Гавура Виктор Васильевич

Час цветения папоротников

Виктор Гавура

ЧАС ЦВЕТЕНИЯ ПАПОРОТНИКОВ

Дик был и странен по рождестве Христовом год 2006.

И наступил тот год после нашумевшей на весь мир Оранжевой революции. Быть может, это только совпало с той памятной революцией, но на пороге третьего тысячелетия Украину охватила эпидемия неизвестной болезни. Она исподволь проникала в головы людей и раковыми метастазами разъедала их души, и люди превращались в разумных скотов. Рухнули все прежние основы жизни, и проявления самых низменных животных инстинктов стало привычной повседневностью. Жестокость и бездушие никого не удивляли; подлость, низость и обман стали нормой жизни. Все ко всему притерпелись и жили себе, как ни в чем ни бывало. Так все и тянулось, заунывным собачим воем, и не было тому ни конца, ни просвета.

А время не стояло на месте, земля, как и прежде, вращалась. Как и в былые времена, в полночь под Иванов день над зарытыми кладами огненным цветом расцветали папоротники. Распустился один из них и в древнебылинном Киеве. И не было в том ничего необыкновенного, много там кладов закопано, кроме того, что расцвел он не в потребную ночь, а тогда, когда пришла пора, ‒ и было то знаменьем времени, в котором очутилась Украина.

Глава 1

Так все и случилось!

Жена всегда говорила, чтобы я смотрел под ноги, но я никогда ее не слушал и опять вступил в собачье дерьмо. Говорят, что дерьмо это к деньгам. Если это так, сплясать на нем, что ли? Искал что-то полезное в случившемся Сергей. Он несколько раз на ходу протянул ботинком по асфальту, но мерзко смердящее скольжение не уменьшалось. Тогда он остановился и с возрастающим усердием принялся тереть подошвой об асфальт, предав анафеме всех собак и псарей, заполонивших столичные тротуары. Это продолжалось до тех пор, пока на него сзади не наткнулась Мирра Самойловна.

Всезнающая Мирра Самойловна как всегда была чрезвычайно осмотрительна, особенно на «темных дорогах жизни». Не изменяя своему обыкновению, она и в этот раз насторожено прокрадывалась в темноте. Собственно говоря, не все было так беспросветно, как на первый взгляд могло показаться, и не следует все так огульно очернять. Вдоль дороги серели бетонные столбы с фонарями, просто сегодня (как вчера и позавчера), их забыли включить.

Сосредоточенно вглядываясь под ноги, Мирра Самойловна высоко поднимала пухлые колени, с величайшей осторожностью ступая на носки, и не заметила, остановившегося перед ней врача. Натолкнувшись на Сергея Федоровича, сорокалетняя фельдшерица наехала на него своими, лежащими во все стороны грудями. От неожиданности она уронила сумку-укладку с медикаментами и громко взвизгнула. На подстанции все знали, что Мирра Самойловна трепетная натура. Ей хотелось завизжать еще раз, но она мужественно сдержалась, унимая волнами колышущийся живот. Не перевелись еще среди медработников героические люди.

Сергей и сам от этого «наезда» едва не завопил в ответ. Вот был бы дуэт, Одарка с Карасем отдыхают. Но, увидев перед собой визжащую Мирру Самойловну, взял себя в руки. Нервы в последнее время стали ни к черту, с облегчением вздохнул он. Слишком напряжен, вздрагиваю от малейшего шума, ночи напролет лежу без сна или до свету проснувшись, не могу заснуть. На потолке скоро появятся две дыры от уставленных туда глаз. Результат ночных дежурств, сильно выбивают из ритма. А может, это возраст? На подходе тридцать три, возраст зрелости для мужчины.

Впрочем, смотря для кого. Для одних, это возраст Христа, для других, климакса. Что ж, климакса, так климакса, ничего неожиданного в этом нет. Соответствующий норме естественный процесс. Ибо всякой вещи свое время под солнцем. Теряют запах и высыхают на дне флакона духи; часы останавливаются, когда в них кончается завод; человек стареет и умирает. Все закономерно, у всего есть свое начало и свой конец, на смену дню приходит ночь и свет сменяет тьма. Жизнь, дорога в один конец, а смерть, — закономерное проявление жизни в ее финале, и незачем мозги червиветь. Разумеется, и в правилах бывают исключения и порой человек умирает раньше времени. В этом тоже нет ничего трагического, если ему не интересно дальше жить.

С взвинченной оживленностью пересмеиваясь, выездной врач одной из шестнадцати киевских подстанций скорой помощи и сопровождающая его фельдшерица дальше пошли рядом. При малейшем движении чудовищных размеров груди Мирры Самойловны под тесным халатом переливались, словно наполненные водой. Они направлялись к подъезду вздымающегося в темноте двадцатиэтажного элитного дома, учитывая нынешнюю популярность этого термина. Подъехать к нему на машине скорой помощи не было возможности, весь двор был заставлен припаркованными на ночь импортными автомобилями. Посреди двора на маленькой круглой клумбе стоял громадный «Джип». Его колеса по оси влезли в мягкий чернозем.

Шли на вызов к беременной женщине. В карте вызова, помимо адреса, было написано: «Сопильняк Маша, 17 лет. Диагноз: Восьмой месяц беременности. Маточное кровотечение?» Восьмой месяц, это какая ж неделя? Вычислял на ходу Сергей, размышляя о тактике купирования маточного кровотечения на догоспитальном этапе, и возможных осложнениях для матери и плода. Было время подумать, благо лифт не работал, и на восемнадцатый этаж пришлось подниматься своим ходом. Обычная разновидность местного «элитного» сервиса.

Дверь отворила плечистая дама лет шестидесяти, с широкими бровями и черными лоснящимися усами. Ее окрашенные в ржавый цвет волосы были поставлены на лак во вздыбленную прическу и просвечивали на свету языками адского пламени. Хорошо хоть она не беременна, взглянув на ее хищный профиль, подумал Сергей. С такими безжалостно круглыми глазами приходилось уже сталкиваться. Да и диспетчер, Антонина Филипповна, прозрачно намекнула, чтобы готовился к встрече с духовым оркестром. Пройдя через длинный тамбур с двумя бронированными дверьми, они вошли в просторный холл. Здесь, вышагивающая впереди них бровеносная дама остановилась и, приняв царственную позу, командорским голосом уведомила:

— Это квартира моего сына, он здесь живет со своей женой. Я здесь бываю редко, все время провожу в своей загородной вилле. Мой сын, в отличие от некоторых, со своей молодой женой живет в полном согласии, — с каким-то недосказанным смыслом подчеркнула она.

— Его сейчас нет. У него нервное переутомление, уехал отдыхать на Канары. Я вместо него, все вопросы ко мне, — при невысоком росте, ее подбородок был неестественно задран вверх, и без видимых границ переходил в толстую шею на широких плечах.

Надо полагать, свою жену на сносях он оставил под наблюдение свекрови. Это тот еще цербер, из породы немецких овчарок. Поставил предварительный диагноз Сергей, молча слушая, не скажет ли еще что-нибудь владелица «загородной виллы».

— Мой покойный муж был генерал-лейтенант…

С высокомерием оглядев худого и высокого Сергея Федоровича, одетого в короткий не по росту белый халат, совсем не по теме добавила дама-свекровь. В ее манере держаться сквозило барственное высокомерие.

— Простите. Так, кем он у вас был на самом деле, генерал или лейтенант?.. — прикидываясь глупой, с невинным видом спросила Мирра Самойловна.

Но подобные шутки с генеральшей не проходили. Окинув Мирру Самойловну пренебрежительным взглядом, будто она была не более чем говорящая этажерка, безутешная вдова отвернулась и, глядя сквозь Сергея Федоровича, изрекла:

— Мой сын в настоящее время отдыхает на Канарских островах. Он, как сейчас принято говорить, олигарх… — выдержав паузу, веско приплюсовала она, наблюдая немигающими глазами за тем, какое действие возымело на них ее уведомление.

Сергея умиляло это новое название «олигарх», которое придумало для себя обычное ворье. В этом благозвучном наименовании было что-то смешное. Видимо от того, что буква «х» на конце этого вполне пристойного слова каким-то образом двурушничала.

— Если все обойдется, он вас не забудет… — многозначительно посулила мать олигарха. — Но, не дай бог, что-то будет не так, он вашего министра наизнанку вывернет, а что с вами сделает, даже не представляю. Следовательно, действуйте быстро, и всем своим передайте то, что я сказала.

Такие заявления Мирра Самойловна никогда не оставляла без ответа, но сегодня она почему-то сдержалась, лишь обронила в сторону:

— И как он один уместился на этих островах? Там же их несколько…

Дама-свекровь сделала вид, что не услышала и с выражением собственного превосходства продолжила.

— Одиннадцать УЗИ показали, что у меня будет внук и развивается он нормально, — с гордостью за своего внука объявила она. — Я бы и сама могла отвезти ее в роддом, но мой шофер на звонки не отвечает. Отключил телефон, сукин сын. Завтра же его уволю! И в приемном покое у вас, как всегда бардак, начнется волокита: то врача не могут найти, то писать не на чем. Я требую немедленно отвезти ее в роддом и положить на сохранение! — асфальтовым катком наезжала олигархша.

— Возьмите. Пятьдесят долларов, вам на двоих, — она надменно протянула Сергею зеленую бумажку.

— Н-н-нет. Это лишнее, — твердо отказался Сергей.

Он покраснел и, как это бывало с ним в минуты волнения, стал заикаться.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось?

— Как хотите, — собрав вокруг рта обвисшую кожу в презрительную гримасу, дама к всеобщему облегчению кратко доложила.

— Моя невестка (она ни разу не назвала ее по имени) вздумала принять ванну, заперлась в ней и не выходит. Я ее позвала, она мне отвечает: «Уже выхожу», но дверь не отпирает. Когда я снова подошла ее звать, услышала стон. Тогда я потребовала, чтобы она немедленно открыла мне дверь. Через несколько минут она ее открыла и я заметила, что из ванны вытекает красная от крови вода. Я у нее спрашиваю: «Что случилось?» Она отвечает: «Не знаю. Появилась кровь, я растерялась… А так, все хорошо». Я сразу же закрыла сток ванны, чтобы предъявить воду с кровью врачу, а затем вызвала скорую помощь, — подобная предусмотрительность впечатляла.

Закончив свой рапорт, свекровь торжественно повела их через обширную гостиную, заставленную антикварной мебелью, ее разношерстность создавала впечатление, будто она украдена из разных музеев. Посредине стоял, выставленный как на продажу, концертный рояль «Steinway & Sons», похожий на гроб на ножках. Их процессия продвигалась дальше через анфиладу таких же загроможденных комнат. Всюду была невероятная мешанина из разнородных предметов антиквариата, отчего комнаты имели нежилой вид и напоминали склад подержанных вещей.

Впереди вышагивала свекровь, сердито зыркая по сторонам, за ней шел Сергей, замыкала процессию Мирра Самойловна, семеня в арьергарде. Вскоре Сергей понял, что эта квартира не просто большая, а огромная, интерьер ее решен на манер железнодорожного вагона: комнаты следовали одна за другой так, что попасть в следующую можно было, только пройдя все предыдущие. Оказалось все квартиры, которые были когда-то на этом этаже, объединены в одну, и занимает она весь этаж. Наконец, они вошли в спальню. Заметно было, что ее пытались обставить с нарочитой роскошью. Но, ни шикарный белый гарнитур, ни позолоченные лепные украшения потолка с укрепленными на нем зеркалами, ‒ не впечатляли, а угнетали своей бессмысленностью.

Невестка Маша с красивым, но до времени увядшим лицом, лежала на огромной кровати. Увидела Сергея, она вздрогнула и посмотрела на него безмерно печальными глазами беззащитной лани. Зеркала над кроватью повторили ее движения. Ее восковые руки с непропорционально крупными, раздавленными тяжким физическим трудом кистями, безжизненно покоились поверх одеяла.

Руки характеризуют человека не менее, чем лицо, не преминул заметить Сергей. Ее кисти желтели на черном атласе одеяла, как две клешни. Порой с ним такое случалось, на него как будто накатывало, он чувствовал, как предельно обостряется его восприятие, и он с каким-то необычайно пристальным вниманием отмечал и регистрировал в памяти малейшие детали и изменения в статусе пациента.

Пояснения и дополнения свекрови к своему анамнезу[1] Маша слушала безучастно, на вопросы отвечала усталым бесцветным голосом.

— Чувствую себя хорошо. Была небольшая слабость, теперь все прошло. Эльвира Всеволодовна напрасно вызвала скорую. Такое со мной уже было… Это сейчас пройдет, — затаенный трепет и необыкновенно жалобные ноты звучали в ее голосе.

При поверхностном осмотре ничего угрожающего Сергей не нашел. Пульс ритмичный, возможно, несколько слабого наполнения; артериальное давление, в пределах нормы. От осмотра живота Маша наотрез отказалась.

— Я никому не дам себя трогать! Вы не гинеколог и не имеете права меня осматривать… — с каким-то надрывом и даже с отчаянием в голосе, неожиданно воспротивилась она. Этот решительный протест не соответствовал ее кроткому облику, с трогательными, яркой бирюзы глазами.

Левая бровь Сергея от удивления выгнулась дугой, но он не стал настаивать. Ему вспомнились студенческие годы и руководитель их практики по терапии по фамилии Гостищев. Своими практикантами Гостищев руководил довольно своеобразно. Зазывая каждого по одному в свой кабинет, он предлагал ему занять себе десять рублей, намекая, что после этого на вызовы можно будет не ходить. Сергей «одолжил» Гостищеву десятку, но на вызовы ходить пришлось.

Напортачил сам Гостищев. На вызове по поводу простудного заболевания он убедил молодую женщину в том, что ей необходимо провести вагинальное исследование. Неожиданно явился муж. Гостищев с перепугу выхватил два пальца из влагалища своей доверчивой пациентки и спрятал их за спину. Муж сначала ничего не понял, но взглянув на Гостищева, заподозрил его в чем-то непотребном. Он силой вытащил руку Гостищева из-за спины и разобравшись в чем дело, набил ему морду. После этого Гостищев выписал себе больничный лист и отсиживался дома, залечивая синяк под глазом, а Сергею пришлось вести его участок.

Срок беременности большой, а живот увеличен не на восемь месяцев, раздумывал Сергей. Хотя, без осмотра трудно судить, так ли это. Да, но врач скорой помощи должен оценивать не только объективное состояние больного, а все в целом. Ну вот, началось! Полезли в голову прописные истины. Когда нет убедительной рабочей версии, на них только и выезжаешь, но завозят они всегда не в ту степь. Стоп! Что ее так испугало, когда я хотел еще раз осмотреть оставшуюся в ванной воду?

— Маша, вам надо лечь в больницу. Сейчас мы вас туда отвезем. Возьмите все необходимое, — приняв решение, мягко сказал Сергей.

Что-то изменилось в глазах будущей матери. То ли мимолетная тень так легла на лицо, то ли по нему пробежала отталкивающая гримаса. Или это только показалось? В принципе, все ясно. Ее надо госпитализировать, пусть ею занимаются акушеры. Но почему она так категорически отказывается ехать в роддом? Может, это оставшаяся с детства боязнь уколов и белых халатов? Нет, в ее поведении определенно есть что-то необычное. Все-таки надо еще раз зайти в ванную и хотя бы ориентировочно оценить кровопотерю. Как-то медлительно, словно заторможено, что было ему не свойственно, рассуждал Сергей.

Маш вскочила с кровати, и не обращая внимания на окрики свекрови, бросилась следом. Наверное, стесняется. Нет, бирюзовые глаза сверкают яростью, а красивое лицо, сделалось напряженным, злым. Сергей наклонился над ванной с кроваво-красной водой, она вся подалась вперед. Взглянул под ванну. Ничего особенного, до пола выложена итальянской плиткой. Таким же кафелем облицевал ванну в своей новой квартире его друг Алексей.

В углу стоит пластмассовый контейнер, должно быть с грязным бельем. Сергей стоял, и невидящим взглядом смотрел на захватанную около позолоченной ручки дверь ванны. Как-то непроизвольно он открыл, плавно отъехавшую вниз крышку контейнера и, не отдавая себе отчета в том, что ищет, начал доставать из него: розовое махровое полотенце и еще одно, белое, со следами запекшейся крови, черный треугольник трусиков и такой же, весь в черной паутине кружев бюстгальтер. С отчаянным воплем Маша впилась ему в плечо.

— Не смейте! Как вам не стыдно… — захлебнулась слезами она.

Белая тенниска на дне контейнера шевелилась. Под ней лежал, завязанный узлом полиэтиленовый пакет. В нем перебирал кукольными ручками новорожденный ребенок. Мальчик. Сквозь полупрозрачную пленку полиэтилена виднелось его страдальчески сморщенное личико с крошечным носом и зажмуренными глазами. Он беззвучно открывал рот, пытаясь вдохнуть, но лицо его облепила намокшая сукровицей пленка.

Маша согласилась ехать в роддом только после того, как Сергей твердо пообещал ей, что ее свекровь с ними не поедет. Но когда Мирра Самойловна следом за ней внесла в салон машины завернутого в пеленки из акушерского пакета ребенка, у нее началась истерика.

— Уберите его от меня! Или я задушу его своими руками! — с ненавистью пожирая глазами сына, билась в руках у Сергея мать новорожденного Маша.

Общими усилиями, удалось ее успокоить. Мирра Самойловна с ребенком на руках села в кабину водителя, Сергей и Маша остались в салоне. Поехали.

* * *

Сергей по рации связался с диспетчером.

— Пятая бригада свободна, — повторил он несколько раз в микрофон. Сквозь шум помех Сергей услышал далекий и усталый голос Антонины Филипповны:

— Пятая, вызовов нет. Возвращайтесь на базу.

Их экипаж, состоящий из врача, фельдшера и водителя Володи направился на подстанцию. Есть возможность выпить чая и передохнуть. Сегодня удачное дежурство, с начала смены они четвертый раз возвращаются на базу. Но раз на раз не приходится, бывают напряженные дежурства, когда бригады работают всю ночь, ни разу не заехав на подстанцию.

У Сергея сердце ныло, как близко он был от ошибки. В то же время он испытывал некоторое облегчение, заключавшееся в сознании, что вовремя был удержан обстоятельствами от поступка, способного навсегда лечь упреком на его совесть. Интересно, почему он сразу не повез ее в роддом? В подобных случаях так и надлежит делать, чем скорее, тем лучше. Но что-то ему мешало, держало, как стальной трос. Он пытаться уяснить себе, что ему препятствовало, но это было за гранью его понимания, что-то его удерживало, вот и все. Пока бы доехали до роддома, да там разобрались, ребенок наверняка бы задохнулся. Какие-то маловразумительные странности в поведении матери насторожили и помешали этому.

Когда нет ничего конкретного, приходится полагаться на интуицию. Сейчас все компьютеризировано, но, ни один искусственный интеллект не справится с подобными задачами. Да и кто по-настоящему использует их возможности? Сегодня компьютеры во множестве стоят в клинических отделениях, выполняя функции писаря, притом на редкость бестолкового, лишенного элементарных аналитических функций. И так будет еще ни один десяток лет. Компьютеры не виноваты, что их используют, как подставки для цветов или чашек кофе. Вокруг, и в медицине, в частности, повальная безграмотность, все вязнет в тине невежества. Все, как всегда: благие намерения остаются намерениями, а прогрессивные идеи воплощаются лишь в слова.

Петр Чаадаев с горячностью утверждал, что Россия (куда в то время входила и Украина), это некий пробел разумения: страна никчемная и пропащая. И с той же горячей верой доказывал, что она же, — страна великого будущего и залог спасения для всего мира. Понять логику его суждений дело гиблое, Чаадаев предельно непоследователен, у него никогда концы не сходились с концами. Должно быть, не так уж ошибался Николай I, высочайшим повелением которого Чаадаев был объявлен сумасшедшим. А может, он так отзывался о России, потому что безмерно ее любил? Беззаветно, мучительно, гораздо сильнее тех, кто ее восхвалял. Просто видел все ее недостатки, и не мог ей их простить. Какая все-таки дикость! Хотя, нечему удивляться, все закономерно.

Сергею отчего-то вспомнилась его бывшая жена. Она была красива и физически желанна, но было в ее характере нечто, отличающее ее от остальных женщин. И причину этого, на первый взгляд, не очень заметного несоответствия вначале он не мог понять. У Сергея был веселый нрав, он понимал толк в шутках. На первых порах их знакомства ему нравилось ее насмешливое остроумие, решительность и постоянная готовность к отпору.

С ней он чувствовал себя с веселящим холодком, как на скользком льду в гололед, только держись! Лучше ее узнав, он с содроганием стал догадываться о происхождении тех, настораживающих его черт ее характера, да было поздно. Все, как у Гумилева, мечтавшего найти в легендарном граде «веселую птицу певунью», а вместо того, встретившего женщину, полную тайн и загадок. «Из логова Змиева, из города Киева я взял не жену, а колдунью…»

Он встречался с Ириной около месяца, и как-то под настроение обмолвился, что неплохо бы почаще видеться. Она поймала его на слове, повесилась на шею и попросту женила его на себе. Когда она смотрела на него робким взглядом беззащитного создания, он ни в чем не мог ей отказать. Но скоро выяснилось, что Ирина крайне своекорыстна и зла, а ее красота — страшная красота молнии.

Прошло немного времени, и она поняла, что Сергей ее ошибка, а заработок и престиж врача, — фикция. Как известно, женщины любят ушами, а уши любят бриллианты. О бриллиантах и речи не могло быть, ни в настоящем, ни в обозримом будущем. Серые будни и постоянное безденежье быстро развеяли ее далеко идущие планы. Они оба чувствовали себя обворованными. Эгоизм несчастливых измучил их обоих. Но почему он снова и снова вспоминает об этом? Сердечные раны затягиваются, но не исчезают, постоянно давая о себе знать.

Ирина не переносила одиночества, она обожала веселые компании. Сергей же чувствовал себя в них чужим и тяготился многолюдьем непрерывно устраиваемых ею вечеринок. Ему с головой хватало ее одной, его раздражала бесконечная череда шумных незнакомых гостей. Средь нескончаемо громкой кутерьмы и включенного на полную мощность музыкального центра, нельзя было спокойно посидеть и почитать. С ней он потерял покой и нашел бессонные, полные горьких раздумий ночи. Их развод был неизбежен, не прожив вместе и года, они разошлись. Ирина вернулась к родителям, а Сергей, остался в снимаемой им однокомнатной хрущебе, на оплату которой уходила почти вся его зарплата. Нищета не выпускала его из своих цепких лап.

С уходом Ирины к нему постепенно стало возвращаться самоуважение. В графе бланка заявления в ЗАГС о причинах развода Сергей написал: «неразрешимый антагонизм воззрений», хотя хотелось написать: «не могу жить с женой-стервой!» Видно, не все браки свершаются на небесах. Теперь-то Сергей хорошо уяснил, что сама по себе женитьба особого значения не имеет, гораздо важнее то, на ком ты женишься…

Сколько бы ни было неудач и потерь, главное — не потерять себя, подумал Сергей. Это была бы самая невосполнимая из потерь. Но, несмотря на горечь и разочарование, Сергей был благодарен Ирине за то, что она промелькнула в его жизни. Она приоткрыла ему кулисы на многоцветную палитру жизни, где радости и горести, и ужасы, о которых не говорят, слились и сплавились в единое целое, то, что зовут жизнью.

Вместе с ней он испытал ошеломляющие потрясения подлинной страсти, и было время, когда ему казалось, что он с нею счастлив. Это было недолго, мгновенья счастья мимолетны, но многим людям за всю жизнь не дано изведать подобное. Они просто неспособны сродниться с другим человеком, как впрочем, и он сам, и от этого их жизнь столь убога.

* * *

Приближалось утро, с ним и конец дежурства.

Все притихло в призрачном покое. За окнами, куда ни глянь, в серой предрассветной тоске чернеют одинаковые коробки блочных девятиэтажек. В некоторых квартирах уже горит свет. Два врача, Мирра Самойловна и дежурившая сегодня старшая медсестра подстанции Таня сидели за столом, накрытым истертой клеенкой в комнате для приема пищи персонала и пили чай с баранками. Эту конуру с выкрашенными до половины грязно-синей краской стенами, газовой плитой, раковиной и черным пятном розетки на их подстанции называли ресторан «Три корочки хлеба».

Местами краска на стенах отвалилась, обнажив внутреннюю суть «ресторана». Все устали, даже Мирре Самойловне не хотелось разговаривать, раздавался только хруст разгрызаемых баранок. Сергей от чая отказался, знал, что, если выпьет чай утром, не сможет потом заснуть ни днем, ни ночью. И будет после бродить, как медведь-шатун по зимнему лесу, биться головой о березы, спрашивая: «Ну, зачем я пил этот чай?» Он вышел в холл, подальше от искушения. Там, в сумерках, у мигающего экрана телевизора сидело несколько водителей и трое в белых халатах. Сергей не разглядел, кто именно. Остальной медперсонал спал. Утренний сон самый сладкий.

По телевизору показывали новости дня. В Душанбинском зоопарке девочка хотела покормить медведя, а он откусил ей руку. Скорая помощь не приехала, и девочка сама дошла до больницы, потому что отец устал ее нести. Мать девочки затем вернулась в зоопарк за откушенной рукой, хирурги собирались ее пришить, но потом передумали и выбросили. Мать девочки хотела руку похоронить, но ее где-то потеряли и не нашли. Этот медведь уже покусал четырех детей, а неделю назад отгрыз десятилетнему мальчику ногу. Показывали и медведя-людоеда, он был немного больше обычной собаки, но сразу было видно, что он очень худой и голодный.

Директор зоопарка некий Мухаммедджон с упитанной, лоснящейся физиономией огорчался, что так случилось, но не преминул упрекнуть посетителей в том, что те приносят в зоопарк для кормления животных недостаточно экологически чистые продукты. Этот короткий репортаж многократно прерывался рекламой женских гигиенических прокладок «Always» и средств от геморроя с подробным описанием способов их применения.

Когда казалось, что до конца смены уже ничего не произойдет, подошла очередь бригаде Сергея выезжать на поступивший вызов. Это был одинокий старик, давно и тяжело страдающий гипертонической болезнью. Сергею он был знаком, год назад Сергей госпитализировал его с инфарктом. В тот раз пришлось за него повоевать, в приемном покое стационара не хотели брать одинокого старика. Да к тому же инфаркт не подтвердился, выяснилось, что у него было предынфарктное состояние. Электрокардиограф не работал, поэтому и ошибся с диагнозом.

Сегодня старик выглядит так же плохо. Будто за год ничего не изменилось. Сидит в той же постели, в той же позе, все так же, полусидя. Надо же, зажился на свете до того, что не может лежать. Лежа, у него усиливаются боли в области сердце и появляются приступы удушья. Поэтому он и вынужден все время сидеть. Вот он и сидит неделями и месяцами, день, и ночь, опираясь спиной на подушку, прислоненную к железной спинке. Эта казарменная койка в черных ссадинах облупленной краски, неприглядна, как его существование.

На расстоянии слышно невидимую гармошку, которая играет у него в груди. Та же изжелта-бледная кожа лица, вздувшиеся вены на висках и синюшные губы, и те же светлые, пронзительные глаза. У человека с такими глазами всегда есть выбор. Пора бы ему выбрать: жить или умереть. Хотя, не так-то это легко, как кажется, проще сказать, чем сделать. Подумал Сергей, невольно удивившись, каким образом этот старик до сих пор сохранил ясный ум и волю, а главное, желание жить. Артериальное давление повышено, но это его «рабочее» давление, снижать его не следует. На кардиограмме обычные возрастные изменения, данных за инфаркт нет. Да и боль в груди удалось быстро купировать. Диагноз ясен: «старость», от нее нет лекарств.

— Не волнуйтесь, все у вас обойдется, — убежденно сказал Сергей, подумав, что смотреть человеку в глаза, заведомо зная, что ты его обманываешь, не просто.

— Со мной ничего уже не случится, — грустно улыбнулся старик, и взглянул на Сергея не по-старчески ясным взглядом, будто смотрел куда-то глубже его глаз.

— Лишь бы у вас все обошлось… — проговорил он, вздохнув, тяжело с хрипом, как мехами вбирая в себя воздух.

Сегодня он выглядит хуже, чем год назад. И белый пух на голове не торчит хохлом, подувял.

— Я сегодня умру. Не надо меня успокаивать, — старик решительно взмахнул иссохшей рукой, пресекая попытку Сергея что-либо возразить.

На застланной газетой табуретке у его изголовья поблескивала золотом и серебром горка полупустых блистеров из-под таблеток, позади которой выстроился почетный караул флаконов коричневого стекла. Драматизирует старый, подумал Сергей. Не настолько все плохо. Хотя, куда уж хуже? Впрочем, в прошлый раз он не паниковал и держался молодцом. Но чем я могу ему помочь? Показаний к госпитализации нет, да и ни одна больница не примет такого долгожителя. Чем же ему помочь? Есть же социальные работники, которые помогают одиноким людям.

— Вас кто-нибудь навещает? — боясь услышать отрицательный ответ, запинаясь, спросил Сергей.

— Это не важно! — оборвал его старик. — Не будем терять время, его почти не осталось, — несколько смягчился он. — Мне надо вам кое-что сказать. Оставьте нас, — строго сказал он Мирре Самойловне, взглянув на нее с откровенной неприязнью.

Скроив презрительную гримасу, Мирра Самойловна с подчеркнутым достоинством вышла, неплотно прикрыв за собой дверь. Громко ступая, она прошла на кухню, с шумом отодвинула табурет и в сердцах поставила на него сумку с лекарствами. Затем тихо, на цыпочках подкралась к двери и стала подслушивать.

— Глоток воды, пожалуйста, — осипшим голосом попросил старик и жадно выпил чашку до дна.

На тощей до безобразия шее, вверх вниз перемещался кадык, похожий на деталь какого-то механизма. Истонченная, почти прозрачная кожа рук в синих ручьях вен и коричневые старческие пятна красноречиво свидетельствовали о его возрасте: «переходном возрасте», с этого света на тот. Старик благодарно кивнул, с облегчением откинулся на подушку и посмотрел Сергею в глаза долгим испытующим взглядом. Странен и ярок был взгляд его хрустальных глаз.

— Я должен передать вам одну вещь, поскольку не вправе умереть, сделав вид, что о ней забыл. Для некоторых людей она была слишком дорога. Мой отец до революции имел в Киеве два ювелирных магазина. Когда началось большевистское нашествие, его арестовали и расстреляли в Че-Ка. Квартиру у нас реквизировали, но над матерью смилостивились и разрешили остаться жить в чулане без окон, где прислуга хранила кухонную утварь. Как у Зощенко: «окон, хотя и нету, но зато дверь имеется». Учли, что на руках у нее было четверо детей. Некоторым из них не откажешь в гуманизме…

Блеск его глаз угас, он в изнеможении прикрыл их высохшими, в мелких складках веками. Сергею они напомнили черепашьи. Казалось, он впал в свойственный старикам старческий ступор. Но это длилось не более нескольких секунд, справившись с навалившейся слабостью, он открыл глаза и, глядя куда-то сквозь стены, задумчиво проговорил:

— Нашу квартиру превратили в коммуналку, где ютилось девять семей. Ванную комнату занимала отдельная семья, они хорошо жили, там было окно, а в коридоре сушили белье и хранили все, что жалко было выбросить. Кто только у нас не жил! ‒ и молодецки сверкнув очами, неожиданно продекламировал строфу из Пастернака:

В квартиру нашу были, как в компотник,

Набуханы продукты разных сфер:

Швея, студент, ответственный работник,

Певица и смирившийся эсер.

Не рассчитав дыхания, он с трудом досказал и натужно закашлялся, рискуя вот-вот захлебнуться собственной мокротой. Откашлявшись, несколько минут порывисто и тяжело дышал и, собравшись с силами, продолжил.

— Незадолго до начала войны в дверь нашей коммуналки постучал какой-то человек. Он разыскивал мою мать, но она и сестры умерли в голодовку в тридцать третьем. Его привели ко мне. С виду он не отличался от скелета, кожа да кости. Был он очень немногословен, сказал, что недавно освободился из «СЛОНа». Я не понял, что это такое, и он растолковал мне эту аббревиатуру, так назывался Соловецкий лагерь особого назначения. Он сказал, что после революции вместе с моим отцом сидел в одной камере в Киевской ЧК. Он принес мне его последнее послание. Вот оно.

Старик достал из нагрудного кармана рубахи с обтерханным воротником, скатанную в рулон белую ткань толщиной с карандаш, и развернул ее. Сергей увидел длинный узкий лоскут шелковой ткани, исписанный отдельными буквами и непонятными знаками.

— Тот, кто мне это передал, сказал, что здесь написано что-то для нас очень важное. Так говорил ему мой отец. Как он смог вынести это из ЧК, а потом многие годы хранил, несмотря на бесконечные обыски в лагерях, я не знаю. Видно, слово, данное тогда, было крепким. У меня никого не осталось, ни родных, ни близких. Были небольшие сбережения на черный день, после распада Союза все украла любимая власть. Я умираю нищим. Это самое дорогое, что у меня есть, последнее письмо моего безвинно замученного отца. Я так и не смог его прочесть. Я отдаю его вам. Прошу вас, дайте слово, что не выбросите это послание.

Сергей хотел возразить, но старик не дал ему и слова сказать.

— Нехорошо отказывать в последней просьбе умирающему. Прошу вас, ради самого Христа, распятого за нас, сберегите это! — с чувством, тронувшим Сергея, сказал старик, дрожащей рукой протянув ему лоскут.

— Будь, по-вашему. Я сделаю так, как вы хотите. Успокойтесь, пожалуйста, — устало сказал Сергей, сворачивая шелковую ткань.

— Может, вам удастся прочесть то, что написал перед смертью мой несчастный отец и все усилия его друга будут не напрасны. С мыслью об этом мне легче будет умереть. Ведь я не спросил даже, как его зовут, — старик вздохнул так глухо, словно с этим вздохом из его груди уходили последние силы и замер, страдальчески смежив веки.

— Не надо волноваться. Я даю вам слово, — твердо сказал Сергей, прощаясь.

На блюдечке осталось с десяток пустых ампул для участкового врача, которого Сергей пообещал вызвать утром. Тот должен знать, что они вводили накануне.

Новых вызовов не было, и они ехали по ночному Киеву в сторону подстанции. Сергей смотрел на разворачивающуюся в свете фар серую ленту дороги и не переставал удивляться непостижимости славянской души. Кажется, ей надо совершенно исчерпать себя, быть униженной, растоптанной, уничтоженной, пройти через кошмар испытаний, как это было в 1917, 1941, 1991, чтобы найти в себе силы жить и продолжать любить жизнь.

На ветровом стекле Сергей видел полупрозрачное отражение своего лица. В его черных волосах над высоким лбом появилась седая прядь, как серебро отделанное чернью. Несколько асимметричные круто надломленные брови придавали его лицу особую привлекательность. Большие светло-карие глаза смотрели открыто и смело. Нельзя было не отметить их выразительности. В последнее время они все чаще туманились печалью, вяло тлели, словно потухающие угли, и не вспомнить уже, когда они блестели радостью веселья или сверкали искрами гнева. Через эти глаза глядела на мир его прямая честная душа.

Когда их машина подъезжала к подстанции, от диспетчера поступило экстренное указание возвращаться по тому же адресу: звонил больной, ему стало хуже. Включив сирену, они помчались обратно. Когда они приехали, дверь квартиры была открыта, на пороге лежал старик. Он не дышал.

* * *

Давно закончилась смена, а Сергей не уходил домой.

С большими черными кругами под глазами после бессонной ночи, он сидел за столом и никак не мог заполнить карту последнего вызова. Ничего не хотелось делать. В такие минуты начинаешь жалеть, что родился. Ничего себе дежурство, началось с дерьма, а кончилось, трупом. Хотя, покойники, это к деньгам, придумал он, утешая себя. А может и не придумал, а где-то об этом слышал. И дерьмо, тоже, кажется к деньгам? Да, по всем вероятностям, собачьи фекалии крепко прилипли к ботинку. К нему подошла переодетая в цивильное Мирра Самойловна.

— Сергей Федорович, а вы знаете, что тот дед, который приказал вам долго жить, известная в Киеве личность? — посматривая на Сергея с каким-то пытливо-въедливым видом, спросила она.

— Нет, не знаю. Чем же он замечателен? — без малейшего интереса спросил Сергей.

— Это сын известного киевского ювелира Полежаева. До революции его отец конкурировал с самим Иосифом Маршаком, которого называли украинским Фаберже. У него было шесть ювелирных магазинов, — со значением сказала Мирра Самойловна, внимательно наблюдая, какое впечатление произвело на Сергея сказанное.

— Их было два, — равнодушно поправил ее Сергей.

— Что́, два?! — не поняв, с нескрываемым раздражением, всколыхнулась Мирра Самойловна.

— Магазинов было два, — безразлично пояснил Сергей.

— Может, и два, — до странности легко согласилась Мирра Самойловна, — Но вы, и представить себе не можете, какие это были магазины, и какой там был товар! А какая у них была мелкая пластика из драгоценных металлов и камней. Если Маршак был украинским Фаберже, то Полежаев, киевским Картье. У них все делалось по индивидуальному заказу, в единственном экземпляре. Они создавали ювелирные украшения для самых знатных персон, их клеймо на драгоценностях было признаком изящества и высокого вкуса, а стоимость некоторых изделий достигала цены целых поместий! — чуть ли ни выкрикивая, клокотала Мирра Самойловна. — Я даже представить себе не могу, сколько бы стоили эти украшения сейчас…

Сергей не понимал, чего ее так типает? Сегодня она даже на работе задержалась, это уже вовсе на нее не похоже. Чудеса, да и только. Как это она не умчалась по своим неотложным делам? Не занимаясь ничем, она вмешивалась во все. Особенно Мирра Самойловна любила общественную деятельность. Она принимала активнейшее участие в избирательных комиссиях всех уровней. И хотя ее неоднократно подозревали в фальсификациях, ее ни разу не удалось изобличить. Зато все партии боролись, чтобы именно она представляла их интересы в избиркомах.

— После революции эти магазины, конечно же экспроприировали, но золота так и не нашли… — с каким-то недосказанным смыслом, то ли с намеком, произнесла Мирра Самойловна, испытующе поглядывая на Сергея донельзя выпуклыми глазами.

— И, что из этого следует? — недоуменно спросил Сергей, холодно взглянув на Мирру Самойловну, решив прекратить этот неприятный разговор.

— Ничего не следует… — на миг опешила Мирра Самойловна. — Просто, к сведению. Мой дедушка Йаша нашиму папе много про них рассказывал, он работал на Евбазе и имел дела с приказчиком с их магазина. Дедушка и вся наша семья жили тогда возле конторы Шпигановича на Крещатике в доме 42. Отец этого Полежаева владел не только ювелирными магазинами, но был знаменит еще и тем, что исследовал киевские катакомбы, — с уверенностью, что Сергею не известен этот весьма важный факт, торжествуя, присовокупила Мирра Самойловна. Как всегда, последнее слово осталось за ней.

Сергей мучительно припоминал, что это за знакомое слово «Евбаза»? Наконец, вспомнил. Во времена советской моды на аббревиатуры Евбазом называли Еврейский базар: невероятное нагромождение почерневших от времени дощатых хибарок на месте нынешней площади Победы. В этих, лепившихся один к другому сараях, навесах, будках и балаганчиках копошились, бродили и толкались, ели, пили и скандалили разношерстные представители городского и приезжего в Киев люда.

По включенному в кабинете у диспетчера репродуктору прозвучали сигналы точного времени. Сергей взглянул на часы, было десять. Он переоделся и пошел домой. Его встретило хмурое утро, сегодня оно было безобразнее, чем обычно. Свинцовая толща неба довлела над головой. Только что прошел дождь. Пахло сыростью, в лужах на асфальте плавали окурки. Вот так всегда, у погоды нет ни жалости, ни смысла, умер кто-то или родился, ей все равно. Где-то неподалеку остервенело залаяла собака, пронзительно завизжала, получив по ребрам, и затихла. Так-то! Спустившись по ступеням на мокрый тротуар, Сергей не сделал и десятка шагов, как его окликнула санитарка Захаровна. В руках она держала его халат.

— Сергей Федорович! Я халаты в прачечную сдаю, а вы в кармане опять что-то забыли, — и она протянула ему, скатанный в рулон шелковый лоскут.

«Хорошо же ты держишь слово, нечего сказать…» ‒ с возрастающим чувством недовольства собой, подумал Сергей, сунув рулон в карман.

— В прошлый раз вы ручку шарикову забыли, весь халат мне испоганили! Теперь опять что-то подсунули! Где я вам стоко халатов напасусь?! Работай тут, блин, за копейки, а они еще в карманах все оставляют! — входя в раж, надрывалась ему вдогон Захаровна.

Сергей удвоил шаг, пронзительность воплей Захаровны отдаляясь, стала затухать. Судя по вполне цензурным выражениям, сегодня у нее было хорошее настроение. Этой фурии все прощалось, если Захаровна рассчитается, убирать на подстанции будет некому. Недавно, пойдя навстречу настоятельным требованиям эпидемиологов районной санэпидемстанции об обязательной маркировке емкостей для дезинфекционных растворов, на своем ведре для мытья полов она написала белой краской: «Ведро».

Глава 2

За всем этим из-за угла наблюдала Мирра Самойловна.

Она хотела и дальше идти следом за Сергеем, и уж было пошла, как толстая девочка за играющим на дудочке Крысоловом, но, то ли одумалась, то ли передумала. Мирра Самойловна остановилась на площадке у припаркованных возле подстанции машин и начала говорить по мобильному телефону, прикрывая для лучшей слышимости свободное ухо. Однако предмет разговора до такой степени ее возбудил, что говорить спокойно она не могла и уже не прикрывала «свободное ухо» рукой, а размахивала ею, как ветряная мельница. Срываясь на крик, она стонала, завывала и в исступлении топала неправдоподобно кривыми ногами.

— Нет! Та, нет же! Я ж тебе сказала, нет! Ни, боже мой!.. Та ты ш-о-о́? Никто ничего не узнает, я те ручаюсь! Та, я тебе клянусь! Моня, я своими ушами слышала, как он перед смертью говорил… Да-да, касательно ювелирных магазинов своего отца! А после, отдал нашиму Рябоштану записку и на коленях умолял ее сберечь. Она похожа на белую ленту, но прочесть на ней ничего нельзя, думаю, там шифровка. Да! Ну, да! Да, конечно же, да! Тот самый Полежаев! Та я тебе отвечаю… Нет, Рябоштан ничего не понял, сунул ее в карман, и забыл про нее. Ты шо́, совсем ку-ку?! Кому б я про это разболтала? Шо ж я не понимаю! Так так бы и дала по дурной башке! Я шмулем к тебе приеду и все расскажу. Та я тебе гарантирую, там точно золото…

Слово «золото» Мирра Самойловна выговорила с таким придыханием, что никто бы не усомнился в том, что «там точно золото». Мирра Самойловна разговаривала со своим братом по фамилии Вернер. Ее девичья фамилия тоже была Вернер. Когда общими усилиями ее многочисленных родственников год назад Мирру Самойловну выдали замуж, она перешла на фамилию мужа — Зейгермахер, так было больше шансов для получения наследства.

Мужа ей сосватали весьма состоятельного. К сожалению, он был на двадцать лет старше ее, да к тому же горбатый. К слову сказать: годы хоть какую красоту исказят. Но не в красоте дело, гораздо хуже было то, что он оказался скупердяем, и близко не подпускал Мирру Самойловну к своим деньгам. Брата Мирры Самойловны звали Михаил, но Мирра Самойловна называла его Моней, а когда рядом никого не было, то Мойшей.

Услышав слово «золото», Бунимович сделал стойку. Все так же лежа на сидении в кабине машины скорой помощи, он неслышно приспустил дверное стекло и напряженно прислушался к разговору, стоящей в метре от него Мирры Самойловны. У собак «стойка», это вытянутый вперед нос и поднятая передняя лапа, у Бунимовича — это растопыренные уши и изготовленные к хватанию две «передние» руки.

Насколько все это было серьезно, представить себе сей же час трудно, но сразу надо отметить, что страсть Бунимовича к золоту была всепоглощающей. Больше всего на свете Бунимович любил деньги, а еще больше — золото. Он, лучше, чем кто-либо, разбирался в том, что собой представляет желтый металл. Он знал, какую власть дает золото его владельцу, исполняя любые его желания, покупая тела, мозги, а то и души людей.

Бунимович слышал, что на вызове у Рябоштана умер старик и безошибочно реконструировал ситуацию. Не обязательно обладать исчерпывающе полной информацией, кое-кому (кто на том понимает), достаточно и косвенной, надо только знать, как ее оценить. А такой умелец, как Бунимович не мог не попытаться извлечь выгоду из полученной информации. Он не стал дожидаться своего опаздывающего, застрявшего в пробке сменщика. Соврав диспетчеру, что тот звонил и через пять минут будет, Бунимович без труда получил у него номер мобильного телефона Мирры Самойловны. На собственных «Жигулях» Бунимович примчался к себе домой.

Непростительно много времени (каких-то десять секунд!) потерял, пока отпирал расположенные один над другим три очень дорогих замка: торопясь, не сразу отыскал в связке на кольце нужные ключи. Оставшись один, Бунимович держался и двигался несколько иначе, чем когда был на людях. Он становился более поспешным и менее собранным, и в каждом его движении чувствовалась угроза. Странная гримаса непроизвольно искажала его губы, зубы обнажались в оскале, то ли в пугающей кривой ухмылке, а глаза из-под сурово сведенных бровей, смотрели так, словно он готов был наброситься на всех и каждого.

Свою квартиру Бунимович называл «опорный пункт», она и вправду была подготовлена к основательной осаде. Он запер на и массивный стальной засов бронированную дверь, и поспешно активировал сложное электронное приспособление по мощности не уступающее серверу крупного офиса. Ворча кулерами и мигая индикаторами, компьютер начал разгоняться. Бунимович знал о новинках электронной техники, позволяющих устанавливать местонахождение владельца мобильного телефона, даже когда он им не пользуется. Мобильный телефон транслирует на ближайшую приемопередающую станцию постоянный сигнал, который дает возможность его запеленговать и, соответственно, определить, где находится его владелец. Спецслужбы широко пользуются подобным оборудованием, надзирая за своими гражданами.

Но сейчас ему нужно было не это. Запустив несколько шпионских программ, через Интернет и векторную линию ретрансляторов он отдаленно включил микрофон мобильного телефона Мирры Самойловны. Теперь он мог слушать все, что Мирра Самойловна говорила даже при отключенном телефоне. Ее мобильный телефон после этих инсталляций стал работать, как передатчик и, чтобы он перестал транслировать все, о чем она говорит, Мирре Самойловне пришлось бы вынуть из него аккумулятор. Но она бы вряд ли до этого додумалась.

Нынешние рыночные отношения диктуют свои правила игры. Информация всегда была одним из самых ценных товаров, а в последнее время, особенно. Кто владеет информацией, тот владеет миром. Положим, миром владеть сложно, но можно и так сказать: владение информацией приравнивается к владению ситуацией. Поэтому способы получения информации совершенствуются каждый день. Одним из эффективных способов ее получения является подслушивание, и не только телефонных разговоров. Однако нельзя заполнять пробелы в информации по собственному усмотрению. Это все равно, что пользоваться методом тыка, ‒ легко проиграть. Бунимович все это понимал, и шел в ногу со временем, даже более того. Он был настоящим асом в своем двоично-оцифрованном кругу очень скромных, ни при каких обстоятельствах, не афиширующих себя лиц.

Слышимость была слабая, вероятно, телефон находился у Мирры Самойловны в сумке. Но Бунимовичу удалось подслушать и записать весь ее разговор с братом, с которым она через некоторое время встретилась. Несколько раз прослушав состоявшийся разговор, Бунимовичу стало ясно, что умерший старик был единственным сыном известного киевского ювелира Полежаева. За несколько минут до смерти старик отдал Рябоштану зашифрованную записку, написанную перед расстрелом его отцом. В ней «бетонно», есть информация о том, где отец Полежаев спрятал золото, которое после революции не нашли чекисты. «Рябоштан об этом ничего не знает, не тяни лямку и все у нас будет чики-пики…» ‒ на таком мажоре закончился разговор. Бунимович принял его, как руководство к действию.

* * *

Чего только не бывает.

В жизни случается одно обстоятельство накладывается на другое и происходит, что называется, стечение обстоятельств. В результате судьба нас сводит со странными людьми. Настолько странными, что смотришь на такого и невольно задумываешься, человек ли это, или пришелец из потустороннего мира? Таковым, по мнению Сергея, был водитель шестой бригады скорой помощи Иван Семенович Бунимович. Выражаясь упрощенно, трудно понимаемый тип.

Причудливой тенью промелькнул перед ним Бунимович при первой их встрече на одном из дежурств. Закрепленный за их бригадой водитель Володя простудился и заболел, вместо него на подмену назначили Бунимовича. Вначале, Сергей подумал о нем, что это обычный хапуга. Он категорически пресек попытки Бунимовича подбирать и подвозить по дороге на вызовы пассажиров. Отклонил он и одно за другим ряд выгодных рационализаторских предложений Бунимовича по перевозке в салоне скорой помощи холодильника, телевизора и стиральной машины. Но когда Бунимович с такой беспредельно лютой злобой прорычал вслед обогнавшей их иномарке: «Ах, ты ж, отр-р-рава!», Сергей несколько пересмотрел свое первоначальное мнение о нем. Его заинтересовало, из каких бездонных пучин житейского мрака вынырнул этот экземпляр.

Взглянув на руки Бунимовича, осатанело вертевшие руль, Сергей обратил внимание на неестественное соотношение длинны его пальцев. У Бунимовича были широкие, как лопаты ладони с непропорционально короткими указательными пальцами. Известно, чем короче указательный палец у мужчины, тем больше у него агрессивной злобы.

Сергей невольно посмотрел на свои руки с красивым сухим запястьем и удлиненными, почти женскими, слегка узловатыми в суставах, пальцами. Мужчины с такими пальцами имеют тонкую душевную организацию и склонны к депрессии, подумал Сергей. «Не холоден и не горяч ты, а тёпл, — равнодушно прошептал он. ‒ И в жилах твоих сочится слизистая кровь умного раба». Раба? Да, раба. Потому как заниматься нелюбимым делом ради пропитания, есть одна из форм добровольного рабства.

При каждой их новой встрече Сергей задавал себе вопрос: живой ли это человек или странный миазм, волею проведения сгустившийся в некое человеческое подобие, источающее черную энергию? Немногим из истинных любителей чаепития случалось видеть, как медленно вращающиеся чаинки в стакане, оседая, вдруг образуют мимолетный причудливый узор, который тут же распадается на хаотические обрывки целого. Так и Бунимович, лишь изредка и на мгновение демонстрировал свое темное нутро.

Бунимович был среднего роста, с невероятно широкими плечами, выпуклой грудью и могучими руками. Вся его фигура выражала неукротимо грозную мощь. Он обладал феноменальной физической силой и не раз демонстрировал ее шоферам, скручивая, как он говорил «дулю»: легко сминая между трех пальцев пять копеек. Грубые черты лица Бунимовича были непроницаемы до бесчувственности. Казалось, его лицо застыло, храня какое-то безжизненное выражение.

У него были жесткие, как медная проволока, волнистые коричневые волосы и такого же цвета щетинообразные брови, сломанный нос и пепельно-сизые, сжатые в нитку губы. В разных местах его бледных щек пятнами проступал румянец. От этого его лицо имело цветущий и даже пышущий здоровьем вид, и в то же время, в нем было что-то нездоровое. Его настороженные глаза были похожи на две свинцовые пломбы, почти всегда они были неподвижны, но видели и замечали, то невидимое, что скрывается за видимостью.

Не надо быть физиономистом, чтобы взглянув на него, не понять, что все доброе, человечное умерло в его холодном сердце. Выглядел он, как человек неопределенной национальности. Отец его был белорус из Гомеля, а мать украинка из Чернигова. Но характерные черты, присущие этим нациям, в нем совершенно отсутствовали. По непомерной жадности к золоту он больше походил на одержимого идеей фикс маньяка, а по нечеловеческой жестокости и бездушию напоминал оживший труп.

Лишь время от времени этот мертвец оживал. Впервые со дня их знакомства Сергей увидел на грубом, всегда бесстрастном лице Бунимовича признаки оживления, когда речь зашла об их преступно мизерной зарплате. В глазах Бунимовича вспыхнул и загорелся злой огонь, искаженное гримасой лицо, стало похожим на лицо нелюдимого, свихнувшегося на ловле птиц птицелова из далекого детства Сергея, когда его сетка накрыла целую стаю снегирей, и он разразился чудовищным матом.

За годы практики Сергей научился разбираться в людях, он не сомневался, что Бунимович человек с сомнительным прошлым и опасным настоящим. Но время от времени сталкиваясь с Бунимовичем и глядя на него, Сергей не раз ловил себя на мысли, что перед ним не человек, а одна из форм негативной энергии, принявшая человеческий облик. Однажды Сергей был свидетелем того, как Бунимович шутит. В начале смены диспетчер по селектору объявил: «Пятая бригада, на выезд!» Сергей взял выездную карту и вышел на площадку стоянки машин, возле которых стояло несколько шоферов. Среди них был и Бунимович, он небрежно бросил, скривив похожий на тонкий шрам рот:

— Ша, смотрите, Вован шлепает. С кем из вас он первым поздоровается — тот лох.

Подошел Володя, водитель их бригады и сказал:

— Всем привет!

Бунимович второй год шоферил на их подстанции. Где он работал до этого, он не говорил, и ни у кого не возникало желания его об этом спрашивать. Иногда он исчезал и не появлялся неделями, щедро оплачивая работу водителям, которые его замещали, из собственного кармана. О Бунимовиче говорили, что он вообще чуть ли не кудесник. Если он когда-то и умрет, так его придется закапывать на метр глубже, а то выскочит. Были даже и такие, которые считали, что у Бунимовича есть глаза на затылке и что он может читать мысли.

Он и в самом деле обладал некоторыми тайными знаниями и многими секретными навыками, а также особого рода связями. Иван Семенович Бунимович в своей жизни всякого повидал, знал и разбирался во многом и был он на все руки мастер, хотя в графе анкеты о смежных специальностях всегда писал: «ученик грузчика». Но главное, не в этом. Иван Семенович постиг смысл жизни, поскольку ключевая тайна безбедной жизни была ему доподлинно известна. На шее он постоянно носил небольшой кожаный мешочек с крупным бриллиантом.

Сергей не понимал, зачем Бунимович работал на скорой помощи, как тот говорил, «спину гнул задаром». Он не знал, что после третьей судимости Бунимович считал себя разоренным, хотя то, что он имел, любому другому хватило бы на всю жизнь. Но ему нравилось думать о своем разорении, разливавшаяся при этом желчь доставляла ему некое подобие удовольствия. Стяжатели несчастны своею ненасытностью.

Выйдя на свободу, Бунимович сменил несколько мест жительства, перестраховываясь от возможного негласного надзора, уехал в Россию, провернул там крупную махинацию с фальшивыми долларами, затем вернулся на Украину и обосновался в Киеве. Работа на скорой помощи была прикрытием, это была отличная маскировка для реализации его темных замыслов. С годами алчность его возрастала, равно как и дьявольская изощренность, то были две половинки клещей, которыми он добывал свои капиталы.

В последнее время он разрабатывал одно «масштабное» и крайне рискованное дело, которое, как всегда, планировал провести в одиночку. Так надежнее и в случае прокола, некого винить, кроме самого себя. К чему может привести утечка информации, Бунимович испытал на себе, и теперь всегда поступал, как советовал Макиавелли: «Тайна — душа дела». Хотя и не был с ним лично знаком, да и души не имел, но действовал он теперь весьма осмотрительно и даже малейшие его секреты были засекречены.

Хоронясь ото всех, Бунимович не имел ни близких, ни друзей. Жизнь его напоминала потаенные ходы крота. И жил он по принципу: «Подумал — не говори, сказал — не пиши, написал — не подписывай. Ну, а если подписал, то кто ж тебе, дураку, виноват?» Это был весьма опасный одиночка, чрезвычайно изобретательный и неутомимый в своих алчных устремлениях. Переходить на нелегальное положение пока было рано, и он выжидал.

Как и многие, родившиеся под знаком Тельца, Бунимович всю свою жизнь подчинил накопительству и обогащению, скопидомничал и греб под себя, скрытно и неустанно. Да, он любил золото, как единственный не поддающийся девальвации эквивалент. Но, в действительности, он любил золото куда больше, чем все, что, в конечном счете, можно купить за деньги. Всего неодолимей его увлекал процесс добычи и приумножения своего капитала.

Он в подробностях помнил свое первое задержание и первую судимость в 1979. Как на тихой безлюдной улице Тополина в Запорожье неподалеку от железнодорожного вокзала он сидел в кабине машины скорой помощи. Вооружившись карандашом и бумагой, он сосредоточенно приводил математическое доказательство правильности своих постулатов. Рядом сидящий пассажир, постоянно заглядывая в бумажку и не вдаваясь в правильность его расчетов, упорно оспаривал конечный результат, тревожно озираясь по сторонам.

— Готовьте пять тысяч семьсот, — сбросив для ровного счета пятьдесят рублей, сказал взопревший Бунимович.

Но непоседливый пассажир вместо того, чтобы начать отсчитывать хрустящие ассигнации, вдруг поспешно открыл дверцу кабины и пустился наутек. Всполошили его трое сотрудников милиции, что приближались к машине. Шофер отделения Скорой медицинской помощи городской больницы № 5 имени XXIV съезда КПСС города Запорожья Иван Бунимович уехать не успел. Поведение его пассажира, листки бумаги с расчетами и другие предметы, находившиеся в кабине автомобиля, заинтересовали работников милиции.

В Запорожье Бунимович обосновался три года назад. Жил он с достатком: купил дом, обстановку, сберегал на книжке две тысячи рублей. Можно, казалось бы, жить да поживать, но не тут-то было. Полного удовлетворения от жизни Бунимович не испытывал. В сравнении с тем, что он хотел иметь, все, что он имел, было меньше, чем ничего. Бунимовичу не давало покоя золото. Дело в том, что до этого он полтора года работал в артели «Восток» в Магаданской области. Хотя термин «работал», здесь не совсем уместен. Иван Семенович питал отвращение к всякого рода труду, но только не к добыче золота.

Как и все старатели, Бунимович был письменно предупрежден, что добытое им золото является государственной собственностью, и присвоение его наказывается по закону. Однако этому предупреждению Бунимович не внял. Он считал, что законы для того и придуманы, чтобы их нарушать и писаны они для дураков, вернее, для бедных, что одно и то же. При разработке золотоносных полигонов он систематически утаивал небольшие самородки. Потом Бунимович отпросился из артели на неделю «по семейным обстоятельствам», улетел в Запорожье и вскоре прислал заявление с просьбой провести с ним расчет. Таким образом ему удалось увезти все и за один раз.

Чуть более трехсот пятидесяти граммов промышленного золота вывез тайком бывший старатель, оно-то и не давало ему покоя. Бунимович никак не мог смирится с тем, что золото лежит себе ничего не делая, не принося ему никаких доходов. Все должно было быть наоборот: золото обязано было работать на Бунимовича, а он должен был отдыхать. Таков был его окончательный приговор и обжалованию он не подлежал. Поэтому золото надо было срочно обменять на рубли, а рубли дать взаймы под хорошие проценты.

На беспокойном поприще ростовщичества Бунимович уже в полном смысле слова набил себе руку и имел в запасе нескольких надежных клиентов. Если быть точным, относительно надежных, поскольку у трех из пяти заемщиков одолженные деньги и кабальные проценты бедному кредитору пришлось буквально из них выбивать. Но прибыль покрывала все издержки этого старого как мир, доходного и всеми презираемого бизнеса.

Долго и осторожно Бунимович подыскивал покупателя, пока не познакомился с приезжим стоматологом из Никополя, который согласился приобрести золото по шестнадцать рублей за грамм. Операцию купли-продажи решили провести в кабине машины скорой помощи. Покупатель, как и продавец, знал, что операции по продаже золота частным лицам запрещены. Поэтому, завидев приближающихся сотрудников милиции, он поспешил скрыться. В кабине машины, кроме блокнота с расчетами, обнаружили триста пятьдесят шесть граммов приискового золота, точные весы с набором гирек и два флакона с азотной кислотой, которую ювелиры используют для экспертизы. Эта глупая случайность на самом деле была хитро спланированной подставой, где главную роль сыграл завербованный стоматолог.

Судебная коллегия по уголовным делам Запорожского областного суда под председательством заслуженного юриста Украинской ССР Сазонова приговорила Бунимовича к лишению свободы сроком на пять лет с конфискацией имущества и незаконно утаенного золота. Отчуждение имущества и «честно» добытого золота гнетущим бременем легло на сердце Бунимовича. Его сердце никогда не было мягким, после этого оно стало каменным, а затем его и вовсе не стало, и вместо сердца ненасытная прорва открылась у него внутри.

Глава 3

У нашей Лапоноговой все через край.

Говорили об Ирине ее знакомые. Многие из них за глаза называли ее Иродом. Слухи да пересуды редко бывают беспристрастными, но правдива или лжива молва, она часто играет в жизни человека не менее важную роль, чем его реальные поступки. Ирина Рафаиловна Лапоногова была бывшей женой Сергея. Когда Ирина выходила за него замуж, она отказалась менять свою фамилию на фамилию мужа — Рябоштан. Она считала, что ее фамилия намного лучше «и выглядит, и звучит».

Наряду с этим, ее имя и отчество ей категорически не нравились, и она называла себя Иреной Реонольдовной. Так более экстравагантно. Это было ее первое замужество, давно было пора, да никто не брал. В период ее выхода замуж среди ее знакомых в ходу был каламбур: «Венчается раб божий Сергей и страх божий Ирина». Разумеется, они не венчались, а банально расписались в амбарной книге в районном ЗАГСе.

Ирина ворвалась в жизнь Сергея сокрушительным торнадо и крутила, и вертела им, как ей вздумается. В ее манере поведения прослеживалось что-то мужское. Она была красива и даже очень, но какой-то своеобразно жестокой красотой. В чертах ее лица было нечто пронзительно острое и даже страшное. Ее аспидно-черные, впадающие в синеву волосы были в контрасте с ослепительно белым, будто заключенным в траурную рамку лицом. Под резко очерченными соболиными бровями горели черные миндалевидные глаза. По временам они округлялись и сверкали таким лютым огнем, что в них было страшно глядеть.

У нее были безукоризненно ровные, блиставшие нетронутой белизной зубы, а крупный чувственный рот свидетельствовал о выраженном женском начале. Но высокие скулы и твердо очерченный подбородок придавали ей решительный и независимый вид. Вся ее гибкая и необыкновенно стройная фигура излучала ту же, возведенную в абсолют независимость. Ее мелодичный голос и мягкие грациозные движения были обманчивы и скрывали феноменальную энергию. В ее жестах не было ничего лишнего, Сергея всегда восхищала сила и звериная точность ее движений. Говорила она мало, но твердо, всегда держалась очень прямо, глядя собеседнику в глаза. Из-за ее горделивой осанки многие считали, что у нее дерзкий вид.

Ирина с легкостью несла свое тело. Ее большие, идеально круглые груди, стояли высоко и свободно под ярким шелком батника. В одежде она отдавала предпочтение характерным цветам: черному, белому и атакующему, — красному. Трудно найти женщину, у которой в сумочке не лежала бы губная помада. Женщины пользуются помадой около пяти тысяч лет. Губная помада делает женские уста привлекательнее, чем они есть, заставляя окружающих ими восхищаться, вызывая вожделение у некоторых мужчин, что придает женщине уверенность и шарм.

Ирина всегда пользовалась кораллово-красной помадой, она нравится целеустремленным сексапильным женщинам, которые часто бывают весьма жестоки. Эта черта характера в ней явно присутствовала. В ее умении держаться с мужчинами было нечто настолько притягательное, против чего не мог устоять ни один из них. А ее обычная поза при разговоре: осанисто подбоченясь одной рукой, с красиво развернутыми плечами и вскинутой головой, воплощала в себе гремучую смесь из вызова и провокации.

Есть люди, которые не могут жить обычной размеренной жизнью, они в ней захлебываются, как в стоячей воде болота. Жизнь Ирины состояла из непрерывных событий, но в нагромождении ее поступков, лишь некоторые были обдуманы. Ее необузданно-взрывной характер доставлял ей немало хлопот. В ней постоянно бушевала, не знающая ни минуты покоя, нерастраченная энергия. Чтобы утолить ее жажду приключений, Ирине надо было бы работать, если не пиратом, то хотя бы укротительницей тигров. Впрочем, устроиться на работу к пиратам ей было бы непросто, женщин они к себе не принимали. А укротительницей диких тигров она бы работать смогла, только тиграм бы тогда не поздоровилось.

Вместе с тем, она умела прикинуться беспомощным, и едва ли ни ангельским созданием. Этот прием она называла «работать на контрастах». Это тоже нередко срабатывало, и она добивалась своего. Ответа «нет» для нее не существовало. Когда она ставила перед собой цель, она шла к ней напролом, как торпеда, сметая все на своем пути, и всегда получала то, что хотела. Однако удержать добытое, зачастую вырванное с кадыком, ей никогда не удавалось. Примерно то же, у нее было и с Сергеем. Все ее подруги были замужем, и отсутствие мужа делало Ирину неполноценной в глазах знакомых. Она поставила перед собой цель в тридцать лет выйти замуж, и вышла. Не беда, что так же быстро она развелась, для нее это не имело значения, главное, цель была достигнута.

Никто не станет отрицать, что красота, это большая сила. Красивых детей чаще замечают, им уделяют больше внимания взрослые, их любят учителя, к ним тянутся сверстники. По красивому лицу и совершенным формам многие судят о соответствующей духовной организации. Поэтому красивых девушек быстрее берут на работу, их считают более умными и одухотворенными, в отличие от серых дурнушек. В связи с этим их карьера всегда более успешна, чем у обыкновенных девушек. Могущество красоты неотразимо, и красивые девушки быстро сознают, что в красоте их сила и начинают ею пользоваться, как оружием, манипулируя людьми. Но это относительно красивых девушек, тогда как красивая женщина вообще может стать погибелью для мужчины.

