала вас?

– Она не могла нас контролировать, – отвечает Криафол.

Канген кивает.

– А мы не могли ее одолеть.

Зяблик улетает.

– Она жаждала смерти. Чтобы мы помогли ей покрыть весь мир деревьями и уничтожили все живое, что не принадлежит ее лесу, – объясняет Прен. – Но мы не хотели ввязываться в ее жалкие распри с Пожирателем Душ.

– Мы пробовали убить ее. – В глазах Кангена горит грусть. – Пытались завладеть ее сердцем, но безуспешно. Мы не знали, что оно под защитой.

– Под защитой?

Прен кивает.

– Пока живет ее душа, сердце невозможно убить. Наша сила велика, но не настолько.

– И тогда вы пришли сюда, – я обвожу рукой поляну, – чтобы… посадить огород?

Криафол смеется.

– Здесь мы ждем конца ее правления, чтобы снова свободно бродить по лесу.

Их ответ меня не тешит.

Похоже, мои братья – трусы.

Они могущественнее меня,

но все равно не противостоят матери,

не помогают людям.

Они всего лишь прячутся.

– Но ты по-прежнему не ответила на мой вопрос. – Прен внимательно смотрит на меня, его борода колышется на груди. – Чего ты хочешь от нас?

– Полностью отказаться от того, кем создала меня мать, – говорю я. – Я хочу стать человеком.

Глава тридцать пятая. Оуэн

Поездка проходит скучно и однообразно, и на закате я прибываю в Брейндаль. Сойдя с поезда, подхожу к билетной кассе на станции, где седовласый старый проводник, зевая, опускает металлическую решетку на ночь.

– Простите! – спешно кричу я. – Вы не могли бы подсказать, как пройти ко дворцу?

Он хмурится.

– Просто иди по дороге, мальчик. Его найдет даже младенец! Но тебя не пустят до утра. Ворота закрываются строго в семь.

Он громко хлопает решеткой, тем самым заканчивая разговор.

У меня нет времени ждать! Мне нужно немедленно найти отца с Авелой, и плевать, что ворота закрыты. Король обязан меня впустить!

Пока я иду по извилистым улочкам ко дворцу на далеком холме, в небе появляются звезды. Здесь они выглядят тусклыми из-за обилия света и дыма от городских заводов. Теперь я понимаю, почему король отправил отца в хижину в лесу, где темное небо и свежий воздух.

На равнинах под дворцом расположены армейские казармы и тренировочные площадки. Там бы я и жил, если бы прислушался к совету отца и поступил на службу. Смотрю на юг, в сторону Гвайда. Согласно учебникам истории, несколько веков тому назад тарианский король повел армию через горы и без какой-либо причины попытался завоевать Гвайд. Армия Тариана потерпела поражение и убежала домой, поджав хвост. Гвайд понес большие потери и не кинулся в погоню, но отношения между двумя народами так полностью и не восстановились. Если Гвайд решит вспомнить старые обиды и объявить войну, Тариан окажется зажатым между вражеской армией и Гвиденским лесом. Вряд ли даже армия короля Элиниона это переживет.

У южных городских ворот дежурит пара стражников, за ними – единственная дорога во дворец. Пламя факелов отражается на рядах медных пуговиц вдоль мундиров, под козырьками кепок едва видны затененные глаза. Оба стража вооружены мечами и мушкетами.

– Ворота закрыты, – хрипло говорит левый. – Возвращайся утром.

Я выуживаю из кармана ордер на папин арест и передаю его.

– Мне нужно увидеться с королем.

Страж проходится взглядом по бумажке и вручает ее своему приятелю.

– Иди за мной, – говорит правый.

Затем забирает у меня нож, который я только вчера приставил к шее Серены, открывает ворота и машет, чтобы я проходил. Я следую за ним по холму.

Подъем крутой. К тому времени, как мы доходим до дворцовых ворот, я весь обливаюсь потом. Высокие арочные двери сделаны из камня с резными узорами в зелено-золотых тонах, которые я узнаю не сразу. Пока страж объясняет мое присутствие дежурной паре, я наконец понимаю, что к чему: зеленым цветом окрашены листья, а золотым – звезды, переплетающиеся друг с другом нескончаемой чредой. Интересно, с чего бы наш король, который воюет с Гвиден дольше, чем я живу, украсил дворец символами ее леса?

Городской страж передает меня дворцовому, и тот, открыв небольшую дверь в воротах, бесцеремонно заталкивает меня внутрь.

Я оказываюсь один во дворе: сзади – ворота, по бокам – высокие стены, густо увитые плющом. Впереди возвышается сам дворец – внушительное сооружение из углов и арок, подсвечиваемое сзади растущей луной. Я поправляю рюкзак на ноющих плечах и решительно направляюсь к двери, где показываю ордер на арест отца очередной паре стражей. Обе женщины и выглядят как юная и пожилая версии самих себя – определенно родственницы. Волосы юной укорочены до подбородка; та, что постарше, заплела свои в длинную косу, закинутую на плечо.

Старшая показывает жестом идти за ней по двору и проводит меня через дверь, вырезанную в увитой плющом стене. Мы идем несколько минут по каменному коридору, освещенному масляными лампами, а затем она заводит меня в комнату, которая явно служит кому-то кабинетом. Стол у задней стены завален бумагами. Ветхая книжная полка гнется под тяжестью чрезмерного количества книг. На красной оттоманке стоит поднос с грязными чашками из-под чая и горсткой недоеденного печенья. В углу на меня с подозрением косится рыже-коричневая кошка.

– Сын Меррика, – говорит стражница мужчине за столом. Ему где-то около тридцати, у него темные волосы и черные глаза, а на кобальтовой форме висит столько медалей, что на них можно прокормить целую деревню.

– Оуэн, – подсказываю я, после чего женщина отдает честь капитану и уходит.

– Оуэн, точно. Присаживайся. – Он неопределенно показывает рукой в сторону оттоманки. – Я Талиесин, капитан гвардии его величества.

После пары неловких секунд и активной жестикуляции Талиесина я убираю поднос с оттоманки и сажусь, передавая ему ордер на арест.

– Произошла какая-то ошибка. Мой отец работает на короля Элиниона. Он бы ни за что не предал нашу страну. И я хочу знать, что произошло с моей сестрой. Она здесь? С ней все в порядке? Мне нужно ее увидеть.

Капитан облокачивается на стол или, точнее, на внушительную стопку бумаг, которую он будто не замечает.

– С твоей сестрой все хорошо, но здесь нет никакой ошибки. Калон Меррик в тюрьме и ждет суда. Боюсь, его вина неоспорима, и твоему отцу грозит либо казнь, либо пожизненное заключение, зависит от снисходительности нашего короля.

Я стараюсь подавить вспышку дикой паники.

– Не понимаю… В чем его обвиняют?

Талиесин одаряет меня покровительственной улыбкой.

– Подробности знает только сам король Элинион. И твой отец, разумеется.

– Тогда как его вина может быть «неоспоримой»? – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не повысить тон.

Капитан вскидывает бровь.

– Ты обвиняешь нашего короля во лжи?

– Нет, конечно! Но на кону жизнь моего отца! Хотя бы позвольте мне увидеться, поговорить с ним. Пусть он все объяснит.

– Боюсь, это невозможно. Твоему отцу запрещено с кем-либо видеться, чтобы он не распространял свои предательские идеи.

– Какие идеи?

Талиесин пожимает плечами.

– Ни меня, ни тебя это не должно заботить. Так, а теперь что касается дома твоего отца…

– Нашего дома?!

Он смотрит на меня с легким замешательством, будто и близко не понимает, почему я злюсь.

– Да. Дай-ка взгляну… – капитан с пару секунд роется в документах на столе и достает нужный. – Дом твоего отца, подаренный ему королем, был передан короне. Боюсь, тебе придется найти новое место жительства.

– ЧТО? – я вскакиваю и еле сдерживаюсь, чтобы не броситься на него через стол.

Талиесин просто передает мне бумажку, и я сердито выхватываю ее. Довольно трудно читать, когда перед глазами пляшут белые пятна от злости, но мне удается уловить суть: это документ об изъятии дома и имущества отца. О том, что еще сказал Талиесин, я даже думать боюсь: о «казни» или «пожизненном заключении». Кажется, будто меня разделили надвое: тело застыло тут, а разум удалился.

– Значит, я заберу Авелу и поеду собирать вещи, – устало произношу я и снова опускаюсь на оттоманку.

Думаю о маминой виолончели в шкафу, о телескопе и книгах в обсерватории, об игрушках Авелы, раскиданных по ее маленькой комнатке, о кружевных занавесках, которые сшила мама, прежде чем уйти из нашей жизни.

– К концу недели я все подготовлю к переезду, даю слово.

Талиесин хмурится.

– Боюсь, ты не понимаешь.

Если он еще раз скажет «боюсь», боюсь, я его убью.

– И чего же я не понимаю? – цежу я сквозь зубы.

– Дом и все его содержимое перешли в собственность короны. Ты не можешь вернуться.

– Но наши вещи…

– Теперь принадлежат королю Элиниону, – заканчивает за меня капитан, произнося каждое слово громко и отчетливо, словно говорит с очень глупым ребенком.

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, чтобы не позволить панике помутнить рассудок.

– Тогда вернемся к Авеле. Где она?

Я прожигаю его взглядом. Пусть только попробует удержать меня от сестры!

– За ребенком присматривают, но она больше не твоя забота.

– Она моя сестра! Само собой, она моя забота. Я требую увидеть ее!

– Оуэн. – Талиесин вздыхает и складывает пальцы домиком. – Боюсь, мне придется говорить откровенно. Как сын известного предателя…

– Мой отец не предатель!

– …Ты тоже под подозрением. Если подпишешь документ, в котором поклянешься, что ничего не знал о планах отца и не состоял с ним в сговоре…

– Как я мог быть с ним в сговоре? ОН НЕ ПРЕДАТЕЛЬ!

– …То его величество готов предложить тебе пост в армии. Если запишешься в наши ряды, твою сестру воспитают как придворную даму, и она никогда не будет ни в чем нуждаться. Разумеется, ей не расскажут, что случилось с вашим отцом.

– А если не запишусь?

Я ненавижу этого мужчину до мозга костей. На секунду мне хочется притащить его с чертовым королем в Гвиденский лес и оставить на растерзание древесным сиренам. В голове вспыхивают воспоминания: мамино сердце, кровь, заливавшая мокрые листья. Глаза Серены, ее кожа, сверкавшая под дождем, фиалки, спутанные в волосах. И я едва могу дышать.

– Честно, Оуэн, в таком случае я даже не знаю, что с тобой станет. За твоей сестрой все равно будут ухаживать, но тебе вряд ли разрешат с ней видеться. Ведь кем ты будешь? Бродяжкой? Вором? Девочку нужно защитить от вас обоих.

Я хватаюсь за голову.

– Пожалуйста, дайте мне увидеть ее. Она одинока и напугана. Я нужен ей.

Талиесин фыркает.

– Не нужен. А теперь отвечай, ты примешь щедрое предложение его величества? Подпишешь заявление о том, что ничего не знаешь о преступлениях отца, и поступишь в армию?

Я вспоминаю, как отец склонялся над звездными картами с черными от чернил пальцами и остывшей чашкой чая с корицей на столе. Как Авела бегала по траве, словно новорожденный ягненок, с испачканным в клубнике лицом. Как я танцевал на холме под музыку из фонографа, по четыре минуты зараз. Как мама превратилась в пепел в проклятом лесу.

– Я подам обжалование королю, – тихо произношу я.

– Говори громче, мальчик, я тебя не слышу.

Я вскидываю голову и смотрю Талиесину прямо в глаза.

– Я подам обжалование королю. Это мое право как гражданина Тариана. И закон обязывает вас соблюдать его.

Капитан вздыхает, будто я величайшая помеха, с которой ему приходилось сталкиваться в жизни. Может, так оно и есть.

– Ладно. – Он встает с кресла. – Но, боюсь, тебе это не понравится.

* * *

Не знаю, чего я ожидал от дворца, но явно не этого: холл с низким потолком, стены с деревянной обшивкой, ковер мшисто-зеленого цвета. Талиесин ведет меня по коридору, который тоже облицован деревянными панелями с замысловатой резьбой в виде листьев и лоз. Я в жизни не видел столько дерева, и в голове мимолетно проносится мысль, что Гвиден, наверное, неспроста так ненавидит короля. Глупо, конечно. Она не могла затаить личную обиду – ей сотни лет, а его короновали только тридцать лет назад, когда мой папа еще был молодым.

На стенах мигают стеклянные лампы, и я с секундным запозданием понимаю, что они не масляные, а электрические и жутковато гудят. Меня всегда восхищала концепция электричества, но теперь, когда я внезапно столкнулся с ним, мне как-то не по себе.

Капитан неожиданно заводит меня в приемную подальше от главного коридора – я-то думал, что нас ждет долгая дорога к королю. Затем показывает на диван на гнутых ножках, стоящий напротив огромного фортепиано.

– Жди здесь.

И выходит в коридор, закрывая за собой дверь.

Я расхаживаю по комнате. Помимо дивана и фортепиано, тут есть настоящий дровяной камин рядом с узкой книжной полкой и окно, выходящее на север. Над камином тикают часы. Здесь нет электрических ламп, только обычная масляная на столе.

Скоро от ходьбы начинают болеть ноги, и я попеременно то смотрю в окно на тусклые звезды, то сижу на диване, повернув голову в сторону двери. На часы стараюсь не смотреть. Проходит час. Два. Три. Приближается полночь. У меня урчит в животе, напоминая, что я ничего не ел с поезда. Может, король забыл обо мне? Или Талиесин вообще не сообщал ему о моем присутствии.

Тело затекает от долгого ожидания, а разум вырисовывает ужасные картины: Авела заперта в темнице, отец казнен и похоронен в безымянной могиле, Серена смеется, забирая мою душу, с ее пальцев капает кровь.

Я тоскую по дому, по телескопу в обсерватории, по Авеле, мирно спящей в кроватке на первом этаже, по отцу, попивающему чай рядом со мной.

Согласно часам на стене, после четырех утра дверь наконец со скрипом отворяется.

Я встаю с дивана с колотящимся сердцем и смотрю в лицо королю Элиниону. Он знаком мне по газетным статьям и по портрету, что висит в постоялом дворе. В жизни он гораздо внушительнее. У него пронзительные зеленые глаза, аккуратная бородка, темные волосы, достающие до плеч. На вид ему не больше сорока, и он худой, как тростинка.

Я запоздало кланяюсь, ноги едва не подкашиваются.

– Что ж, Оуэн Меррик, ты создал мне большие неудобства. Говори, что хотел, и покончим с этим.

Сглотнув, я снова выпрямляюсь и молю себя не дрожать под его взглядом.

Король скрещивает руки на груди.

– Ну?

– Ваше… ваше величество, – я закусываю губу, – я хотел бы увидеть сестру. А также узнать, в чем обвиняют моего отца, и навестить его.

Он хмурится. На нем зеленый костюм и жакет, расшитый золотыми нитями, которые блестят в свете лампы. Я улавливаю запах земли и влажных листьев и понимаю, что он доносится от короля.

– Нет.

Недоуменно моргаю.

– Что?

– Нет. Ты не можешь увидеться с сестрой. Не можешь узнать, что сделал твой отец – если, конечно, уже не знаешь, – и тем более не можешь его навестить. Это все?

Кажется, будто комната сжимается вокруг меня, и на секунду мне мерещится тот же запах гнили, которым пропитан Гвиденский лес.

– Ваше величество, почему я не могу увидеть сестру?

– Для нее же лучше, если она забудет вас с отцом и свою былую жизнь под звездами.

В голове раздается рев.

– Но почему?

– Чтобы, повзрослев, она не совершила того же предательства.

– Я не понимаю, что такого сделал мой отец! Почему вы не можете ответить? – мой голос звучит громко и напряженно… я кричу на короля.

Он хватает меня за плечи, впиваясь пальцами в кожу.

– Ты не сидишь с отцом в темнице только по моей милости. Полагаю, капитан уже озвучил мое щедрое предложение: запишись в армию, тренируйся с солдатами. Докажи, что ты верен Тариану и своему королю.

Его пальцы сжимаются все крепче, и я ахаю от боли.

– Я верен, как и мой отец!

Король смеется.

– Будь осторожен, Оуэн Меррик. Воспользуйся этим шансом. Запишись. Тренируйся. Докажи, что ты не предатель. Возможно, однажды я возьму тебя в свою личную стражу и даже позволю увидеться с сестрой. Но пока на кону слишком многое. Итак, ты воспользуешься моим милосердием? Или мне бросить тебя в тюрьму и назначить день казни?

Перед глазами пляшут пятна. Страх впивается в меня даже сильнее, чем пальцы короля, и я остро чувствую свою беспомощность.

– Отвечай, мальчик.

Делаю порывистый вдох.

Король хорошенько встряхивает меня.

– Отвечай!

– Я воспользуюсь вашим милосердием, – всхлипываю я.

Он отпускает меня, и я падаю на пол. Затем смахивает невидимую пылинку с жакета.

– Больше не смей обращаться ко мне за обжалованием. Ясно тебе?

– Да, ваше величество.

– Поблагодари меня за великодушие.

Меня дико трясет, и я с ужасом замечаю, что по лицу текут слезы. Вжимаюсь лбом в ковер, пресмыкаясь перед ним.

– Спасибо, ваше величество.

Раздаются шаги, скрип двери, и вот я снова один.

Мне требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Я вытираю слезы, выпрямляюсь и встаю. Никак не могу перестать дрожать.

У двери возникает Талиесин с бумагой и перьевой ручкой в руках. На ковер капают чернила.

– Я так понимаю, что ты решил записаться в армию.

– Дайте мне эту чертову бумажку, – рычу я.

Он передает ее. Я хватаю ручку и вывожу свое имя внизу страницы, не прочитав ни слова.

Глава тридцать шестая. Серена

– Мы не можем наделить тебя душой, это не в наших силах, – мрачно говорит Канген. – Ты ведь это понимаешь?

– Тогда что мне делать? – спрашиваю я ломающимся голосом. – Как перестать быть монстром, которым меня создали?

– Мы можем изменить твой облик. – Солнце подсвечивает рябину на макушке Криафола цвета жидкого золота. – Можем сделать тебя подобной человеку. По сути, ты будешь человеком во всех смыслах, кроме одного. Но твой выбор, твои действия – они зависят только от тебя, как и всегда.

Во мне снова зарождается надежда.

Свирепая.

Яркая.

– Временно, – уточняет Прен. – Мы можем временно сделать тебя подобной человеку. Магия нашей матери сильнее. Мы неспособны препятствовать ей вечно.

Я кланяюсь перед ними,

опускаю голову к земле.

Грязь

царапает

щеку.

– Тогда сделайте меня человеком, хотя бы временно, – шепчу я.

– Не преклоняйся перед нами, сестренка. – Прен поднимает мое лицо за подбородок. Его глаза сквозят грустью.

– Пожалуйста… Я больше ни секунды не могу быть тем, чем она меня создала. Даже если это ненадолго, я хочу знать, каково быть чем-то другим. Кем-то другим.

Все трое вздыхают, но не осуждают меня.

Канген берет меня за руку.

Снова поднимает на ноги.

– Это изменение довольно болезненное, милая.

Я думаю о маминых когтях,

пронзавших мои руки,

срывавших кожу со спины.

Думаю о маме Оуэна,

умершей в грязи

из-за меня.

– Мне плевать на боль.

– Тогда пойдем на твое пусть и временное, но перерождение.

Канген идет рядом, держа меня шершавой рукой, Прен и Криафол – по бокам.

Мы возвращаемся к пруду.

С камней наверху стекает водопад,

на воде бликует солнечный свет.

Местами мерцает,

выплясывая, радуга.

Я присаживаюсь на краю пруда,

лицом

к лесу,

спиной

к водопаду.

Прен спрашивает меня с серьезным видом:

– Ты уверена?

Я думаю о том, как танцевала с Оуэном под звездами

под музыку волшебного устройства.

О ненависти в его глазах,

когда его мать обратилась пеплом.

О

его

ноже

у

моей

шеи.

Ты монстр только потому, что сама выбрала им стать.

И делаю

выбор.

– Уверена.

Я склоняю голову.

Братья начинают петь.

Их голоса переплетаются в замысловатый контрапункт

вокруг меня, между и внутри,

становятся все громче и громче,

пока не кажется, что их песня окутывает весь лес.

Земля

дрожит.

Водопад

ревет.

Их музыка проникает в меня,

проскальзывает под кожу,

проходит сквозь мышцы и кости

к самому сердцу.

Она верткая и серебристая,

острая и холодная.

Меня пронзает боль.

Кожа трескается

и

отслаивается

от

плоти.

Кости гнутся,

гнутся,

гнутся,

пока не ломаются

во вспышке агонии.

Тело охватывает пламя,

миллион жалящих ос,

жар раскаленной молнии.

Я падаю,

утопаю,

разбиваюсь.

Меня поглощают

кусочек за кусочком,

разрывают

голодными зубами.

Но все это время

я вижу

Оуэна на нашем холме.

Вкушаю

клубнику со сливками.

Чувствую

его мягкие, теплые губы.

Я сползаю боком на землю и внезапно снова могу дышать.

Над головой быстро кружится широкое голубое небо.

Рядом тихо плещет пруд.

Раздается голос:

– Тише, тише. Не спеши пока.

Меня берут чьи-то руки, помогают сесть.

Я сосредотачиваюсь на трех бугристых лицах, одно с густой мшистой бородой.

– Посмотри в пруд, – советует Криафол. – Посмотри, кем ты стала.

Я подтягиваюсь к краю воды. На то, чтобы подойти, не хватает сил.

Чувствую себя странно, неуверенно.

Одновременно тяжелой и легкой.

Мне незнаком вес моих рук, головы, тела.

Вокруг плеч развеваются волосы, не покрытые листвой.

Без аромата фиалок.

Я смотрю в воду, жду, пока пройдет рябь и пруд замрет.

И когда это случается…

Я не узнаю лицо, смотрящее на меня в отражении.

Оно бледное, круглое, с зелеными глазами и обрамленное золотистыми волосами. Я поднимаю руки, по очереди осматриваю их: человеческие руки, человеческие пальцы. Кожа странная, гладкая. Все во мне кажется незнакомым.

Я поворачиваюсь к братьям со слезами на щеках.

– Почему ты плачешь, малышка? – спрашивает Криафол с таким видом, будто у него разбивается сердце. – Мы думали, что ты этого хотела.

– Я не хочу возвращаться, – мой голос звучит непривычно высоко. – Я больше не хочу становиться ее монстром.

В бороде Прена застряли капельки воды.

– Это временное обличье. Нам казалось, ты это понимала.

– Должен же быть какой-то способ! – Я вся дрожу. Это тело чувствует холодное прикосновение ветра, в отличие от старого. – Я хочу душу. Хочу быть смертной. По-настоящему стать человеком. Я готова на все!

– Дорогая, – Канген опечаленно смотрит на меня, – мы не обладаем подобным могуществом.

– Должен быть какой-то способ. – Перед глазами все размывается от нахлынувших слез, они все льются и льются бесконечным потоком.

Прен вздыхает.

– Он есть, милая, но тебе это не понравится.

– Расскажите! Я готова на все!

Прен переглядывается с братьями, но те мотают головами.

– Пожалуйста…

Криафол взмахивает рукой. На мне появляется платье из листьев и немного согревает мое хрупкое тело.

– Чтобы полностью стать человеком, ты должна отдать самое дорогое: вырезать собственное сердце и закопать его в зеленую землю. Только тогда у тебя появится шанс стать человеком. Смертной. Обрести душу, которая будет жить, даже когда тела не станет.

Злость во мне обрастает острыми шипами.

– Если я вырежу свое сердце, то умру!

Прен качает головой.

– Это единственный способ, о котором мы слышали. Мне жаль, малышка.

– Как долго я буду в этом обличье?

– Мы не знаем, – отвечает Криафол. – Надеемся, столько, сколько тебе нужно.

Мне нужно всегда.

Брови Кангена сводятся к бугристой переносице.

– Куда ты пойдешь? Тебе понадобятся вода, одежда, кров.

– К нему. К Оуэну.

– Мальчик отправился во дворец Пожирателя Душ, – сообщает Прен.

Мое человеческое тело вздрагивает от имени единственного монстра, которого я боюсь больше матери.

Со скалы дует ветер, вихрясь вокруг моих лодыжек и путаясь в волосах.

– Значит, туда я и пойду.

Глава тридцать седьмая. Оуэн

Талиесин отводит меня в маленькую комнату в казарме, заставленную двумя трехъярусными койками, которые уже заняты пятью спящими солдатами. Я карабкаюсь на среднюю койку у правой стены – единственную свободную – и обнаруживаю, что кто-то уже забрал матрас и подушку. С нижней койкой меня разделяет только твердая доска, даже без простыни. Я подкладываю рюкзак вместо подушки и пытаюсь уснуть, но не выходит – уж слишком я зол.

Будь я проклят, если позволю королю забрать у меня Авелу! Или брошу отца томиться в тюрьме за преступление, которого он не совершал.

Я вспоминаю последнюю ночь в обсерватории, метеориты, которые падали с неба так, будто наступил конец света. Переместившиеся созвездия. Изменившиеся звезды.

Отец сказал, что отправит королю телеграмму, чтобы сообщить об аномалии.

А затем его арестовали.

Вряд ли это совпадение, но что-то не сходится. Любой может взглянуть на ночное небо и понять, что оно изменилось с прошлой недели. За такое не сажают в тюрьму.

Верно?

«Ты знаешь, зачем ему это? – спросил меня много недель назад слуга короля. – Почему он ежемесячно платит твоему отцу за эти карты?»

Дело в этом? Король ждал невероятной трансформации звезд? Поэтому приказал наблюдать за небом? В этом тоже мало смысла. Никто не знал, что случится метеоритный дождь. Я сам его видел и до сих пор едва могу в это поверить.

Я перекатываюсь на бок на твердой койке. Ладно, сыграем в игру короля, побуду его солдатом… будто у меня есть выбор. Но я все равно найду Авелу и узнаю правду об отце. Если короля не убедить в папиной невиновности, я придумаю, как вытащить его из тюрьмы, и мы втроем сбежим в Сайт. Начнем там новую жизнь. Вдали от короля, войны и леса. Вдали от всего этого.

Я резко просыпаюсь от громкого рева горна и недовольного бормотания соседей по комнате. Поспать удалось не больше часа, в глаза будто насыпали песка.

В свете единственной лампы другие пять солдат натягивают форму и умудряются даже не толкаться друг с другом в тесном пространстве. Все они примерно мои ровесники – может, парочка чуть помладше – и не обращают на меня ровно никакого внимания.

Они плетутся за дверь, а я переворачиваюсь на другой бок, решив, что, раз так, можно еще немного поспать – Талиесин не оставлял никаких указаний, и в душе я надеюсь, что никто не знает о моем присутствии.

Но спустя пару минут в комнату заходит знакомая мне стражница – та, что постарше, – и делает строгий выговор за то, что я до сих пор в постели. Она представляется командиром Карис и приказывает мне сдать одежду – включая сменную из рюкзака – в обмен на форму: синие штаны, белая рубашка, синий мундир. А также ботинки, синяя кепка и тяжелый пояс для меча. Все то время, что я одеваюсь, она стоит со скрещенными руками, так что я стараюсь справиться как можно быстрее и с каждой минутой приобретаю все более яркий оттенок алого. Форма неудобная и до того тесная, что вызывает клаустрофобию.

Карис гонит меня на выход, и я впервые вижу казарму в дневном свете: огромные уродливые здания из глиняных кирпичей. Затем показывает четыре тренировочных полигона, стрельбище, манеж для верховой езды, столовую и баню, куда, как она сообщает, меня не пустят до первой зарплаты, поскольку каждый визит стоит целый сребреник. До тех пор придется пользоваться насосом во дворе.

Затем она велит идти на полигон, где командир заставляет меня пробежать четыре круга с еще несколькими новобранцами.

Форма тяжелая и удушающая, и я не привык бегать. К чему я привык, так это сидеть в отцовской обсерватории и кропотливо заполнять звездные карты или пропалывать огород, пока Авела копает червяков. Мне здесь совсем не место. Но идти больше некуда, да и так я хотя бы рядом с отцом и сестрой.

Поэтому я заставляю себя бежать дальше. После пятого круга падаю прямо на поле, и меня относят в медицинскую палатку.

Дежурная медсестра – смуглая женщина с проницательным взглядом и синей кепкой поверх завитых волос. Она дает мне флягу с водой и приказывает пить медленно.

Я повинуюсь, бегло оглядывая палатку и прислушиваясь к крикам и топоту с полигонов. До чего же приятно лежать здесь, под защитой от жестокого палящего солнца. Мне совсем не хочется уходить, но уже через минуту медсестра меня отпускает.

– Занимайся, но не перегружай себя, ладно? – говорит она, качая головой. – Готова поспорить, ты в жизни не пробегал и мили. Не стоит пытаться пробежать десять с первого же раза.

Я вспыхиваю, бормочу слова благодарности и выхожу на улицу.

После этого иду на другой полигон, где проводит бои на мечах юная стражница, с которой я встречался прошлой ночью. Ее зовут Линед, и она дочь командира Карис. Меня и дюжину других новобранцев учат правильной защитной стойке, работать ногами, наносить и отбивать удары тяжелыми деревянными мечами, пока у меня не отваливаются руки. Все становится еще хуже, когда мы меняем мечи на мушкеты и учимся заряжать, целиться и стрелять по тюкам сена, которые завешаны разукрашенной холстиной. В ушах звенит от выстрелов, а левое плечо нестерпимо болит из-за того, что мушкет снова и снова врезается в него при отдаче.

К тому времени, как Линед отпускает нас на обед, я не только уверен, что умираю, но еще и хочу этого. В столовой нас кормят похлебкой из чечевицы и черствым хлебом. Я погружаюсь в фантазии о том, как готовил бы сейчас на своей кухне, нарезал бы баранину с овощами для каула и кричал на Авелу, чтобы перестала разбрызгивать кашу во все стороны.

Днем и вплоть до самого ужина мы тренируемся ездить верхом и маршировать. После большинство солдат идут в баню, а остальные играют в карты в столовой, жалуясь на отсутствие времени, чтобы сходить в город и вернуться до закрытия ворот на ночь.

Я устало поднимаюсь по холму во дворец, следуя по протоптанной дорожке от тренировочного поля во двор кухни. Почему бы не начать поиски Авелы оттуда? Через парадную дверь мне все равно не войти.

За воротами во двор обеспокоенная служанка ощипывает кур.