У каждого есть свои желания. Чем больше у человека желаний, тем богаче его внутренний мир. Но не всегда. Некоторые не сознают, что они богаты уже своими желаниями, им подавай исполнение их желаний, да побыстрей. Постигнув желания человека, можно понять и его самого. Понять желания Ирины было невозможно. В ней было что-то от несостоявшейся королевы, отсюда весь сумбур, который творился в ее красивой голове.

Чего только у нее не было после развода с Сергеем: и минет в лифте, который, как назло, открывался на каждом этаже, и буйные оргии с обкурившимися подростками, и групповой секс, когда она на всю ночь ложилась между двумя, выпущенными на свободу уголовниками. Она, не задумываясь, реализовала свои сексуальные фантазии, а ее постельные марафоны иногда продолжались по нескольку дней. Но ей постоянно чего-то не хватало, ее сексуальная распущенность не поддавалась разумному контролю. В своих излишествах она напоминала матроса, который вовсю гуляет на берегу, попав в порт после долго плавания. Ей никак не удавалось насытить свой всепожирающий голод.

Бытует мнение, что разврат, не что иное, как отчаянье плоти. Возможно, это и так, но только не применительно к Ирине, ее плоти нечего было отчаиваться. Она не испытывала сексуальной неудовлетворенности, а если бы такое случилось, это дорого бы стоило ее партнеру, уж она бы нашла способ его расшевелить. В сексе ей с избытком хватало мяса, ее удовлетворяли размеры мужских детородных органов и количество половых актов, но всегда не хватало души. Будучи натурой чувствительной, она это ощущала, но ничего поделать не могла. Ее неимоверный эгоизм не позволял ей сблизиться с кем-то по-настоящему. Через это, казалось бы, пустячное препятствие, невзирая на весь ее кураж, ей было не переступить.

За свою жизнь Ирина сменила много профессий. Кем и где она только не трудилась: в районном военкомате и в народном суде, и даже в органах госбезопасности. «Поработала» она и освобожденным секретарем комитета комсомола в большом торговом объединении. Здесь ее деятельная натура развернулась во всю, и она начала ездить со своими преданными комсомольцами в туристические поездки в Югославию и Румынию (за вещами), наводняя толкучие рынки Киева дешевым ширпотребом.

Когда в конце восьмидесятых начал шататься и рушиться коммунистический режим, заработки на комсомольцах кончились, и она перешла работать продавцом в самый большой универмаг Киева «Украина». Здесь она себя нашла, быстро сделав карьеру от продавца и кассира, до заведующей отделом. Ей нравилась торговля, особенно она любила живые деньги. Коммерцией она начала заниматься с шестнадцати лет. Сейчас это называется предпринимательством, а раньше, — спекуляцией. Бедность унизительна. Ей всегда не хватало финансовой независимости, чтобы никто не посягал на ее самостоятельность, чтобы красиво одеваться и жить на широкую ногу.

Ирина обожала деньги. Ее любовь к деньгам была большая, но не взаимная. Расхожая истина о том, что деньги идут к деньгам, иными словами, к тем, кто их любит, на Ирину не распространялась. Слишком сильно она их любила. Когда развалился Союз, Ирина бросила фарцовку и работу в универмаге, и начала возить товары из Польши и Турции. Она с головой ушла в коммерцию и даже обзавелась собственной торговой точкой на Центральном стадионе (сейчас это НСК «Олимпийский»), где в ту пору располагался главный киевский базар.

В будние дни там торговали нанятые ею продавцы, а в выходные, она сама становилась за прилавок. Здесь она чуть ли не кубарем ходила перед выставленным товаром. Коршуном впиваясь в проходящих мимо ротозеев, она не отпускала их до тех пор, пока они не покупали совершенно ненужные им тряпки. Нетерпеливая по натуре, в погоне за быстрой прибылью, она везла из-за границы все самое дешевое и некачественное, и вскоре ее бизнес прогорел. «Кто хочет сразу все, тот беден тем, что не умеет ждать…»

На какие бы выверты и ухищрения Ирина ни пускалась, она раз за разом испытывала финансовый крах, постоянный недостаток в деньгах ее просто измучил. Правда, около года назад друг ее бывшего мужа Алексей помог ей поступить на работу кассиром в приватный банк, и ее материальное положение существенно поправилось, однако оно ее совершенно не устраивало. Больше всего ее выводили из себя огромные суммы наличных, которые ежедневно проходили через ее руки. Так она и жила последний год. Но с таким захватывающим образом жизни долго прожить она не могла.

Глава 4

Алексея любили женщины.

Их впечатляла его мужественная внешность, им нравилась его уверенность в себе и безмятежное спокойствие. Они безошибочно чувствовали, что он всегда сможет защитить и обеспечить ту, которая будет с ним рядом. Женщины дарили ему свою любовь, они обещали ему уют, но он оставался равнодушен к их авансам. У него был свой кодекс поведения с женщинами, к каждой из них он относился с неизменным уважением, был обязателен и нежен. Но, зная о женщинах многое, он не торопился связать с кем-либо из них свою жизнь.

Алексей был намного выше среднего роста и отлично сложен. В чертах его крупнорубленого лица со спокойными серыми глазами было что-то решительное, независимое, невольно внушающее уважение. Все было при нем: и рост, и стать, в его спортивной фигуре чувствовалась недюжинная сила, которая сочеталась у него с мягкой доброжелательностью. И голос у него был под стать внешности, его раскатисто густой баритон был узнаваем среди сотен голосов. У него была открытая улыбка, и он умел улыбаться. Никто, черт возьми, не умел так улыбаться, ни до него, ни после!

Ирина познакомилась с Алексеем на своей свадьбе. Он был старый друг Сергея. Алексей помог устроиться Ирине в банк, где он работал. Не теряя времени понапрасну, она решила сделать его своим любовником и с упорством достойным лучшего применения принялась его обольщать: то «случайно» прижмется грудью, то «ненароком» прикоснется бедром (либо еще чем-нибудь…), то с восхищением посмотрит в глаза. Но он оставался бесчувственный к ее чарам, как шпала. И хотя Алексей нрава был легкого и даже по-юношески увлекающимся, он считал Сергея своим другом и к Ирине относился, как к родному человеку, совершенно не воспринимая ее, как соблазнительную женщину.

В банке Алексея Иннокентьевича знали как преуспевающего, спортивного молодого человека. Работалось с ним легко, он всех заражал своим веселым азартом. Его никогда не покидало хорошее настроение. Он не был озабочен своим положением и не старался решать какие-либо трудности своей жизни, а потому всегда был ею доволен. Удача сопутствовала ему во всем, за что бы он ни брался, хотя, в сущности, он никогда о ней не думал, и не носил, как некоторые, в правом кармане конский каштан. Не имея цели в жизни и ни к чему не стремясь, он умел жить цельно, в ладу с собой и со всем остальным миром. Он представлял собой редкий тип довольного жизнью человека и поэтому его все любили.

Не только силой, но и умом не обнесла его природа. Алексей был рассудителен и деловит, обладая изумительной работоспособностью и не меньшей, продуктивностью, он быстро продвигался по служебной лестнице: от специалиста первой категории департамента ценных бумаг, до главного специалиста и заместителя директора департамента. Сейчас он исполнял обязанности начальника Call-центра. После нового года директор департамента уходил на пенсию и Алексея должны были назначить на его должность. Поработав в разных отделах, он неплохо изучил банковское дело, его ценили, как хорошего менеджера.

Алексей никогда не пытался вылезти вперед, затоптав при этом остальных. Он просто делал свое дело, думая только о том, как лучше сделать свою работу, а не держать фокус на себе, демонстрируя свою незаменимость. Любую работу он выполнял одинаково хорошо, в чем бы ни состояла ее суть. Если же возникала проблема, он вникал в нее, а затем, не колеблясь, приступал к ее ликвидации. При этом, он никогда не повышал голоса, всегда стараясь убедить собеседника, будь то подчиненный или клиент, и никогда не срывался, его терпению можно было позавидовать. А еще, он всегда выполнял обещания. Если он говорил: «Будет сделано завтра», значит, все будет выполнено именно завтра, а не через полгода «завтраков».

Когда малознакомые люди интересовались, где он работает, Алексей отвечал, что в банке, всякий раз вспоминая про себя один и тот же анекдот. Встречаются две женщины, которые когда-то познакомились в роддоме, где у каждой должен был родиться сын. Одна у другой спрашивает: «Ну, как твой сын?» Та отвечает: «Беда, все по тюрьмам… А твой, как?» Она ей говорит: «А мой — в банке». Ее товарка за нее рада: «Хорошо тебе. Кем же он там работает?» Она отвечает: «Он у меня с двумя членами родился, его и заспиртовали в банке, как экспонат». Глупый анекдот, но жизненный. В атмосфере коммерческого банка, где работал Алексей, было что-то уродливое, что-то от младенца с двумя головами.

Алексей был типичный представитель нового поколения ХХІ века, ‒ поколения Z. В отличие от поколения 1960–1970 (так называемого, поколения X, которое «выбирает пепси»), у поколения Z совсем другие ценности. По их мнению, на работе должно быть классно. Не просто интересно, а именно классно! Захватывающие идеи, головокружительные проекты, демократичный руководитель для них важнее титулов и высокой зарплаты. Они высоко ценят личную жизнь и свободное время. Они хотят иметь шефа, который понимает, что жизнь состоит не только из работы. С возрастанием скорости контактов изменилось абсолютно все: от темпов жизни, до шедевров искусства.

Люди Z, это поколение, вскормленное Интернетом. Они привыкли получать информацию в режиме реального времени. Если они задают вопрос, то требуют ответа немедленно. Они не представляют свою жизнь без скоростного Интернета, без него им не чем дышать. И самое главное, люди поколения Z не ищут сиюминутной выгоды. Для них важнее долгосрочная перспектива, стабильность профессионального роста, радость от хорошо сделанной работы, в целом, — всесторонняя гармония жизни. В банке ничего подобного не было, здесь все решали деньги. За хорошую зарплату сотрудник был готов работать в окружении самых отвратительных особей, делать все, что угодно и для кого угодно.

Отца своего Алексей не знал, мать воспитывала его сама. В свое время, она пресекла все попытки его отца встретиться с ним. Мать Алексея была натура романтическая. Она вышла замуж за его отца из-за его редкого имени, так звали ее любимого киноактера. Так же скоропалительно, как и вышла замуж, она с ним развелась. Своего же сына она назвала в честь писателя Горького. Это был кумир ее школьной учительницы литературы. Сама же она, повзрослев, в пролетарском писателе Алексее Максимовиче Пешкове разочаровалась.

Что касается спортивного телосложения Алексея и грации боксера, то он действительно в прошлом много занимался спортом. В институтские годы он без труда выполнил нормативы мастера спорта по боксу. Но вовремя ушел из большого спорта непобежденным и с не отбитыми мозгами. В спорт обычно приходят еще детьми и приходят дети сами. Но так было когда-то, теперь их приводят родители. Хотя в скором времени их будут приносить. Поскольку они еще не умеют ходить. А не отнесешь своего ребенка в спортивную секцию в младенческом возрасте, будет поздно.

Когда мать Алексея Иннокентьевича решила, что он будет звездой фигурного катания, ему было семь лет. Она видела свое чадо грациозно скользящим по сверкающему льду с партнершей, описывающей вокруг него круг на одном коньке в тодесе[2]. Она во всех подробностях представляла себе, как он в обнимку со своей матерью, будет раскланиваться под восхищенные возгласы и овации зрителей в окружении восторженного блеска мужских и женских глаз с монистом из золотых медалей на шее.

«Слишком поздно, возраст не тот…», ей категорически отказали в секции фигурного катания. Не ее, конечно (ее возраст, двадцать четыре года, был вообще никуда не годным), а маленького Алеши, который совсем не хотел заниматься спортом. Маленький «старичок» был тих и мечтателен (киевская земля благоприятствует мечтательным настроениям), и совершенно далек от честолюбивых притязаний матери, которая была всего-то на семнадцать лет старше его.

Сгоряча мать отвела Алешу в секцию бокса с тайной надеждой, что через несколько лет он пересчитает зубы тренеру по фигурному катанию. Пожилому и грузному тренеру по боксу она заявила, что желает видеть своего сына чемпионом мира, не менее, поэтому просит тренировать его не щадя каждый день. Тренер взглянул на бледного Алешу, каждый раз вздрагивавшего, когда кто-то из юных боксеров, боксирующих неподалеку в спарринге, звучно попадал своему противнику по физиономии.

Отчего-то совсем некстати тренер вспомнил себя в детстве и расстроился, а потом ответил, что каждый день тренироваться не нужно и даже вредно и, между прочим, поинтересовался у матери, почему она с сыном выбрали бокс? Мать Алеши деловито ответила: «Для фигурного катания он уже старый. Пусть займется боксом и всыплет им, чтоб знали…» Такой ответ тренера не восхитил, но в секцию Алеша все же попал, как тренер ни упирался.

Отнюдь не желание видеть своего сына подтянутым, ловким, спортивным двигало матерью Алеши. Она никогда не задумывалась над тем, что спорт может укрепить его тело и дух. Ее заветной мечтой было видеть его чемпионом, в лучах всемирной славы и популярности. Она хотела воплотить в сыне то, что не удалось ей самой. Сама она никогда споротом не занималась и работала скромной чертежницей в одном из конструкторских бюро Киева.

Но, наблюдая по телевизору всевозможные турниры и чемпионаты, она находилась под впечатлением того, насколько блистателен миг победы. По ее мнению, это был наиболее короткий путь к признанию и славе. Как ей хотелось вместе с сыном достичь всего этого, шагнуть за наскучившие пределы обыденного. С мужем она развелась спустя месяц совместного проживания. От развода с этой серой личностью его не спасло даже имя ее любимого актера Иннокентия Смоктуновского.

Восторгаясь зрелищами спортивных состязаний, мать Алеши пришла к выводу, что спорт — есть ярчайшая модель жизни. Только в спорте человек в мгновенный отрезок времени может познать все, что может с ним случиться, изведать все подарки и удары судьбы, взлеты и падения, счастье и разочарование и, наконец, быть увенчанным лавровым венком победителя. В этом направлении она его и воспитывала. И Алексей, несмотря на внутреннее сопротивление, не сходил с заданного курса.

Действительно, спорт не мыслим без соперничества, побед и наград, здесь все на пределе возможностей, все на грани: ты или я. Спортсмен живет не одну, а тысячу жизней. Но для того, чтобы жить жизнью спорта надо, как минимум, желание. У Алексея его не было. Он слишком рано понял, что у него нет самого необходимого и дорого для ребенка — материнской любви.

К тому же он был левша, а левше труднее, чем остальным жить на свете. Ведь мир, в котором мы живем, рассчитан на правшей. Маленький Алеша никак не мог приспособиться к жизни в зеркально измененном мире, где он каждый день оказывался в положении Алисы в Зазеркалье, где абсолютно все было наоборот: от дверных ручек, до клавиш компьютерной мыши. В этом неудобном для него праворуком мире решительно все, от матери, до учителей (о сверстниках и говорить нечего), требовали от него быть, как все, и старались насильственно его переучить, заставляя все делать неудобной для него правой рукой.

По тонкости подходов, действия его наставников по «переучиванию» были равнозначны действиям кувалды. Когда Алексей уже вырос, взгляд на леворуких изменился и умудренные опытом педагоги пришли к выводу, что даже если ребенок левша не умеет делать что-то стандартное, освоенное большинством детей его возраста, он ценен именно своей неповторимостью, ‒ умением делать нечто, отличающее его от других, и обогащающее всех.

Но эти, наукой подтвержденные факты, стали известны тогда, когда леворукость Алексея уже не беспокоила. Он уже прошел через все муки переучивания и свободно владел правой рукой так же, как и левой, и владел ими в совершенстве, молниеносно. В остальном, Алексей тоже демонстрировал рекордные показатели быстроты восприятия и реакции. Он одним взглядом охватывал до страницы печатного текста, вникая в смысл написанного со скоростью взгляда, часто ему достаточно было одного слова, чтобы уловить суть всей фразы.

Уже работая в банке, в одной из научных статей, размещенной на страницах представительного Американского Интернет-портала, специализирующегося на банковском деле, он прочел, что в деловых кругах Запада господствует своеобразный приоритет леворуких. Если выясняется, что один из партнеров по бизнесу левша, к нему изначально относятся, как к неординарной личности. Поскольку уже давно доказано, что люди-левши обладают сильным характером и мощным творческим потенциалом, у них неожиданный взгляд на мир и особый ракурс видения происходящих в нем событий.

Но это на загнивающем Западе, у нас все наоборот. К левшам у нас всегда относились настороженно. В древней Руси им вообще запрещали давать показания в суде. Поскольку бытовало мнение, что левшой был сам дьявол. Даже сейчас, когда мы говорим «правый», то имеем в виду правильный, а когда ‒ «левый», подразумеваем сомнительный. В советских же школах всех маленьких левшей в обязательном порядке переучивали.

Один только тренер Алексея по боксу не видел в его леворукости никакого дефекта и не пытался его переделать. Он знал, что левша неудобный противник, особенно в боксе. Леворукие, по сравнению с праворукими, обладают более быстрой реакцией и исключительной точностью движений. Похоже, с тренером ему повезло.

Глава 5

А Вере всегда не везло.

Вера Петровна Квиточка постоянно впутывалась в плохие истории, как магнит, притягивая к себе несчастья. Она к этому привыкла и думала, что так и надо. Одни люди созданы для счастья, другие, наоборот. К «другим» она относила себя, полагая, что ей на роду так написал кто-то, ‒ с грубыми орфографическими ошибками. При этом она интуитивно понимала, что ничего изменить нельзя. События происходят потому, что не могут не произойти, и все должно идти, как идет, своим чередом. Потому что одно не может быть без другого и, если она попытается изменить что-то одно, изменится все, на этом и закончится ее жизнь. Так она и жила, не теряя веселого нрава и не черствея душой. Мир для нее был чист и светел.

У Веры не было особых талантов, никаких ярко выраженных черт характера или своеобразных вкусов, благодаря которым она бы выделялась среди остальных. Она была тиха и беспорывна, никогда не сердилась, не прекословила, в ней было что-то от бесхитростной чистоты родника. Те, кто мало ее знал, считали, что она ко всему равнодушна и ей ни до чего нет дела, что она совершенно лишена индивидуальности. Но они ошибались.

Вера была необыкновенно сердечна. В ней теплилась искра и, несмотря на все невзгоды и испытания, она не угасала. Самоуважение, заложенное в природе каждого человека, заставляло ее идти вперед, не сгибая головы. Чувство собственного достоинства было ее чудотворным источником, давало ей силы, питая надежду на лучшее. При этом она не знала, что несчастья обладают тайным состраданием: тот, кто не жалуется и встречает их с улыбкой, к тому они менее жестоки.

Вера не была красивой в обычном понимании о женской красоте, но она была жизнерадостна и обаятельна. От этого ее миловидность странным образом приумножалась и граничила с редкостной в наше время хрупкой красотой. Она вся дышала какой-то милой, чарующей прелестью. У нее было акварельно-тонкое, очаровательной белизны лицо, нежно подчеркнутое свежим румянцем и полные сочные губы.

Ее серебристо-серые глаза, словно крылья экзотических бабочек, оттеняли черные веера ресниц, а тонко обрисованные брови придавали ее лицу особую ясность. Она была невысокого роста, но казалась высокой, так строен и гибок был ее стан. Ей шел уже двадцать седьмой год, но ее красота от этого не убывала, и казалось, не зависела от прожитых лет. Ее кожа была бела и бархатиста, а на лице не было ни одной морщины, кроме тех, что бывают даже у юных девушек.

Ее коротко подстриженные каштановые волосы летом выгорали и приобретали цвет спелой ржи. Сколько она их не причесывала, на макушке они всегда торчали вихром. Она с детства носила длинные волосы, в школе — две вечно расплетающиеся косы, а поступив в экономический институт, позволила себе сделать взрослую прическу с рассыпанными по плечам, не держащими формы волосами. После того как ее изнасиловали, выйдя из милиции, где ей объяснили, что во всем виновата она сама, перед ее глазами оказалась вывеска парикмахерской. Она не помнила, как очутилась в кресле.

— Зачем вам эти волосы? — спросила ее маленькая и толстая, как бочонок парикмахерша, и не дожидаясь ответа, прибавила, — Короткая стрижка освобождает женщину.

— От чего? — машинально спросила Вера.

— От всего. Прежде всего, от ее прошлого… — до загадочности странно понизив голос, ответил «бочонок», позвякивая над ее головой ножницами.

Подробности надругательства над ней были неотвязны, но Вера научилась не давать им долгой власти над своей памятью, скрывая, даже от себя, свою боль и весь свой ужас. И хотя в последующем ее жизнь шла гладко, она часто ставила себе двойку в шкале жизненных успехов. Ей казалось, что она недостаточно хороша и что она не может жить, как все. Она была неуверенна в себе, подсознательно испытывая состояние скрытого стыда. Того, самого сильного стыда, который, она знала, останется с ней до самой ее смерти.

Как это ни парадоксально, но посещение безнадежного умирающего больного быстро помогает избавиться от переживания скрытого стыда за свою мнимую неполноценность и человек начинает жить, не чувствуя себя обиженным или обделенным судьбой. Все познается в сравнении, и житейские несчастья видятся ничтожными пред безмерностью великих страданий. Так она и жила, кроткая трепетная душа.

* * *

Вера работала в государственном банке, с которым проводил операции коммерческий банк, где работал Алексей. Там они и познакомились. У Алексея была неотразимая улыбка, и Вере немедленно захотелось улыбнуться в ответ. Она как-то помогла Алексею ускорить прохождение документации при проведении одной сложной банковской операции. В знак благодарности Алексей пригласил ее в ресторан. Вечер пролетел на удивление быстро. Никогда еще ни один человек не разговаривал с Алексеем так душевно. Ни разу в жизни никто не смотрел на него таким ясным простодушным взглядом. Потом он проводил ее домой и поцеловал на прощание в подъезде.

Она подняла на него глаза, и из их глубины на него посмотрел до того доверчивый ребенок, что у него болезненно сжалось в груди и он понял, что в ней есть что-то такое через что он никогда, ни при каких обстоятельствах не переступит, чтобы хоть в малом ее обидеть. Об интимной близости не могло быть и речи. Зато они стали настоящими друзьями. Алексей относился к ней с трогательной заботливостью, как к младшей сестре. На своем новоселье он познакомил ее с Сергеем.

Первые минуты знакомства мужчины и женщины обычно самые тяжелые. Двое незнакомых людей чувствуют натянутость, пытаясь произвести впечатление, каждый старается изобразить из себя нечто неординарное, то, чем не есть на самом деле. Ничего подобного не было у них. Сергей сразу взял правильный тон и заговорил с ней со своей обычной непринужденностью. Он улыбнулся ей открытой улыбкой человека, не обученного скрывать свои чувства, и Вера почувствовала себя с ним легко и свободно. В нем было что-то приветливое, близкое, знакомое с детства, как едва уловимый запах акации, как родные глаза на старой фотографии.

Новоселье у Алексея удалось на славу, было много гостей, официанты из ресторана, изысканные закуски, тонкие вина, коньяки, много музыки и танцев. Вера и Сергей немного выпили, совсем немного. Ни ей, ни ему не хотелось пить. Компания была незнакомая и, кроме Алексея, они оба никого не знали. От этого их томила какая-то скованность, одна на двоих. Новая обстановка их стесняла, они считали, что она обязывает к непривычному поведению. Они оба пребывали в том, напряженно-принужденном состоянии, которое бывает перед незнакомыми гостями.

Особенно неуютно чувствовала себя Вера. Под косыми, оценивающими взглядами женщин, ей постоянно казалось, что у нее не так выходит каждое слово и жест. А румянец, что не к месту вспыхивал на ее нежных щеках, выдавал каждое движение ее растерянной души. Женщины, не прибегая к словам, умеют доходчиво продемонстрировать свое отношение к тем, кто разбудил их ревность. Обходясь без грубых выражений, они делают это с помощью высокомерных взглядов, небрежности тона или подчеркнутой холодности в обращении, в полной мере давая понять, кем только они ни считают ту, которая их потревожила.

Во внешности Веры не было ничего броско привлекательного, она не блистала ни умом, ни остроумием, ни изысканностью в одежде. Она была из тех невидных девушек, мимо которых обычно проходят, не замечая, в компании они держатся в тени, так что потом не вспомнишь, была она там или нет. Ее хрупкие плечи, едва заметные маленькие груди выставлены, как кулачки, отнюдь не красивые, а лишь миловидные черты лица, ее скромный, если не сказать, бедный наряд, не могли привлечь к ней такого пристального интереса, тем более вызвать зависть. Впрочем, в ее по-мальчишески взъерошенной макушке, было что-то необычайно милое, хотя, смотря для кого.

Но, где бы она ни появлялась, она привлекала внимание мужчин так же неизменно, как вызывала недоверчивую настороженность, а то и открытое ревнивое недоброжелательство женщин. Быть может, ее обаяние заключалось в ее простодушной открытости или в какой-то, поистине солнечной доброте? Трудно сказать. Не так-то просто определить, чем обусловлены мгновенно возникающие симпатии либо антипатии, которые появляются при первой встрече и сохраняются навсегда. Но женщины, с присущим им особым чутьем, безошибочно чуяли в ней нечто такое, рядом с чем, красота любых красавиц казалась ничтожной.

Сергей все это видел, но помочь ей ничем не мог, и он не нашел ничего лучшего, как ее увести. Он привел Веру к себе домой и незаметно для обоих они оказались в одной постели. В этом не было ни мимолетно возникшего желания, ни чего-то другого. Просто, у Веры впервые в жизни появилось ощущение, что именно такая, какая она есть, ему и нужна. Но ничего хорошего из этого не вышло. Как Сергей ни старался, ничего у него не получилось.

— Прости, из меня никудышный любовник, совершенно бесполезный в постели, — вздохнув, сказал Сергей, отодвигаясь от Веры.

За окном была темная ночь. Из-за трубы расположенной неподалеку кочегарки тихо выглянула луна, осветив бледно-серым светом все, что было в комнате: стол, шифоньер и стул с брошенной на него одеждой. Отовсюду выглядывала бедность. Тень оконной рамы черным крестом легла на щелястом полу. В эту комнату никогда не входила радость.

— Не надо так переживать, расслабься, — утешала его Вера.

— Я в последнее время вообще не расслабляюсь, — ничуть не расстроившись, безразлично ответил Сергей.

Он уже год не был с женщиной и старался о них не думать. Он и вспомнить не мог прикосновение женских рук. А когда-то его сексуальная жизнь была настолько хороша, что после полового акта с Ириной даже соседи выходили на лестничную площадку перекурить… Да, было времечко. Хотя, даже в приступах нежности, Ирина оставалась женщиной крайностей.

— Скажи, ведь ты меня не забудешь? — ее голос, все ее естество олицетворяло трепетную надежду.

Ей так хотелось ему понравиться! В ней не было и тени плотской чувственности, она вся дышала чисто духовной потребностью любви.

— Ясно сформулированный вопрос содержит в себе половину ответа, — неохотно отозвался Сергей.

Вот попал, с огорчением подумал он. Ее чистосердечие воспринималась им, как наивность. Даже более того, как простота, которая, как известно, хуже воровства.

— Тебе хоть что-то во мне нравится? — потерянным голосом спросила Вера.

В слабом отсвете простыней ее лицо, казалось, излучало свет, и губы ее были детски нежны. Тонкая шея и плечи у нее были, как у мальчика, в ямках над ключицами лежали тени, а небольшие, по-девичьи твердые груди мило и жалко торчали вверх и врозь, они дышали не разбуженной женственностью. Сергей ничего не ответил, и ей показалось, что он заснул.

— Знаешь, Сережа, мне еще никто не дарил цветы. Я так люблю фиалки… — сказала она, зная, что должна сказать ему что-то такое, чего она еще ни разу никому не говорила. Но она не знала, с чего начать. Ее голос дрогнул, и она замолчала.

Она испытывала такую жажду ласки, что ей стало стыдно и страшно, ‒ хорошо ли это? Она так истосковалась по обыкновенной нежности, по близости хоть с каким-нибудь живым существом. Сергей ей нравился, в его лице была светлая беззаботность. И улыбка у него хорошая, широкая, во весь рот, но ей почему-то подумалось, что так улыбаются только во сне. Она видела, что он человек независимого духа, который живет в своем свободном мире, она ценила его такт и доброту.

Но кое-что ее в нем беспокоило. Он очень бледен и худющий. Нет, по большому счету, он скорее сухощавый, чем худощавый, зато он сильный и, будучи выше среднего роста, вовсе не выглядит долговязым. Да, но он выглядит усталым, и запавшие щеки его старят, и глаза у него всегда грустные, даже когда он смеется. А смеется он много и беззаботно, но смех этот как-то не вяжется с его глазами, в них какая-то странная тоска, так потерявшийся ребенок тоскует по матери. Когда, не подумав, она легкомысленно спросила его, отчего он такой грустный? Он отшутился, сказав, что заморозил душу, став при этом еще печальнее.

— Фиалки, это подсознательное желание женщины подвергаться жестокому насилию, — задумчиво сказал Сергей.

Оказывается, он не спал. Он лежал и думал, что впервые в жизни у него появилось ощущение, что он мог бы сейчас спокойно умереть. Пора уже отрешиться от своего маленького, страждущего «я» и отправляться в последнее путешествие в страну, которой нет. Похоже, близится время пить свой последний бокал. Когда не оставалось никакой надежды, медицинский этикет времен Чехова предписывал лечащему врачу предложить врачу-пациенту выпить шампанского. Антон Павлович это знал, и ничего, выпил залпом и ушел достойно, сказав напоследок: «Как давно я не пил шампанского».

— У меня никогда не было желания подвергаться жестокому насилию, но меня в восемнадцать лет изнасиловали, — в детской простоте своей сказала Вера. — Их было… Их было несколько. Я сопротивлялась, как могла, но они все равно… Мне казалось, я могу закричать, вырваться, убежать, но я этого не сделала, и это самое страшное… — дрожащими губами прошептала она.

В недвижимом воздухе комнаты повисло молчание. По порывистому дыханию Веры Сергей чувствовал, как это молчание душит ее за горло. Он слушал Веру равнодушно, ему не было ее жалко. Наверное, я эмоционально туп, если безучастен, когда мне рассказывают о подобных страстях, подумал он. Всему виною книжный ум и привычка к объективности, которая нашептывает: никому не дано испытать чужую боль, каждому суждена своя.

У многих людей прошлое пожирает настоящее. «Забудь о прошлом, иначе оно проглотит тебя», хотел он ей сказать, и… ‒ не сказал. Кто слушает полезные советы, без толку воздух трясти. Психологи утверждают, что большинство людей, на 90 % живет в прошлом и только на 7 % — в настоящем. И он стал прикидывать возможные варианты статистической флюктуации. Неожиданно ему подумалось, что Вера настолько неприкаянна, что он мимо воли стал опасаться, как бы ее неприкаянность не передалась ему, она бы его доконала.

— Ты когда-нибудь думал о смерти? — спросила она, и не дождалась ответа. — Да? — ей необходимо было подтверждение.

— Да, — коротко ответил он, будто точку поставил, не желая развивать эту тему.

Зачем воду варить, с раздражением подумал Сергей. Воду варить — вода будет. Человек умирает один раз, а мучается этим всю жизнь, забывая, что с рождения получил свой смертный приговор. Одни, тонут в девятибалльный шторм, «средь грозных волн и бурной тьмы» в глубинах разъяренного океана, другие — захлебываются в луже. Одни, погибают в бою, приняв в грудь смертельный свинец, другие — тихо загибаются в своей постели от укола грязной иглой. Итог один: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Все остальное «суета и томление духа». Конечно, смерть придает значение и цену жизни, но ее надо принимать легко. Не зря древние славяне рассматривали смерть, как период бытия между небом и землей, и ничуть не сомневались, что там, в заоблачных далях, тоже существует жизнь. Жалкое утешение, выдуманное отчаявшимися, как успокоительные капли для слабонервных.

— И я думала. Когда меня изнасиловали, от меня ничего не осталось, тело продолжало есть, спать, переходить на светофор улицу, а душа умерла. Я думала о несправедливости жизни и хотела покончить с собой. А потом передумала, и решила жить. Эту страшную ношу мне нести до конца своих дней, но я буду жить ей наперекор. Я все одолею и найду свое счастье, — не надеясь, что Сергей ее слушает, тихо проговорила она.

Женщины много чего не понимают, особенно реальной угрозы насилия. А в ней много виктимного[3], жертвенного: во внешности, в характере, в поведении. Рассуждал Сергей, не вникая в суть того, что говорила Вера. Своей беззащитностью жертва сама провоцирует нападение. Не исключено, что это результат чересчур жесткого воспитания в семье. Постепенно у детей снижается самооценка, и подавляются механизмы естественной самозащиты. К тому же, ее лицо невинного ребенка, с припухшими, приоткрытыми губами, которые указывают на распущенность. Потом еще большие, удивленно распахнутые глаза. Именно такие глаза, по признанию многих преступников, заставляли их решиться на нападение. Округленные глаза действуют на насильника завораживающе. Это своего рода знак, что человек не окажет сопротивления, ибо подсознательно готов стать жертвой.

По данным статистики, жертвы насилия в последующем подвергаются насилию чаще, чем женщины, не пережившие эту малоприятную процедуру. Существует какая-то причинно-следственная связь между тем, что случилось однажды, и по всей видимости, повторится снова. Но синдром жертвы можно перебороть. Надо будет ей об этом позже сказать. Достаточно усвоить несколько простых правил. Прежде всего, нужно научиться себя любить и уважать. Окружающие уважают тебя ровно настолько, насколько ты сам уважаешь себя.

Надо демонстрировать самоуважение в осанке, в манере поведения, в одежде. Не должно быть сутулых плеч, затравленного взгляда и стоптанной обуви. Именно на эти признаки, прежде всего, обращают внимание те, кто хочет совершить физическую или психическую агрессию. И еще, надо научиться говорить: «нет». Причем, говорить «нет» твердо. А если ситуация того требует, то быть напористой, не пытаясь скрывать свое возмущение. Всегда лучше дать выход своим эмоциям. Все это так и все это правильно, но ему самому никогда не удавалось применить эти «простые» правила на практике.

— Мне надоело попусту растрачивать свою жизнь, — тихо говорила Вера, не зная, слушает ее Сергей или спит. — Работать месяц, чтобы получить зарплату, чтобы потом истратить ее всю до копейки на питание и оплату квартиры, и снова работать. Надоело жить от зарплаты до зарплаты, работать на унитаз. Я хочу чего-то другого, по-настоящему стоящего. Где-то между работой и домом я потеряла себя. Мне надо найти себя, но я не знаю как…

Сергей лежал и молчал, притворяясь спящим. «Надежда ‒ путеводная звезда глупцов», ‒ с раздражением думал он. Его всегда удивляли женщины, сетующие на злоключения своей жизни, никогда не задумываясь об их причинах. Бедная, пленная душа, где я найду слова, чтобы показать ей глубину ее заблуждений? «Вообще-то, жизнь только на 10 % состоит из того, что с нами происходит и на 90 % — из того, как мы сами к этому относимся», ‒ отмахнулся он, засыпая.

Под утро они почти одновременно проснулись, и Вера прижалась к нему теплая ото сна.

— Как тебе спалось? — с нежной полусонной улыбкой спросила она.

Даже спросонья она была по-девичьи свежа. Да, она не была красивой, ее внешние данные были довольно средними, но она обладала внутренней красотой, великой красотой кроткого, всепрощающего сердца.

— Ничего… — неохотно ответил Сергей, громко вздохнув.

Он бы многое отдал за то, чтобы ее здесь не было, и не надо было бы вести этот пустой разговор. Из всех женщин, с которыми он был когда-то близок, она была ему самой чужой. Чужой и ненужной.

— А мне снился ты, — доверчиво прижалась к его плечу Вера. — Мне было так хорошо. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

Она надеялась, что ничего теперь не будет так, как было прежде, что все теперь пойдет по-другому. Робкая улыбка не сходила с ее лица, и глаза смотрели радостно и открыто. Ее щеки румянились утренней зарей, а белая, почти прозрачная кожа с лазоревыми разветвлениями вен казалась почти прозрачной, она выдавала, как тонка оболочка, что защищает ее от бушующего мира.

Эта неудача не оттолкнула, а напротив, сблизила их. Сергей время от времени встречался с Верой, и у него даже стало получаться, через раз… Но не было в его отношении к Вере чего-то такого, что должно было бы быть. Ему так и не удалось открыть перед ней просторы своей души. Между ним так и не появилась та ясность и простота дружбы, то доверие, что есть главным залогом любви.

А Вера, непритязательная в своей любви, считала, что у них все в порядке. Сергей стал для нее единственной звездой на ее нешироком небосводе. Такие как Вера, полюбив, всецело отдаются своему чувству, не подчиняясь ни рассудку, ни влиянию житейских обстоятельств, тем более, не принимая во внимание недостатки любимого человека. Терпение любящей женщины к любимому способно простираться, от полного всепрощения, до беспредельности.

Кроткая преданная душа, к ней никто не относился так, как он, с ним она научилась себя уважать. С ним она изведала упоительные минуты потрясающего наслаждения, впервые ощутив себя женщиной. Одно легкое прикосновение его руки вызывало в ней необычайное волнение. Когда он ее ласкал, она вся загоралась и трепетала пламенем на ветру, и боялась, и боролась с собой, чтобы не закричать: «Еще!..» В ее хрупком теле жили несметные сокровища, они переполняли ее, ей не хватало воздуха и она задыхалась! Но, как?.. Как их ему отдать? И, нужны ли они ему? Когда она, все еще трепеща от счастья и блаженства, пыталась удержать в объятиях самого родного человека, который доставил ей такое наслаждение, он вырывался из ее рук, уклоняясь от нежных поцелуев, которые становились для него физически невыносимыми.

Еще более скупо Сергей отвечал на теплоту, которую Вера от всего сердца щедро дарила ему, стремясь уверить его в несомненной его мужской состоятельности. Рядом с ними, третьей, как неотступная тень, неизменно присутствовала печаль. И порой Вере казалось, что пресными поцелуями и торопливыми телодвижениями Сергей старается поскорей отделаться от чего-то ненужного, докучного. Таким уж он был, из тех, кто даже любить начнет, да и оставит, поскольку ему все быстро надоедает и скучно становится.

Глава 6

Алексей не находил взаимопонимания со своей матерью.

Их встречи всегда заканчивались недовольством друг другом. Его мать, Зоя Владимировна, была скупа на ласку и несообщительна на чувства. Есть, так называемая, «английская болезнь» — неспособность к выражению чувств. Вряд ли ею страдают одни англичане. Проявления этой болезни у Зои Владимировны явно имели место. Впрочем, она от этого не страдала.

У Зои Владимировны были правильные, тонкие, даже несколько заостренные черты лица, холодные, с металлическим отливом синие глаза и гладкие черные волосы, которые она на затылке стягивала в тугой узел, отчего создавалось впечатление, будто ее сзади тянут за волосы. С лица ее не сходило недовольное выражение, словно она все время ожидает чего-то неприятного. Характером она была женщина энергичная, но нервной организации и очень переменчива в расположении духа.

В настоящее время Зоя Владимировна не работала и находилась на иждивении Алексея. Жила она, ничего не делая и от безделья всюду совала нос, все свое время посвящая тому, что отравляла жизнь соседям мелкими придирками, крупными сварами и грандиозными по локальным потрясениям скандалами. После того как Алексей взял в своем банке кредит и приобрел квартиру, он старался пореже у нее бывать. Но в этот раз Зоя Владимировна вызвала его сама и он, как примерный сын, сразу приехал. Встретив Алексея в передней и весьма сдержанно кивнув ему в ответ на приветствие, Зоя Владимировна церемонным жестом указала ему на настежь открытую дверь в гостиную.

В просторной гостиной, где блестел вылощенный паркет, посредине стоял прямоугольный полированный стол под красное дерево. Вокруг него были расставлены простые венские стулья с изогнутыми спинками, навевавшие тоску. Единственным украшением гостиной были выбеленные известью стены. Эта большая гулкая комната со столом и черными стульями вокруг него, с детства производила на Алексея удручающее впечатление. Входя сюда ребенком, он испытывал отчуждение и страх не только перед своей матерью, но и перед обитавшими здесь вещами.

В детстве ему казалось, что днем этот стол и стулья постоянно настороже, подслушивают и подглядывают за тем, что здесь происходит. По ночам они оживают и судачат о том, что подсмотрели и услышали днем. Их сплетни и пересуды всегда заканчиваются одним и тем же: они начинают сердиться, ворчать и шпынять друг друга. Они беспрестанно враждуют промеж собой и доходят до потасовок. Исчерпав все аргументы, стол своими длинными ногами начинает пинать стулья, а те, сцепляются между собой и со столом. Его мать властвует над ними, она в тайном сговоре с ними против него, и любит она только их. Даже теперь, входя сюда, Алексей не мог избавиться от чувства неловкости и стеснения, которые много раз испытывал здесь в детстве.

Когда Зоя Владимировна вызывала к себе сына для разговора, она усаживала его напротив себя на жесткий стул и прежде чем заговорить, всегда выдерживала долгую паузу. Этим затянувшимся молчанием она подчеркивала его подчинение себе и демонстрировала силу своей власти над ним. Сам же он, должен был сидеть молча, ожидая пока она заговорит, и отвечать на ее вопросы кратко, не пускаясь в рассуждения. Алексей сел и стал терпеливо ждать, когда его мать прервет молчание, припоминая, как в детстве, опасаясь гневных окриков матери, боялся даже пошевелиться при этой процедуре.

Зоя Владимировна молча, глядела на сына, а Алексей покорно смотрел на нее. Лицо матери застыло знакомой Алексею с детства маской стоически переживаемого оскорбления. Это выражение лица Зоя Владимировна приобрела еще в детстве. И теперь, будучи уже в преклонном возрасте, ее лицо сохранило рассерженное выражение решительной готовности к очередной схватке с давно уж почившей матерью. Ее покойная мать была строга и взыскательна до жестокости.

— Ты уже не мальчик, тебе пора повзрослеть. Через два месяца тебе будет тридцать три года. Не пора ли тебе взяться за ум? — убедившись, что достаточно его вышколила, строго спросила Зоя Владимировна. В ее голосе всегда звучала укоризна, как будто ее все постоянно обижают.

В комнате повисла напряженная тишина. С застывшей гримасой воинственного противоборства, Зоя Владимировна упорно ждала ответа. Она сидела напротив сына, молча, не шелохнувшись, и со стороны производила впечатление неприступной скалы. Под Алексеем скрипнул стул, от неожиданности он вздрогнул. Зоя Владимировна неодобрительно шумно втянула воздух носом.

Подобные разговоры с матерью, сидя перед ней на жестком стуле и подавлением его холодным огнем немигающих глаз, Алексей называл про себя «допыт»[4]. Страхи детского возраста преследуют некоторых всю жизнь. В кошмарных снах Алексею не раз снилось, как мать, усадив его перед собой на черный стул, хлещет его по щекам. И он, сильный решительный мужчина, просыпался среди ночи в слезах, как ребенок. Это была его позорная тайна: взрослые не плачут, это им не к лицу.

— А, как за него браться? — с невинной шутливостью спросил Алексей.

Матери так и не удалось вытравить из него его мальчишескую веселость. «Хорошо хоть сегодня она не начала жаловаться на соседей и на свою жизнь», — с облегчением подумал Алексей. Это был ее хлеб с маслом.

— Тебе пора жениться, — категорически ответила Зоя Владимировна, всем своим видом пресекая шутливый тон сына. Ее лицо при этом выражало неизменную для нее озабоченную сердитость.

— На ком?.. — бросило в жар Алексея.

— На Илоне, дочери Агнессы Степановны, ты ее знаешь. Я на днях встретила ее у нас на Виноградаре в супермаркете «Сільпо». Румянец на всю щеку, красивая, как я не знаю что. А какие у нее шикарные волосы, густые, прямо, как парик. Совсем не представляю ее лысой. Я приглашу Агнессу Степановну и Илону на твой день рождения, и ты с ней объяснишься. Она будет тебе хорошей женой.

Со свойственным ей стахановским энтузиазмом, на одном дыхании изложила свой проект Зоя Владимировна, и стала ждать ответ. Она сидела с прямой спиной и донельзя сжатыми губами, с немым укором глядя на сына. Синее пламя воодушевления светилось в ее глазах, цветом оно напоминало огонь газовой конфорки. Робко взглянув на мать, Алексей не желая того отметил, что у нее непропорционально длинные, плотно сжатые губы, и если глядеть на нее в профиль, то кажется, будто она на что-то дует.

‒ Понял ты меня или нет, или ты молчишь от дурости?! ‒ теряя терпение, задала сразу три вопроса Зоя Владимировна.

— Да… То есть, нет! ‒ растерялся Алексей. ‒ Мама, но ведь она круглая дурра, — возразил он, содрогаясь от такой перспективы.

— Ничего не круглая, а такая, как все. Уж если я говорю что-нибудь, то знаю, о чем говорю. Много ты понимаешь! ‒ Зоя Владимировна возмущенно шмыгнула носом. ‒ И прекращай прикидываться слишком умным. Это тебе не идет, я тебе об этом сто раз говорила. Кому-то другому это может и идет, а тебе не идет. Ну, вот ни на сколечко не идет! — порывисто показав ему большим пальцем ноготь на своем мизинце, раздражаясь, все громче заговорила Зоя Владимировна.

— Но я не прикидываюсь. Мама, я такой и есть, — как можно мягче попытался снова возразить Алексей.

— И ты смеешь мне это говорить?! — оскорбленным голосом перебила его Зоя Владимировна. — Своей матери… — с чувством сказала она, много раз после этого сокрушенно покачав головой.

Для Зои Владимировны важны были не слова Алексея, а то, как он теперь на нее смотрел, выдерживая ее строгий, упорный взгляд, которым она, как и прежде, рассчитывала им управлять. Это ее смутило и насторожило.

— Дождалась! Вот я и дожила до того, чтобы услышать от тебя такие слова… Вот твоя благодарность за то, что я для тебя все свои силы надрывала. И ты еще будешь меня учить, какой ты есть! Я сама знаю, какой ты есть, ты размазня и тряпка! Вот уж, что правда, так правда! А я-то весь день радовалась… Так нет, ему надо все испортить!

От досады лицо у Зои Владимировны пошло пятнами. Скосив глаза, она посмотрела на кончик своего носа и стала придумывать, как бы побольнее его уязвить, чтобы отомстить ему за его тупое упрямство.

— Скажите, пожалуйста, какой умник нашелся! Знаю я вас, все у вас дураки, один ты умный. Даже смешно слушать, на все готов пойти лишь бы мне перечить! Нет, такого и во сне не увидишь! — Зоя Владимировна с негодованием громко вздохнула.

— И перестань на меня кричать! Ты мать свою не любишь, не жалеешь! ‒ кажется, из какого-то стиха позаимствовала Зоя Владимировна. ‒ Я не знаю, есть ли на свете еще такой сын, который бы осмелился так говорить со своей матерью, как ты разговариваешь со мной… — трагически приглушив голос, произнесла Зоя Владимировна с видом человека истерзанного несправедливостью.

— И все это я должна от тебя выслушивать, терпеть эти издевательства от родного сына, для которого я не щадила своей жизни! — схватившись одной рукой за сердце, а другую, театрально отведя в сторону, Зоя Владимировна приняла такую позу, что вот сейчас (если это будет нужно), она упадет в обморок.

Зоя Владимировна никогда не забывала о своих бесчисленных правах и преимуществах матери, которыми она не упускала случая пользоваться с чисто женской изобретательностью и упорством. Но сегодня она поняла, что Алексей сын не только своего мягкого по натуре, деликатного отца, но и ее, ‒ строптивой и властной Зои Владимировны. Она догадалась, что если он до сих пор беспрекословно ей подчинялся, то лишь потому, что не было серьезной причины поступать иначе. Когда же дело коснулось женитьбы, он постоит за себя.

— Я тебя в муках рожала! — осознав это, истерически вскрикнула Зоя Владимировна. — Я ночей недосыпала, когда ты болел корью…

Подавившись рыданиями, произнесла Зоя Владимировна с такою беспредельной глубиною чувств, что можно было подумать, будто ни один человек на земле до него никогда не болел этой ужасной болезнью. Как обычно, после малейшего возражения сына, Зоя Владимировна сама себя заводила и доводила до истерики. Они оба знали, что будет дальше. Зоя Владимировна хваталась за голову, потом, за сердце, пила валерьяновые капли, закатывала глаза и под конец своего спектакля падала в обморок.

Алексей сидел с потухшими глазами, и думал о женщине, которая была его матерью, о ее власти над ним и ее жестокости. Впервые в жизни он увидел свою мать в беспощадном свете истины, и его посетило горькое осознание поражения. Спустя некоторое время оно прошло, оставив в сердце саднящую боль потери. Все у него, казалось бы, есть, и перспективная работа, и достаток, но как кому-то объяснить, что у него нет и никогда не будет того, что ему так не хватает, ‒ ни цели в жизни, ни родного человека.

Отдыхая после приступа, Зоя Владимировна чутко прислушивалась к удаляющимся шагам сына.

* * *

Большой заработок, это еще не все.

Несмотря на приличную зарплату в коммерческом банке, работа кассиром Ирине быстро разонравилась. Утомляли одни и те же нескончаемые пересчеты наличности при постоянной угрозе ошибиться. Кончилось тем, что она забыла вовремя оформить срочный денежный перевод. Клиенту, который из шкуры вывернулся, чтобы раздобыть нужную сумму на перевод, ее забывчивость едва не обошлась в двести тысяч неустойки.

Разгорелся скандал, клиент угрожал подать на банк в суд и был прав. И хотя конфликт с большим скрипом удалось урегулировать, постоянный клиент перешел на обслуживание в другой банк, растрезвонив на весь Киев, какие в их банке работают «дубинноголовые специалисты». После того как страсти поутихли, и все благополучно закончилось, Ирину вызвал начальник отдела денежных переводов и платежей Иван Иванович Выдрыгайло.

Когда Ирина вошла, Иван Иванович посмотрел на нее с видом благодетеля, который собирается кого-то чем-то одарить. Он благосклонно улыбнулся, оскалив два верхних клыка и начал: пространно, издалека, и как-то в общем, вроде и не обращаясь непосредственно к Ирине.

— Успешная деятельность нашего банка в значительной мере обеспечивается высоким профессионализмом его работников, а также взвешенной кадровой политикой. Наша задача улавливать новые тенденции в развитии мирового и отечественного рынка труда и совершенствовать стратегию, тактику и политику работы с банковским персоналом.

Удобно угнездившись в кресле, специально подобранном под его женский зад, Иван Иванович с удовольствием прислушиваясь к тому, как он говорит. Это был крупный, осанистый мужчина пятидесяти лет с густыми, зачесанными назад черными волосами. У него было круглое, улыбчивое лицо и цепкие карие глаза. Когда он улыбался, а улыбался он часто, в морщинах, разбегавшихся по его лицу, проглядывалось что-то гнусное. Одевался он каждый день, как на похороны в траурно-черный костюм и белую сорочку с галстуком того же погребально цвета.

— Главное содержание кадровой политики нашего банка состоит в одновременном поиске и привлечении перспективных, высококвалифицированных работников, а также в создании максимально благоприятных условий для их самореализации. К сожалению, система отбора несовершенна и в процессе работы у отдельных, вновь принятых недобросовестных сотрудников проявляются самые негативные их качества, такие как безответственность и халатность… — Иван Иванович сделал многозначительную паузу, полюбовался смущением Ирины, скорбно улыбнулся, как человек, всю жизнь разбрасывающий бисер перед свиньями, и продолжил.

— Наш банк предъявляет высокие требования к профессиональным и личностным качествам работников: инициативности, ответственности, корпоративному духу и культуре. Именно это дало нам возможность сформировать команду высокопрофессиональных специалистов, которые владеют современными банковскими технологиями. Эту команду мы всемерно оберегаем от тлетворных внешних веяний и разложения изнутри, особенно, от халатной безответственности, — высокопарно и многоречиво, как перед благодарной аудиторией ораторствовал Выдрыгайло.

Актер по натуре, он корчил из себя альтруиста, а на самом деле всех презирал, всячески лелея чувство собственного превосходства, своей особой ценности и непогрешимости. Будучи бесконечно терпеливым и обходительным с клиентами, он был деспотичен и несдержан с подчиненными. По несколько раз на день он выпускал на ком-нибудь из них пар и, всласть наглумившись, вырастал в собственных глазах. Признаки мании величия сочетались у него с минимальными умственными способностями.

Вместе с тем, он был очень мстительным и мелочно злопамятным, никогда и никому ничего не прощая. Такие всегда лезут в начальники. С расчетливостью снайпера Выдрыгайло уготавливал момент, чтобы напакостить абсолютно всем и каждому: от своей жены и соседей по дому, до подчиненных, сослуживцев, черта, беса и дьявола вместе взятых. Но, не в этот раз. Неплохо разбираясь в людях, Иван Иванович не рискнул выпускать свой пар на Ирину. Наговорившись и вдоволь порисовавшись перед собой своими ораторскими способностями, неожиданно он сказал в заключение:

— Вы уволены. За дверью мой секретарь вручит вашу трудовую книжку и расчетные, и немедленно покиньте наш банк, — с выражением холодного презрения на лице будничным голосом закончил Иван Иванович, обращаясь к стене за спиной у Ирины.

Ирина надеялась, что отделается выговором либо будет лишена годовой премии, о которой, перед наступающим Новым годом много было говорено в их отделе, поэтому молча, слушала все несимпатичные слова в свой адрес, наподобие: «безответственная халатность» и «халатная безответственность». Рассчитывая на то, что все обойдется, она даже изменила себе, приняв «позу послушания». С напускным смирением опустив глаза долу, она стояла, театрально прижав ладони к груди, готовая слушать и повиноваться. При этом она незаметно щекотала себе сосок и мастурбировала, сжимая и разжимая мышцы влагалища, попутно размышляя над словами Ив Энслер из ее интервью в «Бурде», что где-то в глубине у ее вагины имеются мозги… Не меняя положения ног, она незаметно выгибала стан, слегка покачиваясь от возбуждения, не находящего выхода.

Для той ходячей панихиды у нее в запасе была и домашняя заготовка про «человеческий фактор» и что «больше никогда, ни при каких обстоятельствах не повторится…» Но когда эта геморроидальная банковская шишка прочирикала ей, что она уволена, глаза Ирины сверкнули. Громадные, иссиня-белые белки подчеркивали их угольную черноту, придавая ее взгляду гипнотические особенности. Оказаться на пути у человека с таким взглядом небезопасно, это все равно, что стать на траектории летящего болида.

На Ирину иногда находили вспышки бешеной ярости, после которых у нее долго продолжалась дисфория[5]. Выдрыгайло об этом не знал. Однако, взглянув на Ирину, по коже у него под похоронным костюмом забегали мурашки. Он с содроганием подумал, что сейчас она разорвет его на куски, даже пуговиц не останется! Не сводя с Выдрыгайло горящих зловещим полымем глаз, Ирина медлительно приближалась к столу. Она держала его взглядом, как удав кролика.

Иван Иванович поднялся перед ней во весь свой исполинский рост, лихорадочно соображая, как бы вызвать охрану, и тут же кулем свалился в свое поместительное кресло, прикрыв голову руками, когда Ирина схватила со стола персональный факсимильный аппарат. С маху разбив факс об угол стола, она швырнула его перепутанную проводами требуху в голову полотном побелевшего Выдрыгайло. При этом Ирина негромко, но доступно высказала этому двуногом жуку все, что она думает о нем, об их банке и всей банковской сволоте.

* * *

Потеряв работу, Ирина не расстроилась.

Она лишь рассмеялась над тем, что случилось. Ирина никогда не оглядывалась назад и никогда ни в чем не раскаивалась. Сделала крутой вольт, она, поворачиваясь лицом к худшему, что преподносила ей судьба. В ее жизни случались сокрушительные поражения. И когда приключалось очередное из них, она сама себе напоминала игрушечную машинку, которая, столкнувшись со стеной, переворачивается и едет в другую сторону. Потерпев неудачу, она концентрировалась и начинала размышлять, какую пользу для себя из этого можно извлечь.

Презирая все на свете, она во всем полагалась на удачу. Она верила в счастливый случай, пока еще неизвестный, но он создаст благоприятные условия и, воспользовавшись ими, она добьется успеха. Потерпев очередное фиаско, она хладнокровно разбиралась, почему так случилось. Анализируя ситуацию и раскладывая ее на составляющие, она находила ответ и нужное решение, и смело шла навстречу риску, считая, что риск придает вкус пресной жизни. Рискуя жизнью, сильнее чувствуешь, что живешь. Укротить ее могла одна лишь смерть.

Так было и в этот раз. Неожиданно Ирина вспомнила, что анкету о приеме на работу в банк она заполняла дома в ночь с 30 апреля на 1 мая, эту ночь называют Вальпургиевой. Одновременно с этим, ей в голову пришла мысль ограбить родной банк, подтвердив тем самым самоочевидную истину, что нет на свете таких сложных решений, которые нельзя было бы свести к простым. Ирина была неистощима на выдумку, перспективные идеи у нее возникали ежеминутно, и каждая из них открывала ей дорогу к богатству.

Ее голова была полна грандиозных планов, а тело томилось греховными желаниями. При этом она была быстра на решительные действия. Нельзя сказать, что Ирина не умела быть последовательной и логичной, но решающую роль в ее жизни играли порывы и инстинкты, симпатии и антипатии. Об опасности и возможных последствиях она не думала. Оно немного и страшновато, да выбирать-то не из чего. Ирина считала, что жить надо так, чтобы не унести с собой в могилу ни одной из своих нереализованных возможностей.

Ее план был прост, как все «гениальное», и легко осуществим. Наличные из их банка увозили раз в неделю в одно и то же время. Инкассаторский пикап заезжал в неохраняемый двор жилого дома, где на первом этаже размещался банк. Два охранника с автоматами с черного хода загружали в кузов мешки с деньгами. Вооруженный водитель находился в это время в кабине. Приблизиться к ним и разоружить, не составляло труда. В случае необходимости, одного из них, она бы пристрелила, а если понадобится, то и всех троих.

Ирина умела и любила стрелять, немало времени проводя в тирах. Она никогда еще не стреляла в человека, но теперь пришла пора, и она не сомневалась, что сможет это сделать. Когда знаешь, чего хочешь, невозможного нет. Задуманное ею ограбление не относилось к числу ее легкомысленных фантазий, и планировала она его всерьёз. Ирина обладала коварством, решительностью и дерзким хладнокровием, граничащим с наглостью.

Приняв решение, настроение у Ирины заметно улучшилось. Она повеселела, и к ней вернулся аппетит. Несмотря на свою девичью стройность, Ирина много и с аппетитом ела. Все калории сгорали без остатка в топке ее ненасытного темперамента. Теперь у нее появилась цель, и вся ее энергия была направлена на ее достижение.

Для ограбления ей нужно было оружие, хорошо бы внушительных размеров. Без реально устрашающего оружия на такое дело не пойдешь. Конечно, желательно обойтись без стрельбы и трупов, но это уж, как звезды станут. Сейчас ее больше заботило другое. Для того чтобы блокировать троих, ей нужен был напарник. Точнее, помощник, ‒ этакий «помбух». В своей жизни Ирина всегда оставалась наедине со своими проблемами, никогда не признаваясь себе в том, что нуждается в помощи. Хотя чаще всего ей не к кому было за ней обратиться. Теперь же, ей позарез нужен был помощник, без которого не обойтись.

На эту роль подходил ее новый бой-френд Ярослав. Она называла его Ярик. Он работал помощником режиссера на одном из захудалых каналов местного телевидения. Работа его заключалась в том, чтобы что-то подать-принести. Ярик от этого страдал, считая себя непризнанным гением телеэкрана, ‒ выдающимся шоуменом. Он был ниже Ирины ростом, худосочный и белобрысый, с острой мордочкой, вытянутой в сторону носа, круглыми щечками и беспокойно бегающими глазками. Говорил Ярик жеманно, пронзительным голосом, он весь состоял из театральных поз, преувеличенных жестов, напыщенных слов и фальшивых улыбок. Ирину это развлекало, но он ей быстро надоедал, тогда она его прогоняла, предварительно отвесив пару оплеух, а через некоторое время вызывала к себе снова.

Ярик был хвастливый позер, готовый на любые проделки и вычуры, лишь бы привлечь к себе внимание. Поэтому он и устроился на телевидение, но дальше холуйской должности помощника не продвинулся. Мешали козни конкурентов, их было много, и все они ополчились против него: престарелая секретарша телестудии, уборщица (одна, и вторая, тоже), главный, он же, единственный режиссер, операторы (и те туда же, подлецы). В общем, мешали все вместе и каждый, по-своему. Сослуживцы, убедившись в полной его никчемности, называли его не иначе, как Ярмольник, по фамилии его прототипа. Ходить на работу для Ярика было сущим мучением, но он ходил, потому что ничего другого не умел.

Самое большое удовольствие Ирина получала, когда приобретала власть над кем-то. Всех, кто попадался на ее пути, она рассматривала, как звенья в своей пищевой цепи и пожирала их заживо. С аппетитом или без, зависело от их вкусовых качеств. Как когда-то метко вслух подумал о ней Сергей, только и делает, что quaerens quem devoret[6].

Спустя месяц их знакомства, Ярик полностью попал под ее влияние. Ирина его лишь терпела подле себя, за неимением лучшего, и когда сердилась, то била его всем, что попадалось под руку. Особенно ее выводило из себя, когда, снимая с нее трусы, он снимал их только с одной ноги, оставляя вторую их половину болтаться на другой. Мало того, занимаясь с нею любовью, за десять секунд до оргазма он вслух вел обратный отсчет, приговаривая: «Отсечка по времени! Десять, девять, восемь…». За это он тоже получал, и неоднократно.

— Я знаю день, время и место, когда в «моем» банке можно взять около пяти миллионов гривен, — выбрав подходящий момент, Ирина принялась за искушение Ярика.

Они лежали в постели. Ирина, обвив его шею рукой, приподнялась на локте и глядела на него сверху своими черными до темной синевы глазами. Ее глаза сверкали в полумраке спальни, их блеск под тенью густых волос завораживал и не отпускал.

— Ярик, я прошу тебя, давай сделаем это вместе. Мне одной не справиться… Если ты мне откажешь, это разобьет мне сердце. Я не знаю, что я с тобой сделаю, если ты не согласишься! — и она заглянула ему в глаза с вызовом и беспомощностью.

Ярик затосковал глазами, завертел головой, пытаясь ее освободить, попутно поглядывая, куда бы спрятаться.

— Ярик, помоги мне! — сердито прикрикнула Ирина и вдруг густо покраснела, как умеют краснеть жгучие брюнетки, так что ее большие глаза подернулись легкой влагой. — Пожалуйста… — глаза Ирины наполнились слезами, и она посмотрела на Ярика умоляющим взглядом «беззащитного создания».

Ярик обречено вздохнул и согласно закивал острой мордочкой. Добившись своего, Ирина исполнилась благорасположения, ее даже перестали бесить его вечно помаргивающие беспокойные глазки. Она-то и познакомилась с ним из-за того, что он с таким видом скалил зубы и моргал, что нельзя было сразу понять, хитрый это делец или пошлый дурак? В знак поощрения она почесала Ярика за ухом.

— Ты же знаешь, мой крысёныш, в тебе вся моя жизнь, — ласково мурлыкала Ирина, устремив на него свои прекрасные, увлажненные слезами глаза.

Ее слезы в этот раз не были запланированы, они растрогали ее саму. Ей даже не понадобилась луковица, и она не очищала ее за углом, чтобы явиться к предмету своей разработки с потоками слез, струящимися по щекам. Если и был на свете кто-то, кого Ирина любила, то это была она сама.

— Это ограбление будет самым замечательным приключением в твоей жизни. С такими деньгами тебе не надо будет ходить на твою дурацкую работу, перед тобой откроются космические возможности, ты станешь свободным, как… Как трусы без резинки!

Ярик через знакомого уголовника вышел на некого Сяву, который согласился продать пистолет. Сява назначил им встречу в десять часов вечера в сквере у «кота», неподалеку от входа в метро «Золотые ворота».

Глава 7

Пересечение двух слежек всегда сопряжено с осложнениями.

Ведя наблюдение за Рябоштаном, Бунимович заметил, что брат Мирры Самойловны, Михаил (он же Мойша) Вернер, тоже следит за ним. То есть, сам Вернер за Рябоштаном не следил, а следили за ним несколько очень серьезных мужчин от тридцати до пятидесяти лет. Работали они по двое, иногда втроем, всего в группе их было пятеро. Командовал ими Вернер, а он, к удовлетворению Бунимовича, как раз и не был серьезным. Действовали они профессионально, как агенты спецслужб, используя бинокли, постоянно включенные переговорные устройства, приборы ночного видения и прочую спецтехнику.

Это были конкуренты, их следовало отсечь быстро и тихо. Бунимович знал, когда жать на педали, а когда давать задний ход. Свои планы он разрабатывал скрупулезно, рассчитывая все до мельчайших деталей, так же неукоснительно точно, их выполнял. И, как у опытного стратега, его изобретательность возрастала пропорционально опасности.

От одного осведомленного человека по имени Ринат Ахметович, от которого Бунимович получал надежную, но дорого стоящую информацию, он выяснил, что конкурентами были сотрудники милиции. Их нанял Вернер в приватной киевской фирме «Максимум». Возглавлял ее отставной подполковник КГБ, а работали в ней уволенные из милиции специалисты наружного наблюдения. Официально, фирма оказывала услуги по «охране собственности и физических лиц», а негласно, занималась незаконной оперативно-розыскной деятельностью.

Узнав об этом, Бунимович не удивился. На преступников теперь работали те, кто должен был их ловить. Ринат Ахметович сообщил также адрес Вернера, и предоставил подробную характеристику на его самого и виды его деятельности. В своей криминально-коммерческой среде Вернер подделывался под немца, стараясь незаметно поддерживать отношения со своими родственниками, и всячески сторонился соплеменников, за что его презирали и те и другие: евреи и не евреи, и даже немцы.

Ринату Ахметовичу было около сорока, был он ниже среднего роста, сухопар и бледен, с большой лысеющей головой и печальными прозрачно-медовыми глазами, в которых, как в янтаре застыли черные угли зрачков. В общении он был весьма корректен и отличался изысканной вежливостью. Бунимович вышел на него по рекомендации одного авторитетного вора, с которым отбывал свой последний срок, тот был о нем чрезвычайно высокого мнения.

Выйдя из тюрьмы, Бунимович развернул бурную деятельность. Но ее пришлось быстро сворачивать. Тогда Бунимович и познакомился с Ринатом Ахметовичем, получив от него ценную для себя информацию, которая обошлась ему в довольно круглую сумму. Однако она стоила того, получить ее можно было только из недр следственного отдела прокуратуры. В результате ее получения, Бунимович избежал четвертой судимости.

В благодарность Бунимович решил ограбить квартиру Рината Ахметовича. Он не занимался квартирными кражами (велик риск и нет гарантий, что он окупится), но размер гонорара, который получил от него Ринат Ахметович и до неприличия дорогая обстановка его квартиры, искусили незадачливого Бунимовича. Как известно, искушение, это желание заполучить что-то запретное, присвоить не твое, что тебе не принадлежит и чего брать нельзя. Возьмешь чужое, — потеряешь свое.

На третий день наблюдения за квартирой Рината Ахметовича у Бунимовича зазвонил мобильный телефон и неожиданно раздался голос Рината Ахметовича, хотя Бунимович не давал ему номер своего телефона. Ринат Ахметович весьма учтиво обратился к нему с просьбой.

— Уважаемый господин Бунимович, не могли бы вы прекратить отслеживать мою квартиру. Сделайте мне такое одолжение, я вас об этом очень прошу. В противном случае, мне придется вас немного огорчить… — его голос по-прежнему был спокойным и мягким, но в нем звучала сталь. — Вы меня поняли? — в конце их короткого разговора вежливо осведомился Ринат Ахметович.

— Собственно говоря, я не понимаю, что и как… Но, если я что-то не так или, как говорится, что-нибудь вроде этого, то конечно, пожалуйста, — по своему обыкновению, ни одну фразу не договаривая ясно и до конца, ничуть не смутившись, отвечал Бунимович. ‒ А если что, то оно не без того, какого-нибудь там, этого… Но, при всем при том, даже если ничего предосудительного с моей стороны нет и, как вы сами понимаете, и быть не может, то я всегда и во всем готов вам оказывать всестороннюю помощь и поддержку, с удовольствием и с большим уважением к вам. Вы же знаете, что так оно и есть, вот именно, что оно так и есть, ‒ все более замедлялся Бунимович, растягивая слова, словно убаюкивая.

— Все дела, дела… Как вы поживаете, дорогой Ринат Ахметович? Когда я вас последний раз видел, вы были такой бледный. Должен вам откровенно признаться, вид у вас был нездоровый, вы себя совсем не бережете. Надо бы вам немого подлечиться. Может, я могу быть вам чем-то полезен? У меня есть знакомый фельдшер, он лучше любого доктора вылечит и денег возьмет не много. Так, пару пустяков, самую малость. Вы же знаете, даром лечиться, лечиться — даром. Соглашайтесь, Ринат Ахметович. Если б вы знали, дорогой Ринат Ахметович, как мне хочется быть вам хоть чем-то полезным, я всегда рад оказать помощь хорошему человеку.

Бунимович мог так заморочить разговаривающего с ним, что тот вообще забывал, о чем идет речь. В совершенстве владея гипнозом, он умел вводить объект разработки в транс даже по телефону, но в этот раз у него не получилось.

— Слышу, вы хорошо меня поняли. Вы очень любезны, господин Бунимович. Благодарю вас, — сказал Ринат Ахметович и дал отбой.

Бунимович выполнил его просьбу. Он с уважением относился к Ринату Ахметовичу, но страха перед ним у него не было. Вообще мало было на свете того, чего б он боялся. Он не раз видел в кормуху, как вели на исполнение его знакомых — смертников. Рината Ахметовича выгоднее было иметь в качестве союзника, чем врага. Поэтому эти рабочие трения («терки») нисколько не повлияли на их дальнейшее сотрудничество. Ведь ничего не произошло, а несправедливые подозрения преследуют даже самых достойных… В мире мошенников понятия о порядочности замыкаются на способности восполнить потери прибылью и соизмерить степень риска с величиной добычи.

Но самое интересное, что за эти три дня Ринат Ахметович ни разу не вышел из своей квартиры и никто к нему не входил. Об этом свидетельствовали установленные Бунимовичем метки на размыкание дверей в виде вставленных между дверью и дверной коробкой почти невидимых кусочков серой бумаги и записи постоянно включенной видеокамеры скрытого наблюдения. Заинтересовавшись этим феноменом, Бунимович уже позже выяснил, что второго выхода в квартире у Рината Ахметовича не было. Кем же он был на самом деле?

В дебри этого вопроса Бунимович не вникал, сделав для себя вывод, что Ринат Ахметович был одним из конспи. Об их существовании известно немногим, он и сам знал о них лишь понаслышке. Их единицы, и вся их деятельность скрыта тайной, а информация о них засекречена. Утечка информации для конспи, вопрос жизни и смерти, что же касается их возможностей, то они безграничны. Ни одного из них Бунимович раньше не встречал, но главного вопроса, так сказать, теоремы существования конспи, для Бунимовича не существовало, и доказывать ее не было необходимости. Он знал и теперь убедился, что они есть.

Бунимович несколько дней следил за Вернером и хорошо изучил его самого и его привычки. Длиннополый лапсердак Вернера висел на нем, как балахон на восточных любителях есть плов руками, вытирающих жирные пальцы о свою одежду. Кроме анекдотичной неряшливости, Бунимович заметил у него странную блажь.

По ночам Вернер любил включать на полную мощность магнитолу в своем черном «BMW», с оглушительной пробуксовкой срывал его с места, оставляя резину на асфальте и, надрываясь мотором, носился по узкой дороге между двумя стоящими близко друг напротив друга длинными девятиэтажными домами. За ночь он проделывал так раз двадцать, изводя сотни спящих жильцов. Зачем он это делал и кому хотел досадить, Бунимовича не интересовало. Мотивы его поведения были непонятны, но последствия не преминули сказаться.

Вечером Бунимович пришел во двор, где любил бесноваться Вернер, и принес с собой сконструированное им приспособление. Это был продолговатый цилиндрический предмет из алюминия, диаметром с обычную круглую батарейку, длинной не более тридцати сантиметровой линейки. Он состоял из семи синхронно включаемых лазерных указок, сложной системы призм и мощных линз. Бунимович был уникум с кучей неожиданностей в рукаве.

Войдя во двор, Бунимович тщательно осмотрел весь участок дороги, по которой носился Вернер. Он выбрал удобную позицию возле тополя, растущего у дороги, и стал ожидать. Ждать пришлось долго. При вынужденном бездействии время тянется утомительно медленно. Но не для Бунимовича. Выходя на дело, он действовал хладнокровно, выполняя свою работу методично и без лишних эмоций, без колебаний устраняя любые препятствия на своем пути. Жестокость, свойственная его натуре, все чаще принимала чудовищные формы.

В первом часу ночи появился Вернер. Он тихо проехал в конец двора, развернул свой «бумер», включил на полную мощность магнитолу, взревел мотором и понесся в сторону притаившегося за деревом Бунимовича. С расстояния в десять метров Бунимович ослепил его лучом лазера. Автомобиль Вернера с ревом пронесся мимо Бунимовича и врезался в стену стоящего неподалеку дома. Многие проснувшиеся в это время, с облегчением вздохнули.

Проходя мимо, Бунимович заметил сплющенную в лепешку машину. Он бы и не взглянул в ее сторону, но здесь ему надо было сворачивать и идти в свой «опорный пункт». В жестокости Бунимовича не было ярости, отсутствовала эмоциональная компонента. Он был безмятежно спокоен, и это спокойствие вызывало страх.

Глава 8

«Пшеничная», всегда кстати.

Сказал Сергей, когда Алексей в пятницу вечером зашел к нему домой с бутылкой водки. «Старых друзей наскоро не сделаешь», — с теплотой подумал он, сооружая закуски. «Ужин аристократов» состоял из банки шпрот, куска сала да початой буханки бородинского хлеба. Сергей жил в давно не ремонтированной однушке, где книги и медицинские журналы были главной составляющей его мебельного гарнитура. Типичное логово эксцентричного холостяка. Сервировав роскошный стол на кухне, Сергей и Алексей отлично посидели. В понимании отечественных архитекторов, кухня, это тесный закуток, где стряпают пищу: чего-то там жарят, варят да отскребают от пригара сковородки. На самом деле, все не так, наша кухня — это оазис жизни, место свободного и непринужденного общения.

Русская водочная церемония сродни китайской чайной, ‒ та же эстетизация обыденного: минимализм декора и поэзия суровой простоты. Наиболее приятное в самой «церемонии», когда приготовления закончены, закуски расставлены и водка открыта. Тут нельзя торопиться, но и медлить нельзя: водка-то выдыхается и теряет убойную силу. И наступает время принять по первой.

Это не стремление поскорее дерябнуть в предвкушении алкогольного оглушения, это ощущение завершенности подготовки, приправленное приподнятым настроением начала праздника и неспешной беседы с приятным собеседником. Момент, когда понимаешь, что суета последних минут позади, как и все дела на сегодня. Когда знаешь, что ты можешь не спеша пить и вести неторопливую беседу, и тебя сегодня уже не волнуют никакие проблемы. Это и есть ключевой момент таких вечеров, своеобразный Рубикон между бурными стрессами дня и плавным расслаблением вечера.

Не следует путать эти встречи с шумными застольями, когда собирается больше двух человек и мысли у собравшихся не посидеть, медленно потягивая водку без всякого повода, а повеселиться. Там не бывает подобных минут, там бурно искрящееся веселье. Так же, как не может быть подобных минут и между двумя алкоголиками, жаждущими поутру опохмелиться, там не до понимания величия момента, а неодолимая потребность наркотической зависимости ‒ поскорее «бросить на колосники», которые горят.

Но когда ты сидишь на кухне в конце рабочего дня, слушая барабанную дробь дождя по крыше, на пару со старым другом и готовишься провести вечер в спокойной и даже, в некоторой степени, философской обстановке, момент наливания первой рюмки, произнесения первого тоста и выпивания всегда знаменателен. И вот он наступил.

Сергей налил по стопке, они их подняли, и он сказал традиционный для первой рюмки тост: «За встречу!» Легкое касание стопок, звон едва слышен, он в данном случае и не нужен. Чоканье рюмок, как рукопожатие при встрече. Совсем не из той оперы, когда говорят: «Звоном бокалов отгоним злых духов!» или того хуже: «Чокнемся, но не чокнемся!..»

Почти незаметный вкус хорошо охлажденной водки. Незабываемое ощущение, когда судорогой прокатывается по горлу нечто обжигающее и огненно-ледяной лавиной устремляется вниз, и ты не можешь понять, то ли водка тебя охладила, то ли обожгла. Одно верно, она растопила знакомую проталину, куда канула без остатка вся твоя боль и тоска, а водка, теплой рекой разлилась по всем закоулкам утомленного тела. Да, спору нет, холодная водка вещь хорошая, — одно из лучших явлений нашей жизни.

— Хорошо пошла!

— Да, супер-пупер!

Было еще много тостов и водка уже не обжигала. Пили «За нас!» и «За отсутствующих здесь дам!» Водки становилось все меньше, поэтому Сергей наливал помалу, и они пили «За лучшее житьё!» и «За корабли, которые увезут нас в теплые края!» Жаль водка быстро кончилась. Да и то ничего, всю ее не переглотаешь, пропади она пропадом.

Алексей пожалел про себя, что пришел без закуски. Не желая задеть самолюбие малоимущего друга, вместо дорогой текилы, которой в последнее время отдавал предпочтение, он принес дешевую «Пшеничную». Несмотря на разные характеры и вкусы, они были настоящие друзья, уважавшие, а главное, понимающие друг друга. Особенно удивляло и даже восхищало Алексея в Сергее редкое сочетание его пессимистически настроенного ума с необыкновенно жизнерадостной натурой.

Сергей рассказал Алексею о доставшемся ему зашифрованном послании известного киевского ювелира, упомянув при этом, что золото из его магазинов так и не нашли. Алексей долго и со всех сторон рассматривал шелковку, но ничего прочесть не сумел. Ответ перед глазами, но его не видно.

— Давай отсканируем все, что здесь написано, я дам это знакомому программисту, может, при помощи компьютера удастся что-то понять, — предложил Алексей.

— Бери, а вдруг получится, — безразлично согласился Сергей, подумав, что великие открытия редко делаются в лабораторных условиях. Практика показывает, что большинство замечательных идей возникает во время дружеских бесед на кухне.

Водка разбудила аппетит, и он разгулялся не на шутку. От закусняка, состоявшего из изысканных яств, ничего не осталось. Бутылка, уже изрядно опустошенная, перекочевала на край стола, оголив пустую столешницу. От этого есть захотелось еще больше. Холодильника у Сергея не было, так что искать было негде. Продукты он покупал на один-два дня и питался всухомятку в царственном одиночестве.

В выдвижном ящике кухонного стола среди ложек и вилок, штопора и трех консервных ножей, Сергей откопал два кубика растворимого куриного бульона «Gallina Blanca». Они сварили себе по курице «Blanca» и выпили их, разбушевавшийся аппетит поутих. Послевкусие от «кубиков» оставляло незабываемое воспоминание.

Сергей не удержался и по секрету рассказал Алексею о разработанном им простом и эффективном методе лечения гастрита. Метод, вернее, способ, точнее сказать, рецепт, был до гениальности прост, но пока не запатентован, поэтому разглашению не подлежал. Формула изобретения состояла в том, что надо взять кубики «Gallina Blanca» и выбросить их в помойное ведро.

Алексей высоко оценил изобретение, высказавшись лаконично: «эпохальное открытие», и смеялся вместе с ним до слез. Сергей не встречал более веселого и отзывчивого на шутку человека, всегда в настроении с улыбкой на лице, он сразу вызывал симпатию. У него и намека нет на какое-то чванство, а ведь известно, что новый украинец, дорвавшись до денег, превращается в натурального барина, а чаще всего, в обыкновенную свинью. И смеется он от души, только вот глаза его не участвуют в смехе, и в этом есть какой-то разлад.

Ноль семь литра на двоих при такой закуске было достаточно, и они напрасно начали мешать водку с пивом. Но маршрутка Алексея долго не приходила, не было, ни такси, ни проезжающих мимо машин, они истосковались долгим ожиданием, а ларек набитый пивом стоял тут как тут. К тому же была пятница («тяпница»), поэтому они особо себя не ограничивали. От выпитого они оба были близки к состоянию полета. Жаль, взлететь не удалось…

Отправив Алексея, Сергей на обратном пути прихватил с собой еще бутылку пива, решив выпить ее на сон грядущий. Но попасть домой не получилось, он заблудился и долго среди ночи искал свой дом. Он бродил где-то рядом с домом, едва ли ни вокруг него, прибывая в упоительном чаду смеси водки с пивом, напевая один и тот же куплет.

Пять бутылок самогона,

Беломора пачка.

Приходи ко мне скорей

Белая горячка!

Уже после полуночи Сергей отыскал свой дом, сел за стол на кухне и выпил пива. Приложившись к бутылке, он задержал пиво во рту, и горьковатая влага освежила его своей обжигающе холодной, покалывающей чистотой. А главное, курица Gallina Blanca угомонилась, и перестала клевать его изнутри. Сергей с удовольствием отметил, что сегодня ему таки удастся заснуть. Только надравшись в лоскуты можно найти в жизни какой-то смысл. Подумаешь, жизнь… Конечно, жизнь не удалась, а в остальном, все нормально. Недурственный шуткевич, ‒ типичный пример черного юмора.

Специалисты, изучающие этот феномен человеческой психики, утверждают, что черный юмор ‒ Galgenhumor[7], это шутки человека, попавшего в безвыходное положение, они есть яркий признак саморазрушения. А корни черного юмора нужно искать в страхе человека перед смертью и в тайной притягательности всего, что с нею связано.

Некоторые эксперты рассматривают черный юмор, как свидетельство подсознательного влечения к некрофильскому восприятию мира. Но человек, склонный к черному юмору, совсем не обязательно является психически ущербным. Лично для него, такой вид юмора может играть роль выхода из тупика, в котором он очутился. Все это прекрасно, но где же выход из этого исхода? Сидя в пьяном оцепенении, раздумывал Сергей, созерцая палец, вылезший из дыры в носке, словно не узнавая его.

Среди стаканов и тарелок в шершавой россыпи хлебных крошек его взгляд наткнулся на белеющий рулон шелковки. Алексей забыл ее на столе, застланном вылинявшей клеенкой, на сгибах и в других местах на ней осталась лишь тряпичная основа. Угарный вечерок. Сергей взял эту загадочную полоску шелка и с пьяным глубокомыслием принялся ее рассматривать. Некоторые вещи иногда кажутся не такими, какие они есть на самом деле, подумалось ему. Самое необычное, когда обычное, смотрится чуть-чуть по-другому.

На длинном узком лоскуте, похоже тушью, были нарисованы какие-то непонятные черточки, знаки и беспорядочно разбросанные буквы кириллицей. Ничего нового, все та же хренотень. Непонятное обеспечивает безопасность. Здесь явно какая-то инфа, но расшифровать ее не удастся, ни один уже пытался. Ну вот, еще одной бутылкой пива на земле стало меньше. Невосполнимая потеря, а ведь хотел же, взять две!.. Интересно, до чего можно дойти, когда вот так разговариваешь сам с собой?

Пьяный Сергей, размышляя о завтрашнем похмелье и предстоящем воскресном дежурстве, машинально намотал исписанный странными письменами лоскут на пустую бутылку из-под пива. Шелковая лента случайно сдвинулась наискось, какое-то мгновение и, ‒ произошло чудо! Хаотический набор букв, ломаных линий и крючков на ней сложился в текст и рисунок. Быстро трезвея, Сергей прочел: «Вход в пещеры — 400 м от Николаевского цепного моста в сторону Выдубицкого монастыря, на склоне правого берега Днепра, от кучи булыжников вверх на 15 м. В концевой пещере (по правую руку, где лопата) ‒ 2 пуда золота в рублях и изделиях. Да хранит вас Господь! Отец».

Хмель у Сергея, как ветром сдуло, он позвонил Алексею, но тот не брал трубки. Тогда он переписал текст и тщательно срисовал план. Удача с теми, кто ее достоин, подумалось ему. Именно так и не иначе! Рассматривая план уже спокойно, без того возбуждения, которое вызывает новизна открытия, Сергей сообразил, где находятся обозначенные пещеры. Судя по расположению входа вниз от цепного моста по направлению к Выдубицкому монастырю, а значит, вниз параллельно течению Днепра, они должны находиться у подножья Печерского холма. Он хорошо знал это место.

Киев испокон веков славился своими храмами и монастырями, его издавна называли Иерусалимом земли Русской. Сюда, в бывшую духовную святыню Отечества, словно в Мекку, столетиями стекались паломники со всех концов православного мира. Иногда они шли пешком многие тысячи километров, чтобы своими глазами увидеть неповторимые шедевры сакрального зодчества, полюбоваться архитектурными и историческими памятниками древнего Киева. Но главной киевской святыней была и остается Киево-Печерская лавра, одно из самых давних и драгоценных сокровищ Киевской Руси. Откуда, как писал Нестор-летописец, «Есть пошла русьская земля».

История лавры, полная чудесных и драматических событий, насчитывает почти тысячу лет. Во всем мире ее всегда почитали как великую святыню Православия, в ее пещерах покоятся нетленные мощи 118 Печерских святых. Не одинокий святой был послан сюда свидетельствовать Истину, а целая монашеская община праведников, носителей чудодейственной силы. Нигде в мире не было, и нет ничего подобного.

Место, освященное молитвами и подвигами стольких святых, стяжавших благодать Божию, особо почитается православными верующими. Смысл почитания мощей святых Православной церкви основан на учении о высоком предназначении христианских тел, как храмов святого духа и почитаются они «благочестиво, но не боголепно», в том же смысле, в каком почитаются иконы. Пройти по лаврским пещерам и поклониться святым угодникам Печерским с давних пор считалось великой благодатью.

Слава о киевских христианских катакомбах прокатилась по просторам средневековой Европы. Киевская лавра и ее рукотворные подземелья были известны не менее, чем Акрополь Афин, Колизей Рима или Тауэр Лондона. Недавно Печерская лавра вместе с московским Кремлем была включена ЮНЕСКО в список наиболее значительных исторических памятников всемирного наследия. Само понятие «лавра» в России имело значение титула, который присваивался крупнейшим и самым могущественным мужским монастырям. В настоящее время на территории СНГ пять монастырей носят этот титул и Печерская обитель среди них древнейшая. Почетный титул лавры ей был присвоен еще в XII веке.

Сергей не был коренным киевлянином. Он вырос в Херсоне, на берегу Днепра, там же похоронены его отец и мать. Из близких у него никого не осталось. Приехав поступать в Киевский мединститут, он полюбил этот город и остался в нем навсегда, в этом храме, построенном самой природой. Сам Андрей Первозванный остановился здесь, сказав ученикам своим: «Видите иль горы сия? На этих горах воссияет благодать Божья, и будет великий город!» И сияет благодать эта в Киеве уже вторую тысячу лет. Почему? В этом городе есть своя душа. По крайней мере, была…

С каждым годом Киев все больше открывался перед Сергеем, разговаривая с ним на языке своих улиц, площадей, домов. А что за чудо зелень его деревьев! Растущих по склонам холмов, как на страницах полураскрытой книги. «Я готов целовать твои улицы, прижиматься к твоим площадям», пел Александр Вертинский. Такие чувства испытывает каждый настоящий киевлянин и у каждого киевлянина есть свои любимые улицы. Для Сергея, изучение Киева началось с подземных улиц Ближних и Дальних пещер Киево-Печерской лавры.

На него произвела незабываемое впечатление атмосфера, которая уже тысячу лет царит в подземном городе Печерского холма. В его лабиринтах покоятся останки прославленных личностей, творивших историю Древней Руси. Здесь их можно увидеть, постоять с ними рядом и даже прикоснуться к останкам людей, ставших героями сказок, былин и легенд, сердцем ощутить причастность к истории своего Отечества. Здесь Сергей осознал всю относительность и суетность недолгой жизни человека пред силою Веры его.

Все киевские подземелья, в том числе и пещеры Киево-Печерской лавры, рукотворны. Оба лабиринта Печерского монастыря выкопали монахи тысячу лет назад. Это сложная система взаимосвязанных коридоров, соединяющих между собой пещерные помещения. Пещеры эти выкопаны в холмах правого берега Днепра на глубине от 5 до 20 метров (в зависимости от рельефа дневной поверхности) в слоях слабосцементированного глиной песчаника, который имеет свойства каменистой породы.

Вначале пещеры служили местом жительства монахов и местом их молений. Со временем они стали подземным кладбищем, а позже, местом паломничества верующих. Сегодня лаврские пещерные лабиринты воспринимаются, как святые места и как уникальные памятники подземной архитектуры, археологии, истории и культуры украинского народа. При этом многие забывают, что лабиринтом, живые ограждали себя от душ умерших, чтобы те не могли пробраться в мир живых.

Многие легенды об этих пещерах перекликаются с древнегреческими мифами. Например, легенда о Змеиной пещере около Кирилловского монастыря повествует о том, что жил в ней когда-то лютый Змей Горыныч, требовавший от киевлян дани в виде живых людей, и никто не мог противиться чудовищу, кроме Кириллы Кожемяки. Проведав об этом, киевляне обратились к нему с мольбою, и так стукнули дверью, когда вошли к нему, что Кирилла, вздрогнув от того, разорвал пополам 12 кож, которые он вместе мял в руках.

Рассердившись за это, он долго не соглашался, но, наконец, решился идти на змея-людоеда. Борьба была страшна и продолжительна, но Кирилла все же одолел Змея, и после победы заснул богатырским сном в своей клети, попросив наперед свою мать, чтобы она не мешала ему спать 12 суток. Мать ждала 11 суток, но на двенадцатые, не утерпела и стала его будить. Кирилла проснулся, попрекнул мать за нетерпение, и тотчас же умер.

Возможно, в этой легенде есть доля здравого смысла, ведь в этой местности было вырыто много пещер, где укрывался промышлявший разбоем воровской люд. Быть может, именно с ними и сражался Кирилла? Вспоминал по памяти Сергей, прочитанное в каком-то путеводителе по киевским пещерам. Но он никак не мог понять, в чем заключается культурная ценность подземных нор? Рассуждения над этим вопросом ему быстро наскучили, и он пришел к выводу, что каким бы сильным ни было его желание узнать эту тайну, вряд ли она постижима до конца. Вероятно, это одна из тех загадок, которую нельзя ни понять, ни постичь человеческим разумом…

Сергей подошел к окну и уперся пылающим лбом в стекло, надеясь, что холод поможет успокоиться и ему удастся заснуть. Да не тут-то было! Он глядел в ночь за окном и предчувствовал необычайные приключения, ожидавшие его впереди.

* * *

План, как план.

Размышлял Алексей, сидя за сверкающим золотистой поверхностью письменным столом карельской березы. Сегодня он снял с него все справочники, своды законов и подзаконных актов, прибрал текущие деловые бумаги, убрал даже вечно работающий ноутбук. По цене этот старый стол с потускневшими бронзовыми украшениями соответствовал новой иномарке. Но дело не в деньгах, когда они есть, конечно… Алексей считал, что за этим столом ему хорошо думается. Когда он сказал об этом Сергею, тот критически осмотрев стол, согласился, сказав: «полезная в хозяйстве вещь».

‒ В старинной мебели со временем исчезает резкость линий, сглаживается что ли… По крайней мере, это так воспринимается. От длительного соприкосновения с людьми она начинает казаться одухотворенной, ‒ нехотя, развил свою мысль Сергей.

Алексей внимательно рассматривал принесенный Сергеем срисованный план подземных ходов, сопоставляя его с намотанной на бутылку из-под пива шелковкой. Сергей предусмотрительно принес ее с собой, не зная, найдется ли у Алексея такая же, с подходящим диаметром. Конечно, это план-схема, на карту он не тянет и к местности не привязан, но какой же Серёга… ‒ орёл! Мысленно он аплодировал находчивости друга. Хоть он и скептик, и парадоксалист, но он и не такой еще свиток разовьет!

Алексея всегда удивляла нестандартность подходов Сергея к решению запутанных вопросов, его проницательность и смелость мысли. К тому же, он знает чертову прорву всяких интересных вещей, почитать о которых у Алексея никогда не хватало времени, да еще владеет ресурсами латыни. Знания большинства высокообразованных людей напоминают банковские вклады, их накапливают и заботливо хранят, но редко ими пользуются, лишь единицам дано распоряжаться своими знаниями оперативно, при первой необходимости. К этим избранным относился Сергей. Вообще-то, если разобраться, все элементарно просто. Да, но попробуй, догадайся. Теперь основная проблема состоит в том, чтобы найти вход. Где его искать, известно, но как найти? Вот главная задача. Ключ сильнее замка, ‒ в нем решение задачи.

— Интересно, на каких улицах находились магазины Полежаева? — сказал Алексей задумчивым голосом, каким говорят люди, погруженные в свои мысли.

Сергей не спешил с ответом, понимая, что Алексей в нем не нуждается. Он неприязненно взглянул на друга и молча, пожал плечами. После вчерашнего Алексей стал сильно тормозить, подолгу думает над всякой ерундой, вести с ним беседу одно удовольствие, ‒ сплошной медляк! Что касается дореволюционных киевских магазинов, то в одной обстоятельной обзорной статье о киевской старине Сергей о них читал, но помнил только о нескольких из них.

Магазин «Джентельменъ» располагался на Крещатике и предлагал наибольший выбор «галстухов», а магазин «Жакъ» находился на Большой Васильковской улице и славился великолепным выбором смокингов, столь необходимых для торжественных случаев, коих в «ранишней» жизни было предостаточно. Неожиданно для себя Сергей еще вспомнил о знаменитом кондитерском магазине Балабухи на Крещатике в доме № 31, где продавались «соблазнительнейшие вкусности».

На этом запас его сведений о давних киевских магазинах исчерпывался. Хотя ему запомнилось несколько фамилий их владельцев, и он принялся их припоминать, как их запомнил, в алфавитном порядке: Альшванг, Гершман, Кауфман и Яхинсон. Вот, кажется, и все. Ах, да! Что ж это я… Ну, конечно же, и Леон Идзиковский. Надо же, чуть было о нем не забыл. Но, о Полежаеве он решительно ничего не знал.

— А что это за Николаевский цепной мост? Ты знаешь, где он находится? — оставив свои размышления, поинтересовался Алексей.

— Во время войны, когда наши отступали, они его взорвали. Примерно на том месте, где был Цепной, сейчас находится мост Метро, — поглядев на Алексея красными от недосыпа «глазами кролика», ответил Сергей, думая о другом.

Он сидел в кресле с опухшей с перепоя физиономией и лечился чаем «Greenfield» в чеканном серебряном подстаканнике. В эти парные подстаканники средины XVIII века Алексей недавно вбухал свой месячный оклад, и никак не мог на них налюбоваться. Сергей вдыхал едва различимо нежную дымку, курившуюся над поверхностью янтарного напитка. Неповторимые ароматы черного цейлонского чая с тонкими оттенками изысканного букета сочетались в нем с силой и полнотою запахов. Эти утонченные ароматы ассоциировались у него с общественной баней, где похоже благоухал распаренный веник.

Задалбывал похмельный нервяк, с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не сказать какую-то колкость, о которой после придется жалеть. Все воспринималось с ранящей остротой. Слишком ярок был свет дня, четкость предметов раздражала своей резкостью. Солнце светило сильней, чем нужно. Ну, что за напасть, впору ослепнуть! Мысли шарахались из стороны в сторону, бараньим стадом сбивались в кучу, волнами накатывала тревога, ненадолго отвлекая от изводящего ощущения позорного провала и чувства виновности.

Отличный чай быстро опротивел (да неважнец), а превосходной работы подстаканники, на которые ему пришлось бы трудиться более года, вызывали лишь горькую иронию. Сергей действительно был беден, беден всеми видами бедности, но хуже всего было то, что он был беден сознанием своей бедности. Укоренившееся в нем осознание своей бедности убило желание что-либо менять, взлелеяло апатию, возвело скепсис в образ жизни. Он осторожно поставил подстаканник (то же мне, шикардос) на столешницу журнального столика из толстого, затейливо гравированного стекла, и с таким видом посмотрел на обтерханные до бахромы штанины своих джинсов, словно презирал себя, что было недалеко от истины.

Его не интересовал вопрос, где вход в подземелье. Сильно болела голова, будто ее долбили долотом. Пойти что ли на кухню, да отравиться газом? Нет, и без того отравлен, дальше некуда. Эх, не надо было вчера мешать водку с пивом! Такой замес называют: «Земля-Воздух», рубит под корень, зато головняк наутро гарантирован. Знал бы, что будет такой задвиг, вообще бы не пил. Но жизнь стала до того невыносима, что если не пить, она станет совершенно непригодной для проживания.

— Это был первый каменный мост в Киеве, упоминания о нем я встречал в нескольких изданиях, — понемногу оживляясь, рассказывал Сергей, припомнив все, что он знает о Цепном мосте.

— Полотно моста опиралось на пять каменных «быков», у основания они были выложены мощными гранитными глыбами. Остатки камня впоследствии пошли на пьедестал памятника Богдану Хмельницкому, что на Софиевской площади.

«Шершавопыльный гранит…» ‒ отчего-то вспомнились, задевшие его строки.

‒ А верх опорных быков украшали пышные порталы в виде полукруглых арок с башнями по бокам, в стиле английской средневековой готики. Раньше строили так, чтобы построенное радовало глаз, а теперь, чтобы уворовать побольше та втікти[8]. Быки соединялись между собой железными цепями. Они были настолько мощные, что вес отдельного звена цепи составлял 12 пудов. Представь себе такую цепуру, где одно колечко весит 192 килограмма. Все металлические части моста изготовили в Бирмингеме и на 16 кораблях привезли в Одессу, а оттуда на подводах, запряженных волами, доставили в Киев.

«Хочется к морю, ‒ подумал Сергей. ‒ Эх, Одэсса-мама! Ударить бы лихом об землю и поехать к синему морю, да денег нету…»

— Когда строили этот мост и цепи были уже натянуты, ‒ между тем продолжал Сергей. ‒ Один калужский каменщик по уполномочию своих товарищей был откомандирован за водкой. Во время пасхальной заутренней он сходил за оной с киевского берега на черниговский, по цепям. На левом берегу Днепра в вольной корчме на слободке цена водки была ниже, чем в городе, и за те же деньги ее можно было взять больше. Он и пошел за ней по цепям, на головокружительной высоте в бурный ледоход.

‒ Была непогодь, ветер и мокрый снег с дождем, самая что ни есть халепа. Внизу под ним трещали и сталкивались ледяные поля, крыги налетали одна на другую и разламывались о ледорезы опор с такой силой, что весь мост содрогался, а те гигантские цепи громыхали так, что было слышно в Киеве. Купив бочонок водки, тот делегат честной компании повесил его себе на шею, взял в руки шест для баланса и благополучно вернулся на киевский берег. Водку тотчас же распили во славу святой Пасхи. Понять их можно, Пасха — праздник праздников и торжество из торжеств, — устав рассказывать, Сергей надолго потух.

Похоже, Алексей не ошибся, Сергей и в самом деле знал все на свете и еще уйму разных вещей, сверх того. Алексей выставил перед ним на выбор: два сорта украинской водки (с перцем и без перца, а просто так), шотландский виски, французский коньяк и текилу. Но Сергей отказался похмелиться, философически заметив:

‒ Пить с утра не лучший способ самосовершенствования.

«Только начни, ‒ подумал он. ‒ Хрен остановишься».

Сам Алексей опохмеляться тоже не стал, с умным видом сказав:

‒ По мнению профессиональных алкоголиков, похмеляться вообще опасно. Можно вспотеть, простудиться и заболеть насморком, ‒ а подумал он, о том же…

Да, совместное возлияние со старым другом штука замечательная, но последующий день лучше не вспоминать. Поздняк угрызаться, пить надо в меру. Вообще-то одурманивать себя — не значит наслаждаться жизнью, меланхолично размышлял Сергей. Дельная мысль, сродни тем, которые возникают в отношении полового сношения после сношения…

Его сегодня донимал похмельный юмор, он сидел и между прочим, думал, что искать вход в катакомбы заведомый бесполезняк. Столько лет прошло, нечего корячиться, хрен найдешь, а вот завтра неизбежно приближалось и поутряку, хоть на четырех костях, но на дежурство идти придется. Вопрос с входом в пещеры оставался открытым. Но не такой-то это оказался серьезный затык, как нередко случалось, решение пришло тогда, когда он был занят посторонними мыслями. Неплохо отыскать эдакого Вергилия, который отведет их в нужное место, а там уж они сами разберутся.

— Нам бы найти подкованного чичероне[9], который знает киевские пещеры. С ним будет намного проще… — с заметной прохладцей озвучил решение проблемы Сергей.

Его больше интересовало завтрашнее дежурство, а не пещеры. Работать в воскресенье, это какой-то мазохистский изврат, да к тому же и грех, осуждаемый христианской религией. Если же разобраться по справедляку, то будь он евреем, дежурить в субботу, тоже был бы грех, а если бы он был мусульманином, то и в пятницу, такой же грех, ничуть не меньше. Видно, работа — это сплошной грех. Все работают, каждое утро бредут на работу, как овцы. А, надо ли это? Или, так ли уж это жизненно необходимо? На х… упал этот гемор! Борясь с зевотой, Сергей прикрыл рот рукой и хрустнул челюстью. Алексей этого не заметил.

В последние годы Сергей все острее испытывал отвращение к своей работе, самой гуманной в мире. Наверное, постарел. Хотя, если говорить откровенно, Сергей понимал, что он не так постарел, как устал от этой пустой, никому не нужной жизни и нищенской оплаты своего подвижнического и всеми презираемого труда. Он знал свой диагноз: «Синдром эмоционального выгорания», так называлась его болезнь.

Работа врача скорой помощи довела его до эмоциональной опустошенности, физического и умственного истощения. Нелюбовь к своей работе переросла в нем в нелюбовь к себе и к окружающим. Но ничего другого, кроме как лечить людей, он не умел. В этом был его тупик, и тупик этот называется: «безрадостная жизнь». Как из него выбраться, он не знал, оставалось лишь скорбеть над несовершенством нашего мира… И неожиданно, не отдавая себе отчета в том, ему подумалось, что все былое, вся его жизнь, есть одна большая ошибка. Что только не взбредет в голову с перепоя.

Чтобы чем-то себя занять, Сергей принялся рассматривать висевшую против него на стене репродукцию «Черного квадрата» Малевича. Интересно, о чем он думал, когда писал свое «нетленное» произведение в 1913? Многие воспринимают его, как пошлый примитив, черная дыра ‒ символ пустоты. А может, он догадывался о грядущем распаде, интуитивно почувствовал, что Россия скоро превратится в вонючее пустое место? Пожалуй, не без того. Безусловно, он красочно написал финальную точку бытия, но не в упрощенном виде, дескать, всему конец, а напротив, конец одного бытия является началом новой жизни.

Эти, чуть различимые предчувствия новой жизни Малевич передал едва заметными, но значимыми неправильностями в абрисе и в окраске черного квадрата. Именно они превращают мертво застывшую форму надгробного камня бытия в нечто новое. И происходит чудо, «Квадрат», теплея изнутри, оживает, обещая новое будущее. Быть может, в этом художественном решении и воплощена мысль мастера, анализ, синтез и пластика?

Но, несмотря на это или, быть может, вследствие этого, все-таки, что это: брутальный разводняк или шедевр мирового значения? Так сразу и не скажешь, не очень-то одно отличается от другого. Но и эти размышления ему быстро надоели.

Горе горькое па свету шлялося

И на нас невзначай набрело…

Стал напевать Сергей, чтобы не уснуть. Скучая, он наблюдал за Алексеем, который абстрагировавшись от всего, внимательно изучал план подземных ходов. Сергей не понимал, что его так увлекает. Конечно же, не презренный металл. Хорошо зная своего друга, он в этом не сомневался. Впрочем, внутренний мир человека непредсказуемо сложен и сокрыт от окружающих, даже от самых близких, никому не дано заглянуть за его тонкие покровы и постичь, что движет поступками человека. Неожиданно Сергей подумал, что хоть они с Алексеем и друзья, хоть и пили вчера вместе водку, которая на некоторое время их сблизила, но каждый понимает и думает о своем, и до другого ему дела нет.

Алексей же отнесся к сказанному Сергеем более чем серьезно. Как всегда, Сергей умудрился выдать совершенно непредвиденную корреляцию, которая как ключ к замку, открывала решение задачи. Чтобы не сбиться с нужной мысли, Алексей напряженно раздумывал над тем, что ему известен один такой сталкер, любитель лазать по пещерам. Тот сам ему рассказывал: «У меня сидячая работа, сплошная бухгалтерия, просто усыхаю на ней. А под землей хорошая нагрузка на организм. Мне нравится куда-то залезть, а потом часами оттуда выбираться».

Это был его сослуживец, ведущий специалист отдела депозитарного обслуживания Геннадий Иванович по фамилии Напрасный. На каком-то совещании финансовый директор оговорился и назвал его Бесполезный. После этого его чуть было не перекрестили, поскольку новая фамилия полностью ему соответствовала. Однако сейчас среди сотрудников банка он был больше известен, как Гена Сифилитик. Хотя, на самом деле, сифилитиком он не был, но это не важно.

На одном из новогодних вечеров, куда в обязательном порядке должны были являться служащие главного офиса банка, традиционно стояла удручающая скука. На этих протокольных встречах все были торжественно напряжены и серьезны. Одних, изводил мучительный страх перед всемогущим начальством, и ужас потери высокооплачиваемой работы. Другие, боялись привлечь внимание своих хозяев каким-нибудь просчетом либо неловкостью, показаться смешным или, что еще хуже ‒ легкомысленным. Веселое лицо здесь могли принять за новогоднюю маску.

Скучающие жены сотрудников страдали больше остальных. Сплетничать или говорить о чем-то интересном было небезопасно. Все время приходилось быть начеку, чтобы не сказать больше, чем нужно, случайно не сболтнуть лишнее. Но и молча дожидаться конца протокола тоже было нельзя. Можно было лишь посочувствовать их утлым умственным челнам, вынужденным лавировать меж подводных скал потаенной банковской жизни. Напрягаясь что есть сил, благоверные банкиров тщательно взвешивали каждое слово, и обычно разговаривали только о погоде.

Однако в тот раз правление банка расщедрилось на шампанское (по фужеру на брата), не иначе, как с целью провокации. Бесплатная выпивка подействовала и привела к тому, что некоторых жен сорвало с якоря и понесло средь мелей и рифов, и они начали хвастаться друг перед другом невинными увлечениями своих мужей. Это была индифферентная тема, поддерживать-то разговор было необходимо, а то их, чего доброго, могли бы заподозрить в преступном сговоре с умыслом хищения банковских денег.

Стоят они, общаются, сжимая в руках бокалы с дармовым шампанским. Одна из жен говорит: «Мой муж охотник. Так любит охоту, ну, прям, не могу…» Вторая: «А мой — рыбак», и тоже не могу. Генина жена думала-думала, чтобы бы ей сказать о своем, а потом вспомнила и говорит: «А мой муж — сифилитик!» Реакция добропорядочных банкирш была соответствующей. По дороге домой Гена с пылающим лицом, в который раз растолковывал своей половине, что он не сифилитик, а спелеолог. «Ну, понимаешь, хобби у меня исследовать пещеры. По пещерам я лазаю, а не сифилисом болею. Поняла, ты, дура?!»

Гена был фанат киевского «Динамо» и после очередного матча, изрядно подналившись пивом, многократно повторял Алексею: «Я до всего могу опуститься, но до подлости — ни-ког-да! Такая у меня натура…» Для убедительности он с пьяной чванливостью стучал кулаком себе в грудь и тряс прядями сальных волос. Но Алексей ему почему-то не верил.

Было в Гене что-то скользкое, он весь был какой-то линялый: безликий, лживый и глупый с жидкими бесцветными волосами. Но, переламывая себя, Алексей старался поддерживать дружеские отношения с коллегами. Это постоянное «переламывание» дорого ему стоило. Хотя он и ходил с сослуживцами из банка на футбол, а по пятницам, — в бар пить пиво, он не любил ни того, ни другого. Его тайной мечтой было найти такое место на земле, где нет футбола.

Да и сослуживцы, как на подбор, были удручающе скучны, серый офисный планктон, но бдительны и очень проворны. Обо всех разговорах, которые велись на этих «дружеских» встречах, всегда хорошо был информирован директор департамента безопасности, а иногда и заместитель председателя правления банка. Вначале Алексей с интересом наблюдал за их холуйскими повадками, но спустя некоторое время его стала томить неутомимая предприимчивость их рабски вывихнутых мозгов.

Главное, в акционерном коммерческом банке — конфиденциальность информации, не будет ее, не будет и банка. Поэтому хозяева банка так неусыпно ее берегут, осуществляя постоянное наблюдение за своими работниками. А регулярное употребление алкоголя располагает к откровенности, к тому же помогает снимать профессиональный стресс, слишком крупные суммы проходят через их руки.

Алексей и Гена были одногодки, но в их банковской табели о рангах Алексей занимал более высокое положение. Гениному самолюбию льстило, что Алексей его внимательно слушает, в тот раз он разоткровенничался и рассказал Алексею, что за тысячи лет под Киевом вырыты запутанные катакомбы, в которых без проводника легко заблудиться. О существовании этих древних подземелий сейчас мало кто знает. Он же (Гена), недавно нашел никому не известный вход в киевские пещеры на склонах Днепра всего в пятистах метрах от станции метро «Днепр». Эта станция как раз находится в начале моста Метро.

Для Гены это был скорее выход, чем вход. Спустившись под землю, он заблудился и двое суток плутал в лабиринте пещер, а потом, как говорят подземники, «нашел ключи». По явным и интуитивным признакам, методом проб и ошибок он, к счастью для себя, отыскал почти засыпанный выход, который вызволил его из подземного плена. Освободившись, он поставил метку и завалил вход. Тогда, по той самой пьяной лавочке, Гена бахвалился, что этот неизвестный вход, да еще рядом со станцией метро, он всегда сможет выгодно продать. Алексей сразу догадался, что это и есть нужный им вход, и сказал об этом Сергею. Все складывалось удачно и решения, казалось бы, неразрешимых задач падали прямо под ноги.

— Дерзай, — усталым голосом, в котором сквозила скука, сказал Сергей, вяло пожал Алексею руку и пошел домой, отсыпаться.

* * *

Но возвращаться в постылые стены хрущобы Сергею не хотелось.

Собственное общество не доставляло ему удовольствия, и по дороге от Алексея он передумал ехать домой. Вообще-то он всегда с горечью сознавал, что так и не обрел то, что мог бы назвать своим домом. Он вышел из метро на станции «Крещатик». Стоял солнечный полдень, теплый и ветреный, хотя уже был декабрь. Если разобраться, по календарю на дворе была зима, но в связи с тотальным потеплением климата эта зима больше напоминала холодное лето или раннюю осень.

Напротив, через дорогу над Крещатиком вздымалась громадина Киевской городской администрации до половины, укрепленная глыбами из нетесаного красного гранита. Свойственный всему советскому гигантизм, подчеркивающий ничтожность человека перед всеподавляющей властью. Сергей вспомнил, как в мае 2006 в такую же субботу, он вынужден был наличествовать здесь на встрече киевлян с вновь избранным мэром Черновецким.

Сотрудников их подстанции скорой помощи в «добровольном порядке» понудили присутствовать на этой встрече. Заведующий подстанцией Маленко лично проводил перепись и учет присутствующих, присутствующих и сбежавших, и вовсе не явившихся. Сергея томило тягостное ощущение, будто его привели сюда продавать.

«Встреча с народом» была назначена на девять часов утра. Перед лестницей, ведущей на крыльцо администрации, установили заграждения в виде переносных металлических турникетов, за ними со стороны тротуара выставили три длинных ряда кресел. Занявшие здесь с ночи очередь киевляне, жаждущие пообщаться со своим мэром, с бранью и толкотней ринулись в схватку за кресла. Отвоевав себе кресло и умостившись на нем, они с чувством глубокого удовлетворения, гордо озираясь по сторонам, напоминая кур на насесте.

Среди нескольких тысяч собравшихся преобладали пенсионеры. Как васильки в безбрежном поле пшеницы, среди них растворились, согнанные сюда бессловесные представители бюджетной сферы. Пенсионеры были электоратом Черновецкого. Пообещав им все блага на свете, и вручив каждому по пайку, состоящему из кулька гречки и банки просроченных консервов, благодаря их голосам он был избран мэром Киева.

Чтобы как-то скоротать время, Сергей старался по наружности угадать, что привело сюда каждого пришедшего и что он при этом испытывает. Но у него ничего не получилось. Никогда еще Сергей не видел такого количества диковинных, неприветливых и откровенно враждебных лиц. Вскоре всё, что здесь столпилось, слилось перед его глазами в одно бесформенное желтовато-глинистое, меняющее очертание пятно.

Со всех сторон его окружало множество скомканных физиономий, насупленный войлок бровей, слезящееся мясо вывернутых век, тусклые, подслеповатые либо безумно вылупленные глаза, дряблые обвисшие щеки, перекошенные слюнявые рты. Казалось, всё это принадлежало какому-то одному, злобно гримасничающему, впавшему в старческое слабоумие существу. В общем, это была толпа престарелых, нечто смешное, и вместе с тем, жалкое. А, как же их хваленная мудрость?.. Лишь наивный может принять за мудрость их тупоголовый жизненный опыт.

Уже несколько раз среди собравшихся возникала тревога и всё вокруг, как во взбудораженном муравейнике приходило в движение. Поднималась сумятица и толкотня, нарастал шум, шаркали ноги, покачивались головы, вытягивались шеи, все взоры были устремлены на двери администрации, каждый старался приподняться, присмотреться, поднять голову выше головы впереди стоящего. Но тревога оказывалась ложной, ничего нового не происходило, и все снова принимались терпеливо ждать, не выражая, ни нетерпения, ни недовольства, согласные ждать, сколько будет нужно и вполне довольные этим. Слышался лишь несмолкаемый вокзальный гул, который всегда стоит над толпой.

Когда истек первый час ожидания, Сергей с унижением начал замечать, что он уменьшается в росте, стоя и ожидая неизвестно чего перед довлеющими хоромами власть ухвативших. На него накатило уныние, и он стал оглядываться по сторонам, готовясь к отступлению. Но позади, в качестве заградотряда, сталинским соколом перебегал с места на место Маленко, поминутно пересчитывая своих подчиненных, и с загадочным видом производя тайные пометки в блокноте. На высокое крыльцо администрации справа вело девять ступенек, а слева, их незаметно становилось десять. Сатанея от скуки, Сергей множество раз их пересчитал. Вначале он едва не подвинулся в рассудке от этого несоответствия. Чуть позже он понял, в чем дело, любуясь очередным обманом зрения. Оказалось место, где стояло здание администрации, как и везде в Киеве, было горбатым, и сметливые строители соорудили незаметно, как туз из рукава шулера, появляющуюся из-под земли десятую ступеньку.

Около одиннадцати из дверей администрации показался Черновецкий в окружении батальона охранников. Сергей всегда задавался вопросом, зачем народные избранники постоянно окружают себя охраной? Не иначе как остерегаются тех, кто их избрал. Черновецкий был очень бледный и ели ворочал языком, то ли с перепоя, то ли после передозировки наркотиков. Он чего-то там лепетал, но ничего не было слышно из-за яростно ревущих пенсионеров, которые только что так чинно восседали на своих креслах, исполненные важности и благоприличия, а теперь, перепрыгивая через них с воплями и воем, напирая и давя друг друга, рвались к турникетам. Черновецкому подали мегафон, его охранники в это время отбивались от буйствующих пенсионеров. Что они кричали, из-за невообразимого шума понять было невозможно, и охранники Черновецкого стали по очереди совать им под нос мегафон.

— Панэ мэр! Панэ мэр! — истошно завопил, прорвавшийся к заграждениям пенсионер.

Желающие высказаться оттаскивали его сзади за воротник, что-то выкрикивали, корча рожи и размахивая руками. Он же, ухватившись за поручень турникета, энергично отбивался, лягая их ногами, всячески изворачивался и продолжал вопить:

— У мэнэ бачок в унитаз протикае! Зробить що нэбудь! Благаю!

— Пишите заявление, сделаем, — приставав мегафон ему к уху, вяло пообещал Черновецкий.

— А у нас в подъезде двери не закрываются! По-мо-ги-ите! — завывая, прокричала какая-то растрепанная, трясущаяся пенсионерка, протягивая к нему иссохшие руки и, изловчившись, мертвой хваткой так впилась в мегафон, что его пришлось вырвать у нее чуть ли ни с рукой.

— Пишите заявление, поможем, — бодро пообещал Черновецкий. Он оживал прямо на глазах.

— А ось послухайтэ сюда! — вырвав мегафон из рук богатыря охранника, басом заревела в него другая безумная старуха. — Моя фамилия Битюгова! Мне соседи житья не дають, гнобят по три раза на день! Прошу их передушить!

— Давайте адрес, передушим! — еще бодрее отозвался Черновецкий.

Но тут желающие поближе пообщаться со своим избранником, опрокинув заграждения и смяв охрану, окружили Черновецкого, дергая его со всех сторон за одежду. Черновецкий свободной рукой отмахивался от них, как от назойливых мух, крича им через мегафон:

— Отойдите! Отойдите! Вы люди или не люди?!

Наконец, ему удалось вырваться и, прорвав окружение, он на бреющем полете впорхнул в здание администрации. Бравые охранники немедля сомкнули свои ряды у дверей и принялись мужественно отражать атаки электората. Неожиданно из бокового входа выскочил Черновецкий и что-то пискнул в мегафон. Видимо, распалившись, недосказал что-то важное. Толпа бесчинствующих пенсионеров погналась за ним, а он, вильнув из стороны в сторону и сообразив, что прорваться в здание администрации теперь уж не удастся, заполз под «Джип» какого-то депутата Киевского совета.

Однако отсидеться там ему не удалось, его вытащили за ноги и начали подвергать принудительному народному волеизъявлению. Но Черновецкий, как истинный народный избранник и здесь не растерялся, он из последних сил стал голосить в мегафон, что сейчас, вот сию минуту будет давать интервью и все им объяснит. Озадаченные пенсионеры, приготовившись слушать, что он им пообещает в этот раз. Отчего же не послушать прохвоста, когда сразу несколько из них, держали Черновецкого за шиворот. Черновецкий, надсаживаясь, начал выкрикивать в мегафон:

— Вот это демократия! Это настоящая демократия! Раньше у нас не было демократии! А теперь у нас есть демократия! А кому не нравится, пускай убирается ко всем чертям!

Он еще долго что-то причитал о новой демократии, делая то призывные знаки, то показывая кулак своим охранникам, пока те не сообразили и не отбили его у беснующихся пенсионеров. Для Черновецкого встреча с народом обошлось благополучно, всего-то оторвали воротник от пиджака.

Больше всего на этой «встрече» Сергея поразило, как среди разгоряченной толпы, внутри этого волнующегося моря голов ездил велосипедист. Это был серьезный мужчина лет сорока в полной экипировке велосипедиста: в желтой футболке и в черном пластиковом шлеме с маленьким рюкзачком за плечами. С вдумчивым видом он разъезжал среди плотно стоящих людей, подолгу замирая и балансируя, сидя верхом на велосипеде, перед нежелающими уступать ему дорогу. Идиотизм ситуации усугублялся тем, что каждый, в том числе и Сергей, понимал, что велосипедисту здесь не место и незачем ему ездить среди толпы и, тем не менее, уступал ему дорогу.

В субботу движение транспорта по Крещатику было запрещено и толпы людей бесцельно бродили в разных направлениях не только по тротуарам, но и по проезжей части улицы. Сергей пошел в сторону майдана Незалежности. Ему хотелось еще раз посмотреть, как изуродовали центр Киева. В этом нездоровом интересе было что-то мазохистское. Может, у него была извращенная натура?

Над проезжей частью Крещатика, как и везде по Киеву, на столбах болтаются транспаранты-растяжки с одним и тем же воззванием на желто-голубом фоне: «Любіть Україну!» Это новый проект правящего президента Ющенко. Сергей задавал себе вопрос, каким способом ее любить?.. Призывать любить свою родину так же дико, как призывать любить свою мать. Какая все-таки тоска таится в таких пустяках. С раздражением думал он. Вероятно, от того что они вызывают какие-то ассоциации, воспоминания. Совсем недавно на каждом заборе пестрели лозунги «Слава КПСС!». И где они теперь? Неужели, все повторяется? Возвращается та же дикость, только в другой, двухцветной обертке. Спору нет, патриотизм вещь в хозяйстве нужная, это последний, не закиданный яйцами зонтик, за которым прячутся обанкротившиеся правители. Нет, правильнее всего, не обращать на эти лозунги внимания, ничего не вспоминать и не думать.

Сергей вышел на майдан Незалежности. Одну из красивейших площадей Европы пронырливые дельцы превратили в торговый центр. Чтобы создать видимость красивости, по углам они расставили какие-то нелепые статуи, много золотого блеска и неприличной мишуры, а вокруг безобразные стеклянные крыши подземных ларьков. Этот агрессивный китч ‒ новый украинский жлоб-стиль: крикливо, вычурно и безвкусно. Сергея не оставляла мысль, что тот, кто все это придумал, долгие годы провел за колючей проволокой за изнасилование, а теперь насилует святое искусство. Нет, находиться среди этого воинствующего уродства, это эстетическое пыталово!

Из всех городов Украины Киев, единственный, не считая Одессы, имел свое лицо. Майдан Незалежности — лицо Украины, это лицо холуя, прогнувшегося перед фаллосом Запада и головка этого фаллоса, статуй на столбе с бабьей харей экс-президента Кучмы, символ ублюдочного украинского капитализма. А вокруг толпы нищих попрошаек. Повсюду, на перекрестках, в подземных переходах, в метро: голодные беспризорные дети, сидят на асфальте или стоят на коленях оборванные женщины с младенцами на руках, старики, инвалиды хватают за руки, едят глазами, просят, умоляют, требуют подаяния. Откуда это невиданное нашествие нищих? Известно, откуда: съезжаются в столицу побираться со всей Украины. Куда им еще податься?

Хватит, нагулялся! С горечью подумал Сергей, прервал свой вояж и направился обратно, в сторону метро «Крещатик». Перед ним вырастал до небес помпезный фасад Центрального почтамта, украшенный тринадцатью гранитными витринами и тринадцатью лепными капителями: тринадцать по тринадцать. Одно из самых распространенных суеверий, это число тринадцать ‒ «чертова дюжина». Столько было слухов и публикаций о нечистой силе, поселившейся здесь. Зачем было так строить, если число тринадцать приносит несчастье? Ведь всем давно известно, что если подкрасться к спящему человеку и изо всей силы гаркнуть ему на ухо: «Тринадцать!» Он тут же подскочит и начнет очумело озираться. Этот факт неопровержимо доказывает магическую природу числа тринадцать. Развлекал себя праздными мыслями Сергей, не предполагая, с чем шутит.

Здесь, возле почтамта, Сергей неожиданно повстречался со своей бывшей женой. Ирина первой его увидела и подошла.

— Ну, как ты? — спросила она, с настороженным вниманием осматривая Сергея.

Дешевая синтетическая куртка висела на его сутуловатой фигуре, как сломанные крылья черной птицы. Сколько она его помнила, он ходит в этой самой куртке. Неважно ты выглядишь, красавчик, не без удовольствия отметила Ирина. Настроение у нее заметно улучшилось. С ней всегда так бывало, когда она сравнивала себя с теми, кому хуже, чем ей, со всякими убогими и паршивыми.

— Прекрасно, — широко улыбнулся Сергей.

— А ты изменился. Что-то новое у тебя завелось, во взгляде, что ли? Глаза блестят по-другому. Ты кого-то встретил? А может, уже и влюбился? — спрашивала и одновременно утверждала Ирина, пристально наблюдая, какое впечатление производят ее вопросы.

Известное дело, радостный человек всем людям враг.

— Нет, пока… Но, весь в поиске, — снова улыбнулся он. — А ты как поживаешь? — заглянув в ее черные с дичинкой глаза, поинтересовался Сергей.

— Лучше всех. Иду на свидание со своей подругой. Сто минут секса под шампанское и музон… — пикантно повела глазами Ирина, с издёвкой наблюдая за Сергеем.

Она всегда была до жестокости откровенна, говоря вслух то, о чем другие предпочитают молчать. Сергей знал о лесбийских наклонностях Ирины. Вернее, узнал о них перед разводом, когда она перестала их скрывать, и ее безжалостность стала открытой. Он отнесся к этому равнодушно, считая, что мужские и женские гормоны у Ирины безнадежно перепутались. И не у нее одной. В результате эмансипации женственность теперь перешла к мужчинам. И стало все наоборот, появились женщины, желающие играть доминирующую роль мужчин и мужчины, тяготеющие к тому, чтобы их нянчили. И когда женщина от скуки предлагает мужчине: «Давай, сегодня я буду сверху», ‒ он, к ее удивлению, ложится на живот…

— А ты все та же, хорошеешь день ото дня! — залюбовавшись распутно чувственной красотой Ирины, невольно вырвалось у Сергея.

— Это завуалированный намек? Что, сильно постарела?! — с быстротой лязгнувшего затвора отреагировала Ирина, нацелив на Сергея пытливый и острый взгляд.

«Вот те на! — подумал Сергей. ‒ Она в своем репертуаре».

— Не ищи подвоха в каждом комплименте, — с грустью покачав головой, проговорил он вслух.

Немного поколебавшись, Ирина поверила, что в его словах нет скрытой шпильки, и ее попытка не улыбнуться провалилась.

— Так из-за кого у тебя так блестят глаза? Ты мне скажешь, или нет? Или тебя нельзя понять? — вернувшись к заинтересовавшему ее вопросу, выпытывала Ирина, разглядывая его холодным взглядом прозектора.

Сергею знаком был этот взгляд. Откуда? Из прошлой жизни.

— Не из-за кого, а из-за чего, — мягко поправил ее Сергей. — Недавно один старик перед смертью отдал мне зашифрованную записку. Случайно выяснилось, что это карта и на ней нарисовано, где после революции отец этого старика закопал золото. Его отец был известный киевский ювелир и золота там больше тридцати килограммов. Осталось только пойти и его выкопать.

— Так просто, «пойти и выкопать»?.. — презрительно скривив губы, переспросила Ирина, пожирая его расширенными глазами. Ее всегда раздражало в Сергее его невозмутимое спокойствие.

— Да, — улыбаясь, кивнул Сергей. — Вначале были проблемы с расшифровкой, теперь они решены. Осталось только пойти и выкопать золото, — весело объяснил он.

Лихо задвинул, не без желчи отметил Сергей. Он знал, как Ирина относится к чужим деньгам, да и к любому чужому успеху, и не упустил случая, чтобы не поделиться с ней радостной новостью. Хорошо изучив Ирину, он стал соглашаться с Аристотелем, который утверждал, что женщины, по сравнению с мужчинами, намного завистливей. Такова их природа и никуда от этого не деться.

— И, когда же ты его откопаешь? — наседала Ирина, нервно раздувая ноздри.

Сердитая складка появилась у нее между черных, как смоль бровей. Нетерпеливым жестом она отбросила назад растрепанные ветром волосы. Сергей вспомнил, что своею прическу Ирина называла поэтически: «Черт летел и ноги свесил».

— Скоро, — таинственно ответил Сергей, стараясь не рассмеяться.

— И как долго будет тянуться твое «скоро»? Когда, конкретно? — не на шутку заинтересовалась Ирина.

Ей с трудом удавалось справиться с закипающим нетерпением. Ее скулы напряглись, она побледнела и впилась в Сергея ненавидящим взглядом.

‒ Ну?.. Чего молчишь? О чем ты там думаешь в своей голове?! ‒ потеряв терпение, в бешенстве вскричала она.

— Скорей, чем никогда! — рассмеялся в ответ Сергей.

Лицо Ирины изменилось так, будто она случайно глотнула уксуса. Сергей знал все возможные выражения ее лица, но такое видел впервые.

— Хватит мечты мечтать! — сообразив, что ничего больше от него не добьется, язвительно бросила Ирина. — Ты разберись со своими бреднями, а то уснешь и останешься во сне, ‒ насмешливо приплюсовала она, с бесовской изворотливостью вывернувшись из смешного положения.

Со смешанным чувством нежной ненависти Ирина окинула Сергея обыскивающим взглядом, подумав при этом, ‒ «Что бы тебе оторвать?..» Так и не остановив свой выбор на чем-то одном, она развернулась и, не прощаясь, ушла.

— И тебе, до свиданья, — сказал ей вслед Сергей. — Может, когда-нибудь свидимся. Во сне…

Его позабавил выпад Ирины. Живость ума у нее сочеталась с резкостью манер и каким-то особенным злым обаянием. Проводив Ирину взглядом, он невольно залюбовался стройностью ее фигуры, которую эффектно подчеркивали подкатанные до колен темно-синие джинсы, ‒ цвет индиго и прошедшей молодости. До чего надоели заполонившие все вокруг «варенки». На ней были высокие эсэсовские сапоги и короткая кожаная куртка. Рассыпанные по плечам пышные волосы раскачивались в такт стремительной походке. Ее горделивая осанка с дерзким разворотом плеч, идеально круглая лепнина ягодиц, длинные стройные ноги невольно притягивали взгляды мужчин, будили и разжигали желание. Она была, как острие стилета, ‒ вся утонченность и напор. Только один напор, это еще не все.

И твои руки не меня обнимут,

Твои глаза, моих, искать не станут.

И ты пройдешь, меня увидев мимо,

Ты даже думать обо мне не станешь…

Сергею вспомнилась Ваенга, донимавшая его когда-то из музыкального центра. Он всегда любовался походкой Ирины, она любила расхаживать по квартире голой в туфлях на высоких каблуках. И, что примечательно, он никогда не требовал от нее одеваться более прилично и не вилять бедрами при ходьбе.

На отнюдь не блеклом небосводе известных киевских лесбиянок Ирина выделялась своей яркой индивидуальностью. Она была сама чувственность, она это знала, и умело этим пользовалась. Ко всему, она обладала качествами, которое не имели другие, она была раскрепощена до полной расторможенности, не ведая ни стыда, ни жалости, ни угрызений совести. Одних, она восхищала, других, настораживала и даже пугала, и ее избегали, как чумы, а кое у кого, она вызывала зависть и ожесточенное неприятие всего, что бы она ни делала.

Конечно, характер у Ирины не сахар, но такие личности никого не оставляют равнодушными. О примирении с ней не могло быть и речи. Сергей скорей бы вырезал себе аппендицит консервным ножом (одним их трех, что имел в хозяйстве), чем огласился бы снова жить с Ириной, но чем-то она его зацепила. Я всегда к ней хорошо относился и ничего плохого ей не сделал, откуда же у меня тогда, это неосознанное чувство вины перед этой злой и неверной женщиной? Думал Сергей, испытывая жгучее чувство стыда, причину которого он не знал.

Глава 9

Ирина и Дина сидели друг против друга в ванной.