– Молодой человек, если ты пришел поглазеть на моих девочек, можешь разворачиваться и шагать обратно в казарму! – строго сообщает она.

Я вспыхиваю, задетый ее предположением.

– Да не хочу я ни на кого глазеть.

– Значит, тебя прислали помочь? – Ее лицо проясняется. – У нас не хватает рабочих рук, а король устраивает пир каждый вечер! Нужно почистить гору картошки. Берись за дело!

Не успеваю я возразить, как она загоняет меня внутрь. Женщина не преувеличивала. Комната почти полностью завалена картошкой, которую чинно чистит бледная молодая служанка за огромной деревянной столешницей. По всей видимости, это кладовая, а в дверном проеме я вижу саму кухню, на которой суетятся повара. Когда я захожу, служанка поднимает взгляд, и ее глаза расширяются, а рука соскальзывает с ножа. Она вскрикивает, на пальце набухают капли крови. При виде пореза она приобретает чуть ли не зеленый оттенок и, кажется, вот-вот грохнется в обморок.

– Не волнуйся, это всего лишь небольшой порез, – спешно говорю я, хватаю чистую тряпку и прижимаю к ранке. – Даже не глубокий.

Ее дыхание учащается от паники. Я рву еще одну тряпку на полоски и туго обвязываю порезанный палец. Девушка прислоняется к столешнице, и мало-помалу к ней возвращается здоровый цвет лица.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она молча кивает, по-прежнему рассматривая меня круглыми глазами. Она симпатичная, хоть и бледновата, со светлыми волосами, выбившимися из-под чепца, и щедрой россыпью веснушек на носу. Синяя форма и белый фартук смотрятся слишком большими на ее худощавой фигуре.

– У меня есть немного времени, так что я могу помочь, – предлагаю я, нахожу свободный нож и берусь за гору картошки. – Но на самом деле мне нужно пробраться во дворец. Я кое-кого ищу. Покажешь мне, где служебный вход?

Она снова кивает и берет нож.

Мы чистим картошку дольше, чем я планировал; свет за окном постепенно тускнеет, а гора почти не уменьшилась.

– Спасибо за помощь, – благодарит девушка, когда я говорю, что мне пора. – Я могу провести тебя через кухню.

Она ведет меня через просторную прямоугольную комнату, где повара и слуги борются за место за четырьмя железными плитами и полудюжиной столешниц. К счастью, они слишком заняты, чтобы обратить на нас внимание.

– Тебе туда. – Она показывает на узкую лестницу из кухни.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Я, кстати, Оуэн.

– Я Бедвин. – Она зачем-то кланяется. – И спасибо, что перевязал мне палец. Я… не люблю кровь.

Я вздрагиваю от непрошеного воспоминания о пассажирах поезда, убитых в лесу. О маме, державшей свое сердце в руках.

– Я тоже, – киваю я и поднимаюсь по лестнице.

Хочу поискать хоть какие-то следы Авелы во дворце, но это сложнее, чем я думал. В коридорах снуют слуги и придворные, и каждый раз, заворачивая за угол, я боюсь столкнуться с королем. Стараясь не попадаться никому на глаза, шустро бегу по коридорам и прячусь за большими деревьями в горшках, от которых по коже пробегают мурашки.

Такое впечатление, будто король одержим Гвиден и ее лесом – свидетельства ее влияния повсюду, начиная с фресок и гобеленов, изображающих лес, и заканчивая напольными плитками с рисунками листьев. Ну и, конечно, деревья в горшках. Каждый этаж отображает какую-то новую часть леса: на одном дубы, на другом вязы, на третьем березы. От последнего я передергиваюсь.

В коридорах мигают эти жуткие электрические лампочки, от них гудит весь дворец. Они придают ему какую-то тревожную атмосферу, из-за которой я чувствую, будто по моей спине ползают насекомые.

Поднимаюсь почти до верхнего этажа, но не обнаруживаю никаких намеков на то, где может быть Авела. По крайней мере, теперь у меня есть общее представление, что где находится, и завтра я смогу продолжить свои поиски.

К тому времени, как я заползаю на свою жуткую койку в казарме, на небе давно сияют звезды. Мое изнуренное тело мгновенно погружается в сон, и мне снятся крики Авелы.

Я просыпаюсь от оглушительного рева треклятого горна и выползаю из койки, чтобы повторить все сначала.

Еще один день проходит в мучительной дымке, а вторая ночь поисков заканчивается катастрофой. Стража ловит меня на этаже с березами и тащит в кабинет Талиесина для наказания. Тот, кажется, раздражен, что приходится снова терпеть мою физиономию так скоро после предыдущей встречи. Почти не одарив меня взглядом, он равнодушно отмахивается и приказывает меня высечь.

Глава тридцать восьмая. Серена

В окне поезда размываются небеса и трава.

Я впиваюсь ногтями в сиденье.

Пытаюсь избавиться от страха.

Весь вагон грохочет и трясется,

будто может в любой момент сломаться

и выплюнуть меня на землю.

– Первый раз на поезде? – спрашивает женщина, сидящая через проход. У нее такая же бледная кожа, как у меня, гладкие черные волосы и открытая книга на коленях.

Я молча киваю.

– Ничего, привыкнешь, – уверенно заявляет она. – Мы в полной безопасности. В конце концов, мы же едем не в Гвиденский лес! Хотя, между нами говоря, нынче я бы ни за какие коврижки не села на поезд в Сайт.

Я морщу лицо в гримасе, которая, надеюсь, сойдет за улыбку.

И отворачиваюсь.

Прижимаюсь лицом к холодному окну.

Никогда не думала, что окажусь во власти

человеческой железной машины.

Когда-то все было наоборот.

Однако сейчас я заперта в ней,

как сок в дереве.

Братья рассказали, как дойти до деревни Оуэна.

Дали денег, которые много лет назад нашли в лесу.

Их хватило, чтобы купить простое серое платье и билет на поезд.

Но на обувь или еду, которую так жаждет это хрупкое тело, не хватило. Мой живот урчит так громко, что это слышит женщина на другом ряду.

– Ты что, даже бутерброд с собой не взяла? – удивленно интересуется она.

Я мотаю головой.

– Ну, тогда обязательно возьми мой. Я все равно сделала слишком много.

Я не соглашаюсь и не отказываюсь, но она все равно садится на соседнее кресло и достает еду из сумки.

Я беру бутерброд, потому что так требует мое тело.

Ем, думая о клубнике.

Пью что-то сладкое из цилиндрической емкости, которую она мне дает.

– Что привело тебя в Брейндаль? – спрашивает женщина, пока я жую. – Я вот еду к сестре. Она служит в армии короля, и недавно ее назначили командиром! Я так горжусь! А у меня талант в совершенно другой сфере. Я готовлю вкусные бутерброды, вяжу свитеры и составляю компанию нашей пожилой матушке, а она тем временем защищает Тариан!

Она все болтает и болтает и, похоже, уже и забыла о своем первоначальном вопросе. Что ж, мне это только на руку.

Но спустя какое-то время женщина перестает делиться всеми подробностями своей жизни и окидывает меня пристальным взглядом. Ее лицо смягчается.

– Похоже, у тебя наступили тяжелые времена, дорогая. Тебе есть где жить в Брейндале?

Я мотаю головой.

– Значит, тебе нужна работа. Попробуй поспрашивать во дворце, им всегда нужны новые слуги. Если верить сестре, многие служанки решили присоединиться к армии, и теперь у них поразительная нехватка персонала. Просто скажи у двери, что ты от Карис – это моя сестра. Они тут же возьмут тебя. – Она гладит меня по руке. – Ну, отдыхай, не буду тебе мешать.

Меня трогает ее доброта, и глаза начинает пощипывать от слез.

– Спасибо вам большое. За совет и за бутерброды.

Женщина улыбается.

– Не за что, дорогая, не за что.

Она возвращается на свое место.

Я снова прислоняю голову к окну и закрываю глаза.

Мирное движение поезда быстро меня убаюкивает.

Когда я просыпаюсь, поезд подъезжает к станции.

* * *

Городской хаос совершенно сбивает меня с толку.

Этот шум, наплыв людей, смрад.

Он пронизан грязью и дымом.

Здания так плотно жмутся друг к другу, будто сплотились против улицы.

Я теряюсь среди них.

Женщина с поезда предупредила, что сегодня я во дворец не успею, и предложила переночевать на постоялом дворе, вручая мне деньги.

Я пыталась отказаться, но она просто покачала головой и крепко сжала мою ладонь вокруг монет. «Тебе они нужны больше, чем мне, дорогая». Затем подробно описала, как туда дойти, и мы попрощались.

Я умудрилась потеряться, даже несмотря на ее указания.

Благодаря урокам Оуэна я умею читать, но знаки на улицах ничего мне не говорят. И тут столько шума.

Я едва могу дышать.

В конце концов я все же нахожу постоялый двор и отдаю монеты управляющей.

Голова гудит, ноги болят от длительной ходьбы по твердым каменным дорогам.

Она хмурится, заметив, что я босая, но все равно ведет меня по скрипящей узкой лесенке в маленькую комнату на верхнем этаже.

– Ужин внизу, – грубовато сообщает она и уходит.

Комната приводит меня в панику даже больше, чем переполненные улицы.

Как люди могут постоянно жить взаперти?

Как они дышат?

По крайней мере, тут есть окно. Я нахожу способ открыть его, высовываю голову и вдыхаю ночной воздух. В нем сильно воняет дымом и чем-то неприятным, но мне все равно немного легче.

Мое человеческое тело слишком измучено, чтобы спуститься на первый этаж. Я тащусь к узкой кровати.

Опускаю голову на подушку, закрываю глаза.

И засыпаю.

Утром злобная владелица неохотно предлагает мне миску чего-то, что называется кашей. На вкус сладко и вполне недурно, но она такая горячая, что обжигает язык.

Дальше меня ждет долгая, мучительная дорога через весь город к воротам, что ведут во дворец Пожирателя.

К тому времени, как я туда добираюсь, мои ступни кровоточат от порезов. Дежурящие стражники смотрят на меня с подозрением.

– Мы не пускаем попрошаек, девочка. Уходи.

Я выпрямляюсь во весь рост, стараясь не дрожать.

– Я не попрошайка. Мне сказали, что во дворце найдется для меня работа. Меня послала женщина по имени Карис.

Имя срабатывает в точности так, как говорила женщина с поезда.

Меня пропускают через ворота и ведут по холму, минуя гигантские двери во дворец, к небольшому входу сбоку.

Меня пугает такая близость к Пожирателю, но если Оуэн действительно здесь, я обязана его найти.

Защитить.

Увести его и надежно спрятать, прежде чем я лишусь человеческого обличья и снова стану монстром.

Меня проводят через деревянную дверь в небольшую комнату.

В каменном очаге жадно вспыхивает пламя, источая жар.

Я пячусь, пока мои плечи не вжимаются в стену.

Страж, который привел меня, хмурится.

– Что с тобой? Никогда раньше не видела огня? Сядь.

Он показывает на низкий табурет.

Я повинуюсь, стараясь сесть как можно дальше от очага.

– Жди здесь, – приказывает страж и исчезает за другой дверью, которая, вероятно, ведет во дворец.

Здесь мне даже более не по себе, чем в комнате постоялого двора.

Я не вижу неба, не чувствую ветра. Пламя горит и горит, протягивая голодные язычки, смеется при мысли о том, как поглотит меня. Даже сидя в противоположной части помещения, я чувствую его пульсирующий жар на коже.

Внутренняя дверь со скрипом отворяется, и в комнату заходит темнокожая женщина в симпатичном синем платье. Ее черные волосы собраны в тугой пучок. Она низенькая и пухлая.

– Кто тебя сюда впустил? – громогласно спрашивает она.

Я смотрю на нее в ужасе.

– Ну?!

– Я… я пришла за работой. Женщина с поезда сказала мне идти сюда. Ее сестру зовут Карис.

Женщина вздыхает.

– Сестра Карис станет моей погибелью. Ты вообще способна работать? Выглядишь так, будто тебя может сдуть ветром.

Я недоуменно моргаю.

– Ты можешь убирать? – уточняет она. – Мыть посуду, стирать вещи, драить полы?

– Да, – отвечаю я, хотя не имею ни малейшего представления, что это значит.

– За это тебя обеспечат проживанием и питанием, но не более. Подходит?

Я киваю.

– Ну, в таком случае… у нас не так чтобы много желающих, поэтому, полагаю, ты принята. – Она вздыхает. – Я Хелед, так и будешь меня называть. Итак, обо всем по порядку. – Она берет сине-белую ткань, накинутую на спинку стула, и протягивает мне. – Надень это. В своей одежде ты похожа на какую-то беспризорницу.

Я повинуюсь, хотя, снимая платье, купленное на деньги братьев, чувствую себя так, будто сбрасываю остатки своей кожи.

Неуклюже натягиваю синее платье через голову. Ткань очень грубая, и от нее все чешется.

Хелед застегивает его сзади.

– Я поищу тебе обувь, не можешь же ты разгуливать по кухне с кровоточащими ступнями. Скоро вернусь.

Она исчезает в дверном проходе.

Я опускаюсь на табурет, оттягивая воротник платья.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, поглядывая на очаг с отвращением.

Закрываю глаза и мысленно нащупываю нити души Оуэна – будет легче, когда я узнаю, где конкретно он находится.

Но я ничего не чувствую, ведь теперь я человек.

Не обладающий силой монстра.

Через минуту возвращается Хелед с ужасной черной обувью, которую заставляет надеть, несмотря на мои жалобы на боль.

– Привыкнешь, – беспечно отмахивается она. – А теперь следуй за мной. Утром ты нужна в прачечной.

Она жестом показывает мне на дверь.

Я выхожу в узкий коридор дворца Пожирателя Душ.

По пути Хелед спрашивает:

– Как тебя зовут?

Я уже все продумала. Нельзя называть себя Сереной – Оуэн не должен знать, что я здесь.

Так что я говорю ей другое слово, которому он меня научил.

– Меня зовут Бедвин[3].

Глава тридцать девятая. Оуэн

– Снова ты, – вздыхает медсестра в палатке. – Не ожидала увидеть тебя так скоро.

Она старается как можно осторожнее намазать мои плечи лечебной мазью, но раны от плети все равно пронзает болью. Вся спина будто горит. В палатку меня пришлось нести.

– И что ты натворил?

– Пробрался во дворец, – бормочу я в подушку на койке. Горло осипло от криков. – Меня поймали.

Я ничуть не приблизился к Авеле.

Она по-доброму смеется и, покончив с мазью, разматывает белый бинт. Затем аккуратно бинтует одно плечо, грудь крест-накрест и переходит ко второму.

– И почему ты бродил по дворцу?

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании.

– Искал сестру.

Из-за отсутствия Авелы у меня все сжимается внутри. Отца я даже не пытался увидеть.

– Надеюсь, завтра тебя отправят дежурить на кухню, – ворчит медсестра. – Все равно теперь ты не сможешь тренироваться.

Она завязывает узел и помогает мне занять сидячее положение.

Я опускаю голову, чтобы скрыть слезы, стекающие по лицу.

– Тебе нечего стыдиться. – Она улыбается и стукает меня пальцем по носу. – Чего я только не видела за время своей практики. Итак, куда тебя на самом деле поставили дежурить?

– В конюшню.

Она закатывает глаза.

– Не очень разумно с их стороны, но желаю тебе удачи.

Вручает мне горячую кружку, и, медленно отхлебнув, я морщу лицо от горечи.

– Это отвар из ивовой коры, – поясняет она, – помогает от боли. А теперь отдыхай. Утром я сменю тебе повязку. К тому времени ты должен почувствовать себя лучше.

Женщина целует меня в лоб, как ребенка, и помогает лечь.

Здесь все кажется непривычным – звуки, тени, – поэтому сплю я урывками. Утром медсестра будит меня, меняет повязки и виновато помогает встать на ноги. Затем вручает пакетик с ивовой корой.

– Жуй ее, если боль усилится. Вечером приходи на перевязку. Если бы все зависело от меня, ты бы остался здесь.

Поблагодарив ее, я ковыляю на улицу. Каждый шаг отдается стреляющей болью в спине, но я медленно добредаю до конюшни, где мне дают вилы, лопату и велят вычистить двенадцать стойл.

В моем нынешнем состоянии эта задача – настоящая пытка. Бинты пропитываются потом и кровью. На ладонях образовываются волдыри. Я жую ивовую кору, пока горечь не становится невыносимой, и сплевываю ее.

Успеваю вычистить только одно стойло, когда сзади раздаются шаги и чей-то высокий голос зовет меня по имени.

Обернувшись, я вижу Бедвин с подносом еды. Из-под ее чепца выбились светло-золотые пряди, слегка завивающиеся у шеи. Я замечаю, что у нее зеленые глаза с серебряными крапинками.

– Обед, – говорит она, кивая на поднос. Когда я не отвечаю, добавляет: – Для тебя.

Опомнившись, я забираю поднос и осторожно опускаюсь посреди прохода конюшни.

– Спасибо.

Она не уходит, как я того ожидал, а просто стоит и наблюдает за мной. Я съедаю обед в один присест: бутерброд с курицей и сыром, стакан холодного молока. Может, это не так уж плохо, что вместо столовой мне приходится торчать в конюшне с исполосованной спиной.

Закончив, я возвращаю поднос, но Бедвин все равно не уходит.

– Тебе нужна помощь? Ты ведь помог мне с картошкой.

– Я должен справиться самостоятельно.

Ее взгляд опускается к моей пропитанной кровью рубашке.

– Вряд ли у тебя получится.

Она права.

– Разве тебя не хватятся на кухне?

Бедвин пожимает плечами и опускает поднос на пол.

– Не думаю. Я здесь новенькая и уже успела прославиться своей глупостью.

Я улыбаюсь.

– Ты не глупая.

– О, еще какая глупая. Повар сказал, что я совершенно бесполезная. Мне запретили заходить на кухню и в прачечную, а этим утром я уронила ведро с грязной водой на бесценный ковер. Теперь мне доверяют только разносить еду, и то не всегда. – Она наклоняет голову и улыбается мне. Обводит рукой стойла со смешинкой в глазах. – Так что распиши мне в мельчайших подробностях, что нужно делать.

Остальные стойла Бедвин вычищает сама, мне даже не разрешает встать. Она поразительно сильная для такой худышки, и я с удивлением ловлю себя на том, что засматриваюсь на нее.

Закончив, она садится рядом со мной, вся мокрая и покрытая грязью, но от нее пахнет чем-то сладким. Словно дикими цветами, раскрывающимися на солнце.

– Я тебя знаю? – внезапно выпаливаю я.

Ее улыбка слегка меркнет, и Бедвин мотает головой.

– Только по картошке. – Осторожно проводит пальцами по бинтам на моих плечах: – Мне жаль. Они не имели права так с тобой поступать.

Я пытаюсь пожать плечами и морщусь от боли.

– Они могут делать все, что им угодно.

– Ты нашел того, кого искал тем вечером?

– Нет. И меня поймали во дворце, так что я не знаю, как продолжить поиски.

Она хмурится.

– Кого ты ищешь? Не… не Пожир… в смысле короля?

Я недоуменно кошусь на нее.

– У меня уже была встреча с королем, и мне хватило сполна.

Бедвин передергивается и становится бледнее, чем обычно.

– Мне не нравится находиться так близко к нему. Он меня пугает.

– Я тоже от него не в восторге, но чем он тебя пугает?

– Он монстр, – просто отвечает она дрожащим голосом.

У меня все сжимается внутри.

– Я думал, все монстры живут в лесу.

Зря я это сказал. Бедвин отшатывается от меня, берет поднос и прижимает его к груди.

– Экономка наверняка уже заметила мое отсутствие. Лучше я пойду.

Она смотрит куда угодно, только не на меня. Даже не знаю, что сказать, чтобы она снова расслабилась.

– Спасибо, что помогла. Сам бы я ни за что не справился.

Она на секунду поднимает на меня взгляд и предлагает:

– Я могу обыскать дворец за тебя. Мне разрешено ходить только туда, куда меня посылают. – она кривится; за это ей тоже явно делали выговор. – Но все и так считают меня глупой, а потому не удивятся, если я потеряюсь. Кого ты ищешь?

– Младшую сестру. Ей всего два года. Кажется, король запер ее где-то во дворце. Я должен найти ее.

Бедвин кивает.

– Я поищу, – обещает она и смотрит на меня еще секунду, после чего слабо улыбается и уходит.

С какое-то время я просто сижу, глядя ей вслед. Затем поднимаю свое ноющее тело и иду отчитываться перед Карис, что закончил чистить конюшню.

Она сообщает, что завтра я возвращаюсь к тренировкам, и внезапно отправляет меня на кухню мыть посуду. Я по локти в мыльной воде, когда неожиданно заходит Бедвин с подносом, полным грязных тарелок.

Она тоже не ожидает меня увидеть.

И роняет поднос.

Глава сороковая. Серена

Быть человеком – самое странное, что приключалось со мной в жизни. Мое тело устает и голодает. Ладони грубеют и трескаются от тяжкого труда. Ноги, спина и руки болят от стояния, ходьбы и подъема тяжестей. Голова идет кругом от попыток вспомнить схему дворца, указания повара и экономки, имена других служанок, названия.

Каждый раз, когда я вижу Оуэна, сердце больно сжимается в груди. В тот первый вечер, когда он помог мне почистить картошку. Этим днем в конюшне. От вида его окровавленной спины мне хотелось задушить Пожирателя Душ собственными голыми руками. Я знаю, что это его вина, не иначе.

Теперь Оуэн стоит на коленях посреди моечной и собирает битые тарелки, пока я пялюсь на него с открытым ртом, как рыба, выброшенная на сушу. Он поменял рубашку, но на ней все равно расцветают алые пятна.

Я заставляю себя двигаться, действовать. Осторожно присаживаюсь рядом с ним, чтобы не зацепить острые осколки.

– У тебя есть метла? – спрашивает он, когда мы заканчиваем собирать большие куски.

Я киваю на каморку в углу, и Оуэн идет за ней, после чего наклоняется и сметает остатки, хотя я догадываюсь, как ему больно. Он кривится при малейшем движении.

– Мне нужно домыть посуду, не то командир сдерет с меня шкуру.

– Я должна была все это помыть, – признаюсь я, беспомощно глядя на мусорное ведро.

– Ну, тем меньше работы для нас, – смеется он.

Я присоединяюсь к нему у раковины и погружаю руки в горячую мыльную воду. Несколько минут мы дружно работаем бок о бок: он моет, я вытираю и аккуратно ставлю посуду сушиться на полке.

– Почему ты здесь? – выпаливаю я через какое-то время.

Оуэн поворачивается ко мне.

– Моего отца арестовали за измену. Его и мою сестру привезли сюда. Я пытаюсь придумать, как их освободить.

Меня охватывает тревога. Боюсь, я знаю, зачем Пожирателю Душ его сестра.

Мне хочется все ему рассказать, признаться, кто я и что тут делаю. Хочется, чтобы он взглянул мне в глаза, увидел меня настоящую и не почувствовал отвращения. Хочется, чтобы он снова станцевал со мной, как на нашем холме в лесу.

Но я не могу рассказать. Никогда. Потому что при нашей последней встрече его мать вырвала собственное сердце и умерла на земле, как животное. Из-за моей матери.

Из-за меня.

«Я никогда тебя не прощу за то, что ты сделала с моей мамой. Если еще раз попадешься мне на глаза, я тебя убью».

Вместо этого я обещаю поискать его сестру, как только представится возможность. Когда взойдет луна, Оуэн будет ждать меня во дворе кухни, и если у меня появятся новости, я встречусь с ним там.

Он смотрит мне в глаза, улыбается, благодарит меня.

Но только потому, что не знает, кто я.

* * *

Временами я чувствую силу, скрывающуюся прямо под кожей. В такие моменты я могу коснуться нитей былой жизни, вспомнить искру и притяжение человеческой души. Могу снова почувствовать душу Оуэна. Для этого нужно сосредоточиться, полностью замереть и тянуться так, как никогда не приходилось, когда я была маминым монстром. Но я чувствую ее. Не знаю, значит ли это, что моя человеческая кожа уже истрепалась по краям, или же я просто привыкла к новому обличью.

В чем бы ни крылась причина, это поможет найти Авелу. Выскользнув из кухни с подносом еды для больной жены какого-то придворного, я останавливаюсь в укромном коридоре, вжимаюсь плечами в стену и тянусь к сестре Оуэна. Поначалу ничего не происходит, но я тянусь дальше, глубже. И… вот он – проблеск ее души. Она где-то здесь. Оуэн был прав.

Меня охватывает дурное предчувствие. Я крепче сжимаю поднос и поднимаюсь по служебной лестнице на этаж выше. Душа Авелы по-прежнему слабая. Поднимаюсь еще выше. Нити становятся ярче и сильнее.

Я добираюсь до верхнего этажа дворца. Окно в конце коридора выходит на западные равнины далеко-далеко внизу. В отличие от других этажей здесь нет деревьев, стены раскрашены птицами и пестрыми цветами. Из высоких глиняных горшков свисают фиалки. Здесь всего одна дверь, и за ней громко пульсирует душа Авелы.

По-прежнему держа поднос с ужином, я подхожу к двери и стучу. Открывает бледная пожилая женщина с седыми волосами. За ней темноволосая девочка играет на ковре с игрушками, ее душа ярко пылает.

Женщина заслоняет собой Авелу.

– Я не посылала за едой, – говорит она суровым голосом. – И обычно ее приносит другая служанка. Что ты тут делаешь?

– Простите, наверное, я ошиблась лестницей. – я опускаю голову.

Она хмурится и захлопывает дверь у меня перед носом.

Я отношу ужин жене придворного, которая кричит на меня, потому что еда уже успела остыть. Затем возвращаюсь на кухню, ожидая, что Оуэн еще моет посуду, но его там нет, а у раковины стоит служанка.

Остаток дня проходит невыносимо медленно. Хелед снова дает мне ответственные задания, так как сегодня я не натворила ничего ужасного, а больше их выполнять некому. Я драю полы, разношу еду, полирую серебро пастой, которая так воняет, что запах не отмывается даже с четвертого раза.

Наконец мне дают поужинать, и после я выхожу во двор, чтобы выбросить картофельную кожуру в корыто с помоями, которое утром отнесут свиньям. Там я и обнаруживаю Оуэна, прислоняющегося к стене. При виде него я вскрикиваю и роняю ведро.

Он смеется и наклоняется, чтобы помочь мне собрать кожуру.

– Прости, я не хотел тебя напугать.

Мое лицо вспыхивает.

– Еще даже луна не взошла.

Солнце висит низко над горизонтом, последние оранжевые лучи косо падают на двор. Оуэн пожимает плечами.

– Если бы я заполз обратно в койку, то уснул бы и вообще не пришел. Ты нашла ее?

Я кидаю остатки очисток в корыто.

– Откуда ты знаешь, что у меня была возможность поискать?

– Почувствовал.

Закат окрашивает его оранжевым сиянием. Он так прекрасен, что у меня все сжимается внутри.

– Она заперта в комнате на верхнем этаже. За ней приглядывает какая-то женщина.

– Можешь отвести меня к ней?

– Да, но женщине это не понравится. Она нас не впустит. Скорее всего, она позовет стражу и… – мой взгляд перемещается на его плечи. На нем новая рубашка, и кровь больше не сочится.

Оуэн отмахивается, словно от мухи.

– Что-нибудь придумаем. Ну что, пойдем прямо сейчас?

– Сейчас?

– Другого шанса может и не быть.

Он прав. Женщина могла что-то заподозрить; если она расскажет Пожирателю о моем визите, он переместит Авелу в другую комнату… или того хуже. В моей груди остро пульсирует страх.

– Пойдем.

Я веду его через кухню по служебной лестнице на первый этаж. Мы прячемся за стеной, чтобы избежать встречи со служанкой, и взбегаем по ступенькам.

Через два пролета приходится юркнуть в случайную комнату, так как кто-то идет по коридору в нашу сторону. Когда шаги приближаются, мы испуганно переглядываемся и прыгаем за диван у дальней стены.

Смотрим друг на друга в затхлом полумраке. Мое дыхание учащается, сбивается в такой дали от земли и неба. Меня трясет, и я едва успеваю проглотить крик. Оуэн берет меня за руку, его теплые пальцы накрывают мои. Я чувствую запястьем, как наш пульс бьется в едином ритме.

Какой-то мужчина садится в кресло напротив дивана, берет в одну руку книгу и бокал вина в другую. Безумно медленно пьет и читает. У меня все затекает, пока мы ждем, чтобы он ушел. Оуэн ни на секунду не выпускает мою ладонь. Его присутствие действует на меня успокаивающе, помогает удержаться в человеческом обличье.

За дворцом тускнеют последние лучи солнца. Постепенно комнату поглощают тени. В конце концов мужчина откладывает книгу и выходит в коридор.

Мы выжидаем секунду, две, три. Оуэн быстро сжимает мою руку, и мы выползаем из-под дивана. Он помогает мне встать. У двери ждем еще одну мучительную минуту, но снаружи ничего не слышно. Выйдя из комнаты, мчимся по коридору и поднимаемся на верхний этаж.

Оуэн едва дышит от смеха, но звук быстро обрывается, когда он видит фиалки в горшках. Его лицо напрягается от злости.

– Кто бы сомневался, что он посадит здесь эти чертовы цветы.

Мое сердце подскакивает к горлу. Ответить ему нечего.

– Что теперь? – тихо интересуюсь я.

Он делает глубокий вдох и отрывает взгляд от фиалок.

– Нужно как-то выманить эту женщину. Можешь сказать, что ее просят спуститься вниз? Или что тебя послали сменить ее?

Я киваю.

– Но тебе негде спрятаться.

Оуэн снова смотрит на цветочные горшки. Они довольно крупные, и в коридоре не горят лампы. Он может слиться с тенями.

Оуэн снова сжимает мою ладонь и прячется между двумя горшками в дальнем конце коридора. Если бы я не знала, где он, то и не заметила бы.

Я подхожу к двери и стучу.

Женщина приоткрывает ее с хмурым видом.

– Только не говори, что снова потерялась, девочка. Чего ты хочешь? Я только уложила ребенка спать.

– Хелед послала меня сменить вас, – с легкостью вру я. – Она просила передать, что вы можете передохнуть несколько часов.

Ее лицо проясняется.

– Самое время! Повезло, что мне не забывают приносить еду, об отдыхе я вообще молчу. Я вернусь утром, но не раньше.

С этим она решительно проталкивается мимо меня, бормоча под нос, что неплохо бы найти выпивку.

Ее шаги постепенно стихают на лестнице.