В хрустальных фужерах тихо потрескивая, пенилось «Артемівське». Кипучее, темно-рубиновое вино с легким оттенком чернослива и шоколада, пушистый снег шампуня, тишина и тепло — успокаивали и расслабляли. Длинные пальцы Ирины поглаживали под водой Динины бедра. Дина была невысокая крашеная блондинка с кудряшками на голове и маленькими голубыми глазами. У нее был вздернутый носик и бесформенные, всегда влажные, бесстыжие губы. Она была немного мечтательна, ленива и медлительна в движениях. Все на свете для нее было понятно и просто. На ее, лишенном солнечного цвета лице, не сияла печать мысли. Зато по весне на носу и щеках у нее смешной полумаской рассыпались веселые веснушки.

Дина редко вставала раньше полудня, и все свое время проводила, если ни в походах по магазинам, то валяясь в постели. Ирина ее использовала, как вибратор из секс-шопа. Но больше часа она с ней оставаться не могла. С ней было скучно. В понимании Ирины, скука ‒ это не отсутствие веселья, а отсутствие смысла находиться в данном месте. Все ее мысли ограничивались заботой о самой себе. Ей из всего надо было извлечь личную пользу, а то, что переставало давать ей пользу, выгоду или удовольствие, она тут же отбрасывала, как использованный презерватив.

— Ты видела Галку? — спросила Дина, — Как она после родов подурнела, бедняжка! — подкатив глаза под лоб, Дина сокрушенно покачала головой.

На ногтях у Дины был ярко розовый лак с блестками, а на веках, розовые тени с такими же золотистыми блестками. Когда она говорила, то излишне оживленно жестикулировала, от чего во все стороны разлеталась пена, а ее густые темные брови при этом выделывали невероятные кренделя.

— Да, видела. Посмотреть приятно… — припомнив их общую знакомую, усмехнулась Ирина, иронично скривив губы.

Она ни о ком хорошо не отзывалась и была весьма чувствительна ко всему смешному. У нее было какое-то злорадное чувство юмора, она насмехалась над всеми и всем, язвительно и метко. В своих шутках она не знала меры, не щадя ни друзей, ни врагов и, играючи, раздирала их в клочья, чтобы поточить свои когти.

— Я, Динка, вчера у Карины была. Она теперь на садо-мазо перешла, — с увлечением начала рассказывать Ирина, — Разгуливает по флэту вся в латексе и в прищепках, в одной руке дилдо, в другой, плетка, а ее Зайка в ошейнике рыдает, цепями к стулу привязанная. Угорают по полной!

— А я утром перемеряла все, во что влазила моя задница, — не дослушав и, что уж вовсе бестактно, перебив Ирину, совсем не к месту сказала Дина. И замолчала, поглядывая на Ирину с таким видом, будто Ирина чрезвычайно интересуется всем, что с ней происходит.

— Ну, и как?.. — не дождавшись, когда Дина продолжит, после продолжительного молчания с раздражением спросила Ирина.

После бесконечной суеты в банке Ирина заметила, что у нее появилось много свободного времени, и она не то что бы упала духом, но сделалась болезненно обидчивой.

— Остались только туфли… — Дина трагически надломила бровки домиком и сделала огорченное лицо, хотя глаза ее смеялись. В этом состояли все ее новости, и теперь она в торжествующем молчании наблюдала, какое впечатление они произвели на Ирину.

— Не забивай дурь свою мозгами, — покровительственно обронила Ирина, внимательно и недобро посмотрев на Дину. Подумав при этом, что у Динки между ног такая дыра, что через нее можно читать ее мысли.

Дина уже не раз пыталась улучшить свою фигуру диетой. Борясь с избыточным весом, она садилась на жесточайший рацион, объявляя запрет на белки, жиры и углеводы; ела только неубойное и то в гомеопатических дозах; принимала слабительные и мочегонные таблетки; по несколько раз на день ставила себе очистительные клизмы, после каждой из которых проводила контрольное взвешивание. Эффект от героических ее усилий, конечно же, был. Так продолжалось дня два-три, от силы, четыре. Потом она не выдерживала и срывалась, и все заканчивалось батоном сырокопченой колбасы или внушительным шматом ветчины, съеденной среди ночи, не отходя от холодильника, и шестью набранными кило, вместо трех сброшенных.

У самой же Ирины никогда не было проблем с лишним весом. Во время ее бесчисленных приключений ей случалось сильно худеть, но незаметно для себя она восстанавливала эти потери, всегда оставаясь в отличной форме. Ирина считала, что все диеты и ухищрения виртуозов пластической хирургии, с помощью которых женщины борются с избыточной массой тела, совершенно не эффективны. Естественным регулятором веса женщины является ее личная жизнь. Об этом она когда-то прочла в одном из медицинских журналов Сергея.

Оказывается, в ответственный период взаимоотношений с партнером, женский организм стремится принять наиболее привлекательную для мужчины форму. А этап спокойствия и уверенности в своем мужчине сопровождается увеличением массы тела. Колебания веса могут превышать семь килограммов и зависят от того, насколько женщина ощущает себя счастливой. Так что у Динки с мужем все в порядке и, похоже, ее отношения с этой паскудницей приближаются к концу.

Ну и черт с ними и с ней! Тело у этой молодящейся вешалки и правда расплылось, как квашня, не вызывает никаких чувств, кроме тошноты. Да и знакомые уже смеяться стали, подружился Ирод с Динозавром. А на свои вещи, якобы ставшие ей не впору, Динка явно клевещет, она всю жизнь провела в ночной сорочке…

— Я по дороге к тебе встретила своего бывшего мужа, — вспомнив, раздосадовавшую ее встречу, сказала Ирина, глядя куда-то мимо Дины из-под хмуро сдвинутых бровей.

— Ирэн, ты до сих пор на него западаешь? — капризно надув губки, ревниво спросила Дина.

Она каждый раз демонстрировала Ирине свое недовольство, когда та говорила о мужчинах. Это было все, что она могла себе позволить против Ирины. В дружбе лесбиянок не бывает равноправия. Из двух, одна, ведет себя, как госпожа, а другая ‒ как преданная наперсница своей госпожи. Дина восхищалась своей подругой, у нее вызывала восторг ее красота и грация, она преклонялась перед живостью ее ума и чувством юмора. Они весело в свое удовольствие проводили время, хотя обе чувствовали, что в их отношениях нет, и не может быть будущего. Но Дина была слишком беззаботна, чтобы заглядывать в будущее, а Ирине на будущее было наплевать, ее интересовало только настоящее, ‒ то, что сегодня и сейчас.

— Ты что, псица, городишь?! — возмутилась Ирина. — Я его давно спустила в унитаз. Он мне всегда был по фигу. Как мужчина, он никакой. Как какая-то… ‒ сопля на заборе! И не дуйся, а то останешься такой навсегда.

Динино кривляние начинало выводить ее из себя. Обычно Ирина называла ее Динкой, а когда сердилась, что случалось довольно часто, то «псицей» или «псовкой», до тех пор, пока ей что-нибудь от нее не понадобится, тогда она волшебным образом превращалась в «подружку» и даже в «Диночку». Что касается Сергея, не исключено, что и в самом деле Ирина все еще испытывала к нему теплые чувства, но где-то в глубине души. Ну, очень глубоко…

— Моему бывшему шизопридурку какой-то выживший из ума пенс перед смертью завещал карту. Но оказалось, этот дед хоть и пенс, но не полный маразмат: дурак-дурак, а мух не ест… Выяснилось, что отцом этого деда был самый богатый ювелир на весь Киев и на той карте указано, где во время революции он зарыл свое золото. Там его килограммов сто! Мой бывший носится теперь с этой картой, как дурень с писаной торбой, не знает, куда это золото деть. Не веришь? — метнув в Дину острый взгляд, насторожено спросила Ирина.

— Мне по барабану, — пожав плечами, откровенно и, как всегда, невпопад, ответила Дина, раздумывая о том, как быстро бежит время, ей уже десять лет, как восемнадцать…

— А мне, нет! Глупая ты дура! — вспылила Ирина, ‒ Я тут сдохну от тебя насмерть!

Догадавшись, что сказала что-то не то, Дина смутилась и во избежание дальнейших недоразумений испугано притихла, робко поглядывая на Ирину. Напряженное молчание затянулось. Решив загладить свою вину, Дина в знак повиновения вытянула перед собой руки, округлив кисти, на манер кошачьих лапок, полуоткрыла рот и дурновато улыбаясь Ирине, затрясла головой.

— Я тебе в рот кусок мыла засуну! — кипятилась Ирина.

Она еще хмурилась, но гнев уже остывал. Ирина была чрезвычайно вспыльчива, но быстро отходчива. Окинув Дину недобрым взглядом, Ирина подумала, что плечи у Динки стали налитые, как у боксера, и глаза у нее загорелись злой насмешкой. Динка совершенно ей не сочувствовала. Это было особо тяжкое преступление, которому не было прощения. Сейчас проверим, какой из тебя боксер, злорадно пошутила Ирина и засмеялась коротким, вырвавшимся изнутри смехом. Дина же беспечно глазела то на Ирину, то на потолок, не догадываясь, что катастрофически теряет свою популярность.

— С такого обалдуя станется, что и найдет. Поживем, увидим. Если он найдет золото, я у него его заберу! ‒ мстительная свирепость прорвалась в ее голосе. ‒ Из лучших побуждений, ‒ несколько мягче пояснила Ирина, то ли Дине, то ли себе.

Ирина считала, что Сергей напрочь лишен характера и практической сметки: «ни рыба, ни мясо — типичный Ихтиандр».

‒ Ты же понимаешь, его нельзя приобщать к большим деньгам, большие деньги могут его развратить… Ох, тогда и загудим! — с удовольствием тряхнула мокрыми волосами Ирина.

Дина слушала ее в пол-уха. Взгляд ее блуждал по потолку, будто самое интересное в ее жизни происходило именно там. Она, то широко открывала глаза, то слегка опускала веки, взгляд ее туманился, и мысли смутно кружили неизвестно где.

В отношении Ирины к деньгам была какая-то двойственность. Она стяжала их с ненасытной алчностью, доходя до крайних проявлений жадности, и тратила их с безумной щедростью, согласно формуле: «Мы делаем деньги из воздуха, чтобы спустить их на ветер». Как это уживалось в ней, одно, с другим, как в матрешке? Остается только догадываться, списывая все на противоречивость славянской натуры.

Из ванны Ирина и Дина перешли в спальню на широкую кровать. Дина шла первой, виляя ягодицами и кокетливо поглядывая на Ирину через плечо. Глядя на нее, Ирина с раздражением отметила, что задница у Дины плоская, будто по ней лопатой звезданули. И, как она раньше этого не замечала?

Дина же с восхищением во все глаза глядела на Ирину и не могла наглядеться. Она чувствовала себя ниже Ирины, и не только ростом, но не страдала от этого сознания, которое еще больше возвышало Ирину в ее глазах. Ох, и красавица, накажи господь! По сравнению с ней, любая королева красоты пролетает и это ее подруга. Глаза Дины заволокло томной дымкой, обняв Ирину за шею, она мокро поцеловала ее в губы, и откинувшись на спину, призывно закинула руки за голову.

Руки у Дины действительно налились созревшей полнотой, округлились плечи, но эта легкая, красящая ее, тугая пышность форм еще не предвещала неизбежную одутловатость зрелых лет. Ирина явно с предубеждением оценивала фигуру своей подруги. Сидя, она пристально разглядывала Дину сверху. Брезгливо сморщив нос, Ирина с неудовольствием отметила, что Дина пополнела в лице, ее подрагивающий живот напоминает лягушачий, а груди… Фу, ты! Висят по бокам, как вывернутые карманы.

Подростком Ирина много переживала из-за того, что у нее не растет грудь. Все подруги давно уже носили бюстгальтеры и посмеивались над ее «детским размером». Сколько из-за этого было пролито тайных слез, ведь юная женщина свою привлекательность ставит в зависимость от очертаний груди, символа женского очарования.

И, где они теперь, те, кто смеялся?.. Большинство из них, после родов превратились в кустодиевских бегемотиц с отвисшими до пояса молочными железами, а их красавцы женихи стали пузатыми пивохлебами. А ее груди, с выступающими вперед сосками, не потеряли упругости и стоят высоко без всякой «поддержки». Не то что… ‒ у этой. И нависнув над Диной, Ирина посмотрела на нее с нескрываемой гадливостью.

— Боишься щекотки? ‒ вкрадчиво спросила Ирина.

Яростное возбуждение охватило Ирину и она начала щекотать Дину, быстро перебирая пальцами по ее ребрам. Дина затряслась от давившего ее смеха.

‒ Ты зачем так разъелась? ‒ голос Ирины понизился до хриплого шепота, ‒ А ну-ка, признавайся, зачем ты так разъелась?!

Дина хохотала взахлеб, дурашливо взвизгивая и прихрюкивая. От этих ласок она начала задыхаться и извиваясь, попыталась вырваться. Но Ирина вцепилась в нее с необычайной силой, и еще больше щекотала ее, черпая в своем злом возбуждении какое-то извращенное удовольствие.

— Ирочка, родная! Прошу тебя, отпусти! — проговорила Дина, запыхавшись, сквозь судорожные припадки смеха. Ее смех вскоре перешел в сухие, икающие рыдания.

— Хватит! Пожалуйста! Пусти! Я умру! — умываясь горячими слезами, стонала Дина, ей не хватало воздуха, она задыхалась.

Тело ее корчилось и билось в руках у Ирины. Захлебываясь, широко открытым ртом она хватала воздух, сердце ее рвалось и выскакивало из груди. И вдруг Дина увидела оскаленные зубы побледневшей, тяжело дышащей Ирины, ее неподвижные, налитые злобой черные глаза без зрачков. Дину охватила паника, она поняла, что Ирина вовсе не шутит, не играет, а мучает ее, ‒ убивает! И уже сама не может остановиться.

— П-по-мо-ги… — в отчаянии рыдала Дина, но из ее, скованного судорогой рта, рвался лишь какой-то клекот и хрипение.

Сколько Дина ни силилась, она не могла ни вырваться, ни вдохнуть.

— П-п-помо-ги! Т-те! ‒ дергаясь в предсмертных конвульсиях, из последних сил цеплялась за жизнь Дина.

Крик ее лопнул струной и оборвался в груди, перейдя в хрипение умирающего.

— Помогите! — сквозь спазматические всхлипы удалось вскрикнуть ей страшным, полным ужаса криком.

Ирина наотмашь ударила ее по лицу и вышла из спальни.

* * *

В комнате пахло «Корвалолом».

Запахнувшись в голубенький халат с белыми горохами, Дина сидела перед трюмо и рассматривала себя в зеркало. Как всегда, больше всего на свете ее интересовало, как она выглядит. Ее левая щека пылала, и глаз заплыл. «Почему? Мы ведь были роднее сестер…», — сказала Дина голосом, каким говорят, когда жалеют себя и заплакала. Что ей еще оставалось делать? Слезы хорошо помогают в трудных обстоятельствах жизни. Но плакать ей быстро надоело. Она начала смотреть вверх и когда глаза снова наполнились слезами, Дина мастерским движением век, стряхнула их с ресниц и больше не плакала.

А главное, за что́?.. Дина догадывалась, за что. Напрасно она похвасталась Ирэн, что ее муж Саша купил микроавтобус «Mercedes-Benz». О том, что он подержанный и после аварии, она не упомянула, не желая застревать на неприятных подробностях. Она вспомнила, какими глазами Ирина посмотрела на нее, когда услышала «Мерседес», да к тому же «бэнц»… У Дины и раньше появлялись предчувствия чего-то недоброго со стороны подруги.

Не признающее ничего святого остроумие Ирины, ее жестокие насмешки и нетерпимая властность часто смущали Дину, и вместе с восхищением, вызывали смутную тревогу. Но Дина всегда относилась к Ирине с нежностью, даря ей свою бесхитростную любовь, и она никогда не ожидала от нее ничего подобного. Нет ничего обиднее незаслуженного оскорбления. Лицо Дины приняло мстительное выражение. «Ну, Ирод, погоди!» — прищурив глаза, прошептала Дина, еще не зная, как она с ней поквитается.

С этим микроавтобусом одни неприятности, из-за него муж влез в долги, с которыми никак не мог расплатиться. Дело зашло слишком далеко. Мисюра, у которого Саша под кабальные проценты занял пять тысяч долларов, для выколачивания долга подключил бандитов. Вчера один из них звонил, хорошо хоть она, а не муж, взяла трубку. Звонившего она узнала, это был Смык. К себе на свадьбу в качестве «свадебного генерала» Дина пригласила криминального авторитета их района по кличке Смык. Теперь у нее появился шанс каким-то образом оттянуть возвращение долга.

Вечером Дина пошла на встречу со Смыком, которую он назначил ей у входа в метро «Шулявская». Время он не оговаривал, сказал только: «Приходи, когда стемнеет». Она и пришла, но слишком рано, все никак не темнело. Вокруг крутились подростки с бутылками пива в руках, поминутно прикладываясь к ним, как грудные младенцы к соскам. Скучая, Дина прохаживалась туда-сюда вдоль ларьков, торгующих дешевой безвкусицей. Развлекая себя, она звенела браслетами на обеих руках. Ничего Дине так не нравилось, как всевозможные бусы, ожерелья, кулоны, цепочки и прочие финтифлюшки. Она покупала всё, что блестит, мела, как пылесос. Ее шкатулка с «драгоценностями» была размером с коробку из-под туфлей, она ломилась от дешевой бижутерии.

К Дине уже несколько раз подходил местный донжуан в черном клеенчатом плаще. Его, усиленно улыбающееся лицо выглядело юным и одновременно изношенным. Ему не было и тридцати, но из-за морщин, он был похож на загримированного под старика мальчишку. Завлекательно поскрипывая плащом, он игриво спросил, не его ли она ожидает? Потом он предложил ей пойти в кино, а подойдя в очередной раз, пригласил в ресторан. Динины акции росли, как на дрожжах. «Что бы такое ему ответить?» ‒ подумала она, но ничего не придумала. Дина приосанилась, и загадочно улыбаясь, отворачивалась, чтобы ее ухажер не заметил подбитый глаз. Дина явно знала себе цену, но никому ее не говорила.

Неожиданно рядом с ней появился Смык. Он подошел к ней сам, она бы его никогда не узнала, настолько он изменился. Смык отвел ее в сторону, стал спиной к стене, и напряженными глазами начал что-то высматривать по сторонам.

— Валерочка, родненький! Саша все отдаст, с процентами, — просила Дина, заглядывая ему в глаза, но Смык с застывшим лицом шарил глазами за ее спиной, не обращая на нее внимания, и похоже не слушая ее.

— Не получилось сразу на машине заработать… Прошу тебя, дай отсрочку, хотя бы на полгода. Раньше никак не получится. Саша все вернет, он пашет день и ночь, как папа Карла. Ты же знаешь, какой он трудяга… — не зная, что бы еще добавить, затаив дыхание, она ждала ответа. И дождалась.

— Ты что, охренела?! — свадебный генерал глянул на нее с такой ненавистью, словно хотел ударить.

Дряблые губы Дины в изумлении приоткрылись, предательская дрожь пробежала от затылка по спине и кудряшки на голове задрожали, как на ветру.

— Срок тебе два дня, и то по старой памяти. Во вторник долг должен быть погашен, иначе пусть пеняет на себя, — и Смык развернулся, чтобы уйти.

— Постой, Валерий! У меня есть одно предложение, оно тебя точно заинтересует, — удержала его за руку Дина, испугавшись собственной смелости.

— Мужу моей подруги умирающий старик перед смертью подарил карту. Там… Ну, на той карте написано, где отец того старика, он был самый богатый ювелир в Киеве, во время революции закопал свое золото. А золота там, килограммов!.. Не знаю, сколько, но много. Я дам тебе его адрес. Заберешь у него карту и выроешь золото, а Саше за это дашь отсрочку. Хорошо? Договорились? — она глядела на него, с жалкой, вымученной улыбкой, как человек, врасплох застигнутый бедой и, наконец, поймала его ускользающий взгляд.

— Ты, Динуха, часом не дымом торгуешь? ‒ с пугающей медлительностью спросил Смык, вперившись ей в глаза.

От этого взгляда у Дины ослабели и подогнулись колени. Лифчик стал ей тесен, и струйка холодного пота змейкой поползла вдоль позвоночника. Но отступать было нельзя. Никак нельзя!

— Да ты что́?! ‒ приблизив свое лицо к нему, протянула Дина с задыхающейся хрипотой и осеклась, потеряв голос.

С храбростью отчаяния она вскинула подбородок и, проглотив комок в горле, стиснула зубы. Зрачки ее расширились, а кожа вокруг сжатого рта собралась и сморщилась. Дина шла, балансируя на шаткой доске, как пассажир захваченного пиратами корабля, на каждом шагу рискуя свалиться за борт, внутри ее все содрогалось от страха, но она решила идти до конца. И пошла…

— Ладно, не выпрыгивай из трусов, — отводя глаза, примирительно сказал Смык.

Дина выглядела готовой на все.

— Если это шутка, то ты со мной не шути, у меня с юмором плохо. Вздумаешь меня кинуть, я тебя из-под земли выкопаю, — с угрозой процедил он, снова принявшись въедливо ее разглядывать.

Дина несколько раз глубоко вдохнула, стараясь овладеть голосом. А когда он к ней вернулся, она ответила с непритворным ожесточением:

— Какие там шутки? Пол-х… в желудке! Кто ж с этим шутит? Я на полном серьёзе, — голос ее был осипший и придушенный, но эта сиплость была убедительнее слов.

Она твердо смотрела Смыку в глаза и выдержала его ненавистный взгляд. Лицо ее выражало достоинство и отвагу, и в этот миг было прекрасным.

На том и порешили. Дина рассказала Смыку о Сергее, описала, как он выглядит, где живет и работает. Договорились, что если Смык в течение трех недель найдет золото, муж Дины получит отсрочку по долгу на полгода. Найдет или не найдет Смык сказочное золото Дине было без разницы, главное она оттянула возвращение долга. А то, что будет через три недели, ни все ли равно. Стоит ли загадывать так далеко? За три недели многое может произойти, глядишь, все само собой и обойдется. Делов-то на три копейки…

О том, что может пострадать Сергей, Дина вообще не думала. Ей важно было выручить мужа, Сашу, которого она любила. Муж любил ее ничуть не меньше, он сутками работал, чтобы заработать для нее денег, стараясь ни в чем ей не отказывать. Саша был убежден, что она тоскует от того, что у них нет детей, и от этого тихо страдал. Он безропотно закрывал глаза на все ее причуды, даже на те, от которых любой другой, очень бы огорчился. Они решили, что если к концу этого года она не забеременеет, они усыновят ребенка. А до Нового года осталось совсем немного.

* * *

Смык был специалист по крупной дичи.

Сплошной дичью была и вся его жизнь. Свой последний срок он не отсидел и был освобожден по амнистии, как больной заразной формой туберкулеза. Оба его легких сгнили наполовину, а туберкулезная палочка, которую он выделял при каждом выдохе, была устойчива ко всем существующим противотуберкулезным средствам. Для окружающих его болезнь была опаснее чумы и холеры вместе взятых, потому как, заразившись, у них не было шансов выздороветь. У хитроумных руководителей молодого, неокрепшего на голову государства «нэ було грошэй» для лечения таких больных и они не нашли ничего лучшего, как выпустить их из тюрем, чтобы они сами о себе позаботились.

После освобождения Смык не вернулся на место своего постоянного жительства в Киев, а подался на юга к Азовскому морю. Это было летом, стояла сильная жара и он перегрелся до того, что не мог вспомнить, почему его обвиняют в убийстве охранника из обменного пункта в Мариуполе. Именно охранника, с газовым пистолетом на боку, а не инкассатора с двумя сумками денег в руках.

Этим нелепым убийством он сильно осложнил свои отношения с донецкими братками, а это совсем не входило в его планы. Выйдя из тюрьмы, Смык серьезно задумывался над тем, чтобы баллотироваться в Верховную раду, как «узник совести», пострадавший от советского режима. Теперь там было много его коллег, народных избранников. Управлял ими, в недавнем прошлом уголовник-рецидивист по фамилии Янукович, а ныне премьер-министр Украины. Сам он был из Донецка и теперь, после конфликта с донецкой братвой, дорога Смыку в Верховную раду была заказана. Так Украина потеряла одного из своих избранников, очередную «надію нації»[10].

Уже год, как на Смыка был объявлен розыск. За ним охотилась не только милиция, но и бандиты из донецкой группировки. Использовав свои связи и уплатив по счетам, за былые заслуги ему могли бы все списать, но он неправильно повел себя с честной братвой, а с милицией, и того хуже.

При аресте в Мариуполе он тяжело ранил оперативника. Там же, в Мариупольском СИЗО его посадили в пресс-хату, где его изнасиловали сокамерники отморозки. При проведении следственного эксперимента он сбежал, убив конвоира, и летал над Украиной, как самолет без аэродрома. Единственное, что ему оставалось, это увеличивать обороты. Граната с сорванной чекой, по сравнению с ним, казалась чем-то совершенно безвредным.

Смык подошел к дому, где жил его старый знакомый, бывший вор, а ныне заслуженный пенсионер Панкратов. Он и раньше отсиживался у него по два-три дня, а то и по неделе. В этот раз, по их договоренности, он должен был только переночевать. Смык поднялся на шестой этаж и не воспользовался звонком, а постучал три раза в деревянную дверь с отслоившейся от времен краской, так называемым «треугольным» ударом: один длинный, два — коротких. Когда в ответ на кабсперн[11] ему не ответили таким же стуком изнутри, а начали отпирать дверь, он понял, что попал в засаду. Панкрат ошибиться не мог.

Выхватив из кобуры под мышкой пистолет, Смык выстрелил в дверь. Прислушался, и, услышав, как за дверью что-то грузно рухнуло, бросился вниз по лестнице. Снизу ему навстречу уже бежала группа захвата. Увидев перед собой открытое окно, он прыгнул вниз на козырек крыльца перед подъездом. Уже на лету он заметил белеющие на козырьке силикатные кирпичи, но отреагировать не успел, угодив на один из них. Повиснув на руках, спрыгнул на тротуар и упал на бок, стреноженный болью.

«Твою ж в три господа мать!» — прохрипел Смык, пытаясь подняться. Неимоверным усилием воли он заставил себя ступить на подвернувшуюся ногу и скрипя зубами, побежал к углу дома. Вернее, быстро заковылял, замечая, как впереди из тротуара взвиваются серые фонтанчики. То рвали перед ним асфальт пули. Каждый, кто стрелял, уж очень хотел в него попасть. Все они брали с упреждением. Их ненависть его спасла. И вдруг, в разгар погони он увидел себя со стороны: затравленного и кривого. Прав был гражданин Конфуций, который рекомендовал остановиться на бегу и посмотреть, как на дереве распускаются листья.

Свернув за угол дома, он увидел у обочины до крыши заляпанную грязью «Таврию», из которой вылезал какой-то увалень. Схватив его за волосы, Смык выдернул его из кабины и упав на сиденье, шлейфонул с дымом из-под колес. Он гнал, и гнал машину, уходя от погони, хотя никто его не преследовал. Убедившись в этом, он заставил себя сбавить скорость.

Покружив по улицам, Смык с неохотой бросил спасший его автомобиль. Взглянув напоследок в зеркало заднего обзора, он увидел в нем свой перечеркнутый морщинами лоб и туберкулезный румянец, рдеющий на скулах. Его лицо было неподвижно, оно давно уже не выражало никаких чувств, застыв посмертной маской, лишь глубоко в темных глазницах жили гранитно-серые глаза, мерцая лихорадочным жаром, сжигающим его изнутри.

На метро он добрался в нижнюю часть города — на Подол и вышел на Контрактовой площади. Здесь, в пяти минутах ходу от метро, на Костантиновской улице во дворе старого двухэтажного дома в небольшом флигеле ночевала его банда. Смык разрешал им здесь только ночевать, иначе бы от флигеля, да и от дома, давно бы ничего не осталось. Это было отребье, которому противопоказано было долго находиться вместе. Ни один честный вор никогда бы с ними дела не имел. Смык это понимал, но у него не было выбора. С холодным презрением играя своей и чужими жизнями, он планировал использовать их, как пушечное мясо в предстоящем налете.

Смык чуял, как вокруг его сжимается кольцо, будто кто-то невидимый затягивал у него на шее петлю. Но идти в отрыв без достаточной суммы наличных не имело смысла. На чужой территории организовать налет было бы намного сложнее. Он второй месяц наблюдал за супермаркетом «Фокстрот» на Петровке, торгующим бытовой электротехникой. К концу дня выручку из него в инкассаторский фургон грузили мешками. Эти серые холщовые мешки можно было взять до приезда инкассаторов.

У охранников «Фокстрота» были только газовые пистолеты. Но полной уверенности в том, что вооружены они только газовым оружием у него не было, и он выжидал. А пока, натаскивал своих подручных, через день отправляясь с ними на грабежи в разные районы Киева. Никогда раньше он с ними не ночевал, но других точек на сегодня у него не было, и пришлось довольствоваться тем, что есть.

В каждом крупном городе есть свое «дно»: в Москве, Марьина роща; в Одессе, Молдаванка, а в Киеве ‒ Подол. Старый Подол издавна был прибежищем для всевозможных отщепенцев, людей дна, так называемых, подонков. Времена изменились, но Подол остался прежним. Здесь день и ночь роится, пьет и гуляет бездомный, никогда не работающий сброд. Таков образ их жизни, его не изменить. Они не хотят, не могут, и не будут жить по-другому.

Несколько минут постояв, прислушиваясь, Смык отворил незапертую дверь во флигель. В большой пустой комнате с подранными обоями и забитыми фанерой окнами на ящиках сидело трое его подручных, подобранных им по пивным и базарам. Посреди комнаты стоял такой же перевернутый ящик, используемый в качестве стола, накрытый вместо скатерти газетой. На нем лежал хлеб и нарезанная большими кусками, будто порубленная топором колбаса. Украшением стола была трехлитровая банка с солеными помидорами. На полу стояли четыре полные бутылки водки. Пятую, один из них, по кличке Патлява, держал в руках, разливая водку по пластиковым стаканам. Судя по бутылкам, вечеря только началась.

Коротко бросив всем: «Привет», Смык сел на пододвинутый Патлявой ящик. Он снял ботинок и носок, стопа распухла, как подушка. Скрипнув зубами, он выпил протянутый Патлявой стакан. Патлява услужливо налил ему из банки рассола, поставил банку на пол и принялся чесать себе спину, озабоченно о чем-то размышляя. Все насторожено молчали, поглядывая, то на Смыка, то на его, белеющую на полу ногу. Они с трудом терпели друг друга, и ни один из них, не доверял другому, одна лишь выгода заставляла их держаться вместе. В шайке, с меньшим риском можно было грабить. Смык всегда тщательно планировал налет, поровну делил добычу и, к тому же, обеспечивал им безопасное жилье.

Напротив него над ящиком-столом горой возвышался Мачула. Это была его фамилия, звучала она, как кличка. Ему было тридцать лет, но выглядел он на все пятьдесят. Он был не очень быстрого ума, зато необычайно силен и скор на расправу. Мачула был самым крупным в их компании, да и вообще, выделялся среди толпы. Был он атлетического телосложения, ростом за метр восемьдесят с широко растопыренными руками борца. На голове у него была фетровая шляпа-котелок, одет он был в серую войлочную тужурку, наподобие тех, что носят сталевары. От этого он казался еще больше, чем был на самом деле. По сравнению с ним, Смык выглядел жалким ребенком.

В прошлом Мачула был спортсмен, занимался классической борьбой. Но это было в далеком прошлом, до двух судимостей за хулиганство и рэкет. Волосы на голове у него были какого-то неопределенного цвета и своею густотой напоминали свалявшуюся звериную шерсть, из нее торчали деформированные, сломанные уши. У него было отталкивающе, землистое лицо пропойцы и гнилостное дыхание зверя. Да и весь он смердел, как немытое животное.

Мачула никогда не смотрел прямо в глаза, а если и смотрел, то как-то неопределенно, уклончиво. Речь его была невразумительна, словарный запас ограничивался несколькими нецензурными выражениями. Когда же надо было выразиться посложнее, он использовал два десятка клише на воровском жаргоне, сопровождая свои слова жестикуляцией — новомодной «пальцовкой».

Рядом со Смыком сидел его бригадир Патлява. О себе он рассказывал, что «мотал срок» за вооруженный разбой. Но опытный сиделец Смык быстро раскусил, что в тюрьме Патлява не сидел, а если и был там, то недолго. До поры, эту тему Смык раскручивать не стал, Патлява держал в узде двух его бойцов и это его устраивало.

Как-то Смык вместе с Патлявой в пивном баре повстречал его знакомых и от них услышал, что фамилия у Патлявы Бокий. От них же, Смык узнал, что недавно Патлява отдыхал у деда Лукьяна[12]. За какие заслуги его отпустили, предстояло выяснить. Вначале Смык заподозрил в нем подсадную утку, но увидев, как Патлява, не задумываясь, прострелил ногу заерепенившемуся пассажиру, он прикинул, что подсадной так бы не поступил. Пока Смык внимательно за ним наблюдал, решив, что Патлява хоть и не утка, но не нашего пера птица, про себя понизив должность Патлявы с бригадира, до доверенной шестерки.

У Патлявы была безбровая уголовная физиономия и бегающие мутные глаза с красными веками. Вперед выступал острый нос, а по бокам обритой наголо бугристой головы, топорщились уши. Его безгубый рот, похожий на сделанный в коже разрез, все время шевелился, будто он разговаривал сам с собой. Он был хитер и жесток, и вместе с тем, труслив.

Одет Патлява был лучше остальных, на нем была черная кожаная куртка, оранжевый шарф, широкие спортивные шаровары и белые кроссовки. Типичный наряд киевского бандита, бери и сажай его без суда и следствия. Ни один путевый вор так бы не оделся. Даже когда он молчал, он доводил Смыка до тихого бешенства своей привычкой чесаться.

Третьим был Шара. В их компанию его подтянул Патлява. Они на пару шакалили, отбирая мелочь и мобильные телефоны у школьников. Шара тоже был в коже, джинсах и в грязных белых носках, которые виднелись из лакированных туфлей с открытым верхом. Он недавно их снял у заснувшего на лавке пьяного пижона. Следуя бандитской моде, он тоже был наголо обрит, из-за густых черных волос его голова казалась синей.

У него было не по годам преждевременно измятое лицо и дегтярно-черные раскосые глаза, всегда прикрытые складками масленно-оливковых век, лишь изредка из-под них поблескивал острый, как жало, не сулящий ничего хорошего взгляд. К двадцати пяти годам за его спиной было три судимости: за грабеж, распространение и сбыт наркотиков, и квартирные кражи.

Шара давно и плотно сидел на игле. Он и хотел бы, да не мог забыть ту дряхлую, похожую на смерть старуху, которая работала вольнонаемным врачом в ИТК под Винницей, где он отбывал последний срок. Она под расписку поставила его в известность, что он ВИЧ-инфицированный. Свой смертельный недуг он скрывал от всех, в том числе и от подельников.

На зоне Шара «омолодился», наркотики там были дорогим удовольствием, и ему поневоле приходилось обходиться меньшей, а то и никакой, дозой. Игла входила в «шахту» (незаживающую рану у него в паху), как сережка в дырку уха. Другие вены «не фурычили», проросли рубцовой тканью. На дозу он пока «зарабатывал», но наркотики на молекулярном уровне вошли в обмен веществ его организма. И каждая его клетка постоянно требовала увеличивать дозу. И ему ее уже не хватало, как воздуха на тонущей подводной лодке. Он больше остальных торопил Смыка провернуть крупное дело.

Ни на одного из своих подручных Смык положиться не мог, но Шара был самым ненадежный из них. За дозу, он не моргнув, продал бы мать родную. Впрочем, сделать это было бы не просто: его с детства воспитывали в цыганском таборе, и о своей матери он ничего не знал. Шара был весь на изменах, всегда готовый урвать от общей добычи неучтенный кусок. Этой осенью он упорол какой-то косяк, за который его разыскивали родные, местные цыгане и пришлые, бессарабские, и те и другие приговорили поставить его на нож. Смык постоянно ждал от него подлянок, и давно бы от него избавился, но заменить его было не кем. Шара лучше других умел отследить жирного пассажира или отыскать упакованную квартиру, а главное, ‒ ему всегда перло. Смык никогда не встречал более удачливого вора.

— Есть хорошие новости, — прервал затянувшееся молчание Смык.

Двинув словесного коня, Смык надолго умолк. Он понял, что напрасно поспешил осматривать при них травмированную ногу. Его бандиты начали мандражировать и не долго думая, могли разбежаться. Без них, осуществить задуманное было сложно. Поздно включать задний, теперь нужно все отрихтовать.

‒ Во́ как! И, насколько, хорошие?

Льстиво осклабился Патлява, обнажив синие десна. Верхняя губа у него задиралась выше, чем нужно. Остальные, выжидающе смотрели на Смыка, желая понять, как себя вести. Смык помолчал, чтобы смысл его слов дошел до каждого, потом внушительным тоном ответил, тщательно взвешивая каждое слово.

— Куш не меньше, чем ювелирный магазин ломануть. А главное, без никакого риска.

Он не сомневался, что Дина сказала ему правду. Но дело было не в том, что она не лгала. Воровская чуйка подсказывала ему, что впереди его ожидает самый большой в его жизни фарт. Такой фарт, который выпадает одному на миллион. К этому все шло, роковое невезение последних лет и даже сегодняшняя перестрелка, абсолютно все свидетельствовало об этом. Расклад прост, проще не придумаешь. И никакого риска. После того, как в него стреляли на поражение, у него пропало желание рисковать. Охоту на него открыли всерьез, и это золото было как нельзя кстати.

— Я сегодня получил центровую наколку, — заметив, что все заинтересованно слушают, продолжил Смык. — На скорой помощи пашет один лепила, он долечил какого-то деда до того, что тот кони двинул. Но перед этим дед подарил ему карту, на ней нарисовано, где его отец в революцию зарыл рыжье. Отец у этого деда при царе был ювелиром, причем, самым богатым в Киеве, и рыжих цацек там вал. До революции драгметаллы были в бросовой цене, не то, что теперь, — говорил Смык, используя свой, почти магнетический дар убеждения.

— На этого лепилу у меня ничего не было, мне его только показали, а он чуть не ушел. Пришлось за ним гоняться. Вот, походу ногу подвернул. Все обошлось, я его выпас, он ничего не заметил. Теперь у меня на него есть все: кто он, где работает и где живет. Надо узнать, когда он собирается доставать золото. Я выясню у него на работе, какие у него планы, не собирается ли он увольняться или уходить в отпуск. А вы, трое, будете ее пасти. Каждый из вас, по очереди, по восемь часов будет дежурить возле его дома. Сегодня пьем, есть повод, а с завтрашнего дня — ни капли, пока не найдем рыжье. Кто не согласен, пусть говорит сразу и сваливает. Дело верное, кто его завалит, того я завалю. Вопросы есть? — спросил Смык, и обвел своих подручных медленным неприязненным взглядом. Право пахана дать им высказаться, его же слово, будет последним.

Патлява замигал мутными, как грязная вода, шариками глаз, втянул голову в плечи и принялся чесать у себя под коленом. Быстрые глаза Шары двумя кривыми лезвиями сверкнули и спрятались в щелях прищуренных век. Плавно перемещаясь от одного лица с опущенными глазами, к другому, взгляд Смыка наткнулся на Мачулу. Выдвинув вперед массивный, как колено подбородок, он смотрел на Смыка тусклыми, близко посаженными глазами, в них не было и проблесков разума, ничего, кроме тупой злобы.

Но смутить Смыка было непросто, для этого требовался поистине разящий взгляд, а не тухлые гляделки этого ломом подпоясанного качка. Смык понимал, что его власть над этой шлаебенью держится на авторитете. В основе его влияния на них лежит авторитет и сила. Стая уважает только силу, а не логические аргументы. Но одной силы мало, на любую силу найдется сила покруче. Чтобы управлять этой рванью, надо иметь внутреннюю силу, — силу характера. Секрет кроется в продуманной системе устрашения.

— С чем ты не согласен? — оскалив в улыбке два ряда золотых зубов, спросил он у Мачулы.

Тон его вопроса казался благожелательным, но колючий взгляд колол острее ножа. Его неотступные глаза прожигали до затылка. Огромный Мачула под этим взглядом съежился и громко сопя, заворочался на своем ящике, а затем пробурчал:

— Чё за шняга? Магазин мы окучили, все намази. Ну, и… Типа того, заберем бабло и все пучком. Тут на тебе: «верное дело»… ‒ злобно передразнил он, скосив глаза на собутыльников. ‒ От него ж одна морока. Пока с твоей туфтой будем валандаться, то-сё… Магазин, типа того… Накроется. Где твои гарантии?! — выкинув пальцы веером и резко подавшись к Смыку, внезапно вызверился Мачула.

Пристальный взгляд Смыка не изменился, его глаза смотрели холодно и люто, они неотступно буравили Мачулу. «Потолкуем на гнутых пальцах, не впервой», ‒ подумал он.

— Ты прав, Мачула, гарантий нет, ‒ вроде бы рассуждая вслух, с невозмутимым спокойствием произнес Смык и замолчал, выдерживая паузу, чтобы придать вес своим словам.

Мачула его удивил. Он считал Мачулу наполовину дебилом, и это была лучшая его половина. «Ничего, перекантуем, а нет, так спишем. Невелика потеря, такой шкаф годится только для мебели» ‒ раздумывал между делом Смык, а сам продолжил.

— Но, если срастется, навар от этого дела будет в сто раз больше, чем от магазина, а главное, никакого риска. Ты хоть и Мачула, но в магазине тебя самого могут замочить[13]. Если на магазине спалимся, не пыль по квадрату будешь гонять, а червей кормить, — сказал Смык с расстановкой, для убедительности сжав в кулак пальцы в татуированных перстнях тюремной биографии.

— Возьмем цветняк втихую, подербаним и разойдемся. Каждому на три жизни хватит. А пулю ты всегда схлопотать успеешь. Достигаешь? — и Смык в упор посмотрел Мачуле в глаза.

Казалось, вся его воля была сосредоточена в этом «достигаешь». Тут звучало и убеждение, и повеление, приказ. Хотя Смык не был уверен, что Мачула понимает значение этого слова, ‒ тем лучше. Главное, чтобы в смысл въехал.

— И долго мы будем дежурить «по восемь часов»?.. — с издевкой спросил его в ответ Мачула, ощерив черные зубы чифириста.

Его испитое лицо с набрякшими подглазьями налилось бурачным соком, а плоские, растянутые в ухмылке губы, стали сизыми. Этот злобный нелюдим, не подчиняясь закону, не признавая понятий преступного мира, с тупым упрямством противостоял всем. Жестокий и безрассудный, он ни с кем не считался, всех презирал, потому что никто не осмеливался противостоять его грубости и физической силе. Его переполняла звериная свирепость и ненависть к любому единству, только в силу обстоятельств он терпел своих подельников.

Патологически тяготеющий к насилию, Мачула никогда не мог совладать с собой при участии в подобных организованных действиях. Его бесила сама необходимость подчиняться этому шклявому, дохляку, которого он мог убить одним ударом кулака. Из всех заседавших на этих ящиках, он был самым человеконенавистным, и в то же время, наименее опасным. Развитый, как у зверя инстинкт самосохранения, железными путами сдерживал его кровожадность, но время от времени он срывался с цепи.

— Пока не скажу: «Хватит», ‒ отрезал Смык голосом, вызывающим дрожь, вперив в Мачулу немигающие глаза. Они выражали такое превосходство воли, что выдержать его взгляд смог бы не каждый.

— А теперь, хватит быковать. Говори, ты с нами или нет? — с угрозой спросил Смык, хитро поставив вопрос так, будто остальные уже согласились. Сосредоточенная в его глазах сила придавала его взгляду ощутимо физическую тяжесть. На впалых висках у него выступили крупные капли пота.

— С вами… — покосившись на двух сидящих по бокам собутыльников, буркнул Мачула, и опустил глаза.

— Заметано. Двадцать на два[14]. И беса не гони! ‒ с еще большей угрозой, будто нож в ране провернув, процедил Смык, не спуская глаз с Мачулы. Тот сидел, потупившись, избегая его взгляда.

— Митинг закончен. Наливай! — Смык кивнул Патляве. — Выпьем, за фарт. За самый большой, за ломовый фарт!

В последние слова Смык вложил свою убежденность в удачу, и он видел, это подействовало. На его угрюмом лице появилось кривое подобие улыбки, в глазах угас стальной блеск, их заволокло пьяной поволокой. Все расслабились и заерзали на своих ящиках.

Нормальный ход, с облегчением перевел дух Смык. Если выгорит, можно считать, ‒ обул весь мир. Ему вдруг подумалось, что это его последнее дело. Так пусть моя последняя добыча будет самой лучшей из всех, что были! Опасаясь спугнуть фортуну, загадывая наперед, он незаметно для остальных, постучал по дереву ящика. Но, как заставить этих уродов качественно пасти лепилу? Без членовредительства тут не обойтись.

Глава 10

Солнце поднималось все выше.

Сергей спешил на дежурство. Он сидел на скамейке троллейбусной остановки и ждал троллейбус. В течение часа не прошел ни один. По воскресеньям троллейбусы вообще большая редкость. Хоть и вышел заранее, не вписался в маршрут. Очередная невезуха. С учетом времени в пути, он опаздывал уже на полчаса. Можно поймать такси или нанять частника, но в кармане пять гривен. За такие деньги никто не повезет. И так, и эдак, монопенисно, ‒ опоздал. Остается дожидаться троллейбус, единственный вид транспорта украинского врача.

К нему на скамейку подсела сонная муха. Было заметно, что она и минуты не может провести без компании, уже несколько раз делала недвусмысленные поползновения сблизиться с Сергеем. Бывают же такие особы. Как джентльмен, он и мысли не допускал, чтобы воспользоваться ее состоянием, и вынужден был тактично отодвигаться. Заснув на зиму, она проснулась от теплой погоды, и очумело выползла на солнце, шевеля слюдяными крыльями. Небось, думает, что настала весна, свой-то мушиный календарь наверняка профакала, без осуждения, даже с сочувствием отметил Сергей.

Отогревшись на солнце, муха лениво почесала одну о другую задние, а потом передние ноги, затем передними ногам бодро потерла над головой и причесала ими что-то там у себя на голове. Прихорошилась. Да, но, почему ногами, а не руками?.. Все просто, если руки выросли не из того места, значит, это ноги. Окончательно распоясавшись, муха стала разгуливать по скамейке. Шла она совершенно неприличной походкой, как-то боком, едва ли ни вприсядку.

Но и этого ей показалось мало, в своем недостойном поведении она превзошла все свои прежние непристойности. Зажужжав, она неожиданно взлетела, но неудачно, с позором продемонстрировав утрату летного мастерства. Ничего другого никто от нее и не ожидал, наглядный пример небрежного отношения к тренировочным полетам. Свалившись со скамейки на землю, муха, как сбитая летчица, упала на спину и принялась возмущенно жужжать, требуя, чтобы ей сейчас же помогли перевернуться.

Эк, тебя мотнуло, хотел уж было прийти ей на помощь Сергей. Но, взвесив все рro et contra[15], принял благоразумное решение с мухой не связываться, а проводить дальнейшие наблюдения за ней издали, с высоты сидения на скамейке. Да, наблюдать за проделками этой мухи занятие увлекательное. Сегодняшнее утро, вне всяких сомнений, одно из наиболее плодотворных в моей жизни, констатировал Сергей. Жизнь перед тобой богаче любого вымысла. Разуй глаза, смотри и удивляйся.

К нему подошла девочка лет семи с апельсином в руке, и остановилась, пытаясь понять, что он с таким интересом рассматривает. Устав жужжать, муха притихла, вероятно, решила отдохнуть. Ничего не увидев, девочка склонила голову к плечу и, пристально вглядываясь Сергею в глаза, спросила тонким, нежным, как флейта голосом:

— Вы любите хурму?

— Нет. Она желтая, а желтое, к разлуке. Я скучаю по зиме, скорей бы прилетали белые мухи, — мечтательно ответил Сергей.

— Так грустно, когда безветренным вечером с неба тихо падает снег, — сказала она с таким чувством, что Сергей невольно прислушался к странным интонациям ее голоса, к таинственному глаголу звука.

Из-за клочковатых облаков выглянуло солнце. Яркие лучи брызнули Сергею в глаза, он зажмурился, в носу защекотало, ему стало немного больно и смешно, и он едва не чихнул.

— Вы такой печальный и, морщитесь… Почему? — заглядывая ему в глаза, с неподдельным участием спросила она.

— Я не печальный, я веселый. Такого развеселого поискать, да не найдешь. Просто у меня такое выражение лица. Было нормальным, а сделалось вот таким. Я как-то случайно отведал чего-то горького и, то ли скривился, то ли удивился, а лицо осталось таким навсегда. Теперь из-за этого происходят недоразумения, — обстоятельно разъяснил Сергей, барахтаясь в ее васильковых глазах.

— Да?.. У меня тоже! — с восторгом и детской доверчивостью, которая слагается из невинности и неведения, отозвалась она.

Только дети, гении и сумасшедшие могут найти общий язык, подумал Сергей. Вероятно, от того, что они более человечнее, чем обычные люди.

— А у меня такое выражение лица сделалось из-за расстройства чувств… ‒ доверительно сообщила она.

‒ Отчего же они расстроились? ‒ серьезно поинтересовался Сергей.

‒ Как бы вам сказать… У меня слишком большие ноги… Нет-нет, не подумайте! Ни сами ноги, а ступни, когда я надеваю туфли, я в них, как на лыжах. Ужасно выгляжу. Я не представляю себе, как можно жить с такими ногами… — непомерное уныние, граничащее с отчаянием, послышалось в ее голосе.

— У тебя обыкновенные ноги. К тому же, их две, что особенно радует… И ступни у тебя нормальные, голеностопные суставы, тоже, я тебя в этом авторитетно удостоверяю, как специалист по ногам, — с видом профессионала осмотрев ее ноги, солидно заявил Сергей.

— Более того, у тебя красивые ноги, они мне нравятся. Я бы, например, в тебя влюбился, но я люблю другую. Ты же понимаешь, двоих любить нельзя. Хотя, знаешь, вообще-то, можно, но жениться на двух сразу нельзя, наши законы этого не одобряют.

— Вот так всегда, — вздохнула она, отведя наконец свой тягостный взгляд. — Кого я ни встречу, он уже кого-то любит. Только не меня… — с совсем недетской щемящей надломленностью произнесла она, зябко приподняв острые плечи.

В ее голосе значения было больше, чем в словах.

— Чепуха! ‒ запальчиво возразил Сергей, ‒ Вот я, например, люблю тебя… — быть может, ей хуже всех, подумалось ему. Кто знает? — Я влюбился в тебя с первого взгляда и полюбил тебя с нежностью дыхания мотылька. Только я не могу на тебе жениться. Я поклялся никогда не жениться. Понимаешь? Но ведь для тебя выйти замуж не главное, как для некоторых… Не так ли? Гораздо важнее, что я тебе люблю. Ты со мной согласна? Да?

— Да… Конечно же, да! Меня еще никто не любил, даже мама. А папы у меня нет…

— У нас с тобой сегодня великий день: я тебя встретил и влюбился с первого взгляда. Если тебе станет одиноко, не важно, где и когда, ты только позови и я приду. Даже если меня не будет рядом, знай, я буду с тобой всегда, ты только позови!

‒ Только позови… ‒ тихо повторила она.

Ее серьезные глаза просияли надеждой. Вот, что в ней так привлекательно ‒ ожидание прекрасного чуда!

‒ Просто хлопни в ладоши, и я буду рядом, хотя ты меня не увидишь. Увы, я не всегда бываю видимым. Такая у меня работа, быть невидимым. Но, ведь для тебя не это главное, не так ли?

— Да… — едва слышно прошептала она, мучительно раздумывая над тем, что он сказал.

— Никогда не забывай, у тебя великолепные ноги, и я тебя люблю! — крикнул Сергей, спеша к подъехавшему троллейбусу.

Она быстро закивала, моргая, а затем шагнула за ним следом.

‒ Я вас когда-нибудь еще увижу? ‒ в этом вопросе звучало столько всего (!)

‒ Как только пожелаешь, я всегда буду рядом! ‒ откликнулся Сергей на ходу.

— Но… Как вас зовут? Скажите, пожалуйста, как вас зовут?! — вскрикнула она ему вослед.

Вбегая в отходящий троллейбус, Сергей, не оборачиваясь, махнул на прощанье рукой. И тут же, повинуясь необъяснимому порыву, ему захотелось увидеть ее снова. Но окна в троллейбусе были заклеены черной пленкой с рекламой кофе «Nescafe», через нее ничего не было видно. Сергей машинально подумал, что никогда в жизни ее больше не увидит. Как она будет жить, кто ее защитит в этом враждебном мире? С нежданно захлестнувшей его тоской он попытался вспомнить ее лицо и, ‒ не смог.

Сзади его сидели двое, очевидно, сотрудники зоопарка.

— Вчера у нас была рабочая суббота, мы в нашем слоновнике двух слонов скрещивали, — с достоинством произнес один из них.

— Эксперимент ставили? — уважительно поинтересовался второй.

— Нет. Просто так, посмотреть…

Что происходило на улице, вне темной утробы троллейбуса, не было видно, остановок водитель не объявлял, припадочно дергаясь, куда-то спешил. Эта поездка чем-то напоминала Сергею его жизнь в Украине. Его «везло» в темном ящике неведомо куда невидимое рулило. Он проехал нужную остановку и безбожно опоздал на дежурство.

Дети, как и взрослые, могут испытывать сильные чувства. Недостаточный жизненный опыт не позволяет им поведать о них. Но и среди детей встречаются способные на это.

* * *

Бунимович тоже был разочарован в работе.

Но это мало сказано, он убил бы того, кто придумал работу, тем более в воскресенье. Однако в этот раз пришлось работать в воскресенье. Бомбить квартиру в воскресенье днем, — двойной риск: светло и все сидят по домам. Паршиво, но ничего не поделаешь, медлить нельзя. У Рябоштана сегодня дневное дежурство, а то, что передал ему сын ювелира, ту «белую ленту», следовало заполучить как можно быстрее. Приходилось рисковать.

Готовясь к предстоящему взлому, Бунимович занялся простой маскировкой. Между деснами и внутренней стороной щек он вложил два плотно скатанных валика ваты, отчего его лицо разительно переменилось. Затем он надел очки с простыми стеклами в массивной роговой оправе и бейсболку из камуфляжной ткани, которую одевал только когда шел на дело. Из всех головных уборов он предпочитал надвинутую на глаза фуражку. Придирчиво осмотрев себя в зеркале, он был удовлетворен переменами. Помня, что важно не переусердствовать, то есть изменить свою внешность ровно настолько, чтобы стать неузнаваемым. Золотое правило гримировки заключается в том, чтобы использовать ее как можно меньше.

Его вместительный гараж, зарегистрированный на какого-то инвалида, находился неподалеку от дома. Там стояла его машина (иногда в нем помещалось и две), неприметная серого цвета первая модель «Жигулей». Этот автомобиль имел усиленный двигатель с турбонадувом и целый арсенал прочих наворотов. Подъехав к дому, где жил Сергей, Бунимович припарковался неподалеку. Из автомата он сделал два контрольных звонка: на подстанцию скорой помощи, где узнал, что Рябоштан на вызове; и к Сергею на квартиру, там никто не поднял трубку.

Поднявшись на последний этаж пятиэтажки, он осмотрел замок квартиры Сергея, и прислушался. В квартире не слышалось никакого шевеления. Он позвонил, за дверью было тихо. Бунимович вернулся в машину и вынул все лишнее из карманов. При задержании любая мелочь могла стать изобличающей уликой. С собой он взял ключи от машины и двадцать гривен денег. В потайном отделении багажника у него хранился набор отмычек, быстро перебрав их, он выбрал одну, подходящую к накладному цилиндровому замку. В случае прокола, ее легко заныкать. Он не одел перчаток, хотя отпечатки его пальцев были в картотеке МВД. В квартире у Рябоштана брать нечего, а из-за кражи какой-то «записки», никто отпечатки снимать там не будет.

Бунимович снова поднялся на пятый этаж и быстро вскрыл замок. Заход в квартиру занял у него не более пятнадцати секунд. Ему приходилось открывать замки и посложнее. Он окинул беглым, но хватким взглядом квартиру Рябоштана. По обстановке и тому как содержится жилье, опытный взгляд может узнать многое о хозяине. Бунимович не мог не отметить убожества жилища Рябоштана, хотя ничего другого и не ожидал увидеть. Дом украинского врача состоял из прихожей, в которой с трудом разминулся бы карлик с лилипутом, крохотной кухоньки и единственной комнаты, совмещавшей в себе гостиную, кабинет, столовую и спальню. Подобный японский минимализм изрядно выматывает нервы.

В комнате у Рябоштана стоял шифоньер хрущевских времен с остатками облезшего желтого лака и пятнистым зеркалом на двери, кровать-диван, однотумбовый письменный стол с отслоившимся шпоном и три полки с книгами на стене. Все, что он нажил за свою трудовую жизнь. Знакомый интерьер: жилплощадь «книжника», начитается в одиночестве, от людей оторвется, а потом раз ‒ и в петлю. Типичный случай, подытожил Бунимович. В мутным зеркале шифоньера, будто в подтверждение тому, блеснули стекла его очков. Увидев свое отражение, Бунимович вздрогнул от неожиданности, не узнав себя. Имплантаты за щеками до неузнаваемости изменили его лицо.

В комнате не было никакого намека на беспорядок, свойственный непредсказуемости. Значит, не будет и проблем, решил Бунимович. Однако найти «белую ленту» оказалось не так-то просто. Он обыскал всю комнату и удивился, увидев разыскиваемую им свернутую в рулон полоску шелка, спокойно лежащую под настольной лампой на столе. Больше всего времени было потрачено на выход из квартиры. Бунимович долго и терпеливо прислушивался у наружной двери, выбирая подходящий момент. Затем быстро вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Замок-защелка, тихо клацнув, закрылся.

Выйдя из подъезда, Бунимович не ускоряя шаг, пошел по тротуару вдоль дома к своей машине. Он обошел группу жильцов, которые шумно обсуждали насущную проблему, устанавливать ли в их подъезде домофон. Краем уха он услышал, как один из них, вдохновенно убеждал остальных:

— Лучше всего в подъезде посадить охранника, он сам будет решать, кто жилец, а кто не жилец…

Добравшись домой, опытный конспиратор Бунимович, прежде всего, задраил за собой бронедверь. Теперь спешить было некуда, и он тщательно измерил линейкой небольшой зазор между приоткрытой дверью во вторую комнату и дверной коробкой. Когда он выходил из дому, всегда оставлял дверь полуоткрытой, измеряя ширину проема. Ровно 8 сантиметров, как и должно быть. Проверив еще несколько подобных «маяков», он удостоверился, что незваных гостей у него не побывало. Хотя полной уверенности в том, у него никогда не было. Бунимович знал, что ни замки, ни броня дверей не уберегут его от проникновения. С этим бессмысленно бороться, проще помнить об этом, чтобы всегда быть наготове.

Бунимович уселся за свой рабочий стол в специально приобретенное мультифункциональное кресло. Скромный шофер скорой помощи потратил на него свой полугодовой заработок и провел в нем ни одну сотню часов. Спинка беззвучно спружинила, как всегда, сидеть было удобно. Он включил подсветку на большой лупе, укрепленной на шарнирных кронштейнах. У него на столе, да и во всей квартире, царила чистота и порядок, каждая вещь имела свое, строго определенное место. Верный признак бездуховной жизни.

Быстро сориентировавшись в наклоне отдельных букв на шелковке, Бунимович отодвинул в сторону лупу и включил мощную настольную лампу. Вначале он удачно приложил две стороны полоски шелка на столе и прочел, получившиеся отдельные слова, а затем, разгадав, в чем секрет, под нужным углом намотал ленту на бутылку «Боржоми», прочел весь текст и разобрался в схеме. После этого, закрепив ленту на бутылке скотчем, он открыл секретер, в котором лежало четыре фотоаппарата, один из них, мог поместиться в ладони, два других, были с длиннофокусными объективами. Выбрав четвертый, «Polaroid», он сделал серию моментальных снимков, пометив их цифрами: «1, 2, 3». Затем, разложив их в той же последовательности, он точно, словно отксерокопировал, срисовал схему подземного хода.

Бунимович не стал ломать голову над тем, как ему найти вход в подземелье. Он знал, что Рябоштан сам на него выведет. Ему же следует только внимательно за ним наблюдать. Надо закрепиться за тем, кому начинает везти, и все само собой образуется. Такую технику вхождения в резонанс с объектом называют: «присоединением», она его ни разу не подвела.

При этом он не пользовался тривиальной формулой: «поставь себя на его место». Поскольку объект слежки может обладать совершенно неординарным складом ума, а соответственно, и мыслить совсем по-иному, не говоря уже о том, что он может быть намного умнее. Последнее, без малейшего самоуничижения, Бунимович всегда принимал во внимание. Зная, что в тайных схватках, как и в жизни, побеждает не интеллект, а коварство.

* * *

«А в доме нашем пахнет воровством…»

Вернувшись домой после дежурства, Сергею не давала покоя какая-то мысль: что-то попавшееся на глаза, показалось ему странным. Войдя в комнату, он мимоходом обратил на что-то внимание и тут же забыл, а теперь вспоминал. Внимательно осмотревшись, он заметил в комнате какой-то странный и на первый взгляд не заметный беспорядок, какое-то ощутимое отсутствие чего-то. Вначале он не мог понять, в чем причина и чего не хватает? Он остановился посреди комнаты и стал припоминать, что он почти подсознательно отметил сразу же, как только вошел? Что́ его насторожило? Это было нечто неуловимое, но узнаваемое, как специфический запах воровства.

Все, вроде бы, было на месте, но как-то ополовинилось что ли. Постепенно он начал замечать некоторые, не сразу заметные изменения. На полке сдвинута (не там, где лежала), стопка книг, отобранных к возврату в библиотеку. Задвинута в ряд, специально выдвинутая, намеченная им к прочтению монография. На дощатом полу с облезшей половой краской и длинными уродливыми щелями, валялся носок. Одинокий, он лежал всеми брошенный, навевая печальные мысли. Сергей вспомнил, что утром сам положил его на диван, в надежде разыскать под диваном его собрата. И вот, свершилось чудо: его собрат сам нашелся, а тот, которого он положил утром, спокойно лежит на диване.

«Эврика! ‒ Сергея осенила неожиданная догадка. ‒ Вот что следует взять на заметку кладоискателям: самые ценные находки можно найти у себя под диваном». Он тут же одернул себя, отметив, что незаметно подсел на тему поиска мифического золота. Не склонный к порядку в быту, Сергей был педант в отношении своей мини-библиотеки. Он обратил на все это внимание, но значения не придал. «Букет акцидентных несоответствий», — подвел он черту и забыл об этом. Сейчас ему не хотелось ничего, ни делать, ни думать, душевная усталость полонила его.

Даже когда на столе возле лампы с зеленым абажуром, единственной вещи, которая осталась от отца, он не увидел шелковой ленты, его это не озадачило. Сергей не стал ее искать, когда понадобится, сама найдется. Он бесцельно, обошел свои апартаменты, вернулся в комнату и не раздеваясь, лег на пронзительно заскрипевший, всегда разложенный кровать-диван. При малейшем движении его истеричные пружины издавали аппассионато возмущенного скрежета. Одна из них, хорошо ему знакомая, проткнув специально подстеленное одеяло, уколола его в самое уязвимое место, где-то пониже спины.

Изрядно повозившись, репатриируя злокозненную пружину в недра дивана и обезопасив себя от дальнейших ее происков «броней» из одеяла, он долго лежал, глядя в низко нависший потолок, размышляя о несносном характере каверзной пружины. В тесной квартире и мысли приходят какие-то никчемные, подумалось ему. Дневное дежурство совершенно его измотало, доведя до последнего предела усталости. Он лежал, не испытывая никаких чувств, у него не было, ни сил, ни желания приготовить себе что-то поесть, ни о чем-то думать, либо чем-то заняться. Но, самое отвратительное, ‒ он не мог и заснуть.

Немного погодя, выждав, когда Сергей расслабится, его незаметно с четырех сторон обступили стены его жалкой обители, навалились и начали душить. Медицинской наукой доказано, чем меньше площадь жилища, тем сильнее в нем происходит деградация личности. В хрущевках она достигает максимума, человек в них быстро тупеет.

Глава 11

Мало кто любит понедельники.

Любить их вообще-то не за что. Гораздо больше тех, кто их не любит, кому по душе воскресенье, а еще лучше, пятница. К последним, относился и Алексей, но в этот раз он никак не мог дождаться понедельника. Что довольно таки странно, даже благовоспитанные англичане называют понедельник не иначе как Monday, а ведь хороший день «Monday» не назовут.

В понедельник утром Алексей зашел в отдел депозитарного обслуживания, где сидя за столом, делал вид, что усердно работает Геннадий Иванович Напрасный. Геннадий Иванович ненавидел понедельники и все, что было связано с началом трудовой недели. Но в банке надлежало постоянно и неустанно демонстрировать занятость. Это была одна из основополагающих условностей, при помощи которой, сотрудники создавали видимость бурной деятельности. Алексею, который не страдал от офисного рабства, этого было не понять.

Гена тактично не стал спрашивать у Алексея, зачем ему это понадобилось, а сразу обозначил плату за вход: «Сто баксов, и я тебе его покажу в любое время дня и ночи». Ударив по рукам, они договорились, что сегодня после работы Гена покажет вход в катакомбы. Однако по дороге к станции метро «Днепр» Гена ненавязчиво, ‒ или, точнее сказать, со всей навязчивостью, на которую он был способен, присосался к Алексею, как пиявка, и высосал из него все силы своими расспросами, зачем, да для чего, ему понадобился этот вход?