Оуэн подбегает ко мне.

– Спасибо, – искренне говорит он и заходит в комнату один.

Я сажусь на стул у одного из горшков с фиалками и жду его возвращения.

Глава сорок первая. Оуэн

Моя сестра спит в кроватке под окном, укутанная в одеяло до плеч, и крепко прижимает к груди плюшевого мишку. Комната очаровательна: тут полно книг и безделушек, детский чайный сервиз, игрушечный меч. Но я все равно злюсь… Неужели ее держали здесь взаперти с тех самых пор, как арестовали папу?

Не хочется ее будить, но я присаживаюсь на кроватку и беру сестру на руки.

Она открывает глаза, прищуривается и бормочет:

– Вэн?

– Я здесь, Авела.

Она крепко обнимает меня и хнычет в шею. Мои собственные слезы капают ей на волосы.

– Они хорошо с тобой обращаются, малышка?

Она не до конца понимает вопрос и просто сжимает мою рубашку в кулачках, спрашивая про отца.

– Мы пока не можем с ним увидеться, милая.

– ПАПА! – визжит она.

Накричавшись вдоволь, Авела вырывается у меня из рук и показывает новые игрушки: кубики, куклы и деревянные бусины на разноцветных веревочках. Я делаю вид, что восхищаюсь ими, а в глубине души хочу схватить ее, отвезти домой и чтобы все было как раньше.

– Почему король держит тебя здесь, малышка? – вслух проговариваю я. – Просто чтобы наказать отца за какое-то мнимое предательство?

Авела разражается слезами.

– Авела, что такое?!

– Король! – всхлипывает она, качая головой. – Не надо короля, не надо, не надо!

Мой желудок ухает в пятки.

– Он приходил к тебе? Зачем?

Но, разумеется, она не может ответить. Я держу ее, пока она не успокаивается, зевая на моей груди.

Пытаюсь что-нибудь придумать – нужно было подготовиться заранее! Мне стоило уже найти способ освободить отца из тюрьмы, чтобы мы сегодня же сбежали из дворца. Покинули Тариан навсегда. Я не могу забрать Авелу и бросить папу. И в то же время, как я могу оставить ее здесь?

Я убеждаю себя, что пока достаточно и того, что удалось найти сестру. Мне некуда ее вести. Негде спрятать. Мне придется оставить ее здесь.

Она почти уснула у меня на руках, и я укладываю ее обратно в кроватку. Рассказываю сказку о женщине, которая превратилась в звезду, пою любимые колыбельные. Ее глаза смыкаются, грудь мерно вздымается и опускается под одеялом. Я замечаю, что Авела подросла, и невольно злюсь. Король не имеет права запирать ее во дворце и не пускать к семье! Не знаю, чего он хочет, не знаю, что он ей сделал, но непременно это выясню. И найду способ как можно скорее увести их с отцом в безопасное место.

Я сижу с Авелой дольше, чем планировал, задремав на стуле у кроватки.

Бедвин будит меня ласковым прикосновением к плечу.

– Уже светает, – тихо говорит она. – Женщина возвращается.

Я проглатываю поток ругательств. Даже не представляю, что Талиесин со мной сделает, если узнает, где я провел ночь.

– Быстро спускайся, – говорит Бедвин. – Спрячься за одной из берез и жди, пока она пройдет мимо. Затем беги по служебной лестнице и выходи через двор кухни. Ты должен вернуться в казарму до рассвета.

Я киваю, плана получше все равно нет.

– Спасибо, – снова говорю я.

Она одаряет меня улыбкой.

Удивительно, но мне удается вернуться в казарму незамеченным. На сон нет времени. Горн звучит как раз в тот момент, когда я забираюсь на койку, и я делаю вид, что, наоборот, спускаюсь. Затем одеваюсь с другими солдатами и плетусь на полигон.

* * *

Проходят дни. Недели. Спина заживает, тело постепенно крепнет, и скоро я с легкостью пробегаю десять миль под палящим солнцем, часами тренируюсь драться на мечах, снова и снова заряжаю мушкет и стреляю и почти всегда попадаю в цель.

Я узнаю имена своих соседей и даже нахожу общий язык с парой из них. Бейнс переехал с семьей из Сайта, когда был совсем маленьким. У него куча старших братьев, и он намерен отличиться в армии, чтобы родители наконец обратили на него внимание. У него темная кожа, он здоровый, как медведь, и до нелепого сильный, так как всю жизнь трудился на родительской ферме. Уверен, он-то никогда не падал в обморок.

Рэйнальт, в свою очередь, родом из северного Тариана и пытается сбежать от родителей. Он полная противоположность Бейнса: высокий, худой и такой бледный, что у него наверняка есть гвайдские корни. Когда он постареет, то ничуть не изменится – его волосы и так белые. Несмотря на то что Рэйнальт пришел в армию учиться на полевого врача, он должен пройти такую же военную подготовку, как и все мы. На самом деле ему не обязательно становиться солдатом или доктором – он наследник прибыльного постоялого двора, но не захотел продолжать семейное дело и записался в армию. Из-за этого мы с Бейнсом постоянно подшучиваем над ним, особенно за трапезами.

– Готов поспорить, что на завтрак, обед и ужин и у тебя всегда были жареная свинина и бара брит. И ты променял их на это! – возмущается Бейнс. Под «этим» он подразумевает извечную похлебку, к которой лучше не присматриваться, когда ешь.

– И вся моя жизнь была расписана за меня, – ворчит Рэйнальт.

– К тому же, если мы отправимся на войну, ты можешь умереть! – радостно добавляет Бейнс. – В постоялом дворе наверняка не так весело.

– Эй, его мог убить один из постояльцев! – возражаю я. – Тут определенно безопаснее.

Рэйнальт бьет Бейнса по руке, брызгает мне в лицо похлебкой, и вот мы снова друзья.

Я умалчиваю о том, откуда приехал и что здесь делаю, но им явно кто-то рассказал – возможно, капитан Талиесин, – потому что одним вечером, когда мы сидим в столовой, насмешки сыплются уже на мою голову.

– Значит, ты сбежал от леса? – интересуется Бейнс. – Испугался ведьмы и ее дочерей? Они ведь выдумка!

Он нанизывает сомнительный кусок мяса на нож и съедает его с кончика, медленно пережевывая.

– Испугался сказочного чудища, – добавляет Рэйнальт, играя светлыми бровями. – Поэтому ты здесь, Меррик? Чтобы научиться драться, а затем вернуться и убить ее?

Я срываюсь с места и молча ухожу из шатра. Направляюсь к полигону и забираюсь на забор. Солнце уже село, на небе тускнеют последние алые лучи.

Они бегут за мной следом.

Бейнс тычет меня в руку.

– Мы просто шутили.

– Остынь, ладно? – Рэйнальт толкает меня с забора в грязь.

Я накидываюсь на него и бью кулаком в челюсть.

Сыпля ругательствами, он вытирает кровь с подбородка.

– Черт возьми, Меррик, да что с тобой такое?!

Бейнс просто пялится на меня, изумленный моей вспышкой гнева.

Я сжимаю и разжимаю пальцы. Не стоило этого делать – драки в армии запрещены, и если Бейнс или Рэйнальт пожалуются на меня, в лучшем случае я отправлюсь работать в конюшню, а в худшем – проведу еще одну ночь в медицинской палатке со свежими ранами от плети.

– Лес забрал мою маму, – говорю я. – Я видел, как древесная сирена сорвала целый поезд с рельсов и убила всех пассажиров. Не рассказывайте мне, что они выдумка.

Рэйнальт осторожно касается пальцами челюсти.

– Ты никогда не говорил нам об этом.

Я пожимаю плечами.

В глазах Бейнса читается уважение, которого не было раньше.

– Какой она была? Древесная сирена?

Я моргаю и вижу, как Серена смеется на холме, танцует со мной под фонограф.

– Она монстр. Это все, что я помню.

Они не спрашивают подробностей.

* * *

Утром, когда мы втроем приходим на полигон, что-то между нами меняется. У Рэйнальта огромный фиолетовый синяк на челюсти, но меня никто не спешит наказывать. Парни явно меня не сдали.

– Неуклюжий идиот, – говорит Бейнс, хлопая Рэйнальта по спине своей медвежьей лапой. – Ударился лицом о койку посреди ночи.

Рэйнальт подмигивает, и я не могу сдержать улыбки. Похоже, удар в челюсть только укрепил нашу дружбу.

Сначала мы тренируемся драться на мечах, затем переходим к мушкетам, заряжая их и стреляя по мишеням в другой части поля. Из меня вполне сносный стрелок. Бейнс тоже неплох, но вот Рэйнальт, судя по всему, намерен стать лучшим стрелком во всей армии.

Линед, юная стражница, которая проводит большинство учений, определенно впечатлена им. И, кажется, это взаимно – Рэйнальт глаз с нее не сводит. Она ловкая, сильная, умная. Полагаю, и красивая – ее короткие волосы развеваются на ветру, и я понимаю, почему Рэйнальт засматривается на нее. Но по какой-то причине Линед ничуть меня не привлекает.

Днем мы учимся новым упражнениям – с мечами и незажженными факелами. Это необычно и очень досаждает, особенно когда в этом мало смысла. Линед заставляет нас повторять их снова и снова: две шеренги солдат становятся друг напротив друга с мечами в рабочей руке и попутно замахиваются незажженными факелами на манекены из мешков с мукой. Через пару часов подобных тренировок я весь потный, злой и усталый. Линед приказывает зажечь факелы и выполнить упражнение еще раз.

Манекены мгновенно загораются, и внезапно мое горло сдавливает от паники, я задыхаюсь и вслепую борюсь с другими солдатами. Рэйнальт мой последний противник, его бледное лицо объято дымом. Он побеждает меня, и мы падаем в грязь. Линед кричит, чтобы мы поднимались и помогли тушить огонь.

Когда нас наконец отпускают, мы с Рэйнальтом и Бейнсом плетемся в баню, где отмокаем в горячей воде. Ароматный пар поднимается до самой крыши. Напряжение покидает ноющее тело, мышцы постепенно расслабляются.

– Тренировки становятся все более странными, – задумчиво говорит Бейнс, прислоняясь грузным телом к плиточному краю бани.

Рэйнальт закрывает глаза, его белые волосы плавают вокруг него.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Король к чему-то готовится, – отвечает Рэйнальт, не открывая глаз. – Вернее, готовит свою армию.

Я помешиваю воду пальцем, наблюдая за рябью.

– К войне с Гвайдом?

Он качает головой.

– Гвайд для нас не угроза.

– К чему тогда?

– Почему, по-твоему, мы тренируемся с огнем? – интересуется Бейнс.

И в этот момент меня осеняет.

– Он хочет напасть на лес. Вооружить свою армию и…

– И сжечь лес дотла, – заканчивает он.

Рэйнальт кивает.

– Это единственное объяснение. Он набирает все больше и больше солдат. А тренировки, как сказал Бейнс…

– Странные, – повторяю я. – Но король не может напасть на лес. Никто не может. Когда он пытался сжечь его в прошлый раз…

– Нам всем известна история Тариана, – перебивает Рэйнальт, подразумевая деревню, которую уничтожила Гвиден в отместку за то, что король спалил ее деревья. – Должно быть, у него есть план.

Я думаю о деревьях в горшках во дворце, об узорах из листьев и звезд на воротах.

– Может, он просто хочет подготовиться на тот случай, если лес разрастется до самого Брейндаля. Чтобы мы могли защититься от нее.

Несмотря на мое недовольство королем, уж лучше я буду на его стороне, чем на Гвиден. По крайней мере, он не пытался меня убить.

– Возможно, – с сомнением отвечает Бейнс. – Но мне кажется, тут что-то другое. Что-то большее.

Я думаю об отце, запертом где-то в темнице. О метеоритном дожде и небе, которое изменилось невероятным образом.

Я не хочу больше никогда видеть лес. Но если он придет сюда…

Если он придет сюда, мне от него не сбежать.

Глава сорок вторая. Серена

Мне не по себе во дворце Пожирателя. Я пробыла здесь уже несколько недель, и до сих пор мне удавалось оставаться незамеченной, но я чувствую его угасающую душу, хрупкую силу.

Что он сделает, если обнаружит меня? Если поймет, кто я на самом деле?

Не знаю. Но каждый раз, проходя мимо берез в горшках, я боюсь оказаться на их месте: с ногами, погрязшими в почве, запертой в глине. С неподвижным телом. И замершим сердцем.

Я стараюсь не смотреть на них.

Мое человеческое тело крепнет с каждым днем. Я занята с утра до вечера. По ночам, когда сплю в узкой кровати в крыле для слуг, мне снится мама: она ломает меня на щепки и скармливает огню. Снится Пожиратель Душ, сковывающий меня железом. Оуэн, пронзающий мое сердце ножом.

Мне не нравится спать в этом облике.

Мои дни наполнены работой и стенами, заслоняющими собой небо. Но по вечерам я свободна. Я провожу их во дворе кухни, впитывая в себя ветер и звезды, вспоминая времена, когда у меня не было необходимости в пище и отдыхе. Когда мне не нужна была ничья компания. Но несмотря на все это, я не скучаю по телу сирены.

Потому что Оуэн здесь. Живой, целый и невредимый. Он со мной. И Пожиратель до сих пор его не тронул.

Вечером после того, как я отвела Оуэна к сестре, он пришел во двор, чтобы еще раз меня поблагодарить. После этого он навещает меня почти каждый день, и на закате я стараюсь брать задания на свежем воздухе, чтобы быть во дворе к его приходу.

Сегодня он проходит через ворота, спрятав руки глубоко в карманах. Я должна лущить горох для Хелед, но миски лежат забытые на скамейке у двери. Вместо этого я сижу у кустов роз и расхваливаю их бутоны. Они белые и нежно-розовые и полностью отличаются от кроваво-алых роз в волосах моей сестры.

– Бедвин?

Я резко вскидываю голову, щеки заливаются краской, как часто случается в моем нынешнем теле, когда я делаю что-то глупое. Нормальные люди не разговаривают с растениями.

Оуэн улыбается и наклоняет голову вбок.

– Как сегодня дела у Авелы?

Я вытираю грязь с пальцев и тоже расплываюсь в улыбке. По его просьбе я проведываю девочку так часто, как только могу – боюсь, что Оуэна опять поймают, если он сам к ней пойдет.

– Довольно неплохо. Я тайком приношу ей печенье.

– Я рад. – Он подходит к стене, забирается на нее и садится, как обычно.

Я присаживаюсь рядом. Никак не привыкну к этому человеческому телу, к прохладному прикосновению вечернего воздуха, к учащению пульса от близости Оуэна.

– В чем дело? – спрашиваю я, поскольку с ним явно что-то не так.

– Кажется, король планирует напасть на Гвиден. Сразиться с лесом.

Моя кровь стынет в жилах.

– Когда?

Оуэн косится на меня – похоже, это не тот вопрос, который он ожидал услышать.

– Скоро, наверное. Армия проводит тренировки с огнем.

Я стараюсь сдержать дрожь.

– Ты когда-нибудь была в лесу?

Так как ответить честно нельзя, я просто киваю.

– Королю потребуется что-то посерьезнее огня. Посерьезнее мечей и мушкетов. – Его челюсти напрягаются, взор направлен на армейский лагерь.

Оуэн прав. Но я достаточно хорошо знаю Пожирателя, чтобы бояться, что у него есть в запасе не только оружие и клинки. Или скоро будет.

– Ты будешь сражаться с лесом? – спрашиваю я. – Если король действительно выступит против него?

Его лицо ожесточается.

– Я не питаю теплых чувств к лесу.

Я провожу пальцами по вершине каменной стены. Каждый раз, когда я его вижу, мне хочется рассказать правду. Но нельзя. Знай он, кто я, он бы не сидел так близко, не говорил бы со мной как с подругой. От этого у меня болит сердце. Я пытаюсь довольствоваться тем, что имею. На большее рассчитывать не приходится.

Но мне хочется большего.

На черных небесных просторах загораются звезды. Я хочу придвинуться к Оуэну, но не осмеливаюсь.

Он расслабляется и показывает на самую яркую звезду.

– Это планета Бигайл, Пастух. Легенды гласят, что он присматривает за звездами.

Я улыбаюсь – он любил рассказывать подобные истории, когда мы сидели на холме. Представляю, будто он знает, кто я, и не имеет ничего против. Или что я на самом деле человек, а то, кем я была раньше, уже не имеет значения. Что глубоко внутри меня пылает душа – так же ярко, как его.

– Расскажи мне больше о звездах, – прошу я.

Он смотрит на меня с улыбкой.

И рассказывает.

Глава сорок третья. Оуэн

Каждый вечер после ужина я поднимаюсь по холму к железным воротам тюремного двора и пытаюсь добиться встречи с отцом. Тюрьма находится на противоположной от кухни стороне, но несмотря на внушительные ворота и многочисленную стражу, дворики поразительно похожи друг на друга. В первый вечер страж даже позволяет мне войти и просит подождать, пока он проверит тюремные записи, чтобы узнать, допускаются ли к отцу посетители. Не допускаются.

– У тебя хоть есть разрешение от командира быть здесь, солдат? – спрашивает он с подозрением.

– Конечно, – вру я. – Он прекрасно знает об этом.

Но к следующему вечеру он успевает поговорить с Талиесином и узнает, что нет у меня никакого разрешения – более того, мне строго-настрого запретили видеться с отцом, – и прогоняет меня. Это не мешает мне возвращаться в надежде, что страж передумает или на его месте будет другой, который сделает исключение. Зря надеюсь. У нас завязывается странная дружба – через неделю или две он шутит, что по мне можно сверять часы, и ругает меня, если я опаздываю. Но за ворота больше не пускает.

После тщетных попыток встретиться с отцом я, как правило, иду ко двору кухни. Бедвин почти всегда там: выкидывает объедки или сметает перья после общипывания кур. Иногда просто прислоняется к стене и ничего не делает. Увидев меня, она всегда улыбается, и я не могу сдержать ответной улыбки, а затем интересуюсь, как поживает Авела.

Мы пришли к негласному договору, что она будет проведывать мою сестру по возможности, поскольку мне слишком рискованно снова пробираться во дворец.

– Я подружилась с сиделкой, – рассказывает она через пару недель после моего воссоединения с Авелой. – Она не так ужасна, как кажется.

Я кривлюсь.

– Что-то не верится.

– Это правда! – Бедвин забирается на стену и садится лицом к армейскому лагерю, болтая ногами в воздухе.

Я присоединяюсь к ней, камень еще не успел остыть после полуденного солнца.

– Но об Авеле хорошо заботятся? Она счастлива?

– Сиделка обожает ее и делает все возможное для твоей сестры.

Я вздыхаю и поглаживаю камень. Он напоминает мне о стене, которую отец возвел слишком поздно, чтобы помешать лесу похитить маму. Мотаю головой, чтобы избавиться от воспоминания о том, как она вырывала собственное сердце.

– В чем дело?

Поворачиваюсь к Бедвин. Из-под ее чепца выбились светло-золотые прядки, и ветер развевает их вокруг лица. Ее веснушки ярко выделяются на фоне бледной кожи, глаза зеленые, как листва летом. Закат откидывает на нее желтое сияние. Внезапно мой взгляд падает на ее губы, и мне очень хочется ее поцеловать.

– Оуэн?

Я вспыхиваю и отворачиваюсь к равнинам. Приказываю сердцу перестать так бешено колотиться.

– Я не знаю, как помочь Авеле или освободить отца… мне даже не разрешают с ним увидеться.

– Ты непременно что-нибудь придумаешь, – заявляет она с тихой уверенностью, к которой я начинаю привыкать.

Через пару ночей я рассказываю ей о маме – не все, только то, что ведьма заманила ее в лес.

Бедвин замолкает и бледнеет.

– Я не люблю свою маму. Мне жаль, что так произошло с твоей. – Она смотрит мне в глаза. – Расскажешь о ней?

Я рассказываю о ее университетских деньках и виолончели, о ее заразительном смехе и мелодичном голосе. О том, как мы были счастливы вместе.

По щекам Бедвин льются слезы.

– Ты не должен был потерять ее подобным образом. Мне очень жаль.

Я беру ее за руку. Кожа Бедвин огрубела от тяжелой работы, пальцы усеяны веснушками. Я стараюсь не думать о другой руке, гладкой и острой в одночасье.

– Это не твоя вина.

Еще через несколько ночей я смущенно прошу ее рассказать о себе – давно нужно было это сделать.

Бедвин молчит долгое время. Мы снова сидим на стене и наблюдаем, как сумерки сменяются ночью. Кажется, в последнее время мы постоянно тут заседаем.

– Я младшая из одиннадцати детей, – наконец говорит она. – У меня никогда не было отца, а мама… она злая.

– Ты сбежала из дома?

Бедвин кивает.

– Это моя первая работа. Мое первое… – разводит руками. – Первое все.

– Ты планируешь остаться во дворце?

– Нет. Я здесь, пока не придумаю, что делать. Ну или до тех пор, пока не выйдет мое время.

– В смысле?

Она всматривается в сгущающуюся тьму.

– Я боюсь, что однажды мама придет за мной и заберет домой.

– Но ты ведь можешь снова сбежать?

Бедвин мотает головой.

– Это мой единственный шанс.

Каждый вечер я задерживаюсь с ней чуть дольше, чем следует, и возвращаюсь в койку поздней ночью.

Именно этих встреч я жду каждый день, во время изнурительных тренировок и за неаппетитными трапезами в столовой. Именно из-за нее я до сих пор не ворвался в тюрьму и не забрал Авелу у сиделки, наплевав на последствия.

Именно из-за нее я в какой-то мере доволен этой странной новой жизнью. Настолько, что мне почти не хочется, чтобы она когда-нибудь заканчивалась.

* * *

Тренировки становятся все более изнурительными. Больше нет никаких сомнений, что нас готовят к сражению с лесом. Мы орудуем пламенем и мечами. Идем по грязи с повязками на глазах и воском в ушах, рубим топорами манекенов, стреляем из мушкетов по вазонам с деревьями. Поначалу это даже кажется своеобразной игрой. Но нет, все серьезно.

Бейнс и Рэйнальт ходят то мрачные, то отчаявшиеся.

– Мне просто хочется, чтобы капитан Талиесин или командир Карис наконец сказали, когда мы отправимся в бой против леса, – ноет Рэйнальт однажды вечером, отдыхая в кресле в столовой. Его бледная кожа покраснела и потрескалась от солнечных ожогов, глаза слезятся от дыма после учений. Глаза Бейнса выглядят не лучше, как, полагаю, и мои. Они горят и чешутся, и тарелка с ужином немного расплывается, что в принципе и к лучшему.

– Это ударит по нашему моральному духу, – ворчит Бейнс. – В конце концов, они хотят, чтобы солдаты считали, будто у них есть шанс на победу. Ни один из нас не тренировался бы так усердно, если бы нам прямым текстом сказали, что нас готовят на убой.

Рэйнальт пожимает плечами. В последние дни он какой-то беспокойный. Интересно, наберется ли он смелости, чтобы признаться в любви Линед? Если да, я хочу на это посмотреть; уверен, она отошьет его, и тогда у нас с Бейнсом появится новый повод для насмешек.

– Меррик единственный из нас, кто был в лесу.

– Точно! – Бейнс обхватывает широкими ладонями кружку с пивом. – Расскажи, с чем мы имеем дело, Меррик.

Не знаю почему, но я рассказываю им о нападении на поезд. О крови и трупах. О древесной сирене с фиалками в волосах. Рассказываю больше, чем следует, больше, чем планировал: что Серена много раз спасала меня, несмотря на то что она монстр. Даже с запинками поведываю о наших ночных встречах в лесу.

О метеоритном дожде и сместившихся созвездиях решаю умолчать. Как и о том, что моя мама вырвала свое сердце из груди. Это слишком личное, хотя первое произошло на виду у всего мира.

– Как по мне, – начинает Рэйнальт, когда я замолкаю, – твоя древесная сирена – это что-то новое. Уже не монстр, но еще не женщина.

Бейнс играет бровями и показывает неприличные жесты.

– Что-то новое, – твердо повторяет Рэйнальт, игнорируя друга. – Но она определенно к тебе неравнодушна.

Его взгляд невольно находит Линед, которая ужинает в нескольких столах от нас с остальными командирами.

– Судя из рассказа, она достаточно женственна, – возражает Бейнс. – Не вижу причин, чтобы ты не мог переспать с ней и покончить с этим.

– Все не так! – возмущаюсь я.

Бейнс сгибается пополам от смеха.

– Ага, черта с два, – фыркает Рэйнальт.

Я заливаюсь краской и пинаю ножку стола. В голову закрадывается воспоминание о нашем поцелуе в лесу – как ее грудь прижималась к моей, как ее ладони закрывали мне уши, чтобы я не слышал музыку древесных сирен. Я с усилием отделываюсь от него.

– Это не важно. Мы больше никогда не увидимся. Да и вообще, суть в том, что лес опасен. Никто не выживает среди деревьев, если только они сами того не хотят. Никто не выстоит против Гвиден и ее дочерей. Мы можем тренироваться сколько влезет – это не поможет.

Рэйнальт снова становится серьезным и сосредотачивает на мне взгляд.

– Что будешь делать, если война короля приведет нас к твоей сирене? Ты будешь бороться с ней?

– Это мой долг перед Тарианом.

Бейнс качает головой.

– Не уверен, что ты сам знаешь, кому ты и что должен.

Мысли о Серене уже не беспокоят меня так, как раньше. Я размышляю об этом, пока в очередной раз тщетно пытаюсь встретиться с отцом и обхожу холм на пути ко двору кухни.

Но стоит увидеть Бедвин, как мне приходит ответ. Она может дать мне гораздо больше. С ней я чувствую родство, которого у меня бы никогда не было с Сереной.

Она человек. Она добрая.

Она не монстр.

Древесная сирена совершенно вылетает у меня из головы, когда я забираюсь на стену вместе с Бедвин и фантазирую, каково было бы ее поцеловать, пока мы общаемся и смеемся под звездами.

Глава сорок четвертая. Серена

Пожиратель Душ устроил пир. Через открытые двери балкона льется музыка: она нарастает с заходом солнца и не ограничивается четырьмя минутами. Я жду Оуэна и вяло подметаю и без того чистую дорожку, чтобы придать себе занятый вид, если Хелед выглянет во двор.

Вот уже два месяца, как я во дворце, в человеческом обличье. До сих пор мне удавалось ускользнуть от внимания Пожирателя. Но я все равно боюсь встретить его. Я принимаю все возможные меры предосторожности, но этого недостаточно. Если он захочет меня найти, мне не спрятаться.

А пока что я жду, наблюдаю, прислушиваюсь. Делаю вид, что со мной не может случиться ничего плохого, что я самая обычная девушка, ожидающая встречи с юношей в сумерках.

Мне все труднее вспомнить, что когда-то этот облик исчезнет. Быть может, братья ошиблись. Но порой, прижав руки к земле, я чувствую далекое биение сердца леса. Сейчас я чувствую каждую душу во дворце, даже тусклую. Мало-помалу ко мне возвращается сила. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы моя чудовищная кожа поглотила это хрупкое человеческое тело. Закопала его навсегда.

– Бедвин?

Я подпрыгиваю от звука его голоса и оборачиваюсь. Оуэн как раз проходит через ворота, уголки его губ приподнимаются.

– Привет.

Я улыбаюсь, его присутствие разгоняет мрачные мысли, и я прислоняю метлу к стене.

– Добрый вечер.

Он поднимает взгляд на возвышающийся дворец и, похоже, узнает доносящуюся оттуда музыку. Его лицо становится немного грустным.

– Мама любила это произведение.

Меня пронзает чувство вины, как всегда, когда он упоминает маму. Каждый вечер я на грани того, чтобы рассказать ему правду, и каждый вечер я вспоминаю, что в какой-то мере убила ее, как и многих других. Как я могу мечтать, пусть и всего на секунду, чтобы Оуэн увидел во мне кого-то другого, кроме монстра? В этом обличье я могу быть его другом. Но когда оно исчезнет… Я вернусь в лес и потеряюсь в его чаще. Построю себе такую же жизнь, как мои братья. Забуду маму и сестер. Оуэна. А когда мое тело устанет от жизни, поднимусь на холм, где мы однажды танцевали. Закопаюсь корнями глубоко в землю, подниму ветви к звездам и умру так, как родилась, снова став деревом.

Оуэн подходит и берет меня за руки.

– Эй, что не так?

Я борюсь с обжигающими слезами.

– Хочешь потанцевать? – ласково предлагает он.

Эти слова, произнесенные здесь, в эту секунду, он говорил мне на холме. Я киваю, так не доверяю своему языку – боюсь, что он выдаст всю правду.

Оуэн подходит ближе, обхватывает меня рукой за талию. Нас разделяет всего пара сантиметров. Я могу посчитать его ресницы. Поцеловать его. В теле сирены я была выше, но сейчас мы одного роста.

Мы танцуем во дворе под музыку, льющуюся сверху. Двигаемся в паре так же плавно, как тогда на холме. Интересно, вспоминая ту ночь, чувствует ли он что-то еще, кроме отвращения?

Музыка подходит к концу – вероятно, оркестр берет перерыв, – но мы продолжаем танцевать на каменной дорожке между корытом с отходами и стеной. В небе появляются звезды, но здесь они не такие яркие, как на нашем холме в лесу.

Оуэн притягивает меня еще ближе, пока его грудь не прижимается к моей. Его сердце бешено колотится. Мы смотрим друг другу в глаза, и за секунду перед тем, как он наклонится и поцелует меня, я отхожу.

«Если еще раз попадешься мне на глаза, я тебя убью».

– Прости, – осекается он. – Я думал…

– Не извиняйся.

В горле встает ком. Грудь что-то сдавливает. У моих ног, в трещине между камнями, поднимается росток. Не может быть! Я не могу превратиться в сирену у него на глазах, когда он только что собирался…

– Оуэн. – Я подхожу и снова беру его за ладонь. – Пожалуйста, не извиняйся.

Он улыбается и поднимает свободную руку, чтобы погладить меня по щеке. Я льну к нему.

Мы непроизвольно начинаем снова танцевать. И пока мы кружимся по дворику, в щелях между камнями пробиваются другие ростки. Надеюсь, он ничего не заметит. И в то же время надеюсь, что заметит.

Оуэн больше не пытается меня поцеловать.

* * *

Оуэн уходит поздней ночью, а я возвращаюсь во дворец, в котором по-прежнему играет музыка.

Когда иду по коридору, кто-то хватает меня за руку и тянет через дверной проем.

Вокруг вспыхивает свет, освещая маленькую комнату, хотя никто не чиркал спичкой. Моя кожа вибрирует от электричества.