Алексей на ходу придумал отговорку, что, дескать, хочет показать подземелье своим приезжим друзьям. В ответ на это Гена скептически ухмыльнулся и со свойственной ему наглостью громко изрек Алексею на ухо:

‒ Рыба ищет, где глубже, а человек, что плохо лежит…

Когда Гена чуял запах выгоды, он становился липучим, как муха с помойки. Его назойливое любопытство остудило только предложение Алексея сказать ему правду, если Гена согласится показать вход не за сто, а за пятьдесят долларов. Эта возмутительно бестактная пропозиция оскорбила Гену до глубины души. Разыгрывая уязвленную добродетель, он надулся, как мышь на крупу и ненадолго умолк.

Стоя в раскачивающемся вагоне метро над сидящим перед ним Геной, Алексей с неприязнью разглядывал его сверху. У Гены были выцветшие щетиноподобные брови и морщинистое, оплывшее книзу лицо, как у спившегося актера с вылупленными водянисто голубыми глазами. Ничего примечательного, типично русская наружность, все бесцветно тусклое, а землистого цвета кожа наводила на мысль, что он всю жизнь просидел в погребе.

Разительный контраст представляла сидящая рядом с Геной девушка лет двадцати. Ее волосы, выкрашенные в неправдоподобно черный цвет, торчали во все стороны копной, напоминающей кляксу. Мочки ушей оттягивали ободья зеленых пластмассовых серег, а в сами уши были вставлены наушники плеера. На крыльях носа, бровях и нижней губе поблескивали пирсинговые украшения в виде металлических шариков, пуговиц и гвоздиков. Она с упоением читала картинки в пестром журнале, жевала жвачку, слушала плеер, вертелась, ерзала и раскачивалась, подпевая звучащей в голове музыке, и вдобавок ко всему, дрыгала ногами, обутыми в ядовито-красные ботики.

Выйдя из метро, Алексей и Гена пошли по узкому тротуару вдоль Набережного шоссе вниз по течению Днепра. Они миновали склад стройматериалов и приземистый двухэтажный дом с замурованными окнами. В нем было что-то угрюмо-немое, враждебное, не исключено, что в нем долго и больно пытали людей. Затем они шли вдоль длинного забора из металлической сетки, ограждавшего стоянку машин. Когда забор кончился, Алексей заметил, что Гена незаметно что-то высматривает на обочине дороги. Алексей не стал его спрашивать, что он ищет. Почему? Алексей не смог бы на это внятно ответить. Скорее всего потому, что Гена никогда не вызывал у него симпатии, теперь же он испытывал к нему острую антипатию.

Так и есть! На узком гранитном бордюре Гена искал белую царапину в виде стрелы, острием она указывала направо в сторону крутого склона. Склон весь порос жухлой травой, усыпанной сухими листьями, из которой торчали одинокие стебли лебеды. Когда-то это был правый берег Днепра, он поднимался перед ними почти отвесным обрывом. Они начали взбираться вверх по склону, пока Гена не остановился перед воткнутой в землю веткой. Он легко вытащил ее из земли и стал осторожно разгребать ею опавшие листья вперемешку с хворостом и рыхлой землей.

— Вот он, вход! — Гена обрадовано показал на небольшую ямку под ногами.

Быстро темнело, и в сгущающихся сумерках Алексей ничего не видел. Наклонившись едва ли ни до земли, он светил перед собой дисплеем мобильного телефона. Много света эта штуковина не давала, и ничего похожего на вход он не нашел.

— Давай сто баксов! — протянув руку, затребовал Гена, вперив в Алексея выпученные глаза мороженого окуня. Его ультимативный тон задел Алексея.

— Я тебе их дам, если покажешь вход. А пока, могу дать только в морду, — пересилив в себе желание, сделать это сейчас же, ответил Алексей.

— Да ты, что́… Ослеп?! — заподозрив неладное, не своим голосом вскрикнул Гена, — Это тот самый вход, или я тебе в него заползти должен?! — всполошено заголосил Гена, брызгая слюной.

— Ты мне пока ничего не должен, гной поганый, — веско сказал Алексей, представив, как выбьет тырсу из этой паскудной гниды. — Но деньги ты получишь после того, как покажешь вход.

Гена ногами в модных остроносых штиблетах принялся разъяренно разгребать листья, и Алексей увидел полукруглую дыру около полуметра, открывшуюся прямо перед ним. Расщедрившись, Гена достал спички и осветил ее, это действительно был вход в подземелье. После этого они вместе забросали вход ветками и листьями, и Алексей отдал Гене честно заработанные сто долларов.

Но Гене этого показалось мало, он уже раскатал губу и не мог угомониться. Он относился к тем халявщикам, которые подобно африканским гиенам, за десятки километров нюхом чуют запах поживы и профессионально падают на хвост. Из всех «хвостовых» Гена был самый хвостовой и по пещерам он рыскал с одной целью, хоть чем-нибудь да поживиться. Тайной мечтой его было найти клад. Вот так, ни с того, ни с сего, взять и найти кучу золота! Но кроме куч дерьма, пока ничего не находил. Его знали и на дух не выносили киевские спелеологи.

— Ты что-то задумал? — проглотив обиду, вкрадчиво спросил Гена, искательно заглядывая Алексею в глаза. Он на все был готов, чтобы так или иначе, но уж хоть как-нибудь что-то урвать.

— Да, но пока не до конца… Надо кое-что уточнить, — совладав с собой, ответил Алексей.

Он воткнул в заваленный вход большую ветку. Было уже совсем темно, и никаких надежных ориентиров Алексей не нашел. Глубоко воткнутая ветка была единственной меткой, указывающей на вход в катакомбы.

— Ну, ладно, у меня дела. Ты, это… Ну… Та не жалей ты о деньгах! Подумаешь, какая-то сотня баксов. Чего там мелочиться, и все такое… — не зная, что бы еще сказать, Гена умолк. — Быть добру! — присовокупил он.

Но, по той неестественности, с которой он это сказал, чувствовалось, что желает он противоположного. Гена и сам это заметил, и расплылся в приторной улыбке. Его лицо стало похожим на резиновую маску с разъехавшейся, как в почтовом ящике, прорезью вместо рта.

— Захочешь туда полезть, знаешь, где меня найти, — махнув рукой в сторону лаза, расстроено вздохнул Гена.

На том и расстались. Спросив у Гены, куда он намерен ехать, Алексей сказал, что ему в противоположную сторону и поехал по направлению к станции метро «Гидропарк», хотя ему надо было совсем не туда. Алексей решил для себя держаться от Гены как можно дальше. А Гена пришел к выводу, что у этого хитрожопого Алика явно что-то наклевывается и отпускать его нельзя ни на шаг. Надо не спускать с него глаз и наверняка что-то обломится. Гена и в самом деле был одним из лучших хвостовых.

Легко полученные сто долларов Гену не радовали. Он сильно огорчился из-за того, что зря истратил пятьдесят копеек, чтобы вместе с Алексеем зайти в метро. Гена рассчитывал по дороге хоть что-то у него выспросить, а теперь приходилось выходить из метро без «контрамарки».

Убедившись, что Алексей уехал, Гена вышел из метро, вернулся и более тщательно замаскировал лаз, бормоча себе под нос: «Тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать…» После этого он вынул из земли и далеко отбросил, воткнутую Алексеем ветку и пошел в сторону метро. Но не дошел, а снова вернулся, и еще раз с величайшим усердием забросал все вокруг входа опавшими листьями, старательно разровняв их в природном беспорядке. Затем нашел выброшенную ветку и унес ее с собой.

* * *

Вот и вход!

Сам нашелся. Обрадовано думал по дороге домой Алексей. Его мало волновало гипотетическое золото, и у него не было желания, во что бы то ни стало, его заполучить. Ему хватало зарплаты в банке. Он не отказался бы найти сокровища, хотя и не задумывался над тем, что с ними будет делать. Сколько может стоить их находка: миллион, тысячу или ничего, ‒ не важно, все будет зависеть от удачи. Его увлекал сам поиск клада, а если удастся его найти, отлично, все поделим по-джентельменски. С Сергеем проблем не будет, он в этом не сомневался. Честность Сергея в денежных делах доходила до щепетильности.

Сначала у Алексея не было уверенности в успехе, и он полушутя, полусерьезно думал: «Попробую, почему бы и нет?» По свойственной всем людям слабости к вещам несбыточным, он незаметно для себя впал в искушение: «Чем черт не шутит, а вдруг, получится?» Это обычное «а вдруг», всегда подбадривает при поисках, питает надежду, утраивает силы.

Теперь, когда все начало вытанцовываться, он задал себе вопрос, зачем он за это взялся? Ответ он сформулировал, но не очень убедительный и опять-таки, какой-то несерьезный. В жизни не имеет значения, чем ты занимаешься, главное найти интересное дело и делать его с полной отдачей, тогда твоя жизнь обретет смысл, и ты изведаешь скоротечное состояние счастья. При этом он понимал, сколь велика вероятность того, что у них ничего не получится, однако его не грыз червь сомнения, что он никогда не получит то, что хочет, как бы ему того ни хотелось. Но, действительно ли, все это было так несерьезно?

— Серёга, готовь мешки, есть вход! — выйдя из метро и набрав по мобильному телефону номер домашнего телефона Сергея, со смехом крикнул ему Алексей.

Алексей считал, что теперь у них все получится. У них есть план и кураж. Эти две составляющие верный залог успеха. Но, возможно ли это? Если хочешь проверить, как минимум, надо сделать попытку. Чтобы достичь невозможного, надо делать все на грани возможного. Внутренняя неуверенность — препятствие всех побед. Успех приходит к тому, кто бросает ему вызов. Алексей захмелел от этих мыслей, представив себе, насколько увлекательными будут поиски клада.

— За вход, рубль, а за выход, десять… — выслушав радостную новость, без воодушевления ответил Сергей, подумав при этом, ‒ «Хватай мешки, вокзал отходит! К чему такая спешка?» — Приезжай, обсудим, как будем действовать, — вяло предложил он.

Сегодня Сергей пребывал в том угнетенном настроении, которое временами охватывало его. Он знал приметы этого состояния и знал, когда оно наступало. Тогда он запирался у себя в квартире, наглухо закрывал и занавешивал окна, и целыми днями лежал на продавленном диване. Сосредоточиваясь на самом себе, он представлял себя неотъемлемой частью этого дивана, чем-то наподобие его истертого баракана.

Он лежал, боясь пошевелиться, прислушиваясь, не вернулась ли его душевная боль. Нынешней зимой она особенно сильна. Она не похожа ни на одну из известных ему болей, ни на головную боль, ни на сердечную или зубную, она объединяла их все, вызывая отчаяние. «Когда у меня нет настроения, я днями пластом лежу на диване, ‒ борясь с отчаянием, рассуждал Сергей. ‒ А когда и меня есть настроение, то я лежу там же, зато с настроением».

Сергей лежал на спине, обхватив ладонями затылок, и так пристально вглядывался в потолок, словно читал на нем мелко написанный текст. Нет, сегодня он не размышлял о «превратностях мира сего», его одолевали неясные предчувствия и мрачные мысли о поисках клада. О кладах он знал достаточно и кое-что, сверх того, как говорится, из первых рук. Его однокурсник Славик Зинченко бросил медицину и занялся поиском, как ему казалось, легкодоступного клада. Только клад этот ему почему-то все время не давался.

Началось все во время летних каникул после пятого курса мединститута. Славик подвизался на археологические раскопки кургана Гайманова могила возле села Балки Запорожской области. Там он блеснул своим невероятным везением. Славик собственноручно нашел несколько золотых поделок, имеющих относительную научную ценность. В экспедиции его даже прозвали Найдохой, так в старину называли искусников поиска, счастливых на находку.

Но самой ценной его находкой была чудной работы золотая чеканная оправа горита, украшавшая футляр для лука и стрел древнего воина из мужского скифского погребения. Эта пластина из низкопробного золота по весу не представляла собой особой ценности. Однако уникальный сюжет ее рисунка, повествующий об исторических событиях, случившихся многие тысячелетия назад, был равен открытию.

Спустя несколько дней оправа бесследно исчезла из сейфа экспедиции. Как назло, ее не успели даже сфотографировать. Проведенное расследование силами спившегося следователя из поселка Днепрорудное результатов не дало, и все с облегчением вздохнули, когда дело закрыли. Вернее, не все. Больше всех огорчался Славик, он переживал эту бессовестную кражу тяжелее остальных.

Найденное золото, точнее процесс его поиска, увлек Славика настолько, что он занялся розыском большого клада, сведения о котором случайно попали ему в руки. Ничего необычного, один и тот же, предначертанный искусителем рода человеческого путь. Тот, кто принимается за поиски клада, начинает жить иной жизнью, словно в другом измерении. Не проработав и двух лет врачом после института, Славик бросил медицину, развелся с женой, их бывшей однокурсницей и всецело посвятил себя поиску клада.

При случайной их встрече в Киеве, за «рюмкой чая» в кафе на Крещатике, Славик признался Сергею, что в охоте за этими несметными сокровищами, он нашел два небольших, но достаточно богатых клада, с которыми теперь не в силах расстаться, хоть и нуждается в деньгах, потому как находится в постоянном прогаре. В этом прослеживалась повторяющаяся связь жизненных явлений. Если рассмотреть то, что случилось в ретроспективе, можно отметить, что наша жизнь полна совпадений, обусловленных влиянием многих, на первый взгляд, незначительных факторов, суть которых непостижима.

Так, не случайно Славик попал в археологическую экспедицию и нашел золотую оправу горита. То была наживка, на которую он попался. Не случайно к нему попала и информация о кладе, будто кто-то, невидимо наблюдающий за ним, ему ее подбросил. А потом все пошло своим чередом: «Тот, кто однажды увидел блеск золота клада, никогда его не забудет», сказал Мэл Фишер, известный искатель кладов. Охота за кладом затягивает, начав однажды, не остановишься. Отныне жизнь Славика принадлежала не ему, а кладу. Но, разыскав заветный клад, с ним бывает невозможно расстаться. Некоторые кладоискатели настолько вожделенно жаждут найти золото, что отыскав клад, в бо́льшей степени принадлежат ему, чем он им.

Клад всегда представляет опасность для того, кто его ищет. Взяв клад, человек всегда оставляет взамен что-то свое. Чаще всего он платит за него своим здоровьем, либо за его находку расплачиваются родные и близкие. Того, кто занимается поисками клада ради наживы, неминуемо настигает кара. Недаром говорят, у клада двое родителей: отец, достаток, а мать, беда. Тот, кто прячет клад, оставляет на нем свое охранное заклятие и духи земли ревностно хранят, доверенный им заговоренный клад. Обычно хозяин клада произносит над ним свое заклинание ‒ зарок, в котором говорится о том, кто и когда сможет овладеть кладом.

Бывает, кладут зарок «на счастливого» либо «на первого встречного», но клад может быть заговорен и на человеческую голову, а то и на сорок голов, и только сорок первому искателю клада он достанется. Чтобы заполучить такой клад, нужно на месте, где он зарыт, произвести столько убийств, на сколько голов он заговорен. Только после этого он дастся в руки. Но чаще всего заговор касается всех подряд, и только хозяин клада может получить его обратно. Хорошо известны заклятия пиратов над своими кладами: «Пусть тот, кто нашел этот клад, знает, что его путь назад будет не длиннее лезвия ножа».

В старину часто нахаживали клады, а ныне, почти не находят, об этом писал еще Даль. Раньше кладоискательство было весьма распространенным явлением в крестьянской среде. Поиск клада порой охватывал целые деревни. Вместо того чтобы пахать или сеять, мужики собирались в артели (случалось до двухсот человек и более) и уходили на поиски клада. По полгода они бродили по лесам, копая землю денно и нощно. Как правило, затея заканчивалась неудачей.

Если же вдруг что-то и находилось, то мужики не могли разделить находку и хватались за топоры. Как гласит старая поговорка: «Клад найдешь, да домой не придешь». К тому же, как сообщают старинные сыскные дела, крестьяне, нашедшие клад и утаившие его, были «у пытки и у огня». Так что найденный клад редко кого делает счастливым и почти всегда приносит несчастья и пагубу. Ибо золото клада не дается бесплатно. У него есть своя цена. Всему есть своя цена, и лучшее приобретается не находкой, а ценою великих усилий.

Сергей это знал. Знал он и причину, почему люди всю свою жизнь посвящают поискам сокровищ. В основе страсти к кладоискательству лежит извечное стремление человека к легкому обогащению. Но, не у всех. Немало среди них и тех, кто ищет свою мечту. Действительность отвратительна. Что́ она ‒ против мечты? Но, отыскав заветный клад, и потеряв дорогих для себя людей, они становятся беднее, чем были.

И крысы к нему подошли,

Раскрыв черные бусинки глаз.

И, встав на задние лапки,

Вдруг начали мерный пляс.

Отчего-то ему вспомнился Крысолов и то, как чудовищно он проучил жителей Гамельна за их глупость и алчность. Тех, средневековых жлобов, не украинских, конечно, а немецких. Впрочем, жлобы интернациональны, ‒ одинаковы везде. А ведь Крысолов нашел, чем пронять их черствые сердца, раз слух о том дошел до нас чрез века. Откуда они берутся? Вспомнилась соответствующая притча. Рылась в земле свинья и вырыла ямку. Бежала курица, увидела ямку и снесла в ней яичко. Шел черт, смотрит, что такое? Свинячья ямка, а в ней куриное яйцо. Черт сел и высидел жлоба. И получился жлоб, глупый, как курица, хитрый, как черт и подлый, как свинья.

Сергей заскрипел пружинами дивана, собираясь сесть, но передумал, обвел взглядом темные углы комнаты, вздохнул и остался лежать в том же положении. Все-то он знал, но в последнее время он все чаще замечал, что воля его покрывается инеем бессилия. Воля?.. Чтобы иметь волю, надо желать. А были у него какие-то желания? Было ль у него хоть что-то в жизни, что бы заставило его действовать? Нет. Все, что он ни делал до сих пор, кончилось ничем. Все его усилия потрачены впустую, ушли, как вода в песок. И ему во всей своей горькой правде открылось, что в отличие от библейского Лота, ‒ в дверь к нему никогда не постучатся два странника в белых одеждах, и не выведут его из беззаконного Города. Он обречен пожизненно влачить жалкое существование в Киеве, здесь же, ему суждено умереть.

Теперь он никуда не стремился и смирился с тем, что он константная посредственность. В нем словно выгорел внутренний свет. Каждый день он просыпался с одной и той же мыслью, что ждать ему от жизни больше нечего. Так повторялось изо дня в день, и он заживо умирал от запустения в сердце и голове. В свои неполные тридцать три года, он считал свою жизнь завершенной, и не видел в ней дальнейшего смысла. Все свободное время он лежал на диване, почесывая разбитое сердце. Впадая в духовное одеревенение, он не мог, да и не хотел двигаться или вообще что-либо делать. Отсюда и ранняя старость, следствие бессилия души.

Да и откуда взяться силам, если все они уходят на борьбу за пропитание, за презренный кусок хлеба. Он, дипломированный врач, специалист своего дела, жил не то что в бедности, а в вопиющей нищете, едва сводя концы с концами, без надежды на лучшее. Денег нет, и не предвидится возможность их заработать, ни сегодня или завтра, а вообще, ‒ никогда. «Да, в карманах пусто, но и с деньгами я счастливей не стану, все равно когда-нибудь помру», ‒ утешал себя Сергей.

Но деньги вряд ли могут что-либо изменить. Сергей понимал, что ему в жизни не хватает ни денег, а любви. На свете нет ничего важнее любви, оттого мы такие бедные, что нам не хватает любви. Многие думают, что испытали любовь, но им это только кажется. Есть немало тех, кто от природы обделен способностью любить, это чувство им недоступно, как недоступно дальтоникам цветное зрение: они все о нем знают, но бессильны его ощутить. А способен ли я на любовь? Этого он не знал.

Так может, хватит наслаждаться прелестью одиночества и вкушать сладкую отраву мечтаний? Не пора ли подняться с дивана и отправиться на поиски клада? Быть может, это придаст хоть какой-то смысл моей бессмысленной жизни.

Глава 12

Сергей и Алексей решили осмотреть вход в пещеры.

На станции метро «Днепр» они вышла на открытую платформу моста Метро. Глядя с моста, вокруг, во всю ширь, простерлась река. Было затишье, ни одного дуновения ветерка, в недвижимом зеркале водной глади отражалась бездонная синева неба и белые облака.

Вверху, на высоком правом берегу, поднимались террасы киевских гор в густых зарослях деревьев, а над ними в благословенном величии над необъятным простором возвышалась белая с золотом Великая лаврская колокольня, ‒ твердыня Православной веры. Чуть поодаль, за нею застыл железный идол с занесенным ножом в руке. Этот истукан, прозванный киевлянами «кованой бабой», в воспаленном мозгу выдумавшего его, должен был представлять собой родину-мать.

Они спустились с моста, и пошли вдоль Набережного шоссе в сторону Выдубицкого монастыря. Слева через реку был виден луговой и отлогий берег пляжа «Гидропарк», за ним темнели далекие черниговские дали. Справа, высокими приднепровскими кручами вздымался гористый киевский берег.

Алексей привел Сергея к тому месту, где должен был быть вход. Но как они, ни старались его найти, ничего у них не получилось. Единственная примета — злополучная ветка, которую Алексей воткнул прямо в засыпанный вход, бесследно исчезла. Все это было довольно странно, они оба высказывали разные предположения наподобие того, что Алексей забыл, где (и куда…) воткнул ту ветку или, что здесь не обошлось без происков Гены Сифилитика.

Безрезультатно пробродив по крутым склонам около часа, они собрались уходить, чтобы прийти сюда в следующий раз вместе с Геной. Алексей уже смирился с тем, что ему придется еще раз платить. Но тут он вспомнил о белой царапине на бордюре. Отыскав ее, они, как от исходной точки начали подниматься вверх по склону, вдруг под ногой у Сергея просела земля. Это был тщательно замаскированный лаз. Они расчистили его от листьев, вперемешку с ветками и землей, и оказались перед входом в подземелье.

— Вот он, наш портал! — обрадовано сказал Алексей, — Через него будем забрасываться.

Сергей промолчал в ответ. Он не разделял восторгов Алексея, даже слегка обиделся. Найденный «залаз» не произвел на него впечатления, он представлял его совсем другим, гораздо бо́льшим и удобным, что-то наподобие эдакой аккуратной дверцы в каморке у папы Карло. А этот, с позволения сказать «портал», был настоящий ракоход, как через него можно будет забраться под землю, оставалось загадкой.

Но сегодня лезть в пещеры они не собирались. Надо было подготовиться, взять фонари (хотя бы два) и, конечно же, лопаты. Алексей помнил слова Гены, что при спуске под землю надо иметь при себе не менее двух источников света. Ведь именно из-за того, что Гена сэкономил, и не купил новые батарейки, он оказался без света под землей и заблудился.

Алексей решил не торопиться, и обдумать намеченный поход в катакомбы во всех подробностях, чтобы ничего не забыть. Он понимал, что в их поисках, как и во всяком деле, чтобы оно удалось, надо соблюдать простые, проверенные практикой правила. Одно из них первостепенной важности, оно гласит: «Прежде чем куда-либо проникнуть, надо подумать, как оттуда выбраться».

Его все больше захватывала предстоящая экспедиция. В тот раз, во время их совместной выпивки, Гена много рассказывал о диггерах — людях, которые в свободное время занимаются исследованием подземелий. Вообще-то, «digger» переводится с английского, как «копатель», но они ничего не копают, а только лазят по подземельям. Алексей и сам о них когда-то читал, но думал, что в Киеве им негде лазить, кроме как по канализационным стокам. Теперь он понимал, что ошибался.

С ростом любого большого города закладывается его отражение, как бы проекция внутрь, — не упорядоченный и вечно растущий, не подчиняющийся никаким общепринятым нормам, гигантский клубок подземных лабиринтов. Что же касается диггеров, то они народ неординарный. Некоторые из них считают диггерство экстремальным видом спорта или чем-то наподобие этого. Но Алексей не думал, что спортсмены-экстремалы смогли бы понять диггера. Да и не каждый, кто бегает по темным подземельям и называет себя диггером, в действительности, таковым является. В одном популярном журнале он прочел, что диггерство, это не хобби и не способ времяпрепровождения, диггер — это состояние души.

Алексей с этим был согласен, но с небольшой поправкой, что это несколько болезненное состояние… А как, если не душевно больным, можно назвать человека, который всегда внимательно осматривает ливнестоки на улице, канализационные люки и прочие дыры в земле, через которые можно забраться в скрытые под землей подземные пустоты. Эти самые, подземные, малосодержательные вакуума и вызывают нездоровый интерес у диггеров.

При каждой удобной возможности диггер вскрывает ломиком ближайший люк и, вооружившись фонарем, а также кучей разных, совершенно необходимых под землей предметов, мгновенно пропадает во тьме Нижнего мира. Иногда навсегда… Ведь там, внизу, его подстерегают много опасностей. Но обычно он все-таки появляется на свет божий, возвращается передохнуть, чтобы опять уйти туда, куда уже не может не уходить, снова и снова.

Алексей не боялся подвергать свою жизнь риску, всплески адреналина его бодрили. Он понимал, что под землей ему предстоит постоянно находиться в состоянии контролируемой тревоги, быть собранным и бдительным, готовым к любым камуфлетам. Нижний мир беспощаднее Верхнего, расплатой за ошибку может быть смерть.

Ежеминутная угроза обвалов и каменных дождей; бездонные подземные пропасти и убийственный газ, способный незаметно задушить или вызвать взрыв; сужающиеся щели «шкуродёры», в которые можно вклиниться намертво, застрять, как в горлышке бутылки и остаться там заживо погребенным, без права шевеления… И множество других неожиданностей, подстерегающих во мраке пещер, все это требует хорошей подготовки и придает спуску под землю тот особый, ни с чем не сравнимый азарт.

Его уже манила, влекла к себе Бездна. Ему хотелось побывать в неподвластном человеку таинственном подземном царстве. Он хотел своими глазами увидеть неземные красоты бурных подземных рек и шумных водопадов, и почти незримую, неколебимо хрустальную влагу пещерных озер в обрамлении перламутрового сияния известняковых натеков на темных каменных стенах. Ему хотелось войти в величественные гроты, искрящиеся мириадами сверкающих кристаллов; услышать, как изумрудные капли воды падают с полупрозрачных музыкальных сталактитов, мелодично звенящих от легчайшего прикосновения. И в абсолютно полной тишине послушать капающие беседы пещерных сталактитов со сталагмитами. Кап, кап: «Как там у вас на работе?» ‒ Кап, кап: «Густой отстой!» Да, красота пещер неописуема.

Подземные пейзажи, открывающиеся человеческому взору, тем и потрясают, что им нет подобных на земле. Они прекрасны в своей неповторимости. Надо хотя бы раз самому испытать ощущение, возникающее при открытии новой пещеры, чтобы понять ту несказанную радость, которая переполняет подземного путешественника, рядом с которой все испытания и перенесенные трудности кажутся пустяками.

Романтика странствий и открытий, интересное, загадочное, трудное, — все это увлекало Алексея. Спокойный и рассудительный на вид, он был совсем не таким, каким казался. В крови у него кипела отвага, его переполняла решимость измерить предел своих сил настоящим, опасным делом. Как и всякий настоящий спортсмен, чтобы не терять форму, он продолжал тренировки. Но особых нагрузок не давал и тренировался без интереса, будто выполнял унылую поденщину. Он стал ленив ленью усталости. Благополучие и достаток его не радовали, успешная карьера и широкие перспективы, не окрыляли. «Taedium vitae»[16], такой бы диагноз поставил ему Сергей, если б узнал о его недуге.

С каждым днем Алексей все чаще замечал, что его сердце заплывает жиром. Тот жир нельзя было согнать ни сбалансированным питанием, ни упражнениями на дорогих тренажерах, ‒ то был раковый жир бесцельной жизни. Что будет, когда он доверху переполнится этим жиром, Алексей догадывался. Куда и подевалась его уверенность в правильности когда-то сделанного выбора. Теперь он понимал, что работа в банке перестала его интересовать, ему не нравились его сослуживцы, а еще больше, бездушное банковское начальство. Но он знал, что не оставит хорошо оплачиваемую работу, и будет терпеть и тех и других. Деньги и достаток засасывают быстрее трясины болота. Опять, все замыкалось на деньги.

Сергей же к поиску клада отнесся с холодком. Вместе с тем, он полагал, что если жизнь дает тебе шанс, глупо им не воспользоваться, и не выкопать кучу золота. Тем более что все так удачно складывалось. «Ищите и обрящете», ‒ чем не наставление к действию? Что он будет делать с золотом, если удастся его найти, он не знал. И не хотел строить относительно этого никаких проектов, чтобы не застревать на них, и не огорчаться, если ничего не получится. А получится, тогда будет видно. По любому, лучше быть богатым, чем бедным, хотя бы в финансовом отношении…

О том, что пропала шелковка с планом, Сергей решил пока Алексею не говорить. Не хотелось выглядеть перед другом бестолочью. Глядишь, она сама и отыщется. Куда ж ей, собаке, деться?.. Точно скопированный план был при нем, да он и помнил его наизусть.

* * *

За ними следил Бунимович.

Он вел Сергея от подъезда его дома. Когда Сергей у «пушки» возле метро «Арсенальная» встретился с Алексеем, Бунимович сделал вывод, что сегодня будет удачный день. Выйдя вместе с ними из метро на станции «Днепр», он издалека наблюдал за их поисками в бинокль. С наступлением сумерек, он подкрался поближе. Когда они ушли, Бунимович по заранее намеченным ориентирам быстро нашел и расчистил, замаскированный ими лаз.

Он стоял над ним, раздумывая об удаче. Это не просто случай и не слепое везение, нет, здесь что-то другое, мистического свойства, возможно милость каких-то высших сил, преподнесших ему нечто вещественное. Но, если «оно» окажется слишком большим, то это может кончится гробовой доской, ‒ слишком оно велико. В любом случае, к этому следует относиться с уважением, лучше не называя прямо и не давая объяснений, чтобы не спугнуть.

Торжествуя, Бунимович смотрел вниз, где по шоссе в свете фар неслись машины. Вот и он так же, всю жизнь, день и ночь носился в одной из них, зарабатывая не более чем на кусок хлеба, чтобы не сдохнуть с голоду, а кодло ворья при власти жирело на его крови. Теперь с этим будет покончено. Пришел его час. Вообще-то, такому «трудолюбцу», как Бунимович, вряд ли когда грозило бы пострадать от голода… Но в одном он был прав: бандитами, захватившими власть на Украине, люди были обречены на существование в нищете.

Наскоро замаскировав вход, Бунимович на метро вернулся обратно к дому Сергея, где были припаркованы его «Жигули». Он заехал в гараж, где взял все необходимое и снова возвратился на набережную Днепра. Бунимович захватил с собой лопату и большой аккумуляторный фонарь. В карман куртки он не забыл сунуть, сложенную до размеров конверта, прочную и вместительную капроновую сумку. В нее мог бы поместиться сундук, Бунимович называл ее поэтически: «Мечта оккупанта». Шел уже десятый час вечера, когда он опять стоял перед расчищенным, чернеющим перед ним в свете фонаря входом в подземелье. Внизу по автостраде в мелькании фар с шумом неслась бесконечная череда машин. Вокруг было темно и ни души, небо заволокло тучами.

Подходящее время для спуска, решил Бунимович. Выставив перед собой штык лопаты, он полез в кромешную тьму. На четвереньках преодолев узкий лаз, он оказался в полной темноте и неподвижно застыл, не включая фонарь. Упираясь затылком в низкий потолок, он несколько минут стоял в темноте, адаптируясь к новой обстановке, давая глазам привыкнуть к темноте. Казалось, они никогда к ней не привыкнут, потому что темнота впереди была непроглядно темна. Не услышав никаких подозрительных звуков, он включил фонарь и быстро пошел по тоннелю.

В луч фонаря под ногами попало какое-то быстро перемещающееся серое существо и исчезло во тьме. Не отвлекаясь на встречавшиеся по сторонам боковые ниши и ответвления, Бунимович быстро шагал подземным ходом, который он мысленно назвал штреком, к конечной цели своего пути. Он уверенно продвигался в нужном направлении, отлично помня схему маршрута этого участка катакомб, не опасаясь заблудиться в путанице подземных ходов с бесчисленными коридорами, тупиками и переходами, лишенными какой бы то ни было логической стройности или симметрии.

Никто бы не сказал, наверное, боялся ли он темноты и одиночества? Его глаза ничего не выражали, кроме угрюмой подозрительности. С настороженным вниманием он зорко смотрел вперед, двигаясь, как сильный, опасный хищник, вот и все. О чем он думал? Никто об этом не узнает. Никогда. Темнота была средой его обитания, а кроме одиночества, он ничего не знал. Клейменный неуемной ненавистью к людям и всему живому на земле, он денно и нощно варился в наплыве своих свирепых мыслей. Теперь же, его цель была близка, и он шел к ней с одержимостью фанатика.

Войдя в просторную квадратную пещеру с несколькими, отходящими от нее ходами, он остановился, как на распутье, воткнул в землю лопату и стал сравнивать свой путь с копированной схемой. Сосредоточено рассматривая ее, Бунимович не заметил, как из темноты безмолвно показались дети и окружили его со всех сторон. Они стояли, молча, не шевелясь, как привидения, в ожидании эффекта от своего появления. Увидев их, Бунимович вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

Это были беспризорники от восьми до двенадцати лет, их было около десяти. Они первыми увидели свет его фонаря и выключили свои. Что они здесь делали, искали что-нибудь на пропитание или спустились, чтобы переночевать, было не понятно. Сбежавшие от жестоких родителей, из интернатов и детских домов, вечно голодные, они сбиваются в злобные стаи, которые рыщут всюду в поисках добычи. Как одичавшие собаки, они сворой набрасываются на женщин и стариков, пьяных и бомжей, на всех, кто слабее. Видя вокруг одну лишь несправедливость, они ненавидят всех и сеют вокруг только зло. Безжалостно мстя за себя обществу, они готовы бить и убивать всех подряд, за что попало и просто так. Выносливые и дерзкие, привычные к голоду и лишениям, они никого не боятся, своей звериной кровожадностью превосходя даже отпетых головорезов.

Не желая хоть в чем-то быть похожими на отринувшее их общество, они в то же время старательно подражают друг другу. Подчиняясь новой трущобной моде, они носят полуспущенные штаны, волочащиеся по земле с мотней по колено. Этот стиль возник в детских домах и исправительных колониях, где вся одежда воспитанникам приобретается на вырост и всегда бо́льшего, чем нужно, размера. Они были разного возраста и роста, и одеты по-разному, но было в них что-то одинаковое. Это были круглые, стриженые «под ноль» головы, последняя молодежная мода, пришедшая из тюрем и лагерей. Особенно отвратны были несколько из них, в куртках с надвинутыми на глаза капюшонами.

Бунимович ненавидел всё и вся, даже неодушевленные предметы. Некоторые животные, насекомые и вид вязкой глины вызывали у него приступы бешенства. Список особо ненавидимых им возглавляли люди, собаки и осы (с учетом ранговых мест). Этот список был бесконечен, но детей в нем не было. Он просто о них забыл… Глядя на молча окруживших его детей, хладнокровного Бунимовича бросило в пот. Хоть он и не подал виду, что испугался, испарина на лбу его выдала. Дети, которые в его понимании были никчемными зверьками, сразу заметили его страх.

— Ты чё тут шаришься, козел? — спросил самый старший и высокий бродяжка, который ростом был Бунимовичу на уровне груди.

Он громко шмыгнул и утер рукавом нос, откуда вылезли две грязные сопли. На безымянном пальце у него был вытатуирован перстень в виде четырех шахматных клеток. В двух не затушеванных клетках были наколоты буквы «С» и «Ш», обозначавшие, что владелец перстня, свой первый срок отбывал в спецшколе.

— Что за парад клопов? — в ответ спросил Бунимович. Его голос прозвучал замогильно глухо, будто шел откуда-то из живота.

— Доставай все из карманов, козлина!

Пискляво выкрикнул, стоящий сбоку ребенок лет восьми, чья стриженая макушка была чуть выше пояса Бунимовича. Его маленький слюнявый рот с большими безобразными заедами по углам злобно выплевывал слова.

— Ах, ты ж, пигмоид, тля жидконогая! — презрительно скривившись, процедил сквозь зубы Бунимович. Его лицо в свете фонаря потемнело, наливаясь синей венозной кровью.

— Отдавай все, что есть, или кровью сейчас умоешься! — не испугавшись, а выпятив воробьиную грудь и твердо глядя Бунимовичу в глаза маленькими острыми глазками, пропищал грязный заморыш.

Бунимович никогда не терял самообладания, он привык действовать быстро и решительно в любых обстоятельствах, всеми средствами.

— А ну, кыш отсюда, шантрапа! — зарычал он, ища глазами воткнутую в землю лопату и не находя ее, — А то!..

Бунимович не успел досказать, что он сделает в случае «а то», как ему в глаза попала неизвестно кем пущенная струя слезоточивого газа из баллончика и кто-то пырнул его ножом, сбоку под ребра. Ослепнув, он с яростным рычанием бросался из стороны в сторону, спотыкаясь о какие-то бревна, ловя треклятых детей, но его руки, которыми он мог разорвать каждого из них, как цыпленка, задевали лишь края их одежд, сам же он, получал удары ножами со всех сторон. Почувствовав, что истекает кровью и слабеет, ничего не видя перед собой, он рванулся бежать, но сослепу, натыкался на стены, получая удары ножами в спину.

Его рычание переросло в страшный, пронзительный рев до смерти напуганного, попавшего в капкан зверя, который после мучительных попыток освободиться, чувствует, что наступает последний час его жизни. Но крик его терялся в темноте и затихал, как в вате и не было на него, ни ответа, ни гулкого пещерного эха.

Ему, наконец, повезло нащупать руками спасительный выход, и он метнулся по нему в надежде убежать. Но кто-то сзади вонзил ему в шею финку. Он на бегу почувствовал, как горячая кровь из раны, пульсируя, бьет ключом. Он зажал ее рукой, но ноги его уже не держали. Сделав по инерции еще несколько шагов, он упал на колени. И вся визжащая детскими голосами стая набросилась на него.

Глава 13

Смык решил прощупать Сергея.

Прежде, чем добыть карту, где зарыт клад, ему надо было получить о Рябоштане побольше исходной информации. Карту у него можно было бы просто отнять, никто бы и пальцем не пошевелил, чтобы прейти ему на помощь. Но если бы ее у него не было или Рябоштан оказался бы крепким орешком, заупрямился бы и не сказал, где она спрятана, тогда все могло бы сорваться.

Смык не хотел рисковать, слишком много он поставил на карту. На кону стояла его жизнь. В последнее время он стал просчитывать все, что могло и даже не могло случиться. По-другому было нельзя. Для начала, он поручил своему давнему знакомому Паше по кличке Директор поговорить с заведующим подстанцией скорой помощи, где работал Сергей. А варианты с обыском, захватом и раскалыванием клиента, оставались в запасе.

Паша Директор всю жизнь занимался разного рода мошенничеством, в последнее время он специализировался на квартирных аферах. Учитывая повсеместный дефицит жилья, Паша вносил свою посильную лепту в решение квартирного вопроса в Киеве, продавая одну и ту же квартиру нескольким желающим.

Мир тесен, оказалось, тетка Паши раньше работала медсестрой на подстанции Сергея, и знала его заведующего, как облупленного. Фамилия его была Маленко. Раньше это был заурядный врач, выходец из комсомольских активистов. Правда, он был хитрее остальных, умел услужливо подольститься к начальству и всюду пролазил без мыла. Когда путем долгих и упорных интриг, его назначили заведующим, он потребовал, чтобы подчиненные его фамилию произносили не Маленко́, как раньше, а Ма́ленко, по его представлению, так она звучит аристократически.

Врачи, как и все остальные люди, бывают разные. Хотя, по идее, плохих среди них быть не должно. Но, что в наше время «быть или не быть?..», если все каноны отечественной медицины попраны и всем заправляют невежественные временщики. Маленко был лакейски угодлив с начальством и по-скотски груб с подчиненными, подл, увертлив и льстив. В общем, прохиндей, какие редко встречаются во врачебной среде. Был он низкого роста, поперек себя толще, казалось, весь рост у него ушел в живот. С подчиненными он говорил пронзительно писклявым голосом, и находились те, кто ему сочувствовал, утверждая, что у него такой голос из-за того, что горло у него заплыло жиром.

Передвигался Маленко на коротких толстых ногах. Голова, шея и живот срослись у него в один конгломерат, где самым замечательным был живот, куда была ввинчена голова с подбородками без малейших признаков шеи. Между двух полушарий щек, которые у Сергея всегда ассоциировались с ягодицами, торчал острый треугольный нос. Глаза у него тоже имелись ‒ и только. Относительно странной, похожей на седалище физиономии Маленко высказывались оригинальные суждения. Один из шоферов подстанции утверждал, что Маленко смахивает на отпрыска Никиты Хрущева и рожа у него наследственно родительская.

Издали махнув красным удостоверением перед секретаршей, Паша Директор прошмыгнул в кабинет Маленко. В кабинете, Паша величаво оттопырил зад, покрутил фальшивым удостоверением сотрудника СБУ[17] перед носом у Маленко, и коротко представился:

‒ Майор СБУ Воропаев.

В ответ на это, Маленко вскочил и в недоумении развел руки в стороны, всем своим видом изображая угнетенную невинность. Как цирковой исполнитель пантомимы, он продемонстрировал, что решительно не понимает, в чем его обвиняют. При этом он дальновидно не произнес ни слова, чтобы в последующем его нельзя было ни в чем уличить.

Паша Директор был представительный мужчина сорока пяти лет, с густой черной шевелюрой лихо зачесанной назад и седеющими висками, которые он крупным гребнем фатовато укладывал за уши в виде серебряных крыльев по бокам. На первый взгляд, Паша был воплощением респектабельности, вся его наружность говорила о том, что он знает себе цену не ниже настоящей. Но в его физиономии присутствовала какая-то избыточная значительность, которая нередко его подводила. Да и прочие мелкие проявления тщеславия указывали на его стремление казаться величиной, которой, как знал сам Паша, ему никогда не стать.

Он уделял большое внимание своему внешнему виду, был всегда богато и щегольски одет, никогда не забывая, что встречают по одежке. А, провожают?.. Провожать Пашу не надо было, он всегда давал деру в нужный момент. Отец у Паши был украинец, мать — татарка, а сосед и ближайший друг семьи Лев Наумович Пельцер был еврей. О себе Паша говорил, что он наполовину украинец, наполовину татарин и наполовину — еврей. В зависимости от обстоятельств, он выдавал каждую из этих половин за целое, с неизменной выгодой для себя. В целом, это был редкий тип, состоящий из трех половин.

— Нам необходима информация о некоторых ваших сотрудниках, — развалившись на стуле, как следователь, который не раз его допрашивал, сказал Паша, с пренебрежением разглядывая Маленко. — У вас работает врач Рябоштан, какое ваше мнение о нем? — сразу перейдя к делу, спросил он, внимательно наблюдая за Маленко.

Пятидесятилетний Маленко неожиданно подбежал к мнимому майору с резвостью юного пионера и, склонившись к его уху, сугубо доверительно сообщил:

— Неблагонадежен…

— В чем это выражается? И подробно об этом, ‒ сурово задал вопрос майор Паша.

Маленко подозрительно оглянулся на дверь, как бы желая удостовериться, что его никто не подслушивает и приняв вид человека, который собирается сообщить нечто чрезвычайно важное, совершенно конфиденциально доложил:

— Он плохой украинец. Хоть фамилия у него и Рябоштан, а как бы ни выяснилось, что по-национальности он из тех, кто бога на кресте распинал…

До скорой помощи Маленко работал в Черниговском медицинском училище и там прослыл воинствующим атеистом. Увидев у одной из будущих фельдшериц на шее крестик, он потребовал ее отчисления и добился этого. После провозглашения самостийности Маленко флюгерно учуял, куда ветер дует и стал не менее ревностным поборником христианской веры. Демонстрируя свою набожность, в один из бесчисленных церковных праздников он пригласил на подстанцию священника, чтобы тот побрызгал по углам святой водой. Присутствуя на этой важной церемонии, столь необходимой для отечественной медицины, Маленко имел торжественный и более обыкновенного глупый вид. При этом он истово крестился правой и левой рукой, не понимая, почему над ним смеются.

— В чем вы его подозреваете? Конкретно, — с некоторой заинтересованностью задал уточняющий вопрос майор Воропаев.

— Мову державную не любит, — шепотом проинформировал Маленко, заглядывая в глаза майору и стараясь предугадать его реакцию.

Когда он сам пытался что-то сказать по-украински, у него получался чудовищный суржик. Тем не мене, при каждом удобном случае Маленко подчеркивал свое знание «мовы», не упуская возможности похвастаться, что в Чернигове профессора филологи из пединститута обращались к нему за советом, когда не знали в каком месте поставить апостроф.

— Приведите факты, — холодно, «аки премудрый змий», потребовал майор Паша. Да какой там змий, ‒ форменный аспид!

— Я ему говорю на державний мове: «Доброго дня», а он мне отвечает: «Здрасьте»… — с величайшим значением сообщил изобличающий факт Маленко.

На это заявление, которое смахивало на донос, майор никак не отреагировал и погрузился в молчание, которое не торопился прерывать. У мошенников свои степени дворянства, Паша Директор находился на верхних ступенях их иерархии. Любое свое дело, даже чепуховое, как это, Паша организовывал с должным профессионализмом. Поэтому всего однажды сидел в тюрьме и то по малолетке, когда он с друзьями забил ногами насмерть случайного прохожего. Сам виноват, зачем ночью выходить на улицу.

Прежде, чем явится к Маленко, Паша навестил свою тетку и подробно расспросил ее о нем. Его тетка, еще не старая бабенция, имела острый глаз и не менее острый язык. При общении с ней, у Паши не оставалось и тени его царственной значительности, с нею он был натурален. Тетка причислила Маленко к распространенным на Украине особям, которые ради своих шкурных интересов норовят утопить своего ближнего. «Этот полуподлец всегда готов на пакости и доносы лишь бы выслужиться, ‒ охарактеризовала она Маленко. ‒ Одним словом, файдасыз»[18].

— А мы планировали выдвинуть его кандидатуру на звание «Заслуженный врач Украины», — сухо произнес майор-директор, взглянув на Маленко требовательно и строго.

— Вот и я говорю, он хороший врач, — скосив глаза к длинному носу, тут же нашелся Маленко. — И мову державную понимает. «Здрасьте», оно и есть «доброго дня». Вполне достоин звания «Заслуженный врач». Мой лучший работник, — поддакивая, затряс головогрудью Маленко.

— Как бы вы с ним не ошиблись. Что-то с ним все-таки не так… — с сомнением в голосе покачал головой майор Воропаев, в упор разглядывая Маленко.

— Вот именно. Я и говорю, к нему надо хорошенько присмотреться, — следуя своему инстинкту доносчика, тотчас согласился Маленко, предано поедая глазами майора.

— Мы в ваших советах не нуждаемся, — резко оборвал его Паша, который только теперь по-настоящему начал входить в роль сотрудника «компетентных органов».

— В другой, более высокой инстанции, — и майор Воропаев значительно показал глазами на потолок, — Решается вопрос о присвоении ему звания Герой Украины, — в этом месте майор взял свою дежурную паузу, презрительно поджал губы и окинул Маленко высокомерным взглядом.

— Мы сейчас же подготовим на него соответствующее ходатайство! — воспылав рвением, незамедлительно протарахтел Маленко. Далеко прогнувшись над столом, он глядел на майора так, будто хотел посмотреть, нет ли у него в горле дифтерийных налетов.

— Подготовьте-подготовьте, но не сейчас, а позже. Сейчас у нас с вами есть более важные дела… — со значением сказал майор Воропаев и снова принялся уедать Маленко ястребиным взглядом, ‒ воплощенный ястреб из ястребов.

Паша выдержал паузу, чтобы убедиться, что скрытая угроза, содержащаяся в его словах, проняла Маленко до самого его ливера, и неспешно продолжил.

— Вы так диаметрально меняете свое мнение о Рябоштане, что у нас возникает подозрение, что вы с ним в сговоре.

— КТО?.. Я?! — возопил Маленко, прижав руки к животу, там, где по его представлению, у него должно было располагаться сердце.

Выразительность этого вопля, вырвавшегося из глубин утробы Маленко, просто требует передачи его прописными буквами.

‒ Все только и ждут, чтобы у меня случился какой-нибудь разрыв сердца…

Плаксиво скривив губы, пожаловался Маленко и воровато оглянулся на стену за спиной, где висел портрет президента Ющенко, будто ища у того защиты, всем своим видом показывая, что президент бы уж точно за него вступился, если бы только мог заговорить. На самом деле он острым глазом прошелся по лицу гаранта, усеянному многоточиями оппозиционно настроенных мух. Сколько раз собирался дать распоряжение вымыть ему физиономию, горько посетовал Маленко, а теперь, ничего не стоит обвинить меня в грязных инсинуациях. При этой мысли кишки у Маленко свело спазмой и он громко икнул. Паша, не ожидавший от него такой дерзкой выходки, аж подпрыгнул на стуле.

— Да, вы! — взъярился майор, выговаривая себе за излишнюю нервозность.

— Я?..

Маленко не смог больше ничего сказать и только беззвучно ловил ртом воздух. Его, напоминающее ягодицы лицо, позеленело, и весь он вспотел липким цыганским потом.

— Я, нет! Я-то его знаю, но поручиться за него не могу! ‒ потревоженным холодцом заколыхался телесами Маленко. ‒ Мало ли что он там замышляет. Просто я в нем сомневаюсь. Вы же не можете запретить мне сомневаться? — попытался ощетиниться Маленко.

— Мы дышать вам запретим, если будет нужно, — внушительно перебил его Паша, свысока окинув взглядом Маленко, в точности воспроизведя слова и ухватки эсбэушника Тхоровского, вербовавшего его на днях.

— Понимаю, понимаю… Я все понимаю! Только что-то будет «не так», я сразу же вам просигнализирую! — согласно тряся всеми своими подбородками, простонал Маленко.

— Это само собой, — небрежно обронил майор. — Но прежде, давайте спустимся на глубину вопроса. Подготовьте мне справку, с кем Рябоштан контактирует и какие у него планы на ближайшее время. Дайте задание своему доверенному лицу конфиденциально выяснить, не собирается ли он в отпуск или увольняться? Сделать это надо осторожно, так, чтобы он ничего не заподозрил. Эту информацию предоставите мне через три дня. Я за ней приеду лично. Надеюсь, вы понимаете, что о нашем разговоре следует молчать?

— Да-да! Само собой разумеется! — обрадовавшись, что все наконец закончилось, скороговоркой выпалил Маленко. Кланяясь всем туловищем, он выскочил из-за стола и быстро подбежал, словно подкатился на коротких ногах к Паше, в надежде поскорее выпроводить незваного гостя из кабинета.

— Приветствую ваш патриотизм, — не двинувшись с места, обронил майор.

«Пассажир поджарен с одной стороны, пора перевернуть его на другой бок», ‒ ухмыляясь про себя, подумал Паша.

— Я вижу вы гражданин преданный, молчать умеете, но расписку о неразглашении вы мне напишите. Такой порядок. Сядьте на место и не подбегайте больше ко мне! — неожиданно прикрикнул майор Паша.

— Провалить меня хотите?! Я привык работать со шпионами, а не со всякой швалью… Подскочите ко мне, а я случайно выстрелю, нервы у меня не железные. Отписывайся после перед начальством за непреднамеренное убийство. Пишите: «Расписка. Я, ФИО, добровольно, без принуждения обязуюсь сохранять доверенную мне оперативную тайну. В случае ее разглашения предупрежден об ответственности. Число, год, подпись».

— Я знаю, кто вам может посодействовать! — солнцем просияв, вскочил Маленко, но под строгим взглядом майора осел в свое кресло.

Сгорая от нетерпения, Маленко просился в глаза, порывался вскочить, но остерегаясь недовольства майора, сдерживал свой пыл. Бедняжка, он весь исстрадался от этой вынужденной заминки, подыскав наконец, кого подставить вместо себя. Среди коллег Маленко заслужено слыл непревзойденным специалистом сваливать ответственность на других.

— Сейчас на смене есть фельдшер, который… ‒ исходя восторгом, дождался разрешающего взгляда Маленко. ‒ Точнее, которая, работает с Рябоштаном в одной бригаде. Она сейчас вместе со старшей медсестрой готовит годовой отчет. Давайте, я ее вызову, вы ее допросите и узнаете у нее все, что вам нужно, — предложил Маленко, глядя на майора с умилением влюбленного.

Как таракан не может не шевелить усами, так и Маленко, не мог не делать подлости. Глядя на него, казалось, вот человек, который обречен на беспрерывную еду. Действительно, Маленко любил упитывать свое тело. Ел он часто, много и вкусно и, наевшись до отвала, как бы на десерт, начинал делать большие и мелкие пакости.

— Вызывайте, — милостиво позволил Паша.

Эти слова прозвучали для Маленко волшебной музыкой, он даже зажмурился от удовольствия. Распластав желеобразное брюхо на столе, он стал похож на выброшенную на берег медузу. Набрав побольше воздуха, Маленко на мгновение замер, и пронзительно запищал в селектор:

— Зейгермахер, ко мне! Срочно!

Не прошло и минуты, как в кабинет впорхнула запыхавшаяся Мирра Самойловна.

— Майор Воропаев из СБУ, — почтительно встав и двумя руками указывая на Пашу отрекомендовал Пашу Маленко.

— Вы и правда майор? — внимательно осмотрев Пашу, с сомнением в голосе поинтересовалась Мирра Самойловна.

— Естественно, — надувшись, важно ответил майор Паша и заелозил на стуле, как на раскаленной сковороде.

— Предъявите, пожалуйста, свое удостоверение личности, — сухо потребовала Мирра Самойловна, с подозрением разглядывая майора.

Паша непроизвольно дернулся, как будто хотел пуститься наутек. Но совладал с собой, и даже более того, собравшись с духом, сдавленно выкрикнул:

— Вот мое удостоверение! — махнув пред глазами Мирры Самойловны своей поддельной корочкой и, как пойманный вор, стал оглядываться по сторонам.

Опереточная импозантность слетела с него, как с «яблонь белый дым».

— А теперь садитесь и напишите мне расписку о неразглашении государственной тайны! — нашел, как поддеть строптивицу майор Воропаев.

— Хорошо, я сейчас же сделаю все, что от меня требуется по закону, — покладисто согласилась Мирра Самойловна, пристально рассматривая Пашу. — Но сначала, предъявите мне свое удостоверение личности, скажите, в каком отделе вы работаете и кто ваш начальник. Как только я проверю, кто вы на самом деле и поговорю с вашим начальством, вы сразу же получите исчерпывающую информацию обо всем, о чем только пожелаете. Но я должна вас сразу предупредить, что я ничего не знаю и не буду ничего писать, тем более, подписывать.

— Да это… Это же черт знает что! — поперхнувшись от негодования, вскричал майор Воропаев, — Сейчас же удалите ее из кабинета!

— Зейгермахер, сейчас же выйдите из кабинета! Я вам приказываю! — с готовностью взвизгнул Маленко, для надежности указав Мирре Самойловне правильное направление к двери.

— Ой, не надо меня уговаривать, я и так согласна!.. ‒ пропела в ответ Мирра Самойловна, лебедем выплывая из кабинета.

Это не фигура речи, а констатация факта, ‒ именно выплывая, иначе не скажешь. Маленко проводил ее негодующим взглядом, втайне завидуя ей.

Глава 14

Когда делать нечего, время растягивается резиной и час тянется, как два.

Сергей бесцельно слонялся по коридорам подстанции скорой помощи и рассматривал знакомые картинки на стендах. Вызовов не было, и он не знал, чем себя занять. В очередной раз, перечитал стих про грипп, который по-свински подл и коварен, и чреватый (а вот, чем чреватый, не указано, по-видимому, просто «чреватый»), от которого одно спасенье, ‒ прививка. Потом что, за всем наблюдает Сальмонелла!..

Телевизор смотреть не хотелось, однообразие программ убивало. По всем каналам одни воры выступали с разоблачением других, а затем, и те и другие, с пеной у рта, доказывали, что они-де не воры, а воры те, кто их называет ворами. И те, и другие, грозились подать друг на друга в Европейский суд по правам человека за распространение заведомо ложных слухов, порочащих их честь и достоинство. Какой канал ни включи, кто-то на кого-то восставал, поносил, изобличал. Глядя на этот балаган, создавалось впечатление, что на Украине остались одни только воры и проходимцы, и все они при власти.

Проходя по коридору вдоль холла, где у включенного телевизора спал в кресле шофер, Сергей мимоходом увидел отрывок очередного ток-шоу. Один народный депутат с воинственным видом осведомился у другого:

— Чем это вы у нас недовольны? — «у нас», подразумевалось, на Украине.

— Это не я у вас, а вы у нас!.. — с едким сарказмом возразил его визави, такой же народный депутат.

— Ну, и убирайся из нашей страны! — не растерявшись, выкрикнул первый народный избранник.

— А вот на тебе, выкуси! — находчиво ответил второй избранник народа и проиллюстрировал свою реплику в высшей степени непристойным жестом.

Ведущий с радостным оживлением потирал руки в предвкушении скандала полезного для рейтинга телевизионного канала. Вот оно, подлинное facies Hippocratica[19] украинского общества. Не понятно, из-за чего идет эта годами не прекращающаяся распря. Из-за непримиримой ненависти? Нет, сильные чувства им недоступны. Может, всему виной политика — великая цель, к которой стремятся их непреклонные умы, искушенные глубоким познанием жизни? Но, это вообще не про них. Нет, это грызня животных у корыта, пожирающих все без разбора, даже собственные экскременты. Глядя на эту, заполонившую все вокруг мразь, как не усомниться в постоянстве человеческих ценностей. Как?.. Все дело в людях. Все зависит от них. До какого же скотства только не опускается человек.

В кабинете у диспетчера вовсю вещал громкоговоритель. По радио «Культура» шла передача «Моя любимая игрушка». В прямой эфир передавали ответы дозвонившихся радиослушателей.

— Я росла после войны, игрушек у нас было мало. В детстве у меня была самодельная лялька-мотанка, я назвала ее Оксанка. Мы с детьми куклами играли в войну, брали их в плен, допрашивали, а потом выносили приговор и вешали кукол за шею на деревьях.

— Когда я был маленьким, я любил играть с живыми игрушками. Мы с друзьями ходили на речку и ловили там ящериц и лягушек. Лягушкам мы вставляли в зад соломинки, надували их и бросали в воду, а ящерицам отрывали хвосты. Было интересно смотреть, как плавают надутые лягушки или, как хвост ящерицы шевелится сам по себе. А из котят мы делали парашютистов. У меня было интересное детство, живые игрушки очень познавательные, а сейчас я работаю советником президента по вопросам гуманитарного развития.

— А в мэнэ играшкою була простая палка. Колы я був щэ малэнькый, то йиздыв на ний, як на конячци. А колы пидрис, то бигав з нэю по селу та быв нэю дитэй. Потим я йии спалыв…

— Скажите, пожалуйста, почему наша промышленность не выпускает такие игрушки, которые бы дети могли грызть? Дети это любят… А еще, попутно хочу у вас спросить, не вредно ли есть фрукты с кладбища?

Игрушки. Мы играем с ними всю жизнь, только игрушки наши меняются. Подумал Сергей, но ответ на последний вопрос и комментарии к сообщениям радиослушателей, он не дослушал. К нему подошла старшая медсестра подстанции Таня. Сергей знал, что она его ровесница, но выглядела она моложе своего возраста, и ее все по-прежнему звали Таней без отчества.

Сегодня у нее усталый вид, грустные глаза на бледном лице, в руках список. У Тани изящные руки, тонкие с утончающимися к кончикам музыкальными пальцами. Серебристый лак на ногтях облупился, неряшливо выглядит, отметил про себя Сергей. И указательный палец заклеен пластырем. На фоне белого пластыря пальцы кажутся темными. Так темнеют пальцы, когда почистишь ведро картошки. Таня приветливо улыбнулась, взглянув Сергею в глаза, они симпатизировали друг другу.

— Сергей Федорович, с вас три гривны.

Он дал три гривны, не спросив, для чего их собирают. Известно для чего: на именины или на похороны, а может, на свадьбу, либо чей-то юбилей. Оказалось, в этот раз деньги собирали для того, чтобы отослать их в Кабинет Министров. Материальную помощь отсылали с соответствующим письмом премьер-министру Януковичу, где указывалась цель помощи: «Для поддержания штанов Кабмина». Янукович был невежественный уголовник, враг умственного труда и любого человеческого знания. Экс-президент Кучма привез его из Донецка и, как социально близкого, сделал своим приемником.

А этой складчиной, по три гривны, медики их подстанции решили выразить свое отношение к повышению заработной платы врачам высшей категории, но позабыли, перед кем мечут бисер. Обещаний было много, и вот свершилось, повышение оклада составило фантастическую сумму, аж три гривны. По нынешнему курсу, доллар соответствует пяти гривнам, три, чуть больше его половины.

Сергей был равнодушен к тому, что людей, населявших территорию Украины, постоянно обманывают. Судя по всему, им это нравится, полагал он, не отождествляя себя с ними. Он обитал на этой территории, именно обитал, отнюдь не жил, поскольку это жалкое существование нельзя было назвать жизнью. Он не хотел иметь ничего общего ни с карикатурной страной, которую называют Украина, ни с рабски покорным народом, прозябавшим в этом краю, где депутатство стало прибыльным ремеслом хама. Кучка проходимцев, в очередной раз обманув свой электорат, пролезла к власти и стрижет народ, как овец.

Вся подлость, которая с момента провозглашения самостийности творилась вокруг, казалась ему чем-то вроде сумбурной неразберихи неудачного воровского налета. Но он не хотел об этом думать. Сергей вообще старался ни о чем не думать, а жить так, как-нибудь, просто чтобы жить. Но, как он ни старался, у него не получалось не думать, и эти мысли съедали его живьем. Тогда он успокаивал себя тем, что глупо сетовать на этих людей, ведь медицинской наукой доказано, что люди крайне аморфны, их организм главным образом состоит из «влаги и воды». Что можно ожидать от такой жидкостной натуры?

Таня не уходила и неожиданно спросила:

— Сергей Федорович, вы не собираетесь в отпуск или увольняться?

‒ Н-нет, ‒ растерявшись, ответил Сергей, почему-то, покраснев.

Таня смутилась и тоже, полыхнув румянцем, поспешно ушла.

Вокруг врача Шереметы собрались врачи и фельдшера, которые были на смене. Сергей подошел и услышал обращенный к ним риторический вопрос Шереметы.

— Стоило шесть лет учиться?

Шеремета был среднего роста, кучерявый и быстрый, с отросшей седой щетиной на щеках. Все не хватало времени побриться. В последнее время он начал сильно выпивать, но на смене пьяным его никто не видел. Он долго смеялся, когда кто-то ему рассказал о пожилых американских футболистах, которые бреются по два раза на день, чтобы тренер или репортеры не заметили у них седой щетины и не выгнали из команды. При этом он сказал: «А я бреюсь раз в два дня. Зачем впустую тратить время? Дальше «скорой» не выгонят».

— А потом каждые пять лет в обязательном порядке повышать квалификацию на курсах, проходить бесконечные аттестации, чтобы в итоге тебе повысили зарплату на три гривны. Это насмешка над нами! — с наболевшей болью говорил Шеремета.

Он был великолепный диагност и не раз изумлял коллег своими «трамвайными» диагнозами, которые ставил с первого взгляда, без расспроса. «У вас, мадемуазель, гепатит. Собирайтесь в инфекционную больницу», сообщал он на вызове старшекласснице. «В какую больницу? Зачем?! Меня только тошнит, ну, и… один раз вырвала». Заметить желтушность склер в полутемной комнате умел только он.

Наблюдательность и опыт позволяли ему с порога спрашивать у пожилого пациента: «Давно у вас камни в почках?» Секрет был прост, еще в прихожей он уловил запах цистенала[20] и, увидев характерное пастозное лицо почечного больного, с ходу ставил диагноз. Не было случая, чтобы его диагнозы не подтверждались. Хотя, в предпосылках их обоснования, зачастую было что-то от ловкого фокуса. Что же касается проведения интенсивной терапии, здесь ему не было равных. Назначенное им, предельно выверенное лечение, спасло жизнь ни одной сотне больных.

— Обидно за такое неуважение к нашему труду. Мы, как спасатели, работаем в экстремальных условиях, всегда на колесах, — горячился Шеремета, — Риск и стресс у нас на каждом шагу, в итоге повысили зарплату на три гривны. Это же особого рода издевательство! Личное оскорбление каждому из нас. И это при таком росте цен, абсолютно на все. Теперь ясно, как Янукович беспокоится о медиках. Неуважение! Такая теперь у нас власть. Нам по закону даже бастовать запрещено и встретиться с этими зажравшимися скотами наверху нет возможности, они ж обычной «скорой» не пользуются. Нам только и остается, переслать «беднякам», управляющими нами, материальную помощь.

В зимой 2004–2005 Шеремета принимал участие в Оранжевой революции, на майдане Незалежности добивался, чтобы «бандиты сидели в тюрьме», а не в Верховной раде. Революция победила, но пламенные вожди революции перегрызлись у государственного корыта, и к власти пролезли те, кто по их обещаниям должен был сидеть в тюрьме, а народ как всегда оказался у разбитого корыта. Сергея все это не интересовало, он был врачом по призванию, и был он совершенно аполитичен, чем гордились старые отечественные доктора.

Шеремете до пенсии осталось несколько недель. «Мог бы еще работать, и силы есть и желание, но не имею права. Доработаю до Нового года, и будем пить отходную», ‒ на днях объявил он. Никто не сомневался в том, что так и будет. Прошлой зимой после тяжелой простуды у него резко ухудшился слух, и он из последних сил тянул до пенсии. Что не услышит от больного, то догадается, или фельдшер на ухо подскажет. А недавно случился казус. Какой-то пациент, спросил у него относительно своей болезни: «Доктор, а я могу от этого умереть?» Недослышав, Шеремета решил, что тот у него спрашивает о наступлении эффекта от сделанной инъекции, и убежденно ответил: «Конечно! Не пройдет и пяти минут». Реакция больного на этот оптимистический прогноз была соответствующей.

Как-то на дежурстве Шеремета совершенно серьезно сказал Сергею:

— Больше всего в жизни я жалею, что три года назад бросил пить. Я потерял столько друзей, столько лучших дней потратил напрасно. Их уже не прожить…

Сергею стало неловко от этой нежданной откровенности, и он замял напряг, сказав:

— Понимаю. Сидишь тут, как прибитый гвоздь, поговорить не с кем. А поговорить с тем, кто тебя понимает, праздник почище именин. Теперь никто не понимает друг друга, каждый говорит на своем языке. Муж не понимает жену, дети, родителей. Человек приходит в магазин и просит спичек, а ему дают водку. Когда он начинает объяснять, что ему нужна не водка, а спички, ему дают в морду.

Врач Петренко стоял рядом, внимательно слушал зажигательную речь Шереметы и согласно кивал головой. Он был толст собою, с большими боками, мясистым квадратным лицом и глубоко посаженными маленькими бдительными глазами. На работу он приезжал на собственном «Москвиче», но ехал настолько медленно и осторожно, что быстрее можно было дойти пешком. Несмотря на свою, доходящую до абсурда предусмотрительность, он все равно попал в аварию.

Припарковав машину возле Куриневского рынка, он дремал за рулем, поджидая с покупками жену. О том, чтобы помочь ей донести купленное, не могло быть и речи, Петренко занимался охраной своего «Москвича», и в него врезался какой-то пьяный на «Тойоте». Виновник аварии предлагал ему купить новую машину, но Петренко так любил свой «Москвич», что через суд истребовал его отремонтировать. Машину отремонтировали, но настолько скверно, что Петренко от расстройства едва не заболел.

Тут его сосед, которому Петренко когда-то оказывал первую медицинскую помощь (забинтовал ушибленный молотком палец), в знак благодарности за спасение своей жизни подарил ему ведро клубники со своей дачи. Нашлись очевидцы, которые утверждали, что Петренко даже дул на ушибленный палец своего пациента, (после того как его забинтовал).

Пребывающий в черной меланхолии Петренко начал есть клубнику и так увлекся, что незаметно для себя съел все ведро. Вначале ничего не предвещало беды, ведро ушло, как в прорву. Но это угощение закончилось для него острым расширением желудка. Клубнику пришлось эвакуировать из перерастянутого, лишившегося тонуса желудка, хирургическим путем. На подстанции шутили, что хирурги, вспоров живот прожорливого Петренко, выгребали из него клубнику совковой лопатой.

— Нами утрачено чувство гордости, такие понятия, как честь и достоинство вообще исчезли из нашей жизни. Разрушена наука, культура, искусство. Где украинская интеллигенция?! Все молчат, испугались, попрятались по щелям и ждут, что время негодяев кончится само по себе, — с горечью сказала врач Светлана Александровна.

Глядя на нее, Сергей испытал чувство похожее на угрызение совести, хотя и не понимал почему? Вместо ответа ему подумалось, сколько должен пережить врач, прежде чем судьба в конце его врачебной карьеры забросит его сюда — на «скорую помощь». Светлане Александровне было далеко за пятьдесят. Семьи у нее не было, жила одна, в общежитии. В ней было много нерастраченной материнской доброты и душевной чуткости. Всегда элегантно-подтянутая, собранная, с ухоженными ногтями и желтыми от никотина пальцами.

После окончания мединститута, запомнившегося ему тяжелым бедным студенчеством, Сергей, как закончивший вуз с отличием, пытался заняться научной работой в одной из киевских клиник. Он мечтал об этом с тех пор, когда еще в детстве решил, чему посвятит свою жизнь. Мечта сбылась, но, увы, ничего хорошего из этого не получилось.

Медицинская наука Украины к тому времени сдохла и завонялась. Священный огонь правдивого творчества утоп в болоте наживы. За любое, даже рутинное исследование, приходилось платить из своего кармана. Новые методики не внедрялись, а если за счет спонсоров и приобретался какой-то современный аппарат, к нему и близко нельзя было подступиться, пока сынок или дочка, кум или сват руководителей клиники (у них их всегда в избытке) не защитит на нем диссертацию. Без денег или влиятельных родственников о науке здесь можно и не мечтать, будь у тебя хоть семь пядей во лбу. Ему повезло, что он вовремя успел получить высшее образование. Теперь, без взяток, это было бы невозможно.

После многих передряг, сменив несколько мест работы, Сергей оказался на скорой помощи. Здесь он впервые остановился в своих метаниях и уже четвертый год работал «скромным» выездным врачом. При этом он всегда вспоминал слова Гёте о том, что по-настоящему скромны только нищие. Скромность украшает, когда ничего другого нет. По сути, это была капитуляция, дешевая распродажа обанкротившегося таланта. А был ли у него талант? Не известно. Воздушных замков было много, да они оказались не из того материала.

За это время путем долгих и мучительных раздумий он пришел к выводу, что среди имен выдающихся медиков, таких как Говард, Пастер, Швейцер, его, Рябоштана, ‒ никогда не назовут. Дела этих исключительных личностей для него когда-то были примером, живительным светом своих подвигов указывали дорогу, питали надежду. Мы чтим великих за то, что у них хватило мужества осуществить те высокие стремления, которые есть у каждого из нас. Но мир перевернулся, и Сергей так и не смог для себя уяснить, каковы теперь ценности жизни? Он вдребезги разуверился в продажной украинской медицине, считал, что его жизнь окончательно потеряла свой смысл, и битва за нее проиграна. Так он и жил, вернее, существовал, позабыв уже, что ему довелось жить в то время, когда сама жизнь приносила радость.

— Это такое идиотство, какому названия нет! — бурно поддержал Светлану Александровну фельдшер Гамрецкий, давно уже боровшийся с прямо-таки физиологической потребностью высказаться. — Никогда такого не было и вот, нате вам: все повторяется снова! — его, вытаращенные из орбит глаза, метались во все стороны, как обезумевшие мыши.

Ефим Шойлович Гамрецкий не имел возраста. Возможно, он когда-то и родился, но никто не смог бы сказать, когда. Был он тщедушен и мозгляв. О таких говорят, три щепочки сложены да сопельки вложены. К тому же он был сверх меры суетлив, как неутомимый мелкий грызун. Глядя на него, невольно возникала мысль, что его постоянно снедает какое-то внутреннее беспокойство. Он никак не мог усидеть на месте, все время ерзал, вертелся или подозрительно озирался по сторонам.

Его липкие пальцы так и норовили что-то схватить, потрогать, ощупать, потеребить. Это была бродячая катастрофа, он ломал все, что попадалось под руки, от карандашей, до кардиографов. В его неутомимых руках немедленно ломались тонометры, отрывались, казалось бы, навеки прикрученные дверные ручки. Если же его руки ничего не находили (случалось и такое), он огорчено вздыхал и чесался. Мирра Самойловна компетентно заявляла, что у Гамрецкого, как у всех, перенесших родовую травму, отсутствует чувство пространства, поэтому, где бы он не появился, он создает вокруг себя гармидар.

Гамрецкий был убежден, что анальгин с димедролом, это лекарства «самой главной важности», ими можно лечить все болезни, и не понимал, зачем на их подстанции столько врачей, когда есть он и заведующий. Все остальные, по его словам, «не играют никакого значения». У него были дугообразные брови, удивленно вскинутые на морщинистый лоб и ошалело выпученные круглые глаза. Щеки его были усеяны кустами серой щетины, растущей вразброд диким репейником. Такими же кустами сорняков, поросла и его шея с обвисшей пупырчатой кожей.

Его, брызжущий слюной рот с вывернутыми губами был постоянно открыт, даже когда он молчал. Но это случалось редко, потому что Гамрецкий все время что-то говорил. Причем говорил он громко и горячо, не иначе, как ором, представляя собой целую толпу, состоящую из одного человека. Тот, кто с ним общался (даже непродолжительное время), потом долго не мог опомниться. Чаще всего Гамрецкий отпускал такое, чего сам не мог понять.

— Жизнь сейчас возможна только частично, так сказать, в усеченном виде, от того что наша зарплата не предоставляет нам возможности развиваться в полную силу наших возможностей, а это, в свою очередь означает, что у каждого из нас увеличивает прижизненный риск умереть вследствие неожиданной смертности!

Скороговоркой выпалил Гамрецкий, и обвел присутствующих торжествующим взглядом.

— Наша наука дошла до того, что нашла каких-то вирусов, якобы они в крови по венам бегают и вытворят всякие ненужные глупости и все прочее в этом роде… Но это чепуха, по сравнению с мобильными телефонами, от них нет спасения! Это уму непостижимо, что делается! Из них выходят такие вредные магнитные волны, от которых лопается голова. Скоро все кругом будут ходить с треснутыми головами и по этой причине общество лишится образованных людей. Такое творится, просто с ума можно сойти и помереть со смеху!

Продолжил Гамрецкий со свойственным ему воодушевлением. Он понятия не имел, что сейчас скажет. Его язык, живущий, своей собственной жизнью, без ведома владельца, выдавал очередной перл, от которого хозяин языка восхищался больше самих слушателей.

— Вы слышали новость? ‒ испуганно оглядываясь, таинственно сообщил Гамрецкий, ‒ После несчастного случая на охоте с Кушнаренкой, наш президент издал универсал, чтобы лидеры партии регионалов каждую неделю выезжали на охоту…

Гамрецкий уже не помнил, выдумал ли он сам свежеиспеченную сплетню или слышал ее от других, таких же, и разносил свою новость всем и каждому.

— Фима, не надо так сказать. Кто из нас без греха?.. — попыталась его урезонить Мирра Самойловна. — В слишком чистой воде не может жить рыба.

— Так ты, что, рыба?! — обрадовался Гамрецкий и с азартом напустился на Мирру Самойловну. Всякий разговор он старался перевести на спор, и готов был спорить с кем угодно и о чем угодно. При этом ему не важен был предмет спора, его больше занимал сам процесс спора.

— Нет, но что-то около этого, живу, как на крючке… — вздыхая, Мирра Самойловна поспешила от него подальше.

После несчастного случая с братом, Мирра Самойловна сильно изменилась. Она считала, что к этому приложил руку ее муж. Для этого имелись веские основания, ее брат Моня занял у ее мужа сто долларов, и несмотря на многократные напоминания, упорно забывал их отдать. За это Зейгермахер мог его заказать. В настоящее время Мирра Самойловна прибывала в тревожном ожидании, теряясь в догадках, что ее муж теперь сделает с ней.

Глядя на них, как на маленьких, суетящихся под ногами неугомонных зверьков, Сергею подумалось, что его личные проблемы важнее всех мировых проблем. На этот счет у него был убедительный аргумент: не от мировых же проблем люди совершают самоубийство. Сегодня он впервые во всей своей безысходности осознал, насколько пуста его жизнь, и он не видел смысла далее влачить свое жалкое существование.

‒ А на дорогах теперь такое беззаконие творится, просто страшно права покупать! ‒ не унимался Гамрецкий.

Собравшиеся стали дружно расходиться.

‒ Да, чтобы не забыть! Нет, вы постойте! Постойте, говорю, сʼчас же, и послушайте самое главное! ‒ спохватился Гамрецкий, вспомнив «самое главное». ‒ Я своими глазами видел по телевизору, как наши ученые заявили о своем открытии, что вся рыба в океане сейчас наполовину состоит из пластмассы, и все это из-за пластмассовых бутылок, которых теперь некуда девать, так их теперь раскидывают везде все кому не лень и куда попало. Советую каждому об этом подумать: вот что нас теперь ожидает… ‒ произнес он трагически, полным отчаяния голосом в спину удалявшимся сослуживцев. ‒ Но вам этого не понять, даже если будете думать об этом всю свою жизнь!

Все когда-то кончается, как бы длинно ни было. Кончилось и это не столь продолжительное затишье. «Пятая, на выезд!» ‒ раздалось по селектору. Сергей с облегчением вздохнул, потому как глупости, которые ему пришлось выслушать за время этого недолгого затишья, утомили его больше, чем предстоящее дежурство. Он взял у диспетчера карту вызова и поспешил на выход. Нужно торопиться, нормативы для скорой помощи жесткие. Две минуты отводится бригаде на выезд, за пятнадцать минут она должна прибыть на место. Но не всегда в эти нормативы удается вложиться. У скорости три составляющие: водитель, дорога и машина.

Водителями на скорой работают люди опытные, со стажем, Киев знают, как свои пять пальцев. Главная проблема, дорожные пробки. Включаешь проблесковый маяк и сирену или нет, результат один: никто не уступит дороги и не пропустит скорую. У них же не болит, и не умирает их родственник. В этот раз… А когда это коснется их самих, дороги им тоже никто не уступит. Таковы нравы туземцев, их не переделаешь, это навсегда. С огорчением вздохнул Сергей.

О машинах и вспоминать не хочется. В конце 2004 киевские подстанции получили новые машины скорой помощи под названием «Феникс», похожие на фургоны для перевозки продуктов. Водители называют их «гробами». Делают их в Черкассах на грузовом шасси с дизельным двигателем. При движении в них трясет хуже, чем в телеге. Перевозить в них больных с травмами, все равно, что помещать их в камеру пыток, пострадавшие с переломами костей воют от боли. Если включишь освещение для осмотра больного при работающей печке, срабатывают предохранители, и все гаснет.

Кондиционер работает, только когда машина двигается, салон холодный и промерзает так, что зимой двигатель не выключают даже когда машина стоит, иначе температура в салоне падает ниже нуля. При сильных морозах «Фениксы» вообще сдыхают и останавливаются, у них замерзает дизтопливо. Единственно хорошее в этой машине, это салон, «будка» в ней такая, что можно плясать вокруг пациента гопак, чтобы согреться. Те, кто закупал эти гробы, объясняют все тем, что надо поддерживать вітчизняного виробника[21]. Хоть никуда не годное, а свое, родное. Но им никто не верит, слишком много воров стало распоряжаться государственными деньгами.

Вызов был к невзрачному на вид, но напористому мужчине пятидесяти лет с дряблым лицом любителя залить за воротник. Ему среди ночи вздумалось измерить себе артериальное давление.

— Что вас беспокоит? — спросил у него Сергей.

— Давление. Вы не могли бы, померить мне давление? — закатывая рукав рубашки, скорее потребовал, чем попросил он.

— Давление у вас нормальное, — тщательно измерив у него артериальное давление на обеих руках, сказал Сергей.

— Переволновался, наверное, — с облегчением вздохнул пациент. — Я руковожу большой строительной организацией, — важно объявил он. — Никакой передышки, чтобы соблюсти диету, сплошные перегрузки…

— Очень за вас рад. Если будет что-то беспокоить, обратитесь завтра к участковому терапевту, — не теряя самообладания, порекомендовал Сергей, собираясь уходить.

— Вы не торопитесь, только приехали и сразу уезжаете. Вы же знаете, что иногда и слово лечит, а если после разговора с врачом, больному не стало легче, то это никудышный врач. Можно поинтересоваться, как вас зовут? — спросил у Сергея разговорившийся на радостях пациент.

У него были желтоватые белки и пройдошливый нос похожий на картофелину, украшенный красными и синими прожилками, как на долларовых банкнотах. По всему было видно, что этот нос дня не может прожить без магарыча.

— Меня зовут Сергей Федорович, — вежливо ответил Сергей, набравшись терпения и приготовившись слушать.

Сергей с неудовольствием стал замечать за собой, что если раньше, всегда выслушивал жалобы больных до конца, то теперь, прерывает их на полуслове. Не то что бы он перестал доискиваться причины причин, он просто слишком устал, чтобы ждать, пока ему объяснят то, что ему и без того уже было понятно. «Не первые ли это признаки потери сочувствия к людям?» ‒ озабоченно думал он.

— А вы не приходитесь родственником Сергею Федоровичу Тягнырядну? — спросил его заметно приободрившийся больной.

— Нет. Моя фамилия Рябоштан, — вежливо ответил Сергей.

— Вот никогда бы не сказал, — недоверчиво покачав головой, возразил пациент, разглядывая Сергея. — Сергея Федоровича Тягнырядна также, как и вас, зовут Сергей Федорович. Вы даже на него немного похожи. Вообще-то, он свинья, вы ему об этом так и скажите, когда увидите.

‒ Как же мне ему сказать, если я его не знаю и никогда не видел?

‒ Ну, как-нибудь скажете, когда увидите. У нас гаражи рядом, так он в прошлом году взял у меня атлас автомобильных дорог и до сих пор не вернул. Свинья и подхалим к тому же. На День незалежности меня пригласили на прием в городскую администрацию, я там своими глазами видел, как он перед своим начальником на цирлах скачет.

— Моя фамилия Рябоштан и к вашему Сергею Федоровичу я отношения не имею, — подумав о своем собеседнике плохо, неприятным голосом человека, пытавшегося прекратить разговор, с раздражением сказал Сергей.

— Ну да, ну да, понимаю… — согласно закивал больной, панибратски похлопав Сергея по плечу с таким видом, будто Сергею это не могло доставить ничего, кроме удовольствия. — Он, тоже, как и вы, Сергей Федорович, только вы Рябоштан, а он, Тягнырядно. Но он, дрянь такая, ну очень на вас похожий. Сволочь редкая и рожа на бок.

Захворавший от удовольствия даже хрюкнул, поперхнувшись смехом, достал из кармана носовой платок, похожий на засаленную ветошь, которой механики на кораблях протирают машину и громко высморкался.

— Я н-не п-понимаю, на что вы намекаете?! — заикаясь, спросил Сергей, невольно потрогав свое лицо. «Ничего не набок… Чтоб тебя черт взял!» ‒ в сердцах пожелал Сергей.

— Нет, что вы! Я ни на что не намекаю. Не подумайте ничего плохого. Я Сергея Федоровича Тягнырядна давно знаю. Я с ним однажды даже в одном профилактории на Днепре отдыхал и по работе мы часто встречаемся. Но он, паршивец, ну очень на вас похож. Скажу вам сугубо между нами: дрянь во всех отношениях.

Сергея аж в жар бросило, он боролся с желанием стукнуть своего пациента чем-то тяжелым, хотя бы тем же тонометром. Но вдруг его осенило и он, перебив своего, не умолкающего собеседника, спросил у него напрямик:

— Простите, но если у вас есть такой уж очень похожий на меня знакомый, позвольте, воспользовавшись «знакомством», обратиться к вам с просьбой.

— С просьбой?.. — застыв с криво разинутым ртом, озадачено переспросил Сергея несмолкающий хворый, и тут же умолк, будто кто-то одним щелчком выключил надоедливый громкоговоритель.

— Ведь вы руководите большой строительной организацией, так не могли бы вы в виде шефской помощи, нам на подстанции подчинить ступени? — спросил Сергей. — Объем работы там небольшой, всего одна ступенька сломана, такая небольшая, из бетона. Сколько мы заведующего ни просим ее подчинить, он и слушать не хочет, говорит, что он врач, а не строитель. У нас хоть и не очень высокое крыльцо, но ночью ногу сломать можно.

— Я подумаю, чем можно будет вам помочь. Давайте я вас провожу. Я вам потом как-нибудь перезвоню… — обнадежил Сергея моментально выздоровевший больной, любезно подталкивая его к двери.

Бывают же люди! Разгорячился Сергей, он завелся настолько, что вынужден был сам себя одернуть. Ведь главный недостаток дурака не глупость, а то, что с ним скучно. Хотя этот фрукт не дурак, а обыкновенный украинский жлоб. Ну и вызвал бы себе для измерения давления кого-то из коммерческих медицинских структур. Их сейчас много развелось.

В двух самых известных в Киеве частных клиниках цены почти не отличаются. Выезд бригады скорой помощи, которая только проконсультирует, обойдется в 350 гривен, а если придется оказать первую медицинскую помощь, то 490. Пошутить же с частной скорой помощью не получится. Если вызов зарегистрирован, а потом кто-то попытается от него отказаться, придется оплатить транспортные расходы в размере 190 гривен. Совсем другое дело с государственной скорой помощью, здесь все бесплатно.

И получают врачи частной скорой помощи в несколько раз больше. Но Сергей никогда бы туда не перешел, ни за какие деньги. Ему рассказывали знакомые коллеги, как им там работается. Они находятся в такой зависимости от произвола хозяина, что никакая казенная служба не идет в сравнение. На дежурстве каждый должен демонстрировать постоянную занятость и быстро выполнять указания начальства, наподобие: «стой там — иди сюда» или, как в песне поется: «постой, не вешай трубку, и молчи…» А будешь плохо проявлять лояльность и недостаточно активно восхвалять хозяина, это сразу же отразится на зарплате. Ни за какие коврижки Сергей не отдал бы себя в подобное рабство. А, ни в таком же рабстве, он находился, но за много меньшую плату?

Заехать на подстанцию не удалось. Диспетчер по рации передал новый вызов: «Пищевое отравление». Ночь без заезда на базу для бригад скорой помощи обычная практика. Многие не выдерживают, увольняются. Из молодежи работают только студенты, которые подрабатывают в качестве медсестер или фельдшеров. Но, при первой же возможности, они уходят туда, где работа поспокойнее и платят побольше. Молодых врачей вовсе нет, пройдет несколько лет и скорая останется без медиков. Не зря говорят: «скорая помощь» это барометр состояния общества тире медицины.

Продолжают работать только люди среднего и пенсионного возраста. Каждое дежурство, это серьезное испытание, но они останутся здесь до конца, пока не вымрут, все до единого. Что их здесь держит? На скорой бывает тяжело и горько до слез, даже страшно, но никогда не бывает скучно. Здесь на одном дежурстве можно увидеть начало и конец жизни, и все, что случается между этим.

Прибыв на место, выяснилось, что отравились суррогатной водкой. Виновник вызова двадцатилетний Вячеслав Кутько лежал на полу, по всему было видно, что у него тяжелая форма алкогольного отравления. Новая трехкомнатная квартира была пуста, не считая двух матрацев на полу, трех детских кроватей и множества порожних бутылок по углам. Забивал дыхание удушливый смрад, в котором преобладало зловоние кала, мочи и какой-то дохлятины.

На полу сидело двое детей в возрасте около двух лет. Первый, до крови исцарапанный, с остервенением душил за горло, отбивающегося кота. Второй, похожий на первого, перепачканный калом, голый сидел на полу и, размазывая кал по лицу, с безразличным видом его ел. Третий ребенок выглядывал из детской кроватки. От двух остальных, он отличался тем, что лицо, руки и рваная рубашонка у него были в зеленке.

Сергей срочно вызвал на себя специализированную бригаду. Раньше она называлась «токсикологической», теперь ее переименовали в «бригаду интенсивной терапии». Перекрестили порося на карася. Обычная игра в смену названий, от которых ничего не меняется, зато создается видимость деятельности. Не теряя времени до их приезда, Сергей начал оказывать помощь мертвецки пьяному Кутько.

Его кожа была холодной на ощупь, пульс на периферических артериях не прощупывался, закатившиеся глаза напоминали два сваренных вкрутую яйца. Сергей вместе с Миррой Самойловной переложили его с пола на матрац. Одеяла они не нашли и укрыли его каким-то тряпьем, а затем, сменяя друг друга, пытались попасть ему в вену. Но, ни у Сергея, ни у Мирры Самойловны ничего не получалось, артериальное давление не определялось и вены спались.

Жена потерпевшего назвалась Людой, на вид ей было около тридцати. Она выпила меньше, хотя и была сильно пьяна, но говорить могла. В грязной майке без трусов она сидела рядом на полу. Постоянно отбрасывая с лица растрепанные пряди липких волос, икая и запинаясь, она рассказывала о том, что произошло.

— Водку мы взяли в магазине «Фуршет», здесь, недалеко. Она там дешевая. Хватило на две бутылки. Выпили. Все, как всегда, ничего особенного, обычный приход. Я отошла ненадолго в туалет и там заснула. Прихожу, смотрю, а Вячек сам все допил и отключился. Я побуцкала его ногами, он в последнее время часто так поступает, все ему мало… А он лежит и ни гу-гу, даже не матерится. Тогда я к соседям пошла, а они вас вызвали.

— Вы, почему за детьми не смотрите? — стирая пот со лба, спросил Сергей.

«Когда бог сделал человека, он не запатентовал свое изобретение, теперь каждый Буратино может делать себе подобных», ‒ окинув взглядом детей, подумалось ему.

— Все врачи убийцы… — после продолжительного молчания, ответила Людмила. — Они еще в революцию показали свою гнилую сущность, Ленина и Горького отравили. Хотели и Сталина отравить, но он им не дался, взял сам, и умер.

— Ну, так уж и все?.. — с сомнением спросил Сергей. — Может, среди них есть хоть несколько не убийц?

После внутривенного введения нескольких препаратов, показатели сердечной деятельности у Кутька улучшились. Зрачки на свет по-прежнему не реагировали, но появилась реакция на инъекции в виде утробного мычания.

— Нет, все поголовно! — с пьяной категоричностью возразила Людмила, решительно разрубив воздух рукой, будто поставила над сказанным утвердительный знак. — По крайней мере, которые мне попадались, так все. Мне в роддоме соседка по палате дала почитать газету, там писали об этих врачах-вредителях, которые хотели отравить Сталина. Там им никто дифирамбов не пел: «люди в бэ-э-э-лых халатах!», — кривляясь, проблеяла Людмила и утерла мокрый рот ладонью. — Там их прямо называют: «изверги рода человеческого».

— Чем же они вам так насолили? — без обиды, напротив, с веселыми интонациями в голосе спросил Сергей.

‒ Из-за того, что у моего ребенка зараза, они требуют его от остальных моих детей «отделить». А куда мне его отделять, если они хотят быть все вместе? Та и прятать их по комнатам я хочу, их же потом не найдешь… К тому же, это нарушение их гражданских прав. За это незаконное требование с них полагается возмещение. Хорошо, что я их не послушалась и этого не сделала, и делать не буду, не пошла из-за их халатности на преступление, но за моральный ущерб моей чести и достоинства, пусть мне теперь заплатят, что положено!

У Кутька появилась реакция зрачков на свет, и он стал громче мычать.

— О том, что у нас будет тройня, мы с мужем узнали, когда я была на пятом месяце беременности, — как заведенная, продолжала рассказывать Людмила.

Припоминая подробности, она кривила рот и смахивала пьяные слезы.

— Мы обрадовались, теперь заживем, все теперь у нас будет бесплатно. Квартиру новую выбьем, а комнату в коммуналке, продадим. Новую, тоже можно будет продать, если деньги кончатся. Все у нас было хорошо, я даже с Вячеком стала меньше собачиться. И все было хорошо до вмешательства врачей-вредителей. До них у меня ничего не болело, а на седьмом месяце они заразили меня токсикозом и положили под капельницы. От большого количества жидкости, которую они в меня влили, у меня поднялось давление, отказали почки и начались преждевременные роды. Потом выяснилось, что доктора все делали не так как надо. Но это еще ничего…

Через четыре недели после родов мне показали моих мальчиков. Я была в ужасе, у всех были вывернуты ручки и ножки. Оказалось, когда им ставили капельницы, ручки у них застывали в противоестественном положении, а врачи не утруждали себя тем, чтобы после вывернуть их в нормальное положение. Так они и зафиксировались. Потом, когда я им на это указала, они все поисправляли. Но все равно, они все делали неправильно, из-за этого голова, вон у того, который в кровати, приплющена с одной стороны так, что даже глаза поехали, один стал выше другого. Его голове в роддоме никто внимания не уделял. Вместо того чтобы выполнять клятву Гиппократа, врачи-убийцы приговорили моих детей к смерти.

А теперь они мне говорят, что они предупреждали о том, что мне не надо было пить во время беременности и что у моих детей могут быть проблемы из-за того, что у меня муж алкоголик. А может, у нас любовь! Будут они мне указывать, от кого мне рожать. А Вячек у меня хороший… Когда все это случилось, у Вячека был перелом черепа, а то б он им показал! Когда я ходила беременной, он меня почти не бил. Ну, было один раз, я в него банкой с огурцами бросила, а он мне случайно ногой в живот попал.

Так я сама была виновата, меня с перепою кумарило, а он мне говорит: «Подкинь огурцов на закусон». Мне не понравилось, как он это сказал, я и подкинула… Ну, и еще один раз было, когда я его ножом порезала. Так, слегка, только руки… Но он тогда меня не в живот бил, только по бокам. Я ничего не чувствовала, пьяная была. Но он не больно бил, хоть и ногами. Что он дурак, беременную по животу бить? По бокам, да, а по животу, нет. Я так врачам этим и сказала, но они и слушать не хотят, все на меня и на мужа свалить готовы, чтобы спрятать свою некомпетентность.

Я считаю, это не по-европейски… Это же форменная необразованность и низкая квалификация. Я с этими врачами-убийцами судиться буду, надо же кому-то вывести на чистую воду этих убийц живых существ. Мне в роддоме рассказывали, один из них пьяный во время операции свои очки в кишки одной женщине уронил, не заметил, и там их зашил, а когда взятки считать начал, кинулся, а очков нету… Их потом из живота у нее вырезать пришлось. Пусть эти убийцы моих мальчиков сперва вылечат, я же их родила не заболелыми, и моральный ущерб пускай мне возместят, а потом я подумаю, прощать их или нет.

Кутько открыл плавающие глаза и попытался сесть. Сергей его удержал и тот, с громкими бессвязными криками, суча по полу ногами, стал от него отбиваться. Стоя на коленях, Сергей пытался удержать, порывавшегося бежать Кутько. Внезапно Сергей почувствовал, что его колени начали скользить. Он стоял на коленях в луже мочи.

Сколько сил потрачено на то,

Чтобы зачерпнуть ладонями

Отражение месяца в воде.

Подумалось ему чем-то, наподобие японской хокку. И, где же тут человек?.. На что я растрачиваю себя, теряя последние душевные силы? Прибыл реанимобиль с бригадой токсикологов и Сергей не дослушал всех пунктов условий Людмилы относительно возможного прощения врачей-убийц. Выходя, Сергей непроизвольно вытер у дверей ноги.

Формирование оплаты по сталинскому принципу: «Дадим медикам зарплату по минимуму, а в остальном, поможет народ», привело к поголовной карманно-конвертной оплате их труда. Низведенные до положения лакеев врачи, только и смотрят в руки своим пациентам, отсюда и все нарекания. У людей пропало доверие к врачам, поэтому такой популярностью пользуются руководства народных целителей, наподобие: «Сам себе врач».

Там есть рецепты на все случаи жизни: от сглаза, до рака. Заболела голова, это верный признак «зашлакованости» организма, надо прочистить его уриной. Не помогла уринотерапия, можно применить калотерапию — ставь компресс из собственного дерьма. Одно условие ‒ никакой химии, от нее весь вред, засоряет организм. Почему так популярны самоучители этих доморощенных знахарей? Ответ простой: все, что надо для лечения всегда под рукой, не надо покупать лекарств, они теперь не каждому по карману, а главное, не надо обращаться к лихоимцам-врачам.

Врач, вымогающий подачки от больного, такой же преступник, как и те, кто его на это толкает. На поборы и взяточничество медиков толкает государство, точнее, банда прорвавшихся к власти воров. Им так удобнее, преступником легче управлять. Но, как быть честными врачами, которые не берут взяток? А никак. Их почти не осталось, последние скоро вымрут, как мамонты. Сергей машинально подумал, что за годы работы на скорой ему много раз в виде благодарности предлагали деньги. Но, как он в них ни нуждался, взять конверт с «благодарностью» не смог и вряд ли сможет. Неисправимый дефект воспитания.

Сергей знал, что он хороший врач, лучший на их подстанции, возможно, один из лучших врачей скорой помощи Киева. Но он уже не испытывал минут величайшего подъема, когда ему удавалось спасти человеческую жизнь и ему не верилось, что такие минуты будут ему доступны. Ушло то время, когда он жил и умирал вместе с каждым больным. Все вокруг изменилось, стал другим и он сам. Он в совершенстве владел врачебным делом, и сейчас у него случались проблески озарения, почти что волшебства и ему удавалось сделать больше, чем возможно, буквально с того света возвращая человеческие души. Но от сознания этого, его работа не доставляла ему, как прежде, упоительных мгновений счастья.

Заехать на подстанцию опять не удалось, поступил новый вызов. Сергей ехал по ночному Киеву и никак не мог сбросить с себя тягостное ощущение телесной и душевной нечистоты, которое он всегда испытывал после посещения грязных квартир. За окнами в желтом свете фонарей тоска кружилась в медленном вальсе с безнадегой.

Когда город засыпает, тротуары пустеют и то, что происходит на улицах, видится особенно четко. По пути всюду встречались пьяные компании молодежи, они шатаются от одной торговой точки к другой, не выпуская пластмассовые соски с пивом из рук. Им уже не надо ни любви, ни секса, только алкоголь и наркотики. «Наливайки» и ломбарды на каждом углу, работают всю ночь, как в какой-то банановой республике. Где они берут деньги на выпивку? Известно, где, грабят всех подряд. Никому до этого нет дела, главное, нажива. Тем, кто на этом наживается, выгодно, чтобы происходило всеобщее одичание, легко управлять потерявшими человеческий облик людьми.

Век наркотиков и СПИДа,

Шмали и колес.

Век войны, свободы, секса

И чрезмерных доз.

Завывало включенное в кабине радио FM. Как скучно стало жить, куда ни глянь, тоска. Да, жизнь грустная, зато зарплата смешная, вспомнились ему слова Шереметы. Утешает то, что и Леонардо да Винчи при дворе герцога Миланского (невежественной выскочки) платили меньше, чем придворному карлику.

Поступивший вызов был к Пинчуку Владимиру, двадцати шести лет. Он жил в новой, обставленной дорогой импортной мебелью квартире. Во всем был виден достаток и благополучие. На стенах висело множество мелких картин маслом. В основном это были пейзажи, тщательность исполнения в них преобладала над содержанием. Удивляла фотографическая скрупулезность прописанных деталей без малейших нарушений пропорций или смещения симметрии.

Пинчук оказался упитанным молодым человеком с обрюзгшим красным лицом и беспокойными толстыми пальцами. В мякоть одного из них, глубоко всосался массивный золотой перстень печатка с кудрявой монограммой. У него была неумеренно развита нижняя часть лица. Его округлый, блинчатый подбородок лежал на груди и дрожал, как желе. Вместе с ним тряслись и пухлые лоснящиеся щеки.

На большом, круто навороченном компьютером столе светился плоский монитор, на нем застыла таблица с длинными рядами цифр. На прикроватной тумбочке стоял раскрытый ноутбук, на его дисплее те же бесконечные ряды цифр. На столе и на полу валялись красно-коричневые обертки от «Сникерсов». Типичное проявление патологического голода. Люди, находящиеся в состоянии хронического стресса, таким образом «съедают» свои проблемы.

— Вечером появилась дрожание во всем теле, голова начала болеть и кружиться, а руки и ноги онемели, — вытирая испарину со лба, испугано рассказывал Пинчук.

Его мраморно-белые пальцы покрытые черными волосами постоянно находились в движении, отвлекая Сергея. С чего бы это? Раньше на такие пустяки он не обращал внимания.

— Я начал сильно потеть, и эта дрожь… Мне страшно, я боюсь умереть… Помогите мне, доктор, — жалобно попросил он, с надеждой поглядывая на Сергея напуганными заплывшими глазами.

Возле кровати стояла жена Пинчука, одетая в богатый атласный халат и будто его не было рядом, с огорчением рассказывала.

— Он последнее время много работает, ни на шаг не отходит от компьютера. Его хозяин, владелец фирмы, чтобы получить за срочность дополнительные деньги, берет заказы, которые надо было сделать «вчера на позавчера». Зато он хорошо платит, у нас все есть и все нам завидуют, все считают моего Вову успешным… ‒ она зябко запахнула халат. Ее короткие пальцы не гнулись от нанизанных золотых перстней.

Оказывается, трудяга и добытчик ‒ все в дом, а не компьютерный ботан, каким показался на первый взгляд. Сергей не стал ей говорить, что ее муж получает надбавку за срочность, расплачиваясь за нее своим здоровьем. При этом он забывает, что здоровья не купишь. Артериальное давление у Вовы было повышено, тоны сердца глухие. Налицо сосудистый криз, вызванный переутомлением. Но это так, предварительный диагноз, на сегодня, а окончательный, будет соответствовать емкому японскому слову «кароси», которое означает: «смерть от переутомления, связанного с работой».

На глазах меняется система ценностей и социальные стандарты. Чтобы считаться успешным, надо много работать, иногда недопустимо много. Вместо потогонной конвейерной системы сейчас появилась система выжимания мозгов. Успешный молодой человек не только допоздна сидит на работе, но работает и дома по ночам, по выходным и в праздники. Все необходимое всегда при нем: его профессиональные навыки и компьютер.

Напряженный ритм жизни становится для них привычным и происходит превращение нормального человека в трудоголика. Это ведет к одиночеству, как среди коллег, так и в семье, поскольку трудоголик теряет представление о том, что хорошо, что плохо, и становится черствым и безжалостным. Постоянные перегрузки и недосыпание вызывают хроническую усталость. Сергей не раз в таких случаях слышал, как вполне благополучные молодые люди говорили: «Если б вы знали, как я устал!» «Как я устал…» ‒ эти слова рефреном стали звучать и в разговорах с Алексеем.

Сергей и сам страдал от хронической усталости. Из-за недосыпания на дежурствах, а потом бессонницы, после них, его глаза иногда мимо воли пристально, не моргая, останавливались на отдельных предметах, и он впадал в транс, переставая что-либо видеть и чувствовать. Сколько времени могло продолжаться подобное состояние, он не знал, но однажды дома, он пробыл в таком забвении около трех часов. Однако он и близко не мог причислить себя к категории «успешных».

Ему вспомнились увиденные им только что картины. Вызывает неприятие не их размеры. Хотя знатоки считают, что миниатюристу не под силу передать широкую картину жизни. Но разве можно упрекать художника за то, что созданный им мир так мал? Достоинства картины не измеряются, ни масштабами, ни значительностью избранного объекта. Даже миниатюрная картина способна разбудить всевластные чувства, растрогать, взять за сердце, а то и не на шутку задеть, ранить навсегда, так, что, сколько жить будешь, не забудешь. Здесь же, удручала мелочность затраченных усилий.

Экипаж Сергея ехал по ночному Киеву в сторону подстанции. У всех было одно желание, заехать на базу и передохнуть. По радио FM, включенному в кабине у Володи, кто-то подлейшим голосом тянул нескончаемо длинную песню, похожую на завывание кочевника.

Миллион-миллион долларов Сэ-Шэ-А-а,

Жизнь будет хороша, жизнь будет хороша.

На земле веселей и бодрей жить шурша,

Миллион-миллион долларов Сэ-Шэ-А-а…

Забормотала рация и диспетчер передал новый вызов. У женщины шестидесяти лет «разрывающие» боли в области сердца, предварительный диагноз: «Гипертонический криз. Инфаркт под вопросом». Они развернулись и, включив мигалку, помчались в противоположную от подстанции сторону. Не проехав и километра, их остановили. На дорогу выбежало несколько человек, и преградили машине путь, все они были пьяны.

На тротуаре лежал парень лет семнадцати, вокруг головы у него расплылась черная лужа. Снова пьяные разборы, бессмысленное жестокое избиение. Постоянно приходится быть начеку, чтобы самому не попасть под раздачу. Сейчас на скорой помощи стало опасно работать. Недавно врачу на выезде травмировали лицо рукояткой пистолета, а врач-интерн пятнадцатой подстанции получил от «благодарного больного» удар ножом в сердце.

Пока Сергей измерял давление не приходящему в сознание потерпевшему, а Мирра Самойловна накладывала ему повязку, у нее украли сумку-укладку с медикаментами. «Надо ж было допустить такой тупяк!» ‒ ругал себя Сергей. Следовало внести пострадавшего в салон машины и оказывать ему помощь там. Но рана у него на голове сильно кровоточила, поэтому и решил, не теряя времени, остановить кровотечение на месте. Сергей потребовал вернуть сумку, его окружил пьяные лоботрясы и чуть не избили. Все возбужденные, агрессивные, руки и лица в крови.

Когда пострадавшего втащили в машину, разъяренные хулиганы влезли следом и продолжили драку в салоне. Ели отмахались, оказавшимися под рукой костылями. Прикрывая больного своими телами, пришлось срочно отъезжать, на ходу захлопывая двери. Вслед полетели оскорбления и бутылки. На первое, никто не обращал внимания, а вот бутылки, совсем другое дело. Два попадания по кузову сопровождались пушечным грохотом и звоном осколков. В последующем, от каждого постороннего звука все невольно вздрагивали и пригибались.

И снова они ехали по ночному Киеву. Сергей сидел, ни о чем не думая, в каком-то тупом оцепенении. Душевная опустошенность и бесконечное отвращение от людей изводили его. До конца смены оставалось еще пять часов.

Глава 15

Заканчивался декабрь.

Давно уже должна была прийти зима, но в этом году она запаздывала. Было сухо и пыльно, как летом. Однако вечера с каждым днем становились длиннее, а дни, короче. Эта псевдозима, с каждодневной серой хмарью над головой и ранними сумерками, переходящими в такую же сумеречную ночь, которая незаметно переходила в похожие друг на друга такие же, сумрачные дни, была полна томления и тоски. Время тянулось медленно, а жизнь, между тем, уходила, и довольно быстро. И каждый чувствовал это неуловимое и беспрерывное утекание времени жизни. В этом заключалась изматывающая дисгармония, какие-то несогласованные противоречия, утомительные и раздражающие, как заунывный собачий вой. По мне, так уж лучше кошачий концерт.

Возможно, это и так, но многое зависит от умонастроения человека. Сергей не раз замечал, что если вечером придется подраться, то уже с утра все идет наперекосяк. Причем, «перекосяк» отмечается в мыслях, а драка — в реале, и без всякого на то повода. Например, когда по дороге домой тебя пытаются ограбить. А все от того, что если тебе плохо, то хищники улавливают, исходящие от тебя, отравленные этим «плохим», флюиды.

А если ты уверен в себе, то хищники еще подумают, стоит ли нападать. Но, ни в коем разе, нельзя притворяться, ‒ хищники все секут. Надо быть спокойным. А, вот как?.. Черт его знает, как. Само должно получаться. Все это лирика. Что ни говори, а удары в голову вредят здоровью, это доказанный медицинской наукой факт. Философствовал Сергей, сквозь красную пелену поведя взглядом вокруг себя. Преодолевая головную боль, он припоминал, как все сталось.

Войдя в подворотню своего дома, он почувствовал, что там кто-то есть. Он огляделся, вокруг никого не было, но ощущение чужого присутствия не исчезало. Еще не было поздно, всего-то десятый час вечера, но в декабре рано темнеет. Навстречу ему приближалось двое, а сзади, из ниоткуда образовался еще один. Тот, который появился сзади, огромного роста и ширины, быстро подбежал и железными обручами обхватил его, накрепко прижав руки к туловищу. Второй, похожий на бритого азиата, люто сверкая глазами, приставил к горлу острие широкого ножа, а третий, не понятно какой, поспешно выворачивал карманы.

Первым, бросился наутек тот, что был с ножом. А который лазал по карманам, замешкался, и Сергей сам схватил его за грудки. Впервые в жизни, Сергей потерял над собой контроль. Он бил и бил пойманного вора, но никак не мог в него как следует попасть, тот, получив пару раз по морде, исхитрился вырваться и, ударив Сергея по носу, убежал.

Сергей стоял, утирая нос, и мысленно благодарил налетчиков за то, что не убили. Все было на грани того. А то, что получил по носу, ‒ не считается, зато других потерь было предостаточно. У него из кармана вытащили срисованный план подземелья. Невелика потеря, он его помнил, и на крайняк, воспроизвел бы по памяти. Ключ от квартиры и мелочь из карманов поблескивали под ногами. Больше всего его расстроило то, что у него отняли весь, полученный им сегодня аванс, 400 гривен. Зарплата будет где-то после пятого января, если не задержат. Как прожить две недели до зарплаты, он не знал.

Придется встречать Новый год на голодной диете. Можно занять денег у Алексея. Легко. Но Сергей понимал, что одалживаясь у того, чей достаток несравним с его, можно получить ощутимый щелчок по самолюбию. Он и так замечал за собой, что временами, его раздражает непомерное материальное благополучие Алексея. Деньги, одолженные у богатого друга, вряд ли вызовут благодарность. Скорее, они породят чувство унижения, а вслед за ним, и неприязни. Не стоит испытывать дружбу на материальный излом.

Кровь из носа перестала бежать, и Сергей побрел домой. «Если возвращаясь с работы домой, остановиться в тихом, уютном дворе Киева, и долго смотреть на небо, то кровь из носа перестанет идти», ‒ сделал он важный научно-практический вывод. Во всем этом кроется какая-то причина, но какая? Рассеянно думал Сергей, поднимаясь по лестнице на пятый этаж. Надо бы приготовить отвар из корня валерианы. Кстати, хорошее средство, его вообще не мешает потреблять на постояне. Мысленно сделал зарубку Сергей, ‒ завязал узелок на память.

На вкус, то еще пойло, зато никакого привыкания и синдрома отмены, голова спокойная и нет отупения, как от химии. Наоборот, причесывает растрепанные мысли и начинаешь лучше соображать. Эмоции хоть и сидят настороже, но понимают, кто на чердаке хозяин, не выступают. А свой адреналин на дежурствах получаешь сполна, и он тебя не глушит. В общем, если не вникать в подробности, жизнь прекрасна, надо только подобрать антидепрессанты. Было бы неплохо поэкспериментировать с ними на досуге, но слишком велика вероятность формирования зависимости, а при моих доходах, это совершенно не к чему.

На тебе, ‒ все беды до кучи! Сергея поджидал новый сюрприз. Дверь его квартиры была взломана. Содержимое шифоньера вместе с сорванными полками, одежда вперемешку с книгами, все валялось на полу. Даже обшивку на диване вспороли, вылезшие наружу пружины напоминали внутренности вскрытого трупа. На кухне, тоже все перевернули вверх дном. Электрический будильник, лежа на боку, встревожено тикал. Какая же падла, могла это сделать? Недоумевал Сергей. Хотите красть — крадите, зачем же устраивать погром?

Обессиленный, он стоял, привалившись плечом к косяку дверей, и невидящим взглядом смотрел в одну, случайно попавшуюся на глаза точку, пытаясь сосредоточиться, понимая, что ему необходимо обдумать что-то важное. Но, что́?.. Мысли разбредались и исчезали, и ни одну из них ему не удавалось удержать. Вот ведь чертовщина! Ничего конкретного, какая-то невнятица, но понятно одно, что-то вокруг него происходит.

Смутная догадка, еще не обретшая четкость, подсказывала ему, что вокруг него витает нечто странное, липкое, как паутина и непонятно опасное. Он что-то предчувствовал, но медлительный разум отставал от интуиции. Во всем этом есть какая-то нестыковка, разобщенный набор малообъяснимых неожиданностей, которые выстраиваются в смущающую цепь хорошо организованных случайностей. Однако все эти случайности не случайны, он догадывался, что за всем, что происходит, стоит чья-то воля.

Вон оно что! Из обрывков, приключившихся с ним происшествий, обозначилось нечто вразумительное. Сергею на ум пришло, что когда все по отдельности, то оно, вроде бы и ничего, ‒ обычные житейские неурядицы, а когда все вместе, то вырисовывается очень даже нехорошая история. Некто «инкогнито́», стал принимать активное участие в его жизни, на его суверенную территорию проникают супостаты, и ведут себя там, как шкодливые коты, с ним самим, фамильярно обращаются какие-то совершенно незнакомые индивиды, позволяя себе распоряжаться его деньгами, как своими собственными. Знать бы, что будет дальше и чем все кончится? Но думать об этом дальше не было, ни желания, ни сил. И он поскорее отвернулся от столь неприятной темы размышлений.

Сергей наскоро осмотрел свои вещи, как будто ничего не пропало. Да и что у него могло пропасть? Главное его богатство, его неотъемлемое достояние, всегда было при нем, и никто бы на свете не смог бы его украсть, ‒ он оставался полновластным хозяином своих мыслей. Ведь самые важные события происходят в твоем сознании, а не в дикой реальности, в обессмысленной до абсурда клоаке бытия.

Глава 16

«Золотые ворота» не зря называют золотыми.

В назначенное время Ирина и Ярик стояли неподалеку от входа в метро «Золотые ворота» возле увековеченного в бронзе кота Пантюши в натуральную величину. Днем его пушистый хвост легко заметить на углу Золотоворотского сквера. Мало кому известно, что это единственный в Европе памятник пушистому Цап-Царапычу. Если загадать желание и потереть его хвост (как лампу Аладдина), загаданное непременно сбудется.

Вокруг было темно, редкие прохожие, торопясь, выходили и заходили в метро. В десять к ним в развалку подошел Сява и предложил сесть в машину. У него был черный «Фольксваген», на заднем сидении кто-то сидел. Ирина села рядом с Сявой впереди, а Ярик, на заднее сидение, рядом со вторым, неизвестным пассажиром. Обогнув «Золотые ворота», они поехали по улице Владимирской в сторону Софиевского собора.

Сяве было лет двадцать пять, от силы, двадцать семь, не больше. В его внешности обращала на себя внимание какая-то несуразность. Он был невысокого роста, щуплый и невзрачный на вид. Зато он был замечательно мордаст и губаст с мясистым щекастым лицом, отчего его голова казалась непомерно большой для его тела. В народе таких называют «лобас», с намеком на частое соотношение низкого интеллекта с чрезмерным размером лба или же «бевзом», хотя бевз, на самом деле означает блуждающий огонек. В любом случае, такие типы всегда тяготеют к криминальной среде, их внешность там используют, как инструмент устрашения. Подобные экземпляры пользовались спросом в девяностые годы, во время расцвета рэкета. Теперь же, это был исчезающий вид.

У Сявы были рыжеватые волосы, подстриженные челкой и нос пуговкой. Его широкий рот с большими губами, если не кривился набок в хитровато придурковатой ухмылке, то был постоянно полуоткрыт. А глаза, с поросячьими ресницами, были какого-то неопределенного туманно голубоватого цвета. С бездумным любопытством он блуждал ими по сторонам, отчего его лицо имело совершенно глупое выражение. Ирина все это сразу оценила и поежилась, брезгливо передернув плечами.

Они проехали мимо хорошо знакомого Ирине здания СБУ, растянувшегося почти на квартал. Весь вид этого дома напоминал, что здесь обитает дух зла. До войны в нем помещался НКВД УССР, а при немецкой оккупации — гестапо. На перекрестке Сява свернул налево в узкий и кривой Георгиевский переулок. Сява остановил машину у дома № 7 с чернеющими зарешеченными окнами какого-то государственного учреждения. Без всяких сомнений чувствовалось, что внутри учреждения никого нет.

Было темно и ни души, кривобокий переулок сворачивал куда-то вниз, где вдалеке на столбе тускло светился одинокий глаз фонаря. Сява достал из перчаточного ящика пистолет Макарова и протянул его Ирине. Прикинув пистолет на ладони, она поняла, что он не снаряжен обоймой. Ирина много раз стреляла из Макара и он ей никогда не нравился. В нем было что-то «недоделанное», его вид не внушал страха, а дуло напоминало обсосанную сосульку.

— Мне не нравится, как он щелкает, — несколько раз нажав на спуск, недовольно сказала Ирина, прикидываясь капризной дилетанткой. — И вообще, он какой-то поцарапанный…

Воронение ствола у него местами стерлось, и он выглядел, как в белых заплатах.

‒ У тебя есть что-то более серьезное? — Ирина догадывалась, что у него ничего больше нет, но, чтобы сбить цену, приходилось притворяться привередливой.

— Нет. Бери этот и не морочь мне голову! — резко оборвал ее Сява.

— О, сынок, так у нас взаимной любви не получится, — медлительно проговорила Ирина, рассматривая его своими загоревшимися глазами. Избыточно насыщенный макияж придавал ее лицу что-то инфернальное. — А ну-ка, покажи к нему патроны.

— Будешь брать, покажу, а не будешь, выметайся, — недовольно пробурчал Сява. — Может, тебе вот этот продать? — и он с угрозой и хвастовством достал из-под мышки пистолет «ТТ».

— Дай-ка взглянуть, — воркующим голосом ласково попросила Ирина. Ее брови гневно сошлись в вертикальной складке, а глаза сделались узкими и злыми.

Спору нет, тэтэшник реально убойная пушка и выглядит впечатляюще: грозен и прост, ни то что обсос Макаров. Ирина не раз стреляла в тире из «ТТ» и знала, что пуля из тэтэхи с двадцати метров пробивает бронежилет, а инкассаторы, до чего странный народ, так любят наряжаться в бронежилеты… У них есть и еще одна дурная привычка, разгуливать с автоматами и, чуть что не так, начинают из них палить.

— Ой, ладно, отвали! У тебя денег на него не хватит, — отмахнулся от нее Сява, любуясь своим пистолетом.

— Да что ты говоришь?.. — промурлыкала Ирина, томно ворохнув длинными ресницами.

Неожиданно она вывернула дуло пистолета, прижав его к Сявиной груди, и нажала на его палец, лежащий на курке. Грянул оглушительный выстрел! В замкнутом пространстве кабины он прозвучал, как гром средь ясного неба, будто крыша на голову рухнула. Ирина на мгновенье оглохла, но это продолжалось не более долей секунды, как она, вырвав пистолет из руки бьющегося в агонии Сявы, нависла над задним сидением. Но второй пассажир уже скачками удалялся по узкому переулку. Свернуть ему было некуда, и он все равно был в ее руках.

Но быстро открыть дверь не удалось. Ирина на несколько мгновений замешкалась, не сразу отыскав ручку. Выскочив из машины, она успела два раза выстрелить по убегавшему. Первый раз, с одной руки, навскидку от бедра, а второй, наскоро прицелившись, фиксируя ствол двумя руками. Но ему все же удалось добежать до угла и скрыться за ним, свернув на улицу Рейтарскую. Там неподалеку находилось здание Администрации пограничной службы, где могла быть вооруженная охрана, и Ирина не стала его преследовать. Было слишком темно, и она не видела, попала в него или нет. В ушах звенело эхо выстрелов. Она потерла висок, за которым снежным комом нарастала головная боль.

Все, как всегда. По своему обыкновению, Ирина перехватила через край. С ней не раз уже такое бывало, одним началось, да с другим переплелось. Она не хотела ни в кого стрелять и собиралась «честно» заплатить за пистолет. Хотя вместо оговоренных трехсот долларов, у нее было только сто восемьдесят. Но, когда она увидела, что за крендель продает пистолет, она вообще передумала платить, решив не приобщать его к большим деньгам… А после того как губошлеп вздумал грубить, как это с ней часто случалось, ее охватила ярость и ей захотелось его прикончить, быстро и болезненно.

Свои «хотения» Ирина привыкла удовлетворять. Ее поступки с детской торопливостью следовали за желаниями, и у нее никогда не хватало времени подумать о последствиях. Она привыкла сначала действовать, а потом уже огорчаться по этому поводу. К тому же, ей нужен был второй пистолет для Ярика, ведь ему он был намного нужнее, чем головастику. Но, он показался ей таким жлобом, что вряд ли согласился бы его подарить.

Ирина осмотрелась, вокруг никого не было, Ярик сбежал. Она обыскала Сяву и вытащила из кармана его куртки узкую обойму к Макарову. Она была легковата, судя по весу, явно не полная. «Некомплект», ‒ взвесив обойму на ладони, недовольно сказала Ирина, но пересчитывать патроны не было времени. На заднем сидении лежал атташе-кейс, в нем она обнаружила четыре полиэтиленовых пакета с белым кристаллическим порошком. Весили они около килограмма. Проткнув один из них длинным ногтем и попробовав порошок кончиком языка, по характерному горькому вкусу и потере чувствительности, она сразу узнала кокаин.

Не будучи наркоманкой, Ирина испробовала разные наркотики. Стиль жизни ее окружения отличался богемными крайностями. Среди них не было клинических наркоманов, но наркотики были в ходу. Ни одна нормальная тусовка не обходилась без тяжелых наркотиков. Не говоря уже о траве, без нее, какое веселье? Она не раз нюхала и кокаин, как там поется: «Полосу готовь, и я взлетаю!..» От двух дорожек белого она улетала в такие дали, куда в нормальном состоянии, сколько ни лети, не долетишь.

Но, как и во всем остальном, она не знала меры. На одном пикнике, где они устроили шоу лесбиянок, она стала нарезать дорожку за дорожкой и ее так с него нахлобучило, что она имя свое забыла, чуть не отъехала, а вызванная кокаином параноидальная настороженность изводила ее две недели. «Ничего другого и нечего ожидать от богемных выродков, оторвавшихся от народа…» ‒ утешала она себя, давая слово никогда больше не нюхать кокс. В любое время суток Ирина была готова закинуться колесами, а вот герыч ей не нравился, ее от него плющило.

Говорят, что чрезмерное потребление кокаина приводит к чрезмерному употреблению кокаина… Правильно говорят, тут все зависит от дозы, ‒ от его количества, как в присказке про деньги: «Не в деньгах счастье, а в их количестве». А этот порошок отличается от тех, которые ей случалось пробовать. Судя по моментальному онемению языка, он не разбадяжен, очень высокая концентрация. Не удержавшись, Ирина нюхнула с тыла ладони, и в один миг у нее одеревенел нос, лоб и даже виски. «Ох, и вставляет, крепкий, как х… его знает что!» ‒ с трудом выговаривая слова, как автомат, восхищенно проговорила она.

Сейчас кокаин идет от 80 до 120 долларов за грамм, в зависимости от качества и объема закупки, а здесь его не меньше килограмма. Незамедлительно скалькулировала стоимость трофея Ирина. Если его перемешать с пищевой содой (на вид они ничем не отличаются, все так разводят, и никто не замечает), его можно будет продать намного дороже. Весь гвоздь в помоле, но с этим решим позже, заторопилась Ирина. Бросив Сяве на прощание: «Выздоравливай!», Ирина вышла из машины, свернула на Золотоворотскую улицу и по мобильному телефону связалась с Яриком. Через десять минут она встретилась с ним у входа в метро, у тех же «Золотых ворот».

Оглядевшись по сторонам, Ирина приоткрыла дипломат и показала Ярику кокаин.

— Очень сильный, крышу сносит на раз. Добавим в него наполнитель и загоним в два раза дороже, — жарким шепотом дыхнула ему в ухо Ирина.

— А что в него можно добавить? — тоже шепотом спросил Ярик, глядя на нее с ужасом и восхищением. Он был ошеломлен ее бесшабашной выходкой. В ней было что-то страшное и в то же время страшно притягательное.

— Да хоть стиральный порошок… — серьезно ответила Ирина, лукаво взглянув на Ярика.

Ирина была очень смешлива. Она позволяла себе отпускать самые вольные шутки и первой смеялась над ними тем охотнее, чем непристойней они были. В минуты опасности ее охватывало запредельное веселье, случалось, она хохотала от своих шуток до слез. Обделенная способностью поведать о своем страхе кому-то близкому, так она разряжалась от накопившихся эмоций. Но сейчас ей не хотелось смеяться. Момент не располагал.

Теперь у них есть два ствола, с удовлетворением отметила она, и осуществить задуманное можно будет в следующую пятницу. Завладев партией кокаина ценой в сотню тысяч долларов, Ирина не собиралась отказываться от запланированного ограбления. Почему не воспользоваться случаем? Неважно, что ей в руки попало целое состояние, ведь можно стать еще богаче. Деньги никогда не бывают лишними.

Ирина всегда полагалась на всемогущество случая. Она неколебимо верила в то, что случай приносит удачу тому, кто ловит момент и вовремя использует благоприятное стечение обстоятельств. Но она никогда не учитывала таинственного влияния мелких, на первый взгляд, незначительных факторов, способных погубить не только любую удачу, но и того, кому повезло. Увлекшись проработкой деталей налета, она упустила сигарету. Пальцы ее случайно разжались и только что прикуренная сигарета упала, ударилась об асфальт, взорвавшись оранжевыми искрами.

Мимолетно проследив за этим ярким и тотчас же погасшим в ночи фейерверком, Ирина вздрогнула, непонятно чего испугавшись. В этот раз повезло, но вечно везти не может. А что, если ничего не получится? Невольно подумалось ей. Какая подлива! Все получится, все будет, как зефир в шоколаде! Успокоила она себя.

Ирина всегда выигрывала, тем или иным способом: не мытьем, так катанием. Ей каждый раз сходили с рук самые сумасбродные выходки, и она ухитрялась выходить сухой из воды, получая то, что хотела. Так было всегда, ‒ до сих пор.

* * *

Тем временем сбежавший пассажир звонил из телефона-автомата хозяину кокаина. Плечо у него поверх рукава черной куртки было перевязано белеющим в темноте платком.

— Я ему говорил то же самое, но он меня послал… Нет, я ничего сделать не мог, вы сами его рулить поставили. Он хотел ментовский ствол одной телке загнать, а потом отвезти товар. Нет, не паленый! Ну, не совсем паленый… Когда он с Бесом в Бородянку за соломой ездил, они его у пьяного мента забрали. Телка эта Сяву завалила наглухо и кокс увела, но я знаю дом, где она живет. И брата ее знаю, я с ним в одной школе учился. Понял, сейчас буду.

Левая рука у него висела плетью. На кончиках, сведенных в птичью лапу пальцев, наливались горячие капли. Холодея, они тягуче медленно отрывались, тяжело шлепаясь на тротуар, где масляно поблескивала черная лужица. Он грязно выругался, несколько раз ударил трубкой об автомат и бросил ее болтаться, повешенной на проводе.

Глава 17

В пятницу вечером.

Сергей и Алексей встретились на пустынной платформе метро «Днепр». Сергей принес с собой два щупа. В гараже их подстанции он отыскал два железных прута и заострил их концы на наждаке. С противоположной стороны он смастерил нечто наподобие ручек, зажав пруты в тисках и загнув их концы в виде буквы «Г». Взглянув на свою работу, в особенности на ручки своего изобретения, у него возникли странные ассоциации с экскрементами.

Сергей рассказал Алексею, что на вопрос одного из шоферов, что за приспособление он мастерит? Сергей ему на полном умняке ответил, что делает «говноуборочный комбайн». Дескать, дворничиха их дома попросила его сделать эдакое приспособление, чтобы убирать собачье дерьмо.

Алексей принес с собой две лопаты. Он одолжился ими у своего соседа по подъезду, заядлого дачника. После того как у него четыре раза к ряду подчистую обворовали дачу (сняв даже драные занавески с окон), весь хозяйственный инвентарь с дачи он осенью перевозил в город и хранил на балконе. Алексей повстречал его накануне у подъезда, навьюченного граблями, ведрами и лопатами. С азартом заядлого крысолова он рассказал Алексею, что для незваных гостей он оставил на даче бутылку водки, размешав в ней убойную порцию мышьяка.

Ориентируясь по метке, оставленной Геной на гранитной обочине тротуара, в этот раз они быстро нашли лаз. К их удивлению, он был открыт и выглядел намного бо́льшим, чем в прошлый раз. Алексей начал доставать из рюкзака «снарягу»: два камуфляжных костюма, два фирменных американских фонаря «Mag-Lite», две черные вязаные шапки и две пары кожаных велосипедных перчаток с отрезанными кончиками пальцев.

Основательно продумав детали их спуска под землю, Алексей предусмотрительно взял с собой и аварийное освещение: две коробки спичек, дюжину свечей и два комплекта запасных батареек. Кроме того, он захватил еще небольшой ломик-фомку, немецкий охотничий нож в кожаных ножнах, моток толстой капроновой веревки, упаковку сухарей и двухлитровую бутылку минеральной воды. Алексей все делал так, как надо, и любое начатое дело доводил до конца.

— Ты вооружился, как Бен Ладен, — заметил Сергей, любуясь звонкой остротой золингеновской стали ножа.

Перебирая эти замечательные предметы и рассовывая их по карманам, Сергею вспомнился гофмановский Виллибальд, который считал, что если идешь навстречу приключению, то необходимо заблаговременно приготовиться достойно его встретить. Запасной парашют может спасти жизнь, подумалось ему, но случается, запасного парашюта просто нет.

— Повесь на пояс, может пригодиться, — взглянув Сергею в глаза и переведя взгляд на нож, серьезно сказал Алексей. Судя по тону, он не был расположен к шуткам.

«Зачехлившись», они стояли в нерешительности перед чернеющим входом под землю. Все вроде бы было надежно, но на нервы давила неизвестность того, что ожидает внизу. Сергею была знакома эта робость. Он впервые испытал ее, когда ребенком спускался в подвал своего дома, где находились сараи жильцов. Уже подростком, он безо всякого страха спускался в подвал и в полной темноте, словно с завязанными глазами, находил и отпирал сарай, где они хранили картошку. И ему непонятно было, чего он боялся раньше?

Едва человек спустился с дерева, собственно, став человеком, пещеры в его жизни стали играть огромную роль. Это были первые пристанища первобытных людей. В каменном, бронзовом и даже в начале железного века, пещеры служили людям защитой от непогоды, зверей и врагов. По существу, пещера, ‒ это первый домом человека. Может, поэтому некоторых так тянет под землю, домой?.. Вместе с тем, во внутренностях земли таится нечто загадочное и страшное, что-то от могилы.

Несмотря на это, есть немало тех, кто любит путешествовать под землей. Они стремятся под землю, чтобы полностью сменить наскучивший пейзаж, и выпасть из ежедневной круговерти земной суеты. Под землей все по-другому, там перевернутый мир, где все наоборот. Там нет ни беспокойства, ни толчеи, молчат мобильные телефоны (они там не работают), сжимается пространство и останавливается время. Там царит вечный покой и вместе с тем, происходит много необычного, там можно увидеть то, о чем обыкновенный человек даже не подозревает. И весь этот неизведанный, таинственный мир ночи находится прямо под ногами, под миром дня. Понятно, почему многим хочется все бросить и уйти под землю, в другое измерение, в запредельный мир, подальше от изматывающей суеты дня.