Горло сдавливает смрад разложения.

Я поворачиваюсь лицом к Пожирателю Душ и не чувствую биения собственного сердца.

Он возвышается надо мной: такой высокий, худой. Его душа угасает, в ней почти не осталось искры. Но его сила древняя и могущественная. Могущественнее моей. Возможно, даже могущественнее мамы.

Я забыла, что когда-то он был человеком. Но хоть мы оба сейчас в человеческом облике, эти тела нам не принадлежат.

Он отпускает мою руку. Я чувствую все места, где его пальцы прикасались к моей коже, как гнилые участки на упавшей ветви.

Он хмурится.

– Ничего не понимаю. Ты же просто тощая девчонка! Почему мои инструменты привели к тебе?

Я застываю от ужаса. Все инстинкты кричат развернуться и бежать. Но в таком случае он поймет, кто я, и уничтожит меня.

– Отвечай, девочка!

Я подпрыгиваю от резкости в его голосе.

– Не знаю.

Он поглядывает на меня с недоверием, презрением.

– Что-то ее проникло во дворец. Прошло через мою защиту, мою стражу. Это невозможно, и все же…

Он обходит меня, изучая со всех сторон мутными зелеными глазами.

– Мои инструменты никогда не ошибаются. – Пожиратель стучит по медальону на шее. Его составляющие мне незнакомы: какая-то темная магия из металла и шестеренок. Инструмент гудит на груди. – Ты принадлежишь лесу, не так ли?

– Я всего лишь покорная слуга, ваше величество. – Я кланяюсь.

Он хватает меня за запястье и заставляет выпрямиться.

– Ты знаешь, что от тебя разит ею? Лесом. Ее дьявольской магией. Что ты?

Пытаюсь не дрожать под его взглядом.

– Я принадлежу только себе.

Он качает головой и снимает медальон с шеи свободной рукой. На короткую мучительную секунду прижимает его к моей груди. Меня ослепляет от боли, от пылающего жара.

Пожиратель отпускает меня, и я падаю мешком на мшисто-зеленый ковер.

Он сверяется с устройством и мотает головой от изумления. Или от веселья? Не знаю.

– У тебя нет души! Как тебе это удается? Совсем нет, ни следа!

Я встаю и кидаюсь к двери.

Он снова впивается в мое запястье, не давая сбежать. Я смотрю на коридор, где в глиняных горшках растут маленькие ясени, его пленники.

– Ты шпионка? Убийца?

Сердце выбивается из груди.

– Если так, то довольно бестолковая.

– Ваше величество?

Поворачиваю голову. В коридоре кланяется слуга. Выпрямившись, он взволнованно переводит взгляд с руки на моем запястье на самого Пожирателя.

– В чем дело?! – рявкает король.

– Простите, ваше величество, но гости ждут, когда вы поведете последний танец.

Я запоздало отмечаю роскошный наряд Пожирателя: насыщенный бархат, расшитый золотом и усеянный сверкающими драгоценностями. Он ушел с пира, чтобы найти меня. Приди он раньше, то обнаружил бы меня вместе с Оуэном во дворе.

Пожиратель отпускает мое запястье.

Не дожидаясь, пока он заметит маленький росток на ковре и поймет, кто перед ним, я срываюсь с места, как олень, за которым гонится волк.

* * *

«Совсем нет души, ни следа!»

Его слова пронзают шипами мое сердце.

Я так надеялась…

Несмотря на предупреждение братьев, я надеялась, что этот облик даст мне что-то большее.

Но я такая же, какой всегда была. Какой всегда буду.

«Совсем нет души».

Теперь я чувствую Пожирателя: он где-то во дворце подо мной. Чувствую его силу, душу. Интересно, почему он так долго ждал? Ведь мама вывела звездами правду о его смерти много недель назад.

Он не забудет обо мне. Нужно выбираться, здесь больше не безопасно. Но одна я не уйду.

«Ни следа».

Я поднимаюсь к комнате Авелы. У двери меня встречает сиделка, ее лицо сморщено от беспокойства.

– Что такое?

– Меня освободили от обязанностей. – ее голос надламывается. – Сказали собирать вещи, так как ночью ребенка заберут.

Во мне зарождается страх. Чего бы он ни ждал, Пожиратель начал действовать.

– Король приходил к ней?

Она кивает.

– Откуда ты знаешь? Он приходил прошлой ночью и выгнал меня в коридор. Когда он наконец ушел, бедная девочка была безутешна. На ней не было отметин… разумеется, король не причинял ей вреда.

Последнее она говорит в спешке, опасаясь, что я подумаю, будто она дурно отзывается о Пожирателе Душ.

– Я могу ее увидеть?

– Конечно, проходи.

Я захожу в детскую. Авела сидит на кроватке и слепо смотрит в никуда. Кажется, ее ничуть не интересуют книги и игрушки. Я присаживаюсь, беру ребенка за ручку и осторожно тянусь к душе. Та по-прежнему на месте и ярко горит. Пожиратель еще не поглотил ее. Но он щупал и изучал ее, чтобы понять, как лучше это сделать. И раз он прогоняет сиделку, то способ найден. Я тянусь к его душе, чтобы убедиться, что он по-прежнему далеко от этой комнаты. Далеко от Авелы, сиделки и меня.

С моих волос на пол падает листок, но сиделка ничего не замечает.

– Вы любите этого ребенка? – спрашиваю я.

– Само собой. – в ее глазах блестят слезы.

– Достаточно, чтобы ослушаться короля?

– Что ты имеешь в виду? – Она гладит Авелу по волосам, и, всхлипнув, девочка льнет к ней.

– Вы видели, как она отреагировала на него прошлой ночью. Он планирует сделать с ней что-то очень-очень плохое. Если вы немедленно не заберете ее из дворца, он убьет ее.

– Убьет?!

– Ему нужна ее душа, – мрачно объясняю я. – А такое юное создание не сможет жить без нее.

Сиделка вздрагивает, переводя взгляд с меня на Авелу.

– Кто ты такая?

– Та, кто хорошо понимает монстров. Та, кто намерен одолеть как минимум одного. Вы заберете девочку?

– Но куда? Где мне ее спрятать?

Я тянусь за воротник и достаю веточку рябины. Прен дал ее мне, прежде чем братья попрощались со мной. Вручаю ее сиделке.

– Отнесите ее в южный лес и позовите моих братьев: Прена, Криафола и Кангена. Покажите им веточку и назовите мое имя. Они вам помогут.

– Позвать Прена, Криафола и Кангена, – повторяет она. – Сказать, что нас послала Бедвин.

Я качаю головой.

– Мое настоящее имя Серена – его и назовите. Справитесь?

Она кивает, всматриваясь в меня темными глазами, и берет Авелу на руки. Я укутываю девочку в одеяло.

– Как мне незаметно сбежать из дворца?

– Я расчищу вам путь, – обещаю я.

Женщина берет меня за руку.

– Спасибо.

При мысли о том, что Оуэн обнаружит пропажу сестры, у меня все съеживается внутри.

– Пожалуйста, позаботьтесь о ней.

– Непременно, дитя.

Она выскальзывает с Авелой за дверь, а я опускаюсь на колени и нащупываю все души во дворце. Тихо отвожу их от сиделки с девочкой. Они беспрепятственно проходят через ворота и идут по равнине.

Глубоко вдыхаю. Я сделала все, что могла, для Авелы и ее няньки. Остается надеяться, что они благополучно доберутся до моих братьев.

Теперь нужно увести Оуэна. Надо было сделать это еще в первый день! Но я не хотела, чтобы он уходил. Я хотела, да и сейчас хочу, чтобы он был со мной. Но мой монстр прорывается сквозь человеческую кожу. С волос слетают листья. Под ногами прорастают новые деревца.

Я больше не могу прятать от него свое истинное обличье.

Глава сорок пятая. Оуэн

Тюремный страж смотрит на меня через железные ворота.

– Ты опоздал. Я уж думал, что ты сегодня не придешь.

Я пытаюсь подавить чувство вины. Услышав музыку во дворце, первым делом я пошел к Бедвин.

– Но теперь я здесь.

Его лицо кажется мрачным в сиянии факела.

– У твоего отца плохи дела.

Меня охватывает страх.

– Что вы имеете в виду?

Страж избегает моего взгляда. За все ночи, что мы общались через ворота, он ни разу не назвал своего имени.

– Что он не доживет до утра.

Я хватаюсь за прутья. В животе появляется неприятное чувство. Я понимаю, что страж подразумевает под своими словами: что ублюдок король мучил моего отца, и тот не выдержал. Во рту появляется едкий привкус желчи.

– Дайте мне увидеть его.

– Король оторвет мне голову.

– Пожалуйста.

Он переминается с ноги на ногу, позвякивая доспехами. Его лицо напрягается в свете факела.

– Возвращайся через час, – наконец вполголоса говорит он. – Я буду один на дежурстве и отведу тебя к нему.

Я знаю, чем он рискует: поркой, увольнением из армии, может, даже жизнью. Это трогает меня.

– Спасибо.

Страж быстро кивает, а затем произносит чрезмерно громким голосом:

– Каждую ночь тебе говорю, Меррик, сколько бы ты ни молил, тебе не пройти через эти ворота!

Я прижимаю руку к сердцу в знак уважения и молча ухожу.

Я несколько минут прислоняюсь к склону холма и неконтролируемо дрожу. Время вышло, и винить за это некого, кроме самого себя.

Даже если бы я придумал, как вытащить отца из тюрьмы, уже слишком поздно. Я не знаю, насколько серьезны его… травмы. Не знаю, поможет ли ему врач. Все это время король мучил его, а я играл в солдатика и кокетничал с симпатичной служанкой.

И теперь с этим ничего не поделать.

Я увижусь с отцом. Возможно, все не так плохо, и ему еще можно помочь. Возможно, страж отпустит нас, найдет нам врача. И тогда мы покинем это место.

Сегодня.

Это хрупкая, глупая надежда, но лучше такая, чем никакой. И если мой план удастся, мне понадобится как-то вынести Авелу из дворца.

Я обхожу холм и иду ко двору кухни; в воздухе чувствуется намек на прохладу – верный признак того, что лето подходит к концу. Я так глубоко погружен в свои мысли, что подпрыгиваю, когда во двор выходит Бедвин. Ее светлые волосы развеваются вокруг лица, чепец где-то потерялся.

– Оуэн, – выдыхает она, лихорадочно хватает меня за руку и тянет обратно к воротам. – Ты должен сегодня же уйти! Пожира… король идет за тобой!

Я ласково убираю ее руку.

– Я и так планирую сегодня уйти, но сначала нужно вывести отца с Авелой. Поможешь мне?

– Ты не понимаешь. – Ветер набирает силу и сдувает листья с ее волос. Должно быть, они с деревьев в горшках – во дворе и в округе ничего не растет. – Ты должен уйти, Оуэн. Пока еще есть время. Пожалуйста.

Я всматриваюсь в ее глаза – зеленые с серебряными крапинками, – и что-то в них не дает мне покоя, напоминая о другом месте, другом времени.

– Я не уйду без родных. Ты должна меня понять.

– Он убьет тебя. Или того хуже…

– Что может быть хуже смерти?

Но я знаю: хуже смерти быть рабом Гвиден, лишенным души; хуже смерти вырвать себе сердце и превратиться в пепел в дождливом лесу.

– Ты поможешь мне?

Бедвин закусывает губу и прижимает руку к моей груди, распрямляя пальцы.

На секунду глубоко внутри меня пробуждается острое, тянущее чувство, но оно быстро проходит, а ее ладонь по-прежнему покоится на моем сердце. Я поднимаю левую руку к голове девушки, осторожно притягиваю к себе.

На это Бедвин преодолевает расстояние между нами и прижимается к моим губам с такой свирепостью, от которой у меня перехватывает дух. Я зарываюсь пальцами в ее волосы и целую в ответ. Ее жар яростно наполняет мои вены, и я больше ни о чем не думаю, кроме как о ее губах, дыхании, теле, прижатом к моему.

Вокруг нас завывает ветер, курицы кудахчут в курятнике. В городе звонят колокола, объявляя время. Я прихожу в себя и отшатываюсь от Бедвин, сердце колотится в бешеном ритме. Я позволил себе забыть, что где-то там, внизу, мой отец умирает. Что я должен забрать сестру. Сегодня.

Бедвин тяжело дышит и смотрит на меня, дрожа от порывов ветра. Вокруг нее кружится еще больше листьев.

Мое тело тот еще предатель – мне не хочется думать об отце, что ему сделал король. Вместо этого мне хочется снова притянуть эту девушку к себе, целовать ее до тех пор, пока у нас не закончится воздух, взять ее за руку, сбежать далеко-далеко и никогда не отпускать.

– Доверься мне, Оуэн. Тебе нужно выбираться отсюда, – ее голос звучит странно, безжизненно, будто она борется за каждое слово.

– Я тебе доверяю! Но, пожалуйста, Бедвин, забери Авелу. Можешь подождать с ней за городскими стенами? Я прибегу, как только смогу. До рассвета, если получится.

Она выглядит так прекрасно в свете растущей луны: ее высокий силуэт, сияние золотых волос. Но в каждой черте лица читается печаль.

– Я уведу Авелу, – обещает она.

Я облегченно вздыхаю и сжимаю ее ладонь.

– Спасибо. Спасибо!

Бедвин грустно, натянуто улыбается.

– Мне пора. Увидимся на рассвете.

– На рассвете, – повторяет она.

Я выхожу через ворота и бросаю прощальный взгляд через плечо. На секунду мне кажется, что с ее волос сыплются листья, а в щелях между камнями поднимаются ростки. На секунду мне кажется, что я улавливаю аромат фиалок.

Но затем я моргаю и вижу лишь Бедвин с измученным выражением в глазах.

* * *

Ворота бесшумно открываются, и страж пускает меня внутрь.

В тюремном дворе царит жутковатая тишина. У стен, как ни странно, стоит несколько горшков с деревьями, но, присмотревшись, я понимаю, почему они здесь. Это березы, но их стволы скрючены, а ветки растут под странным углом. Они слишком неказистые для королевского дворца. Ветер ерошит их пестрые листья, и по спине пробегает тревожный холодок.

Страж открывает тяжелую железную дверь и загоняет меня в тюрьму.

Мы спускаемся по длинной каменной лестнице, с каждым шагом в кожу все глубже проникает холод, сырость и вонь гнили. Страж не произносит ни слова. Я вижу только его огромный силуэт в свете факела и невольно думаю, что похож на мертвую душу, которую он ведет в подземный мир.

Внизу лестницы у двери стоит еще один страж. Он недовольно посматривает на моего.

– Это незаконно, Тристан.

Тот пожимает плечами.

– Я не хочу разбивать тебе голову, Алед, но у меня и без того неприятности, так что мне нечего терять.

Алед закатывает глаза и, открыв дверь, жестом приглашает нас войти.

В этот момент я понимаю, насколько тщетными были мои фантазии о том, чтобы вытащить отца из тюрьмы.

Тристан ведет меня к камере в самом конце длинного мрачного коридора. Затем касается своим факелом того, что в кронштейне на стене, и он загорается.

Меня бросает то в жар, то в холод, голова кружится от ужаса, боли и страха.

Отец изменился до неузнаваемости.

Он свернулся калачиком на полу, его кожа грязная, вся в синяках и ссадинах, одежда превратилась в лохмотья, которые едва прикрывают тело. В волосах появилась седина, которой не было еще два месяца назад, и он сильно похудел, кости так и торчат на спине.

Тристан отпирает дверь, и та тоже бесшумно открывается на хорошо смазанных петлях. Затем сжимает мою руку.

– У тебя всего десять минут. Прости.

Он уходит дальше по коридору, а я вхожу в камеру и падаю на колени, шепча:

– Отец?

Тот вскидывает голову, приподнимается на руках, и я вижу его грудь: она вся изранена и сочится кровью.

– Оуэн, – сипло произносит он, будто не разговаривал уже много дней. Или же его горло изодрано от криков.

Я обхватываю его рукой, стараясь не передергиваться от склизкой теплоты, просачивающейся сквозь рубашку.

Отец опирается на меня. От него остались одни кожа да кости.

Я всхлипываю.

– Отец… отец, мне так жаль.

Из его глаз текут слезы.

– Прости меня, Оуэн.

– Мне стоило быть дома, когда за тобой пришли солдаты, – лепечу я. – Мне стоило сказать тебе, что не нужно отправлять ту телеграмму. Мне стоило…

– Это все не важно, – перебивает он. – Слушай меня внимательно, Оуэн. Ее можно спасти. Ты можешь положить всему этому конец.

– Я позабочусь об Авеле, – клянусь я, думая о Бедвин, которая будет ждать меня за городскими воротами до рассвета. – С нами все будет хорошо.

– Не Авелу, – отец крепче берет меня за руки. – Гвиден.

Во мне вспыхивает злость.

– Лесная ведьма не заслуживает спасения.

– Тебе всего лишь нужно отдать то, что он украл. То, чем она пожертвовала. Тогда ее проклятие разрушится, и все вернется на круги своя.

Страх сдавливает мне горло.

– Какое проклятие? Папа, я не понимаю…

– Вот о чем звезды говорили нам все это время. – Он поднимает руку и касается моего лица. – О том, что он украл, о том, чем она пожертвовала. Обещай, что запомнишь это.

– Папа, я люблю тебя. – Меня душат слезы. – Я выведу тебя отсюда.

Он поглаживает пальцем мою щеку.

– Я тоже люблю тебя, мой мальчик. Но пообещай, что будешь помнить. О том, что он украл. О том, чем она пожертвовала.

Я сжимаю его свободную руку, мое сердце разбивается на осколки.

– Обещаю.

Отец оседает у меня в объятиях, его веки смыкаются.

– Я рад, что ты со мной, Оуэн. Рад, что могу попрощаться.

– Я выведу тебя отсюда!

– Мое тело сломлено. Король вырезал из меня каждый грамм моей так называемой измены. Но это уже не имеет значения.

– Еще как имеет! Я отведу тебя к врачу…

– Врач мне уже не поможет. Довольно и того, что в конце Бог послал мне тебя. Я жалею лишь о том, что здесь нет Авелы. И что я не могу увидеть Эйру в последний раз.

Горе встает комом в горле.

– Я должен кое-что тебе рассказать. Я видел… маму в лесу. Она была жива. Все это время она была жива. Гвиден привязала ее к странному дереву в центре леса и забрала ее душу. Но мама была такой сильной! Она использовала магию дерева, чтобы приглядывать за нами. Чтобы защитить тебя, меня и Авелу. Поэтому лес не пускал тебя, когда мы с Авелой пропали. Это была она. Мама защитила тебя!

Отца трясет. Кровь, вытекающая из ран, становится гуще.

– Но теперь ее больше нет, не так ли? Она ушла навсегда?

Мне невыносимо говорить ему правду.

– Ее последние слова были о том, что она любит тебя.

– Скоро мы с ней увидимся, – хрипит он.

– Отец…

– Не отчаивайся, мой мальчик. У тебя еще вся жизнь впереди. Знаешь, я ведь видел ее тогда, когда побежал за ней в лес. Ветер развевал ее волосы, на лице была кровь. Но Эйра все равно была прекрасна. Твоя мама отправила меня обратно. Спасать ее было уже поздно, а вы с Авелой нуждались во мне. Так что я вернулся. Я рад, что мы провели еще столько дней вместе. Но с тех пор, как я потерял ее, это была не жизнь. Не горюй по мне, Оуэн. Я счастлив. Я с ней.

– Отец…

В следующую секунду он обмякает у меня на руках. Его душа гаснет. Он умирает с улыбкой на устах.

– Меррик?

Я почти не вижу Тристана сквозь пелену слез. Мир будто колышется в свете факела.

– Через пять минут ко мне присоединится еще один страж.

Что значит, если мы хотим, чтобы неповиновение Тристана осталось незамеченным, нужно немедленно уходить.

Я с трудом встаю на ноги и покачиваюсь. Тристан ловит меня за руку.

Он помогает мне пройти по коридору, подняться по лестнице и выйти под ослепительное сияние луны во двор. На ветру кружатся листья. Внутри я кричу. Но снаружи – я жутко, смертельно спокоен.

Я оцепенело выхожу за ворота на холм. Тристан запирает их и смотрит на меня между прутьями.

– Мне жаль, Меррик.

В голове начинает гудеть.

– Спасибо, что отвели меня к нему.

– Его похоронят должным образом.

Мне хочется кричать. Сжечь мир дотла. Пронзить ножом сердце короля и наблюдать, как этот ублюдок умирает.

Я сосредотачиваю взгляд на Тристане.

– Где сейчас король?

Он хмурится.

– Король?

– Раньше вы дежурили во дворце, верно?

– Да-а… – Вид у него настороженный.

– Значит, вы знаете планировку лучше меня. Где находятся личные покои короля? Его кабинет?

– Меррик, одно дело отвести тебя к умирающему отцу и совсем другое – помочь убить короля. Я не дурак.

– Тогда вы знаете, что он ужасно поступил с моим отцом. Знаете, что он не герой, каким считает его весь Тариан.

Тристан крепко поджимает губы. Ветер ерошит листья над каменными стенами двора.

– На пятом этаже есть лестница, которая ведет в его личные покои. Но я не советую туда ходить. Король сильнее, чем ты думаешь. Он уничтожит тебя.

Моя рука тянется к ножу на поясе.

– Он убил моего отца… пусть попробует.

Глава сорок шестая. Серена

Я стою одна посреди двора, в свете луны и завываний ветра. Вокруг парят листья, из щелей в камнях прорастают новые растения. Я закрываю глаза, тянусь ко дворцу, осторожно нащупываю души в нем. Вот душа Пожирателя: тонкая и трепещущая в окружении остальных. Значит, он еще танцует. Душа Оуэна далеко, под землей, но она гораздо ярче, чем у короля. Гораздо сильнее. Вместе с Оуэном еще одна душа. Я чувствую, как она мерцает, а затем умирает. Чувствую горе и ярость Оуэна. Ее так много, что она могла бы поглотить Пожирателя и мою мать. Мне больно за него – это была душа его отца. Теперь она погасла.

Я дала Оуэну обещание, но не могу его исполнить. Авела уже в безопасности, с моими братьями. Когда он выйдет ко мне за дворцовые стены, я все объясню и расскажу, как найти сестру.

Если к тому времени мое истинное обличье не поглотит меня.

Лучше бы уйти сейчас, пока Пожиратель еще танцует. Пока я по-прежнему свободна.

Но что-то удерживает меня здесь, под звездами.

Ветер дует так сильно, что я не слышу его приближения. Не знаю, что он рядом, пока к горлу не прижимается нож, а в нос не бьет его смрад.

– Я до сих пор не уверен, что ты такое, – шипит Пожиратель. – Но скоро узнаю. Думала, я уже забыл о тебе?

В лицо ему летят листья, и он сплевывает их.

– Ты ее создание. Не знаю, как это возможно, но если ты то, что я думаю… – Он смеется и проводит холодным пальцем по моей щеке.

Будь я в истинном обличье, он был бы уже мертв.

Но сейчас я слабая. Хрупкая.

Я кручусь в его хватке, пока он тянет меня через двор на кухню, но из его рук не вырвешься. Его пальцы впиваются глубоко в предплечье. Нож сильнее прижимается к шее. Что-то влажное и теплое стекает за воротник. Я вспоминаю, как порезалась за чисткой картошки и чуть не потеряла сознание в объятиях Оуэна.

Оуэн! Где же он? Я тянусь к нему, пока Пожиратель тащит меня по дворцовым коридорам, мимо неподвижных рядов пленных вязов, в комнату с одним крошечным окном, выходящим на северное небо. Он толкает меня на пол, и я приземляюсь на руку. Та неправильно выгибается подо мной, и за этим мгновенно следует острая, яркая боль.

– Меня ждут кое-какие дела, – говорит Пожиратель. – Но я скоро вернусь.

В его словах чувствуется искренность. Опасность. Обещание мук.

Я ловлю нить души Оуэна. Он далеко от Пожирателя, в безопасности.

Король выходит в коридор и закрывает за собой дверь, запечатывая меня внутри.

– Стойте!

Я подлетаю к двери и колочу по ней бесполезными человеческими кулаками.

Но Пожиратель запер меня в ловушке.

Я девушка в клетке.

Дерево в горшке.

Выхода нет.

Я снова тянусь к душе Оуэна. Он уже не под землей. Его душа пылает от ярости. И я знаю, куда он направляется.

Прямиком к Пожирателю.

Глава сорок седьмая. Оуэн

Во дворце слишком тихо. В коридорах пусто, длинные ряды деревьев в горшках откидывают жутковатые тени в свете масляных ламп. Я прячусь за каждым углом, внимательно прислушиваюсь, прежде чем подняться по лестнице, но можно и не утруждаться. Мне никто не встречается. Может, все придворные по-прежнему в бальном зале. Как и сам король.

Ярость сжигает меня изнутри. Сейчас я не могу думать о своем горе. Иначе оно меня сломает. Все, что у меня осталось, – это гнев.

В личную башню короля ведет узкая, плохо освещаемая винтовая лестница – раз никто не зажег лампы, вероятно, там пусто. Мне это только на руку. Я подожду его.

Крепче обхватив нож, я гадаю, каково будет вогнать его в сердце ублюдка.

Винтовая лестница кажется бесконечной, но внезапно она заканчивается высокой железной дверью, которая отворяется от легкого прикосновения.

Я не готов к тому, что оказывается за ней: большая купольная комната со стеклянным потолком. Это своеобразная обсерватория. Не хватает только телескопа. Стены увешаны нашими с отцом звездными картами. Стол в конце помещения завален книгами и рукописными заметками. Вся комната провоняла гнилью, землей и листьями и гудит от жутковатого электричества, хотя я не вижу ламп. В центре стоит пустой железный стол, не считая кучи пузырьков и ножа на нем. На фоне всего остального он смотрится неуместно.

Я обхожу комнату, растерянность и любопытство ненадолго притупляют мой гнев. Попутно рассматриваю карты; их тут тысячи, начиная с тех самых пор, когда король нанял отца в качестве астронома и подарил ему дом на опушке леса. Кто-то – предположительно, сам Элинион – оставил мерцающими серебряными чернилами неразборчивые записи почти на каждой карте.

Я обхожу половину комнаты, прежде чем мой разум начинает улавливать связь. Все записи сосредоточены вокруг созвездий, которые сместились во время невероятного метеоритного дождя: Туисог Милейниг – Злобный Принц и Морвин – Дева. Легенды гласят, что Принц украл корону и Морвин погналась за ним, чтобы вернуть ее; она следует за ним по пятам, но никак не может поймать.

Я наблюдаю за продвижением этих двух созвездий от карты к карте из года в год. Осенью и зимой они соскальзывают с видимой половины эклиптики, а весной возвращаются. Они почти не меняются, даже спустя десятилетие, что в принципе и неудивительно. Я заканчиваю осмотр напротив двери, с которой начал, и нахожу последние карты – на них отмечено положение созвездий после метеоритного дождя. Морвин поглотила Злобного Принца, а яркая звезда, представляющая корону, горит посреди нее. У ее правого плеча скучены восемь других ярких звезд, а слева и у ног их бесчисленное количество. Я помню, что их было слишком много, чтобы отметить все.

Во мне постепенно укореняется понимание. Я снова расхаживаю по комнате и изучаю карты, пока они не приводят меня к последним.

Подхожу к столу, копаюсь в страницах с записями – снова этот неразборчивый почерк и серебряные чернила. Книги древние: корешки потрескались, страницы ломкие. Я открываю несколько из них. Они написаны на том же языке, что серебряные заметки, но меня поражает не текст, а изображения. Некогда яркие краски давно потускнели, но они напоминают иллюстрации из детской книги сказок. Тут есть картинка с русалками, загорающими на камнях на фоне водопада, их длинные волосы едва прикрывают грудь. Я краснею и переворачиваю страницу. Дракон выдыхает пламя на океан, превращая его в пустыню. Дальше идет картинка с мужчинами, сделанными из камня, – королевская семья едет на охоту. Затем изображение прекрасной лесной нимфы, в ее зеленых волосах спутаны синие колокольчики, тело облачено в платье из коры и листьев. Я открываю следующую книгу и нахожу похожие иллюстрации.

Под всеми страницами и книгами лежит потрескавшийся пергаментный лист, настолько хрупкий по краям, что рассыпается при касании. В тусклом свете трудно что-либо рассмотреть, но в конце концов я понимаю, что это древняя звездная карта. Похоже, это тот же участок неба, на котором Морвин гонится за Злобным Принцем, но их созвездия отсутствуют.

И глядя на него, я думаю: что если… что если…

Я рассказываю себе сказку.

Давным-давно злобный принц украл корону у девы. Но не у обычной, а у лесной нимфы, которая была достаточно могущественна, чтобы создать детей из деревьев. Достаточно могущественной, чтобы вывести угрозу отмщения на небесах. Злобный принц стал королем. Построил вокруг себя крепость и веками нанимал астрономов, которые наблюдали за небом и рисовали карты, чтобы он узнал, когда лесная нимфа решит отомстить. Чтобы подготовиться к встрече с ней.

Однажды он получает телеграмму: случилось невозможное. Звезды изменились. В небе больше нет злобного принца, потому что дева поглотила его и вернула свою корону.

Но что, если это была вовсе не корона?

Что, если это была ее душа?

Я возвращаюсь к последней звездной карте, которую заполнил отец. Правда написана прямо передо мной – правда, о которой отец знал или же догадывался.

Правда, которая стоила ему жизни.

Меня охватывает ярость посильнее прежней. Король – лжец. Ему сотни лет, и он пропитан магией, которую якобы ненавидит. Если бы народ Тариана знал, что Элинион не только ничем не лучше Гвиден, а и сам ее создал, он бы взбунтовался.

Вот предательство моего отца. Вот что король не хотел, чтобы я узнал.

Я подпрыгиваю от внезапного скрипа двери, и у меня есть всего секунда, чтобы дотянуться до ножа, прежде чем рука короля сжимается на моей шее.

Глава сорок восьмая. Серена

Я осторожно оттягиваю души во дворце, расчищая Оуэну путь. Не хватало еще, чтобы кто-то попался ему по дороге. Он не найдет Пожирателя Душ. Пока нет. Король направляется в детскую. И обнаружив, что Авелы больше нет, он захочет забрать Оуэна.

А я заперта здесь.

Бессильная.

Я подхожу к окну и смотрю на круг звезд. Отсюда они кажутся недосягаемыми, в то время как на холме, на котором мы танцевали, они были так близко…

Мама рассказала мне историю небес. Мне было всего две зимы от роду, когда она показала на небо и назвала имя каждой звезды. Там была ее звезда, моя, всех моих сестер и братьев.

«Давным-давно, – говорила она, – в широком зеленом лесу жила глупая лесная нимфа. Ее сестры вышли замуж за русалов и ушли в море. Братья женились на каменных девах и ушли в горы. Осталась только она. Ей были неинтересны ни скалы, ни океан. Она любила только юношу с темными волосами и глазами, что сверкали как звезды. Он был принцем своего народа и обещал однажды сделать ее королевой.

Но глубокой ночью, когда они впервые возлегли вместе во тьме, он вырезал душу из ее тела и оставил только сердце. Поглотив душу нимфы, он обрел бессмертие и невероятное могущество.

Ее кровь пропитала землю. Она хотела умереть, но лес не позволил. Деревья подпитывали ее своим соком, и они с юношей стали равными по могуществу, вот только ее сила заключалась в росте. Она вырастила бессердечное дерево. Сыновей и дочерей. Ее лес разрастался все больше и больше, подобно дворцу юноши. Нимфа изгнала всех людей из своей крепости и стала ждать того дня, когда ее сила достигнет пика, когда ей будут повиноваться деревья и звезды, когда она сможет управлять ими, как солдатами. И когда это произойдет, она наконец-то встретится с юношей и убьет его за то, что он сделал.

Раньше она хотела вернуть душу, но со временем поняла, что в ней нет необходимости. У нее есть сердце, власть и бесчисленное количество чужих душ, которые можно пить, пить, пить. И этого достаточно».

Мама научила меня убийственной песне. Как ломать тела людей, которые забредали в лес. Они – дети Пожирателя Душ, а потому должны умереть, умереть, умереть.

Теперь-то я знаю правду. Может, король и поглотил душу мамы, но она поглотила куда больше. Если кто и Пожиратель, так это она.

Мое сердце пылко стучит в груди. С волос осыпаются листья.

Время в этом теле подходит к концу.

Нужно было вразумить Оуэна. Силой увести его из дворца Пожирателя, пока еще была такая возможность. Сказать, что я уже не тот монстр, что раньше. Что я всем своим естеством сожалею о произошедшем с его мамой в лесу.

Я хочу, чтобы он был рядом и смотрел со мной на звезды.

Хочу пообещать, что спасу его, если смогу.

Сказать, что я люблю его, пусть у меня и нет души.

Я люблю его.

Слова, такие хрупкие и в то же время сильные, порхают внутри меня, как бабочки со стеклянными крыльями.

Внезапно меня обжигает тревога, подобно жару лесного пожара, и я хватаю нити души Оуэна.

Он уже не один.

Пожиратель нашел его.

Глава сорок девятая. Оуэн

Король тащит меня глубже в комнату, его руки крепко сдавливают шею. Я извиваюсь и пытаюсь сделать вдох. В ушах гудит, перед глазами выплясывают пятна.

Он швыряет меня на пол, и я весь скрючиваюсь, как скомканная бумага, жадно глотая воздух и пытаясь прийти в себя.

А ведь я планировал убить его – смех да и только!

Король присаживается, забирает у меня нож.

– Ты имеешь хоть малейшее представление, – произносит он низким, ледяным голосом, – что случилось с твоей сестрой?

Я часто моргаю, глядя на него снизу вверх.

– Вы убили моего отца!

Он без предупреждения бьет меня кулаком по лицу, и я отъезжаю по полу. Быстро заняв сидячее положение, вжимаюсь спиной в стену у стола. Сердце колотится и выпрыгивает из груди. По подбородку стекает алая теплая жидкость.

– Твоя сестра, – сплевывает он. От него разит землей, гнилью и влажными листьями. Борода по-прежнему аккуратно подстрижена, но кожа отслаивается от лица, открывая местами вид на мясо и мышцы, к которым не хочется присматриваться. Король шипит сквозь зубы, хватает меня за плечи и рывком ставит на ноги. – В детской пусто. Твоя сестра исчезла, зато ты здесь. Я знаю, что ты приложил к этому руку. ГДЕ ОНА?!

– Не знаю. – Где-то посреди моего ужаса затесалось облегчение. Авела в безопасности. Бедвин унесла ее, и она в безопасности. По крайней мере, в большей, чем я в данный момент. Обвожу взглядом комнату. Иного выхода, кроме как через железную дверь, нет, а король преграждает мне путь. – Но я знаю ваш секрет. Вы не тот, за кого себя выдаете.

– Ты вздумал шантажировать меня, мальчик? – Он смеется и тянет меня к центру комнаты, где стоит железный стол.

Я сопротивляюсь, но он необычайно силен. Его пальцы впиваются в кожу моих рук вплоть до костей. Король закидывает меня на стол, и я давлю ногой пузырек. Осколки дырявят штаны и вонзаются в бедро.

Затем он привязывает меня к столу кожаными ремешками, туго затянутыми на запястьях и щиколотках, и застегивает своеобразный ошейник. Я верчусь и дергаю руками и ногами, но ремешки не растягиваются.

Король обходит меня кругом, останавливаясь каждые пару секунд, чтобы посмотреть в стеклянный потолок на тусклые звезды. На его шее висит медальон, который гудит от электричества и крутящихся шестеренок. От него воняет разложением… или это от короля?

– Мне была необходима твоя сестра. Ее душа очень сильная, в ней чувствуется магия. Она ведь родилась на краю ведьминого леса. Сила сама вплелась в ее душу. Она пылает ею. Но ты… – Он тычет меня в руки и ноги, вытирает кровь со щеки и прижимает медальон к моей груди. На долю секунды меня пронзает острая боль, медальон вспыхивает белым светом и снова темнеет. Король смотрит на него с любопытством и довольно кивает. – Как я и подозревал, ты тоже силен. Ты там не родился, но прожил в лесу почти всю свою жизнь. Я хотел, чтобы ты был рядом, на случай если не получится забрать душу твоей сестры. Чтобы у меня был еще один шанс.

Я вздрагиваю под ремнями, и хоть ошейник не дает мне отвернуться от неба, краем глаза замечаю усмехающийся силуэт короля.

– С моей душой? В каком смысле? Что вы такое?!

– Что я такое? – Он замирает над моей головой и смотрит с улыбкой, словно возится с ребенком. – Я такой же человек, как и ты. Или, точнее, был им. Но ведьма идет за мной, и когда она явится, я намерен обрести силу, способную загнать ее глубоко в ад, где ей и место.

Он скрывается из виду, достает что-то из-под стола. Я наблюдаю со стороны, как он собирает какое-то металлическое устройство. Король крепит его к столу и поднимает надо мной: длинная металлическая рука, стеклянная линза, какая-то когтистая штука, от которой у меня все сжимается внутри. Элинион снимает медальон с шеи и вставляет его в устройство.

– Зачем вы пытали моего отца? – я зажмуриваюсь; не могу смотреть на эту штуку, она определенно причинит мне мучительную боль. – Почему убили его? Никто все равно бы не понял, о чем он толкует, если бы отец решился рассказать людям о звездах. О своей догадке. Вы – любимый король Тариана. Вы сражаетесь с Гвиден. Это все, во что они верят.

– Мне нужно было испытать на ком-то свой прибор, – равнодушно отвечает король. – К несчастью для твоего отца, его душа была мне бесполезна. В ней не было силы, я много раз проверял. Зато благодаря этой практике я более-менее уверен, что успешно достану твою душу. Я хотел убедиться, что все получится, прежде чем рисковать твоей сестрой. Или тобой, как в итоге оказалось.

Из глаз невольно начинают литься слезы. Раны на груди отца… король не пытал его, а ставил на нем эксперименты.

– Вы монстр! – сплевываю я.

– Не моя вина, что именно твой отец работал на меня астрономом, когда ведьма решила подать знак в небе. У меня их было много, знаешь ли.

У меня опухает челюсть, нога болит из-за осколков. Если их не вытащить в ближайшее время, возможно, я уже никогда не смогу нормально ходить. Но это не столь важно, когда меня вот-вот убьют. Когда мама вырвала собственное сердце, а отец погиб у меня на руках. Радует хотя бы то, что Авела в безопасности. Бедвин унесла ее.

Бедвин.

Я снова чувствую жаркое прикосновение ее губ, быстрое биение сердца. Как ее волосы щекотали мне шею.

Раздается лязг металла, грудь внезапно пронзает болью.

Я распахиваю глаза. Король крутит металлические когти у меня под кожей. Останавливается прямо над ребрами.

Мое дыхание становится прерывистым.

– Я буду так рад, когда все это закончится, – непринужденно говорит король, регулируя линзу. – Ты хоть представляешь, как утомительно создавать себя заново каждые шестьдесят лет или около того? Давать взятки слугам, инсценировать собственную смерть снова и снова, чтобы передать корону «сыну» или «племяннику». Пару столетий тому назад я даже пытался завоевать Гвайд – просто для разнообразия, – но это обернулось катастрофой. Меня уже тошнит от этого треклятого дворца, треклятого королевства. Когда ведьма умрет, я смогу пойти, куда захочу. Меня ничто не будет держать здесь, больше не придется томиться в ожидании, пока она попытается убить меня. – Он хмуро смотрит на линзу и снова ее поправляет. – Но я без дела не сидел. Теперь я обладаю почти таким же могуществом, как она. Меня сдерживает только одно – нужна новая душа. Моя угасает.

– Вы хотели сказать ее душа? – шепчу я. – Душа Гвиден?

Он смеется.

– Она не принадлежала ей уже много веков. Без нее Гвиден стала только сильнее, тебе не кажется?

– Это вы создали ее такой.

– И я же ее уничтожу.

Он щелкает переключателем на боковой части устройства.

И меня охватывает ослепительная, сокрушительная боль.

Вокруг нет ничего, кроме света, жара и моих собственных криков.

Глава пятидесятая. Серена

Я что есть сил колочу в дверь комнаты и кричу, даже несмотря на осипшее горло и кровоточащие руки.

Стучу и стучу, пока с другой стороны не раздаются шаги. Пока дверь со скрипом не отворяется, и я вижу Хелед с встревоженным, недоуменным лицом.

– Бедвин! Что…

Нет времени.

Я проталкиваюсь мимо нее и бросаюсь по коридору.

В сторону его души.

На мерзкий запах силы Пожирателя.

Я мчусь со всех ног, но человеческое тело недостаточно быстрое. Хотела бы я быть птицей, чтобы взмыть к башне, добраться туда быстрее.

Но я слишком медленная. Легкие горят, сердце выбивается из груди, и все то время, что я поднимаюсь по винтовой лестнице, я слышу его крики. Они режут меня не хуже маминых когтей, сердце обливается кровью.

С каждым шагом с меня падают листья.

На вершине башни есть железная дверь. Она заперта. Я стучу по ней человеческими кулаками, впадаю в ярость и бешенство, но этого недостаточно, недостаточно.

А по другую сторону Оуэн истошно вопит.

Я чувствую изменения внутри себя и призываю силу леса из глубин своего естества. Свою силу.

Из пальцев выстреливают живые ветви, оплетают дверь и с жутким скрежетом срывают ее с петель.

А затем я вижу только звезды, боль и кровь. Из Оуэна торчит железная ветка, и он кричит.

Над ним склоняется Пожиратель, но он меня больше не пугает.

Он намерен украсть душу Оуэна. Король не поднял голову, когда я выбила дверь. Кажется, он меня не видит.

За стеклянным потолком звезды вспыхивают и пылают, боясь его темной магии.

Но она не срабатывает. Душа Оуэна не выходит наружу.

Его тело содрогается и подпрыгивает на столе. Сочится алой кровью. Потеет и напрягается, пытаясь вырваться из пут.

– Прекратите!

Пожиратель вскидывает голову.

– Ведьма! Тебе сюда нельзя! Я принял меры, вырастил собственные деревья, чтобы защитить дворец. Ты не можешь сюда войти!

Я хватаю железо и резким движением достаю его из груди Оуэна.

– Я не она.

Оуэн снова кричит, пока в легких не заканчивается воздух. Взгляд его бешено бегает из стороны в сторону, тело содрогается. Я срываю с него ошейник, ремешки на запястьях и щиколотках. Он дрожит и стонет. Нога и лицо кровоточат. Но самая глубокая и опасная рана – на груди. На железном столе собирается алая лужица.

Пожиратель Душ хватает меня за руку и отдергивает от Оуэна. Вырвавшись, я поворачиваюсь к нему.

– Ты! Как ты вышла из комнаты? Кто ты?

– Я младшая дочь Гвиден. И вам не заполучить его душу.

Посреди ясного звездного неба невероятным образом сверкает молния.

Мое человеческое обличье полностью исчезает.

Из костяшек пальцев вырастают тоненькие побеги.

Лицо покрывается корой.

В волосах шепчутся листья и фиалки.

Мое сердце не меняется,

но внезапно

я

становлюсь

другой.

Нет.

Внезапно

я

становлюсь

такой же,

как всегда.

Оуэн приподнимается на локтях на столе. Смотрит на меня.

«Мне жаль, – хотела я сказать ему каждый день с тех пор, как его мама вырвала свое сердце. – Прости меня, если можешь».

Но я не произношу слова, что горят глубоко внутри меня.

Я не могу говорить с ним о любви.

Ведь я

монстр,

а он

нет.

– Серена, – шепчет, молит он. – Я…

Как вдруг в башню врывается свирепый порыв ветра

с запахом деревьев.

Из ниоткуда

появляются ветки:

извивающиеся, скручивающиеся, колючие.

Они вырастают вокруг меня. Заслоняют Оуэна. Прижимают мои руки к бокам.

По шее ползут лозы и крепко сжимаются вокруг ушей. Меня окутывает тьма.

Свирепое ощущение холода и гнили.

Затем лозы отползают, ветки исчезают.

Я лежу на траве,

под небом, усеянным звездами.

И смотрю

в разъяренные глаза

своей

матери.

Глава пятьдесят первая. Оуэн

Листья в волосах. Ростки у ног. Аромат фиалок. Не может быть!

Однако… Она нашла меня в другом обличье, чтобы снова предать.

Но я не вижу предательства ни в чем, кроме ее облика. Ведь она сказала правду, не так ли? Мне стоило с самого начала догадаться, как только она назвала свое имя.

Бедвин.

Береза.

Я смотрю на нее.

– Серена, я…

По башне проносится ледяной, свирепый, необузданный ветер, принося запах леса. Из ниоткуда выползают ветки и крепко оплетают ее.

– Серена!

Стоит мне моргнуть, как ветер и ветки исчезают. Вместе с ней.

Жизнь вытекает из груди красной струйкой. Моих сил не хватит, чтобы сползти с железного стола, не рухнув на пол. Так что я просто лежу, приподнявшись на локтях, и жадно глотаю воздух, как рыба на суше.

Серена спасла меня. Не знаю, как и почему, но спасла.

А теперь исчезла.

Гнев исходит от короля пульсирующими волнами. Он расхаживает между столом и тем местом, где ветви обвили и утащили Серену. На несуществующем ветру кружатся листья. Листья и фиалки.

Я могу думать только о ней.

Как мы чистили картошку на кухне. Как она принесла мне еду в конюшню, когда я едва мог пошевелиться. Пряталась со мной за диваном, пока мы ждали, чтобы мужчина ушел, и крепко держала меня за руку. Как мы танцевали во дворе под далекую музыку оркестра.

Как я целовал ее, словно миру пришел конец, словно у нас больше не будет времени, чтобы по-настоящему пожить.

Я не знал, что так действительно будет.

Прижимаю руки к ране в груди, чтобы остановить кровь. Она просачивается сквозь пальцы: такая скользкая, горячая.

Ее слишком, слишком много.

У меня кружится голова.

Так вот каково умирать.

Боже мой…

В голове шепотом звучат слова отца: «Не горюй по мне, Оуэн. Я счастлив. Я с ней».

Я отправлюсь к ним. К отцу и маме. Но я покину Авелу. Покину Серену.

Это невыносимо.

Король присаживается на том месте, где Серена стояла еще минуту назад, но от нее остались только листья, что ныне кружатся в воздухе. Листья и фиалки. Они медленно опускаются на пол, и король собирает их в кулак. Я улавливаю ее запах: дикой, пьянящей силы.

– Мне нужен был лишь кусочек одной, – тихо произносит Элинион и, смеясь, раскрывает ладонь. – И как я сразу не догадался, кто она? Дар. Знак.

Он высыпает смятые листья в пустой пузырек и закупоривает его. Затем поворачивается ко мне без всякого намека на смех.

– Какую сделку ты с ней заключил? Что она с тобой сделала?!

– Ничего, – сиплю я. – Ничего…

Мир размывается по краям.

Король хватает меня за плечи и хорошенько встряхивает.

– В тебе есть лесная магия. Твоя душа под защитой. КАКУЮ СДЕЛКУ ТЫ С НЕЙ ЗАКЛЮЧИЛ?!

Он скидывает меня со стола, и я лечу на пол. Боль грозит поглотить меня с головой. Между пальцами продолжает сочиться кровь.

Король пинает меня в бок и ломает ребро. Я вою от боли.

– Бесполезен, – цедит он. – Ты мне бесполезен!

Затем подходит к столу, хватает одну из древних звездных карт и проводит пальцами по хрупкому пергаменту.

– Я не могу ждать новой души. Придется найти способ снять с тебя ее заклинание. Мне всего-то нужна лесная магия! Но до тех пор я обойдусь без нее. Я одолею ее силой, которая старше душ. Поглощу ее, сожгу лес и прослежу за тем, чтобы все, что она когда-либо любила, обратилось пеплом.

Я содрогаюсь на полу. Тьма давит со всех сторон.

Король направляется к железному столу, к которому привязывал меня, и залезает на него сам.

Я пытаюсь дышать, цепляться за реальность. Не хочу истечь кровью на полу. Не тогда, когда она была здесь. И спасла меня. Снова.

Я вспоминаю, как мы танцевали во дворе и ветер играл с ее волосами.

Как целовались под звездами, и я чувствовал жар ее тела.

Теперь ее нет, нет, нет.

Каждый вдох как последний. Воздух наполняет мои изодранные легкие и режет их ножами.

Король кричит, и, подняв взгляд, я вижу, как он направляет металлический коготь в собственную грудь. Затем произносит какое-то слово в небо, и потолок взрывается.

На меня сыплются градом стекло и свет. Что-то шипит от обжигающего жара.

Каким-то образом, несмотря на боль и растерянность, я понимаю.

Король Элинион отдал остатки души Гвиден в обмен на силу, с помощью которой она изменила звезды.

Теперь они льются в него потоком, в его груди и под кожей вспыхивает свет. Король горит ими. Вряд ли он сможет удержать их в себе.

Свет все льется и льется. Он поглотит его. Это последнее, что я когда-либо увижу.

Но поток прекращается так же внезапно, как начался. Пол превратился в пустыню из битых осколков.

Король выжил.

Он вырывает железо из груди и довольно смеется, его рана заживает сама по себе, пульсируя светом. Элинион теперь невероятно могущественный.

Он слезает со стола и поднимает меня. Сам я стоять не могу и оседаю ему на руки.

Они настолько горячие, что прожигают мои рваные рукава, но я не могу отстраниться. Король улыбается, и я вижу звезды внутри его, их сияние просачивается сквозь щели в зубах. Его шелушащаяся кожа разгладилась. Он становится моложе прямо у меня на глазах.

– Я слишком долго был глупцом. Не стоило мне так цепляться за душу ведьмы.

– Я думал, именно она и давала вам силу. Вашу долгую жизнь.

– Поначалу, – соглашается он. Его голос звучит будто издалека. – Но с тех пор я давно научился собственному колдовству.

Перед глазами все размывается. Сердцебиение замедляется. Я ускользаю от реальности и больше никогда ее не увижу.

Внезапно грудь обдает жаром, из горла непроизвольно вырывается крик. Я открываю глаза и вижу, что король коснулся моей раны и приказал плоти срастись.

– Мой дорогой Оуэн, я не могу позволить тебе умереть здесь. Я по-прежнему планирую забрать твою душу, знаешь ли. И теперь у меня есть все, что требуется.

Вздрогнув, я прихожу в чувство. Он не исцелил мое сломанное ребро, или рану на ноге, или лицо. Все тело покрыто осколками от взорвавшегося потолка. Теперь, когда смертельная рана исчезла, боль кажется даже более острой.

– Все, что требуется, чтобы забрать мою душу?

– Все, что требуется, чтобы поймать древесную сирену. Ее частица. – король стучит по пузырьку с помятыми листьями. – И наживка. – Его лицо расплывается в улыбке, но ужасные, ужасные глаза остаются мрачными. – У меня есть и то, и другое.

Король сам тащит меня в темницу – несмотря на всю его магию, я едва могу идти. При каждом вдохе сломанное ребро отдает стреляющей болью, и если в ближайшее время не вытащить стекло из ноги…

Я плетусь по той же дороге, по которой шел всего пару часов назад, чтобы увидеть отца. Через тюремный двор, где изумленный Тристан смотрит на меня с нескрываемым ужасом, вниз по длинному лестничному пролету. Все это время король не выпускает моей руки. Его жар немного ослаб, но я чувствую, что он притаился внутри, словно зверь, готовый вскинуть голову по приказу.

Он тащит меня вдоль ряда камер к той, где отец сделал свой последний вдох. Тело уже унесли, от него не осталось ни следа.

Король открывает дверь камеры напротив той, в которой сидел отец. Толкает меня внутрь, и я с кряхтением падаю. Из глаз текут слезы. Я даже не пытаюсь поднять голову.

– Сколько? – спрашиваю я и ненавижу себя за это. Даже не знаю, о чем конкретно я спрашиваю. Сколько меня здесь продержат? Сколько мне осталось жить?

Король улыбается в мигающем свете факела.

– Пока ты мне не понадобишься, Оуэн Меррик.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь.

Дверь тюремной камеры с грохотом захлопывается. В замок вставляется ключ.

Его шаги затихают дальше по коридору.

Я остаюсь один в темноте.

Глава пятьдесят вторая. Серена

С рогов матери

стекает кровь.

Лицо шелушится,

сбрасывая старую кожу.

Она облачена в шиповник,

обвивающий ее, как блестящие смертельные змеи.

Мама использовала магию, чтобы достать меня из башни,

забрать от Оуэна и Пожирателя Душ.

Теперь

она

меня

убьет.

Она хватает меня за плечи, глубоко впиваясь когтями в кожу.

Отрывает от земли.

Мои ноги беспомощно болтаются в воздухе,

из рваного плеча

стекает

по руке

кровь.

– ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?! – кричит она и проводит второй рукой по моему лицу, оставляя глубокие порезы на щеках.

Затем швыряет меня на землю.

Я не могу дышать.

Перед глазами

кружатся звезды.

Мне страшно.

Я

еще

никогда

так

не

боялась.

– Ты виделась с ними. – мама срывает ветку шиповника с платья и грубо связывает мне руки. – Со своими братьями.

Шипы вонзаются в кожу.

На траву льется

янтарно-алая кровь –

последние капли

моей человечности.

– Я чую их вонь на тебе, чую запах чудовищной, кощунственной формы, которую ты принимала. Она до сих пор липнет к тебе, как мох. И зачем? Зачем?! Чтобы защитить человека!

Из глаз

течет роса.

Я глотаю

и глотаю воздух.

– Я знаю! ЗНАЮ! Деревья наблюдали за тобой и все рассказали, когда я попросила. Они сказали, что ты не только пощадила его, но и делала это снова, и снова, и снова. Что ты прятала его от сестер и пригласила в свою постель!

– Я поцеловала его. Дважды. На этом все.

Я все еще чувствую

мягкость,

теплоту

его губ,

острую щетину на подбородке.

Мама срывает еще одну ветку шиповника с платья. Бьет меня ею по животу. Шипы рвут платье служанки и нежную кору моего живота.

Из горла вырывается крик.

Янтарь и рубин.

Сок и кровь.

Крики.

Все мои.

– Ты ПОСМЕЛА, ПОСМЕЛА полюбить ЧЕЛОВЕКА, а затем стать ПОДОБНОЙ ему?!

Она связывает мои щиколотки еще одной веткой.

Закидывает меня на плечо,

как мешки с мукой, которые поварята

таскают каждое утро.

Мое лицо и тело падают

на колючее платье.

Я не могу отличить ночной воздух

от свирепой, неистовой боли.

Каждый ее шаг –

еще один прилив жгучей агонии.

Я шепчу в платье:

– Куда ты меня несешь?

– В лес, дочка.

– Там ты меня убьешь?

Роса смешивается

с кровью на лице.

Страх

пожирает

меня

изнутри.

Мама несет меня во тьму.

– Там ты прочувствуешь каждую каплю своего предательства. Там ты умрешь.

Глава пятьдесят третья. Оуэн

Я смирился с мыслью, что умру здесь. Даже хочу, жду этого. Тело затекает на твердом полу. Холод пронизывает до костей. Разум улетучивается. Я думаю о ветре среди деревьев, об Авеле, прижимавшейся к моей груди. О фиалках и светлячках. О звездах и чае с корицей. Мне больно дышать, двигаться, думать о чем-либо еще, кроме этих обрывочных образов.

Как вдруг раздается топот сапог. Звон ключей. Дверь камеры бесшумно открывается.

Кто-то присаживается рядом, просовывает руку мне под голову.

– Меррик, сядь, пожалуйста.

– Уходите, – сиплю я.

– Меррик. – Чьи-то руки усаживают меня прямо, прислоняя к стене камеры.

Я открываю глаза. Свет факела отражается на медных пуговицах на мундире Тристана. К моему удивлению, с ним Рэйнальт. Я поднимаю взгляд на своего белобрысого друга.

– Его величество не запрещал приводить к тебе врача, – объясняет Тристан.

– Но и не приказывал его позвать, – сухо добавляет Рэйнальт. – Впрочем, я все равно здесь. Где болит?

– Нога, – выдыхаю я. – И, кажется, ребро сломано.

Рэйнальт хмуро взирает на кровавую дыру на моей рубашке.

– Что у вас произошло?

Я начинаю качать головой, но вовремя одумываюсь.

– Это слишком трудно объяснить.

– Поторопись, – говорит Тристан. – Когда закончишь, я выпущу тебя.

Закрыв камеру, он уходит дальше по коридору. Интересно, сколько раз за сегодня он прямо или косвенно ослушался приказов?

Рэйнальт достает флягу из сумки и сует ее мне в руки.

– Пей. Приятного будет мало.

Он кусочек за кусочком достает стекло из моей ноги. Каждый осколок приносит новую боль. Но одного глотка из фляги достаточно, чтобы притупить ее – обжигающая жидкость стекает по горлу в желудок, и я закашливаюсь.

Затем Рэйнальт наносит мазь на порезы и обматывает ногу чистым бинтом. Осторожно надавив на грудную клетку, нащупывает сломанные кости, и я с трудом проглатываю крик.

– Боюсь, с ребром я ничего сделать не могу, разве что перевязать его. Прости, Меррик.

По крайней мере, благодаря его перевязке я уже не чувствую себя так, будто в любой момент развалюсь на кусочки.

Он садится на корточки.

– Что произошло?

Я не могу рассказать о короле. Не хватало, чтобы умер кто-то еще из-за того, что мой отец увидел в звездах.

– Мой отец умер. Я… напал на короля.

Рэйнальт изумленно сыплет красочными ругательствами.

– Очень дерзко, Меррик.

У двери появляется Тристан и открывает ее.

– Пора идти.

Рэйнальт кидает на меня виноватый взгляд и выходит в коридор. С секунду никто из них не двигается.

– Ходят слухи, что скоро армия пойдет на лес, – сообщает Рэйнальт. – Король хочет атаковать Гвиден. Одолеть ее раз и навсегда.

Я передергиваюсь, вспоминая, как на Элиниона сыпались звезды и осколки.

– Бейнс считает, что мы отправимся на верную смерть. Против леса и сирен никто не выстоит.

Вижу вспышку желтых глаз. Серебряные руки, ломающие тела пополам.

– Король не пойдет на нее без плана, – возражаю я. – Раз он решил атаковать, он уверен в своей победе.

Звезды и души. Мои пальцы тянутся к груди, где была смертельная рана, которую король заживил простым прикосновением.

– Надеюсь, ты прав, Меррик, – говорит Рэйнальт. – И надеюсь, что ты выберешься отсюда как раз вовремя, чтобы выступить вместе с нами.

Я корчу гримасу, которая должна сойти за улыбку, а затем Тристан выводит Рэйнальта из тюрьмы на свободу и свежий ночной воздух.

Прислоняюсь к стене и закрываю глаза, но уже не чувствую боли и настойчивого притяжения смерти.

Никак не могу избавиться от воспоминания о папином последнем вдохе, о том, как в нем погасла жизнь, как его тело обмякло в моих руках.

Я опускаю голову на колени и плачу.

Глава пятьдесят четвертая. Серена

Мама привязывает меня к бессердечному дереву ветками шиповника.

Они пронзают каждую часть моего тела.

Шипов тысячи, и каждый из них – маленькое мучение.

Я истекаю человеческой кровью,

пока она не заканчивается.

Дальше из вен льется только сок.

Но мама все равно меня не отпускает.

Все равно не убивает.

Мир вокруг то темнеет, то светлеет,

и так снова и снова.

Не знаю, сколько раз это повторяется.

Я не могу мыслить здраво.

Меня волнуют только боль

и липкий сок.

Один раз идет дождь.

На несколько драгоценных минут

мое тело становится чистым,

а боль утихает.

Тогда приходит мама, шипя от недовольства.

Приказывает деревьям отрастить широкую ветвь надо мной,

чтобы прикрыть от дождя.

Приказывает шиповнику сжиматься сильнее и сильнее, пока я не кричу.

И все равно не останавливается.

Дождь прекращается. Наступает ночь.

Затем рассеянный серебристый рассвет.

Мама возвращается и поет команду шиповнику.

Он чуть разжимается, чтобы мне было легче дышать.

Она улыбается. Ее зубы блестят

от силы

недавно поглощенной души.

– Пой, дочь моя, – велит она. – Неподалеку отсюда есть деревня, полная душ. Приведи их ко мне. Пой.

– Нет, – отвечаю я. И даже это простое слово

царапает горло,

как осколки льда.

Мама сжимает кулак и смеется.

– Это не просьба, глупышка. А теперь пой.

Мое сердце больше ей неподвластно,

но моя воля по-прежнему всецело принадлежит ей.

Она силой вытягивает из меня песню.

Заставляет открыть рот,

вырывает музыку из места глубоко внутри меня.

Я ничего не могу сделать:

ни отвернуться, ни закрыть связанными руками рот.

Я сопротивляюсь

с каждым ударом сердца,

но этого недостаточно.