Алексей же, ощущал какую-то тягостную тревогу. Он подумал, что любой спуск под землю, это экскурсия в ад. Это сравнение ему не понравилось. Но, справившись со своей робостью, он решительно сказал: «Тронулись», и как можно ниже наклонив голову, первым влез в чернеющую перед ним дыру. Следом за ним полез в неизвестность Сергей.

Согнувшись, почти на четвереньках, они преодолели вход, и тяжелый земляной свод сомкнулся над ними. Они сразу оказались в полной темноте и включили фонари, осветившие тесные стены, сжимающие их со всех сторон. Если страдаешь клаустрофобией[22], страшнее места не найти, подумал Сергей. Узкий лаз, петляя, уходил вниз. Перед ними открывался подземный мир, ни на что не похожий и гибельно опасный.

* * *

Пробираться по узкому арочному ходу было нелегко, голова упиралась в низкий потолок и нельзя было полностью выпрямиться. Высокому Сергею трудно было идти по этому радикулитнику, его спина и плечи быстро затекли, и он всерьез опасался, что навсегда может остаться загнутым, как банан. Относительно ровный, утоптанный грунт под ногами уходил все глубже вниз. Холодная сырость начала пронимать его, а еще специфический запах сырой земли.

Да, воздух подземелий, не спутаешь ни с каким другим, этим воздухом дышат мертвые, в нем есть что-то пугающее. Углубляясь все дальше под землю, Сергей почти физически ощущал напряжение, вызванное неимоверной тяжестью толщи земли, с каждым шагом множащееся над головой. Тонны и тонны земляной тверди довлели над ним, и он невольно сбавил голос, обращаясь к Алексею. Он видел перед собой только его спину и луч его фонаря, уходивший вперед.

Земляной свод над головой становился все выше, а желтые глиняные стены, шире, идти стало намного легче и они вошли в подземный коридор. Глаза уже привыкли к низкой освещенности, и видимость заметно улучшилась. Прыгающий свет фонарей отбрасывал на стены зловещие тени, открывая в темноте какую-то одну сторону лица. Освещенное фонарем лицо Алексея, резко изменилось, стало тверже и мужественней, а взгляд сделался неприятно отчужденным, острым. Таким Сергей его никогда не видел и, как все врачи, привыкший следить за выражением лиц, отметил это.

Вокруг была непроницаемо осязаемая тьма, как ненасытная губка она впитывала свет фонарей, и он терялся в непроглядно густеющем мраке. Сергею стало не по себе идти, ощущая за спиной стену из тьмы. Обступившая его тишина усугубляла общую тягостную атмосферу. Тишина всегда помогает страху поселиться в твоем сознании. И поневоле начинаешь думать, что даже когда в этих темных галереях нет ни души, они все равно не пустуют. Нечто невидимое, но ощутимое, едва слышно передвигается по ним, наполняя их своею загадочной жизнью. В этом таинственном скрытом мире никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает. Сергей спиной чувствовал на себе чей-то неотвязно пристальный взгляд, даже и не взгляд, а нечто такое, чем Оно воспринимает вторжение на свою территорию.

Это гнетущее ощущение кого-то сзади стало изводить Сергея. Он мимолетно отметил, насколько обострились у него все органы чувств, особенно зрение и слух. У него непроизвольно напряглись плечи, и похолодел затылок, будто что-то опасное из темноты холодом дышало ему в затылок. Не выдерживая, время от времени, он быстро оборачивался на ходу, светя фонарем позади себя, и до боли в глазах вглядываясь в темноту. Но там была лишь пустота, и так было до тех пор, пока за спиной снова не сгущалась тьма, и из нее кто-то опять не подбирался к нему сзади. И снова Сергей боролся с желанием быстро обернуться и осветить То, что кралось за ним, прячась в темноте. Тихий ужас не давал ему нормально дышать, ему казалось, что вот-вот чья-то холодная рука ляжет ему на плечо.

При этом Сергей понимал, То, что его преследует, может коснуться его только, если он это позволит. Он убеждал себя в том, что это собственный разум плодит чудовищ, чтобы напугать самого себя. Этот эндогенный страх можно нейтрализовать уверенностью, что преследующее его чудовище существует лишь в его воображении. Да, до тех пор, пока сам в него не поверишь… Следовательно, нельзя поддаваться страху, надо держать себя в руках и не бояться.

При свете дня даже самый робкий может собраться с духом, чтобы справиться с любой опасностью. В темноте подземелья не приходится рассчитывать на зрение и человек оказывается во власти своего воображения, а когда начинаешь пугаться, воображение подкидывает те еще картинки. Разъяснял себе причины страха Сергей. Страх, как и всякое сильное чувство, имеет свой предел, ‒ порог, выше которого, он не может увеличиваться. И…‒ вслушиваясь в тишину за спиной, Сергей мимо воли снова оглядывался.

Вдоль основного хода с обеих сторон в стенах пористого песчаника стали встречаться погребальные ниши с узкими дощатыми гробницами, в них лежали скелеты людей. Как Сергей и предполагал, они попали в неизвестное пещерное ответвление, связанное с Киево-Печерской лаврой. В некоторых гробницах покоились не скелеты, а мумифицированные останки умерших, сохранившие очертания коричневых, словно выдубленных лиц.

Как и все смертные, они переступили порог вечности, но их тела за сотни лет не истлели. Ничего удивительного, подумал Сергей. Стены из песчаника сохраняют постоянную температуру и влажность, это препятствует гниению и способствует образованию мумий. Но, почему тела одних усопших, разлагались, превращаясь в скелеты, а других, мумифицировались, ‒ он не задумывался. На ходу отметив про себя, что мир тлена и разложения влечет сюда явных и латентных некрофилов.

Иногда на их пути попадались боковые земляные карманы похожие на норы с нечеткими границами. В их углах, скрытых густеющим в свете фонарей мраком, шевелились бесформенные тени. Когда-то давно, в былые века, в этих норах жили монахи. Наряду с подвигами бдения, молитвы и ничем не возмущаемой кротости, пещерничество считалось особым монашеским подвигом.

Пещерные отшельники называли эти норы кельями. Здесь, вдали от мирской суеты под толщей покрова земли они обретали тишину и уединение, необходимые для их духовных трудов. Впоследствии эти норы становились их могилами. Получается, эти пещеры представляют собой некое промежуточное звено между домом и могилой, а живущие здесь люди, обособившиеся от человеческого общества и считавшие себя наполовину погребенными, ощущали двойной гнет: телесной и земной оболочки.

Высшим подвигом самоотвержения в Печерском монастыре было затворничество. Некоторые монахи, стремившиеся к бо́льшему совершенству в молитве и безмолвии, с благословения игумена обители, уходили в затвор. Они выкапывали под землей небольшую келью и уединялись в ней навсегда, а вход в нее замуровывался — «затворялся». Для сообщения с миром оставлялось маленькое окошко, через которое затворникам подавали пищу. На многие годы они прекращали разговаривать с людьми, обрекая себя на полное одиночество, придерживались «равноангельской жизни», жили в большой сдержанности, морили себя голодом и убивали свою плоть, исполняя один из христианских подвигов — «измождение тела».

От частого обращения к Творцу они все дальше отдалялись от мирских забот и сует. Их помыслы становились все чище, чувства приближались к небесному, а воля устремлялась на предметы неземных свойств. Постепенно все естество их преображалось, и свет неземной поселялся в их сердцах, а тела становились храмом Святого Духа. Два-три раза в неделю игумен либо кто-то из братии подходил к крохотному окну, оставлял просфору и немного воды, а затем, испросив благословения, удалялся. Если ответа не было, и пища оставалась нетронутой, это означало, что монах окончил свой земной подвиг. Затвор открывали и затворника отпевали в той же келье, в которой он подвизался.

Сергей осмотрел одну из таких, хорошо сохранившихся пещерных келий. Это была земляная камера с полукруглым сводом высотой в рост человека, размером около двух метров на полтора. Слева и справа от входа в ней были сделанные из земли два уступа, один из которых служил иноку ложем, а противоположный, столом. Лежать на такой «кровати» можно было только на боку, подогнув колени.

На стенах и сводах кельи невидно было копоти, оставленной свечами или лучинами. Монахи здесь жили годами, сидя в полной темноте, лишенные возможности даже читать. А быть может, не каждый из этих пещерножителей умел читать, и от этого не страдал? Оставшись один на один со своей совестью, не заскучаешь. Но для этого надо ее иметь. Да, чтобы решиться на все это, без нее не обойтись.

Тишина эманирует покой, а темнота располагает к размышлениям. В ней, как нигде, мир реального тесно соприкасается с миром идеального, здесь расширяется сознание, и человеку открываются новые, неизведанные пределы мироздания. Но для того, чтобы это постичь, надо обладать своим собственным миром в себе. А имелся ли он у этих отшельников? Большинство из них уходили от людей и годами, сидя в темноте, проводили время в лишениях строгого поста и слезах покаяния, бормоча одни и те же молитвы, и отбивая поклоны, в надежде на лучшую участь в загробной жизни, исполненную неземной радости и покоя.

Но, если наша жизнь на земле временна, а на небе, ‒ вечна то, до чего же ничтожны все эти лишения. А если это не так, и никакой загробной жизни нет то, как же чудовищно обманывались эти древние пещерники, добровольно обкрадывая себя. Как тут не заплакать от осознания трагичности земной юдоли, и не засмеяться над ничтожностью человеческих страстей.

Местами кельи были обрушены. Луч фонаря уткнулся в одну из них, и освещенная картина стала совсем зловещей. На вид это земляное помещение было подобно комнате, но несколько больше остальных. В уцелевших боковых нишах погребенные останки людей были ориентированы головами вглубь, а ногами к галерее. Посредине, из-под осыпавшейся со сводов земли, виднелись распавшиеся доски истлевших гробов и множество человеческих костей и черепов. Сергей подумал об эпидемиях (инфекционных и травматических), которые свирепствовали в древние века и монахах собирающих сюда их урожай. Он вспомнил, что в лавре есть подземное кладбище, называемое лабиринт «Батыем убиенных», наполненное останками людей. Может и это такое же?

Живым всегда неуютно рядом с мертвецами, но это царство мертвых и страшные останки людей не испугали, а напротив, успокоили Сергея. Двери гроба не открываются изнутри, бояться надо не мертвых, а живых. Он в этом не сомневался, и когда на их пути встретилось несколько обширных ниш, доверху заполоненных черепами с наведенными на него черными провалами глазниц, они не произвели на Сергея особого впечатления. Хотя эти, разлученные с телами головы когда-то живых людей, о многом могли бы рассказать своими сгнившими, навек немыми языками. Какие страсти их одолевали, какие дерзновенные мечты будоражили эти буйные головы? Все прошло, остались лишь пустые черепные коробки, вместилище былых вожделений, как безмолвное напоминание живым о том, что все проходит.

Зачем люди рыли эти убежища и забирались под землю? Задавал себе вопрос Сергей, и сам себе отвечал. С поверхности земли под землю их гнал сюда страх. Но и под землей безопасность никогда не бывает полной. Под землей свой мир, со своими обитателями. Их не видно, но это не значит, что их нет. Внезапно что-то выскочило из-под ног и с шумом, переходящим в удаляющийся шорох, метнулось вперед по ходу.

У Сергея замерло сердце и невольно дрогнула рука, сжимавшая фонарь. Но шорох затих, и Сергей с облегчением подумал о криптогенных животных, обитающих вдали от людей. Это не обычные троглобионты[23], криптозоологи не раз предостерегали, что встреча с этими тварями может закончиться неблагоприятными последствиями. Чаще всего это проявляется психическими расстройствами, что объясняют их психотропным воздействием на тонкие структуры головного мозга.

О криптогенных животных известно немного потому, что их нет среди нас. Они под нами, под землей. Поэтому так трудно отодвинуть скрывающую их завесу тайны. Современная наука объявляет несуществующим все, что не может объяснить, но необъяснимое от этого не перестает существовать. В некоторых местах под землей встречаются и гравитационные ловушки, в которых аномальные явления сохраняются постоянно и даже «подпитываются». Там обитают энергопаразиты — сгустки отрицательной энергии, что-то наподобие шаровых молний, которые воздействуют на атмосферу вокруг человека, на его подсознание и центральную нервную систему. Причем, чаще всего действуют самым губительным образом.

Здесь можно встретить и других любителей мрака и неизвестности, например, множество раз виденных людьми злобных гномов и троллей, хранящих под землей свои сокровища. Алексей же подумал о крысах. Размышляя о неизвестных формах жизни, загадочных созданиях из параллельного мира и опасных, лишенных тела энергетических сущностях, которые встречали энергопаразитологи под землей, Сергей на минуту отвлекся. Воспользовавшись этим, кто-то неслышными шагами подкрался к нему сзади из темноты и холодными липкими пальцами закрыл ему глаза!

От неожиданности Сергей вскрикнул и уронил фонарь. Он застыл, затаив дыхание, первоначальный испуг перешел в безмерный ужас. Все чувства у него обострились до крайности, ему казалось, что в нем до самой предельной возможности напрягся каждый нерв. Странный, до упоения приятный и вместе с тем болезненный трепет сотряс его, током пробежав по жилам, и ему подумалось, что его сейчас не станет. Откуда-то издалека донесся едва слышный перезвон рассыпающейся мелочи, ‒ это был конец…

Обернувшийся на крик Алексей, осветил Сергея фонарем, на его голове, свисая на глаза, лежала пелена из слежавшейся, усыпанной кусочками глины паутины. Алексей первым увидел эти, висящие с земляного свода рваные отрепья и, пригнувшись, прошел под ними. Сергей же, внимательно вглядываясь под ноги, их не заметил и принял безобидную паутину за стылые лапы выходца с того света.

С чувством смущения и опустошающей расслабленности Сергей поднял фонарь, он работал, но стекло в нем треснуло. Через некоторое время, почувствовав теплую влагу в штанах, он понял, что не оставляющее его чувство неловкости было вызвано не треснувшим стеклом дорогого фонаря. Страх от неожиданного прикосновения был настолько велик, что у него случилось непроизвольное семяизвержение.

Судя по испытанному потрясению, соитие не самое сильное из ощущений, сильнейшее чувство доступное человеку — страх. Подумалось Сергею. Каким простым и коротким представлялся ему их путь, когда он вместе с Алексеем, сидя за столом, намечали свою дорогу к кладу. Теперь он начинал понимать, что перед ним открывается совершенно незнакомый подземный мир, полный неожиданностей и затаенной опасности.

Слева от основной галереи, по которой они продвигались, луч фонаря Сергея осветил большую боковую пещеру. Она была прямоугольной формы, стены и сводчатый потолок этого каменного мешка изнутри были выложены желтым обожженным кирпичом. Такая кладка часто встречается в строениях XVIII–XIX веков. Эта пещера имела явно фортификационный характер. На вымощенном плотно подогнанными плоскими камнями полу, лежала куча ядер. В одном углу были сложены большие чугунные пушечные ядра, размером с дыню, а в другом, россыпь мелких ядер, не больше теннисного мяча.

Ближе к входу, среди нагромождения какого-то хлама, Сергей осветил несколько развалившихся бочонков, из которых высыпалось множество черных шариков. Сергей поднял один из них, он был правильно круглой формы и слишком тяжелым для своих размеров. Осмотрев его в свете фонаря и поцарапав ногтем, Сергей догадался, что это была свинцовая пуля, судя по размерам, к старинному гладкоствольному мушкету.

Он подумал, что в глубине этих пещер сокрыто немало тайн и здесь их ожидают удивительные находки. Ведь древний Киев в течение веков формировался не только как город, но и как одна из мощных крепостей Восточной Европы. Сергей хорошо знал Киев и нередко приходил любоваться фортификационными сооружениями на территории музея «Киевская крепость». Это самое большое сохранившееся земляное укрепление в мире, его начали возводить еще в начале XVIII века.

В понедельник в газете «Обзор» он прочел, что кто-то из новых украинских землеедов прихватил его в собственность и несколько исторических памятников национального масштаба тихо сравняли с землей в новогоднюю ночь, готовя площадку под строительство очередного стеклобетонного монстра. Разрешение на «упорядочение» этой территории выдал Киевсовет. Сергей не сомневался, что если бы нашелся покупатель, этот «совет» продал бы разрешение на снос могилы родной матери.

Он гнал от себя эти мысли, стараясь не думать о скотском беззаконии творящемся вокруг. Но они снова и снова, как новорожденные слепые щенки, тихо ворошились в голове. Киев все больше обезличивается уродливыми застройками, строительные проходимцы повсюду гадят своими каменными экскрементами, они запакостили ими улицы столицы, их теперь не узнать. Так незаметно и необратимо меняется лицо больного, когда начинается неизлечимая болезнь. Вначале никто ничего не замечает, ни родные, ни близкие. Но лицо больного меняется все сильней, и наконец, перед смертью оно становится неузнаваемым.

Чтобы отвлечься, Сергей начал вспоминать, что он знает о главных фортах Киева на Зверинце и Лысой горе. На Зверинце сейчас находится территория Ботанического сада. По одной версии, название «Зверинец» произошло от звериных ловов и охот, которые устраивали в здешних лесах былинные киевские князья. Впоследствии там был построен Зверинецкий пещерный монастырь, где «ловы зверины и бор и лес был велик…» Согласно второй версии, это название пошло от располагавшегося на этом месте зверинца, где содержались специально обученные для охоты звери и птицы.

А под Лысой горой находится подземный город, состоящий из сложного комплекса подземелий, от сохранившихся капищ древнеславянских жрецов, до покинутой современной военной базы. Протяженность этого подземного города эксперты оценивают в полтора километра в глубину, и содержит он самые непостижимые тайны. Там схоронены клады и уникальные старинные книги, возможно, даже знаменитая библиотека Ярослава Мудрого. Там есть места, где можно столкнуться с энигматическими парапсихологическими явлениями, найти временные порталы и врата перемещения в иные миры, и многое другое. Ну и, конечно же, ‒ скелеты древних и современных искателей приключений, оставшихся там навсегда.

Крепость на Лысой горе была возведена еще во времена царствования Петра I, когда готовились к войне со шведами. Вся гора густо заросла многовековыми дубами, вербами и березами, а на ее вершине деревья срубили для построек, отчего и пошло название горы. За сотни лет, что прошли с тех пор, деревья на ее вершине могли бы и вырасти, но они там больше не растут. Есть поверье, что деревья на Лысой горе обладают способностью ходить по ночам на своих корнях, подобно паукам, и могут сечь и резать своими ветками, как мельничными крыльями.

Лысогорская крепость издавна славилась тем, что в ней было много подземных секретов. Там была создана сложная система резервуаров, куда заканчивалась вода из протекающего рядом, но намного ниже самой крепости, Днепра. В случае захвата крепости врагом, подземелья крепости должны были быть затоплены вместе с неприятелем.

Для того чтобы крепостные крестьяне, которые строили подземные сооружения, не выдали эту тайну врагу, их «на всякий случай» покидали живьем в колодцы, а их было около трех тысяч душ. Считают, что это было сделано по приказу князя Меньшикова. Сильные страдания оставляют свой неизгладимый след на месте, где произошли. Страшная смерть множества невинных людей и их неуспокоенные души изменили энергетику Лысой горы. Это чудовищное злодеяние осквернило ранее славянскую святыню и открыло туда доступ нечистой силе.

Когда стратегическое значение крепости несколько поубавилось, из нее сделали форт. В 1906 в Лысогорском форту построили лобное место, установили виселицы и его начали использовать, как место казни преступников через повешение. В это же время в Ведьманском яру на горе стали собираться дьяволопоклонники на черные мессы, отсюда и пошла дурная слава Лысой горы.

Время от времени из ворот тюрьмы Косой капонир выезжала черная карета с приговоренным к повешению. Услышав зловещий цокот копыт, киевские мещане прятали детей, встретить карету со смертником было плохой приметой. Охрана тоже избегала встреч с горожанами, и каждый раз черный экипаж двигался к Лысой горе по новому маршруту, исключая возможность отбить заключенного у конвоиров.

Три палача за 11 лет на Лысой горе лишили жизни более 200 человек, преимущественно политических преступников. 25 сентября 1911 там был повешен Дмитрий Богров, убийца премьер-министра Столыпина. Единственный протест против приговора суд получил от вдовы погибшего: «Стоит ли губить молодого человека, если мужа уже не вернуть?» Все казни в России проводили утром, чтобы казненный мог увидеть рассвет. Смертников встречал палач с подручным и священник. Но даже после исповеди и казни, казненных лишали права быть похороненными на христианском кладбище, тела повешенных закапывали недалеко от виселицы.

Палач, приводивший в исполнение приговор Богрову, взял веревку себе. Уже при советской власти его арестовали чекисты на Бессарабском рынке, где он торговал кусками той самой веревки. В те времена считалось, что веревка от повешенного способствует удачной торговле. Его, как водится, тоже приговорили к смертной казни и расстреляли.

Лысая гора самое мистическое место Киева. И не только потому, что там собираются небезызвестные ведьмы, колдуны и прочая нечисть. Все это там есть и сполна. В Русалочном яру, который назван так потому, что в нем расположено озеро, где по преданиям обитают русалки, и сейчас часто встречают русалок, а в Ведьманском яру до сих пор собираются сатанисты. Там есть места, где искривляется время и пространство, и временами появляются сценоподобные видения в виде хрономиражей.

Еще до революции 1917 начальник Лысогорского форта издал инструкцию для суеверных солдат, которая гласила: «Перед выходом в караул офицер обязан предупреждать солдата, чтоб он не смущался непонятных шумов — то всего лишь порывы ветра и крики ночных птиц…» Считают, что над Лысой горой открыты астральные врата, и духи добра и зла из других миров легко материализуются в ее подземельях, вызывая там оккультные феномены.

Лысую гору знают во всем мире. О ней пишут индийские и американские авторы. Существует древняя, всемирно известная легенда о том, что землю опоясывает змея, кусающая сама себя за хвост. Место, где она себя кусает, расположено под Киевом, что и дает этому городу далеко идущие мистические возможности, а конкретно, смыкание ее зубов с хвостом расположено как раз под Лысой горой. Парапсихологи утверждают, что там очень активное энергетическое место, перекресток миров.

Многие древние народы: киммерийцы, скифы, славяне, все они использовали Лысую гору как мистический ритуальный центр, на ней стояли храмы и статуи языческих богов, им молились, выпрашивая здоровье и удачу. Что они просили, то им и давалось, древнеславянская религия обладала огромной духовной мощью и действенной магией. В советские времена на Лысую гору привозили руководителей «братских» стран, чтобы они там загадывали желания. Их желания тоже сбывались, как и у всех там повешенных…

Более сотни лет Лысая гора оставалась запретной зоной. Она была опоясана колючей проволокой, а форт представлял собой сложную систему равелинов и бастионов, тоннелей, люнетов и ретраншемента. И сейчас там сохранились земляные валы высотой в 10–12 метров, насквозь пронизанные паттернами, длинными, до 40 метров тоннелями, выложенными кирпичом и закрытыми с обеих сторон решетками или тяжелыми, окованными железом воротами, у которых многие годы стояли часовые. От нечего делать они выцарапывали на кирпичах надписи, кто тут стоял, откуда прибыл, и когда ему довелось служить. Эти надписи, незаметные издалека, вблизи проступают своеобразными визитными карточками многих поколений солдат.

Это не легкомысленные росписи граффити. Надо понять состояние человека, который часами стоит на страже, в безлюдном, заведомо гиблом месте. А надписи там начинаются с 80-х годов ХІХ века, когда не каждый «нижний чин» владел грамотой. Рядом со старыми, на «ять», названиями поветов и губерний, и фамилиями, наподобие Сарапуха, стоят имена солдат с датами 20-80-х годов ХХ века. Здесь есть фамилии и немецких солдат, тоже стоящих тут на страже. Встречаются очень необычные тексты.

Вся Лысая гора, как голландский сыр пронизана подземными ходами. Там есть земляные колодцы и подземные галереи, железные стволы и шахты, затопленные водой. Причем, в глубину шахт и стволовых ответвлений спускаются железные лестницы или ведут бетонные ступени. При немецкой оккупации Киева на Лысой горе был подземный завод, где размещалась база танков «Тигр». Существуют рапорты немецких солдат о встрече на горе с необычными оккультными феноменами.

После войны на горе дислоцировалась ракетная воинская часть, но со служившими в этой части солдатами постоянно происходили странные вещи, и специальная комиссия приняла решение удалить оттуда военных. В мае 1982 там, где было лобное место, поставили гранитный камень с надписью: «Природный парк заложен в ознаменование 1500-летия города Киева», рядом с ним находится могила Богрова, о котором не написано ни слова.

Одно из самых интересных мест на Лысой горе, это радиообъект № 7. Сначала он был запланирован как станция связи Киевского военного округа и глушитель Западных радиопередач. Там и теперь стоят высотные мачты-глушилки «вражеских» радиоголосов. Позже выяснилось, что в глубине горы под станцией располагался уфологический центр и секретная лаборатория по исследованию феноменов магии и оккультизма.

Многие украинские мистики, маги и астрологи неоднократно соприкасались там с другими мирами и попадали в так называемую «астральную клешь». Об этом немало писалось в периодической печати 1991–1993 годов. Сергей и сам не раз там бывал, поднимаясь на Лысую гору от метро «Выдубичи».

А этот артиллерийский склад похож на старинный пороховой погреб. Учитывая его расположение, он принадлежал Печерской земляной бастионной крепости. Подземелья и крепость на Печерске начали строить еще в ХІ веке для обороны Киево-Печерской лавры. Со временем, когда стрелы сменили ядра и пули, валы отодвигались, а расширившаяся крепость, стала главным оборонительным форпостом на юго-западе Российской империи.

В те времена каждое военное укрепление имело свои катакомбные сооружения и потайные ходы для скрытого выхода за пределы крепости в тыл врага или к воде. А для ведения подземной войны рылись, так называемые «слухи», при их помощи предотвращались попытки неприятеля сделать подкоп.

— Не отставай! А то мы сегодня не доберемся места, — окликнул его ушедший далеко вперед Алексей.

Сергей положил пулю в карман и поспешил за Алексеем. Только сейчас он начал понимать, насколько далеко они ушли от входа вглубь Печерской возвышенности. Если вдруг откажет фонарь, ему никогда отсюда не выбраться. Заблудившись в переплетении древних пещерных ходов, он будет бродить в кромешной тьме, ощупывая стены, пока не обессилит и не умрет от голода и жажды.

На этом участке катакомб конфигурация пещерных лабиринтов заметно усложнилась, увеличилось количество боковых помещений, коридоров и соединяющих их переходов с множеством боковых ответвлений. Все это представляло собой настоящее просторное и сложное подземное поселение. Не без причины, лавра, в переводе с греческого, означает «многолюдная улица» или «городской квартал». В нескольких местах стены и своды галереи были укреплены известковой кладкой из широкого и плоского красного древнерусского кирпича — плинфы, что указывало на древность этого участка пещер.

На стенах стали попадаться надписи, сделанные на церковнославянском и польском языке, и остатки настенной живописи. В этом месте пол пещерного коридора был вымощен большими квадратными чугунными плитами. В двух боковых кельях с окнами затворников, выходящими на пещерную улицу, пол тоже были выложен прямоугольными чугунными плитами меньших размеров, примерно, пятьдесят на семьдесят сантиметров. А в одной норе Сергей заметил сохранившиеся остатки истертого кирпичного пола. Пол был совершенно ровный. Сквозь натоптанную землю на нем проступала кирпичная кладка «елочкой».

Когда за очередным поворотом они свернули в новую галерею, Сергею почудился перезвон колокольчиков, и у него появилось тревожное ожидание не понятно чего. Он и сам не мог объяснить, что это, но он почувствовал, как у него начало учащенно биться сердце, такое с ним случалось в минуты опасности.

С виду, эта галерея ничем не отличался от остальных, высотой в рост человека и шириной в два шага, не более, но было в ней что-то особенное. То ли здесь был какой-то странный запах, доносимый катакомбными сквозняками, то ли какое-то необычное настроение, что-то наподобие ауры, присущей только этому месту, делавшей его непохожим на остальные. Как бы там ни было, но на Сергея навалилось гнетущее предчувствие затаенной угрозы.

Сергей пытался дать рациональное объяснение, чем вызвана его тревога. Страх волнами подступал откуда-то снизу, сдавливал горло, забивая дыхание, заставлял судорожно стискивать в руке фонарь. Он не мог объяснить, почему на него вдруг напал такой страх, ничего подобного с ним до сих пор никогда не было, он никогда еще не испытывал такой, сжимающий сердце страх. Сергей вспомнил, что приступы внезапного страха появляются у моряков незадолго до начала шторма. Без видимой причины человек не находит себе места от необъяснимого ужаса, его неодолимо тянет спрятаться, сжаться, застыть, зажмурить глаза, заткнуть уши. Охваченный невероятной жутью, он впадает в панику, теряет над собой контроль и шагает за борт.

Подобные состояния пока мало изучены. Ученые считают, что так воздействует на организм неуловимый для человеческого уха инфразвук, который возникает от завихрений ветра в гребнях волн. Не исключено, что наслоение больших масс разнородного грунта создает аномальные явления, и под землей возникают геопатогенные зоны, силовые линии и узловые пересечения, где происходит выброс или накопление негативной энергии. Такие зоны чаще всего связывают с разломами земной коры, тектоническими напряжениями, трещинами в кристаллических щитах, подземными водными потоками или карстовыми пустотами.

Бывают и рукотворные геопатогенные зоны: тоннели, горные выработки, мощные трубопроводы. Геопатогенные зоны тянутся на многие километры, особенно неблагоприятное влияние они оказывают там, где пересекаются. В местах их пересечения все живое страдает от повышенной плотности геопатогенных излучений.

В народе такие места называют «гиблыми», здесь чаще всего происходят аварии, болеют, как говорят «сохнут» и умирают по непонятным причинам люди. Некоторые считают, что под землей встречаются открытые инфернальные врата, через которые из недр земли поднимаются темные силы, некроэнергия. А может, это мощи похороненных здесь монахов трансформируют энергоинформационные поля с определенной амплитудой вибрации, которая так воздействует на психику?

Успокаивал себя Сергей, понимая, что причин для испуга под землей хватает, и надо пересилить излишнюю рефлексию, которая парализует волю. Он не считал себя трусом, и не терял самообладания в опасных ситуациях, всегда принимая правильные решения. Но обычная опасность ничего подобного никогда у него не вызывала. Даже стычки с наркоманами и уголовниками, демонстрирующими явные агрессивные намерения не вызывали у него особого страха или паники. Тот, кто собирается напасть, всегда чувствует, в какой степени ты готов дать отпор. И если ты готов идти до конца, он, как правило, остерегается нападать.

Сергей наводил луч фонаря, вглядываясь в темноту за спиной. Но в дальней, сгущающейся тьме ничего не было видно. От напряжения, у него начало подергиваться веко, а перед глазами стали появляться и расплываясь, исчезать радужные пятна. Он прислушался и стал внимательно осматриваться по сторонам. Было тихо, и эта тишина муторно резала слух.

С большой осторожно продвигаясь дальше, в обрушенной погребальной нише Сергей увидел присыпанную землей фирменную кроссовку. У кого-то он недавно видел такие же. На ходу Сергей потянул ее к себе, но она за что-то зацепилась, то ли на чем-то держалась. Кроссовка была похожа на те, что носил Бунимович. Сергей похолодел от нелепости своей догадки и вдруг почувствовал, как на голове у него зашевелились волосы. Он нагнулся, чтобы лучше ее разглядеть и поскорее рассеять это наваждение, но тут его снова и довольно резко окликнул Алексей.

— Ну, что ты плетешься, как инвалид? Шире шаг!

Чтобы не выглядеть совсем уж тормозом, Сергей оставил эту дурацкую кроссовку, и с опаской оглядываясь по сторонам, поспешил на свет фонаря ушедшего далеко вперед Алексея. Тот стоял в просторной квадратной пещере, в стенах которой чернело три хода новых ответвлений. Они сверили свой путь с восстановленной Сергеем по памяти картой. Все совпадало, они шли в правильном направлении. Согласно карте, именно на этом квадратном перекрестке им следовало повернуть направо.

Но правая стена пещеры, в которой должен был находиться четвертый вход в нужную им галерею, была завалена гнилыми досками и бревнами, кусками рваной мешковины, каким-то истлевшим, грудой наваленным тряпьем и неизвестно откуда взявшимися здесь гранитными булыжниками. Отбрасывая в стороны весь этот разваливавшийся в руках хлам, они расчистили подход к правой стене. Перед ними открылась небольшая ниша с полукруглым сводом. Фонарь осветил в ней деревянную дверь из черных от времени, толстых дубовых плах. Дверь покоилась на массивных кованых петлях, вмурованных в каменную кладку. Кто-то написал на ней выцветшей от времени красной краской «Добро пожаловать в ад!»

Охваченные какой-то странной робостью, они стояли перед дверью. «Порой ни то, что за дверью, а сама дверь является вместилищем правды», ‒ подумалось Сергею. Алексей ломиком легко оторвал, источенный ржавчиной до трухи амбарный замок, висящий на мощном засове, и с шумом отодвинул засов. Вначале дверь не поддавалась, но уступила напору Алексея. Натужно заскрипели ржавые петли и дверь медленно, словно нехотя, отворилась. С противоположной стороны она, как шерстью поросла мертвенно-белой плесенью.

Подземелье разинуло перед ними свою ненасытную черную пасть. Из темноты дохнуло холодом и затхлым запахом гнили. С полукруглого потолка, выложенного тесаным белым камнем, свисали клочья паутины с налипшей на ней вековой пылью. Метра через три каменный потолок закончился и перешел в такой же, полукруглый земляной свод, покрытый каким-то осклизлым мхом, свисающим вниз белесоватыми нитями, похожими на водоросли.

Они молча, переглянулись, не решаясь ступить в разверзнутую перед ними темноту. Неведомое пугает и манит, но любопытство всегда берет верх над страхом. Оно, как известно, сгубило кошку… Первым опять пошел Алексей. Земля под ногами уступами круто спускалась вниз, потолок становился все ниже. С каждой ступенью, Сергея подхлестывало любопытство и острое ощущение непредсказуемости. Под ноги постоянно попадали кучи обвалившейся земли, просадки и даже глубокие провалы грунта. Сказывалось, что пещеры расположены на крутых, оползневых склонах Днепра. Неровный земляной пол уходил все глубже, а затем стал пологим. Впереди перед ними в бездонно колодезной тьме открывалась галерея нижнего яруса катакомб.

Здесь все выглядело по-другому. Открывшаяся галерея была выше и шире предыдущих. Местами сводчатый потолок и стены были гладко отделаны, будто оштукатуренные. На грунте стен яркими разноцветными пятнами виделись хорошо сохранившиеся фрагменты росписи с живописными религиозными сюжетами. Над боковыми нишами с погребениями и входами в кельи было много надписей на древнерусском, нанесенных чем-то острым по грунту. Устья многих погребальных ниш были декорированы арочными рамками, прочерченными в лёссовом суглинке. Видно, аскеты-затворники, заточив себя в этих норах, как и все люди, тяготели к красивому. В нескольких нетронутых кельях стояла примитивная керамическая посуда.

Внимательно осматриваясь по сторонам, на стене основной галереи Сергей увидел красиво вырезанный крест в арочной рамке с трезубцами, направленными зубцами вниз. На останках монахов, лежащих в распавшихся дощатых гробах, виднелись истлевшие кожаные пояса, тапочки и искусно плетеные кресты. Некоторые из них были облачены в парчовые одежды расшитые золотыми и серебряными нитями. В нескольких больших криптах мумифицированные тела монахов покоились не в гробах, а в черных дубовых колодах. Ничего подобного не было в верхнем ярусе пещер.

В одной гробнице Сергей заметил мумифицированные мощи в малиновых парчовых одеяниях, украшенных ярко поблескивающим в свете фонаря бисером и мелким речным жемчугом. Пергамент сохранившейся кожи обтягивал классической лепки череп, сохранивший черты человеческого лица с великолепно высоким лбом и ровными, белеющими в полумраке зубами. Тонкие темно-коричневые пальцы, похожие на когтистые птичьи лапки, сжимали резной работы кипарисовый крест, на котором были вырезаны эпизоды из жизни Христа.

Суровость монашеской жизни в пещерах сама по себе влияла на ограниченное количество бытовых предметов. Но теперь Сергею стало ясно, что верхний ярус пещер был нещадно разграблен забредшими туда посетителями. Ничего удивительного, многие равнодушны к святыням и видят в них лишь бездушные предметы. Пещерные монастыри раньше пользовались в народе особым уважением за строгость иноческой жизни, древность и святость, с истинной верой намоленного места. Люди случайные в лавре не приживались. Оставались лишь те, кто прирожденно обладал чем-то особенным.

Нестор Летописец писал: «Господь собрал в Киевскую Печерскую обитель таких людей, которые сияли в Русской земле, как светила небесные». Жизнь пещерных подвижников основывалась на отшельничестве и аскетизме. Они не имели ничего, их бедность была возведена в абсолют, но они имели колоссальный авторитет в народе, что прославило их в веках, и слава та о каждом из них нетленной дошла до нас, пронзая время. Однако Сергей не понимал, в чем состоял их подвиг и кому нужны были их лишения? Кроме, их самих.

Миновав два поворота, они долго шли, пригнувшись, низким коротким ходом, который можно было преодолеть в три шага. Ничего подобного Сергей раньше не испытывал: каждое движение приходилось совершать с усилием, будто пробираешься сквозь воду. За третьим поворотом они быстро вошли в большую пещеру, напоминающую продолговатую залу без выхода. На плане, кажется, было обозначено только два поворота и, похоже, это та самая прямоугольная пещера. В ней была нарисована лопата. Та ли это пещера и где копать? Наверное, та, других-то нет. Приходится довольствоваться тем, что есть, подумал Сергей.

Эта пещера была похожа на подземную церковь с престолом и жертвенником. Ее высокий, поднимавшийся аркой свод был черным от копоти свечей или факелов. Древность этой пещеры не вызывала сомнений, ее стены были исчерчены надписями, сделанными старославянской вязью. На одной из стен сохранились расплывчатые контуры поясной иконы Христа Вседержителя с занесенной вверх правой рукой и большими… ‒ нет, большущими суровыми глазами! Лицо Господа было в утратах, но Его глаза жили, словно отдельно от Него. Поражала глубина и божественная проникновенность Его взгляда. Казалось, Он глядел на Сергея живыми человеческими глазами!

У Сергея не было веры в бога. Особенно его тяготили церковные обряды с заунывными песнопениями на непонятном языке под причитания набожных старух, они нагоняли на него тоску. Единственное, что привлекало его в религии, была его неизбывная любовь к колокольному звону. Звон каждого колокола неповторим, как и голос человек, неповторим по-своему. Но этот, едва сохранившийся лик Христа поверг его в смущение.

Да еще какая-то тягостная аура этой пещеры, она произвела на него гнетущее впечатление. Ему показалось, что окружающие их стены помнят о страшных деяниях творившихся здесь. Есть места, где произошло столько убийств и насилия, что одно их посещение, способно навсегда отравить воображение. Конечно, есть любители посещать подобные места, чтоб пощекотать себе нервы, но, ни чем хорошим это для них не кончается. Они об этом догадываются, но будут и будут приходить. Зачем? Чтобы хоть чем-то наполнить свою духовную пустоту.

— Откуда начнем? — спросил Алексей. Его слова раскатисто прозвучали под высокими сводами в гулкой тишине.

— Обычно, начинают от печки… — неуверенно ответил Сергей, обходя пещеру и примериваясь, откуда бы лучше начать поиск.

В какой бы угол пещеры Сергей не отошел, он, не желая того, невзначай посматривал на изображение Христа на стене. Его глаза с непостижимой неотступностью отовсюду взирали на Сергея. Словно живые, они глядели прямо в него, словно видели все: от начала начал, до того, как оно будет.

— Раз печки нет, давай от этой стенки, — предложил Алексей.

«Обычно, кончают стенкой…» ‒ подумал Сергей, с какой-то непонятной для себя тревогой и сомнением, сказав при этом:

— Давай. С богом!

«Скорее, с чертом…» ‒ подумал Алексей.

Вооружившись щупами, они начали втыкать их в землю, медленно продвигаясь от одной стены, к противоположной. Прочесав подобным образом половину пещеры, они почти одновременно вспомнили, что в тексте на ленте было написано «по правую руку». Но, по отношению к чему, «по правую руку»? К входу или к выходу, — оставалось загадкой.

Где была нарисована лопата на шелковке, Сергей, хоть убей, но вспомнить не мог. Поэтому он и не нарисовал ее на восстановленной по памяти карте. В который раз Алексей с досадой упрекнул про себя Сергея за то, что тот «забыл» взять с собой шелковую ленту. И они снова, вначале, став спиной к входу, а затем, став лицом к нему, обыскали землю щупами. Так ничего не отыскав, они уже подумывали заканчивать свое безнадежное дело. Вдруг, за метр от стены щуп Алексей относительно легко по самую рукоятку вошел в землю, наткнувшись на что-то твердое.

— А вот и клад! — дрогнув голосом, сказал Алексей.

‒ Посмотрим, посмотрим, ‒ с сомнение протянул Сергей, ‒ Щас проверим, счастливая ли у тебя рука…

Не вынимая щуп из земли, они с новыми силами принялись копать вокруг него. На глубине около метра обнаружилось то, на что наткнулся щуп. Это были черепки какого-то до черноты закопченного горшка. Сколько они не копали вглубь, ничего, кроме золы и обломков глиняной посуды, не нашли. «Очередной порожняк», ‒ отметил про себя Сергей. Как все это попало ниже уровня земляного пола пещеры, оставалось только догадываться. Похоже, в этой пещере когда-то было дохристианское капище, вырытое жрецами древних славян, и они наткнулись на обломки языческих культовых сосудов, при помощи которых те творили тут свои поганские обряды.

«Что я здесь делаю? — устало думал Сергей. ‒ Разгребаю сор у святилища. Только и остается это делать, если не знаешь, с чем идти в святилище». О том, что эти черепки могут представлять историческую и культурную ценность, а они бросают их под ноги, Сергей старался не думать. Что там какие-то черепки!.. ‒ по сравнению с неисчислимым множеством проявлений вандализма, когда уничтожаются, разворовываются памятники и шедевры бесценного национального наследия. «На х…, на х…! ‒ кричали пьяные гости», ‒ отмахивался от этих праздных размышлений Сергей, но они занозой засели в памяти.

Таких находок, кроме первой, было еще две: все те же чертовы черепки! Последняя, окончательно подкосила энтузиазм кладоискателей. Выбившись из сил, они сели рядом на пол пещеры, прислонившись к стене. Сергей вообще сдулся, как шарик, сказывалась слабая физическая подготовка. Все мышцы у него болели, а суставы ныли, и каждый из них жаловался по-своему. Он последними словами поносил все то пиво, которое выпил дома, лежа на диване, и поклялся выкинуть диван в окно, а взамен купить спортивный костюм, тренажер и даже стадион, чтобы бегать по нему кругами.

— Хватит копать, а то докопаемся до вагонов метро. Давай сегодня на этом пошабашим. Придем сюда еще раз и попробуем поискать металлоискателем, — со смешанным чувством облегчения и разочарования предложил Сергей, отхлебнув из бутылки минеральной воды. — Вера говорила, что у мужа ее подруги есть металлоискатель. Она может его одолжить.

— Ты рассказал ей обо всем? — пристально посмотрев на Сергея, спросил Алексей.

— Да, — не задумываясь, ответил Сергей, глянув ему в глаза, — А что, не надо было?

— Нет, ничего… — с некоторым сомнением произнес Алексей, беря у него бутылку.

Сергею показалось, что Алексей при этом неодобрительно покачал головой. Небось, считает, что я неправ? С раздражением и даже с неприятно уколовшей неприязнью, подумал Сергей, а может, вообще держит меня за какого-то недогона?

— Ничего непредвиденного не произошло. Обычные рабочие трудности, без них не бывает, ‒ вяло проговорил Сергей, стараясь избавиться от неприятных мыслей. ‒ Неудачи ‒ столпы успеха, — обнадеживал Алексея, а больше самого себя, Сергей.

Сам он, сильно сомневался в успехе, и поиски клада ему теперь казались злой химерой. Было бы удивительно, если б они что-то нашли. Да, с сокровищами голяк, как и со сбывшимися мечтами. Невелика потеря, не всем же на лимузинах рассекать, лимузинов на всех не хватит. Штампованная отговорка лузера. Ну, а с кладом, на сто процентов дубль-пусто, а на триста, вообще ничего. «Ubi nihil, nihil»[24], ‒ в изнеможении прошептал Сергей. Но первому пасовать не хотелось.

— Главное, мы нашли нужное место. Осталось только, как следует поискать…

Не сдержав огорченного вздоха, подытожил Сергей. «А может, оно и к лучшему, ‒ между прочим, подумалось ему. ‒ Есть вещи, которые лучше не находить».

На этом они решили закончить поиски, договорившись, прийти в следующий раз с металлоискателем. Сергей же, на этот раз не забудет взять с собой оригинал плана. «Постараюсь не забыть», ‒ вяло пообещал Сергей. Как это сделать, он не знал. Ничего ни поделаешь, придется в очередной раз перерыть всю квартиру.

Быстро собравшись и присыпав землей щупы и лопаты в углу пещеры, они поспешили на выход. Им обоим показалось, что их путь назад был намного короче. Вскоре они оба почувствовали, как потянуло свежим воздухом, и каждый с радостью сказал об этом. Стало понятно, что выход где-то неподалеку. Ох, как же хотелось под конец разогнуться всей спиной и освободиться из узкой горловины входа! Теперь он стал для них таким желанным выходом. С величайшим облегчением они выбрались на поверхность, словно вырвались из тесной тюрьмы, сбросив оковы сырости и тьмы. Почти одновременно у каждого из груди вырвался глубокий вздох облегчения, этим вздохом они оба, словно отринули от себя пережитое, наслаждаясь радостью освобождения.

Наверху была ночь. Все было погружено в глубокий сон. Они стояли возле чернеющего лаза и с особым удовольствием дышали свежим ночным воздухом, казавшимся еще более чистым из-за низового ветра, дувшего с реки. Они взглянули друг другу в глаза, как бы обмениваясь впечатлениями, и оба почувствовали ту неповторимую близость, которая устанавливается между людьми, делившими вместе опасность.

После абсолютно полной темноты пещер даже в сумерках ночи можно было различать все вокруг. Крутой склон под ногами сбегал к бетонной набережной, по которой в сиянии фар неслись навстречу друг другу потоки машин. А дальше, во все пределы, черной тушью разлился Днепр. Из-за облаков открылась луна, и Сергей залюбовался протянувшейся по водной глади, искрящейся серебром, лунной дорожкой.

Все вокруг сделалось недвижимым, застыв, как на картине Куинджи. В просвете облаков появились мерцающие звезды, и ему показалось, что они были гораздо крупнее, чем раньше и небо увиделось ему необыкновенно красивым, оно было выше и шире, как никогда. Сергея внезапно почувствовал себя один на один с мирозданием. Никогда прежде он не ощущал эту, открывшуюся ему, бесконечную и бескрайно безмятежную красоту мира.

Вначале он испытал какое-то освобождающее равнодушие ко всему убожеству своей серой жизни, а ее скоротечная конечность, представилась ему лишь кажущейся пред незыблемым постоянством мира. Неведомое ему ранее блаженное состояние сопричастности с жизнью природы, которое не известно жителю большого города, охватило его, и он впервые открыл красоту человека в самом себе. Что-то волнующе новое, незнакомое проснулось в нем, и он увидел мир как единое и неделимое, и себя в этом огромном мире по образу и подобию божьему.

Его необычайно взволновало это неизведанное чувство, которое он испытал впервые. Это было истинное открытие, из тех, что потрясают человека и будят в нем мысль: «Если ко мне это пришло впервые то, сколько же всего прошло в жизни мимо меня?» Вглядываясь в этот несказанно великий вселенский простор, исполненный такого всеобъемлющего мира и тишины, Сергею удалось, наконец, сформулировать свою мысль вслух:

‒ Ёб вашу мать! ‒ с чувством произнес он.

Ночную тишину прорезал крик петуха, раздавшийся откуда-то сверху, со стороны, где располагался Печерский монастырь. Этот крик, столь необычный в городе и в ночи, прозвучал и замер в тишине. Прошло несколько мгновений и мельтешение фар внизу, рев и сигналы машин стали назойливо напоминать, что пора возвращаться на круги своя. Луну закрыли набежавшие облака, и все вокруг погрузилось во мглу.

Сергей, мгновенье назад ощутивший небывалый подъем духа и сил, с безнадежностью почувствовал всю тяжесть тьмы, сделавшейся по всей земле. В нее, как в черный омут, канул, увиденный им только что мир добра и справедливости. Один лишь шум не утихал, а стал даже как будто громче. Сергею невольно подумалось, какая под землей тишина и покой, быть может, там и нашли свой рай подземные затворники?

* * *

Спать!

Приказывал себе Сергей. Но, как он ни старался себя заставить, заснуть не мог. После всех переживаний их подземного путешествия, и нахлынувших мыслей, ему никак не удавалось заснуть. Тогда он решил припомнить подробности их спуска под землю, чтобы в хронологическом порядке восстановить все этапы их экспедиции, но и это у него не получилось. Запавшие в память впечатления, одно ярче и удивительнее другого, всплывали и клубились в сознании обрывками, без связи и последовательности, запутываясь в сумбурный клубок.

В темном окне показалась луна и у Сергея впервые в жизни она вызвала страх. Вернее, не сама луна, а странные тени, лежащие на ней. Эти тревожные черные знаки предзнаменовали что-то ужасное. Он гнал от себя эти упадочные мысли о возможной и непоправимой беде, обзывая их плодом воспаленного воображения. Они обижались, но далеко не уходили. От призрачного лунного света некуда было спрятаться, он томил его всю ночь.

Время тянулось и тянулось, растягиваясь бесконечно длинной резиной. Где-то по соседству выла собака. На сердце было тяжело. Под зажмуренными веками, как на ускоренном просмотре, возникали и проносились бессвязные пестрые виденья, им не было конца. Под утро он погрузился в какое-то тягостное забытье и барахтался в нем, как в тине болота. Он не бодрствовал и не спал, а пребывал в каком-то тяжелом, довлеющем над ним полусне. И наконец, к нему пришел сон, беспокойный и болезненный, очень близкий к реальности. И Сергей окунулся в его темную пучину.

Ему снилось, что Он жил в каком-то небольшом металлическом вагончике, одиноко стоящем в окружении брошенной и ржавеющей под открытым небом тяжелой техники: бульдозеров, грейдеров, прицепов и асфальтовых катков. Такие вагончики на колесах используют строители, как передвижные бытовки.

Если бы кому-то вздумалось заглянуть снаружи сквозь зарешеченное окно внутрь бытовки, он бы увидел ветхий письменный стол в ожогах от окурков, рядом с ним заляпанный краской табурет и длинную скамью из струганной доски у стены, над которой на гвоздях висели брезентовые спецовки. В углу стояло ржавое ведро, около него на затоптанном полу валялся истертый до непригодности веник. Больше в бытовке ничего не было, все это хорошо было видно через окно.

Но так ли это было, проверить никто не мог, потому что войти в бытовку мог только Он. Когда Он входил в бытовку и затворял за собою дверь, у него возникало ощущение упругого сопротивления. Возникшее внезапно, оно так же быстро исчезало, это означало, что его мир Его узнал и принял, и Он попадал не в узкое, ограниченное ржавыми металлическими стенами пространство со столом, табуреткой и скамьей у стены, а в другое измерение.

Здесь, на ярко-оранжевом небе, горело два фиолетовых солнца, за спиной вздымались отвесные склоны алых гор, а впереди, в разломах прозрачно рубиновых скал вечно живою ртутью сверкал и переливался неземными красками океан Неизбежности. В него впадала Черная река, уровень которой был выше отливающих золотом берегов. Черное зеркало реки матово тускнело, приближаясь к берегам, плавно опадая к ним. Он часто и подолгу глядел на Черную реку, она была извечно спокойна, на ней не бывало ни зыби, ни волнения, ее застывшая суть никогда не колыхалась волнами.

Когда Он выходил из своего параллельного мира и закрывал за собой дверь бытовки, Он оказывался в Киеве в районе Троещины возле какой-то стройки в окружении огромных мрачных коробок, в которых ночевали люди. Переселившись сюда из сел и деревень, они ненавидели город. Но пожив в городе, они уже не могли жить в селах и всю свою неизбывную ненависть выплескивали на предоставленные им жилища. Они их не просто ненавидели, их ненависть не знала границ, они пачкали, терзали, царапали и едва ли ни грызли стены своих логовищ. Днями и ночами, неотлучно отираясь возле них, они сеяли вокруг хаос.

Он знал, вернее, ощущал, насколько люто они ненавидят то место, где им приходится обитать. Он воспринимал их чувства и мысли, но говорить с ними не мог. Когда Он пытался общаться с ними на уровне телепатии, они пугались, а в последний раз устроили на него охоту со стрельбой. Лишь чудом ему удалось укрыться от них в своей бытовке, за дверью которой, кровоточащие светящейся зеленой кровью раны на нем, закрылись.

Из бытовки Он выходил к людям в человеческом обличье, а этой ночью вышел в своей естественной оболочке. Почему?.. ‒ так пожелал Океан. В свете луны его пятнистая кожа отливала серебристым перламутром. У него не было вторичных половых признаков, характерных для людей. В их мире репродукция происходила другим путем, чем-то средним между копированием и почкованием. Поэтому, вряд ли это был Он или Она, но для Сергея, в этом сне было проще идентифицировать себя, как «Он». Поскольку Сергей отождествлял это бесполое фантастическое существо с собой.

Миновав заброшенный котлован со сваями на дне, Он остановился у скопища железных гаражей, издали наблюдая за светящимися окнами домов. Каждый раз что-то неодолимо влекло его туда. Но что́? Ведь Он так отличался от них. Он пытался этому противостоять, но не получалось, словно какая-то сила тянула его туда, выманивая из его мира, ‒ в этот. Почему? Ему недоступны были понятия добра и зла, быть может, поэтому его так тянуло к людям. За ним погнались два вора, которых он нечаянно вспугнул, когда они взламывали гараж. Он спрятался от них на плоской крыше одиноко стоящего стеклянного овощного павильона.

Он не испытывал страха, это чувство, как и многие другие, присущие людям, ему было недоступно. Телепатически воздействуя на сознание людей, Он мог находиться рядом с ними, оставаясь для них невидимым. Его могла выдать только его ярко светящаяся в темноте кровь. Но сегодня что-то было не так, как всегда, и скоро ему стало понятно, что это было. С высокой крыши павильона Он увидел, что на него опять открыли охоту, и сегодня их было больше, чем всегда. Надо было спасаться.

Он легко, пухом зависая в воздухе, спрыгнул с крыши и длинными прыжками устремился к бытовке. И тут ему в ноги вонзились стальные колючки, во множестве разбросанные на асфальте. Теперь его преследователи, перекликаясь, бежали по его светящимся следам, плотной цепью отсекая его от бытовки. Он спрятался на дереве, но светящаяся кровь капала вниз, она его выдала. Вопящей толпой они окружили дерево и фонарями осветили Его, с криками показывая друг другу на Его золотистые глаза с вертикальными изумрудными зрачками. Он знал, что таких красивых глаз им не дано будет увидеть никогда. И рассыпался пред ними оранжевым песком, ‒ оранжевым, как Его небо. О, небо, как ты высоко!

Сергей проснулся, задыхаясь, словно вынырнул из бездонных глубин. Было раннее утро. Он лежал в синей предрассветной тишине, прислушиваясь к гулким ударам сердца. Его ладонь была полна золотым песком. Он им не сдался, предпочтя самоуничтожение, неволе. Отчего-то ему привиделась чахоточно бледная зелень папоротника в темном криволесье, и почудился запах чужбины. «Бессмысленное ощущение для человека с ампутированным чувством родины», ‒ подумал Сергей, не понимая, где явь, и снова уснул, но так и не вернулся в только что виденный сон.

Когда он опять проснулся, был уже день, и песка в ладони не было. У него было ощущение, как будто он проснулся после столетнего сна. Что это было? Бегство души из ставшего обузою тела? Иногда смерть бывает весьма кстати. Все равно я никогда не был полновластным хозяином этой оболочки, она никогда полностью не принадлежала мне. С безразличием подумал Сергей. Люди с мятущейся душой всегда стремятся освободиться от сковывающей их плоти. Лишь освободив душу от оков телесной оболочки, можно обрести истинную свободу.

Ему не хотелось сейчас об этом думать. Его больше занимал приснившийся сон. Сны, это вторая жизнь человека, не менее яркая, чем первая. Но, проснувшись, при свете дня ослепительность пережитого во сне, быстро тускнеет. Проходит немного времени и то, что видел во сне уже трудно отличить от того, что было на самом деле. Поскольку поступки, совершенные во сне, оставляют в памяти такой же след, как совершенные наяву. Мысли о прошлом, настоящем и будущем переплетаются и то, что виделось, да и сама действительность, становятся призрачнее сна. Но, это потом, а сейчас, он вспомнил свой сон во всех его подробностях. Разве бывают сны такой необычайно поразительной четкости образов? Ощущение реальности в этом сне было до того велико что, проснувшись, невозможно было найти грань между реальностью и сном.

Сны бывают разные и видят их многие, но не все в это время спят. Да и сны ли это?..

Глава 18

Созвонившись, Вера пришла к своей подруге Кате.

Та охотно согласилась дать ей металлоискатель. Муж Кати был, как теперь говорят, «черный археолог» и сейчас находился в бегах. За что-то очень серьезное его усиленно разыскивала милиция и его коллеги по археологическому бизнесу. Чем так провинился старатель археологического «Клондайка», Вера не знала.

Катя встретила Веру радушно. Она не спрашивала ее, зачем ей понадобился металлоискатель, а только с пониманием взглянула ей в глаза. Она усадила Веру на роскошный кожаный диван в просторной, богато и со вкусом обставленной гостиной и налила ей кофе.

У дружбы лучших подруг всегда есть свой срок, как правило, давний. Еще в первом классе ее первая учительница посадила Веру за одну парту с Катей и та, вредина, толкнула ее локтем. С тех пор много воды утекло, по всем вопросам достигнуто полное взаимопонимание и гарантия верности старой дружбы полная. Лучшая подруга роднее сестры, этот добровольный союз крепче родственных уз, и почти таких же, гнетущих цепей зависимости, в которые нередко перерождается любовь.

— Катюша, как твой Петя? — спросила Вера. Она не прикидываясь участливой, ей действительно было больно, когда было больно подруге, и она искренне ей сочувствовала.

— Все в порядке, — вздохнув, ответила Катя.

Вспомнив о муже, она замкнулась и сидела, напряженно глядя перед собой, очевидно, без никаких мыслей. Сколько Вера ее помнила, она никогда не видела ее ни взволнованной, ни рассерженной, ни особенно радостной, и не очень печальной. Катя всегда была молчаливой, тихой и задумчивой, всегда оставаясь сама собой. От нее веяло домоседством и благодушием. Свои чувства она несла в себе, но сегодня она была чем-то встревожена. Она будто потеряла и безрезультатно искала что-то.

— Петя утром звонил, — тяжело вздохнув, прервала молчание Катя.

— Даже не знаю, откуда… Началось все, когда в кургане под Херсоном он нашел акинак. Это такой короткий, около шестидесяти сантиметров скифский меч. Он был в очень хорошем состоянии, с уцелевшей рукояткой, с ножнами, такого ни в одном музее не увидишь. К тому же, он имел свою историю, были неоспоримые доказательства, кому из скифских царей он принадлежал.

Цена предмета иногда увеличивается в связи с владельцем, которой им обладал. Петя продал его сам, без посредников, в Интернете нашел покупателя из Бельгии. За тот меч мы купили эту квартиру и всю обстановку, все, что видишь. Ты же помнишь, как мы жили у его родителей, впятером в одной комнате…

Ну, а потом, он начал выносить из того захоронения и продавать все без разбору: какие-то глиняные горшки, бусы, даже остатки одежды. Нашлись покупатели, которые брали не только ценные артефакты, а все подряд для своих частных коллекций и платили хорошие деньги. Сколько я его ни просила, остановиться, все без толку. Он и слушать меня не хотел, его как подменили. А, потом… Потом он нашел золото. Тут все закрутилось, вмешались какие-то бандиты, местные и приезжие, даже вспоминать не хочу. Мне кажется, Петя кого-то из них убил… Думать об этом не могу. Все. Давай, я лучше покажу тебе металлоискатели.

Катя принесла два металлоискателя. Один из них был отечественный, зеленый армейский, а другой, легкий и серебристый, импортный.

— Петя говорил, что армейский лучше, чувствительнее, но потом стал пользоваться только импортным. И дочка любила с ним играть… — сказала Катя и вспомнив что-то, утерла глаза.

— Мышка бежала, хвостиком махнула, и полетели клочки по закоулочкам, а с ними и вся наша жизнь… — скорее, как мысль вслух, тоскливо проговорила она.

— Дочка теперь все время у моей мамы, боюсь ее сюда приводить, — голос ее сорвался, она отвернулась.

— Катенька! Ну, что же ты, ей-богу… Говори сейчас же, что я могу для тебя сделать?! — сама чуть не плача, порывисто взяла ее за руки Вера.

— Прости. Хватит об этом, — усталым, но уже спокойным голосом твердо сказала Катя, освобождая свои обессиленные, будто иссохшие руки.

Вере до смерти стало жалко подругу, она бы все на свете отдала, только бы ей помочь. Ей было невыносимо смотреть на Катю, глаза ее наполнились слезами, и она минуту беззвучно плакала, низко наклонив голову. Она всегда плакала неслышно, только для себя одной с тихой детской беспомощностью. Безмолвные слезы текли по ее щекам, она торопливо их вытерла и стала прощаться. Ей хотелось поскорее взять металлоискатель и уйти.

Сначала она хотела взять армейский, но он показался ей некрасивым и громоздким, и она взяла импортный. Ей понравилась его клюшка, которая ладно фиксировалась на предплечье, миниатюрный дисплей тоже удобно располагался над кистью, а похожим на блин с прорехой датчиком легко было водить над землей.

— Удачи тебе, Цветик-семицветик! — обняла ее на прощанье Катя.

— Тебе и твоему Пете, тоже, — улыбнулась в ответ Вера.

* * *

По дороге домой Вера думала о Сергее.

Она всегда о нем думала, вспоминая их последние встречи и то, о чем он ей рассказывал. Ей все время хотелось видеть и слушать его. Ей казалось, что она вообще не живет, когда она не с ним, а он и не догадывается, как она его любит. Когда мы вместе, весь мир исчезает и остается только он и я. А как красиво он говорит! С ним можно говорить обо всем, и он способен все понять. У него энциклопедическая широта ума и ясность мысли. По сравнению с ним, я ужасно глупая, и когда начинаю много говорить, боюсь, что ему надоем.

Но иной раз, если послушаешь его, создается впечатление, что в жизни нет ничего хорошего, все-то он не одобряет, ни во что не верит. Мне даже совестно становится за то, что все у нас так плохо устроено. Его гнетет какое-то внутреннее неблагополучие. Боюсь, у меня никогда не хватит смелости его об этом спросить. Но, об этом легко догадаться, когда не в силах сдерживаться, он обрушивается на всю несправедливость, которая происходит вокруг.

Только я считаю, что его высказывания о том, что «все у нас плохо» сродни завываниям кликуши. Дельная мысль начинается там, где говорят не только о том, что у нас все плохо, а о том, как с этим бороться. Чтобы противостоять несправедливости, нужно что-то делать, а не ныть, плывя по течению. Для этого нужно личное мужество. Все поправимо, не перевелись еще благородные люди. Их мало, но их никогда и не было много. А ему его безрадостные мысли заменяют чувства. Даже когда мы одни, он словно ждет кого-то. Кого?

В наших отношениях не хватает чего-то главного, в них, как в старых советских фильмах: без причины и без конца все как-то замедляется, тянется и тянется, и заканчивается ничем. Мне кажется, он относится ко мне с каким-то снисхождением, как старик к ребенку, и только терпит мою нежность, не отвечая на нее. Он до сих пор не сказал мне ни одного ласкового слова, какие обыкновенно говорят влюбленные в романах или в кино. Он и не любит ничего из того, что я люблю, например, цветов или животных, особенно лошадей, он считает, что они тупые, а я, так совсем наоборот. И про кошек у нас с ним постоянный спор.

А ведь так приятно шептать друг другу теплые слова, которые согревают душу, обмениваться нежными, а не чувственными поцелуями, подолгу смотреть друг другу в глаза. Еще хуже, когда он начинает молчать. Когда он мочит, мне кажется, он думает о другой. Как хочется сказать ему: «Мне страшно, милый!» Все у нас как-то все не так. Скромная и, пожалуй, не очень умная, она сердцем догадывалась о том, что для Сергея было закрыто.

‒ Да, мой милый, все у нас не просто, ‒ тихо прошептала она и дважды кивнула в подтверждение собственных слов, подумав, что нет у нее хорошей любви.

Безмятежная ясность ее лица сменилась глубокой задумчивостью. Все, что было для Веры неопределенно и расплывчато, стало простым и понятным. И неожиданно для себя она решила, что пойдет в пещеры вместе с ними и будет им помогать искать клад. Вдруг она им пригодится?

* * *

Вера принесла металлоискатель к Сергею домой.

Вскоре пришел и Алексей. По телефону он предлагал собраться у него, но Сергей отказался и Вера, хоть ничего и не сказала, была ему за это благодарна. Несмотря на роскошь квартиры Алексея ‒ или, возможно, как раз из-за нее, она казалась Вере какой-то ненастоящей, и Вера чувствовала себя там принужденно.

У Сергея на кухне они оба ощущали неприхотливое очарование своего угла. Тесно и бедно, зато уютно. Они сидели втроем за небольшим столом, рассчитанным на одного «заседавшего», и пили чай. Тепло от газовой плиты благостно расслабляло. Громко шумел закипающий чайник и волнами раскатывался запах свежеиспеченного хлеба и чего-то еще, задушевно-домашнего.

— Ты нашел ленту с планом? — спросил Алексей, посмотрев на Сергея как-то отстраненно, будто издалека.