И тогда я пою,

пою,

пою.

Спустя какое-то время приходят жители деревни. Они зашли очень далеко. Среди них и юные, и взрослые, и старые.

Мама убивает их

одного

за

другим.

Не позволяет мне закрыть глаза,

чтобы я наблюдала,

как она скармливает души

бессердечному дереву.

Я не могу помешать ей.

Ничего не могу.

Земля поглощает трупы,

ломясь

от

костей.

Наконец мама раскрывает ладонь,

моя песнь обрывается,

и она оставляет меня у бессердечного дерева.

По щекам течет роса.

Будь Оуэн здесь,

ему было бы стыдно за меня.

Будь он здесь,

я бы попросила

вогнать нож

в

мое

сердце.

Сестры приходят посмеяться надо мной.

Я редко видела их всех вместе.

Они – роща монстров

со странным садом, цветущим в волосах:

наперстянки, астры и чертополох,

крапива, чистотел и ромашки.

Последней приходит сестра с розами в волосах.

Она ждет. Наблюдает.

Другие сестры плюют мне в лицо.

Приказывают шиповнику сжать меня крепче.

Запихивают в рот ягоды, ядовитые для людей.

Заставляют пить соленую воду.

И смеются не переставая.

Ведь ничто из этого не может убить меня в облике монстра.

И наша мама не даст мне умереть.

Пока.

– Ты слабая, сестренка, – говорит сестра с чертополохом в волосах. – Глупая, безрассудная и слабая.

– Человек! – восклицает сестра с чистотелом. – Все это ради человека!

У них заканчиваются идеи, как еще меня наказать, и им становится скучно. Сестры уходят обратно в лес.

Все, кроме той, что с розами в волосах.

– Я же говорила тебе бежать. Так быстро и далеко, как только возможно. Но ты осталась. Ради никчемного мальчишки.

В луче солнца

выплясывают пылинки.

Пчелы пьют нектар ее роз.

– Он не никчемный, – возражаю я.

– Думаешь, он спасет тебя? – цедит она.

Мое сердце бьется

медленно,

вяло;

оно отяжелело от пустоты,

преисполнилось болью.

– Нет, но ты можешь это сделать.

Она удивленно моргает.

– Я уже помогла тебе однажды и больше не стану так унижаться.

– Тогда почему ты до сих пор здесь?

Лес подрагивает вокруг нас, каждый листочек прислушивается к разговору.

– Освободи меня, – прошу я. – Давай уйдем вместе. Помоги мне найти способ одолеть нашу маму.

– Это невозможно.

– Ты знаешь, что она злая и жестокая. Вместе нам удастся ее остановить. Мы можем стать кем-то больше.

– Людьми? – насмешливо интересуется она.

– Возможно.

Мне трудно дышать и говорить; сестры слишком туго затянули шиповник.

На ее лице читается жалость.

– Пожалуйста… пожалуйста, помоги мне.

На секунду мне кажется, что она это сделает.

Я чувствую, как ее сердце

тянется к моему.

Но затем сестра качает головой, холодный ветер ерошит листья в ее волосах.

– Ты сама навлекла на себя беду, сестренка. Не моя вина, если ты не можешь с ней справиться.

Она скрывается в лесу.

Я снова

одна.

Но шиповник ослабился – даже больше, чем когда мама привязала меня.

Я оседаю на землю, закапываюсь в нее руками.

Тянусь к лесу и молю деревья: «Помогите мне! Восстаньте против нее!»

Но деревья

не слушают.

Они полностью,

безвозвратно

подчиняются матери.

Тогда я тянусь к братьям, в их далекую, дикую часть леса. «Канген, Криафол, Прен! Помогите мне остановить ее. Пожалуйста».

Но они не приходят.

Я тянусь к Оуэну, но не могу его найти. Он далеко от леса.

Солнце восходит и заходит,

снова и снова.

Мама и сестры больше не навещают меня,

но я не смею надеяться,

что обо мне забыли.

Шиповник по-прежнему привязывает меня к бессердечному дереву,

подавляя мою силу.

Я не могу освободиться.

С каждым днем лес разрастается.

Я чувствую это

в местах,

куда боль

не распространяется –

проблески света

между тенями.

Он растет и растет,

пылая душами.

Подкрадывается к королю и его дворцу,

поглощая все на своем пути.

Я живу,

истекаю соком,

жду.

А затем одним утром ко мне приходит мама.

Она освобождает мое тело от ветвей шиповника.

И говорит,

что мы идем

на войну.

Глава пятьдесят пятая. Оуэн

Не знаю, сколько дней я просидел во мраке королевской темницы. Иногда Тристан приносит мне еду. Один раз приходил Рэйнальт, чтобы сменить повязки на ноге.

Я набираюсь сил. И теряю терпение.

У меня слишком, слишком много свободного времени.

На размышления. На страх. На ярость.

Я расхаживаю по камере до тех пор, пока не болят ноги. Пытаюсь уснуть, но кошмары быстро прогоняют сон. Уж лучше бодрствовать.

Молюсь, чтобы Авела была в безопасности как можно дальше отсюда.

И стараюсь не думать о Бедвин. О Серене.

До сих пор не могу примириться с тем, что она сделала. С тем, кто она. С тем, что она до сих пор значит для меня.

Бедвин никогда не существовало, и все же…

«И все же ты поцеловал монстра, – раздается голос в моей голове. – Ты поцеловал монстра и не хочешь ее отпускать».

«Не монстра, – упрямо твержу я себе. – Уже нет. Она ослушалась мать и спасла меня. И не один раз».

Но теперь…

Что?

Моя мама обратилась пеплом в лесу.

Отца похоронили где-то в мерзлой земле.

Авела вне моей досягаемости.

И Серены тут нет.

Ее тут нет.

А жаль.

Жаль, что она не рассказала мне правду о том, кто она на самом деле, когда еще было время. Что не призналась, что пришла ко мне.

Но стал бы я ее слушать?

Я меряю шагами камеру. Считаю камни в стенах. Рисую созвездия из пятен ржавчины на прутьях.

Мне страшно за нее. Скорее всего, это Гвиден вернула Серену в лес. Думаю, она в опасности. Но я не могу ее спасти – теперь каждый сам по себе.

Одной ночью мне снится король, плывущий по звездам, Гвиден привязана к носу его корабля, как живая гальюнная фигура. А под звездами горит лес. Горит Серена. Пламя пожирает ее серебристо-белое тело, кожа и волосы лопаются и трескаются, как торф в огне. Фиалки с визгом увядают. Она превращается в пепел, сдуваемый ветром.

Я резко просыпаюсь от далеких ударов барабанов и рева медных труб.

Спустя какое-то время раздается топот шагов, приближающихся в мою сторону.

Я вскакиваю, мой пульс учащается.

Но это не король.

Это Бейнс с Рэйнальтом, держащие между собой факел.

Я пялюсь на них.

– Какого черта вы тут делаете?

Бейнс забирает факел, а Рэйнальт возится со связкой ключей.

– Пришли спасать тебя, идиот.

Он вставляет ключ в замок, но явно неправильный. Выругавшись, пробует следующий.

– А где страж? – спрашиваю я.

Наконец ему удается подобрать нужный ключ, и он открывает дверь.

– Мы его усыпили. Пойдем.

Мне немного жалко Тристана, если это он сегодня в карауле. Я не двигаюсь с места.

– Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

– Это уже не важно, – мрачно произносит Бейнс. – Мы отправляемся на войну с лесом. Ты что, не слышал барабаны? Никто и не заметит, если ты сбежишь.

– Король заметит. И если он узнает, кто меня выпустил… то разорвет вас на части.

Ругань Рэйнальта становится все более красочной, пока Бейнс не хлопает его по руке, чтобы замолчал.

– Ты действительно хочешь остаться? – спрашивает он.

– Не хочу.

– Так уходи, – просто говорит Рэйнальт. – Сразись вместе с нами. Помоги отправить ведьму и ее лес обратно в ад, где ей и место.

Меня удивляет пыл в его светлых глазах. Бейнс, в свою очередь, очень спокоен и серьезен, его темная кожа сливается с тенями.

– Он хочет сказать «умри с нами». Против леса никому не выстоять.

Я прислоняюсь к стене.

– Спасибо, что попытались спасти меня. Но вы должны немедленно уйти, пока вас не поймали. Пожалуйста.

На секунду мне кажется, что друзья силой вытащат меня из камеры. Но нет. Они отдают мне честь, прижимая правый кулак к левому плечу: сначала Бейнс, потом Рэйнальт.

– Не умрите, – прошу я их.

Бейнс кривится, а вот Рэйнальт улыбается.

– Ты тоже.

А затем они уходят обратно по коридору и вверх по лестнице.

Я оседаю на пол. Каков же дурак! Но король не забыл про меня. Если бы я ушел с ними, он бы нашел нас, вырвал бы души из тел и бросил оболочки валяться на земле. Я не мог так с ними поступить.

Почему-то я совсем не удивляюсь, когда спустя полчаса в коридоре вновь раздаются шаги.

Совсем не удивляюсь, когда поднимаю голову и вижу сквозь прутья короля, одетого в старомодные золотые доспехи – наверное, такие же древние, как он сам. Он срывает решетку с петель, не тратя времени на поиски ключа. Поднимает меня одной рукой и выталкивает в коридор.

– Время пришло, – говорит он.

Я стараюсь не обращать внимания на исходящий от него жар, на свой страх.

– Для чего?

– Поймать сирену. Сжечь лес. Убить ведьму. – он улыбается, сверкая белоснежными зубами. – Освободить твою душу, чтобы я мог поглотить ее.

Он тащит меня по лестнице под ослепительное сияние звезд.

* * *

Еще не рассвело.

Во тьме горят факелы, уходящие за пределы поля зрения, подобно армии сверкающих звезд: это армия Тариана, готовая отправиться в бой.

Перед ними на холме стоит король Элинион. Свет факелов извивается и дрожит от его доспехов, или же это пламя не может стерпеть его жара и пытается сбежать. Меня не связали – в этом нет необходимости. Король потрескивает от силы звезд. Думаю, он мог бы сжечь меня на месте одним щелчком пальцев.

С нами четверо его личных стражей, их глаза блестят под шлемами.

– Солдаты Тариана! – громогласно произносит король. – Сегодня день нашего триумфа! День, когда мы вернем то, что по праву принадлежит нам, когда мы смешаем ведьму с грязью под нашими ногами, когда мы сожжем ее дьявольские деревья дотла. Она больше не будет омрачать нашу землю! Больше не будет вселять в нас страх! Больше не будет осквернять эту страну!

Ответный рев громом прокатывается по холму, все солдаты кричат как один:

– БОЛЬШЕ НИКОГДА!

– Смерть ведьме! Смерть ее деревьям! – король поднимает меч высоко в воздух.

– СМЕРТЬ! – вторит ему армия.

Затем Элинион прячет меч в ножны, хватает меня за руку и тянет вниз по холму. Там его ждет огромный вороной конь и еще несколько для стражей. Для меня лошади нет. Они запрыгивают в седла, и король сосредотачивает на мне свой ужасный взгляд.

– Не отставай, Меррик.

Он бьет коня по крупу и отправляет его в галоп; стража скачет следом.

– Лучше делай, как он говорит.

Я оглядываюсь и вижу Линед на лошади с парой факелов, прикрепленных к седлу. С ней командир Карис, а сзади марширует вся армия.

Линед сажает меня себе за спину, и мы мчим за королем. Мимо со свистом проносятся ветер и тьма.

Я чувствую только боль и страх, мир жутковато искажается, будто я застрял в каком-то кошмаре. У меня нет ни мушкета, ни меча, ни даже ножа. В голове снова и снова шепотом повторяются слова короля: «Освободить твою душу, чтобы я мог поглотить ее». И что, я умру пустой оболочкой, как мама? Превращусь в пепел, который сдует ветром?

Не проходит и часа, как вдруг впереди вырисовывается лес – насколько я знаю, он должен быть во многих милях отсюда. По спине пробегает холодок.

Линед останавливает лошадь прямо за королем и его стражей, которые замерли у края деревьев. Между ветвями извивается ветер, листья шелестят и скрежещут. Элинион прыгает на землю и оглядывается, встречаясь со мной взглядом.

– Пойдем.

Я оцепенело слезаю с седла, ноги сами ведут меня к королю, хотя разум кричит развернуться и бежать.

Он заходит за линию деревьев. Я следую, как собака на поводке. Стража остается позади.

В лесу царит пугающая тишина. Сквозь щели между кронами деревьев мигают звезды. Король пришел без факела; он ему без надобности, между его пальцами вспыхивает свет.

Мы останавливаемся у основания высокого, темного и крепкого ясеня. Элинион поднимает руки, рассекает воздух по косой, и луч невероятно яркого света рубит дерево пополам. С секунду ствол просто дрожит, будто не уверен, что делать, а затем заваливается назад и приземляется с оглушительным грохотом, от которого содрогается земля.

Король с улыбкой смотрит на свою работу.

– Ну что, давай посмотрим, какая рыба клюнет на наживку.

Он достает из нагрудного кармана пузырек с помятыми листьями.

Внезапно мне становится страшно – страшнее, чем в обсерватории, когда устройство Элиниона вгрызлось мне в грудь и сверху посыпались осколки и звезды.

«Теперь у меня есть все, чтобы поймать древесную сирену. Ее частица. И наживка».

Я смотрю на пенек, оставшийся от срубленного дерева, и меня поглощает зияющая пасть ужаса.

Король толкает меня к пеньку, связывает грубыми веревками, которые впиваются в грудь и давят на сломанное ребро. Но я слишком напуган, чтобы обращать внимание на боль.

– Что вы собираетесь делать? – выдавливаю я. – Что вы будете делать, когда…

– Когда поймаю сирену? – Элинион смеется. – Только не говори, что жалеешь ведьминых кровожадных монстров! Не мог же я повести свою армию против леса без каких-либо средств защиты. Для этого мне нужна сирена. Какая разница, что с ней станет?

В груди полыхает пожар, я не могу дышать.

Я вздрагиваю, когда он прижимает нож к моей руке, режет кожу, и на землю капает горячая кровь.

За деревьями плавно встает солнце. В его первых лучах я смутно замечаю, что листья только начинают меняться. Лето прошло. Осень подкралась без моего ведома.

Деревья вздрагивают на ветру, но я его не чувствую. По руке стекает кровь, все тело немеет. Мир чернеет по краям.

Сквозь дымку пробивается нота песни, и внезапно я прихожу в себя от ужаса.

«Теперь у меня есть все, чтобы поймать древесную сирену».

Король Элинион бдительно стоит сбоку и ждет.

Я пытаюсь вырваться из пут, задевая сломанное ребро, и шиплю от боли.

Песня древесной сирены становится громче.

Это она.

Я знаю – это она.

Я не вынесу, если король причинит ей вред.

Я пытаюсь освободиться от веревок, не обращая внимания на боль, но музыка просачивается все глубже и глубже, пока я снова не замираю. Поднимаю взгляд к лесу и вижу, как она мелькает серебристо-белым пятном между деревьями.

На секунду, даже несмотря на силу ее песни, ко мне возвращается свобода воли, и я кричу в воздух: «СЕРЕНА!»

Она смеется и нападает на меня, царапая когтями щеку.

Только тогда я замечаю, что у нее другие глаза, а в волосах розы, а не фиалки.

Это не Серена.

Король резко выкрикивает какое-то слово. В воздухе потрескивает электричество, появляется запах звезд и перетертых листьев. Он швыряет содержимое пузырька в сирену, каким-то образом наполняя его своей силой. Из ниоткуда поднимаются лозы, оплетают запястья и щиколотки сирены и накрывают ей рот. Ее песня безвозвратно обрывается.

Моргнув, я вижу, что лозы переплетены с железными прутьями.

Магия короля парализовала ее, но глаза сирены остаются свирепыми, дикими.

Элинион подходит и одним резким взмахом ножа разрезает на мне веревки. Я падаю на колени и весь дрожу.

На сирене то же ожерелье, что я видел порой на Серене: сфера с пульсирующим светом, висящая на плетеной траве. Король срывает сферу с ее шеи и надевает на свою. Она стукается о доспехи. Элинион окидывает меня бесстрастным взглядом.

– Вставай, Меррик.

Я просто пялюсь на него, от потери крови сильно кружится голова.

Он хмуро смотрит на порез на моей руке, словно забыл, что сам его нанес. Прижимает ко мне горячий палец. Кожу обжигает мучительный жар и исцеляет рану.

– Я сказал вставай.

Я подчиняюсь. Древесная сирена стоит молча, но внутри кипит от злости. Однако в ее глазах четко виден страх. Она так похожа на Серену и в то же время совсем другая. Ее кожу пронзают железные иглы, и я читаю кое-что еще в ее взгляде: боль.

– Пойдем, – говорит Элинион.

Ее тело напрягается. Она идет за ним.

Мы выходим из леса к страже и Линед.

Армия уже идет по равнине, сзади ее подсвечивает восходящее солнце. Не знаю, что король планирует сделать с древесной сиреной или со мной, но в этот момент я боюсь его даже больше самой Гвиден.

Я молюсь Богу, чтобы Серена была далеко-далеко от этого места.

Глава пятьдесят шестая. Серена

Повсюду вокруг меня

лес колышется,

дышит,

двигается.

Деревья маршируют, идут в бой. Они достают корни из почвы и снова закапываются. Растекаются по земле. Медленно, но уверенно.

Они не совсем живые – мама не дарила им сердец.

Но они уже не те, что прежде.

Их гнев пульсирует по лесу.

Это меня пугает.

Вот армия моей матери,

та, которую она вскормила кровью и душами.

Она едет посреди деревьев на гигантском создании – чем-то среднем между деревом и львом, но это ни то, ни другое. Ни один зверь, созданный природой, ее не вынесет.

Поэтому она вырвала бессердечное дерево из почвы и сделала из него тварь, которая бы ее выдержала.

Лев скрипит при ходьбе, его деревянная кожа испещрена серебряными жилами.

Вместо когтей – шипы длиной с руку. Вместо шерсти – тысячи острых сосновых иголок. Вместо гривы – ярко-золотые листья.

Если бы я сама не видела, как мама придавала бессердечному дереву этот чудовищный облик, то ни за что бы не поверила, что это оно.

Мамины рога окрашены свежей кровью. В зеленые волосы вплетен тот же шиповник, что связывает меня. Он цветет розами.

На ней платье из костей. Человеческих костей. Они стучат и грохочут.

Каким-то образом

она

настолько

прекрасна,

насколько и

ужасна.

Но я презираю ее всем своим естеством.

Она посадила меня в клетку из костей – такую маленькую, что пришлось свернуться калачиком, чтобы поместиться в ней.

Меня подняли высоко на заскорузлые плечи и несут между собой два ее дерева.

Я покачиваюсь с каждым их шагом.

С каждым корнем,

что погружается в землю

и снова рвется наверх,

мне становится страшнее.

От клетки разит смертью.

И я жалею,

что моя

до сих пор меня не нашла.

Лес движется и растет, движется и растет.

По бокам от мамы и бессердечного льва шагают шесть моих сестер,

три с одной стороны,

три с другой.

На них деревянная броня, привязанная лозами к рукам, груди и ногам.

Я в ужасе от того, что они содрали кору с деревьев, чтобы одеть себя.

Но им всегда было плевать на лес, в котором они родились.

Сестры заводят

боевую песнь, что пронзительно рассекает воздух.

Лес ревет в ответ.

Деревья, несущие мою клетку, движутся все быстрее и быстрее.

Я ищу сестру с розами в волосах,

но не вижу ее.

Она единственная, кто отсутствует.

На небе сгущаются тучи,

отяжелевшие от молний и дождя.

Я шепчу очередную молитву братьям,

хотя знаю: даже будь они здесь,

им не по силам остановить нашу мать.

Она повелевает каждым деревом в лесу.

И горит древней яростью.

Наконец, наконец она отомстит человеческому королю

и поглотит

весь мир

вместе с ним.

Я вздрагиваю в своей клетке.

Надеюсь, Оуэн далеко отсюда.

Надеюсь, он не столкнется с гневом маминого леса.

Я хочу, чтобы он жил.

Забыл меня.

И был счастлив.

Не стоило мне

оставлять фиалки

на его подоконнике.

Слезы

текут

ручьями

по

лицу.

Они соленые на вкус –

последняя капля человечности,

которая осталась

в моем чудовищном теле.

Лес марширует вперед.

Мы подходим к деревне. Деревья крушат дома

камень

за

камнем.

Люди с криками разбегаются.

Но сестры заманивают их обратно своей песней.

Я никак не могу им помешать.

Они убивают, ломают кости, омывают землю кровью.

И все это время смеются.

Их сферы наполняются душами. Земля поглощает трупы.

И вот от деревни уже ничего не осталось,

кроме пыли.

Мама наблюдает за происходящим с бессердечного льва.

Когда бойня заканчивается, сестры подходят к ней и падают на колени, предлагая свои сферы.

Мама раскрывает их одну за другой.

Выпивает души.

Объедается ими.

Затем приказывает сестрам:

– Ступайте. Пожиратель и его армия уже едут нам навстречу. Он смеет думать, что может победить мой лес. Покажите ему, что он ошибается. Убейте солдат. Убейте всех, кроме самого Пожирателя.

Сестры кланяются и скрываются за деревьями.

Она смеется. Запрокидывает голову и поет небу.

Ее песня

даже более прекрасна

и ужасна,

чем она сама.

А затем

мама поворачивается

ко мне.

Глава пятьдесят седьмая. Оуэн

Мы едем на запад под клубящимися облаками, за нашими спинами – вся королевская рать.

Сирена привязана веревкой к седлу короля, и в попытке угнаться за нами, чтобы конь не тащил ее по земле, постоянно спотыкается.

Я не могу на нее смотреть и в то же время не могу отвернуться. В каждой линии ее тела я вижу Серену. Меня уже тошнит от страха.

И вот мы снова подходим к лесу.

Он похож на огромную темную массу из корявых бушующих веток. Лес простирается за пределы видимости на север и на юг, туда, где, пожалуй, еще вчера не было ничего, кроме травянистой равнины.

Король снимает факел с седла и поджигает его одним взглядом.

Линед тянется за собственным факелом, позади нее командиры приказывают солдатам поступить так же.

По всему склону вспыхивает свет.

Сирена ежится от жара, будто боится, что король сожжет ее.

Вместо этого он отправляет лошадь в галоп, таща сирену позади, и они ныряют в чащу.

Линед следует их примеру, Гвиденский лес смыкается вокруг нас.

Элинион кидает факел в подлесок. Линед поднимает свой к тонким веткам мертвого дерева.

Авангард достигает границы леса, факелов у солдат – не сосчитать.

К небу поднимается стена жара и света. И с ней раздается высокий нечеловеческий плач.

Деревья кричат.

Король ведет нас прямиком в пламя, делая его все жарче и ярче.

Сирена спотыкается и едва дышит, в дыму она превратилась в беспомощное существо.

Деревья нависают над нами, хватают низкими ветвями, сбивают лошадей быстро растущими побегами, стягивают солдат на землю и душат их корнями.

Но они не могут бороться с пожаром.

– ВОЗЬМИ МОЙ МЕЧ! – кричит Линед.

Я неуклюже достаю его из седла, но не нахожу в себе сил, чтобы напасть на деревья.

Выругавшись, она всучивает мне факел и сама забирает меч. Затем отрубает ветки, и они падают на землю.

Лес горит и кричит, жар пульсирует со всех сторон.

Деревья протягивают свои ветки, царапают плечи, дергают за волосы.

Я отмахиваюсь от них и пригибаюсь, с трудом оставаясь в седле.

Дым щиплет глаза. Солдаты вопят, лес воет. Я не могу отвести глаз от древесной сирены. Не могу не думать о том, что Серена оплакивала бы смерть деревьев, если бы была здесь. Поэтому часть меня тоже их оплакивает.

Линед вскрикивает – одна ветка хватает ее и почти стягивает с лошади. Я кидаю факел в дерево. Оно шипит и отступает, и мы едем дальше.

Прежде чем увидеть их, я слышу музыку, внезапно пронизавшую воздух серебряной нитью. Их песня перебивает визг деревьев, создавая безумный, жуткий контрапункт.

Связанная сирена поворачивается в сторону музыки, и на ее лице читается неистовое ликование.

Они выходят из дыма и пламени: шесть сирен, серебряные и сияющие среди темных деревьев. Мое сердце сжимается, воздух застревает в легких.

Но ни у одной из них нет фиалок в волосах.

Они так похожи на нее и в то же время совсем другие. Они монстры. Она – нет.

Боже мой.

Боже мой. Она не монстр.

Король воет от какого-то ужасного, безумного восторга, спрыгивает с лошади и хватает пленную сирену за горло.

– Пора браться за дело, маленькая ведьма!

Одной рукой он срывает лозы с ее рта, а другой щелкает пальцами. На его ладони выплясывает миниатюрная раскаленная звезда.

Музыка ревет вокруг нас, смешиваясь с ветром и стонами деревьев.

Плененная сирена ухмыляется. Открывает рот.

Но прежде чем с ее губ успевает сорваться хоть одна нота, король закидывает звезду ей в рот.

И громогласно произносит какое-то слово, потрескивающее от жара и магии.

В следующую секунду сирена начинает кричать от боли, ее сестры вопят свою ужасную песнь.

А еще через секунду наступает полная тишина, не считая скрежета деревьев.

Посреди леса неподвижно стоят шесть древесных сирен.

Они перестали петь.

Их рты открыты, но они не издают ни звука.

У меня есть всего секунда, чтобы осмыслить происходящее, прежде чем король стягивает меня с лошади Линед.

– Чары, лишающие голоса, – поясняет он, будто мы беседуем на званом ужине. – Чтобы уравнять шансы, дать моим солдатам возможность победить.

Сирена с розами в волосах падает на землю, вцепившись руками в горло. Ее глаза закатываются, из горла доносится хрип.

– Что вы сделали? – выдавливаю я.

Король пожимает плечами.

– Сжег ее голосовые связки. Использовал магию, чтобы обезвредить сирен. Чары, лишающие голоса. А теперь окажи-ка мне небольшую услугу.

Внезапно он так сильно впивается мне в плечо, что я шиплю от боли. Сорвав с шеи сферу сирены, он бьет ею по моей груди.

Из меня вырывается крик. Я будто снова оказался в обсерватории короля, его когтистое устройство вонзается в меня, пытаясь нащупать душу.

Боль поглощает меня целиком. Деревья над головой воют и раскачиваются. Я смутно слышу шум битвы, треск дерева и костей.

Выругавшись, король швыряет меня на землю.

И я снова могу дышать.

Сфера разбилась в его руках.

– Твою душу связало что-то посильнее лесной магии, – шипит он. – Ты мне бесполезен. Вы оба.

Он снова сыплет проклятьями и наступает мне на руку.

Я истошно кричу; кость ломается, в глазах вспыхивают белые пятна от боли.

Я приподнимаюсь на здоровой руке и поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Элинион пронзает ножом сердце раненой сирены.

На секунду ее глаза округляются. А затем она становится неподвижной. Ее губы черные и обугленные. От тела завитками поднимается дым.

Элинион оставляет меня лежать на лесной подстилке.

Я моргаю и вижу маму в грязи, прижимающую руку к моей груди. В голове раздаются ее слова: «Последняя капля силы, чтобы защитить тебя от нее. Она никогда не заберет твою душу, как мою».

Все это время меня оберегала мама. Ее любовь оказалась сильнее лесной магии, сильнее инструментов Элиниона, даже сильнее сферы древесной сирены.

Горе давит на меня такой тяжестью, что хочется лежать тут вечно и позволить ему постепенно превратить меня в пыль.

Рядом разражается битва. Я поднимаю затуманенный взор и вижу, как сирены крушат солдат, одного за другим. У них больше нет музыки, но они по-прежнему сильные. Их подпитывает ярость.

Они ломают тела и сворачивают шеи. Открывают рты в беззвучном крике и убивают, убивают, убивают.

Деревья горят, но сирены не сдаются. Они продолжают вести лес против армии Элиниона.

И побеждают, даже без музыки.

Я оцепенело наблюдаю, как они оттесняют армию подальше от тела своей мертвой сестры, подальше от пылающих деревьев. Элиниона нигде не видно.

Вокруг нет ничего, кроме дыма и пепла, припорашивающего меня, словно снег.

Лучше бы король забрал мою душу. Я ее больше не хочу.

Мои веки смыкаются.

– Меррик. Меррик!

Открываю глаза. Рядом сидит Бейнс, его лицо исполосовано кровью и пеплом.

– Я потерял Рэйнальта, но ты от меня не уйдешь. Пойдем.

Он помогает мне занять сидячее положение и делает перевязку на руку из своего мундира.

Затем переводит взгляд на мертвую сирену и передергивается.

– Рэйнальт? – ошарашенно шепчу я, когда Бейнс поднимает меня на ноги.

Неподалеку встает на дыбы и дергается бесхозная лошадь, ее поводья запутались в горящем дереве. Бейнс освобождает ее и успокаивает. Подняв меня в седло, садится сзади.

Лошадь трогается, и мы скачем через объятый пламенем лес к равнине.

– Рэйнальт мертв?

Бейнс качает головой.

– Он дезертировал. Исчез сразу после того, как мы попытались вытащить тебя из тюрьмы.

– Ни за что бы не подумал, что он может так поступить, – пыхчу я.

– Я тоже.

С севера приближается еще один отряд деревьев. Они присоединяются к древесным сиренам, оттесняют солдат Элиниона все дальше и дальше. Они подобны океану, а король и его армия – всего лишь флот, тонущий среди волн.

Но нескольким всадникам все же удалось спастись из горящего леса. Мы подъезжаем к ним и по очереди отдаем честь.

– За короля, – говорит Бейнс, вытаскивая клинок из ножен.

Я достаю здоровой рукой запасной меч, прикрепленный к седлу.

– За короля.

– За короля! – вторят солдаты.

Мы быстро скачем по равнине прямиком в гущу сражений. Если есть хоть малейший шанс, что Элинион, несмотря на всю его жестокость, способен противостоять Гвиден, помешать ее лесу поглотить весь мир, я должен бороться с ним. А когда все кончится, я убью его за то, что он сделал с отцом.

Мы мчим к сиренам и деревьям, и я гадаю, где сейчас Серена, помнит ли наши ночи на холме, поможет ли изменить исход битвы с ее матерью.

Или же она снова выбрала стать монстром.

Глава пятьдесят восьмая. Серена

Мама спешивается с бессердечного льва.

Кости ее платья стучат и гремят,

играя скверную музыку

для бездушной королевы.

Деревья опускают мою клетку на землю. Не сводя с меня глаз, мама взмахивает рукой и отправляет их сражаться к остальным.

– Что касается тебя, моя младшенькая…

Она крутит запястьем, и костяная клетка распадается.

Я оседаю на колени от страха.

Вот и настал час

моей смерти.

Когда мама убьет меня,

я отправлюсь во тьму.

Или же просто перестану существовать.

У

меня

нет

души.

За пределами этого мира

меня ничего не ждет.

Я кланяюсь ей, упираясь головой в траву. От нее разит кровью и гнилью, ощутимую вонь страха прогоняет запах надвигающейся бури.

– Вставай, – приказывает мама.

Я не слушаюсь.

– ВСТАВАЙ!

Вскидываю голову и с трудом поднимаюсь на ноги.

– Смерть – это слишком милосердно для тебя, детка. Не думай, что отделаешься так легко. Ты доживешь до моего триумфа. Поможешь мне его добиться. А когда придет мальчишка, ты убьешь его. После его смерти я вырву сердце из твоего тела и медленно покромсаю тебя на части, чтобы ты оставалась в живых достаточно долго и ощутила всю боль. Тогда и только тогда я позволю тебе умереть. Поняла?

Каждая клетка моего тела пронизана ужасом.

Ее губы изгибаются в усмешке.

– Даже не сомневайся, что в моей власти сделать так, чтобы один человеческий мальчишка явился, когда я пожелаю.

Я неосознанно тянусь к его душе.

Мама права.

Он где-то неподалеку.

Мое тело содрогается от рыданий.

Мама хватает меня за подбородок и вонзает когти глубоко-глубоко, до самых деревянных костей.

По шее стекает липкий теплый сок.

– Ты не можешь заставить меня убить его.

Она отталкивает меня, и я приземляюсь

на труп, который еще не успела поглотить земля.

Вскрикнув, отползаю от него.

Стараюсь не смотреть.

Но все равно вижу:

солдата,

юношу.

Его шея свернута.

Глаза пусты.

Вокруг нас поднимается ветер.

Мама по-прежнему усмехается. Ее рука янтарная от моего сока.

– Ох, дочь моя, когда же ты поймешь, что твое сердце принадлежит мне? Когда ты поймешь, что будешь делать все, что я прикажу?

– Никогда.

Мне больно говорить. Я прижимаю руку к месту под подбородком. В горле будто горит, горит, горит пламя. Я задыхаюсь.

Мама пристально наблюдает за мной. Сокращает расстояние между нами в два широких шага. Позади нее рычит бессердечный лев.

Она погружает руку в мою грудь.

Я чувствую

острую,

горячую,

всепоглощающую

боль.

Мама шипит мне на ухо:

– Я тебя создала. Какую бы магию ни использовали твои жалкие братья, она давно рассеялась. Теперь они тебя не спасут. Ты мое создание и будешь повиноваться каждому моему приказу.

Я ничего не вижу сквозь пелену сока и слез. Мама держит мое сердце в кулаке. Как всегда. С каждым ударом пульс моей жизни приближается к концу.

– Пожалуйста, – срывается с моих губ. – Пожа…

Слово резко обрывается. Я пробую еще раз, но не могу издать ни звука.

Мама стучит пальцем по моей шее. Ее глаза ожесточаются.

– Пожиратель наложил чары. Но это не важно.

Ее губы снова изгибаются в ухмылке.

Она смеется,

отправляя обжигающую силу прямиком в мое сердце.

Смеется,

вытягивая руку из моей груди.

Смеется,

когда я падаю на землю и корчусь от боли и ужаса,

чувствуя с каждым ударом сердца,

как по мне курсирует ее магия.

Бух.

Бух.

Бух.

Я мамин монстр.

И всегда им была.

Она садится на бессердечного льва, ее костяная юбка скребется об иглы на его теле.

– Пойдем, дочка, нас ждет работа. Пожиратель Душ совсем рядом. Пора на охоту.

Бессердечный лев прыгает и кидается в лес.

Мамина сила тянет меня следом.

* * *

В сгоревшем лесу

я вижу ее.

Розы в волосах.

Пепел на губах.

Боль в глазах.

Я присаживаюсь рядом.

Мама останавливает бессердечного льва.

Смотрит, что я нашла:

сестру,

погибшую от руки Пожирателя.

И рычит от досады.

Рядом лежит что-то еще.

Разбитая сфера.

Она мерцает среди пепла

и дождя, что капает

между мертвыми деревьями.

Осколки острые и неровные.

И сияют, как он.

Сияют, как Оуэн.

Мне безумно страшно, что он мертв.

Что это место,

где его не стало.

Я не могу этого вынести.

– Он заплатит, – сплевывает мама. – За смерть моей дочери. За то, что украл песнь, которую я им подарила.

Я понимаю. Каким-то образом Пожиратель убил мою сестру, чтобы оборвать нашу песнь.

Он лишил меня

голоса,

в то время как мама

лишила свободы.

У меня не осталось ничего,

что принадлежало бы мне.

Ничего,

что не принадлежало бы кому-то другому.

Мама шипит. Бессердечный лев снова переходит на бег.

Мы мчим по пепельному лесу к травянистой равнине.

Дождь стекает по лицу и телу.

В местах, куда ступает моя нога, прорастают деревца.

Лес неудержимо растет и растет.

Все из-за ее силы, текущей по моим жилам.

Я все еще чувствую

отпечатки ее пальцев,

как железные кольца

вокруг моего сердца.

Ее воля заставляет меня идти дальше, дальше.

До армии Пожирателя совсем близко.

Он воюет с моими сестрами и мамиными деревьями.

Земля скользкая и вязкая от дождя. Повсюду валяются трупы. Полыхает пламя.

Деревья горят.

Мама останавливает бессердечного льва, и тот рычит. Он зол, что его сдерживают.

Я тоже замираю –

существо,

которое она создала

по своему подобию

и наделила своим сердцем.

Небо пронзает молния.

– Пожиратель придет ко мне, – говорит мама. – И тогда тот, кто поглощает, будет поглощен. Моя душа подпитывала его четыре века, но ему стоило выбрать кого-то получше простой дриады. Даже они умирают.

Он достаточно слаб, чтобы она убила его. Я чувствовала это во дворце, в свете его угасавшей души. Души мамы.

Когда он умрет,

ее лес будет разрастаться до тех пор, пока не поглотит всю землю.

Тогда она возьмется за море.

Но когда весь мир покроется деревьями,

когда она уничтожит все человечество

за преступления Пожирателя Душ…

Что она будет делать?

Бродить в одиночестве

по своему бескрайнему лесу?

Пожалеет ли она о содеянном?

Я не доживу до того дня.

Моя смерть наступит

до ночи.

Я падаю на колени в грязную траву. Прижимаю пальцы к земле. Тянусь к братьям. «Прен, Криафол, Канген! Вы должны остановить ее, пока она все не уничтожила. Вы единственные, кто способен на это. Умоляю. Сделайте так, чтобы моя смерть не была напрасной».

Еще одна волна армии Пожирателя врезается в мамин лес.

Деревья ломают их тела

и откидывают,

как мертвые ветки.

Мама терпеливо ждет, сурово прищурив глаза.

Дождь смыл кровь с ее рогов.

Она блестит

от влаги

среди бушующей бури,

такая же сильная и яркая,

как молния.

На равнине мои сестры и мамины деревья рвут солдат Пожирателя на части.

На мокрой земле валяются трупы.

Деревья горят и горят.

А мама все ждет.

Повернув голову, она видит меня на траве.

Хмурится. Сгибает палец, и я резко встаю, словно на невидимом поводке.

– Пришло время никчемной доказать свою ценность.

Я смутно слышу

топот копыт с юго-запада.

Вижу очертания, которые мчат в нашу сторону, поднимая грязные брызги.

Смаргиваю капли с глаз, и очертания обретают четкость: шесть потрепанных, раненых всадников.

Один из них едет в паре с другим солдатом, его левая рука перевязана и прижата к боку.

Мне знаком его силуэт,

его душа.

Тело леденеет от страха.

Сердце падает в пятки.

Мама злобно улыбается.

Сжимает кулак.

И, вздрогнув, я начинаю двигаться.

Она приказывает:

– Убей мальчишку! Сделай это медленно. А когда закончишь, принеси мне его душу. Возможно, тогда я смилостивлюсь, и твоя смерть будет быстрой. Иди. Живо.

Она машет рукой.

Я поневоле иду навстречу всадникам.

Поднимаю руки,

чувствую силу, вибрирующую в них.

По лицу стекают слезы и смешиваются с дождем.

Над головой сверкает молния, освещая землю и грязь, летящую из-под копыт лошадей.

Позади приходят новые деревья.

Они погружают корни в почву и снова вырывают их.

И маршируют. К ней.

Вот чего она ждала.

Подкрепления.

Мама подстроила все так, чтобы со стороны выглядело, будто это я ими повелеваю.

Будто это я

заставляю деревья стягивать солдат с лошадей,

нанизывать их на острые пальцы,

пока из ртов не потечет кровь.

Вот что подумает Оуэн.

Его стягивают вместе с остальными, но не убивают.

Деревья бросают его к моим ногам.

Оуэн поднимает голову,

смотрит

мне

прямо

в

глаза.

Его страх осязаем.

Чувство, что его предали,

едкое, как кровь.

Ведь он видит,

что я

наконец

стала той, кем он всегда меня считал:

бездушным

монстром.

Я стараюсь противостоять маминой власти.

Но это бесполезно.

Поднимаю Оуэна за воротник.

Ставлю на ноги.

И даже не могу сказать, что мне жаль.

Не могу попрощаться.

Пожиратель украл мой голос.

Мама – все остальное.

Он умрет,

думая,

что все к этому и шло.

Он умрет,

думая,

что лесной монстр

никогда не отдавал свое сердце

юноше,

отдавшемуся звездам.

Глава пятьдесят девятая. Оуэн

Серена сияет в дожде, смывающем с нее кровь и грязь. На секунду в небе вспыхивает молния и освещает все вокруг. В ее зелено-золотых волосах запутались колючки, рваные остатки платья служанки липнут к телу. Фиалки раскромсали, остались лишь кусочки лепестков. Серебряная кожа темнеет от ран.

Серена открывает рот в безмолвном крике и отталкивает меня. Я приземляюсь прямо на сломанную руку и ахаю от боли. Рядом со мной лежит мокрое тело. Ее кепка упала, опаленные края волос по-прежнему воняют дымом: Линед мертва. В горле встает ком. Четверо других солдат валяются в грязи, как брошенные игрушки. Один из них Бейнс. Он из последних сил цепляется за жизнь, но его дыхание слишком учащенное и прерывистое. Деревья свалили его с лошади, скручивали тело до тошнотворного хруста костей, а затем отшвырнули в спешке, чтобы добраться до меня. Остальным повезло меньше: их убили на месте. Я цепенею от шока, от ужаса. Ничего не понимаю. Минуту назад они были живы!

А теперь их не стало.

Деревья меня не тронули.

Просто отнесли к ней. К Серене.

Я смотрю на нее и встаю на дрожащих ногах. Остатки армии Элиниона борются с лесом всего в нескольких метрах от нас, но с тем же успехом они могли бы быть в сотне километров. Никто меня не спасет. Я – в ее власти и только в ее.

Но что с ней?

Я вижу боль в ее глазах. Серена дрожит от гнева, но не нападает. Просто смотрит в ответ, пока с нее ручьем стекают капли.

– Серена? – выдыхаю я.

За ее плечом возвышается Гвиден. Я ахаю. Ее голову венчают рога, тело облачено в кости, и она сидит на каком-то кошмарном существе. Наши взгляды пересекаются.

Я думал, что знаю, что такое страх.

Но я ошибался.

Я отшатываюсь и спотыкаюсь о руку Линед. Голова идет кругом от паники. Серена все смотрит и смотрит на меня, и я чувствую себя навеки запертым в отвратительном сне.

Голос Гвиден въедается в мой разум, вкручивается, как стальной винт.

– Разве я не ясно выразилась, маленький монстр? Убей его. УБЕЙ! – Она машет рукой.

Серена открывает рот, но из него не льется песня. Чары Элиниона подействовали и на нее. Это осознание ломает, уничтожает меня. Он не имел права лишать ее голоса!

Однако каким-то образом ее магия – серебристая, пьянящая, яркая – все равно влияет на меня, вонзается колючими пальцами. Я делаю шаг в ее сторону.

– Серена, ты ей не принадлежишь. Ты ей не принадлежишь! – это одновременно вопрос и мольба.

Гвиден щелкает пальцами, и в руке Серены оказывается меч. Он сделан из кости и березы, соединенных и заточенных до острия копья.

Я делаю еще два шага.

Серена ждет меня. Кончик ее меча дрожит, лицо искажается.

Она плачет.

И тогда я понимаю…

Она не монстр своей матери.

Ей не хочется этого делать.

Мои облегчение, радость так велики, что почти приносят боль.

Магия манит меня все ближе к ней. Но тот крошечный кусочек воли, что по-прежнему принадлежит мне, позволяет поднять меч и приготовиться к бою. Потому что я знаю, знаю, знаю…

Если я позволю ей убить меня, если даже не попытаюсь остановить ее, она никогда себя не простит. Серена никогда не поверит, что может быть кем-то еще, кроме как монстром.

Я многое могу вынести.

Но не это.

Серена атакует, и наши мечи скрещиваются – сталь против дерева и кости.

Я вспоминаю восторг в ее глазах, когда она смотрела в телескоп. Биение ее сердца, когда мы танцевали на холме. Ее грубые руки, закрывавшие мне уши, чтобы уберечь от песни сестер. Ее губы, прижатые к моим. Ее тело поверх моего.

Серена снова наносит удар, и я отбиваюсь, чувствуя вибрацию в руке. Я слаб и ранен. Долго мне не продержаться.

От нее исходит сила – сила, которая ей не принадлежит. Ее движения дерганые и нелепые – она борется с Гвиден за контроль над своим телом. Серена делает выпад мечом из кости с деревянной рукоятью. Я пячусь.

– Ты ей не принадлежишь. Ты отвечаешь только перед собой!

Но чары Элиниона не дают ей сказать и слова, а магия Гвиден заставляет сражаться со мной.

С каждой секундой ее удары становятся более резкими и свирепыми. Я с трудом успеваю их блокировать.

– Серена, ты ей не принадлежишь. Ты ей не принадлежишь!

Она открывает рот, шевелит губами. Из нее прорывается голос… но чужой. Ее матери.

– Ты ошибаешься, мальчик. Она всегда принадлежала только мне.

Гвиден взмахивает рукой, и Серена метает меч в грязь. Ее лицо кривится. Из пальцев выстреливают стебли и тянутся ко мне. Туго оплетают мое тело и тащат в ее сторону.

И вот мы прижаты друг к другу. В такой близости я вижу слезы на кончиках ее ресниц и беспомощный ужас в глазах. Из костяшек ее пальцев вырастают ветки и пронзают мою грудь. Перед глазами все белеет от внезапной мучительной боли.

Ее губы оказываются у моего уха и обдают его теплым дыханием.

– Ей стоило убить тебя еще при первой встрече, – шипит Гвиден.

Сердце Серены бешено колотится, тело дрожит. Что-то капает мне в рот, и я чувствую соленый привкус.

– Я знаю, что она заставила тебя это сделать, – хриплю я. – Но ты сильнее ее. Серена, ты сильнее.

Стебли сжимаются, выдавливая из меня весь воздух. Из ран на груди вытекает слишком много крови.

Но она не наносит смертельный удар. Просто держит меня на месте. Серена борется с магией матери, содрогается от нее, будто эта битва разрывает ее на части.

Небо раскалывает еще одна молния, и между нами проносится холодный ветер.

Серена беззвучно втягивает воздух, и стебли отступают, бросая меня на землю.

Мне едва хватает сил, чтобы поднять голову.

Король Элинион скачет через ряды своей умирающей армии, дождь барабанит по золотым доспехам. Он останавливается в паре шагов от Гвиден и ее кошмарного создания и спешивается. Одним быстрым движением снимает шлем. Его темные волосы развеваются на ветру и мокнут от дождя. Король поднимает руку к небу, щелкает пальцами, и свет прожигает землю – так близко, что я чувствую потрескивание, шипение жара. Он призывает звезды.

Гвиден спрыгивает со своего зверя и шагает ему навстречу.

Глава шестидесятая. Серена

Оуэн смотрит на меня.

Его губы шевелятся, но не произносят ни слова.

Взгляд пронзает меня.

Умоляет.

Но он не понимает.

Я ничем не могу ему помочь.

Он ошибается.

Я никогда не принадлежала себе.

Только ей.

Если бы не Пожиратель, скачущий под дождем,

она бы заставила меня убить его,

и он бы лежал у моих ног,

разрубленный на кусочки.

Вероятно, он все равно умрет.

Из него вытекло столько крови…

Мама отвлеклась на Пожирателя.

Нужно бежать

далеко,

далеко

отсюда.

Но я просто стою.

Будто приросла к месту.

Я не брошу его

истекать кровью в грязи.

Не могу.

Земля идет ходуном.

За Оуэном и убитыми солдатами

с лесом борется что-то новое.

Темные создания: свирепые, высокие.

Их крики наполняют небо.

Канген, Криафол и Прен, мокрые от дождя.

Они орудуют каменными мечами, которые выглядят так, будто высечены из самой горы. Братья оттесняют деревья. Оттесняют наших сестер.

Если мама их и заметила, то не подала виду.

Она смотрит на Пожирателя под проливным дождем. Ветер гремит костями на ее платье.

Он золотой, она серебряная,

и кажется,

будто весь мир

буйствует из-за них.

С долгие секунды они просто прожигают друг друга взглядами.

Мама дрожит перед ним,

как листочек во время бури.

Разумеется, она не боится Пожирателя.

И все же…

ее власть надо мной слабеет.

Оуэн задыхается на траве. Рядом с ним лежит тело девушки, которая едва ли старше его. Деревья убили ее. Убили всех.

И я их не остановила.

На холме Пожиратель по-прежнему смотрит на мою маму.

– Я и забыл, какое ты мерзкое чудовище.

Мама скалится, пульсирует от ярости и чего-то еще, чего я не понимаю: грусти.

– Когда-то ты так не думал. Было время, когда ты не стыдился целовать монстра в темноте.

Пожиратель смеется.

– Ты ошибаешься, ведьма. Для меня ты всегда была не более чем занозой в пятке. Я лишь искал достаточно острый нож, чтобы зарезать тебя.

Мама держится гордо и бесстрастно под дождем.

Я не понимаю,

как Пожиратель

не трепещет перед ней.

Ее голос сочится опасностью,

обещанием смерти.

– Я хотела, чтобы ты пришел с покаянием в глазах. Даже после стольких лет мы могли бы восстановить то, что было разрушено. Вместе мы были бы так могущественны… Против нас бы никто не выстоял.

Пожиратель усмехается.

– Не думай, что я пришел к тебе безоружным.

Он призывает звезду – та выплясывает на его ладони и сверкает белизной.

Пожиратель кидает ее на землю, и

та вспыхивает огнем,

опаляя траву у ног мамы.

– Не думай, что я боюсь твоей жалкой магии, идиот. Говоришь, я заноза? Так тому и быть.

Мама машет рукой.

Бессердечный лев прыгает на Пожирателя

и сбивает его в грязь.

– И не думай, что я забыла о тебе, дочка.

Внезапно мама переводит внимание на меня.

Я ежусь под ее взглядом.

– Я приказала тебе убить его, – кричит она в небо.

Ее сила обжигает меня, заставляет повернуться обратно к Оуэну.

За ним, за трупами и горящими деревьями, братья сражаются с лесом. Повсюду слышатся вопли.

А дождь

все

льет

и

льет.

– УБЕЙ ЕГО! – рычит мама.

Меня швыряет в сторону Оэуна. Из рук и ладоней выстреливают ветви. Они пронзают его, обвивают шею, сдавливают.

Я борюсь с ней всем своим естеством.

Но я беспомощна.

Мне его не спасти.

Его глаза убивают меня.

Они ясные, яркие.

Он смотрит так, будто доверяет мне.

Будто я не выдавливаю из него жизнь.

Я плачу

и

убиваю

его.

Но глаз не закрываю.

Я не стану отворачиваться

в момент

его смерти.

Это все, что я могу ему дать.

Глава шестьдесят первая. Оуэн

Мне так много хочется ей сказать, но в легких не хватает воздуха. Поэтому я просто смотрю на нее. Смотрю и молю, чтобы она поняла.

Что я не виню ее.

Что я благодарен за все те совместные ночи под звездами: в лесу, на стене.

Что, надеюсь, она будет помнить меня, когда я умру.

Боль поглощает меня с головой.

Я не могу дышать, не могу…

Глава шестьдесят вторая. Серена

Его душа гаснет.

Сердце затихает.

Мои глаза застилают дождь и слезы.

Мама отвлекается от меня,

достаточно, чтобы я

убрала ветки, пронзившие его грудь.

Оуэн ахает и закашливается.

Из его ран вытекает кровь.

Но он жив, жив.

Позади нас бессердечный лев набрасывается на Пожирателя, и он поскальзывается в грязи.

Затем кричит слово в небо, и льва пронзает кусочек звезды, разрезая его пополам.

Мама кричит

от мук,

от гнева.

Призывает ветки из земли – острые, как клинки.

Метает их в Пожирателя,

одну

за

другой.

– Тебе не победить! – говорит он. – Я поглощу твое сердце, как поглотил душу, и буду жить, а ты умрешь, и никто о тебе не вспомнит!

– ГЛУПЕЦ! – сплевывает мама. – Когда я убью тебя, то сотру твои кости в порошок и втопчу в землю. В сравнении со мной ты ничто. Червяк!

Пожиратель свирепствует.

Мама ни в чем ему не уступает.

Как вдруг раздается громоподобный топот копыт:

по равнине скачет еще одна армия, чтобы присоединиться к жалким

остаткам войска Пожирателя.

Они налетают на лес и моих рычащих сестер. Размахивают факелами и мечами.

Деревья загораются.

И полыхают, несмотря на дождь.

Повсюду дым, огонь и крики.

Кровь и звезды.

Мамина сила по-прежнему удерживает меня.

Оуэн жив. Но она не позволит мне отпустить его.

Он висит передо мной.

Его кровь смешивается с дождем и стекает водянисто-алыми ручьями

в траву.

Сквозь бурю, жар и деревья я вижу лицо Прена: его пронзительные глаза, мшистую бороду.

В голове раздается голос: «Чтобы полностью стать человеком, ты должна отдать самое дорогое».

Я смотрю на Оуэна,

живого,

но при смерти.

Мое сердце бешено бьется в груди.

Но уже слишком поздно.

Человеческое обличье давно рассеялось.

Его не вернуть.

«Ты должна отдать самое дорогое».

– Оуэн, – выдавливаю я его имя. Чары Пожирателя слабеют.

Он сосредотачивает на мне взгляд.

Каким-то образом у него хватает сил,

чтобы поднять руку

к моей щеке

и погладить пальцами бугорки на моей коже.

– Прости меня за то, что произошло с твоей мамой. Прости за все. Я хотела стать кем-то больше, чем монстром. Пыталась сделать выбор. Но я была недостаточно сильной, чтобы бороться с ней. Недостаточно сильной, чтобы…

– Ты всегда была сильной, – его голос слабый, тоненький, яркая душа тускнеет с каждой секундой.

Он умирает, умирает, и

это

моя

вина.

Я тону в собственных слезах.

Интересно, этот рев, что я слышу,

звучит снаружи

или просто

лютует

в моей голове.

Оуэн улыбается. По его губам стекают кровь и дождь.

Пылающие деревья окрашивают его оранжевым сиянием.

– Ты не монстр, – говорит он.

Мама приказывает еще одной ветви выстрелить из моих рук и пронзить его плечо. Во мне расцветает боль.

Оуэн кричит

в агонии.

Я не могу вынести

его взгляда.

Не могу вынести

его прикосновения.

Не могу вынести,

что он умирает

у меня на руках,

потому что

я

убиваю

его

даже сейчас.

«Ты должна вырезать собственное сердце и закопать его в зеленую землю».

Я борюсь со слезами,

с всепоглощающим ужасом.

– Оуэн.

Он шепчет:

– Серена… Я… я люблю тебя.

В его глазах гаснет свет.

Возможно,

уже слишком поздно.

Я говорю:

– Мое сердце принадлежит тебе.

И погружаю руку

в грудь.

Его голос звучит издалека,

кричит

мое имя.

Я едва слышу.

В моих руках бьется жизнь:

теплая,

мягкая,

влажная.

Я считаю удары:

один,

два,

три,

четыре.

А затем вырываю ее.

И падаю на землю,

сжимая

в руке

свое

сердце.

Еще с секунду смотрю

на дождь,

траву,

горящий лес.

А

затем –

пустота.

Глава шестьдесят третья. Оуэн

Из меня вырывается исполненный боли рев. Серена падает на землю, держа в руке свое окровавленное сердце. Дождь все не прекращается. На секунду она поднимает взгляд к небу. А затем ее лицо жутко замирает, глаза меркнут.

Я запоздало подползаю к ней, зарываясь коленями в грязь. Беру за руку, переплетаюсь пальцами. Но она уже жесткая и холодная. Ее кожа отслаивается, как древесная кора. Фиалки и листья в волосах вянут и рассыпаются. В ее другой руке по-прежнему лежит сердце, дождь и кровь смывают его на землю.

– Серена… Серена, пожалуйста!

Все мое тело сотрясается от жалобных всхлипов, из нанесенных ею ран вытекает кровь. Я потерял слишком много. Голова кружится, энергия иссякает. Она вырвала свое сердце, чтобы освободиться от Гвиден. Чтобы спасти меня.

Я любил ее.

Но Серены больше нет.

Ее нет.

Мир кружится перед глазами. Я не могу думать, чувствовать.

Как это возможно, что она мертва?

От нее осталось только тело в грязи.

Это невыносимо.

Глаза застилают слезы.

– Пожалуйста, – растираю ее холодные руки, отчаянно пытаюсь их согреть, заставить ее пошевелиться. – Серена, прошу тебя.

Но она просто лежит.

Мертвая,

мертвая,

мертвая.

Позади меня горит лес. К сражению присоединилась еще одна армия в бело-фиолетовой форме. Я смутно вспоминаю, что это цвета Гвайда, страны по ту сторону гор. Понятия не имею, что они тут делают, но без них Тариан бы уже проиграл Гвиденскому лесу.

Гвиден сомкнулась в смертельной битве с Элинионом.

Теперь я лучше понимаю, что случится, если король победит и убьет ее в грязи. Его силу больше ничего не будет сдерживать. У него не будет необходимости прятаться за стенами и платить астрономам, как мой отец, чтобы они читали звезды и предупреждали его о надвигающейся смерти. Он сожжет лес дотла. Завоюет Гвайд и Сайт. Затем пересечет море, и все королевства мира падут перед ним. Он ничем не лучше Гвиден. Пусть Элинион и выглядит как человек, но сердце у него – монстра.

Я вижу отца в тюремной камере, мертвого и окровавленного, с продырявленной грудью от устройства Элиниона. В голове раздается его голос: «Ее можно спасти. Ты можешь положить всему этому конец. Вот о чем звезды говорили нам все это время».

Мое сердце сжимается от вида Серены. Она заслуживала лучшего. Она была лучшей. Серена вырвала свое сердце, чтобы спасти меня, и я не позволю ей умереть понапрасну.

«Тебе всего лишь нужно отдать то, что он украл. То, чем она пожертвовала».

Дрожа всем телом, я наклоняюсь и целую Серену в холодный шершавый лоб. И прощаюсь с ней со слезами на глазах.

Но когда я встаю и ковыляю к тому месту, где Гвиден и король бьются при помощи звезд и деревьев, слез как не бывало. Спина ровная. Даже руки не трясутся.

«Тогда ее проклятие разрушится, и все вернется на круги своя».

Гвиден оттеснила короля, ее руки и лицо покрывают рубцы. Звезды уже не откликаются на его зов с былой легкостью. Элинион спотыкается и падает в грязь.

Гвиден шипит и приказывает стеблям подняться из земли, обвить его запястья, талию, лодыжки. Его лицо белеет, но он крепко поджимает тонкие губы. Он не будет пресмыкаться перед смертью. Не сломается под ее яростью. Не признает свою вину.

– Гвиден.

Лесная ведьма оборачивается и чуть не уничтожает меня своим свирепым взглядом.

Но жертва Серены придает мне сил, чтобы не трепетать перед ней. Придает храбрости, чтобы взглянуть в эти ужасные глаза и не поежиться. Придает храбрости или глупости, чтобы опуститься перед ней на колени и сказать то, что хотел.

– Вы не можете вернуть то, что он украл. – Я киваю на короля, который корчится на земле, на его лице ни кровинки. – Он истратил вашу душу, всю до последнего кусочка.

– Прямо как я – свое сердце, – цедит Гвиден. – Моя никчемная дочь только зря потратила на тебя жизнь.

Я и глазом не моргаю.

– Лучше возьмите мою душу. Я отдам ее добровольно. Пусть она горит вместо вашей. Пусть наполнит вас и сделает прежней.

Гвиден полностью сосредотачивает свое внимание на мне, и страх возвращается, ползет по моей спине и покалывает в пальцах. Но я заставляю себя не дрожать перед ней.

– Я забрала много душ. И заберу еще больше, прежде чем мой лес покроет всю землю.

– Да, но ни одну из них вы не забрали себе. Вы скармливали их лесу, чтобы дать ему силы на рост. Вы их не хотели, вам нужна была своя душа. Та, что он украл – только она могла подойти. Но теперь вы видите, что даже она вас уже не удовлетворит.

Она переводит взгляд на короля, умирающего от боли на земле, пока дождь омывает его бесполезные доспехи.

– Возьмите мою душу. Добровольно.

Теперь я знаю, почему мама защитила ее от короля. Ради этого момента. По этой причине.

Я вижу, что заставил Гвиден задуматься – ее странное лицо ожесточается, темные глаза коварно блестят.

– С чего бы тебе отдавать мне душу?

– Потому что он ужасно с вами поступил. Потому что все заслуживают второго шанса. Потому что, как я подозреваю, душа, отданная добровольно, будет гореть намного ярче, чем отобранная против воли. И еще потому, что Серены больше нет, и я не смог отдать душу ей.

Гвиден хмурится.

– Серены? Кто такая Серена?

Мои плечи напрягаются. Сердце сжимается.

– Ваша младшая дочь.

Она смотрит мне за спину на неподвижное тело Серены в грязной траве. Если ее и одолевают какие-то эмоции, она этого не показывает.

– Мою дочь не назовешь иначе как Глупой.

Король скулит и хрипит, его глаза закатываются. Он был таким могущественным, а теперь – ничтожен.

Гвиден бесстрастно наблюдает за его смертью, пронзая ему сердце последней заостренной веткой. Когда тело короля обмякает, ветки роняют его на землю и отползают. Гвиден подходит к нему и присаживается. Убирает волосы со лба и ласково закрывает ему глаза.

Я не понимаю, как она может быть ласковой.

Затем скрещивает его руки на груди и начинает петь простую мелодию, которая быстро вплетается в воздух. Из Элиниона поднимается завиток дыма, но уже через секунду его смывает дождь.

Гвиден снова поворачивается ко мне, и у меня чуть не подкашиваются ноги от печали на ее лице. Как она может горевать по мужчине, которого сама убила? По мужчине, которого ненавидела веками?

Однако она определенно горюет.

– Ты прав. От его души ничего не осталось.

Она смотрит на битву, разразившуюся между горящим лесом и армией Гвайда. На трех странных, древоподобных существ, которые, впрочем, дерутся не за лес, а против него.

– Так вы возьмете мою? – спрашиваю я.

– Это убьет тебя.

Пожимаю плечами.

– Я бы все равно не хотел жить без души.

Я морщусь от собственных слов – ведь Гвиден так и жила. И Серена. И моя мама – больше года. От горя у меня все скручивается внутри.

Внезапно Гвиден будто уменьшается в размерах, как если бы со смертью короля ее покинули весь гнев и желание бороться.

– Я заберу твою душу. Если ты отдашь ее мне.

Я киваю. В горле пересыхает, тело покрывается мурашками от холода. Я возвращаюсь к Серене и сажусь прямо в кровь, которая излилась из ее сердца. Она темная, почти не отличимая от грязи. В волосах Серены дрожит одна-единственная рваная фиалка.

Гвиден идет за мной. Смотрит на меня со смесью жалости и грусти. Однако в ее глазах читается голод.

– Прощай, мальчик.

Из земли выстреливает тысяча иглоподобных веток, и не успеваю я сделать вдох, как они пронзают мое тело. На секунду удивление притупляет боль, но затем она с ревом набрасывается на меня. Я прибит к земле, как букашка к доске. Не могу вдохнуть, не могу видеть, не могу слышать – шипы вонзаются в нос, рот, глаза. Меня охватывает паника. По лицу течет кровь изо рта и глаз. Я тону в ней.

Сквозь дымку я чувствую присутствие Гвиден, слышу ее голос в голове: «Ты не подумал, когда предложил свою душу. Не подумал, насколько это больно».

Больнее некуда.

И все же я чувствую, как она вытягивает из меня душу, словно стрелу из раны. Та цепляется и рвется; возможно, дело в защите, которую сплела вокруг нее мама, или же моя душа просто не хочет покидать тело. Но я велю ей уйти. Отпускаю ее.

И она прислушивается.

Я не знаю, какой формы моя душа. Не знаю, какова ее сущность, цвет.

Но когда она вырывается из меня в последней вспышке мучительной, всепоглощающей боли, я чувствую ее отсутствие. В месте, где она должна быть.

Меня покидает все, кроме боли.

Удары сердца отдаются эхом внутри, словно кто-то бросил камень в пустую комнату.

«Мое сердце принадлежит тебе», – шепчет голос Серены.

«А моя душа – тебе», – отвечаю я.

Меня окутывает чернота.

Я падаю в распростертые объятия смерти.

Глава шестьдесят четвертая. Оуэн

Вспышка боли.

Холодное прикосновение дождя к коже.

Стремительное возвращение души в тело. Она заполняет зияющую дыру.

Я не мертв.

Мои глаза распахиваются.

Гвиден сидит на корточках, кричит, плачет и прижимает руки к ушам. Она мерцает серебристым светом, но на ее ногах, руках и костях мерзкого платья видна кровь.

И я полностью уверен, что это кровь Серены. Каким-то образом она спасла меня.

Тот завиток дыма, что поднялся от короля, снова появляется и уменьшается до маленького зернышка света. А затем проникает в Гвиден.

Она вопит, рвет на себе волосы, царапает лицо. К ней вернулся последний кусочек души.

Но как?

На моих глазах труп Элиниона съеживается и превращается в пыль. Дождь смывает все, что от него осталось.

Гвиден снова притихла. Она сидит в грязи и крепко обнимает себя за грудь, покачиваясь вперед – назад, вперед – назад. И хнычет, как маленький ребенок, как испуганный щенок.

Ее рога вжимаются в голову и исчезают. Кожа приобретает более насыщенный зеленый оттенок с серыми пятнами. Костяное платье обращается пеплом и сменяется на наряд из листьев. На макушке распускаются цветы. Фиалки.

Я закрываю рот ладонью и едва сдерживаю всхлип.

Гвиден поднимает голову. Она выглядит такой юной. Такой хрупкой.

– В чем дело, мальчик?

– Я не понимаю. Почему я не умер? Почему…

– Почему к тебе вернулась душа? – говорит голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу одного из трех древоподобных существ. У него мшистая борода и очень грустные глаза.

– Моя мать коснулась крови моей сестры, и когда та смешалась с мощной защитой вокруг твоей души…

– Она не удержалась во мне, – говорит Гвиден с очевидной горечью. – Не смогла. Поэтому все, что у меня осталось, – это зернышко души, которая когда-то мне принадлежала. Сгоревшая, бесполезная шелуха.

– Не такая уж и бесполезная, – возражает бородатое существо. – Она сделала тебя такой, какой ты была раньше, до проклятия Пожирателя. Той, кем ты родилась.

И снова в голове звучат слова отца: «Ее можно спасти. Ты можешь положить всему этому конец. Вот о чем звезды говорили нам все это время. Тебе всего лишь нужно отдать то, что он украл. То, чем она пожертвовала».

Вот что он имел в виду: сердце, душу. Это все, что потребовалось, чтобы освободить Гвиден. Сердце Серены. Моя душа.

Но это неправильно, несправедливо! Мы оба пожертвовали собой, но Серена умерла, а я выжил. И вот я здесь. Без нее.

– Я бессильна, – шепчет Гвиден. – Я ничтожество.

– Вовсе нет, – говорит древесное существо.

Она несчастно смотрит на лес, ныне тихий и неподвижный, объятый дымом среди дождя. Без ее силы он стал безжизненным. Остатки армии Гвайда стоят в оцепенении и ошеломленно моргают. Из-за деревьев выходят шесть оставшихся сестер Серены. Они плачут. Молят.

Сирены одна за другой превращаются обратно в деревья. Стоит мне моргнуть, как передо мной выстраиваются шесть берез с мокрыми пестрыми листьями.

Остальные два существа с торжественным и грустным видом присоединяются к бородатому. Мало-помалу они застывают, их тела покрываются корой, лица сглаживаются, руки вытягиваются и ответвляются. И вот передо мной уже три величественные сосны, ничем не отличающиеся друг от друга.

От грусти у меня перехватывает дыхание.

– Вот и ушли мои дочери, – говорит Гвиден, – и сыновья.

Она смотрит на меня ясными глазами, и я вижу проблеск того, какой она была прежде, в молодости, когда отдала свое сердце юноше, который едва ли был старше меня.

– Осталась только я, запертая в этой жизни, которой больше не желаю.

– Гвиден…

– Знаешь, это ведь не мое имя.

Мое сердце больно сжимается.

– Как вас зовут?

– Энаид.

Горькое, но правдивое имя. Оно значит «душа».

Энаид поднимает руки к небу и запрокидывает голову, купаясь в каплях дождя. У нее почти не осталось сил, но, по всей видимости, и этого достаточно, чтобы оборвать свою жизнь. С секунду она еще здесь, улыбается небу.

А в следующую обращается дымом и рассеивается на ветру.

И вот я один посреди поля трупов и раненых солдат, единственной компанией мне служат гвайдская армия и листья тлеющего леса.

Я присаживаюсь у тела Серены и провожу пальцами по ее холодному лицу. До чего жестоко, что я здесь, а она нет! Ей даже не оказали той же чести, что ее братьям и сестрам. Она не может стать деревом, которым когда-то была. Ее тело мерцает. Превращается в пепел. И его смывает дождем.

– НЕТ! – я вожу руками по земле, пытаясь собрать ее остатки, но невозможно поймать пыль во время бури.

Ее больше нет, нет, нет.

Я всхлипываю от боли и разочарования. Шепчу имя, которое она сама себе выбрала: «Серена, Серена, Серена».

Это ее не возвращает.

Но когда пара гвайдских солдат берет меня за уцелевшую руку и помогает встать, я вижу, что Серена мне оставила: свое сердце, омытое дождем.

С пару секунд мне кажется, что я слышу его биение.

Но к тому времени, как я аккуратно беру его в руки, оно безвозвратно замерло.

Глава шестьдесят пятая. Оуэн

Я хороню сердце Серены на холме, где мы танцевали по четыре минуты под музыку маминого фонографа. Неловко выкапываю одной рукой яму на закате и жду, пока на небе засверкают звезды, чтобы отправить эту последнюю частичку ее на покой. Сердце лежит в деревянной шкатулке с вырезанными мной листьями и звездами.

– Все равно я тебе не верю, – непринужденно обращаюсь я к ней, приминая землю. – Я до сих пор уверен, что у тебя есть душа.

Я сижу с ней до тех пор, пока над линией деревьев не поднимается холодная луна. Играю на маминой виолончели. Плачу.

Когда на небе заходится серебристый рассвет, говорю, что мне нужно ненадолго отлучиться, чтобы забрать сестру.

– Ты же помнишь Авелу? Ты спасла ее в тот день в лесу, хотя должна была убить. А затем, когда пришел я, спасла и меня. – Я ласково прижимаю пальцы к земле, под которой покоится ее сердце. В горле встает ком. – Когда я отведу ее домой, то вернусь и буду навещать тебя каждый день. Ни одного не пропущу. – Глаза обжигают новые слезы. – Даже зимой.

Холм заливает свет, моя тень ярко выделяется на фоне травы.

– Знаешь, в лесу как-то тихо. – Я сглатываю. – Без тебя.

Неохотно поднявшись на ноги, иду по тропинке через лес к коттеджу родителей, который ничуть не изменился за это время, не считая слоя пыли. Но с пылью я быстро расправлюсь при помощи мыла и тряпок, как только вернусь с Авелой.

Мне слишком больно покидать дом, лес, покупать билет у Майрвэн Гриффит и садиться на поезд в Брейндаль. Если бы не желание поскорее увидеть сестру, я бы вообще никуда не уезжал.

Мимо окна поезда проносятся сельские пейзажи – к сожалению, не так быстро, как хотелось бы. Мое тело до сих пор не оправилось, каждый сантиметр груди обмотан бинтами. Сломанная рука бесполезно висит на перевязи. Я весь чешусь, что, как сказала ухаживающая за мной медсестра – та же, что перевязывала меня после порки, – хороший знак. Еще она сказала, что я чудом выжил – слишком много крови было потеряно. По всем правилам я должен был умереть.

Но нет. Я по-прежнему здесь.

Бог тому свидетель, после битвы с лесом у могильщиков было больше работы, чем у врачей.

Когда Рэйнальт нашел меня в медицинской палатке, я был в ужасном состоянии. Нервничал из-за сердца Серены. Нервничал из-за Авелы. Я объяснил ему, что моя сестра пропала, но, вероятно, ее спрятали где-то неподалеку от дворца.

Я отчаянно хотел найти ее, отчаянно хотел узнать, что она цела.

Но Рэйнальт не упустил из виду, что мой взгляд не отрывался от шкатулки, крепко зажатой в руках, – шкатулки с сердцем Серены.

– Я найду твою сестру, – пообещал он. – И сразу же отправлю тебе телеграмму. А пока езжай и похорони своих близких.

И я уехал.

Мне стало немного легче, когда по приезде в деревню Блодин обнаружил, что меня уже ждет телеграмма. Немного легче, когда сердце Серены упокоилось в земле.

А теперь?

Теперь я готов забрать Авелу домой.

Поезд останавливается в деревне за городом – станцию Брейндаля уничтожили деревья Гвиден. Я беру лошадь, не глядя отдаю конюху монеты из тяжелого мешка с серебром и скачу к Брейндалю.

Что бы ни произошло в тот день, когда я потерял Серену, армия Гвайда – появившаяся так неожиданно – увидела во мне юношу, который сразился с Гвиден и уничтожил ее. Это не вся правда… да что уж там, тут вообще мало правды. Но благодаря этому гвайдские солдаты – а точнее, их лидер – дали мне все, о чем я просил.

Брейндаль разгромлен. Гвиденский лес зашел очень далеко, повсюду лежат деревья, заваленные камнями. Тут едва хватает людей, чтобы расчистить улицы, и работа эта будет долгой и утомительной. Куда ни глянь, видны следы вражды Энаид и Элиниона. Смерть и руины, которые они оставили после себя.

«Но мы уцелели, – думаю я. – У нас еще есть надежда на жизнь, на мир».

Я с тяжелым сердцем прохожу через обломки городских ворот и поднимаюсь по холму во дворец.

На крыше развеваются гвайдские флаги: фиолетовый меч на белом щите. В этом нет ничего удивительного, но горло все равно сдавливает от напряжения, когда я спешиваюсь и передаю поводья тощему конюху.

Меня заводят в ту же комнату, где я так долго ждал короля. На этот раз проходит не больше минуты, прежде чем дверь распахивается, и внутрь заходит Рэйнальт.

Он выглядит иначе, чем во время многих недель тренировок со мной, Бейнсом и остальными солдатами. Его белые волосы собраны на уровне шеи. В свете, льющемся через окна, сверкают сапфировые сережки. На нем простая одежда бело-фиолетовых тонов, но она никого не обманет, ведь он держится как король. И как я не заметил этого раньше?

Рэйнальт не дезертировал в то утро. Родители отправили его шпионить за Тарианом и узнать, есть ли доля правды в угрозе леса. Он поехал встречать свою армию, чтобы повести ее в бой и помочь Тариану. Как оказалось, Рэйнальт наследник не постоялого двора… а королевства.

– Значит, Тариан исчезнет с карт? – спрашиваю я без лишних предисловий.

– У Элиниона не было наследника, – виновато отвечает он. – Я не собираюсь врать тебе о намерениях моих родителей. Все упростило то…

– Что тебе не пришлось убивать короля.

Рэйнальт кривится.

– Так что, Гвайд поглотит Тариан?

Он кивает.

– А тарианская знать?

– Я сделаю для них все, что смогу, если они присягнут на верность гвайдской короне.

Ему не нужно объяснять, что произойдет с теми, кто откажется.

Рэйнальт выглядывает в окно, его плечи напрягаются.

– Жаль, что ты не останешься. Я бы взял тебя в свой совет.

– Я приехал только забрать сестру, Рэйнальт.

Он улыбается.

– Да знаю, идиот. Просто хотел, чтобы ты знал, что предложение еще в силе, если когда-нибудь передумаешь. И знай, что у тебя всегда будет друг в королевской семье.

– Хватит с меня королей и корон, – тихо произношу я.

Он весь подбирается. Я знаю, что он думает о Линед и многих других, навеки покинувших нас.

– Как Бейнс? – интересуюсь я.

– Слава богу, идет на поправку. Не мог же я лишиться сразу всех друзей.

– А он будет…

– Ходить? – Рэйнальт пожимает плечами. – Врачи так не считают, но от этого упрямца можно ждать чего угодно.

– Да, он такой, – улыбаюсь я.

– Держи. – Он вручает мне сверток бумаги. – Свидетельство права собственности на дом твоего отца, как и обещал. Его не могут передать короне. Он принадлежит тебе и твоей семье.

– Спасибо, – еле выдавливаю я из-за комка в горле. Знаю, что это еще не все.

– Мы нашли тело твоего отца. – Рэйнальт быстро поднимает на меня взгляд. Мне не нужны подробности, я не хочу их знать. – Если хочешь, мы похороним его здесь. Или…

– Он бы этого не хотел. – Я сглатываю едкий привкус желчи. – Мы отвезем его домой.

– Я все устрою, – кивает Рэйнальт.

– Спасибо, – повторяю я еле ворочающимся языком. Я скучаю по отцу. Скучаю по маме. Но, по крайней мере…

– Впускайте ее! – кричит Рэйнальт в сторону двери.

Авела вбегает в комнату. Она выше и загорелее, чем я помню.

– ВЭН! – кричит сестра и, прыгнув на меня, чуть не сбивает с ног.

Я подхватываю ее и прижимаю к груди, тщетно пытаясь не расплакаться на глазах у друга, который по совместительству мой будущий король.

– Самое странное, – говорит Рэйнальт, – мы нашли ее и няньку в маленькой хижине неподалеку от городских стен. Нянька клялась, что их спрятало там дерево.

Я улыбаюсь сквозь слезы. Серена в очередной и, к сожалению, последний раз помогла нам.

– Пойдем, Авела, – говорю я сестре и чмокаю ее в щеку. – Пора домой.

* * *

Каждый день на протяжении года я навещаю холм, где похоронил сердце Серены.

Иногда Авела приходит со мной, но зачастую я один. Играю ей на маминой виолончели. Включаю фонограф – новый, который мне прислали из Сайта. Пою. Порой смотрю на звезды и рассказываю о созвездии, которое ныне горит в небе вместо ее матери: астрономы назвали его Гледиф, Меч, но я-то знаю правду. Это дерево. Ее дерево.

На холме с Сереной я всегда чувствую умиротворение, хотя мое горе по-прежнему велико. Внутри меня, в месте, в котором должна была обитать она, теперь пустота. Об этом я тоже ей рассказываю.

Я похоронил отца на участке за огородом вместе с обломками маминого фонографа. Я знаю, что теперь они вместе. Знаю, что они обрели покой. Их смерть тоже образовала бреши в моем сердце, которые никогда не будут заполнены.

На первую годовщину ночи, когда я закопал сердце Серены, я обнаруживаю пробивающийся из земли зеленый побег. Он стремительно растет и с каждым днем становится выше. Превращается в нежное растение. Затем в крепкое молодое деревце – серебристо-белое, как она. Дерево распускает блестящие листья, и у его основания вырастают фиалки.

Через шесть месяцев береза уже высотой с меня. Я сижу под ней каждую ночь и завороженно смотрю на пятна лунного света, проникающие сквозь ее листья.

На вторую годовщину той ночи ее дерево гордо вырисовывается на фоне звезд, как серебристо-белый мемориал. Но этого недостаточно. Это не она. И никогда ею не будет. Почему-то я чувствую, будто снова потерял ее, или же наконец понял, что она по-настоящему, действительно исчезла. Мое горе как океан, и я тону в нем, плача под ее деревом.

Ветер с шепотом ерошит листья и ласкает мою щеку. Слезы высыхают. Я утешаю себя воспоминаниями о ней. Тихой ночью и сладким ароматом фиалок.

Эпилог

Мне снится

ветер в волосах,

корни, пьющие воду глубоко в земле,

солнечный свет, согревающий кору,

сладкий, успокаивающий дождь.

Мне снится

голос,

беседующий со мной под сиянием луны,

мальчик,

прижавшийся к моему стволу.

Иногда звучит музыка.

Иногда плач.

Кажется, когда-то этот мальчик был мне дорог.

Кажется, я знаю его имя.

Он касается меня мягкими пальцами.

Спит под моими ветвями.

Возможно, ему снится сон.

Возможно,

обо

мне.

Во тьме грез

я вспоминаю разные мелочи:

помню, что у мира есть свет и краски.

Что он полон радости и красоты.

Но я также помню боль.

Скользкую кровь.

Мрак смерти.

Помню,

как во мне билось сердце,

отмеряя

мгновения

моей

жизни.

Больше нет.

Кажется, я его отдала.

Я чувствую смену сезонов.

Прохладную пряность осени,

когда мои листья опадают

с веток

и устилают землю.

Жгучий мороз зимы,

цепкий, мокрый снег,

острую, стеклянную оболочку льда.

Пьянящий приход весны,

когда на ветках распускаются новые листья

и из земли у корней пробиваются цветы.

Удушающую жару лета,

когда я живу ради прохлады вечерних ветров,

что омывают меня

в свете звезд.

Внутри меня живет тоска.

Грусть, которую я не понимаю.

Мне хочется впасть в забвение.

Я

больше

не

хочу

видеть

сны.

* * *

Щеку ласкает прохладный ветерок. Он пахнет фиалками.

Я постепенно осознаю, что мое тело лежит на земле, что под рукой у меня корни, что мои голые ноги царапают палки.

Но именно чей-то плач окончательно приводит меня в чувства. Дает понять, что я стала кем-то больше.

Я открываю глаза.

Смотрю на ярко-зеленые листья березы, их края посеребрены звездным сиянием. Гладкий серый ствол блестит на фоне холма и темного очертания леса.

Я трогаю свое тело, лицо, волосы. Удивительно, но я человек!

Мне снилось, что я монстр.

Я приподнимаюсь на локтях… и только тогда вспоминаю о плаче.

В шаге от меня лежит калачиком мальчик, его темная голова опущена, руки обнимают грудь, тело содрогается.

При виде него меня охватывает безудержная радость, но я не понимаю почему.

– Почему ты плачешь? – шепчу я и изумляюсь, что владею даром речи. Я говорила раньше? Не уверена.

Он поднимает взгляд. Весь замирает.

– Почему ты плачешь? – повторяю я, наклоняя голову вбок.

– Серена? – ошеломленно произносит он, и его глаза округляются от шока. Мальчик буквально источает искреннее, невероятное ликование. – Или… или Бедвин?

Я часто моргаю.

– Кажется, меня зовут Серена.

Его глаза начинают блестеть от влаги.

– Ты не помнишь?

– А что я должна помнить?

Он резко втягивает воздух и горбится.

– Ты знаешь, кто я?

Я прищуриваюсь. У него красивое лицо, но я точно никогда его не видела. Мотаю головой.

– Как тебя зовут?

– Оуэн, – тяжко произносит он. – Оуэн Меррик.

– Почему ты плачешь, Оуэн Меррик?

Он задумывается. Любопытно, почему ему так тяжело ответить?

– Я думал, что потерял тебя.

– Я потерялась? Я… Кажется, я долго спала.

– Три года, Серена, – шепчет он. – Прошло три года с тех пор, как я похоронил твое сердце. – Мальчик проводит рукой по волосам и поднимает взгляд на березу, которая будто склоняется над нами, прислушиваясь. – Спустя год ты проросла, через два твое дерево выросло. И на третий год ты вернулась. Возможно… возможно, еще через год ты все вспомнишь.

Что-то пульсирует внутри меня, и я прижимаю руку к груди.

– Мое сердце, – удивляюсь я. – Оно бьется.

Его улыбка пропитана грустью.

– Я отдал душу, а ты отдала сердце. Но, похоже, они вернулись к нам.

Я чувствую что-то еще. Оно наполняет самую глубокую часть меня, обитает в месте, которое, как мне кажется, раньше пустовало. Оно яркое и сильное. Более того, оно мое.

Я упиваюсь теплом летней ночи и радуюсь, что вынырнула из сновидений. Что наконец-то проснулась. Снова поворачиваюсь к мальчику.

– Оуэн Меррик, ты расскажешь мне все, что я не могу вспомнить?

Я протягиваю ему руку, и после секундного колебания он берет ее. Его ладонь теплая, крупная и полностью накрывает мою.

– Расскажу, – обещает он. – Я расскажу тебе, как младшая дочь Гвиден отреклась от монстра, которого создала ее мать. Расскажу о мальчике, отдавшем ей сердце, и как вместе они спасли мир от разрушения, которое оставило бы от него только листья и звезды.

Я улыбаюсь небу и придвигаюсь к Оуэну. Мы прислоняемся спинами к серебряной березе. Я закрываю глаза и слушаю его историю.

Благодарности

Книги – странная штука, и их взращивание требует совместных усилий.

Концепция этой книги зародилась в Прескотте, Аризона, в хижине в сосновом лесу. Я дописывала Beyond the Shadowed Earth, как вдруг в голове возникла идея о древесной сирене. Не знаю, откуда она взялась (Откуда вообще берутся идеи? Я без понятия), но я записала ее в папку на телефоне, чтобы вернуться к ней позже. Еще одна ключевая идея книги пришла ко мне во время разговора с мужем о том, что было бы любопытно поменять местами пол главных героев «Красавицы и чудовища». Мы сошлись на том, что нужен особенный юноша, чтобы влюбиться в монстра. (Привет, Оуэн!)

Так что, прежде всего, спасибо прескоттскому лесу (Мне можно благодарить деревья? Как по мне, это вполне допустимо в контексте этой книги) и моему мужу за то, что всегда готов поговорить со мной на интересные темы.

Огромная благодарность моему агенту, Саре Дэвис, за то, что сразу влюбилась в концепцию этой книги и всегда поддерживала меня и мою работу.

Моему редактору, Лорен Ноулз, за гениальные идеи и частые мозговые штурмы, а также за что, что назвала концовку «эмоционально подрывающей».

Всей команде Page Street – поверить не могу, что это наша четвертая совместная книга! Спасибо, что всегда заботитесь о моих текстах и делаете их прекрасными.

Спасибо Ханне Уиттен и Чарли Холмберг, что прочитали черновую версию – лишняя пара глаз всегда пригодится, и ваши принесли мне неоценимую помощь. Спасибо Ханне и Анне Брайт, что придумали со мной заклинание короля, лишающее голоса (знаю, оно ужасно; вините их). Спасибо Джен Фулмер, моему отважному, потрясающему критику, за проницательные примечания и комментарии капсом. Спасибо всем замечательным авторам за групповой чат с бесконечными соболезнованиями, празднованиями и всем между ними: Ханне Уиттен, Стэф Месса, Анне Брайт, Джен Фулмер и Лоре Уэймут.

Спасибо моим друзьям-авторам за то, что всегда готовы поболтать со мной: Эми Трублод и всей писательской группе AZ YA/MG, Эдди Торли, Наоми Хьюз, Мередит Тейт и многим другим. Спасибо Ханне Говард, что всегда была моей родственной душой, за нашу переписку, полную комментариев капсом, кучи смайликов и океана восклицательных знаков.

Огромная благодарность Эшли Урихэн, моей дорогой подруге и главной книжной болельщице, – я так рада, что ты победила в розыгрыше моей первой неопубликованной книги! Спасибо всем букстаграмерам за прекрасные фотографии моих книжных деток – я никогда не устаю глазеть на них.

Огромное спасибо моей лучшей подруге Дженни Даунер за тысячу и одну чашку чая и еще больше задушевных бесед.

Спасибо моей чудесной семье, что всегда гордитесь мною. Я вас люблю.

Огромная благодарность моему мужу Аарону (Да, я благодарю его дважды! Он этого заслуживает) за то, что пережил со мной создание еще одной книги и справлялся с нашим медвежонком – в смысле ребенком, – чтобы я могла писать. Разве ты не рад, что застрял со мной? Люблю тебя.

Артур, ты был младше Авелы, когда я начала эту книгу, и будешь почти вдвое старше, когда она выйдет. Надеюсь, ты не против, что я увековечила часть твоего детства в художественной литературе. Ты выжимаешь из меня все соки, но я люблю тебя до беспамятства.

И моим читателям: каждое письмо, комментарий, твит и сообщение о моих книгах значат для меня все. Огромное вам спасибо, что читаете и любите мои тексты. Двенадцатилетняя я в восторге и, если честно, нынешняя тоже. Спасибо.

Примечания

1

Каул – популярное национальное валлийское блюдо, представляет собой суп из мяса (обычно это соленый бекон, говядина или ягнятина) и овощей (картофель, брюква, морковь, лук-порей), которые долго варятся вместе.

2

Бара брит – традиционная валлийская выпечка; либо дрожжевой хлеб с добавлением сухофруктов, либо напоминающая фруктовый кекс сладкая выпечка, сделанная из муки с добавлением разрыхлителей. В тесто обычно добавляют изюм, смородину и цукаты.

3

С валлийского: «береза».

Content

Джоанна Рут Мейер
В бессердечном лесу

Пролог. Монстр

Часть первая. Листья

Глава первая. Оуэн

Глава вторая. Оуэн

Глава третья. Оуэн

Глава четвертая. Оуэн

Глава пятая. Монстр

Глава шестая. Оуэн

Глава седьмая. Оуэн

Глава восьмая. Монстр

Глава девятая. Оуэн

Глава десятая. Монстр

Глава одиннадцатая. Оуэн

Глава двенадцатая. Монстр

Глава тринадцатая. Оуэн

Глава четырнадцатая. Монстр

Глава пятнадцатая. Монстр

Глава шестнадцатая. Оуэн

Глава семнадцатая. Оуэн

Глава восемнадцатая. Монстр

Глава девятнадцатая. Оуэн

Глава двадцатая. Серена

Глава двадцать первая. Оуэн

Глава двадцать вторая. Серена

Глава двадцать третья. Оуэн

Глава двадцать четвертая. Серена

Глава двадцать пятая. Оуэн

Глава двадцать шестая. Серена

Глава двадцать седьмая. Оуэн

Глава двадцать восьмая. Серена

Глава двадцать девятая. Оуэн

Глава тридцатая. Серена

Глава тридцать первая. Оуэн

Глава тридцать вторая. Серена

Глава тридцать третья. Оуэн

Часть 2. Звезды

Глава тридцать четвертая. Серена

Глава тридцать пятая. Оуэн

Глава тридцать шестая. Серена

Глава тридцать седьмая. Оуэн

Глава тридцать восьмая. Серена

Глава тридцать девятая. Оуэн

Глава сороковая. Серена

Глава сорок первая. Оуэн

Глава сорок вторая. Серена

Глава сорок третья. Оуэн

Глава сорок четвертая. Серена

Глава сорок пятая. Оуэн

Глава сорок шестая. Серена

Глава сорок седьмая. Оуэн

Глава сорок восьмая. Серена

Глава сорок девятая. Оуэн

Глава пятидесятая. Серена

Глава пятьдесят первая. Оуэн

Глава пятьдесят вторая. Серена

Глава пятьдесят третья. Оуэн

Глава пятьдесят четвертая. Серена

Глава пятьдесят пятая. Оуэн

Глава пятьдесят шестая. Серена

Глава пятьдесят седьмая. Оуэн

Глава пятьдесят восьмая. Серена

Глава пятьдесят девятая. Оуэн

Глава шестидесятая. Серена

Глава шестьдесят первая. Оуэн

Глава шестьдесят вторая. Серена

Глава шестьдесят третья. Оуэн

Глава шестьдесят четвертая. Оуэн

Глава шестьдесят пятая. Оуэн

Эпилог

Благодарности

Примечания