— Нет. Все обыскал, как в воду канула…

Недоуменно вскинув плечи, поднял на Алексея глаза Сергей. В нем было заметно какое-то замешательство, свидетельствующее о внутренней борьбе, ‒ сказать, не сказать?..

— Даже внеочередную уборку сделал. Не иначе, как хап ухватил, — отогнав от себя невеселые мысли, беззаботно улыбнулся Сергей под испытующим взглядом Алексея.

Накануне Алексей ему звонил, он хотел еще раз сверить их маршрут и результаты поисков с картой на шелковке, и Сергею ничего не оставалось, как признаться ему, что она исчезла. О том, что у него украли срисованную схему и взломали квартиру, он не сказал. Не хотелось портить настроение другу, ведь помочь ему тот ничем не мог. Случилось, ну и черт с ним! Переживем. Как будет, так и ладно. Сергей без труда по памяти восстановил текст и карту. Ошибки тем и опасны, что всегда повторяются, отчего-то подумалось ему. Хотя впору было подивиться, как усердно и слепо подготовлял он надвигавшуюся беду.

— Можно, я пойду с вами? — неожиданно для Сергея, Вера тихо попросила у Алексея. — А то, вы еще собьетесь с дороги… — стараясь побороть смущение, добавила она с несмелой улыбкой.

И чувствуя, как ее, начиная с шеи, заливает красным жаром, она покраснела еще сильнее, мучительно, до слез! Ее пальцы, вздрагивая, теребили поясок серого трикотажного платья. Сколько Алексей помнил, это платье он видел на ней всегда. Под ним проступали грубые швы старомодного белья. На груди она приколола сегодня пластмассовую брошку, по цвету и форме похожую на слоеный пирожок.

— А ты сама, ее знаешь? — взглянув ей в глаза, серьезно спросил Алексей. Он был немногословен и явно чем-то озабочен.

— Да. В жизни все дороги должны вести к мечте, — подумав, робко ответила Вера, трогательная в своей простоте.

Вся наша жизнь вечный конфликт действительности с мечтой. Глядя на нее, подумал Сергей. Он сам находился не в ладах с действительностью, балансируя на грани между грезами и реальностью. В приветливой улыбке Веры ему виделось что-то наивное и даже глупое. Ясная простота ее бесхитростной души раздражала его. Она беспечно улыбается всем и каждому с искренним дружелюбием, как будто видит в людях только хорошее. Исходя из этого, легко представить ее несчастливую судьбу.

И, что, в конце концов, важнее: здравый рассудок или мечта? Ведь мечта часто обманывает человека, и приводит его не туда, куда он хотел прийти. Всегда ли человек должен подчиняться своей мечте, устремляясь за ней, ‒ исполняя волю Того, Кто сумел ее подослать, чтобы его искусить? Кто знает. Но, тот, кого ведет мечта, даже погибая, счастлив, поскольку он отмечен печатью избранного, и ему дано увидеть то, что другим не видать никогда. Да, ‒ никогда, за всю их рассудочно правильную, страшную в своей обыкновенности жизнь.

— К сожалению, ваше ходатайство мы вынуждены отклонить, — мягко улыбаясь, ответил Алексей.

«Пусть профиль у Алексея и немного груб, зато эта резкость так обаятельна и даже красит его», ‒ глядя на Алексея, думала Вера, не задумываясь над его ответом.

— Я против того, чтобы Вера вместе с нами спускалась под землю, — уже серьезно добавил Алексей, обращаясь непосредственно к Сергею. Голос его показался Сергею каким-то уставшим, и абсолютно невыразительным.

О, Боже, мне кажется, я люблю их обоих! Я так запуталась… Подскажи, как мне быть? Глядя на них, думала Вера. В ее памяти неожиданно всплыли те мимолетные ощущения, которым она раньше не придавала значения, и она невольно, с каким-то стыдливым изумлением прислушалась к своим чувствам, к тому, что с нею происходит. Как трудно бывает понять сокровенные порывы своей собственной души.

— Женщины, с их интуитивным чутьем, незаменимы в делах, требующих особо тонкого подхода… — подбирая нужные слова, попытался переубедить Алексея Сергей. Но он не видел понимания в его глазах.

В лице Алексея появилось что-то незнакомое, оно сделалось непреклонно-твердым. Он смотрел на Сергея тяжелым отсутствующим взглядом, и Сергею показалось, что Алексей его не слушает.

— Нередко случается, женщины инстинктивно знают, что делать. В отличие, от мужчин.… И выбирают единственно верное решение. Ты разделяешь мое мнение? — спросил он у Алексея лукаво, как Ульянов-Ленин, вкладывая ему в уста заведомо утвердительный ответ.

— Конечно, ‒ охотно отозвался Алексей. ‒ Причем, я разделяю твое мнение на две части. С первой, я категорически не согласен, а вторую, я отвергаю полностью, — опять-таки полушутя, но с немалой толикой твердости, сказал Алексей. Глаза его были суровы и Сергею показалось, что они полны невысказанной муки.

— Но у нее есть то, чего нет у нас, — убежденно сказал Сергей.

— Чего же у нас нет? — с иронией, и без интереса, спросил Алексей.

— Веры, — просто ответил Сергей, сокровенные ноты послышались в его голосе. — Нет силы сильнее веры.

— Ну, не скажи, веры у меня достаточно, — с благодушной небрежностью возразил Алексей, тут же усомнившись в этом.

— Поверь мне, Лёха, Вера принесет нам удачу, как подкова, как клевер с четырьмя листьями, — убеждал его Сергей.

Если он сам перестанет интуичить, ее сообразительности хватит на троих, подумал Сергей. Он пытался объяснить себе эту уверенность, задаваясь вопросом, откуда он это знает? Но, объяснить этого он не мог. Знал, вот и все. Алексей же ничего не сказал в ответ. Взглянув на него, Сергей отметил, что в его глазах не отражается никакой умственной деятельности. Алексей отрешенно смотрел поверх головы Сергея на что-то недоступное его взгляду. Лоб у него покрылся бисером пота, а лицо сделалось несчастным.

Доводы Сергея ничуть не польстили самолюбию Веры. Она считала, что удачу нельзя принести или поймать. Успех создают своими руками, тогда он никуда не денется. Но говорить об этом она не стала. Алексей же, не мог понять Сергея. У него словно отключилась его способность моделировать события. Сергей, будто не понимал что, то, что кажется целесообразным здесь, за столом, может закончиться трагически там, ‒ под землей.

Алексей был убежден, что брать Веру в катакомбы опасно, но обладая тонким чувством такта, он не стал далее на этом настаивать, в надежде, что она одумается и сама откажется от этой затеи. Уже давно, еще во время его последних боев на ринге, как-то незаметно у Алексея в голове поселилась светящаяся белым светом точка. Стоило закрыть глаза, как она появлялась на черном фоне справа. Он никому о ней не говорил, а она мучила его по ночам колющей, как иголка головной болью. Потом точка исчезла так же незаметно, как и появилась, боль прекратилась и много лет его не беспокоила. Сегодня на работе она появилась снова, и Алексей хотел одного, поскорей вернуться домой и принять что-нибудь болеутоляющее.

Подождав с минуту возражений, Сергей определил для себя, что Алексей согласился и перевел разговор на другую тему. Он начал обсуждать разрешающие возможности металлоискателя, сравнивая его с потенциалом говноуборочного комбайна собственного изобретения. Присматриваясь к перепадами своего настроения, Сергей с беспристрастностью стороннего наблюдателя отметил, что последние годы жизнь его текла, как протекает хроническая неизлечимая болезнь и порой ему казалось, что он уже не живет. Теперь же, у него появилась хоть какая-то цель, он и позабыл уже, когда его изводила его душевная боль.

Надо выбрать время и обдумать это как следует, решил он, но, похоже, все это форменная ерунда. Как говорится, я подумаю об этом завтра, когда отдохну… А ведь думать-то можно всегда, если же кому-то, как он выражается: «сейчас некогда думать», то он просто-напросто не хочет об этом думать, и весь сказ.

Каким-то недремлющим краем сознания, Сергей отметил, что взялся за поиски клада в уверенности, что в любой момент сможет бросить это безнадежное дело. Но, прошло не так много времени, и произошло нечто непредвиденное: появилась какая-то высшая темная сила, которая принялась управлять событиями, и они уже развиваются не по его воле, и бросить это «безнадежное дело», он уже не может.

Некоторые думают, что они сами выбирают свой путь, они даже не подозревают, что это их выбирает судьба. И что бы они ни делали, и как бы ни поступали, они становятся игрушками в ее руках. Можно прожить всю жизнь, ничего об этом не зная. Но единицам из тысяч, это известно: однажды коснувшись растянутой паутины, ты попадаешься. Раз, и ты уже не свободен, и если не вырвешься, ‒ пропадешь.

Глава 19

Выдался ясный безоблачный вечер.

Таких радостных вечеров давно уж не было. И предвещал этот вечер не конец дня, а начало чудесной ночи. Сергей, Алексей и Вера, приехав из разных районов Киева, в назначенный час встретились на станции метро «Днепр» и через пять минут стояли у входа в подземелье.

Перед тем как сюда прийти Вера была во Владимирском соборе. Там, у иконы святого Николая, покровителя моряков и путешественников, она просила у него поддержки. Вера не знала, где находится его икона, никого поблизости не оказалось, и она обратилась к служительнице с большим ведром в руках, та собирала в него огарки свечей с подсвечников. Эти огарки и пустое черное ведро расстроили ее едва ли ни до слез, отбросив ее в мир сомнений и мрачных предчувствий. Вера хотела уж было уйти, да ноги не несли. Она решилась и несмело, тихо спросила:

‒ Где икона святого Николая?

Закутанная до бровей в черный платок уборщица окинула Веру странным обволакивающим взглядом. Она неторопливо и как-то очень осторожно поставила на пол ведро с огарками, словно то были немые свидетели просьб верующих, тщательно вытерла руки о фартук, о чем-то подумала и ответила, хмурясь и глядя перед собой неподвижным взглядом, как будто всматривалась в темноту.

— У нас есть два Николая, две его иконы на противоположных стенах, слева и справа. Стань лицом к алтарю, перекрестись и иди к тому, что справа. Он тебе поможет.

Вера не посмела напрямую обратиться к Богу, и попросила о помощи у Николая, он был добрее, он был первый заступник за всех перед Богом. Поставив тоненькую, как она сама, свечку перед его иконой и глядя в его мудрые глаза, она просила:

— Дорогой мой Николай, твое сердце открыто для всех, кто просит тебя о помощи. Моя жизнь убога, она отравлена пошлостью. Вокруг грязь и суета, силы мои на исходе. Мне страшно, я боюсь, что упаду и больше не поднимусь. Даруй нам удачу! Помоги мне найти мое глупое счастье… ‒ она обращалась к святому Николаю, как ребенок к отцу, с такой непосредственностью, что его величие и доброта открылись ей не иначе, как в самой чудесной простоте своей.

Вера так долго смотрела на него, вытягивая шею, вглядывалась ему в глаза, что ей показалось, будто святой Николай ей моргнул! Сердце ее затрепетало, и руки невольно прижались к груди. Возможно, это был всего лишь блик пламени свечи на стекле, а может, он и в самом деле мигнул? На то он и Чудотворец… Ей стало легко и радостно, и она почувствовала, что воля ее окрепла и все ее колебания позади. Она застыдилась своих страхов, и все ее переживания вдруг получили другое значение. Впереди замелькали радужные картины открывшихся возможностей и будущее, распахнув ей навстречу объятия, манило ее к чему-то неизвестному.

— Вера Петровна, может, ты все-таки останешься? — спросил Алексей, пристально посмотрев ей в глаза.

Подбородок ее дрогнул, и дыхание сделалось чаще. В этот момент она стала похожа на обиженного ребенка, губы ее надулись и задрожали, казалось, она вот-вот заплачет. И она потребовала от него, чтобы он позволил ей идти вместе с ними. Нет, не словами! И не просьбой, а только взглядом больших, наполненных слезами глаз. И до него дошло, он, будто содранной кожей прочувствовал, как просили эти глаза.

Тогда Алексей, бережно взяв ее за плечи, обратился к ней со всей убедительностью, на какую он был способен. Он старался переубедить ее так, как никогда еще не старался в своей жизни.

— Верочка, ты моя хорошая… Я прошу тебя, останься! Пожалуйста. Поверь мне, наверху ты принесешь больше пользы. Ты будешь нас здесь страховать, ведь под землей всякое может случиться… Мы вдвоем быстро все сделаем и вернемся. Серёга, ну что ты молчишь? Скажи свое слово! Я же знаю, она тебя послушает.

Сергей лишь пожал плечами в ответ, его взгляд остановился на серой ленте Днепра внизу. Жизнь человека подобна воде в реке, сейчас она вот, передо мной, а через некоторое время уйдет в далекие моря, и растворится в них навсегда. Глядя на реку, ему всегда было жалко живущих в ней рыб: все против них, от котов, до людей, а они, молча, все терпят. В их безропотном молчании есть что-то от «молчания ягнят». Купить бы живых рыб да выпустить их обратно в реку. На Востоке такой поступок считают праведным, а был бы я евреем то, это точно зачлось бы мне, как мицва[25]. Записаться, что ли в евреи? Плясал бы себе с хасидами, было бы хоть трошки веселее, но у них опять-таки обрезание, какие после этого пляски…

Мыслями он был уже под землей. После посещения пещер он много думал о странных ощущениях, пережитых в них, и его тянуло еще раз там побывать. Загадочные тайны катакомб, ни с чем не сравнимый шквал эмоций, будоражили и влекли его. Под землей особый мир, где мистика переплетается с реальностью, знакомое с неизведанным. Чем глубже погружаешься в этот мир, тем шире он открывается, тем сильнее он увлекает и не отпускает.

Как-то вскользь у него промелькнула мысль, что он попал во власть какой-то неведомой силы, управляющей его поступками, и он мимо воли вовлекается в водоворот событий, на которые не может влиять. Но, он не придал этому значения. Его сейчас больше занимало другое. Многие боятся темноты пещер, их жуткой тишины, а между тем, только под землей можно при жизни испытать необычайные ощущения своего погребения и невыразимую радость воскрешения. Он уже не мог противиться зову подземелья. Очаровывая и принуждая, подземный мир манил его к себе гораздо сильнее, чем он предполагал.

Алексей не хотел, чтобы Вера спускалась вместе с ними в катакомбы. Он считал, что она недооценивает всех опасностей, которые могут ожидать ее под землей. Алексей чего-то опасался. Чего? Он и сам не знал, то ли обвала, то ли какой другой катастрофы. При этом Алексей исходил из правила: «Если сомневаешься в опасности — считай, что она существует». Он надеялся, что перед черным входом в пещеры у Веры пропадет желание туда забираться, и она сама откажется от этой опасной затеи.

Продумав, как все будет происходить в деталях, Алексей не стал накануне спорить о неуместности ее намерения идти вместе с ними, чтобы она не фиксировалась на своем замысле. Но, он ошибся, ее решение идти было твердым, а отказать ей он не мог. Его отношение к Вере были таковым, что он сделал бы для нее все, что бы она ни пожелала.

— Нет. Я пойду с вами, — сказала она строгим, изменившимся голосом.

Вечерело. Тени стали длиннее и резче, они обступили их со всех сторон. Вера в последний раз посмотрела на пламень заката, голые верхушки деревьев алели в его лучах. Было тихо, и воздух был недвижим, но где-то в небесной вышине уже дул ветер, собирая тучи. На западе появились плоские лиловые облака. Они скапливались, наползая друг на друга, и вскоре образовали причудливое зрелище, напоминающее сюрреалистический пейзаж. Сквозь облака пробивались прощальные лучи заходящего солнца, а с востока надвигался мглистый сумрак. В этих цветах заката было что-то безгранично печальное.

И Вера приготовилась к тому, чего сама еще не знала, но чуяла его приближение. Ей вспомнилось известное суеверие, согласно которому: ждать беду ‒ беду накликать. Но, она отмахнулась от него, как от предрассудка, и сама, по своей воле, шагнула вслед за Алексеем навстречу Неизбежному. Тьма дыхнула ей в лицо прелой сыростью и земляная стынь охватила ее липкими лапами.

Никто из них не заметил, что за ними наблюдают. Это был Шара, он входил каким-то мрачным слагаемым в предстоящий кошмар. Его весь день кумарило и намека не было на то, что к вечеру удастся разжиться на дозу. «Ох, и колбасит! Нет навара, погиблый день», — вытягивала жилы одна и та же, застрявшая в голове мысль.

Лицо его лоснилось от пота. Он с остервенением жевал обслюнявленную спичку, перекатывая ее из угла в угол рта. У него мучительно ныли мышцы, ломало и крутило каждый сустав. Сотрясаясь мелкой дрожью и грея руки подмышками, он твердил одно и то же: «Сегодня обязательно надо что-нибудь взять… Взять и вмазаться!» Шара следил за Сергеем от его дома. Когда они втроем скрылись под землей, он дрожащими руками поспешно достал мобильный телефон.

Фатальные жизненные ситуации зачастую возникают неожиданно. Вроде бы на ровном месте появляются необъяснимые, хаотически связанные между собой обстоятельства и мы попадаем в них, как в капкан. А дальше все происходит само собой, и какие бы решения мы не принимали, и как бы ни старались выбраться, события развиваются стремительно, их не остановить, они зависимы друг от друга, как падающие костяшки домино. Поэтом иногда кажется, что составляющие этих ситуаций, спланированы и расставлены на нашем пути чьей-то сверхъестественной волей. На самом деле, все просто. Но, кто знает, как там оно, на самом деле?..

Очутившись под землей, первое, что произвело на Веру впечатление, эта была тишина. Тишина вначале была незаметная, едва дающая о себе знать, но постепенно она становилась все ощутимей, интенсивнее, громче!.. Наверху, даже в самом тихом месте не бывает такой безграничной тишины, обладающей плотностью и весом, от которой звенит в ушах. Она бы за километр услышала, если бы у кого-то упала булавка. Где-то медленно капала вода, вначале неожиданный звук напоминал звон хрусталя, затем он переходил в протяжный гул, эхом разносящийся по подземелью. Отвратительнее всего была равномерность это капания: одна капля падала за другой ровно через сто ударов трепещущего сердца.

И темнота пещер совсем другая, сажи черней, ‒ совершенно норная. Вера закрывала и открывала глаза и не замечала никакой разницы. Тишина позволяет тьме закрадываться в душу, подумалось ей. А еще запах! Сырой и холодный, как дыхание смерти. Чем дальше они шли, ей становилось все тяжелее дышать этим воздухом, пропитанным могильным запахом подземелья. По уходящему вниз земляному полу, она замечала, что спускается все глубже и глубже, и боялась даже думать о той земляной толще, которая нависает над ней.

Луч фонаря мелькающим светом то и дело выхватывал отдельные участки коридора впереди, и силуэты на стенах угрожающе шевелились. Вере показалось, что кто-то невидимый наблюдает за ней, притаившись в непроницаемой темноте лабиринта. У нее появилось ощущения, что кто-то дышит ей в затылок. Она настороженно прислушивалась к едва слышным звукам за спиной. Ее обострившийся слух стал улавливать шорох чьих-то подкрадывающихся шагов, и она с ужасом озиралась, ей виделся какой-то эфемерный свет и чудилось, что из темноты сзади к ней тянутся хищно скрюченные когтистые пальцы и вот-вот ее сейчас кто-то схватит и утащит в темноту. Она несколько раз останавливалась, тяжело дыша, прижимая руки груди, и в наступившей тишине слышала биение собственного сердца.

Леденея от помрачающего рассудок страха, Вера старалась не дышать, чтобы не привлечь к себе внимания. Напряженно прислушиваясь к тишине, она вся превратилась в испуганный слух. Ей слышался кандальный звон цепей и хныканье ребенка, и все тот же, отрывистый ехидный смешок, то приближающиеся, то удаляющиеся голоса людей, визгливая женская перебранка, отдаленная музыка и бубнящие причитания старухи, просившую не тревожить ее. Но впереди удалялся Алексей, а Сергей отставал все дальше, что-то рассматривая по сторонам, и она поневоле опять шла вперед, уверяя себя в том, что мы сами населяем тьму всякими ужасами, а в ней нет ничего страшного, ничего, кроме темноты.

Пройдя несколько поворотов, Вера поняла, что она никогда сама не найдет дороги обратно. На каждом перекрестке перед ними открывалось несколько ходов, как знать, по какому из них продолжать свой путь? Как после выбраться, не потерявшись в лабиринте подземелья? Умрешь, никто не сыщет. Тихий ужас окутывал ее своею липкою тиной. До спуска под землю Вера была уверена, что смерть может произойти с кем угодно, но только не с ней. Теперь, она была в этом не уверена. Чтобы не чувствовать себя совсем беспомощной, она, как Мальчик с пальчик хотела делать какие-то пометки, чтобы иметь хоть какой-нибудь шанс вернуться, хотя бы знаки помадой на стене. Да, но помада осталась дома.

На каждом шагу ей казалось, что фонарик вот-вот потухнет и каждое изменение его яркости бросало ее в дрожь. О том, что в фонарике может сесть батарейка, она вообще старалась не думать. Что может сравниться со страхом оказаться в ловушке, в темном тупике, откуда нет выхода. А еще она боялась встретить в этих узких переходах полчища голодных крыс. Ей постоянно мерещилось, что позади нее кто-то перебегает, прячась, от одной стены к другой. От этого холодящая дрожь сотрясала ее, и волосы дыбились на голове, будто кто-то их гладил рукой. «Все это глупости, там никого нет. Темнота, да и только. Я не боюсь темноты, ‒ стараясь придать себе смелости, повторяла она, как заклинание. ‒ О, Господи, если б я могла ее не бояться!»

Свернув в очередную галерею, Вера почувствовала какой-то неизъяснимый трепет, здесь был какой-то враждебно агрессивный фон. Тишина стала такой напряженной, словно вот-вот должно было что-то случиться. Ощущение чужого присутствия превратилось в уверенность, кто-то здесь есть, прямо за спиной! Вера остановилась и замерла, природный инстинкт самосохранения предупреждал ее о надвигающейся опасности.

На нее накатил необъяснимый, сжимающий сердце страх, который перешел в безрассудно дикий ужас. Она пыталась взять себя в руки, но не могла, ужас, охвативший ее, туманил ее сознание. В ее голове с бешеной скоростью проносились искаженные страхом непонятые мысли, она пыталась успокоить себя, но их уже нельзя было остановить! Вера отчаянно боролась с подступающим безумием, цеплялась за обрывки недодуманных мыслей, перед глазами у нее замелькали всполохи, в ушах стояла какофония звуков, и она из последних сил сдерживалась, чтобы не броситься наутек.

Да-да-да! ‒ с каждым ударом сердца у нее росло и крепло одно единственное желание: бежать! Бежать сломя голову, бежать без памяти, не важно куда, лишь бы поскорей убежать отсюда прочь и как можно дальше. К людям, к свету, куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь! Бежать… Но, ноги не слушались ее, она и шагу не могла ступить. Будь это возможно, она бы все на свете отдала, чтобы никогда сюда не лезть. Но ничего изменить было нельзя, и она это поняла. Некоторые события происходят потому, что должны произойти. Теперь все должно идти своим чередом. Она с этим смирилась, и могильная сырость обняла ее своими холодными объятиями.

Оглянувшись, Вера успела разглядеть как что-то черное, силуэтом напоминающее карлика, переваливаясь на несоразмерно коротких ногах, пересекло коридор и гадко извиваясь, влезло в стену. Она закричала, но из горла вырвался не вопль ужаса, а жалкий хрип. Она долго вглядывалась в темноту, но коротыш больше не появлялся, лишь мрак поглощал свет ее фонаря. Ей смутно чудилось, что кто-то зовет ее по имени жалобно и однообразно. Ее блуждающий взгляд наткнулся на одну из боковых земляных нор. Там, в дальнем углу в вязкой темноте копошилось что-то живое.

Вера едва успела сдержать рвущийся из горла крик, как вдруг заметила прямо у своего плеча углубление в стене, откуда из развалившихся досок гроба на нее смотрит лицо мертвеца. Он глядел на нее выеденными червями пустыми глазницами, высохшая темно-коричневая кожа ссохлась и сморщилась, обнажив в страшной улыбке желтые зубы. Он будто смеялся над ней, зная, что будет дальше.

Казалось, все суеверные страхи, гнездившиеся в ее памяти, ожили, чтобы поглотить ее. Но главный ее страх был не в злобных бесах, призраках и оживших мертвецах. У большинства людей есть какой-то один страх, у Веры их было много: страх боли, издевательств и множество других. Но больше всего она страшилась проникновения в себя полового члена мужчины, вопреки ее воле и желанию. Больше всего ее униженная душа страшилась надругательства не над ее телом, а поругания сущности женщины и образа человеческого.

Застыв, Вера стояла, будто на носках и чувствовала себя на краю бездны. Сзади подошел Сергей и странный паралич, охвативший ее, прошел. Миновав этот страшный участок подземелья, кошмар калейдоскопа ужасов разом прекратился. У Веры появилось ощущение, будто стопудовая волна, окатив ее с головы до пят, отхлынула, оставшись позади. Вместе с ней ушло и мучившее ее напряжение и она почувствовала колоссальное облегчение. И даже встречающиеся по пути тут и там мумифицированные тела мертвецов не вызывали у нее ни страха, ни терзающей ее брезгливости.

Вера не знала, сколько времени они шли. Под землей всегда одинаково темно. У нее не было часов, и определить, сколько времени прошло, двадцать минут или два часа было невозможно, время исчезло. То есть оно было, но его течение стало совсем иным, чем она привыкла ощущать. Время шло, но вместе с тем, стояло на месте, и она очутилась вне времени. Ей подумалось, что под землей человек лишен всего, что есть на поверхности, здесь нет солнца, неба, дуновений ветерка, звуков и красок. И от этого у человека под землей сужается ощущение пространства, и он невольно обращается внутрь себя. Замыкаясь в себе, он сосредотачивается на своем внутреннем мире и этот мир прекрасен.

Вслед за паникой пришел покой, а затем она ощутила такое безгранично полное душевное спокойствие, какое никогда ранее не испытывала. Ей нравилось, что здесь не надо никуда спешить, и она попросила Алексея сбавить темп. Ее фонарь освещал стены подземных галерей, на которых всюду были видны следы, оставленные орудиями древних копателей киевских катакомб. Эти следы были такие четкие, словно их сделали не тысячу лет назад, а вчера.

Свет фонаря осветил небольшую арочную нишу с крестом вверху, нарисованным копотью свечи. Вера невольно остановилась, залюбовавшись ее красотой. Стены ниши светло-желтой глины были прочерчены множеством горизонтальных красноватых прожилок. Сколько миллионов лет понадобилось природе, чтобы создать это чудо, и кем был тот, кто так же, как она, остановился здесь, очарованный этой красотой?

Идя по длинной прямой галерее, она ощутила прилив какой-то освежающей радостно живительной энергии. Она почувствовала, как положительная энергетика этого места чуть ли не приподымая, несет ее над землей, омывая ее теплыми ласковыми волнами. Ощущения, которые она испытывала, не могли сравниться ни с чем, даже с теми упоительными грезами, в которых она витала, слушая сказки в детском саду. Глаза ее горели, щеки покрылись румянцем, грудь высоко вздымалась.

Это состояние сразу прошло, когда они свернули в другой коридор. На смену ее приподнятому настроению, наверное, от недостатка кислорода, пришло блаженство увядания, и душу наполнил мир и покой. Сознание ее стало тягуче-вязким, в теле появилась расслабленность, на лице умиротворенная улыбка, а мысли путались, и лишь одна преобладала над остальными, ‒ «Я попала в другую реальность. Как здесь покойно и тихо. Здесь господствует такой же покой, который ждет меня после смерти».

Она даже слегка расстроилась, когда они пришли. Вера первая, а потом каждый из них, сменяя друг друга, водили над землей клюшкой металлоискателя, обследуя пол и даже стены пещеры, но ничего не нашли. Разрешающая сила металлодетектора невелика, он способен устойчиво обнаруживать металл на глубине около сорока сантиметров под землей. Несколько раз слышался слабый сигнал и на дисплее появлялись минимальные показатели, указывающие на наличие металла.

Услышав сигнал, они пробовали что-то обнаружить щупами, и ничего не найдя, начинали копать. Но по мере углубления в землю, цифры на дисплее исчезали, вслед за ними пропадал и сигнал. Так было много раз. Вся земля в пещере была изрыта. Сколько времени они копали, они не знали, да их это и не интересовало. Все очень устали, утомление усиливалось монотонностью безрезультатной работой.

И пришло время, когда каждому из них стало ясно, что они ничего не найдут, и они решили уходить. Вера в последний раз одела наушники металлоискателя. В углу пещеры ей послышался едва слышный сигнал. Дисплей на это никак не отреагировал, высвечивая все те же осточертелые нули. Ей подумалось, что вся ее жизнь была и останется таким же нулем. Она не знала, что делать. Земля в этом месте была разрыта, значит и здесь они уже копали. И, тем не менее, она с уверенностью сказала:

— Вот это место! Кажется, это здесь… — запинаясь, прибавила она.

— Ну, нет! Хватит! Мы здесь уже рыли, — слаженным дуэтом запротестовали Сергей и Алексей. Раздражение и усталость звучала в их голосах.

— Да вы что?! Я уже придумала, что буду делать с золотом, которое мы найдем, а вам лень протянуть к нему руку. Хотите, чтобы я сама взяла лопату? — с царственным достоинством усовестила их она.

С превеликой неохотой они начали копать. Только тонкий слух Веры мог уловить этот едва слышный, нестойкий, исчезающий сигнал. Может, она и услышала его, лишь потому, что ей так сильно хотелось его услышать? Когда он вдруг исчез, Вера им об этом не сказала, чуть не выронив из рук металлоискатель. Они углубились уже почти на метр, но, несмотря на требования Сергея, Вера отказывалась надеть наушники. Скрестив два указательных пальца, она молилась, чтобы еще раз услышать сигнал.

Когда Сергей, с раздражением бросив лопату, сам хотел обследовать дно ямы металлоискателем, Вера надела наушники и прислушалась. Казалось, она вся обратилась в слух и позабыла, перестала дышать. И вдруг! Похолодев от восторга, ей снова послышался тот самый, едва различимый сигнал. Щеки ее горели, а сердце стучало так, что готово было разорваться, теперь она явственно слышала устойчивый сигнал!

Каждый из них надевал наушники и все его слышали. Яма углублялась и сигнал усиливался. Дисплей, тот вообще сошел с ума, показатели детектора указывали на огромную металлическую массу. И они с новыми силами продолжали копать. Сергей не задумывался над тем, как Вере удалось услышать этот еле уловимый сигнал, он имел правило не любопытствовать о непостижимых явлениях. Он не сомневался, что воля человека может самым фантастическим образом влиять на окружающий нас материальный мир.

И вот оно! Ни с чем ни сравнимое ощущение контакта лопаты с чем-то инородным. На глубине более метра лопата Сергея наткнулась на истлевший брезент или какую-то другую плотную ткань. Приблизив фонарь, удалось рассмотреть, что это просмоленное льняное полотно. Он хотел его поднять, потянул за край, но ткань разорвалась, и в обрамлении черных нитей разрыва сверкнул желтый метал не поддающийся, ни ржавчине, ни тлетворному влиянию времени. То блестели золотые монеты. Их было множество!

Глава 20

Алексей пригоршнями сыпал им под ноги золото.

Это не могло быть правдой. Это было невероятно, невозможно! Но это была правда. Теперь ничто уже не могло удивить Веру, ни что! Это были минуты общего ликования, когда слова излишни. Опьяненные очевидностью чуда, они в несколько мгновений расширили раскоп и Алексей спустился в него. Совершенно обессиленный Сергей стоял на краю ямы, а Алексей черпал из нее руками и сыпал ему под ноги золотые монеты.

Среди них было много толстых и тонких обручальных колец и перстней с поблескивающими разноцветными камнями. Перепутались, сцепившись между собой, витые браслеты и массивные золотые медальоны, нательные кресты и карманные часы. Но больше всего было золотых десяток царской чеканки. Среди них попадались и монеты меньших размеров, но их было намного меньше. Сергей рассмотрел одну из них у рефлектора фонаря. Эта была золотая пятерка с профилем императора Николая II на аверсе.

В россыпи монет Сергей заметил золотую чашу на высокой ножке с чудным растительным орнаментом. Он поднял ее и прочел надпись по ободку, выполненную старославянской вязью: «Истинная любовь уподобится сосуду злату, ему же разбитися не бывает, аще погнется, то разумно исправится». Не понятно, каким образом сюда затесалась эта чаша? Скорее всего, это старинный потир, он отличался от всего остального не только своей величиной. В желтеющей куче золота выделялись своими размерами и изящные золотые статуэтки и миниатюры, усыпанные блестящими каменьями но, по сравнению с потиром, они выглядели новоделом рядом с подлинным раритетом. Такова неотъемлемая особенность настоящей старины, ее трудно спутать с чем-то другим.

Наконец Алексей поднял со дна ямы весь истлевший мешок и бросил его на пол пещеры. Из него вывалился клубок золотых цепочек разной формы и толщины. Под действием собственного веса они зашевелились, как живые и стали расползаться. Испугавшись, Вера оступилась и едва не упала.

В мешке они нашли филигранной работы золотую шкатулку, полную неоправленных драгоценных камней и четыре покрытых зеленой плесенью кожаных футляра с золочеными застежками, и еще два или три, поменьше, оклеенные кое-где отставшим пожелтевшим сафьяном и красным плюшем. В них, на мохнато-черном, неравномерно выцветшем красном и плоском лиловом бархате в гнездах лежали броши с белыми каменьями, отражавшими свет фонарей множеством радужных вспышек. Их изысканная форма не вызывала сомнения, что это настоящие драгоценности. Им попадались футляры и поменьше с серьгами и запонками, и несколько узких футляров с ожерельями, усеянными такими же камешками. Один из них, сверкнул Вере прямо в глаза, как луч самого солнца.

Алексей еще раз обследовал дно ямы «бубликом» металлоискателя и, убедившись, что там ничего больше нет, предложил уходить. Они втроем бросали золото в рюкзак, торопясь и рассыпая монеты по земле. Алексей приподнял рюкзак, по весу он был тяжелее двухпудовой гири. Сергей наскоро засыпал яму, притоптав над ней землю.

— Давай оставим щупы и лопаты здесь, — предложил он Алексею.

— Щупы можно оставить, а лопаты я обещал вернуть соседу, — возразил Алексей.

— Мы купим твоему соседу новые позолоченные лопаты, — уговаривал его Сергей.

— Нет. Раз я пообещал, отдам эти. Может, они дороги ему, как воспоминание о рабах на плантации, — стоял на своем Алексей.

Пока они препирались, что брать с собой, а что оставить, Веру охватило какое-то смутное томление духа, какое-то тревожное ожидание чего-то. Это неопределенно темное предчувствие чего-то страшного, необычайного, было ей знакомо. И она заторопилась, заторопилась сама и начала торопить Сергея и Алексея.

Наконец, они собрались и пошли на выход. Алексей взялся нести рюкзак, Вера металлоискатель, а Сергей лопаты. Щупы они оставили в пещере. Первым шел Алексей с рюкзаком на плечах, посредине Вера, замыкающим шел Сергей. Алексей первый заметил отсветы фонарей впереди. Глухо переговариваясь, им навстречу двигалась группа людей. У Алексея перехватило дыхание. Вот и прибыл наш форс-мажор, подумал он.

Алексей успел на ходу сбросить с плеч рюкзак и положить его в одну из боковых погребальных крипт за невысокий земляной барьер, отделявший ее от основного хода. Он сделал это незаметно, быстро уйдя вперед и скрывшись за своротом коридора. Ни Вера, ни Сергей этого не видели.

Вдруг что-то изменилось. Сергей и Вера не сразу поняли, что произошло. В галерее, по которой они шли, внезапно стало как-то неестественно тихо. Иногда тишина бывает слишком тихой и от этой тишины сдавило грудь.

Глава 21

Кто-то приближался к ним с мощным фонарем.

Те, кто двигались им навстречу, заметили Алексея и начали светить ему в лицо. Прикрыв ладонью глаза и медленно приближаясь к ним, Алексей спокойно сказал:

— Не могли бы вы опустить фонарь. Светить в лицо невежливо.

В ответ, в свете фонаря показалась рука с пистолетом. Алексей узнал автоматический пистолет системы Стечкина, из такого он стрелял в армии, и раздался лающий милицейский окрик: «Стоять!» Затем послышалось какое-то перешептывание, и рядом с пистолетом появилась вторая рука с обрезом двустволки. Тот же голос пролаял:

— Зырь сюда, бычара! Вы нашли золото?

— Нет, — сдержанно ответил Алексей.

Собрав волю в кулак, Алексей стал несокрушимо бесстрастен. Он стоял ближе всех к остановившим их незнакомцам и по обрезу догадался, что это не милиция, а местная гопота. Алексей знал их повадки. В одиночку они наглы, но трусливы. Поэтому, как собаки собираются в стаи, нападая на тех, кто не может дать им отпор.

— Спокойно, сейчас все уладим, — чуть обернувшись, прошептал он стоящей за его спиной Вере. Ей стало холодно, ее охватил всеобъемлющий неземной холод, неуемная, неудержимая дрожь сотрясала ее.

— А ну, заткнись, лось разговорчивый! — раздался очередной окрик. — Одно слово и стреляю! Всем разворот и свал назад! Шаг в сторону, стреляю без предупреждения! А ну, шагом марш!

Сергей стоял, неловко двумя руками обхватив лопаты, мучительно стараясь придумать, что ему сделать. Но перед угрозой пистолета он ничего придумать не смог. Ситуация была проигрышная при любом исходе и, подчинившись, он пошел, куда им приказывали. Их под конвоем провели через большую квадратную пещеру, где была развилка с пророческой надписью на двери, и повели дальше.

Тот же злобный голос отдавал приказания, куда идти и Алексей понял, что их конвоиры ориентируются, куда их ведут. Вскоре они оказались в тупиковой пещере с одним выходом, там, где нашли клад. Вокруг были беспощадно монолитные стены, пол да потолок, они не оставляли ни малейшей надежды вырваться. Единственный выход из этой пещеры был тот, по которому они сюда пришли.

Алексей не боялся захвативших их бандитов. Он не только умел держать удар, но и обладал хорошо поставленным сильным ударом с обеих рук. В каждой руке у него было по нокауту, если бы он продолжал заниматься боксом, сейчас бы выступал в тяжелой весовой категории. В тесноте подземных переходов он мог уложить каждого из них с любой позиции.

Надо только правильно выбрать, кого из них вырубить первым, того, что с пистолетом или того, что с обрезом, и подступиться к нему на удар. Он понимал все значение этого удара. Но хромой гопник его опередил, не приближаясь к нему, он навел на него пистолет, и пролаял тем же милицейским голосом:

— Ты, длинный, лицом к стене! Руки за спину! А вы, двое, на колени, живо! Руки за голову!

Пока двое бандитов вязали Алексею руки, третий, до боли упер ему в спину дуло обреза. Они связали его так быстро, что Алексей не успел ничего предпринять.

— Вяжите теперь этого, — стволом пистолета Смык указал на Сергея. — Пусть отдохнет пока.

Так же быстро они связали и Сергея. Быстрота произошедшего ошеломила его. Он понимал свое жалкое положение, негодовал на себя, ведь все это можно было предусмотреть. Но он не мог преодолеть охватившую его слабость. Он не в силах был сосредоточиться, подумать, что предпринять, он не мог даже пошевелиться. Страх обессилил и сковал его крепче веревок.

Смык сразу выделил Алексея, решив, что он среди них главный.

— Говори, где золото?! — пролаял Смык в лицо Алексею. От него исходила такая звериная злоба, что Алексей почти физически ощутил волны ненависти, накатывавшие на него.

— Мы его не нашли, — твердо сказал Алексей, глядя ему в глаза. — Это я их сюда привел. Взял их за компанию, чтобы страшно одному не было. Где золото, они не знают. Отпустите их, и я вам покажу, где его искать.

— Ты чё, бля, условия мне ставить будешь?! — скривил тонкие губы Смык. — Ты мне все покажешь!

Они долго и методично избивали Алексея. Он умел держать удар, ему были знакомы вспыхивающие электрические круги перед глазами, вкус крови во рту и шатающиеся зубы. Но здесь был не ринг, и били его четверо здоровых мужчин, связанного, прижатого к земле. Тяжелые удары в лицо гвоздили его голову к земле, от них нельзя было уклониться, на мгновение они разбивали сознание на мелкие осколки, которые тут же, собравшись воедино, нещадной кувалдой разламывали голову мучительной болью.

Заметив, что Алексей уже не чувствует ударов и сейчас потеряет сознание, Смык резким окриком: «Стали!», прекратил избиение. Он взял у одного из них нож, который они отняли у Сергея, и медленно поводив им перед глазами Алексея, сверху вниз разрезал ему лицо от виска до подбородка. Алексей не отреагировал на это даже стоном. Глаза его сделались сонными и ничего не выражали.

Сергей не мог вынести того, что происходило. Он отвернулся, чувство скорби и гибельной тоски охватило его. То, что случилось, было чернее самых зловещих его предчувствий. Ловушка захлопнулась. Им всем предстояло погибнуть мучительной и бесследной смертью. Вот она — цена лишнего слова, плата за глупость в серьезном деле.

— Упрямый, лось! — злобно ощерился Смык. — Прощайся с пальцами, сучара, — скаля золотые зубы, он обвел взглядом своих подручных. — А ну, валите его на живот и развяжите руки.

Они втроем заломили левую руку Алексея за спину, а правую, прижали к земле. Наступив ногой на кисть, Патлява лопатой отрубил ему пальцы на правой руке. Нечеловеческий крик вырвался у Алексея и оборвавшись, повис в тишине. Он потерял сознание. Беспамятство продолжалось недолго, мучительная боль в руке, первое, что он почувствовал. Следующее, что ощутил Алексей, был удар в живот. Он застонал и открыл глаза. Над ним стояли все те же. Патлява снова ударил его ногой под ребра, склонился над ним и с ненавистью прошипел:

— Говори, где золото или мы тебя отхарим! Будешь петухом кукарекать…

Когда они навалились на Алексея, выламывая ему руки, Шара увидел на земле, потерянную ими, затоптанную в глину золотую монету. Он незаметно поднял ее и хотел сунуть в носок, но Смык это заметил и, отняв ее, показал остальным.

‒ Есть первый рыжик! ‒ торжествуя, прохрипел Смык. ‒ Говори, где остальные?!

И они снова накинулись на Алексея. Он был уверен, что если скажет, где спрятал золото, их сразу убьют. Не говорить им ничего, эта единственная соломинка, которая удерживает их на этом свете. Алексей с трудом выговорил:

— Делайте, что хотите. Но знайте, у меня СПИД. Говорю вам, чтобы после родным не мстили.

Расстегивающий ширинку Патлява, вопросительно посмотрел на Смыка. Тот, скривив узкие губы, процедил:

— Теперь у всех СПИД, а у этой лопаты СПИДа пока нет, — и он указал на лежащую на земле лопату. ‒ Посмотрим, сколько в него влезет.

Они содрали с Алексея брюки и трусы, и Патлява со зверским смехом воткнул ему в задний проход рукоять лопаты. От адской боли Алексей потерял сознание.

Оставив Алексея, они набросились на забившуюся в угол Веру. Парализованная страхом, она все видела, но ничего не слышала, как в немом кино. Ее и без того большие глаза еще больше увеличил бесконечный ужас происходящего, и теперь они казались огромными на покрытом смертельной бледностью лице. Ее душил тяжелый, не поддающийся рассудку страх перед жестокой животной силой, у которой не вымолить пощады.

Раздирающий душу крик раздался из ее уст, когда они, повалив ее на спину, стали срывать с нее одежду. Но только черная пустота отозвалась в ответ глухим обманчивым эхом. Их спешащие, суетливые движения в свете фонарей напоминали страшную суету зверей вокруг загрызаемой жертвы. Они сорвали с нее ветровку из тонкого брезента. Патлява разорвал у нее на груди свитер и сорочку и белые оголенные груди, лишившись покрова, затрепетали в свете фонарей.

— Дерите ее в три х…, чтоб ей вылезать отсюда не хотелось! — ощерив блестящую золотом пасть, крикнул Смык. — Врет она, с-сука, что ей больно, ей еще хочется! ‒ его смех прозвучал каким-то мерзким харкающим кашлем, однако весело и даже заразительно.

Они по очереди изнасиловали Веру. Патлява навалился на нее первым, а затем, гладя на своих подельников, насиловавших Веру, он снова возбудился. Когда они, излившись в нее, стали курить, Патлява перевернул Веру на живот и совершил с ней половой акт в задний проход. У него долго ничего не получалось, он бил и терзал, распластанное под ним безжизненное тело. Так и не закончив начатое, он оставил ее. На время. Он подошел к двоим, курившим в стороне. Их лица были бесстрастны, только глаза сверкали звериным блеском, и друг на друга никто не смотрел.

Вера лежала обнаженная на земле, вокруг валялась разодранная в клочья ее одежда. Она уже не старалась забиться в угол, больше она себе не принадлежала, перестала быть сама собой. Обессиленная, она была полностью во власти своих мучителей. Теперь каждый мог делать с ней все, что хотел. Оскверненная, испачканная она не ощущала своего тела, словно отрешилась от этой грязной плоти.

— Так ты скажешь, где золото? — наклонившись над Верой, неотвратимо, как сама судьба, спросил Смык.

Вера лежала полуживая, не чувствуя ни холода, ни стыда. Потеряв надежду, женщина зачастую теряет и стыд, это труднообъяснимое врожденное чувство, вернее неподотчетная уверенность женщины в неприкосновенной святости своего тела. Теперь, бери ее, кто хочет. Вера смотрела перед собой широко открытыми глазами, в них стояли неподвижные, застывшие слезы. Ее обескровленное лицо окаменело маской безмерного отчаяния. Смык сигаретой прижег ей сосок.

— Ой, больно! — вскрикнула она, в судорожных усилиях освободиться из впившихся в нее рук. — Больно мне! Больно! — кричала она из последних сил, стараясь разорвать этот проклятый круг. Голос ее хрипел и срывался, будь у нее силы, она бы закричала громким, зовущим на помощь криком. Смык прижег ей второй сосок.

— Скажу! — простонала Вера.

— Говори, — не отводя сигарету от ее груди, потребовал Смык.

Вера беззвучно шевелила обмершими губами, пытаясь что-то сказать, но не могла.

— О, Боже! Умилосердись хоть ненадолго, — с безмерной тоской простонала она.

Этот стон растоптанной, сдавшейся женщины возбудил Смыка, доставляя ему сладострастное удовольствие. Он один не насиловал Веру, потому как уже давно, отбывая свой последний срок, лишился мужской силы. Мучение и издевательства над женщинами вызывали у него ощущение сексуального наслаждения.

— Вы хотите, чтобы я вам сказала то, чего не знаю… — запинаясь, тихо промолвила Вера, глядя на Смыка.

До чего уродливыми кажутся лица, если смотреть на них снизу. В его лице было что-то отталкивающе гнусное, от него исходил затхлый гнилостный запах, который бывает у долго не захороненных трупов. Его костлявое лицо было похоже на могильный череп, обтянутый бледной кожей. Она хотела заглянуть ему в глаза, но вместо глаз на его белеющем в полумраке лице зияли лишь черные провалы глазниц.

— Ты мне мозги не конопать, сука драная! — перебил ее Смык.

На его лицо упал свет фонаря и стали видны его глаза. Это были глаза мертвеца, лишь в глубине их, как грязь при луне маслилась холодная жуть без злобы и каких-либо эмоций. С содроганием Вера поняла, что в этом существе не осталось ничего человеческого.

— Это гониво будешь гнать своим оленям! Говори, где золото и я тебя отпущу, обещаю… — вкрадчиво сказал он, отвернув лицо в темноту.

— Я бы вам сказала, если бы знала, — проговорила она, прижимая руки к обнаженной груди. Ее голос, глаза, как живое страдание могли бы растрогать даже камень, но не Смыка.

К Алексею в это время вернулось сознание, и он ощутил свое тело — кровоточащий сгусток боли. Он с трудом приподнял голову и осмотрелся. Открывался только один глаз. Он пошевелил связанными руками и застонал. На правой руке вместо пальцев полыхал огненный цветок.

Теряя сознание, он освободил культю правой руки из пут намокшей кровью веревки. Лишенная пальцев, она выскользнула из нее, как когда-то у него из рук выскользнула, пойманная на спиннинг щука. И какой бы знатный улов он после не брал, он, сколько жил, о ней вспоминал. И снова его сознание расплылось и потерялось в темноте, а потом с новой волной боли, вернулось к нему. Превозмогая головокружение, боясь снова провалиться в беспамятство, Алексей пошевелил руками и почувствовал, что его левая, уцелевшая рука, свободна. Это был их шанс! Один единственный шанс.

— Не говори ему ничего! — вдруг отчетливо произнес Алексей. Его голос в ненадолго установившейся тишине, прозвучал невыразимо пронзительно и дико.

— Так вы его нашли?! — схватил Веру за горло Смык.

— Да… — широко раскрыв обезумевшие от страха глаза, прошептала Вера так тихо, что ее ответ слился с ее дыханием. ‒ О, Господи, помоги мне, ‒ беззвучно молила она.

— Где оно?! — зарычал Смык.

— Не говори! — крикнул Алексей каким-то не своим, а тонким и резким голосом.

Сергей не понимал, чего добивается Алексей. Он был убежден, что эти страдания не стоят их находки. Единственное, что его удерживало от признания этим тварям, это то, что они все равно не оставят никого из них в живых. Сама ограниченность пределами пещеры совершаемых ими зверств, усугубляла безысходность происходящего. Они все по своей собственной воле были под землей, надежно и глубоко похоронены. Вот чем все закончилось, — смертью под пытками. Все и так кончается смертью, каждый изначально приговорен к смерти с отсрочкой на тот или иной срок, но зачем эти мучения?

С безучастным фатализмом он сознавал, что скоро подойдет его черед. Отсчет его смертного часа уже шел. Приближалась развязка, жуткая и неотвратимая. Но он старался об этом не думать. Связанные руки затекли так, что он их не чувствовал. Им овладело тупое безразличие, в потухших глазах застыло чувство умершей надежды и полной безысходности. Лишь на краю сознания остался какой-то отстраненный интерес к тому, что происходит, будто все, что здесь творится, не имело к нему отношения.

— Говори, сука, где золото?! — рычал Смык и бил, и бил наотмашь Веру по лицу. Сергей видел, что его рука алая от крови. Вина за случившееся жгла в груди огнем.

— У него… — кровавым месивом губ прошептала Вера, указав глазами на Алексея. Ей показалось, что он сам того хотел. А может, она искала оправдания себе?

Хромая, Смык заковылял к Алексею. Ни слова не говоря, он навис над ним и несколько мгновений вглядывался в его лицо. Рукоять пистолета в наплечной кобуре высунулась у него из подмышки. Он схватил Алексея за камуфляжную куртку на груди, приподнял над землей, замахнулся, но ударить не успел. Алексей левой, уцелевшей рукой выхватил у него из кобуры пистолет и трижды выстрелил в живот. С непостижимой быстротой, которой сам от себя не ожидал, Алексей перевалился на бок, сдвинул флажок переключателя в режим автоматического огня и длинной очередью скосил двоих, стоящих поодаль.

И уже казалось, они спасены! Но тут из темноты появился Патлява. Он в это время мочился у стены. Патлява сбоку подскочил к лежащему на земле Алексею и в упор выстрелил ему в грудь из двух стволов обреза. Отдачей после дублета обрез вырвало у него из рук, и он кинулся его искать, лихорадочно шаря руками перед собой, не спуская глаз с отброшенного на спину Алексея.

Лязгая зубами и ошалело оглядываясь по сторонам, Патлява видел вокруг только мертвых, которые только что были живыми. Он поднял обрез, переломил его и выдернул из казенника две стреляные гильзы. Дрожащими пальцами он совал в гнезда стволов, выпадавшие из рук патроны. Ничего не соображая, он их терял, вынимая из карманов или отбрасывал, как негодные, потому что они не залезали в казенник.

Дергаясь и приседая, Патлява стоял спиной к Вере, а она лежала на земле холодная, как сырая земля, на которой лежало ее голое тело, страшное в своей наготе. Скованная ужасом, широко раскрытыми глазами она глядела на то, что происходит, без мысли и чувств, ни мертвая, ни живая, с померкшим разумом, не выдержавшим пережитых потрясений.

Оглохнув от двойного выстрела, к Вере постепенно возвращался слух, и из ватной тишины ей стало доноситься едва слышное цоканье, то ударяясь один о другой, звякали падавшие на землю латунные патроны. Этот, все усиливающийся звон, что-то в ней разбудил. И произошло то, что редко, но бывает. Так трепет крылышек намокшей бабочки порой вызывает ураган. И сердце ее, толчками забилось в груди, и неведомая сила подхватила ее!

Она вскочила и, подхватив с земли лопату, изо всех сил рубанула бандита по голове. Лезвие лопаты с отвратительным хряском вошло в заостренную макушку бритого черепа. Он упал, уткнувшись лицом в землю. А Вера никак не могла извлечь лопасть лопаты из его головы. Перехватив рукоять поудобнее, она вывернула ее, с хрустом ломая кость. Неизвестно как долго она рубила лопатой голову давно мертвого бандита. Его голова превратилась в бесформенное крошево похожее на белый с красным, искромсанный кочан капусты. Ничего не соображая, словно в забытьи, она причитала одно и то же: «Вот тебе помои, умойся! Вот тебе лопата, помолися! Вот тебе кирпич, подавися!»

Неожиданно она услышала крик давно зовущего ее Сергея. Проблески понимания происходящего появились в ее сознании, она подошла к Сергею и попыталась поставить его на ноги. С ней творилось что-то страшное, зубы ее стучали громкими сухими щелчками. Она дико озиралась, взгляд ее блуждал, и она не могла остановить его на чем-то определенном. Наконец, ее глаза встретились с глазами Сергея и остановились. Она узнала его, и взгляд ее стал осмысленным. Рассудок постепенно возвращался к ней.

‒ Святой Николай вступился за меня, ‒ она скорее почувствовала, чем услышала то, что сказала сама. ‒ Господь на нашей стороне! ‒ и больше говорить не смогла.

Когда Сергей много раз повторил ей, что ему надо освободить руки, она попыталась развязать веревку, но у нее не получалось, пальцы не слушались. Тогда той же, мокрой от крови лопатой с липкими комочками мозгов, она стала пилить веревки у него на руках и ногах. Это длилось долгую вечность, лопата вертелась и выпадала у нее из рук, веревки глубоко врезались в посиневшие кисти, а прилипшие к металлу осколки кости, больно царапались.

Подобно больному, приходящему в себя после наркоза, Сергей проверил на месте ли руки и ноги. «Некоторым «хирургам» не стоит доверять», ‒ горько пошутил он. Глубоко вздохнув, он с усилием встал на одно колено, затем медленно поднялся. Ноги у него затекли и были неимоверно тяжелыми, и как он ни старался заставить себя сделать первый шаг, он не мог его сделать. Но он его сделал, и на неверных ногах подошел к Алексею. Вера стояла над ним, уронив руки, лицо ее застыло безучастной маской, по щекам белыми горошинами катились слезы.

Алексей был мертв. Он странно преобразился и стал, как будто меньше ростом. Смерть его была мгновенна, его мертвое лицо с застывшею легкой улыбкой говорило об этом. Еще не потерявшие живого блеска глаза были широко открыты. Он нашел то, что искал и успокоился, постигнув таинство смерти. Смерть страшит нас своею таинственностью, но в ней нет ничего страшного. Жизнь гораздо страшнее.

Посреди груди у Алексея зияла рана, похожая на глубокую тарелку, наполненную малиновым желе. Ниже пояса он был обнажен, из заднего прохода у него торчала рукоять лопаты. Глядя на него, Сергей подумал, что его друг умер с черенком лопаты в заднице, его насадили на держак лопаты, как червяка на крючок. И все это… ‒ ради чего?

Сергей постоял еще некоторое время, а потом отыскал у стены пещеры джинсы Веры. Они были целые, только молния на них была порвана. Он нашел и ее ветровку, вернее то, что от нее осталось, она была разодрана на две половины. Сергей стоял и стоял, рассматривая эту рвань, не зная, что с нею делать, а после уронил под ноги. С одного из бритоголовых он снял кожаную куртку и помог Вере ее надеть. Ему показалось, что лежащий неподалеку бандит пошевелился. Вера тоже заметила это. Не сговариваясь, они заторопились.

Они подхватили Алексея за руки и ноги и понесли его длинными переходами в сторону выхода. Спустя некоторое время Сергей заметил, что за ними волочится окровавленная, торчавшая из Алексея лопата. Сергей хотел ее вынуть и, не сообразив, выпустил руки Алексея и тот, с едва слышным всхлипом ударился головой о землю. Сергей вырвал из него лопату и отбросил в сторону. И только когда она с едва слышным стуком ударилась о землю, до него дошло, что его друга не стало. И весь смысл случившегося обрушился на него.

Им казалось, что они безмерно долго несли Алексея нескончаемо длинными коридорами. Быстро выбившись из сил, они решили оставить его в одной из боковых келий. Они осторожно положили его за полуразрушенный барьер, отделявший его усыпальницу от основного хода.

— Прощай, мой Сероглазый король, — сказала Вера. — Больше нет на земле моего короля.

Сергей взглянул на нее и промолчал. Быстрая и тяжелая, как ртуть слеза скатилась по его щеке. Он в последний раз посмотрел на растерзанное тело друга. Черты его лица изменились, стали непохожими, чужими, застыв в непреклонной суровости. Ни Сергей, ни Вера не заметили, что в ногах у Алексея лежал, спрятанный им, набитый золотом рюкзак.

Вскоре Сергей почувствовал на лице дуновение слабого сквозняка. Так и есть, в лицо пахнуло свежим воздухом, они приближались к выходу. И они выбрались на поверхность земли, на пронизывающе чистый холод. Здесь было темно, но намного светлее, чем под землей. Над головой, вместо довлеющего земляного свода, зияла небесная высь. В разрывах темных облаков сверкали звезды. Внизу, за набережной, чернела вороненая сталь реки.

Сергей взглянул на часы, было пятнадцать минут шестого. Они находились в катакомбах около двенадцати часов. А казалось, эта ночь длилась дольше года. Сергей не смог бы выразить словами то, что было у него на душе. Он не испытывал ни радости от спасения, ни горя утраты, ни сожаления, что все так обернулось. Одна лишь всеобъемлющая тоска владела им.

— Все кончено. Нам повезло, — это все, что он сказал, а Вера ничего не сказала в ответ. Разве слова что-то значат.

Они долго добирались до станции метро «Днепр» и ехали куда-то в нужном направлении, а потом блуждали по залитым мертвенным светом внутренностям метрополитена. Им навстречу попадались какие-то люди, их лица были серыми в свете ртутных ламп. Они брели куда-то в пустоте подземных переходов, злобно поглядывая по сторонам, будто выполняли постылую, никому не нужную работу. Наконец, ненасытная пасть эскалатора изрыгнула их из-под земли, и они вышли на майдан Незалежности.

Майдан был мокр и пустынен. Освещенный фонарями он был до омерзения безобразен, а желтый свет фонарей заставлял помышлять о самоубийстве. С неба падали мелкие снежинки, холодно мерцая в предрассветной мгле, и превращались в грязь, коснувшись тротуара. Падал первый снег этой зимы. Они постояли, молча, глядя друг на друга и, не прощаясь, разошлись в разные стороны. И каждый из них шел один.

* * *

Неохотно, но все же пришла весна 2007.

Солнечным воскресеньем Сергей вышел на набережную возле станции метро «Днепр». Освободившаяся из-подо льда река раскинулась пред ним во всем своем раздолье. Как и прежде, она несла свои глубокие воды к морю. Эх, ты, река… ‒ живой свидетель тех событий. Одинокий, Сергей ссутулился перед ее серыми очами.

Он до неузнаваемости изменился, как будто постарел на сотню лет, обтянутые пепельно-серой кожей скулы казались острыми, отросшие седые волосы ерошил ветер. Мимо проплывали захваченные разливом прошлогодние листья, обломки камыша да трухлая куга. Глядя на быстрые воды реки, он уже не думал, ни о рыбах, ни о мицве, ни обо всем прочем… А через реку, напротив, на оттаявшем пляже «Гидропарк» вокруг костра плясали голые люди. Судя по длинным волосам можно было предположить, что среди них были и женщины, хотя длинные волосы теперь не признак пола. Сергею они были безразличны и он никогда бы не смог плясать, тем более у костра.

А все-таки хорошо, что на свете бывает весна. Пройдет несколько недель и зазеленеет левобережье, лопнут набухшие почки и первыми зацветут абрикосы. На почерневших после зимних морозов ветках появится чистый, как невеста, белей заоблачного снега цвет. А потом распустятся цветы, как они распускаются каждую весну от начала времен и будут распускаться всегда. Жизнь возродится от мертвяще холодного сна и будет продолжаться во всем многообразии своих проявлений.

Но, только не для него. Он отправлялся на край света, туда, где вечное лето. В кармане у Сергея лежала виза в Новую Зеландию. Это был его последний вояж, ‒ билет в один конец. Подобно тому странному, приснившемуся ему когда-то существу, ему неловко было после смерти оставлять на виду свое тело, и он хотел схоронить его подальше от людей, потерявшись в дебрях неведомой земли. Многие находят в смерти нечто постыдное, хоть и не знают, что именно.

После случившегося, он не видел Веры, но иногда мучительно думал о ней. Со временем, увидев глазами памяти то, что не сумел разглядеть раньше, он стал понимать, что настоящая женщина должна быть именно такой: терпеливой, ласковой, прощающей. Она одна, — Единственная, может понять и простить. Простить даже то, чего прощать нельзя. Кто кого должен был простить, он не уточнял. Он и думать об этом не хотел, теперь она принадлежала к миру других мужчин.

Он не решился спуститься под землю, чтобы похоронить своего друга и никому не сказал о том, что произошло. Что случилось, то случилось. Пусть прошлое останется в прошлом, решил он, не допуская даже мысли о поисках пропавшего клада. На свете есть немало сокровищ: золото, серебро, бриллианты и дивной красы изумруды, подобные застывшим брызгам морских волн. Но из всех драгоценностей есть главная. О ней вспомнишь сразу, коль окажешься пред угрозой ее потерять. Это — человеческая жизнь. Когда ее лишаешься, все теряет свой смысл. Вот то, изначальное сокровище, которое отдал за него Алексей.

— Здравствуй, — кто-то тихо сказал ему.

И он увидел Веру.

— З-здравствуй-те… — заикаясь, ответил он, не сразу осмыслив, что происходит.

Перед ним стояла бледная, исхудалая Вера. Вокруг запавших, болезненно блестящих глаз у нее появилось множество мелких морщин похожих на измятую папиросную бумагу. Щеки покрыла матовая желтизна, и следа не осталось от былого румянца. Губы потеряли свою свежесть, в углах рта тенью легли две горькие складки. Знакомым был только открытый взгляд да та же непокорная волнистость каштановых волос. Солнце играло на ее волосах и они переливались волнами, как пшеница под ветром!

— Я не надеялся тебя когда-то увидеть, — преодолев спазм в горле, произнес Сергей.

— Знаю. Вот я и пришла, — улыбнулась она, робкой, полной надежды улыбкой.

— Больше так не будет, — взял ее за руку Сергей.

— А как будет? — всем существом своим, подавшись к нему, спросила Вера.

— Мы будем вместе. Всегда. Пока смерть не разлучит нас, ‒ ответил Сергей. В его голосе не было пафоса, в нем звучала убежденность обретшего Веру.

И казалось, все испытания позади, и впереди их ожидает новая жизнь, ‒ «счастливое круженье лет», но самое трудное только начиналось.

________

Гавура Виктор Васильевич

Home page: http://www.gavura.narod.ru

Примечания

1

Анамнез (от греч. anamnesis ‒ воспоминание), сведения о развитии заболевания.

2

«Смертельная петля» — элемент в фигурном катании на коньках, когда партнерша описывает вокруг партнера круг на одном коньке при положении ее тела параллельно льду.

3

Виктимность (от англ. victim — жертва), повышенная предрасположенность некоторых людей становиться жертвой насилия.

4

Допрос (укр.).

5

Дисфория (от греч. dysphoreo ‒ тяжело переношу, раздражен), злобно-тоскливое, подавленное настроение с крайней раздражительностью и склонностью к агрессии.

6

Выискивает кого пожрать (лат.).

7

Юмор висельников (нем.).

8

Удрать (укр.).

9

Чичероне (итал. сicerone от латин. Cicero ‒ Цицерон), проводник, дающий объяснения туристам при осмотре достопримечательностей.

10

«Надежду нации» (укр.).

11

Определенное условное число ударов в дверь (воровской жаргон).

12

Сидел в Лукьяновском СИЗО города Киева (воровской жаргон).

13

Играя словами, Смык не знал, что мачула по-украински ‒ мочалка (авт.).

14

Беспрекословно выполняй поручение (воровской жаргон).

15

За и против (лат.).

16

«Отвращение к жизни» (лат.), неудовлетворенность жизнью, телесная и душевная усталость, овладевшая человеком, несмотря на его материальное благополучие.

17

Служба безопасности Украины.

18

Человек, полезный только для самого себя (татарск.).

19

Лицо Гиппократа (лат.) ‒ лицо, отмеченное печатью смерти.

20

Лекарственное средство, способствующее выведению мочевых камней.

21

Отечественного производителя (укр.).

22

Клаустрофобия (от лат. claustrum ‒ клетка + греч. phоbоs ‒ страх), боязнь замкнутых пространств.

23

Троглобионты — организмы (животные и растения), обитающие в пещерах.

24

Где нет ничего, там нет ничего (лат.).

25

Мицва (ивр.) в иудаизме ‒ благое дело.

Content

Гавура Виктор Васильевич Час цветения папоротников

Виктор Гавура ЧАС ЦВЕТЕНИЯ ПАПОРОТНИКОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания