Алексей Калинин

ВЕДАРЬ БЕРЕНДЕЙ

Глава 1

В проблесках огня из печи тускло отсвечивает дробовик на стене. Темноволосая девушка берет книгу и садится возле детской кроватки. Свет от лампы падает на бледное лицо, оттеняет глаза. Из кроватки слышится негромкое агуканье.

— Люда, ты лучше бы песню спела, — говорю ей негромко.

Не то, чтобы не хотел слышать её чтение — вовсе нет. Людмила великолепно читает, но она может размеренным ритмом усыпить не только ребенка, но и меня. А пока третий из нашей группы не вернулся — спать нельзя.

— Можешь заткнуть уши, — улыбается девушка.

Я подхожу к окну, за которым темнота скрывает нежеланных гостей. Пока ещё не видно красных белков глаз, но я чувствую, что эти твари где-то рядом.

— Эх, ладно, валяй, — машу я рукой и присаживаюсь у стола.

Девушка начинает читать тихим, ласковым голосом, и волшебные картины встают передо мной:

«Песня плыла над широкой рекой. Она залетала в камыши, касалась плакучих ив. Тягучей волной шелестела по замершей траве.

Спешу по дороге любимой навстречу,

Сердце поет, ожидая свидания.

Дождик бисером ложится на плечи,

И капли смывают слезы прощания.

На незнакомые звуки слетались любопытные птицы. Звери подкрадывались ближе, чтобы рассмотреть певца на утесе. Даже облака замедляли извечный бег и собирались над развесистым дубом косматыми кучами.

Луна из-за туч ярким глазом моргает,

Звезды крикнут с небес: „Тебя заждались!“

И ветер, что с листьями в салки играет,

Слегка подтолкнет: мол, давай, торопись.

С каждым новым словом в дубовых ветвях затухал шепот ветра. Русоволосая девушка в льняной рубахе, подпоясанной голубоватым пояском, внимала каждому слову. По румяным щекам катились слезы от нахлынувшей тоски — вот если бы её так любили. Она рассматривала певца, пока тот её не видел.

Девушка слушала и удивлялась, как много звучит боли от того, что нет рядом возлюбленной, и так много счастья — что любимая есть на белом свете.

Шепчутся тихо кусты у дороги:

— Взгляни на него, до чего же счастливый…

Спешу я навстречу, и несут меня ноги

К единственной, милой, родной и любимой.

Неизмеримая любовь к той, ради кого оставил дом, звучала в каждом слове. Слышалась бескрайняя нежность к той, чье имя согревало холодными ночами. К той, чьи глаза блазнились в каждом сне.

Заветный цветок на груди притаился,

Насквозь пропитался души теплотой.

Пусть он расскажет, как я влюбился,

Пусть он споет про пропавший покой.

Старик с длинной седой бородой прислонился к шершавому стволу огромного дуба. Глаза печально осматривали речные просторы, камышовые заросли на другом берегу, столетние сосны.

Стоптанные лапти, худая на правом боку рубаха, грязные штаны — все уходило в сторону, когда он бархатным баритоном выводил следующее слово. В плечо черными коготками вцепился серый соловей. Маленькая птичка склонила головку и слушала старика.

Мягкий свет струится из окна,

Медленно сгорают тяжелые свечи.

Мы одни на Земле, и нам не до сна

В этот волшебный и сказочный вечер.

Прозвенело последнее слово. Эхо унесло песню дальше — ранить сердца влюбленных.

Девушка набрала было в грудь воздуха, чтобы похвалить певца, когда старик извлек из-за пазухи пастушью дудочку. Птичка встряхнулась на плече и увидела русоволосую девушку. В черных соловьиных глазках померещилась мольба: „Не мешай“. Девушка тихо выдохнула.

Морщинистые губы тронули сопель, и красивая мелодия понеслась вслед за улетевшей песней. Ласковому наигрышу вторил серый комочек. Пронзительными, пробирающими до глубины души трелями невзрачная птаха рисовала искусную вязь.

У девушки перехватило дыхание, а из глаз пуще прежнего полились горячие капли, слезы радости. Чарующая дудочка обещала, что всё будет хорошо. Рулады маленького певца вели мелодию за собой. Они вместе касались верхушек облаков и падали, чтобы взлететь ещё выше. И завтра будет новый день — пели они — и всё наладится, и люди станут немного добрее, немного лучше, немного счастливее.

Волшебная мелодия оборвалась на пронзительной ноте и словно провела перышком по душе. Старик тяжело вздохнул и аккуратно убрал дудочку-сопель.

— Дедушка! Как же ты дивно поешь и играешь! — не смогла удержаться девушка.

Старик вздрогнул, усталые глаза поднялись на девушку:

— Давно ль ты здесь, краса-девица?

— Только твою песню прослушала да переливы соловушки. Очень уж вы жалостливо выводите, аж сердце разрывается на мелкие кусочки. Но так хорошо потом, словно утренней росой душу окропили, — всхлипнула девушка и вытерла глаза кончиком платка.

— Спасибо, красавица, за слова добрые. Давно я здесь не был, вот и накатила грусть-тоска по родным местам. А птаха вольная песней поддержала, — произнес старик, сучковатые пальцы осторожно пригладили перышки соловья. — Прибилась на днях, все же не так скучно по ковылю ступать.

— Уезжал куда, деда? — девушка помогает старику встать.

— Да, уезжал, — вздыхает старик. — Три года в провел поисках, а нашел возле дома.

— Три года? Знать, много где побывал? Много чего видывал?

Старик и девушка осторожно спускались с утеса, серая птичка крепко вцепилась в рубаху. Из-под ног прыскали ящерки, издалека доносились жалобы кукушки на тяжелую долю.

— Побывал на востоке, где восходящее солнце окрасило кожу людей в желтый цвет. На западе тоже искал, там от закатного солнца у всех кожа красная. На юге особенно жарко, поэтому люди голые ходят, черные как головешки в печи. Непривычно везде для северян, ох и непривычно. Всё одно дома краше! — старик смотрел на заливные луга, линию густого леса на виднокрае.

— А что искал-то, деда?

— Цветок, что сравнится по красоте с моей любимой. Искал далеко, а нашел почти под боком. Теперь несу своей избраннице. Зарок у нас такой случился: принесу цветок, и она выйдет замуж за меня.

При этих словах соловушка издала жалобную трель.

Девушка внимательно слушала старика, поддерживала его за локоть при спуске.

— Цветок-то нашел, да только куда ей такой старый-то нужен буду? На него обменял у колдуна свою молодость, но зато зарок исполню — докажу свою любовь. А там будь что будет, — покряхтывал старик. Больше себя успокаивал, чем рассказывал девушке.

Он достал из-за пазухи небольшой мешочек. Из вышитого кисета протянулась вверх черная ромашка. Ничего особенного, но взгляд притягивает — не оторвать. Лепестки, прожилки, листья — никакому мастеру не повторить. Поставь рядом с самыми красивыми цветами — не увидишь цветов.

— Ой, деда, ты никак шутить надо мной вздумал? Совсем глупой считаешь, если старые сказки рассказываешь? Ох, и насмешил… а цветок и взаправду красивый.

Нахмурившийся старик убирал ромашку обратно.

— Не сказки то, девица! Три года я искал цветок, а нашел недалече отсюда, в хижине у колдуна. Видать, поселился здесь за время моего путешествия, коли я не слышал о нем никогда. Попросился к нему переночевать, а он давай отказываться, мол, ночи у него долгие. Но всё же упросил, а утром заметил во дворе эту красоту неземную. Я совсем было отчаялся, и с повинной домой возвращался — а тут такой подарок. Колдун продать не согласился, но предложил обменять на молодость. А мне без любимой и молодость ни к чему. Вот и поменялись.

— Деда, перестань над наивностью смеяться! Какие ты три года искал? В нашей деревне рассказывали, как молодой пастух тридцать лет назад влюбился в местную красавицу Ладославу да жениться ей предложил. А та в ответ: „Принеси цветок, что по красоте со мной сравнится, тогда и выйду за тебя замуж!“ Парень ушел и пропал. А Ладослава покоя не находила, всё корила себя за насмешку над молодцем и лет через пять тоже исчезла. Говорят, что сбросилась с этого утеса. Но это все до моего рождения было. Да и нет у нас поблизости никакого колдуна. Дедушка, что с тобой? — девушка подхватила тщедушное тело.

Старик побледнел и опустился на землю. Ноги не держали. Из черных бусинок-глаз птички полились мелкие слезы.

— Как звать-то тебя, девушка? И кто твои родители? — выдохнул старик.

Из сухой груди рвется отчаянный крик. Но старик ждет ответа, хватается за спасительную ниточку надежды, что все это неправда, и девушка разыгрывает его. Вот, сейчас. Вот. Сейчас она рассмеется, и вместе продолжат путь. А там…

— Родитель мой, Гордибор-кузнец, Яромилой назвал. Деда, может знахаря позвать? На тебе лица нет, — отвечала девушка, суетясь возле старика.

— Не надо, Яромилушка. Ты иди домой, а я посижу немного, охолону да и пойду потихоньку дальше. Кланяйся отцу, немало мы с ним игрищ провели, а на кулачках всегда спина к спине стояли. Иди, девица, иди, — пробормотал старик. Седая голова опустилась ниже.

Птичка на плече огорченно выводила трели, словно утешала старика.

— Так ли всё хорошо, дедушка? — Яромила дожидалась кивка и снова спрашивала. — А от кого поклон-то передавать?

— Скажи, что от Светозара, — улыбнулся старик.

Горечи в этой улыбке было больше, чем в кусте старой полыни.

Девушка оставила сидящего старика и побежала домой, намереваясь позвать знахаря. Мимо пролетал чертополох, васильки берегли лохматые головки от босых ступней. Яромила торопилась, репей впивался в подол, одуванчики осыпали мелкими пушинками.

На горизонте показался край деревни, когда Яромила неожиданно остановилась.

Светозар!

Именно так звали того пастуха!

А она своими словами…

Девушка бросилась назад.

Издалека слышны отчаянные соловьиные трели… Утес… Седовласая фигура на вершине… Она не успевает…

Чтобы окрикнуть не хватает дыхания.

Еще шаг и старик упадет. В руках покачивается черная ромашка. Над седой головой кружится птичка, кидается крохотным тельцем на грудь.

Яромила бежала. Под ноги попалась кротовина. Упала на землю.

— Стой, — прошептали перепачканные землей губы.

По запыленным щекам пролились две дорожки. Растрепанные волосы лезли в глаза.

Пронзительный крик сокола в вышине…

Шаг…

Из косматых туч ослепительно сверкнула молния, золотым росчерком ударила вниз, к дубу. Грохот грома прижал травинки к земле.

В старика врезался огромный белый сокол, и Светозар отшатнулся назад. Цветок упал на землю, к другим ромашкам, белым. Пастух безучастно смотрел, как сокол ударился о землю. Напротив Светозара встал глубокий старец в светлых одеждах.

— Так вот кто был колдуном, — сказал Светозар. — Жестокий ты. И время забрал, и молодость, и Ладославушку. Отойди в сторону, я хочу забыться. Не осталось у меня ничего, ни веры, ни надежды, ни любви.

— Так ты распоряжаешься дарами, данными свыше? — громовым раскатом прогремел голос, Яромила вжалась в нагретую траву. — За прихоть любимой ты отдал молодость, а сейчас еще и жизнь хочешь отдать неизвестно за что!

К шее Светозара прижалась серенькая птичка. Тельце дрожало, тихие трели звучали как всхлипы. Пастух снял её с плеча, но соловушка снова взлетела на прежнее место.

Громогласный старец кивнул на птичку.

— И она также отдала свою человеческую жизнь за возможность быть с тобой, Светозар! Как и тебе, я не дал ей сорваться с обрыва. Тогда она попросила только об одном — всегда быть с тобой рядом, и неважно, в каком обличье.

Светозар удивленно посмотрел на старца. Кругом всё замерло. Могучий дуб не позволял шевельнуться и листочку.

— Разозлили вы меня оба, но коли любите друг друга, то могу помочь вам соединиться вновь, — прогремел старец.

— Ты видишь, что нам жизнь друг без друга не дорога, — выдохнул Светозар.

Он держал в руке небольшую птичку. Держал как драгоценный кубок из тончайшего хрусталя, боялся пошевелиться, чтобы не разбить.

— Ты говорил о любви, она в твоих руках. Ты говорил о вере, она в твоем сердце, коли сразу узнал меня. Ты говорил о надежде, так подними с земли цветок.

У Светозара в руках чёрный цветок окрасился белым.

Обычная луговая ромашка…

— Видишь, на что ты променял молодость? На обыкновенную ромашку! — Светозар склонил голову, а старец обратился к птичке. — А ты хочешь остаться с ним, хотя ему осталось две седьмицы?

Черный клювик тут же опустился.

— Великий Род, зачем ты так? — молвил Светозар. — Если бы не ты, то не прошло бы столько времени за одну ночь.

— Я проучил вас!!! Отдал бы ты цветок, а она захотела чего-нибудь ещё. И, в конце концов, ты бы сложил голову за очередную прихоть, и она осталась ни с чем! Безумные влюбленные, вы видите — из-за чего друг друга мучаете? Вы не бережете того, что имеете!

Белый лепесток плавно спустился к башмачкам девушки, возникшей из пустоты. Взлетевшие серые перышки подхватил ветерок и весело унес их прочь.

— Ладославушка, — прошептал молодой парень с ромашкой в руках.

Статная девушка прижалась лицом к широкой груди. Беззвучные рыдания начали сотрясать стройное тело.

— Мне нужен пастух для волков, чтобы поддерживать равновесие между зверями и людьми. Главенствовал Егорий, да вышел его срок. Судить будешь справедливо. А тебе, краса-девица, зарок — будешь томить переливами влюбленные сердца и петь на радость людям. За добрую службу, раз в сто лет — вы целый день будете вместе. Как упадет один лепесток, так и свидитесь. Так будет, покуда полностью не облетит ромашка. А как наказание исполните, то оставлю вас в покое. Найду нового пастуха и певунью.

Светозар кивнул в ответ и тут же забыл обо всем на свете. Он обнял дорогое и любимое создание.

— Что ж, Волчий Пастырь, оставляю вас до завтрашнего утра, — прогудел старец, и тут его взгляд упал на Яромилу, застывшую в траве. — А ты что, егоза, подслушиваешь да подсматриваешь?

— Ой! Мне бы тоже такую любовь, — прошептала девушка, размазывая по щекам пыль пополам со слезами.

— Будет у тебя любовь, и жених будет, и детей куча. А сейчас оставим их вдвоем, очень долго они еще не увидятся. Чего лежишь? Цыть отсюда! — Яромилу словно ветром унесло с утеса.

В предзакатном небе звонко скрежетнул соколиный клич. Яромила обернулась.

На утесе, под старым дубом, обнимается влюбленная пара. Кругом всё молчит, боится потревожить молчащих людей. Слова не нужны — они сердцами общаются друг с другом. Глаза в глаза — не насмотреться, не оторваться. Они одни на Земле, и им не до сна, в этот волшебный и сказочный вечер.

Бабушка Яромила рассказывала эту историю сорока двум внукам и ста пятидесяти пяти правнукам, но те принимали ее правдивую историю за добрую сказку. Тогда грустная Яромила дожидалась погожей летней ночи и выводила неверующих на улицу.

При полной луне над лесами и полями иногда пролетал далекий волчий вой. В звучащую кручину вплетались нежные переливы соловьиного пения. От этой суровой тоски и мягкой надежды на будущее что-то сжималось в груди у детишек. Клялись они себе страшными клятвами, что никогда не будут мучить капризами своих избранниц и избранников, а будут жить вместе в свете и ладе.

Улыбалась Яромила и учила девчат гадать на цветке надежды — „Любит — не любит“…»

Наступает тишина, и образы сказки понемногу утекают сквозь печную заслонку.

— Агу! — комментирует нежное существо из кроватки. — Агу-гу.

— Ой, Ульянушка! Тебе так сказка понравилась, что описалась от восторга? — темноволосая девушка улыбается и откладывает книгу в сторону.

Открывается дверь. Я невольно хватаюсь за топорище. Вошедший парень грохочет охапкой дров у шумящей печи. В печурке гудит и потрескивает. Его белые зубы блестят в свете настольной лампы:

— Как дела у самых красивых девчонок на свете?

— Всё хорошо, Слава! Вот сказки читаем, — девушка с нежностью смотрит на парня.

Я смотрю на ребёнка своего друга, на бывшую девушку своего друга и… на знакомого своего друга. Вряд ли Александр после всего произошедшего сможет назвать Вячеслава товарищем. Хотя… ему явно будет не до этого.

Из-под агукающего существа вынимают мокрую пеленку. Это в больших городах одноразовые памперсы — у нас же в лесной избушке мама Люда то и дело перестирывает мокрые лоскутки.

Темноволосая девушка ласково смотрит на Вячеслава. Мне становится немного тоскливо — за прошедшие двадцать лет я никогда не ловил таких взглядов. Чтобы не смущать их, я подхожу к кроватке, где розовая прелестница шевелит ручонками в беспорядочном танце.

Триединство в одном ребёнке. Дочь сына убийцы пастыря и берендейки. Крайне редкое явление. Пускающее слюни создание. Последняя кровь… Та, на кого идет охота.

— Евгений, чего задумался? — спрашивает Вячеслав.

Он весело улыбается, но озабоченность в глазах выдает с головой. Я тоже улыбаюсь в ответ— девчата не должны догадываться, что за дверью рыщет безжалостная смерть. Жестокая, беспощадная, в полной мере вкусившая крови людей, перевертней и берендеев. Не нужно пугать девчонок, возможно, мы продержимся до подхода охотников.

— Вспоминаю, как всё началось, как в один миг всё завертелось кувырком! — я отвечаю и подмигиваю болтающей ногами Ульяне. Она растягивает губы в беззубой улыбке.

Глава 2

Экзамены, диплом. Составляю и рисую чертежи фабрики. Они никому не нужны, но преподаватели делают вид, что это крайне важно. Голова разрывается от навалившегося мозгового напряжения. А на улице весна, а на улице одуванчики и голоногие девчонки…

Цифры, линии, снова цифры. Что? Куда? Зачем? За что в первую очередь хвататься? Тяжела доля студента перед сдачей итоговых экзаменов и диплома…

Родные ходят мимо комнаты на цыпочках. Боятся, что сорвусь и нахамлю. Нервы на пределе — три года издевался над нашей заведующей, теперь же пришла её очередь отрываться. Каждый день ловлю ехидную улыбку. Вот он — счастливый день для мерзопакостной душонки! Засыпаю с мыслями о дипломе и с ними же просыпаюсь.

Нет, всё! На сегодня хватит! Карандаш летит в сторону кровати, туда же отправляется и линейка. Надо прокатиться, сменить обстановку. Набивший оскомину чертеж остается на столе. Чтобы он не свернулся — придавливаю край фотографией в рамке. На фотографии мои родители, а рамка сделана давным-давно на уроке труда.

Рядом ставлю свою фотку. Эта у меня со школы, где недавний я, уже с короткой стрижкой пепельно-серых волос, скуластый и высокий, смотрю в будущее с надеждой и верой. Припухлых губ не касался фильтр сигареты, на оттопыренные уши не вешали лапшу влюбленные девчонки. Красавчик, да и только. Правда, сейчас ещё лучше выгляжу, почти как Ди Каприо сельского разлива.

На тело синюю футболку. Она должна красиво подчеркнуть подкаченную грудь и даже показать соски. Что? Не только девушки выставляют свои прелести на показ. Зря я что ли всю зиму в спортзале корпел? Джинсы не новые, но удобные и разношенные. На ноги кроссовки — вроде бы готов к прогулке.

— Пап! Можно я возьму машину? До Сашки прокачусь, развеюсь. А то мозги кипят, скоро из ушей полезут, — я захожу в гостиную.

Высокое солнце кидает прямоугольник желтого света на красноватый ковер. В стекле старенького серванта отражается мерцающий квадрат телевизора. По центральному каналу идет очередное обсуждение чего-то очень важного для электората. Отец смотрит поверх газеты.

— Надолго?

Эх, если бы знать как надолго.

— Нет, пап. Туда и обратно. Посидим, я ему пожалуюсь, он посочувствует — всё же легче будет. И я сразу обратно. За пять-шесть часов обернусь.

— Эх, Женька, по возвращении с тебя мойка! А то постоянно в гараж грязную загоняешь, — отец поднимается из кресла и проходит до серванта.

Большой как медведь, ещё не успевший заплыть жиром, но уже с пивным животиком. Залысины скоро встретятся на макушке, но пока курчавые волосы ещё сопротивляются возрасту. Носом-картошкой и глазами чуть навыкате я похож на него, а губы и уши уже мамины.

— Замётано!

Тихо скрипит дверца серванта, по краю чашки звякают ключи. Вот они, заветные, ключ от гаража и ключ от машины. Брелоком болтается модель футбольной бутсы — папа заядлый болельщик за «Спартак». Я же фанат «Зенита», поэтому мама всегда убегает из дома, когда наши команды встречаются на поле.

— Мать, выдай ему на бензин. Или со стипендии заправишься? — спрашивает отец.

— Пап, от стипендии даже на жвачку не осталось. Но я обязательно верну, с первой же пенсии. Зуб даю!

— Дожить бы до твоей пенсии, — вставляет слово вошедшая мать и протягивает деньги.

Невысокая, пухленькая, рядом с отцом смотрелась как неуклюжий щенок рядом с мастиффом. Но красивая… Идеальная пара. Я улыбаюсь.

— Доживете, ещё и правнуков будете нянчить!

Знал бы я тогда, чем всё обернется — ни за что бы из дома носа не высунул. Сидел бы, корпел над своей фабрикой, чертил бы никому не нужные графики и чертежи…

Машина заводится с полуоборота. Рука привычно ложится на упругий руль. Отец всегда следит за своей «ласточкой», да и я приложил к ней немало трудов и сил. «Буханка» медленно и величаво выкатывается на прогретый за день асфальт. День радует солнечным теплом. Такая радость бывает только в мае, когда после долгой зимы можно выйти в шортах на улицу, не боясь отморозить «бубенчики».

Пролетают мимо деревеньки. За широкими полями темнеют густые леса. Так же, как и деревни пролетают воспоминания. Вот тут полгода назад я радовался освобождению Александра из СИЗО. Вот тут нас остановили для проверки, а тут поворот на Палех. За время, прошедшее с той самой злополучной драки, многое изменилось, как для меня, так и для Александра. Его и вовсе отчислили из техникума, а на меня начали смотреть как на пособника убийце. Хотя потом всё прояснилось, но как в старом анекдоте «неприязнь за ложечки осталась».

Да и череда смертей, прокатившихся по городу и области, отодвинула на задний план нашу драку. Приехавшие из Москвы оперативники только разводили руками, не в силах вычислить убийц, или хотя бы найти какую-нибудь зацепку. Людей находили в разных местах, нередко аккуратно упакованными в пластиковые мешки для мусора. Задушенные, избитые, измочаленные, словно их живыми кинули под колонну «Камазов». Соседи этих людей ничего не знали о смерти. Отзывались только положительно, и вовсе не потому, что о покойниках либо хорошее, либо ничего. Я тоже был шапочно знаком с двумя убитыми, мы с отцом несколько раз помогали им с машинами.

Люди в страхе уезжали из города, отец строго-настрого запретил мне и матери выходить после десяти вечера на улицу. И это студенту!!! Самое время для прогулок при луне и робких объяснений в любви и вечной преданности!!! Эти аргументы никак не повлияли на отца, он пригрозил воспользоваться ремнем. С приближением ночи город замирал, ожидая, на кого сегодня покажет костлявым пальцем старуха с косой. Мужики запасались ружьями, ножами и топорами. По пустынным ночным улицам катались машины с проблесковыми маячками.

Однако, вскоре после того, как с нас сняли все обвинения, и я обрадовал Александра, убийства прекратились. Я отдал его пассии бумажку с несколькими словами. Юлька-кареглазка радостно вспыхнула и убежала, даже не поблагодарив. Эх, девушки…

А теперь я еду к Александру. Давно его не видел, даже чуточку соскучился.

По радио играет какая-то классическая музыка то ли Бах, то ли Моцарт. Я переключаю на другую волну. Вскоре выныривает знакомое село. Только что-то изменилось… Что-то не так. Может во взглядах редких людей, может в горланящем воронье, которые тучами носятся над селом. Пахнет чем-то горелым.

Я подъезжаю к дому Александра. Аккуратный домик, крашенный красным суриком, утопает в кустах сирени. Зеленый забор гармонирует с листьями и почти не отличим от общей массы. Калитка слегка покачивается на ветру. Странно. Тётя Маша имеет маленький пунктик— всегда закрывает её и завязывает на веревку с какими-то мешочками. Ну, каждый сходит с ума по-своему, поэтому я предпочитаю не замечать таких странностей. Всё же тётка она мировая. А сейчас веревка валяется на земле…

Коричневые ступени скрипят под моим весом. Я стучу в тяжелую дверь. Тишина, никакого шевеления в доме. Повторный стук приносит тот же результат. Никого нет дома — зря только приехал.

— Парень! Ты к Марии, что ль? — окликает меня женский голос.

— Да я больше к Сашке. Не подскажите, они ушли куда-то? — оборачиваюсь я на голос.

Благообразная старушка, о таких принято говорить «кумушка». Они занимают скамеечки у подъездов, когда начинает пригревать солнце. К резиновым галошам храбро жмется черно-белый кобелек, недоверчиво повиливающий хвостом.

— Ой, парень! Тут такое ночью-то было-о-о. Марию-то волки покусали, на «Скорой» увезли. И Сашка-то куда-то подевался. И пожар и волки! Ой, что-то неладное творится. Никак конец света приходит?

— Какой пожар?

— Дык повернисся, вон же один остов от храма остался. Ой, что будет-то. И воронье откуда-то взялось.

Я поворачиваюсь вслед за указующим пальцем. Так вот откуда тянет горелым. Между почерневших балок сгоревшего храма бродят люди. Крыша провалилась вовнутрь, бревенчатая стена рассыпалась как спички из коробка. Так сгорел первый в России храм Уара, где близкие могли отмолить «непрощаемых» грешников: самоубийц, бандитов, проституток и наркоманов. Над пожарищем и кружится огромная крикливая стая. Птицы словно сами тушили пожар — такими черными кажутся на фоне голубого неба.

— А куда повезли тётю Машу?

— Дык это, в Шую-то и повезли. У нас-то не лечат такие раны, а у нее всё тело исполосовано. И откуда только взялись, проклятущие! — старушка грозит в сторону леса сухоньким кулачком.

— Что ж, спасибо! Поеду обратно, а то хотел в гости напроситься, но заеду как-нибудь потом, — я сбегаю со ступенек и сажусь в машину.

— Мож, передать чего надо? — кидает мне в спину старушка.

Похоже, что она рада любому собеседнику. Цуцик осмеливается тявкнуть на заведенную машину.

— Да нет, ничего не надо, я позже заскочу. Ещё раз спасибо!

Собака провожает тявканьем до околицы и, закрутив хвост бубликом, гордо бежит обратно. Непонятное что-то творится. Если Александр пропал, то он может быть у Михаила Ивановича. Я помню, как подвозил этого мощного мужчину до «Медвежьего» — решаю заскочить, всё одно по пути. Может, он что-нибудь знает. Эх, лучше бы я в миг «прозрения» крутанул руль и съехал в обочину…

Музыка, мелькание белых полос, зелень последних дней весны — всё настраивает на спокойствие. Мозги понемногу размягчаются, отдыхают. Может, именно поэтому я и подумал об Иваныче…

В «Медвежьем» тоже никого нет дома, только насмешливо пялится сверху разноцветный дракон. Дом у Иваныча большой, солидный, под стать хозяину. Красные стены сверкают свежей краской. Перекопанный палисадник по краям украшают зеленые кусты смородины. Я кидаю камешки в оконное стекло и уже почти собираюсь уезжать, когда из соседнего дома выходит девушка. Высокая, статная, симпатичная — настоящая русская красавица. Правда домашний халат вместо сарафананемного портит впечатление, зато прибавляет сексуальности.

— Здрасте! Не подскажите, где могут быть хозяева?

— А зачем они вам? — спрашивает девушка низким грудным голосом. У меня даже мурашки появляются на коже от такого звучания. Ей бы песни петь, тягучие, да длинные — со сцены бы не выпускали.

Её припухшие глаза выдают недавние слезы. Она подходит к своему забору, чтобы лучше слышать. Я тоже подскакиваю поближе этаким заигрывающим петушком.

— Друга своего ищу, он может быть у Иваныча. Дома его не оказалось, боюсь, что снова попадет в какую-нибудь передрягу и без меня, — я улыбаюсь во все свои тридцать два зуба.

Легкий флирт никогда не повредит. Да и с этими экзаменами и контрольными вообще успел забыть, как пахнет особа противоположного пола. Девушка красива именно той русской красотой, о которой так любят мечтать иностранцы. Русые волосы, большие карие глаза, высокая грудь и пухлые губы.

— А как вашего друга зовут? Может, я помогу? Вы мне, а я вам, — улыбается в ответ девушка.

Ух! Какие зубы, какие ямочки! Маленький, но успех! Надо бы вспомнить все азы охмурения. Может, утром я буду накормлен блинчиками с медом в благодарность за чудесную ночь. Отцу расскажу, как принял на грудь в Мугреево и остался там ночевать. Всё равно Александра сейчас не найду, а тётку его навещу завтра. Но шанс выгулять «маленького Женьку» тоже упускать нельзя.

— Александр Алешин, но вряд ли он вам известен, — судя по помрачневшему лицу девушки, мой друг ей знаком. И знакомство у них вряд ли хорошее.

— Да, знаю. Он был здесь недавно, но они все вместе уехали. Развяжите, пожалуйста, верёвку на заборе, я расскажу, где его найти.

— Вы тоже, как и тётя Маша, верите в эти суеверия? — спрашиваю я, пока развязываю знакомую веревочку.

— Да, скоро и ты поверишь!

Верёвка не успела упасть на землю, как девушка со всей силы толкает дощатую калитку. Я отлетаю прочь, дурацки взмахнув руками, но выкрикнувшая странные слова ловит меня за кисть. Предплечье взрывается острой болью.

— Ай, бл… — вырывается у меня.

— Стой!!! — грохочет сзади.

Я смотрю, как девушка впивается в руку огромными зубами, в три раза длиннее обычных. От неожиданности я застываю на месте. Как же на это реагировать?

Подлетевший темноволосый парень с размаху бьет девушку в лоб. Она опрокидывается навзничь. Полы халатика разлетаются в стороны, открывают крепкие, гладкие ноги и показывают кружевную вязь тонких трусиков.

— Федя, он же друг ведаря! — вместе с кровавыми брызгами выплескивается девичий крик.

— Дура! Куда ты лезешь? Он человек! — парень встает над ней, кулаки в бешенстве сжимаются так сильно, что если ему подсунуть грецкие орехи, то ведер десять бы точно наколол.

Я в недоумении смотрю на свою руку. Круглые следы от зубов наполняются темной кровью. Она капает на подорожник и скатывается пыльными шариками с зелени листов. Первый шок уходит в сторону, и огонь заполняет дырки вместе с буроватой жидкостью. Жестко оборванные нервы пульсируют раскаленными иголками, сеточка вен вокруг укуса темнеет и прорезается на фоне белой кожи темной паутинкой.

— Я хотела как лучше! Феденька! Ты живой! Я так рада! — девушка кидается обнимать парня, но тот отталкивает её.

— Да живой я! Горе ты моё! Быстро в дом и размачивай листья! — командует парень.

Его скуластое лицо исцарапано, одежда висит лохмотьями и запылена до такой степени, словно ею протирали дорожный асфальт. Карман клетчатой безрукавки болтается на последнем стежке, нескольких пуговиц не хватает.

— Пойдем! Рану обработаем! — он тянет меня за собой.

Мы идем следом за девушкой. Выкрашенный желтой краской дом провожает нас взглядами окон. Чистенькие сени встречают легким запахом луговых трав, иван-чая и ромашки. С кухни доносится стеклянный звон сдвигаемой посуды.

Руку ломит неимоверно. Кажется, что её отпиливают старой ржавой пилой. Медленно и с садистским наслаждением. Паутина чернеющих пульсирующих вен поднимается к плечу, также захватывает пальцы. «Я отравлен!» — мысли ползут как-то отрешенно, вяло, перед глазами стоят огромные клыки девушки.

Если бы не ватные ноги, то я кинулся бы прочь из этого места. Кусающая девушка, командующий побитый парень. Всё это так странно. И черная сеточка на руке идет от раны к телу. В голове катаются раскаленные утюги, разглаживают мысли, обжигают краями кости черепа…

Земля поднимается горой, и меня неуклонно тянет в сторону. Я лежу на стенке, а меня продавливает сквозь неё… Гора продолжает вздыматься, ещё чуть-чуть и я сползу на потолок…

— Парень! Эй, парень! Не закрывай глаза, держись! — по щеке хлопает разделочная доска.

Я открываю глаза, Федор бьет ладонью ещё раз. «Какие же твердые у него ладони» — прокатывается одинокая мысль.

Девушка суетится возле газовой плиты, держит над свистящим носиком какие-то сушеные листья. Широкие, арбузно-полосатые. Два влажных листа Федор прихлопывает к моей руке.

Пузырится сочащаяся кровь… Несколько оборванных проводов подводят к ране… Руку пропускают в мясорубку, миллиметр за миллиметром… Боль хлещет колючей проволокой и тут же посыпает солью сорванную кожу…

— А-а-а!!! — кто-то дико кричит на маленькой кухне.

— Терпи, братишка, мы должны успеть! — пробивается сквозь крик участливый голос парня.

Так это я кричу? От этой новости мой рот сам собой захлопывается, только зубы лязгают… Не такие огромные, как у девушки. Обычные. Я не оставляю попыток выдернуть руку из железных тисков. Парень с именем Фёдор держит крепко, костистое колено пришпиливает меня к стене, не дает вскочить.

Я смотрю на руку — паутинка уже проникает под рукав футболки… Огонь проникает вместе с ней…

— Ножницы! — кричит Федор.

Девушка бежит в комнату и через несколько секунд моя футболка распадается на плече. Паутинка подбирается к сердцу… Я удивленно смотрю на причудливую вязь чернеющих вен. Если она дойдет до сердца — я умру?

Деревянная стенка перегородки нагревается под моей спиной. С умывальника в трех шагах меланхолично капает в подставленный таз. Почему я это отмечаю? Сквозь занавески светит приветливое солнце, а я корчусь на небольшой кухне под коленом незнакомого парня.

Хочется вырваться, бежать прочь от этих странных людей. Бежать куда глаза глядят. Бежать к машине, и потом мчаться прочь от боли, от пугающих людей, от всего этого кошмара. Тихий стон пролезает сквозь стиснутые губы, когда два новых листа ложатся на место старых. Кровь продолжает сочиться, с каждым толчком сердца выходит небольшое количество. Ещё и ещё… Чёрная сеточка то приближается к сердцу, то отдаляется от него… Пульсирует. Живет своей жизнью.

— Держись, парень! Сейчас, сейчас! — в руке Фёдора блестит гладкой поверхностью нож.

Скальпельное лезвие разрезает сеточку, кожу, мясо, царапает по кости. Новая волна раскаленного олова выливается на рану, когда кровь начинает шипеть под листами на надрезе. Окрашивая футболку, течет красная струйка.

— Не отступает! — взвизгивает девушка. Сейчас у неё нормальные, белые зубы.

— Вижу, — огрызается парень.

— Ребят, вызовите врача! — умоляю я сквозь стиснутые зубы.

— Не поможет тебе врач, друг! Тебе уже ничего не поможет, — устало говорит Федор.

Он садится на табурет напротив и закрывает лицо руками. Я пытаюсь вскочить и броситься прочь из комнаты, когда планета в очередной раз ощутимо вращается вокруг своей оси, и меня размазывает по стене… Ни подняться, ни отодвинуться. Только два фонтана боли. Только два колодца страдания.

Парень поднимается со своего места, укоризненно качает головой, посмотрев на девушку.

— Он же друг ведаря! — упрямо повторяет девушка.

— И что? Давай всех друзей ведарей перекусаем и будем жить долго и счастливо! — рявкает Федор.

Про меня они будто забывают… Я же тут, я живой… Я хочу отползти в сторону, но тело парализовано. Чугунные руки и ноги — нужно вызывать подъемный кран, чтобы переместить их с места на место.

— Ладно, сделанного не воротишь. Придется держать ответ перед Марией и Сашкой. Умойся, Марина! Эх, беда мне с тобой! — смягчается Федор.

Девушка смывает мою кровь с алых губ, но мне кажется, что она облизывается. Кто же она такая?

Сонливость тяжелым прессом сжимает веки. Я клонюсь и падаю на скамью. Дом кружится, как на карусели. Центробежная сила вжимает в стену, в скамейку, в воздух. Ребята не замечают её, эту силу. О чём-то переговариваются между собой, стоят прямо и даже не пошатываются. Я один её ощущаю?

— Я обещал быть в Шуе, так что присмотри за ним. Объясни, что и как. И ни в коем случае до моего прихода не выходи на улицу. Чтобы не произошло! — Федор обнимает плачущую девушку.

— Я думала, что больше не увижу тебя! — рыдает девушка на его плече.

— Я ещё живой! — вырывается из моего рта. — Вызовите «Скорую», твари!

— Ого, он ещё и ругаться может! — грустно улыбается Федор. — Значит, жить будет. Дождитесь нашего возвращения!

Сеточка черных вен расползается по груди. Полосатые листья прикипают к ранами и не выпускали кровь наружу. Но с каждым биением сердца черная паутина захватывает всё большие участки тела. Отрава покрывает руку целиком, на неё страшно смотреть: распухшая, черно-красная, дрожащая, не моя.

Сердце стучит с частотой огромного маятника… Воздух приходится проталкивать языком… Глаза смыкаются многотонными веками… «Вот как умирают люди!» — сквозь высокие волны боли продирается одинокая лодочка-мысль.

— Парень! Ты дыши! Дыши чаще, как при родах! Тогда будет легче! — откуда-то издалека доносится девичий голос. — Ты извини меня, родной, что я не сдержалась!

На лоб ложится прохладная ладошка. Я успокаиваюсь… Так мама в детстве прислоняла ладонь к царапине и боль сама собой проходила. Так и сейчас, она уходит в сторону и на её место приходят светлые и расплывчатые образы. Я засыпаю…

Глава 3

— Эй, парень! Парень! Ну, вставай же! — твердая рука теребит за плечо. От пальцев пахнет свежестью лимона.

Женский голос не отстает от меня. Назойливой мухой он влетает в уши и раздражает барабанные перепонки. Я открываю один глаз. На меня в упор смотрит наглая морда пухлого кота. Наглый кот обнюхивает моё лицо. За ним виднеются синие ножки табуретки и симпатичные лодыжки с не менее симпатичными тапочками.

Это где же я так напился, что уснул на полу? Кот продолжает обнюхивать и фыркает, когда я моргаю.

— Пошел прочь, чувырло! — сиплю я на него.

Кот флегматично отходит в сторону, похоже, он привык к подобному отношению. Его пушистые ляжки нахально покачиваются — так и подмывает отвесить пинка. Однако очень и очень не хочется двигаться. Хочется лежать и смотреть на лодыжки. Или поднять взгляд повыше?

— Парень, поднимайся! — снова звучит женский голос.

Как бы ей объяснить, что мне и на полу хорошо и удобно? Может, теми же словами, что и коту?

— Оставь меня старуха, я в печали!

— Дурак! — тут же обижается голос. — Я же как лучше хочу! Перебирайся на кровать, а то простынешь на полу.

Я пытаюсь перекатиться на спину и тут же воспоминания о том, где я и что со мной, накатывают вместе с режущей болью.

— Твою же мать! — срывается с языка.

— Не трогай мою маму! Я сирота! — звучит голос.

Девушка в цветастом халатике смотрит на меня сверху вниз, а я опять невольно засматриваюсь на её правильные черты лица. Словно умелый скульптор трудился не один год над созданием подобного лица. Грудь выпирает двумя холмами под тонкой цветастой тканью. Эх, какую бы ночь я ей устроил… А вместо этого ночь устроила она.

Перекатываюсь. На руку и грудь словно положили по раскаленной головне, даже чудится запах горелого мяса. Когда я пытаюсь перекатиться, то под ухом хрустит чайное блюдце с остатками сухого корма. Белая плошка распадается на две части. Я ловлю недоуменный и укоризненный взгляд кота. Похоже, что мы с ним поладим. Но Боже мой, как же больно…

— А-а-а, изверги! Что вы хотите со мной сделать? — вырывается у меня, когда оставляю попытки пошевелиться и устаю вдыхать аромат сухого корма.

— Не бойся ничего, парень! Ты попался под горячую руку. Да, я очень виновата перед тобой. Но и ты хорош, сходу начал клеиться, да потом ещё и другом ведаря назвался, — ворчит девушка, неожиданно сильными руками помогая мне подняться.

Она держит меня подмышки, как двухлетнего ребенка, нимало не смущается стокилограммового веса. Так однажды держал меня отец, когда я приполз после бурной вечеринки. Но зубы в тот вечер остались целы, чему я несказанно обрадовался наутро и пообещал никогда не позволять себе такого свинства! Кажется, что это было только вчера…

Эта силачка подмигивает мне и ободряюще улыбается. Я невольно вздрагиваю — вспоминаю огромные зубы на своей руке. Сейчас же они ровными рядами показываются из-под сочных губ. Ноги переступают неуверенно, я словно встал после тяжелой болезни.

— Вот сейчас ляжем на кровать и укроем тебя одеялом. По себе помню как это больно. Вот так подоткнем и тут ещё. Скоро будет готов супчик, похлебаешь немного, — девушка укладывает меня на узкую кровать, приподнимает листья на ране и удовлетворенно хмыкает. — Ничего, до свадьбы заживет.

— А будет ли свадьба? — шепчу я и опять проваливаюсь в темноту, уходя от ноющей боли.

— Будет, я узнавала! — звонкий смех бусинками раскатился по горнице.

Я снова засыпаю. Или теряю сознание, что впрочем одно и тоже. Когда открываю глаза, то кажется, что прошло всего лишь несколько минут. Возле носа покачивается глубокая тарелка с серо-желтой жидкостью. По поверхности плавают круги прозрачного жира. Мягко обжигая гортань, горячее блаженство льется в горло. Я глазами показываю, когда нужно остановиться, чтобы сделать вдох.

Девушка придерживает меня за голову, насмешливо щурится. Её глаза иногда переходят с моего лица на перевязанную руку. Видно, что она напугана, но крепится. А ведь совсем недавно она вцепилась в предплечье как голодный бомж в привокзальную шаурму.

Когда успела перевязать? Сквозь белую марлю проступают красные пятна величиной с рубль. На груди тоже красуется нашлепка, но черной сеточки вен не наблюдается. Футболки нет и в помине. Я боюсь заглянуть под одеяло — по ощущениям, ноги тоже лишились одежды. Она только штаны сняла, или..?

Я начинаю кашлять. По лбу скользит мягкая рука. Какое ласковое поглаживание…

— Не торопись, никто у тебя не отберёт! — улыбается девушка.

— Спасибо! — выдыхаю я. — Уже легче. Что со мной?

— Ты оборачиваешься.

Простой ответ. Как будто я спрашиваю: «Который час?». Шутки у неё такие? Куда я оборачиваюсь, если смотрю прямо в глаза?

— В смысле?

— Ты перевоплощаешься в оборотня.

— Правда? И буду выть на луну? — вырывается у меня.

— Зря не веришь, спустя сутки мир для тебя станет иным, — звучит в ответ.

— Да иди ты в жопу, родная! Покусали, порезали, в больницу не везете! Да у меня дядя майор милиции, он вас из-под земли достанет, оборотни херовы! — я отталкиваю руку с остатками бульона.

Желтая клякса падает на вязаные половички, расползается тёмными пятнами. Одно из них очень смахивает на «сапожок» Италии. Девушка вздыхает и отставляет тарелку. Берется за поясок халата. Ого, стало интереснее, может ещё покричать? Сексуально-озабоченный монстр? И я буду её рабом? Или пищей?

— Не кричи, пожалуйста! — просит девушка.

— Ещё и рот затыкаешь! Думаешь, что я дебил и фильмов не смотрю? Вставила какие-то зубы из магазина приколов, вкачала туда ампулу, чтобы у меня глюки понеслись и давай развлекаться! Люди!!! Помогите!!! — я пытаюсь сорваться с кровати, но Земля снова начинает крутиться на карусели и меня вжимает в подушку.

— Ты зря мне не веришь, я тебе сейчас докажу, что оборотни существуют. Только постарайся не отключаться и не орать! — словно психолог пациенту говорит девушка. — Не будешь больше горланить?

Её сильная рука закрывает мне рот, и приходится согласно моргнуть, чтобы убралась рука, пахнущая лимоном. Даже слюна выделяется на цитрусовый запах.

— Брось заливать! Чего ты из меня дурака дела… — слова застревают на полпути, я замираю.

Руки девушки покрываются мехом. Она откидывает поясок с халата, я невольно слежу за его полетом. Он пестрой змеёй падает возле темнеющих ног. Тапочки повисают на черных когтях. Шерсть взрывает девичью кожу изнутри и выплескивается целыми островами коричнево-серого мха. Я невольно пытаюсь отползти от возникающего чудища.

Девушка увеличивается в размерах. Руки растут как под воздействием волшебных стероидов, в какой-то миг они сравниваются по толщине с моими ногами. Халат трещит на вырастающей фигуре, и девушка срывает его с себя.

Девушка?

Я протираю глаза — передо мной возвышается огромный зверь. Похожий на медведя, с удлиненными лапами и осмысленным взглядом. Загривок упирается в держащую балку на потолке, а это три метра, не меньше. Ноги по толщине могут соперничать с фонарными столбами, клыки длиннее моих пальцев. Этими-то зубами создание и впилось мне недавно в руку… Чудовищное соединение человека и медведя.

Далеко выпирающая челюсть перекусит любой рельс, на мощной груди уляжется теленок. Небольшие ушки прижимаются к лобастой башке. И это чудовище улыбается мне, ласково так, мягко, но сердце покрывается ледяной коркой и начинает биться через раз. По мощному бедру сползают лопнувшие кружева бежевых трусиков.

— Ну что, парень, понравился стриптиз? Извини, что без музыки! — от гулкого рычания трепещут оконные стекла.

Чудовище шагает к кровати и склоняется надо мной. Из пасти несет гнилостным запахом разложения и смрада. Напоминает удушливо-кислый запах из детства, когда мы с мальчишками нашли в кустах полуразложившийся труп собаки.

От вида этого создания, запаха, рыка, кровать взвивается диким жеребцом и сбрасывает меня в неизвестность. Белыми полосами мимо проносятся летящие звезды. Они все почему-то пахнут лимоном. При желании их можно лизнуть, но язык распухшей улиткой лениво шевелится во рту и не желает вылезать наружу. А звезды смеются и дразнятся, улетают дальше. На смену им приходят другие, такие же холодные и бездушные.

Холодная ладонь на коже лба. Как приятно. Я морщусь и, не открывая глаз, глажу ласковый предмет. Шелковистая мягкость кожи ощущается необыкновенно чувствительными пальцами. Я удивляюсь ощущениям — словно с кончиков пальцев сняли кожу, и приходится касаться оголенными нервами.

— Парень, ты закончил меня щупать? — звенит насмешливый голос.

Я растаскиваю тяжеленные веки и смотрю на девушку. Гордо восседая на табурете, в другой руке она по-прежнему держит тарелку с бульоном. В небольшой комнате темнеет, вечер вступает в свои права. Алые отблески заходящего солнца лениво скользят по беленому боку могучей печи.

Где же чудище?

Привиделось?

— Мне приснилось, что ты превратилась в медведя, — растягиваю непослушные губы в улыбке.

— Да нет, не приснилось тебе это. Просила же не грохаться в обморок, а ты… — девушка протягивает бульон.

Я отрицательно покачиваю головой.

Не привиделось! И это всё — правда? Жесть! Ведь видел же в фильмах, но считал всё это выдумкой режиссеров и сценаристов. А теперь эта «выдумка» сидит рядом… с тарелкой бульона в руках.

— Ты… оборотень?

— Да, и ты теперь тоже.

— А как же родные? Я ведь могу их тоже?..

— С родными придется расстаться. Иначе может выйти тоже, что и у нас с тобой.

— Как от этого избавиться? — я перебираю в памяти все эпизоды про лунное безумие людей-оборотней.

— Если бы я только знала, — говорит девушка, плотнее запахивая халат, на рукаве замечаю небольшую прореху. — Меня также заразил Федор, тот парень, что помогал нам.

— Хорошо, давай успокоимся и поговорим? — пока мы разговариваем, не так болит рука и не дергает грудь. — Ты укусила меня, потому что я начал к тебе клеиться и оказался другом ведаря? Так? Про флирт я понял, но вот кто такой этот ведарь?

— Александр Алешин, твой друг. Он является охотником на оборотней, — мне кажется, что у девушки злорадно блестят глаза. — А я оборотень-берендей, то есть превращаюсь в медведицу. Сам видел. Кстати, мы так и не познакомились. Я понимаю, что секс это не повод для знакомства, однако у нас всё гораздо интимнее — я в некотором роде твоя вторая биологическая мать. Марина, — и девушка протягивает руку.

Совсем недавно вместо неё была мохнатая лапища…

— Ни фига себе, вот это новости. А! Да! Евгений меня зовут. Так значит Сашка охотник на оборотней? Круто, а мне даже и не сказал. И тётю Машу порвали не волки, а …

Я вспоминаю нашу злопамятную драку, черного зверя, напавшего на отморозков. Серое существо, что кинулось на черного. Их короткую яростную битву. Два существа, похожие на волков… Оборотни!

И они так просто находятся между людьми? Ходят, разговаривают, улыбаются, а по ночам рвут неосторожных прохожих… Так вот откуда столько смертей… Для меня мозаика начинает складываться в общий узор. В оскаленный человеческий череп.

— Да! На неё напали другие оборотни, более привычные для человека. Полулюди-полуволки, перевертни. Ты мог их видеть по фильмам или картинками. И сейчас Иваныч с ребятами помогают Саше.

Я со стоном закрываю глаза рукой — и зачем мне всё это? Съездил, развеялся, блин! Гадство! Гадство!! И ещё раз — ГАДСТВО!!!

— Марин, ты дома, аль нет? — слышится с улицы женский голос.

— Лежи тихо, я сейчас, — поднимается с места девушка.

Вот он! Мой шанс вырваться на свободу! Только позови, и прибегут люди, помогут, спасут…

Глава 4

Что-то меня останавливает. Я кидаю взгляд на свою руку. В свете уходящего солнца еще видна грязная паутинка. Она потихоньку стекается к месту укуса, рука принимает свой естественный вид. Грудь тоже перестает дергать отдираемым скотчем. Понемногу боль уходит. Я пытаюсь пошевелиться — вполне терпимо.

Я оборотень? И могу также принимать вид медведя?

— Чего звали, тетя Света? — хлопает дверью хозяйка дома.

— Да смотрю, что машина давно стоит у дома Иваныча! Вот и думаю, может, приехал кто, а их дома нет?

— К Федору друг приехал, он «буханку» и оставил. Вместе куда-то упорхнули. На рыбалку или ещё куда. Разве ж он мне докладывается?

— А-а-а, а я-то думаю, — протягивает женский голос и через паузу продолжает. — Свадьба-то у вас когда, Марин? Или Федя ждет, пока у тебя пузо появится? И так деревня стаканы начищает, все вас ждут.

— Будет, тётя Света, всё будет. С Федей пока не разговаривали, но к этому всё движется, — звенит весёлый голос Марины.

Я через стены ощущаю, как её щеки зарделись.

— Давай, давай, Марина, а то пропадёт мальчишка-то без женского ухода. А он и работящий, и руки на месте, сама видела, какую мотоциклетку они вместе со Славой сварганили.

Вот как, оказывается, сватают. Интересно, а меня также кому-нибудь сватали? Да вроде бы родители ничего такого не говорили.

Родители!

Алой молнией мелькает росчерк мысли. Теперь придется расстаться с ними? Или их тоже укусить, и заживем все вместе одной большой дружной семьей оборотней? Горькая усмешка кривит губы, я стираю её здоровой рукой.

Ого! Тело становится послушным? Я пытаюсь сесть на кровати. Получается! Сначала швыряет на спину, но успеваю упереться рукой и выпрямляюсь. Я в трусах! Уже хорошо.

Женский разговор журчит за стенкой. Обсуждают Фёдора, за компанию ещё и Вячеслава с Иванычем. Женщина говорит по большому секрету, что давно приглядывается к «салидному мущщине». Марина обещает намекнуть Иванычу о таких «приглядках».

Потом они снижают голоса, словно боятся, что их кто-то услышит. Недолгий шепот и дружный смех двух женских голосов прорезает вечернее небо. О чем же еще могут смеяться две сплетницы, разговаривающие о мужчинах, как не о размерах мужского … интеллекта?

Я наклоняюсь к печке. Раз, два, три и встану! Ноги — тяжеленные тумбы, но пальцы вроде бы шевелятся. Вот сейчас. И раз, и два, и три! Шершавая побелка печи колет ладони. Я упираюсь в стенку и пытаюсь удержаться.

Ноги сгибаются в дрожащих коленях. Крупная дрожь трясет тело, я чувствую, что сползаю вниз. Пальцы напрасно хватаются за стенку, я скольжу к деревянному полу.

Разноцветный половичок смягчает звук падения, но стекла звякают в замазанных рамах. Крашеный суриком плинтус оказывается перед моим носом. Падаю неудачно — срывается повязка с груди. Она стягивает за собой не успевшую основательно запечься корку на ране, и кровь капает на синюю поверхность дорожки. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать.

— Марин, что-то у тебя там грохнуло? — озабоченный голос.

Я тут грохнул, кто же ещё? Придите и проверьте. Блин, как же больно! Будто упал на догорающий костер. Тело горит и сотрясает судорогами.

Нет, не приходите, ведь я могу укусить, и тетка станет такой же? Или пройдет инкубационный период, и я сначала окуклюсь? Что угодно, какие-нибудь мысли, но только уводящие прочь от резких толчков. Кажется, что сквозь большие дыры в животе вытаскивают кишки и наматывают их на ножку кровати…

Думать о небе! О синем небе, о плывущих облаках. Вон то, в форме лошадки, с большим хвостом, с вытянутой мордой, с огромными зубами оборотня…

— Пушок, наверное, уронил ковёр. Приставила к двери, а он же любитель когти поточить. И так два раза подшивала. Сейчас я ему задам! — звучит в ответ.

Пушок! Так вот как зовут это полосатое создание, что с интересом смотрит на меня из-за занавесок. Иди сюда, Пушок, помоги встать!

— Пушуня моя! Он к нам ходить повадился, с моей Муркой трется на лавочке. Так что смотри, приплод тебе принесу, Марин.

— Хорошо, тётя Света! Справляюсь с Пушком и с приплодом тоже справлюсь.

Я переворачиваюсь на спину, словно двухсоткилограммовую штангу выжимаю. Холодный пот выступает на коже. Сейчас отдышусь и привстану!

— Да кто у тебя там шебуршится-то, Марин? Может моя Мурка к Пушку в гости зашла? Пустишь посмотреть? — спрашивает тетка.

Вот это у неё локаторы! Я вроде бесшумно перекатываюсь, а она всё равно слышит. Пушок, прогони её! Мявкни, дружок! Махни на неё хвостом.

— Да, тётя Света, пойдем, конечно. Почаёвничаем! Я как раз пироги готовлю, вот только соли не осталось. Одолжишь до завтра, а то сегодня магазин уже закрыт? — после небольшой паузы спрашивает Марина.

— Ой, пойдём, пойдём, Мариночка! Конечно дам, какие могут быть вопросы, и отдавать не нужно. У меня ещё пачка не распечатанная стоит с того года. А с чем пироги-то?

— С картошкой готовлю, Федя уж больно их любит. Вот приедут и тоже поедят.

Женские голоса удаляются от дома. Я выдыхаю, как мелкий воришка, который едва не попался на месте преступления. Кот мяукает согласно. Да ты, оказывается, гулёна? Извини за блюдце, дружище. Потом как-нибудь поквитаемся.

Я скручиваюсь скрепкой, благо прессом занимаюсь почти каждый день. Да и девчонки на пляже заглядываются на мою рифленую, как стиральная доска, плоскость живота. И потом, ночью, обожают проводить по кубикам рукой, спускаясь ниже…

Пушок, мы с тобой одной крови, ты и я!

Голова кружится от усилий, но главное, что я сажусь. Теперь подтянуть ноги, и опереться на край кровати. Головокружение. Меня бросает из стороны в сторону. Один раз такое было, в детстве, когда я сломал ногу, прыгая с одного гаража на другой. Мальчишки разбежались, увидев, как штанину прорвала белая кость. А я, как перепивший мужик, не мог встать, и всё время валился на спину. Изо рта лились стоны пополам со слюнями. Или это были слёзы? Сидел и выл, пока не пришли взрослые и не отвезли в больницу. Помню шину из досок. Матвеевна ещё долго эти заборные доски вспоминала, когда к ней на огород повадились бездомные собаки. Хотя, каким псам понадобилось бы выкапывать картошку?

Получается! Я покачиваюсь на дрожащих подпорках. Сердце в груди колотится как маятник у бешенных старинных часов. Ещё немного и, проломив ребра, вылетит на мягкую подушку, скатится к белой простыне.

Комната кружится, но я стою! Пусть «раком». Пусть шатаюсь. Пусть едва не стошнило, но стою! Понемногу карусель останавливает веселый бег, и я пытаюсь шагнуть. Маленький шаг для человека, но огромный для оборотня.

Истерический смешок вырывается сам по себе. В моём положении только и шутить. Согласно мяукает Пушок. Его полосатое величество неспешно подходит ко мне и трется о ногу.

— Уйди, полудурок! Уронишь же! — я подвигаю пушистый бурдюк, и чуть не падаю на самом деле.

Кот запрыгивает на кровать и сворачивается клубком, желтые глазищи следят за моими потугам. Кажется, что это животное ждет и смотрит, что я буду делать, когда кончится кровать. А блестящая дуга спинки приближается всё ближе. Глядя со стороны можно подумать, что я играю в краба, двигаюсь боком и также выпучиваю глаза.

Рука обхватывает круглую дугу. Потная ладонь скользит по блестящей поверхности. Влажная полоса протягивается за ладонью, и она останавливается. Упор найден, и я подтягиваю вторую руку. Как же приятно выпрямиться. Кровь перестает капать с груди. Я оглядываюсь и вижу, что красные капли пунктиром пролегли по простыне. Ох, и получу же я от Маринки.

Позади меня шевелятся занавеси на межкомнатном проёме. Я собираюсь покинуть небольшую комнатку за печкой. По всей видимости, она служит спальней, так как кроме трюмо с зеркалом и кровати больше ничего нет в это пенале с одним окном. На трюмо разные флакончики-одеколончики, женские прибамбасы, губнушки и мази. Сам чёрт ногу сломит в этом хаосе, но для женщин это идеальный порядок и каждая вещь лежит на своем месте. Такое же и у моей мамы на прикроватном столике.

И раз, и два, и три! Я отталкиваюсь от кроватной дуги и пробегаю несколько шагов. Как малыш, что учится ходить, отпускает маму и бежит на неверных ногах в объятия отца. Я оказываюсь в большой комнате и успеваю зацепиться за спинку кресла. Ноги пытаюстся сплясать джигу, но я с трудом уговариваю их не делать этого.

В зеркальном шкафе отражается моя бледная физиономия, словно меня долго и упорно возили лицом по побеленной печи. Чёрной паутины не видно ни на руках, ни на груди, только неровная алая дорожка струится вниз по торсу из раны. Шершавая ткань пледа щекочет ляжки, пожалуй, нужно присесть.

Стол под пластиковой скатертью, стулья со следами клея на перепялинах и спинке, диван с небольшим провалом, неудобное кресло, шкаф и тумбочка с неизменным телевизором — вот и всё, что сейчас танцует перед моими глазами. Ни штанов, ни футболки не видно, а в лежащее на диване платье нет никакого желания одеваться.

Я плюхаюсь в кресло. Старые пружины даже не обращают на меня внимания — за долгое время устали выпихивать посетителей. В задницу впивается твердое ребро фотоальбома. Я заинтересованно листаю плотные страницы: черно-белые фото, где улыбающаяся молодая пара держит на руках насупленного ребенка; первые красноватые цветные фото — девочка с воздушными волосенками восседает на стуле, неизвестно на чем держится пышный бант; девочка в садике; в школе; выпускной. Альбом заканчивается на фотографиях Марины с Фёдором и еще каким-то крепким парнем на природе. Или чей-то день рождения, или обыкновенный пикник. Федор улыбается в камеру, рука по-хозяйски покоится у Марины на плечах. Девушка выглядит счастливой, даже сквозь эффект красных глаз видно безбрежное море любви, что выливается огромными волнами на Федора.

Откуда-то издалека доносится сдавленный женский крик. Или это кажется моему воспаленному воображению? Я прислушиваюсь, но криков больше не повторяется. Может, так зовут корову на вечернюю дойку?

Я перелистываю альбомные корки. Любуюсь на купальник Марины — её сфотографировали возле какого-то озера. И на этом альбом заканчивается. Я остаюсь терпеливо ждать возвращения хозяйки дома. Рука и грудь всё так же ноют, но боль терпима, а ложиться в постель не хотелось — Пушок облюбовал её себе. Пусть Марина придет с этой женщиной и постарается оправдать присутствие обнаженного и окровавленного парня в своем дому. Пусть! Это будем моя маленькая месть.

За окном раздается собачий лай, доносится гоготание гусей, где-то кричит сумасшедший петух, перепутавший вечер с утром. Я хоть и живу в частном секторе, но у нас редко кто держит живность. Так, собаку-кошку и пару курей на яйца. Но ещё помню то время, когда на асфальте дороги встречались коровьи лепёшки, а по утрам будила звонкая перекличка петухов. Какое-то уверенное спокойствие наполняло деревенский вечер. Решено — на пенсии тоже уеду в деревню. Рука автоматически начинает перелистывать фотоальбом по второму разу. Я даже не смотрю вниз, думаю о своём.

Иногда оглядываясь назад, я размышляю — почему не сорвался в этот момент с места, почему не позвал на помощь? Почему терпеливо ждал, пока появится девушка? Ответ вырисовывается всегда один — слишком скучно и обыденно катилась жизнь, что даже эта неприятность казалась обалденным приключением.

— А вот я по твоим вещам не шарюсь! — неожиданно раздается голос от дверей.

Как она так тихо вошла? Непонятно. Хотя она и сама по себе непонятна.

— Да я только посмотреть, — отвечаю я. — Попался под руку и не смог удержаться.

Полулитровую баночку с солью она ставит на тумбочку у телевизора.

— Тебе сейчас постельный режим нужен. Поверь мне, со мной было так же! Денек полежишь, а завтра будешь почти в полном порядке. Когда меня укусил Федор, я думала, что умру и белугой ревела на всю деревню. Хорошо ещё, что рядом оказались Иваныч с Вячеславом, они смогли объяснить, что к чему и взяли под своё крыло, — говорит девушка, провожая меня до кровати.

— А где соседка, она же тоже собиралась зайти? — я аккуратно ложусь на спину и ощущаю, как вздрагивают поддерживающие руки девушки. Влажные ладони слегка дергаются.

— Она не придет, поздно уже, да и живность свою нужно кормить, — как-то неуверенно произносит Марина.

— А-а! Понятно, а я-то думал, что меня сегодня обещанными пирогами с картошкой накормят.

— Будут тебе пироги, но только завтра. Сегодня же отдыхай, Женя, — девушка подтыкает одеяло, прикрывает у горла.

Так делала мама, когда я засыпал в детстве. Но что-то мне не нравится в этом движении, вот только непонятно что. Глаза слипаются, и мысли ворочаются в черепной коробке, как гири в плотном ящике. Что-то настораживает, но это что-то решаю оставить до завтра. Где-то орет сумасшедший петух.

Ночью снится сон, что мы с Мариной у лесного озера на пологой полянке. Она в очень откровенном купальнике, я почему-то в рыцарском облачении, блестящем и испускающем зайчики. Дарю ей букетик полевых цветов, она восторженно их принимает. Когда же я улыбаюсь, то, откуда ни возьмись, появляется трехголовый змей. Вместо драконьих голов на длинных шеях покачиваются головы Федора, Иваныча и крепыша с фотографии. Ступая перепончатыми лапами по камышам, это чудище начинает приближаться. Из-за пояса сам собой выскакивает меч и, играючи, срубает все три головы. Они футбольными мячами падают в воду и плывут к другому берегу, пока туловище скребет лапами по земле. Я тянусь к девушке за заслуженным поцелуем, но Марина испуганно отпрыгивает в сторону, встает на четвереньки, протяжно и тоскливо воет на меня. На крепком заду, разделенном веревочкой купальника на два восхитительных полушария, блестят капельки воды.

Глава 5

Этот сумасшедший петух когда-нибудь заткнётся? Сколько же можно кричать? А ещё и других подбивает на хоровое пение, теперь семь или восемь солистов радуются восходящему солнышку.

Солнце встаёт? Значит, петух не такой уж и сумасшедший. С кухни тянется аромат запекаемого теста и неповторимый запах картофельного пюре. Оборотень обещал — оборотень делает! Или оборотица? Кто же его знает, как правильно. До вчерашнего дня вообще не знал, что они существуют, а сегодня сам такой же. Круто, блин!

Как там моя рука? Ух, поднимается! Ох, опускается! Боль чувствуется отдаленно, словно рука находится в ванне со льдом. Не отдельно, конечно, но тело снаружи, а рука внутри, между застывших кусков холода. Такое же ледяное ощущение и на груди. Терпимо.

— Вставай, вставай! Я видела твою зарядку! — доносится с кухни веселый девичий голос.

Встает на четвереньки и тоскливо воет…

— Ты завтрак готовишь? Умница, дочка! — вспоминается фраза из старого мультика.

— Как и обещала, готовлю пироги с картошкой. Не зря же столько соли набрала. Возможно, и мужики сегодня появятся, тоже поедят, а то питаются одной сухомяткой. Редко-редко когда нормальных щей сготовят.

Я сажусь на кровати — от вчерашней слабости остается легкое напоминание в виде головокружения. В ногах лежит кот. Сейчас он поднимает заспанную морду и провожает меня ленивым взглядом.

— Штаны отдашь, или так и буду соблазнять тебя своим великолепным телом? — я выглядываю из-за занавески.

— Да чего там великолепного-то? Тебя на месяцок на нормальный харч посадить, вот тогда и можно говорить о великолепии. А пока одни мослы, да жилы. Сейчас принесу.

Встает на четвереньки и тоскливо воет…

Через минуту я одеваюсь в свои штаны и в чужую полосатую рубашку. Похоже, что футболка восстановлению не подлежит. Аромат печева приводит на небольшую, аккуратную кухню. Вот тут я сидел, когда меня привели с улицы — знакомая скамья, на ней цветасто-синяя клеенка.

— Хлипковат твой Федор по сравнению со мной! — уверенно говорю я, когда рубашка отзывается на потягивание звонким потрескиванием.

— Так не за массу люблю-то, а за характер! Если за объем, то все бы на слонов вешались! Но я передам ему твои слова.

— Да ладно, я же шутя!

Я слегка сдаю назад — вот только ещё разборок не хватает.

Одно удовольствие наблюдать за сноровистыми движениями девушки. Как заправский кожемяка она мнет податливое тесто, под сильными руками масса становится мягче зефира. Шлепок ложки пюре и конверт быстро защипывается, пока серое тесто не вздумало расползтись. Из-под вафельного полотенца выглядывают загорелые рубцы румяных пирогов. Я сглатываю нахлынувшую волну слюны.

— Чего сглатываешь? Нравятся? — девушка кивает на объемное блюдо с печеными крепышами.

Девушка нравится больше. В своем халатике, с забранными в конский хвост волосами, с легким напылением муки на фартучке и белой полоской на гладкой ноге — валькирия кухни, воинственная амазонка дуршлага и скалки! Я завидую Федору наичернейшей завистью.

Встает на четвереньки и тоскливо воет…

— Да я больше на тебя сглатываю, если бы можно укусить за румяный бочок, — мурлыкаю я.

— Смотри, скажу Феде, тогда и кусать нечем будет. На кашку манную перейдешь, — рассыпается колокольчиковым смехом Марина.

— За такое и зубов не жалко, но это чисто между нами. А то и в самом деле скажешь, а мне потом объясняться, что я всего лишь ценитель красоты.

Марина ещё раз сверкает зубками, которые были белее муки самого высшего сорта, и кивает на стул. Вот этими-то зубками она меня недавно и обратила…

— Садись, ценитель красоты. Позавтракаешь и будем учиться владеть телом. Чего у тебя глазки опять заблестели? Не моим телом! Ты своим будешь учиться управлять.

— А-а-а, — разочарованно протягиваю я и хватаю горячий пирожок.

Из-за тонкой слоистой стенки пирога врывается аромат горячей картошки. С тонкими оттенками лука и яйца, где-то далеко чудится легкий аромат сливочного масла. Я никогда так тонко не ощущал запахи!

А уж вкус!

Городские пироги ни в какое сравнение не идут с деревенскими. Может воздух так румянит, может молоко оживляет, или же опара без дрожжей вырастает сама? Желудок завывает от восторга, кажется, что горячий ручеёк блаженства проливается в горло. От вчерашней слабости остается только воспоминание и редкие судороги.

Пироги улетают один за другим, Марина озабоченно смотрит на исчезающую кучу. Я понимаю её озабоченность и решаю, что ещё один и хватит. А может ещё один? А ещё?

— И куда в тебя столько лезет? Моим мужчинам не останется, проглот! — упрекает меня девушка.

— Сама себе такую проблему создала, мням-мням. Ты читала у Экзюпери, что мы в ответе за тех, кого приучили? Вот и мучайся теперь! — возражаю я второй биологической матери.

— Мда, если бы знать, что ты такой любитель пожрать — ни за что бы не укусила! — протягивает девушка и вываливает из деревянной кадушки остатки теста.

— Ладно, не зуди. Я наелся. Показывай теперь, как мне из человека стать оборотнем? Мне раздеваться? Я помню, как ты медленно стянула халатик…

— Отстань, Казанова шуйского разлива. Да, раздевайся. При перекидывании ты вырастешь в размерах, а ещё одну рубашку я тебе не понесу. Не стесняйся, я тебя уже видала таким, и, если честно, это удручающее зрелище.

— Но-но, это поклеп и провокация! Я почти Аполлон, мне так мама говорила!

Настроение великолепное, состояние такое, что вбей в потолок одно кольцо, а в пол другое, то поверну я крышу на все сто восемьдесят градусов. Силища в руках играет неимоверная.

Почему же я не боюсь? Почему не забиваюсь в угол и не стенаю от ужаса перед превращением и страшным будущим? Спрашиваю себя об этом позже и сам себе в ответ пожимаю плечами. Не знаю, возможно — природная безбашенность, возможно — тяга к приключениям, возможно — то, что Александр тоже как-то живет с этим. Нужно будет у него подробнее узнать об охоте. Хотя и Марина должна знать.

— Марин, а почему эти, как их, ведари охотятся на оборотней? Неужелинельзя жить в мире и согласии?

Она вытирает руки о фартук. Последние комочки теста ложатся у блюда с остатками картошки. Хватает ещё на три-четыре пирога.

— Ведари охотятся на тех, кто убивает людей. Убивает или обращает. Существует договор, согласно которому должно быть не более пяти тысяч особей двух видов, и при превышении этого лимита старый оборотень должен уступить место молодому.

— Значит, ты меня обратила и…

— Именно «И». Берендеи сейчас помогают ведарям, и завоёвывают «услугу». Если всё пройдет как надо, то мои соседи останутся нетронутыми. Правда, в таком случае придется уйти какому-нибудь старому берендею…

— И тебе не жалко? Ведь у какого-нибудь старого берендея может быть семья, дети.

— Чего же жалеть? Рано или поздно придется уйти и мне, — буднично отвечает Марина.

Крепкие руки стряхивают муку и снимают фартук. Она следует за мной в комнату. Занавеси загорожены на случай, чтобы зеваки с улицы не увидели лишнего. Альбом с кресла перемещается на тумбочку под телевизором. А я бы не прочь посмотреть ещё раз на Марину в купальнике.

— Вещи на кресло и вставай в центр комнаты!

— Хорошо, масса Марина! Женя будет хороший мальчик! — вспомнив «Хижину дяди Тома», отвечаю я.

— Сам ты масса! Это у меня кость тяжелая, а так я могла бы и в балете выступать.

Я никак не комментирую это заявление, знаю, что тема веса для девушек весьма болезненная. Аккуратно складываю вещи и сладко потягиваюсь. Выпячиваю мышцы, а сам краем глаза наблюдаю за Мариной. Никакой реакции, словно на рынке оценивает мясо.

Тяжелый случай!

Рука почти не болит. От вчерашнего происшествия остается небольшая нашлепка на коже. Никакой сеточки, никакой паутинки — обычная родная рука, знаю её уже больше двадцати лет и не с самой плохой стороны. На груди тоже красуется нашлепка, вчерашняя дорожка крови за ночь осыпается мелкими чешуйками. Тоненькие контуры указывают русло, где протекла медленная струйка.

В зеркале отражается подтянутый молодой человек, не Шварценеггер, но и не дистрофик. А эта даже внимания не обращает! Какой удар по самолюбию…

— Вставай в центр и расслабься, — говорит Марина.

— Совсем расслабиться? А то я еще в туалет после твоих пирожков не ходил.

— Вот тебе не надоело казаться остроумным? Может, сделаешь паузу, сэкономишь шутки и подождешь, пока не появишься перед родителями?

Она проверяет плотность запахнутых штор, закрывает входную дверь на замок, задергивает межкомнатные шторки. Полутемная комната создает интим, если бы ещё этот интим использовать… Да что такое со мной происходит? Мысли сами собой сворачивают с обыденности в альковные просторы. Мне бы бояться и ужасаться, а мне страшно хочется секса…

— Всё понял, жду указаний.

Я напрягаю мышцы пару раз, соматически расслабляюсь, выдыхаю с полным снятием напряжения.

— Расслабься и представь себе самого лютого врага. Того, кто тебе всегда переходил дорогу, при виде его тебя постоянно трясет, — нажимая на каждое слово, говорит Марина.

Да вроде бы и не было таких. Я перебрал в уме всех ребят, с которыми так или иначе воевал — сейчас ни к кому претензий не осталось. Пробую копнуть глубже, дохожу до детского сада, но тоже ничего не выходит: за лопатку уже отомстил, а что сломали игрушку — так это не моя была.

— Не получается! Нет у меня таких врагов.

— Что, совсем никого вспомнить не можешь? А не вы ли с ведарем в том году семерых положили?

— Нет, конечно же не мы! Там был черный зверь, получеловек-полупес. Вот он-то всех и погрыз.

Передо мной полыхает видение прошлогодних событий: сияющие ярче лазерной указки глаза, струйки крови из шей нападающих, оторванные руки. Меня передергивает от отвращения.

— А теперь посмотри на свою руку, — выдергивает из воспоминаний девичий голос.

Ладонь вытягивается и покрывается шерстью, ногти уплотняются и синеют. Сквозь шерсть выглядывают подушечки пальцев, с каждой секундой мех густеет и разрастается, словно трава при ускоренной съемке в телепрограмме о ботанике. Но вот шерсть начинает съеживаться.

— Продолжай думать, продолжай ненавидеть!

Перед внутренним взором снова эти красные глаза, темнота и сырость. Снова крики боли и предсмертное хрипение. Я чувствую, как по жилам разливается напряжение, словно двумя руками держусь за незаземленные провода. Сначала легкое, потом напряжение увеличивается, будто кто-то невидимый крутит рукоять настройки.

Рвущие одежду лапы, хруст костей, мокрое чавканье огромной пасти…

Меня уже колотит от бьющих разрядов. Я смотрю на Марину, сквозь неё, в ту самую промозглую осеннюю ночь.

Черная шерсть лоснится на боках, согнутые ноги делают шаг ко мне. Окровавленные клыки скалятся в радостной ухмылке…

Марина уменьшается в размерах, а я упираюсь загривком в потолок и собираюсь расти дальше.

— Вот теперь ты стал симпатичнее, — сквозь оглушающий стук сердца в ушах, доносится голос Марины, — посмотри на себя в зеркало!

Я нагибаюсь к зеркалу шкафа, и на меня таращится морда медведя, более плоская и клыкастая. Из-под черных брыл выскакивают белые клыки, более похожие на зубья бороны. Густая темно-бурая шерсть покрывает всё тело, сквозь неё проступали объемные мускулы. Вот теперь я могу посоревноваться и со Шварценеггером! Если он, конечно, тоже не оборотень.

Я улыбаюсь этой мысли, и в зеркале отражается оскал пугающей пасти. От вида огромных клыков я отшатываюсь, и лапа сама бьет по отражению. Зеркало брызгает миллиардом мелких осколков. Они застревают в шерсти на вытянувшихся ногах, осыпают мощную грудь, стучат по поджарому животу.

— Ну ты и засранец! — комментирует Марина. — Ты теперь мне зеркало должен.

— А ты мне должна нормальную жизнь, — вырывается из моей глотки хриплый рев. — Куда я теперь таким пугалом? Ни на дискотеку, ни на гулянки, только в армию.

— Я уже попросила прощения, — тихо говорит Марина. — Сделанного не воротишь, тебе остается просто смириться и научиться с этим жить. Либо попытаться лишить себя жизни, а это оборотню очень трудно сделать — слишком уж силен инстинкт самосохранения. Мне рассказывали, что другие пробовали и стреляться, и вешаться, но уворачивались в последний миг или рвали веревку. Самый оптимальный вариант это спрыгнуть с обрыва, но и то не факт, что разобьешься.

От её слов я успокаиваюсь, и моё тело принимает первоначальный вид. Осыпаются осколки зеркала с редеющей шерсти, руки и ноги уменьшаются в объемах. Лицо чешется, словно под кожу насыпали крошек. Такой же зуд расползается по всему телу, когда шерсть втягивается внутрь.

Я ловлю себя на мысли, что прикрываю пах руками — трусы не выдерживают увеличения тела и скользят тряпочкой на блестящие осколки. В таком положении очень трудно спорить или противоречить — вступает в действие психологический барьер стыда. Недаром же фашисты в Великую Отечественную войну допрашивали в основном обнаженных людей.

— Кинешь штаны? — я интересуюсь с тоном смиренного монаха. — А то боюсь, что потянусь за ними и откроется неприглядное зрелище.

Марина тоже обращает внимание на мои руки, взвизгивает и бросается прочь из комнаты. Ей-то хорошо — она в тапочках, а мне приходится со скоростью черепахи делать три шага по направлению к креслу. Как йог вышагиваю по битому стеклу. Всё равно три или четыре осколка впиваются в кожу ступней. Пока надеваю штаны, еще пару раз наступаю на пол. Чертыхаюсь.

— Ты всё там? — доносится из кухни.

— Да всё я, всё! Неси бинт и йод, пока не истёк кровью и не уделал полностью твои замечательные дорожки.

Марина приносит совок с веником и протягивает мне моток ваты с пузырьком йода. Пока она подметает, я обрабатываю раны желто-янтарной жидкостью. Прямо идиллия получилась — она убирает дом, я зашиваю раны. Всё как в средневековье, когда рыцарь вернулся с похода, латает прорехи, а жена суетится по дому.

— Ночью пойдем в поле, там зеркал не будет! — бурчит Марина. — Заодно и побегать попробуешь, а то пока и ходишь с трудом.

— В поле это хорошо, но мне бы домой надо. И так ночь не ночевал, родные забеспокоятся.

— Сегодня днем сходим к соседке, от неё позвонишь. Домой тебе пока нельзя, если тут я с тобой справлюсь, то там ты можешь всех порвать.

Я вытаскиваю из ноги ещё один осколок. Неприятные ощущения.

Днем мы выходим за калитку. Моя «буханочка» умылась утренней росой и по ней стекают вниз темные разводы. Дракон с дома Иваныча провожает нас насмешливым взглядом. Его клыки по размеру похожи на мои, так что я буду знать, где взять запасную челюсть.

На улочке никого не оказывается, поэтому пересуды за спиной Марине не страшны. Мне-то всё равно, а честь девушки может пострадать, если её увидят с другим мужчиной. Если рядом, то целовалась, если держит за ручку, то уже спала — злые языки всегда наготове, только и ждут момента, чтобы вонзиться в жертву.

Возле дома соседки нас встречает скулящий песик. Окрасом похожий на лису, он поджимает короткий хвост и всем своим видом выражает мировую скорбь. Застыв в калиточном проёме, он пытается залаять на нас, но потом его неуверенные ноги несут тощее тельце прочь. Отбежав на приличное расстояние, собачонок всё же тявкает пару раз. Я рычу в ответ, и скулящее ядро припускает прочь по улице.

Добротный дом, выкрашенный синей краской, встречает нас тишиной и каким-то будоражащим запахом. Он влезает в ноздри, манит и тянет к себе, неожиданный и резкий, словно выстрел в тумане, словно гром в феврале, словно… Кровь! Крупные красные шлепки ведут за угол дома.

— Спокойно, Женя, — хрипит Марина. — Следуй за мной, я смогу удержать тебя.

— От чего удержишь? — мой голос тоже вырывается с хрипотцой.

— От непродуманных действий. Нас может потянуть на свежее мясо, так что держи себя в руках.

Как же пахнет… Словно лизнул полозья детских санок холодной зимой, и теперь в воздухе парит запах свежей крови, смешивается с резким ароматом металла. По телу пробегают небольшие разряды тока. Мы проходим по кровавым шлепкам за угол дома, и на чурбачке для колки дров обнаруживаем источник запаха. Обезглавленная курица лежит пернатым рюкзачком рядом с окровавленным топором. Отрубленная голова повернута клювом к нам, полузакрытые пленкой глаза смотрят с укоризной, словно мы виноваты в её смерти.

Но не это привлекает внимание. Красное мясо, жилы, запекшаяся кровь — всё это тянет к себе, призывает вонзить клыки, рвать когтями и упиваться своей силой и могуществом. Жесткая ладонь обжигает кожу на щеке, будто с размаха ударяют резиновой грелкой.

— Не вздумай оборачиваться! Держи себя в руках, — повторяет Марина.

Я громко выдыхаю, сбрасывая наваждение. С огромным трудом отвожу глаза в сторону. Обычный дворик, потемневшие от времени сараечки-пристроечки, туалет смотрит на небо сердечком. И посреди двора топчан…

— Идем! Соседка куда-то отлучилась, так что мы можем быстренько звякнуть и отправляться обратно, а то весь зеленый стоишь.

Я, покачиваясь, как после выкуренной впервые сигареты, прохожу за девушкой в дом. Запах, одуряющий, зовущий — он тянется отовсюду. Я замечаю, как на руке уплотняются ногти и слегка темнеют волоски. Сам себя бью по щеке, боль снова отрезвляет. Если так пойдет и дальше, то рука у меня будет набита капитально, да и рожа тоже.

В доме лежат дорожки-половички. Стол покрыт скатертью с бахромой, на креслах накидки, в серванте белеют тарелки и чашки. Я словно пришел в гости к бабушке.

Если бы ещё не запах крови…

— Вон телефон, звони. А я пока записку напишу, что мы заходили, — Марина кивает на обвитый белой спиралью телефон.

— А соседка не заругается?

— Это в городе вы прячетесь за семью запорами, а у нас от соседей двери не закрывают, как сейчас. Так что пользуйся, пока я добрая.

Судя по вытянувшемуся проводу от трубки к телефону — соседка любила поговорить между делами и ходила с трубкой из комнаты в комнату. Несколько гудков спустя мембрана кашляет, и далекий мамин голос произносит привычное: «Алло!».

— Мам, привет, это Женя! Звоню тебе сейчас от Сашки, он просит меня помочь ему с баней. Тут делов на пару дней, так что я ненадолго задержусь.

— А как же техникум, Женя?

— Мам, там всё нормально, сама знаешь. Экзамены я все сдал, а диплом ещё не скоро. Чертежи и дипломную работу я отдам, так что немного развеяться не повредит.

— С машиной всё в порядке? — после небольшой паузы берет трубку отец.

— Да, пап, не волнуйся! Стоит сейчас и блестит как у котика… глазки!

— Ну, смотри, Женя, если что случится, то я тебе эти… глазки на одно место натяну и моргать заставлю.

— Всё понял, шеф! Не извольте сумлеваться, чай, оно не в первый раз! Маме привет, через пару дней буду.

— Давай аккуратнее там. Пока.

Короткие гудки. Вот непонятно — о чем он говорил «аккуратнее»? То ли обо мне, то ли о машине.

— Не хотела бы я быть твоей женой, — из комнаты выходит Марина.

— Чой-то? Это что еще за заявления?

— Да врешь ты больно складно, — Марина оборачивается в дверях. — Пошли, что ль?

— Не, стоп! Ты не поняла, это же ложь во благо!

— Ага, рассказывай.

— Чего рассказывай? Сама знаешь, если бы я им рассказал, что со мной произошло, то прислали бы белую машинку с красной полосой, а в ней двое дюжих санитаров с крайне немодной рубашечкой.

— Да-да-да! И обманывая жену, ты бы так же себя оправдывал!

Не сразу до меня доходит, что она меня дразнит.

— Эх, отвести бы тебя на сеновал и объяснить, что нельзя так издеваться над мужчинами, да боюсь ты Феде расскажешь, — улыбаюсь я.

— Конечно, расскажу, во всех подробностях, не извольте сумлеваться! — подмигивает она, крутнув объемным задом.

Вот только набираю воздуха, для того, чтобы выплеснуть ещё пару солдафонских комплиментов, как иной запах касается моих ноздрей. Я явственно ощущаю, как ежик коротких волос встает дыбом. Волосы зашевелились даже в подмышечной впадине, не говоря уже о других местах. Гуще куриной крови, слаще, привлекательнее… негромкое рычание вырывается из груди, но я успеваю перехватить Маринину ладонь.

— Попалась! — привлекаю её к себе.

Тяжелые шары грудей слегка расплющиваются о мою грудь, жаркое дыхание опаляет щеку. Теплое бедро прижимается к паху, вызвав томление внизу. Но не от девушки идет одуряющий запах, от которого мутится в голове. Откуда-то сзади, из оставленного дома. Я ещё раз втягиваю ноздрями пряный воздух.

— Пусти, нас же увидят! — отстраняется Марина.

Я соображаю, что держу её в объятиях на улице, и с неохотой выпускаю из рук упругое тело. Тявкает рыжий песик, дрожащие лапки так и тянут его к дому. Хочется ещё раз рыкнуть, но уж слишком жалобно он выглядит.

Запах понемногу испаряется из ноздрей, волосы опускаются, но поднимается что-то другое, что касалось бедра Марины.

Я уже с трудом себя сдерживаю, когда мы молча проходим домой — сказывается долгое отсутствие женской ласки. Куриная голова! Во что мне поможет, так нужно её себе представить, или того разрубленного щенка. Я тут же усаживаюсь в кресло и закидываю одну ногу на другую.

— Значит так, Евгений! Шутки шутками, но если себе еще раз позволишь подобное распускание рук, то я тебе их сломаю, — спокойным и ровным тоном обращается ко мне хозяйка дома.

Это заявление окатывает ушатом холодной воды (именно то, чего мне сейчас так не хватало), и почему-то я ей верю. Может слишком убедительно она это говорит.

— Всё понял! Дурак! Раскаиваюсь!

— Ну-ну, посмотрим, — качает головой Марина. — Сейчас отдыхай, тебе нужно выспаться перед ночью. У нас запланированы полевые учения.

— Во как! Именно то, что нужно, ведь если я не попаду в институт, то как раз полевые учения меня и ожидают. Прости, а сейчас ты не могла бы отвернуться, а то мне не очень удобно вставать, ведь ты недавно ко мне бедром прижалась…

— Может тебе всё-таки сломать одну руку, самец озабоченный? Так, для профилактики, — поинтересовалась Марина.

— Да я-то чем виноват? Это физиология так отзывается! — возмущаюсь я. — Сама виновата, что родилась такой красивой.

— Вали давай, ловелас..

— Вот несправедливо получается, она бедрами прислоняется, а я страдай. И ведь всё мы, мужики, виноваты у них. То не так прижался, то голова болит.

— Чего ты там всё бурчишь? — спрашивает Марина, глядя сквозь занавески на веселый солнечный день.

— Ничего не бурчу! Спать иду, вот колыбельную себе напеваю.

— Ну-ну, пой птичка, пой. Пой, не умолкай.

— Злая она. Уйду я от неё, — жалуюсь я лежащему на кровати коту. — Вот научусь себя контролировать и тут же уйду. Вот тогда она поплачет. Вот тогда она повыдергивает себе косоньки, а уже поздно будет — улетит сокол ясный в дали неведомые.

— Ты с кем там, с домовым? — доносится из комнаты девичий смех.

— С котом, он единственный тут меня понимает. Ведь он такой же гуляка, как и я.

— Я его кастрировать собираюсь, если хочешь, то и тебя за компанию смогу. Тогда вы друг друга ещё лучше понимать станете.

Я смотрю в янтарные глаза будущего евнуха, он смотрит в мои, и мы оба горестно вздыхаем.

— Уйду я от неё, кот. Вот честно — уйду и тебя с собой заберу, потерпишь немного?

Кот согласно мяукает и трется о плечо лобастой башкой.

Глава 6

Дрема подкрадывается под тракторное гудение кота. До вечера ничего не происходит, я слышал сквозь сон тихие шаги Марины, стеклянное позвякивание и натужные жалобы пружин, когда она садилась на диван.

Вроде бы и сон, и в тоже время дремота, когда всё воспринимаешь, но ничего делать не хочется и балансируешь на тонкой ниточке между сном и явью. Можешь сказать какую-нибудь шутку, но так лень и лишь сохраняешь это сладкое состояние, продлеваешь его и наслаждаешься. Мягкость по телу и истома в мышцах…

Звуки с улицы вторгаются в дремоту: то машинные моторы, то детские голоса, то мат проходящих мужчин. Кукареканье петухов, лай собак и томное мычание коров дополняют общую картину.

— Эй, Евгений, ну ты и спать! Ты, похоже, любитель трёх «ать», — звенит голос Марины.

— Что за «ать»? — я сразу открываю глаза, чувствую себя отдохнувшим и набравшимся сил.

— Жрать, спать и ср… Ну в общем ты понял.

— Я бы ещё про «трахать» упомянул, но боюсь, что руку сломаешь, — я распахиваю одеяло.

— Точно, сломаю руку. Поэтому — лучше не упоминай.

Притворно вздохнув, я ищу глазами кота, но единственное понимающее меня существо куда-то смылось, и пожаловаться некому. Ну и ладно, с кухни доносится аромат сваренной капусты, терпкой гречки и приготовленного мяса — ради этого стоит и потерпеть. Быстренько одевшись и умывшись, я взгромождаюсь на кухонный табурет.

Я оцениваю силы нового тела, пробую на вкус новые ощущения. Запахи проявляются гораздо четче, чем через неделю после того, как я бросил курить: тогда на меня свалился целый букет ароматов, как хороших, так и не очень, вплоть до резкого запаха навоза. Вкусовые впечатления тоже оказываются на высоте, словно после месячной больничной перловки доползаю до «шведского стола».

Хоть Марина и превратила меня в оборотня, но нужно отдать ей должное — готовит она отменно. В каком-нибудь столичном пафосном ресторане её произведениям цены бы не было. Таких щей никогда в жизни не пробовал. Капуста слегка хрустит на зубах, картофель мягко рассыпается, сало с вкраплениями мяса плавает небольшими суденышками по беленному сметаной морю. Желудок радостно воет от таких кулинарных изысков, а впереди ожидает рассыпчатая каша с жареным мясом. Я становлюсь добрее с каждой ложкой и завидую Фёдору: вот же досталась умница, красавица и готовить умеет. Хотя и оборотень.

— Может, усыновите меня? Я вам дрова колоть буду, и канделябр научусь правильно держать, — жалобно прошу у сидящей напротив Марины.

Из-под синей футболки выглядывает серая лямка лифчика, тяжелые шары груди почти касаются клеенки, когда она, упершись локтями в столешницу, кладет подбородок на кулаки и смотрит на закатные краски. Волосы стянуты в конский хвост и открывают пульсирующую жилку на виске, розовое ушко, длинную шею. Мечта художника…

— Уматерить можем! Не надо?

— Это я и сам могу, так что не надо! Налопался я, хозяюшка. Вот накормила, напоила, теперь бы в баньку ещё и на полати, — я отваливаюсь от стола.

— В баньку завтра, сегодня вымазаться успеешь по самые уши, — Марина отходит к умывальнику и сноровисто моет посуду.

— Ах да, у нас же сегодня полевые учения. Что же, рассказывай диспозицию, где находится стан врага и скольких пленных не брать?

— Никаких пленных брать не надо, всего лишь следуешь за мной. Запомни — молча и без своих шуточек. А на месте я покажу, что нужно будет делать. Что делать, а ни чем заниматься.

— Ну и ладно, не больно-то и хотелось.

Мы выходим под закатное небо, напоминающее своей желтизной грушу «дюшес». На красном западе умирает солнце. Умирает как птица-феникс, чтобы завтра вновь родиться на другом конце света. Редкие стрижи стрелами носятся на фоне разгула красок. Воздух напоен всевозможными запахами, теперь я начал лучше понимать собак — ведь так много интересного и хорошо пахнущего кругом. С хорошо пахнущим я поторопился — мой взгляд натыкается на коровью лепешку. Аккуратно обхожу подарок парнокопытного.

Отцовская машина терпеливо ждет, пока я нагуляюсь. Темно-зеленые бока покрываются легкой пыльцой — деревенские дороги никогда не знали асфальта. Да и не нужен он ста пятидесяти метрам улицы, только испортит общий фон сельской идиллии.

— Сейчас перейдем через дорогу, и ещё километра полтора по полю. Так что береги кроссовки! И не прижимайся ко мне так, иди на пионерском расстоянии. А то бабки тоже смотрят в окна, мало ли чего расскажут.

— Сейчас бабки всё больше в телевизор смотрят, вот это окно им интереснее, моя даже с президентом иногда ругается. С американским, — зачем-то уточняю я.

Марина натянуто улыбается, оглядывается по сторонам. На тихой улочке копошится в машине мужичок, но он находится далеко, и только приветственно машет на кивок девушки. Игравшая в куче песка стайка детей не обращает на нас никакого внимания. Наш выход остается незамеченным. И это не могло не радовать.

Мы идем по пыльной дороге. Окна-глаза провожают нас задумчивыми взглядами. Несколько собак кидают на нас опасливые взгляды и отбегают подальше. Подорожниковые ладошки гладят по ногам, когда я схожу с дороги и иду по свежей траве. Одуванчики пытаются оставить желтую пыльцу на штанах, будто помечают прохожего широкой кисточкой.

— Вот скажи, Марин, когда ты обернулась в оборотня — куда подевалась шикарная грудь и вообще? — решаюсь задать давно волнующий вопрос.

— А я всё думала, когда же спросишь? Никуда она не подевалась, трансформировалась и всё. Втянулась!

— То есть как?

— А вот так. Зачем оборотням половые причандалы? Думаешь, мы с Федей быстренько обернулись, почпокались в кустиках и, как два медведя, пошли спать по берлогам? — ворчит Марина.

— Фи, как грубо! Можно же было и просто ответить, я бы понял.

— Да одолел ты своими шутками и приставаниями. Я не такая, как встречавшиеся тебе девушки, запомни! Я люблю одного человека, он любит меня. Вот в этом-то и есть моё счастье. А не то, что пошпилил одну, вырезал зарубку на стволе, она поставила магнитик на холодильник и оба довольны. Это же не любовь, а безобразие какое-то.

— У меня есть такой друг. Он владеет своим делом, но шляется от жены… мама не горюй. Так вот, он объясняет после очередного косяка, что любит только её одну. Так и говорит: «Я, мол, Лариса однолюб, но многотрах». И она ведь прощает, с такой-то железной логикой не поспоришь, — отвечаю я на выговор.

— Как прощает? — удивляется Марина.

— Просто она такая же «однолюбка», только не афиширует свои похождения.

Марина смотрит на меня и звонко смеется. Будто колокольчики звенят на свадебной тройке. Мы почти вышли из деревни, до дороги рукой подать. Заканчиваются дощатые заборы над серой перекопанной землей, начинаются черемуховые, сиреневые, калиновые кусты. Невысокими, но надежными заборами они охраняют поля от летящих с дороги песка и ветров. Новые, неизвестные раньше запахи будоражат ноздри. Кровь бурлит от красоты окружающей природы, романтики заката и аромата идущей рядом женщины.

Похоже, что кровь играет не только у меня. Возле нас останавливается машина. Выйди мы на пять минут позже, и ничего бы не случилось…

— Эй, красавица! Бросай своего колхозана, прокатимся с ветерком? — из подъехавшего чёрного джипа высовывается бритоголовый парень. Ещё две башки маячат за затемненными стеклами.

— Ребят, езжайте себе мимо! — бурчу я им в ответ. — Не трогайте жену.

— Какую жену? Кого ты лечишь, навозник? Или ты давно зубы в кармане не носил? — опускается второе стекло, и высовывается ещё одна голова, похожая на шар для боулинга.

— Где колечко на пальце? Или вы сожители? Тогда тем более не жмись, поделись кралей!

Морды ржут на моё молчание. Молодые, лет на пять-шесть старше меня, но вкусившие власти. Перед глазами снова проносится осенняя драка, тогда ИХ тоже было больше. Я чувствую, как на загривке поднимаются мягкие волосики, будто стою рядом с трансформаторной будкой. Что будет с их улыбками, если мы сейчас перекинемся?

— Ребят, не лезьте, вам же хуже будет! — прошу я почти умоляюще.

— Кому хуже? Ты чего чешешь, мудила? Брусок, давай накидаем этому черту и бабу отдерём прямо перед ним. Натолкаем трех одноглазых ужей по влажным дырочкам. Пусть знает, как с нормальными людьми разговаривать нужно! — обращается к шоферу заговоривший парень.

— Не надо, мальчики! Я прокачусь с вами, — влезает в разговор Марина.

— Марина! — возмущаюсь я. — Значит, со мной кататься не хочешь, а с этими…

«Нормальные люди» ржут как кони. Один улюлюкает, будто долбанный киношный индеец.

— Вот так-то, колхозан! Баба знает, с кем ей лучше! Вали давай, перекидывай навоз, а то пропустишь посевную! — раздается из машины, пока Марина открывает блестящую дверь.

Сидящий позади парень по-хозяйски обнимает её, жамкает в ладони упругую грудь, и цокает языком в восхищении. Знал бы он — кто у него сейчас в руках… Или у кого они сейчас в лапах…

— Я быстро, Женя! Жди меня у расколотой березы, она одна в поле, мимо не пройдешь, — оборачивается ко мне Марина.

— Послезавтра приходи, раньше не отпустим! — кричит шофер. — Такую кралю нужно за семью заборами держать, мудила!

Джип рычит и, чихнув облаком выхлопных газов, срывается с места. Я стою — изображаю из себя преданного всеми человека. Когда же джип скрывается из виду, перехожу дорогу и направляюсь на поиски той самой березы. За Марину не переживаю, больше тревожусь за парней.

Может, надо было вернуться и «Скорую» вызвать? Но потом откидываю прочь эту мысль — сами виноваты. Подобные упыри могут немало крови попортить, так пусть теперь получают заслуженную награду. Хотя… где-то глубоко внутри ноет комарик тревоги, тонкими ногами перебирало по печени чувство, что должно случиться что-то плохое.

Под ногами халвой рассыпаются комья земли, буйные сорняки усеивают громадное поле. Похоже, что поле в этот год отдыхает, так как были видны прошлогодние борозды, а на другой стороне дороги темнеет возделанная пашня. Я вырываю из памяти фрагмент — один год поле засевается, один год отдыхает под навозом, кажется, так говорил знакомый агроном. Поскальзываюсь на скрытой в траве лепешке и действительно убеждаюсь, что поле отдыхает.

Станцевав «лунную походку» Майкла Джексона, я кое-как очищаю от зеленой жижи кроссовок. Прохожу дальше. Огромным кариесным клыком, из земли поднимается расколотая молнией береза. Она одна росла посреди поля, раскидистая, вольная, ничто не мешало глотать солнечные лучи ваннами. В неё-то одну и зарядила шальная молния. Почернела, местами обуглилась, но всё равно пытается выжить. Плюет на все ветра и невзгоды и тянет вверх молодые листочки, на тонких ветвях покачиваются длинные сережки. Птичьи трели льются с её ветвей.

Последние закатные лучи окрашивают березу в багряный цвет. Эх, были бы кисти и мольберт…

Были бы кисти и мольберт, то отложил их в сторону, чтобы не портить своей мазней обаяния дикой красоты и непокорности. Рисовать всё равно не умею, а портить такое чудо карикатурой — насмехаться над святым. Словно рисовать безного калеку с куриными ногами. Остается только восхищаться такой жаждой жизни и жгучим стремлением к воле.

Я сам себя поймал на том, что стою, прислонившись лбом к шершавой коре. Какое-то спокойствие передается от дерева ко мне, словно аккумулятор нервов поставил на зарядку и они с каждым моментом крепнут и наливаются новым терпением. Кругом зеленой простыней раскидывается обширное поле. Запахи ранних цветов, вперемешку с ароматами коровьих лепешек и березовой листвы забиваются в пазухи носа. Такие моменты хотелось тянуть подольше, вспоминая о них холодной зимой и немного оттаивая душой.

Сгущаются сумерки. Над кроной березы с сердитым гудением бас-гитары разлетаются майские жуки. Подпрыгнув, я ловлю одного. Самец или самка? Маленькие или большие усики? Причуда из детства, когда в спичечный коробок подбирали пару, потом туда же вкладывали молодые березовые листья, чтобы на уроке выпустить их из-под парты и довести учителей до белого каления.

Жук щекочет волосатым брюшком по пальцу, пока колючие лапки вытаскивают тяжелое тельце к возвышению. Распахнув пластинчатые крылья, жук выпускает стрекозиные крылышки и, что-то недовольно бурча, улетает. Я жду свою спутницу…

Глава 7

Запах. Снова возникает тот самый запах, что я ощутил в доме у соседки. Источник этого запаха летит ко мне со скоростью спортивной машины. Огромный получеловек-полумедведь со знакомой одеждой в пасти кажется в наступившей темноте страшным привратником славянского ада. Глаза горят янтарным пламенем, клыки чуть не прорывают несомую ткань.

— Нравлюсь тебе такой? — выплюнув из пасти одежду, рычит страшное существо.

— Нет, такой я тебя не хочу, — вырывается у меня.

— Оторвать бы тебе сейчас руку, да я уже потренировалась. Раздевайся! — рявкает Марина-оборотень.

— Что с парнями?

— С ними всё в порядке. Поломала их немного, но зато на будущее запомнят, что нечего у таких парней телочек отбирать!

Из её пасти несёт тем самым сладким запахом, но мне не до этого — я сосредотачиваюсь на чёрном звере. На убийце. На жестокой твари. Вспоминаю его глаза и окровавленные клыки.

Но запах из её пасти…

Снова мышцы завывают от бьющего тока, ноги по мохнатости не уступают заросшему мхом березовому боку. Скромно прикрытые причандалы действительно втягиваются в тело — и как это я первый раз не заметил?

Мир начинает новыми красками. Темнота отступает, вместо неё отчетливее проступают очертания трав и растений. Вижу, как по шершавой коре ползет крошечная тля. За ней спешит недовольный муравей. Я щелкаю пастью, ловя на лету пролетающего жука. Только хитиновые крылышки хрустнули на клыках.

— Хорош оборотень! — рычит Марина. — От него подвигов ждали, а он жука сожрал.

— Сейчас догоню и заставлю червяка слопать!

— Ха-ха-ха! Ты сначала догони! Мудила!

Она срывается с места, я прыгаю за ней. Оказывается на четырех лапах гораздо удобнее бегать, чем на двух. Передние проносятся между задними. Тело летит подобно камню, выпущенному из рогатки. Из-под лап бегущего впереди оборотня вылетают комья и застряют в моей шерсти. Я лечу за ней следом и испытываю чувство невообразимого восторга, будто я снова малыш и открываю подарок от деда Мороза. Ветер дико свистит в ушах, так же воет воздух в приоткрытом окне летящей по трассе машины.

Огромная масса впереди несется выпущенной торпедой, я еле поспеваю за ней. Лапы сами выбирают дорогу. Мы мчимся сквозь время и пространство. Лапы взрыхляют землю. Сквозь зубы залетает холодный воздух. По шерсти пробегают искры.

Я догоняю бегущую медведицу, и мы катимся огромным клубком в зелень оврага. Её ярко-желтые глаза сверкают из косматой шерсти, язык слегка свешивается мокрым лоскутком на клыках.

И запах, вновь раздается этот раздражающий и такой сладкий запах…

— Слезь с меня, озабот! — щелкает у моего уха клыкастая пасть. — Иначе останешься без половины морды.

Я невольно отодвигаюсь, в человеческом обличье она мне нравилась больше, а тут… Извращение какое-то. Бухаюсь на спину рядом с лежащей оборотицей, её глаза смотрят в небо, мохнатая грудь мерно вздымается, будто и не было получасовой гонки с препятствиями.

Ночь накрывает небо огромным дуршлагом, сквозь дырочки которого перемигиваются далекие звезды. Большой дырой светит круглая ноздреватая луна. Хочется двигаться ещё и ещё, я постоянно держу в уме образ того самого черного зверя, не позволяю ему пропадать ни на минуту. По жилам течет горящий бензин, вместо мышц ощущаю сжатые пружины, кости же из титановой арматуры. Я могу сделать многое, но лежу и впитываю ощущения ночи, её шумы и ароматы.

— Вот то самое время, когда мы наиболее могущественны и наиболее уязвимы, — вместе с хриплым рычанием доносится из пасти Марины.

— Почему? — я вздрагиваю от её голоса.

— Мы забываем, что смертны, и идем до конца, даже не оберегая свою шкуру. Ведари этим пользуются и ловят нас на ярости ночи. Днем мы ещё можем с собой совладать, но по ночам луна заставляет терять все препоны. Мы бесстрашны, но этим и уязвимы. Поэтому не выходи по ночам, даже в туалет, — грохочет оборотица и, легонько оттолкнувшись передними лапами от земли, встает на задние, словно наклоняют и отпускают игрушку-«неваляшку». Впечатляет, я такое видел только в фильмах.

— Даже если зеленых яблок обожрусь?

— Грх-грх-грх.

Я не понимаю сначала, что она так смеется — будто над самым ухом раскаркалась огромная стая ворон, причем каждая особь норовит каркнуть громче. А потом Марина показывает мне язык. Вот тут я действительно едва не сходил в туалет, причем под себя. Вид дразнящегося оборотня леденит кровь до такой степени, что прямая кишка стремится распрямиться ещё больше. Огромная машина для убийства стоит на задних лапах, шкура переливается в серебристом свете, глаза светятся потусторонним светом, и между огромных клыков плещется красная ленточка языка. Жуть!

— Со своим телом разобрался? — спрашивает Марина.

— Да, более-менее.

— Тогда догоняй!

Коричневая молния несется по прошлогодней траве, по молодым стебелькам, по канавам и рытвинам.

Я дергаю следом, но, как ни стараюсь, не могу догнать. Когда подбегаю к березе, то Марина стоит одетая и завязывает в хвост густые волосы.

Опять облом!

Пора бы уже привыкнуть, но я всё еще не оставляю надежду хоть краем глаза огладить округлые формы. Чтобы она была без одежды!

— Дыши медленно, смотри на что-либо успокаивающее!

— Ты хотя бы отвернись, а то увидишь меня во всей красе под лунным светом и воспылаешь неземной любовью!

— Болтушка! — прыскает Марина и отворачивается к деревне.

Я отпускаю из мозга образ черного зверя и стараюсь смотреть на шершавую кору, на мельтешащих жуков, на сережки березы. Шерсть втягивается, по телу снова идет зуд, от которого хочется сорвать несколько пластов кожи и вдоволь начесаться. Грязные ступни сую в собранные гармошкой штаны, чтобы не испачкать. Руки тоже мало отличались от ног, но их хотя бы отряхиваю, а вот с ногами проблематично. Прикидываю расстояние до деревни, вспоминаю о коровьих подарках и натягиваю на ноги кроссовки. Уж лучше помыть изнутри, чем шлепать по колючим стеблям и втюхиваться в лепешки.

— Слушай, чего хотел спросить! Вот объясни мне такую ситуацию — если людей не трогать, то тогда ведари не будут лезть?

— Да. Но у тебя пока ещё не было Предела, поэтому ты не знаешь, как это тяжело.

— Что это за Предел?

— Раз в месяц приходит такой день, когда ты не в силах соображать и рвешь и мечешь. В этот день люди все представляются одним большим куском мяса, а ты чертовски голоден.

— То есть это как месячные у женщин?

— Чтобы тебе стало понятнее — да! Но только в тысячу раз хуже. Для этого и надеваются на ворота веревочки с мешочками.

— А почему тогда на наших воротах веревочка не затянута?

— Не можем мы её касаться, вплетена в веревку заговоренная медь, а в мешочках зверобой и ещё что-то. Но что я тебе рассказываю, придем домой, и там сам всё попробуешь.

Пока мы идем по полю, я обращаю внимание на торчащий из Марининого кармана бумажник. Вроде бы на выходе из дома у неё ничего не было. Или это привет от парней?

— Марин, а что такого ты сделала ребятам, что они тебе отдали свои сбережения?

— Да я у них и не спрашивала. Настучала по лысым головам, да забрала, пока они в отключке лежали. У меня же ещё один нахлебник появился, так что нужно запасаться едой — неизвестно, когда еще появятся Иваныч с ребятами.

Ни капли сожаления не проступает на её чистом лице, освещенном серебряным светом луны. Будто так и надо. Парни похвастались — парни получили. Спокойно и буднично. То, что это подсудное дело, или что ребята вернутся и не одни — она вряд ли догадывается. Сама простота.

— А чем ты вообще на жизнь зарабатываешь? И Иваныч с ребятами тоже вряд ли на работу ходят. Чем вообще занимаются оборотни, когда не кушают людей?

— Зря смеешься, Евгений, — Марина легко перепрыгивает через ложбинку, — у меня за плечами Палехская художка. Рисую шкатулочки на заказ, а заказов немало, так что не бедствую. У ребят руки к нужному месту приделаны, они в машинах хорошо разбираются, а Иваныч по дереву мастер — видел же дракона на коньке?

— То есть у вас все при деле?

— Ага. Или ты думаешь, что раз стал оборотнем, то и жизнь кончена. Впереди одни убийства и разрывания человеческих тел?

— Ну, так показывают по телеку.

— Там ещё и мультики показывают — им ты тоже веришь?

Я молчу, мы почти подходим к дому. На горизонте светлеет полоска неба, скоро должен проснуться оглашенный петух. Со стороны соседского дома, где мы были, еще раз доносится легкий запах чего-то неизвестного, но такого желанного.

Я намекаю Марине, что у меня через пару дней диплом намечается. Вроде как нужно что-то с ним решать.

— Хорошо, сегодня у нас баня, а вот завтра, как ты и обещал родителям, поедешь домой. Я поеду с тобой, чтобы в случае чего сберечь их жизни и жизни окружающих от твоего возможного превращения.

— А спинку…

— А спинку тереть не буду, и веником меня хлестать не нужно. Вот палкой могу отходить, если у тебя наклонности такие. Попробуй, возьмись за веревочку.

Если вам приходилось, когда-нибудь касаться раскаленной иглы или включенной проволоки кухонной плитки, то вы можете понять, что я чувствую, когда беру в руки веревку. С ойканьем отбрасываю в сторону, на пальцах моментально вздуваются волдыри. А ведь совсем недавно я спокойно развязывал…

Марина наблюдает с усмешкой за моими подергиваниями. Потом кивает на свой дом и проходит вперед, покачивая соблазнительной пятой точкой.

Я обижаюсь на весь мир, прохожу в дом, смотрю в понимающие глаза кота, горестно вздыхаю, и щелкаю пультом телевизора. Новости, опять где-то взрывы, где-то убийства, но обязательно в конце какого-нибудь котенка показать, или умильного ребенка — чтобы осталось хорошее впечатление.

За полчаса ни слова об оборотнях, будто нас не существует. О педиках и лесбиянках пожалуйста, а оборотней побоку, что за дискриминация такая? Может тоже парад устроить? Хотя в этом случае вместо милицейского кордона встанут в оцепление ведари.

После целого дня ничегонеделания и сна наступает вечерняя баня, омовение, после которого жить хочется со страшной силой. Чистый воздух, запахи и ароматы, всё будоражит и срывает с места. Хочется бежать, кувыркаться, по-детски радоваться, петь и плясать.

Но нос упорно поворачивает лицо в сторону соседского дома, туда, где свежим мясом пахнет безголовая курица.

— Ты не можешь себя контролировать! — раздается позади, когда я распаренный и потный сижу на приступках и внимаю закатным краскам.

— Чего?

— Ты не можешь себя контролировать, — повторяет Марина. — Я вижу, как ты косишься на соседский дом. Тебя тянет туда?

— Да. Тянет, словно магнитом, еле на месте стою.

— Пойдем, покажу, как снимать голод, — кивает Марина и быстро добавляет, глядя на меня. — Не сексуальный, естественно, а обычный голод оборотня.

Я с щелканьем смыкаю зубы и прохожу за приветливой хозяйкой. На столе, в пакете лежит обезглавленный кролик, резкая вспышка радости и я, откинув в сторону табуретку, кидаюсь к столу.

Когда от зверька остается слипшаяся шкурка, я нечаянно ловлю отражение в зеркале. Отражаются дикие глаза, омерзительно красный рот и подбородок, бордовые засохшие дорожки на горле. Приходит лёгкое насыщение, но вместе с ним возникает какое-то отчаяние — я жрал сырое мясо. Те века, что отделяли меня от неандертальцев, исчезают в единый миг, и я снова первобытный человек.

А человек ли?

Хотя, почему нет? Ведь убивают же люди ради своего пропитания других существ — все магазины ломятся от колбас и мясных изделий. Это только вегетарианцы могут себе позволить жевать травку, остальные же с большим удовольствием завтракают бутербродами, заказывают средней прожарки биштексы с кровью, запекают, жарят, режут…

Какая всё-таки странная вещь человеческий мозг — любой гадости найдет оправдание. Меня передергивает от своего отражения, когда я представляю человека на месте кролика.

— Я же говорила, что ты не готов быть один! Спокойно, я буду рядом, и ты со всем справишься. Завтра, всё будет завтра, а сегодня отсыпайся, когда еще успеешь?

— Расскажешь мне сказку о хороших и добрых оборотнях? — оборачиваюсь я к Марине.

— Нет таких, и никогда не было. Мы другие, для нас нет добра и зла, есть только то, что хорошо для нас, и то, что плохо. Чем быстрее ты это примешь, тем лучше будет для тебя. Умывайся и ложись, я ещё прогуляюсь до магазина, хлеба прикупить.

Когда я раздеваюсь, перед тем как нырнуть в кровать, то осматриваю раны. На руке остались небольшие ямочки, обтянутые свежей кожей, на груди тоненькая ниточка шрама — никакой сеточки и чего-либо подобного не наблюдалось. Будто и не кусали меня позавчера, будто и не умирал я на полу, будто и не было ничего.

Сквозь сон слышу, как заходит Марина. Тоненькие ароматы свежего хлеба перемежаются снова тем чудесным запахом, что иногда идет от неё. Что это за запах? Нужно будет спросить… Завтра… Сейчас же спать…

Этот сумасшедший петух вообще потерялся во времени и пространстве, если вздумал так рано орать. Даже кот со мной согласен, хотя и приоткрывает всего один глаз. Я уверен — он просто кипит от возмущения глубоко внутри. Где-то очень глубоко.

Сегодня мы едем к родителям, они пока не догадываются, что со мной что-то не так.

Глава 8

— Знакомьтесь, это Марина! Это мама Ира, это папа Сергей, — такими словами я встречаю выглянувших родителей. — Марина — подруга Александра. Я обещал показать ей ночную Шую. Она поживет у нас пару дней? Надеюсь, вы не против?

Родители кивают. Марина помогает маме по кухне, в меру, чтобы не показаться навязчивой. Разговаривает с отцом о машинах и политике, словно завзятая мальчишница. Я же углубляюсь в дебри диплома. Марина уходит гулять и возвращается только вечером.

Рассказывает, что заходила в больницу, где находятся Федор с Вячеславом. Поразилась количеству перевертней, что стоят на страже тети Маши. Я вроде бы дергаюсь проведать её, но Марина мягко успокаивает.

— Не лезь, они все ждут приезда Александра. Это не твоя война, поэтому занимайся своими делами!

— Я не могу так! Мы же всегда друг другу спину прикрывали! Пусти, я тоже хочу проведать тетю Машу.

— Не нужно, Женя. Ты только навредишь.

Но я все же не выдерживаю и тайком иду к больнице. Присутствия кого-либо я не ощущаю, может, сказывается малый опыт в шкуре оборотня? Зато ко мне подходят два парня. Один из них тот самый, который пытался вылечить меня от отравы, Федор, и с ним курносый крепыш. Выйдя из-за деревьев, они кажутся обычными прохожими, если бы не синяки и ссадины на лице. С боевыми украшениями ребята кажутся заядлыми гопниками.

— С тобой мы разберемся позже, пока же не мешайся под ногами, — коротко говорит крепыш.

— Я хочу помочь!

— Ты поможешь своим отсутствием. Занимайся своими делами и увези отсюда Марину!

— Как там тётя Маша? — киваю я на больницу.

— С ней всё в порядке. Не беспокойся и не лезь под ноги, а то придется и тебя ещё защищать. Давай, парень, удачи на сдаче, — натянуто улыбается крепыш.

Парочка показывает спины и неторопливо отходят к больнице. Я жду ещё минуты две, но делать нечего — отправляюсь домой. Похоже, что тут и вправду ожидается серьезная заварушка.

Через пару дней, в костюме, наодеколоненный, я сдаю уверенный и вычищенный диплом. Марина ждет меня в коридоре и на неё с завистью косятся мои однокурсницы. Да уж, русская красавица во всей красе ещё обладает и животной притягательностью, недаром же на неё все преподы косятся, как голодный на ватрушку.

— Пять! — поднимаю я вверх растопыренную пятерню, когда выхожу из аудитории.

— Молодец, а теперь нам пора уходить! — низким голосом говорит Марина. — Я не могу находиться среди такого количества народа… Я… Я теряюсь.

Народа действительно много, родители девчонок, друзья парней. Все поздравляют друг друга, радуются без меры. Со стороны туалетов доносятся хлопки шампанского.

Эх, если бы только люди знали, кто находится рядом с ними…

— А как же ресторан? — спрашиваю я. — Может, посидим, пообщаемся, а завтра и поедем?

— Нет, в городе очень много перевертней, и от этого мне страшно. Я боюсь, что не совладаю с собой и обернусь. Тогда очень не поздоровится окружающим. Увези меня, Женя! — её теплая ладонь ложится на моё плечо.

Большие глаза наполняются слезами, и полные губы по-детски подергиваются. Я не мог устоять перед влагой из девичьих глаз. Каждый нормальный мужчина не может не сдаться перед этим страшным женским оружием.

Помахав на прощание однокурсникам, в полной уверенности, что мы когда-нибудь встретимся и еще посидим, я удаляюсь со двора «Альма-матер». Дома ждет накрытый стол — родители не сомневались в сдаче диплома. Отец даже выставил на стол коллекционный коньяк, но я отказываюсь. Говорю, что нужно сначала доставить Марину домой, а потом уже и всё остальное.

Под обиженными взглядами родных (старались же как лучше) мы выезжаем со двора. Тяжеловато на сердце, тяготит ещё и неизвестность — увидимся ли мы когда-нибудь? Марина дергается как испуганная кошка, чуть ли не от каждого прохожего вжимается в кресло.

Я тоже заражаюсь тревогой, но стараюсь её скрывать — всё же за рулем никак нельзя допускать паники. В груди ворочается толстая скользкая жаба, словно курица-гриль крутится на огромном шампуре. Почти жду, что сейчас кто-либо из встречных перекинется и прыгнет на лобовое стекло.

Мелькают солнечные зайчики. Люди спешат по своим делам, и никому нет дела до двух испуганных берендеев. Машина везет нас по тенистым улочкам, всё дальше и дальше от родного дома.

Только выехав за пределы города, жаба начинает понемногу рассасываться. Марина тоже облегченно выдыхает, но всё ещё озирается по сторонам. Закатные краски ложатся акварелью на развесистые ели и распускающиеся березы, добавляют к свежей зелени печальной красноты.

— Слушай, так перевертни тоже оборотни — вы же должны быть заодно?

— Вот когда ты по соседскому району идешь, ты можешь быть уверен за свою сохранность? — вопросом на вопрос отвечает Марина.

Я немного почесал голову — действительно, с соседним районом у нас напряженные отношения. Но всё же пройти можно, быстро и не оглядываясь. Очень быстро…

— Нет, я-то не могу. Но перевертни тоже оборотни.

— И в соседнем районе тоже люди живут. Езжай, а то у меня от твоего города мурашки. Я знаю, что ты виделся с Федей и Славой — их запах остался на твоей одеж…

Она не успевает договорить — со стороны города доносится звук взрыва. Нога застревает на педали тормоза. Я сворачиваю на обочину, от резкого торможения нас кидает вперед. Марина на ходу выскакивает из машины.

— Федя! — срывается с её губ.

Я тоже выскакиваю наружу: со стороны больницы поднимается черный столб дыма. Далеким стрекотом цикад доносятся автоматные выстрелы.

— Эх, и ни хрена же себе!

— Поворачивай! — командует Марина, прыгнув обратно в машину. — Едем обратно.

— Нет! Федор сказал, чтобы я тебя увез из города. Поэтому едем в «Медвежье» и ждем вестей!

— Тогда я пешком вернусь! Может, им там помощь нужна, а мы тут… Не хочешь везти, как хочешь — и без тебя обойдусь!

Крупная грудь прерывисто вздымается, натягивает ткань футболки. Женские руки, которые с одинаковой легкостью лепили пироги и ломали кости, нервно подрагивают. Она хрустит суставами пальцев, в уголках глаз поблескивают слезинки. Стрекот очередей затих, лишь к небу поднимается черный столб дыма.

Что же там случилось?

— Марина, мы не поможем там, а будем мешаться под ногами! Пойми же, дурочка, за тебя волнуюсь.

— Вот и оставайся! А я пойду!

Женская фигура начинает удаляться, когда я вижу нечто такое…

— Марина, смотри!

Она оборачивается, я вижу, как с щеки падает слезинка.

— Чего?

— Вон там! — я показываю пальцем на черту города.

Из кустов крапивы, что растет по краям забора крайнего домика, вылетает огромное черное существо. Даже с расстояния можно сравнить его размеры с высотой забора. Я только два раза в своей жизни видел такое большое животное: когда с родителями в цирке наблюдал за слоном и тогда… в злополучной драке…

Черный зверь! Тот самый перевертень!

Существо с огромной скоростью летит в сторону леса, преодолевает половину километра за пятнадцать-двадцать секунд — я до такой скорости машину ни разу не разгонял. Наконец мускулистые ноги отрываются от земли в последний раз, и существо скрывается в березовой роще. Марина ахает и запрыгивает в «буханку».

— Чего встал? Едем в «Медвежье»!

Женщины!

Вот никогда не понимал их непостоянства. Если она через пять минут попросит повернуть обратно, то высажу её на дороге, и пусть идет на все четыре стороны. Да! Но поджилки ощутимо подрагивают.

— Ты его знаешь? — спрашиваю я, когда машина трогается с места.

— Похоже, что это главный перевертень. Если он так драпает, значит наши справились. Едем быстрей, нужно все приготовить к их приезду, вдруг они ранены.

Я жму на газ, и машина мчит быстрее, слегка покачивается на выбоинах. Значит, Александр здесь. Вот он обрадуется сюрпризу! Да уж — охотник на оборотней и его друг-оборотень. Такое только в кино можно увидеть.

Марина стискивает кулаки. Меня тоже потряхивает от предвкушения новостей: что случилось в больнице, живы ли Александр и тетя Маша, что с берендеями? Уровень напряжения в кабине зашкаливает за норму. Лишь игрушечная собачка на панели равнодушно кивает, переводит взгляд пластмассовых глаз с меня на Марину.

Возле Марининого желтого дома я встаю на привычное место. В доме Иваныча что-то скребется за дверью, тонкий писк царапает уши. Раньше не замечал этого, или не обращал внимания.

Марина сразу же бросается на кухню. Ведь скоро должны приехать голодные мужчины. Должны-должны… иначе и быть не может.

— Ты пока не выходи. Я сама всё расскажу Михаилу Ивановичу. Когда будет можно, то я тебя позову, — бросает Марина, пока я нарезаю хлеб.

— Как на смотринах, честное слово.

— Я не буду больше повторять. Когда позову, тогда и выйдешь.

— Ладно. Подай колбасу, тоже порежу.

Не успеваем мы приготовиться к приезду гостей, как возле дома с драконом тормозит «Уазик» с черно-белыми номерами. Из дверей быстро выскакивают двое парней, те самые, которые прогнали меня от больницы.

— Федя!!! — с громким криком уносится упругое тело, пахнув легким ароматом духов.

Марина выскакивает на улицу и бежит к Федору. Тот подхватывает её на лету, обнимает и целует. Из «Уазика» появляется… Александр.

Друг!

И в это же время я себя осекаю — он охотится на таких, как я. Лучше выйду позже. Ну и видок у него, словно в бассейн с кровью нырнул. Тетя Маша выходит из машины и усаживает Александра на скамеечку возле дома. Он идет как зомби. На лице полная отрешенность. К нему обращается круглолицый крепыш, которого я видел с Федором у больницы. Александр что-то отвечает.

Михаил Иванович показывается из машины последним. Он что-то говорит тете Маше, и та кивает. В это время «Уазик» разворачивается и уезжает. Тётя Маша смотрит на окно, за занавеской которого я прячусь. Смотрит прямо в мои глаза. Видит или нет? На меня словно опрокинули ведро с ледяной водой.

Неужели ведари настолько круты, что могут почувствовать притаившегося оборотня за двадцать шагов?

Через пару минут подъезжает сиреневая «девятка». За рулем виднеется лицо Михаила Ивановича. Ведарша сажает Александра в машину. Он снова двигается как сомнамбула. Будто принял очень много снотворного или же выпил литр водки без закуски.

Я отскакиваю от окна, чуть не сорвал тюлевую занавеску, зацепившись мизинцем в дырке декоративного цветка. Пусть он ведарь, но он мой друг и я должен узнать, что случилось! Однако, когда выбегаю на улицу, машина виднеется красными огоньками в сгустившихся сумерках. Ребята тоже смотрят ей вслед.

— Милая, всё в порядке, я вернулся! — утешает плачущее создание темноволосый парень.

— Ну что, со вступлением в наши ряды, что ли? — поворачивается ко мне крепкий парень.

— Не знаю, радоваться или грустить! — усмехаюсь я, пожимая крепкую ладонь.

— Это уже тебе самому решать. Будешь печалиться и на людей кидаться, то придут добрые охотники и хорошо, если родные найдут твою могилку! — отвечает Вячеслав.

— Что в Шуе произошло? Почему был взрыв? Как там Сашка, не ранен? — глядя на обнимающуюся пару, закидываю вопросами Вячеслава.

— Всё в норме, пойдем в дом, что ли, а то этих не дождёмся. Уйдите с улицы, бесстыжие, а то люди детям глаза закрывают, чтобы вас не видели! — гаркает он в сторону Феди с Мариной.

— Славец, завидуй молча!

Крепкие руки обвивают талию любимой девушки, та склоняет голову на плечо — идиллия, да и только! Я присоединяюсь к зависти Вячеслава — если бы кто меня так обнимал.

— Ой, так вы, наверно, голодные? — с трудом оторывается Марина от предмета воздыхания. — Пойдемте же в дом.

Никто не ломается, всё по-простому, по-семейному, словно знали друг друга не один год. За вечерней трапезой Федор с Вячеславом рассказывают о происшедшем, причем они везде были главными героями и без них не одолели бы лютых врагов. Им бы ещё гусли Садко в руки, или золотую цепь пушкинского кота — таких сказочников свет не видел. И всё это при перекрёстном обстреле двух пар влюбленных глаз, от которых становится жарко на небольшой кухоньке.

Хорошо, что услышал главное — Сашка с тетей Машей живы и здоровы. Нужно будет их навестить при случае, вот он удивится моему преображению. Интересно — он меня сразу же убьет или помучает?

— Ладно, Женёк, оставим голубков, а то когда ещё наворкуются. Завтра съездим до того места, где Федор спрятал мотоцикл? — спрашивает Вячеслав.

Его острые глаза смотрят пронизывающе, кажется, что каждую секунду этот парень оценивает собеседника и неизвестно, чего ждать в следующую секунду: или подколку, или одобрение. С Федором проще, он больше молчит и лишь иногда выпускает пушечные выстрелы хохота. Зато возле Федора лисичкой вьется Марина. Не верится, что она может быть нежной и ласковой — перед глазами встает то образ оборотня, то она в купальнике.

Встает на четвереньки и воет…

— Пойдем, конечно! Кстати, а что у вас постоянно шуршит в доме? Марина заходила, но не рассказывала, — поднимаюсь я из-за стола вслед за Вячеславом.

— Кролики. Сам знаешь, что это не только ценный мех…

— Да-да, и слышал, и пробовал. Пока, влюбленные!

— Угу, — машет рукой Федор, не отрываясь от горячего поцелуя.

Мы выходим на улицу. Деревня спит спокойным и умиротворенным сном. Сном, сквозь который слышится брехание собак, редкое завывание драчливых котов и тонкий писк первых комаров. Комары сразу подлетают поздороваться и вежливо осведомиться — нет ли у нас лишней крови.

Лишней крови не оказалось, и мы спешим в дом к Вячеславу. Веревка на заборе тоже валяется развязанная, как и у Марины. Вячеслав останавливается так внезапно, что я едва не наскакиваю на широкую спину.

— Чуешь запах?

Я втягиваю прохладный воздух. Пахнет крапивой, сеном и деревянными поленьями. Ничего необычного.

— Нет, я же недавно оборотень.

— Странно, и вы с Мариной не за защитой. Как так получилось?

Широкое лицо поворачивается ко мне, глаза стараются прожечь две дыры в моем бренном теле.

— Да разве Федя не рассказывал? Я развязал, она «отблагодарила». Не так как хотелось бы, ноя круто поменял взгляды на жизнь.

Вячеслав еще пару раз раздувает ноздри, стремится втянуть больше ночного воздуха. Я думаю, что будет, если во втягиваемую струю попадет шальной комар, но не решаюсь спросить об этом вслух.

Глава 9

Когда открывается дверь, то пушистыми комочками из-под ног прыскают кролики. Пять или шесть пар бусинок-глаз втыкаются в нас, кнопочки носиков тревожно шевелятся.

— Готов к охоте на кролей? Будь аккуратнее, не освобождай своего внутреннего зверя, — Вячеслав кивает на мои играющие желваки.

Я вздрагиваю, неожиданно поймав себя на мысли, что представляю, как разрываю руками пушистое существо, как восхитительно-теплая кровь стекает по подбородку.

Доверчивые игрушки сидят в паре метров от нас, всего лишь протяни руку и прыгни. Хлопаю себя по щеке, мозги немного встают на место, и я прогоняю виденье прочь.

— Нормально, а то я думал, что придется бороться за кролей, — смеется наблюдающий за мной Вячеслав. — Помоги их обратно в клетки загнать.

За десять минут веселой возни, перемежающейся матюками и взвизгами пойманной мелочи, мы справляемся с поставленной задачей. Запоры на клетках встают на свои места. Остальные кролики провожают нас испуганными взглядами и шорохом сена. На цветных половичках-дорожках остались катышки кроличьей благодарности.

— Ладно, всё завтра. А сейчас спать. Неделю не ночевал в нормальных условиях! Сказали бы кто — не поверил бы! — Вячеслав открывает дверь в избу.

Застеленные кровати, массивный стол с табуретками, тумбочка с обязательным телевизором и шкаф — вот и вся спартанская обстановка комнаты, куда мы проходим. Ещё обращаю внимание на люстру под потолком — словно ветка выдолбленная изнутри, на ветках как груши висят небольшие лампы.

— Куда мне приземляться?

— Вон на Федину падай. Она сегодня ему не понадобится. Слышишь? — Вячеслав застывает на миг, с задранной до груди майкой.

За стенкой, за шорохами ночи, за стрекотом цикад приглушенно доносятся женские страстные стоны.

— Соскучились, — хмыкает Вячеслав. — Ладно, доброй ночи. Свет выключить не забудь.

Он быстро раздевается и ныряет под массивное одеяло. Пока я раздеваюсь и складываю одежду на табурет, он засыпает и залихватски храпит. Пару раз я пробую свистеть, но эффекта это не приносит. Так, под колыбельную мужского храпа, под далекие женские стоны, под шуршание кроликов я и засыпаю.

— Кто спал на моей кровати и не заправил её?!!

Голосом, способным шепотом вызвать обвал в горах, нас будит вошедший Михаил Иванович.

Большой, косматый, и без превращения похожий на заросший черной травой курган, Михаил Иванович оглядывает нас.

— Так кондрашку недолго поймать! Михал Иваныч, чего орешь-то с утра пораньше? — бурчит недовольный Вячеслав.

— Пора вставать! Пока зверюга жива, нам рано успокаиваться! Ты как здесь оказался? — обращается он ко мне.

— Я тоже, как и вы — берендей! — с некоторым смущением отвечаю я.

— Чего-о-о? — от дикого рева дрожат стекла.

Я чувствую шевеление волос подмышками. Вячеслав тоже вжимается в стенку, стремясь проломить её и умчаться прочь от разъяренного мужчины. Кулачищем Михаил Иванович бьет в стол, и я удивился стойкости дерева. Пришелся бы удар по моей голове — в лучшем случае превратился бы в пускающее слюни растение.

— Кто-о-о? — ещё одна проверка стола на прочность.

— Михал Иваныч, успокойтесь, присядьте. Сейчас я воды принесу.

— Сидеть!! Или скажешь, или на поединок!! — рычит разгневанный курган.

За спиной Иваныча скрипит дверь. Он по-кошачьи отпрыгивает, готовый встретить любого врага.

— Это я, Михаил Иванович! — кротко говорит Марина.

Её макушка виднеется из-за плеча бледного Фёдора. Темноволосый парень закрывает её от бешено дышавшего хозяина дома. По лицу Иваныча скользят белые и красные пятна. Он медленно подходит к стоявшей паре. На лице Фёдора перекатываются желваки, но он не сходит с места.

— Я не смогла с собой справиться, слишком была на нервах. А он еще и другом ведаря представился! — говорит девушка.

Налитые кровью глаза не отрываются от её лица. Фёдор не отступает, закрывая её грудью, но Иваныч лишь взглянул на него, как на предмет мебели. Возникает тяжелая пауза. Даже мухи затихают на окне.

— Что же ты наделала, девочка! — резкая горечь сквозит в голосе Иваныча.

— Мы можем это исправить? — спрашивает Федор.

— Разбегись и разбей свою дурную башку! Может тогда не будешь кусать кого попало! — рявкает Иваныч и тяжело опускается на табурет.

— Михал Иваныч, но мы же помогли ведарям, — подает голос Вячеслав.

— Мы помогли не ведарям, а себе, вернее Людмиле! Поэтому мы им должны услугу, — хозяин дома прячет лицо в лопатообразных ладонях.

Марина отстраняет Фёдора и несмело скользит к сгорбившемуся Иванычу, трогает за плечо.

— Что же теперь будет?

— Это уже решать его другу и Марии, — Иваныч кивает на меня. — Ладно, решим! А сейчас кто-нибудь расскажет, почему запах крови слышится аж с дороги?

— Это Григорьевна курицу замочила, вот и пахнет. Хотя за прошедшее время запах должен был испариться, ну и нюх у вас, — вставляю я своё слово.

Вроде как один из оборотней, пора обосновываться в новой семье. Иваныч думает иначе.

— Пока тебя не спросят — молчи! Что я скажу — выполняй! Что скажут они, — Иваныч кивает на ребят, — можешь выполнять только после консультации со мной! Всё понял?

Ого! Да я попал в армейскую жизнь! Присутствующие смотрят на мою реакцию.

— А увольнения будут? — пробую я показать свой гонор.

— Конечно же будут! Увольнение раз и навсегда, причем от своего же друга! Эх, парень, если бы знал в какое дерьмо вляпался, то не скалил зубы понапрасну. Я спрашиваю последний раз — ты всё понял? — на лице Иваныча снова проступают красные пятна.

— Понять-то я понял, но…

— Вот и прекрасно! — вклинивается Вячеслав. — Нам ещё за мотоциклом ехать, так что не нужно накалять обстановку и ругаться с самого утра.

— Марина, мне нужно с тобой поговорить. Все остальные свободны, позавтракаете по возвращении! — ворчит Иваныч и переводит взгляд на окно. Будто ставит точку в разговоре.

Мы быстренько собираемся и выскакиваем на улицу. Марина провожает нас тоскливым взглядом.

— Да не тронет он её, не волнуйся! — утешает Вячеслав Федора.

Мы выезжаем лишь после того, как убедились, что из дома не доносятся крики. Урчит тихий голос Иваныча и слышны редкие ответы Марины.

Утро на дороге не предвещает ничего плохого: перелетают с куста на куст пичуги, покачиваются длинные прутья ивняка, сирень распускает ароматные волны от своих маленьких абажуров.

— Вот! Вот за тем поворотом тормозни! — доносится голос молчавшего всю дорогу Федора.

Я коротко гляжу на него, на набухшую жилку на виске. Кажется, что под кожу запустили буйного червяка и теперь он там извивается и пытается вырваться наружу. Даже нос как-то заостряется, хотя Вячеслав и пытается его утешить и говорит всю недолгую дорогу про то, что Иваныч не такой дурак, чтобы трогать кого-то из своей стаи.

Своя стая!

Эти два слова рубцом врезаются мне в память.

Семья — своя стая.

Мои два родителя дома, а я тут… В своей стае. Только сейчас я осознаю, что не будет больше ничего из того к чему привык. Не будет утреннего запаха яичницы, не будет одобрительного похлопывания отца по плечу, не будет улыбки мамы при мужской шутливой пикировке за ужином. Ничего этого не будет. Ничего.

Теперь они пища.

И есть своя стая.

Не будет вечерних посиделок с ребятами, легких взвизгов зажимаемых девчат, гитары и запаха духов.

Теперь они пища.

И есть только своя стая.

Не будет общения с пожилыми людьми, слушания их извечных жалоб на суставы и распущенность молодежи. Не будет им помощи от чистого сердца.

Теперь они пища.

Все эти мысли пролетают в моем мозгу, ребята даже не успевают вылезти из машины в указанном месте. Меня словно бьют огромным мешком. Всё ясно встает перед глазами: жизнь под началом Иваныча, общение только со своими, ни шага за запретную веревку.

Только со своей стаей.

Каждый день настороже, каждый день на взводе — будто я заразился СПИДом. От этих мыслей уши разгораются жарче восходящего солнца.

— Тут тоже пахнет кровью! — замечает Вячеслав, принюхиваясь к воздуху.

Я тоже чувствую запах. Он кажется мне знакомым… такой чудесный… такой волнующий…

Теперь люди — пища!

— Ребят, может, показалось? — неуверенно спрашиваю я. — Ведь мы же из дома, пропиталась машина запахом от убитой курицы?

— Да и Григорьевна не зашла, — медленно произносит Фёдор, — хотя чего гадать-то? Пошли на запах, да всё и узнаем.

Машина последний раз фыркает, когда я поворачиваю ключ. Перепрыгиваю сточную канаву, спешу вслед за парнями и вижу их фигуры уже в пятидесяти метрах от себя. Ого, вот это у них скорость, причем Вячеслав ещё и успевает принюхиваться.

Я бегу изо всех сил, но не успеваю за двумя парнями. Злюсь, зубы скрипят, но расстояние между нами неуклонно увеличивается. Ребята мчатся метеорами по пересеченной местности к заросшей бурьяном выемке леса. Из кустов что-то блестит.

Я подбегаю к двум застывшим парням и чувствую, что не только сердце пытается выскочить наружу. Желудок рвется к горлу, норовя выплеснуть на невысокую траву то, что не успел переварить вчера.

В кустах блестит достопамятный «бандитский» джип, над его крышей кружат мириады мух. Зеленых, черных, блестящих… В разбитых окнах виднеются багрово-черные лица тех самых парней… «нормальных людей».

Джип обнимает огромный дуб, и от этого страстного объятия промялась внутрь наглая морда блестящей машины. Но парни умерли не от столкновения — на шеях, лицах, виднеются следы огромных зубов. Я застываю от осознания страшного факта: так вот чем пахло от Марины в ту ночь… Вот что учуяли ребята…

Запах смерти и разложения.

Я сгибаюсь в скрутившей судороге, желто-красная жидкость всё-таки вырывается наружу. Ребята мрачно смотрят на машину и пассажиров. Застывшие в разных позах, с одинаковыми выражениями ужаса на окровавленных лицах, они меньше всего походят на тех самых крутых пацанов, что обещались отодрать Марину на моих глазах.

— Попадались как-то на пути, но тогда я с ними по-человечески поступил, — протягивает Вячеслав. — Вырубил, да и был таков, но видно они попались кому-то менее терпеливому.

— И, похоже, я знаю кому! — позывы прекращаются, и я могу нормально дышать.

— Кому? — резко повернулся ко мне Фёдор. — Только учти при ответе, что не говори неправду, иначе я…

— Мы видели этих ребят, и они предложили прокатиться Марины до ближайших кустов…

— Замолчи.

На выдавленный глаз водителя садится огромная зеленая муха. Словно на мармеладный шарик… В другой глазнице шевелятся белесые личинки. Сколько же они здесь пролежали, всего несколько дней?

Теперь они пища…

— Федя, ты знаешь, о ком я хочу сказать…

— Заткнись!

— Фёдор Владимирович, истину не скроешь! — вставляет своё слово Вячеслав. — Если это она…

— Завалите хлебала! Оба! — кричит покрасневший Федор. — Мы приедем домой, и спросим у неё. Пока же она невиновна, а будете вякать — порву!

— Хорошо, Фёдор! — успокаивающе говорит Вячеслав. — Забираем мотоцикл, и едем домой. На месте же и разберемся.

Муха слетает на торчащий из порванного рта язык. Я отворачиваюсь, желудок еще пару раз пытается выброситься наружу. Стекают стеклянной нитью вязкие слюни.

Возвращаемся также быстро, как и прибежали. Я не стал закапывать рвоту — вряд ли по ней меня вычислят, даже с собаками. В этом лесу можно даже атомную бомбу хранить на поверхности, не скоро её отыщут. Если бы не отменный нюх берендеев, то и мы сюда бы не сунулись и неизвестно, сколько времени пришлось бы стоять разбитому джипу среди черных стволов.

Угрюмый Фёдор приводит нас к тому месту, где он скатил в овраг опустошенный мотоцикл. Я в другое время восхитился бы отделкой байка, если бы перед внутренним взором не стояло глазное яблоко, а с него не пялилась фасетчатыми выпуклостями огромная зеленая муха.

Задняя дверь вмещает мотоцикл, но коляску приходится оставить на месте — не влезает. Опять забрасываем её еловыми лапами так, что с дороги не заметишь, и трогаемся в обратный путь.

Федины желваки играют как волны при девятибалльном шторме. Вячеслав насуплено молчит, я тоже не знаю чего говорить. Растерзанные люди из джипа словно сидят в кабине и ждут, что мы о них скажем. Плохо отзовемся или хорошо? Убиты за то, что попались берендейке… или это не она? В таком настроении мы и подъезжаем к дому Иваныча. Бесстрастный дракон всё также наблюдает с конька за суетящимися людьми. Федор бежит к дому Марины.

Проходят долгие десять секунд. По улице идет сгорбленная старушка. Ветхие галоши поднимают пыль, подол платья задевает головки одуванчиков. В сморщенной руке авоська с банкой молока. Идет и не знает, что где-то рядом притаилась кровожадная смерть.

— Её нет! — из Марининого дома выскакивает Фёдор.

— Кого потеряли? — высовывается с огорода Иваныч.

— Михаил Иванович, не в курсе — где Марина? — спрашивает Вячеслав.

— Так это, как вы уехали, я ей нотацию прочитал, и она в магазин упорхнула. Минут через пять-десять должна появиться. А что вы такие запыхавшиеся?

Вячеслав коротко рассказывает о нашей находке. Брови Иваныча ползут всё выше. Он зло смотрит на меня, я кивком подтверждаю сказанное. Михаил Иванович бросает взгляд на концы защитной веревки, втягивает ещё раз ноздрями воздух.

— К Григорьевне! — командует старший берендей.

Мы толпой кидаемся к дому соседки. Калитка незаперта, также как и коричневая входная дверь. Потемневшие кровавые пятна также идут за угол. Я заглядываю туда. Над сморщенной головой курицы кружатся знакомые мухи. Само тельце оказывается сброшенным вниз и лишь кучи перьев и обглоданные мосластые ноги напоминает о его прошлом. Похоже, что до курицы добрались местные кошки.

— Мать её через коромысло!!! — раздается рев из дома.

Ноги сами несут в дом, и в нос с размаха ударяет тошнотворная вонь. Если бы не выброшенная раньше пища, то меня бы вырвало здесь. Трое берендеев склоняются над подвалом. Я тоже заглядываю туда.

— Сегодня мы ищем её сами, но если не найдем, то ты! — тяжелый взгляд Иваныча упирается в меня. — Ты едешь к своему другу-ведарю.

В глубине подвала на куче картошки лежит пожилая женщина с разорванным горлом.

Теперь они пища…

Глава 10

Всю ночь мы охотимся на берендейку. Всю ночь мы пытаемся выследить её по запаху, следу, но безрезультатно. Красные лучи рассвета встречают нас в поле, у расколотой березы. Возле той самой, где мы переодевались в первый раз. Четыре оборотня у поврежденного дерева — картина не для слабонервных.

— Мы здесь впервые поцеловались с Мариной, — хрипло дыша, рычит Федор.

Не успел отзвучать последний отзвук его рыка, как шмякает смачная плюха — Иваныч огревает нерадивого ученика по уху. От души, от чистого сердца.

Федор катится по полю мохнатым мешком, но тут же вскакивает на ноги и скалится на учителя. Огромный Иваныч против суховатого и поджарого Федора. На фоне пробуждающейся зари две лохматые фигуры, точно заросшие мхом кряжи, склоняются друг к другу. Мы с Вячеславом наблюдаем за дуэлью взглядов, пока Федор не опускает голову.

— Объяснить за что?

— Не надо, и так понял, — бурчит Федор, — что делать-то будем?

— Отправляемся домой, не нужно светиться перед людьми. Ты! — чёрный коготь упирается мне в грудь. — Ты едешь к своему другу-ведарю и привозишь его с тёткой. Мы же будем ждать возвращения Марины дома. Всем всё ясно? Или кому-нибудь ещё раз по уху врезать?

— Всем ясно, Михал Иваныч! Не надо нагнетать, — рявкает Вячеслав и срывается с места.

Мы мчимся следом. Четыре огромных страшных зверя, четыре машины для убийства, четыре грозовые тучи, состоящие из мышц, клыков и когтей. У места, где оставили одежду, перекидываемся в людей. Как нас никто не увидел — ума не приложу.

Часом позже я выезжаю из «Медвежьего». Вячеслав обещает присмотреть за двумя «сведенцами». За Иванычем и Федором.

Я еду с замиранием сердца — в любой миг может выскочить та самая, нежная, ласковая хозяйка, что убила столько народа и, возможно, будет убивать ещё. Может выскочить из зарослей елей, из-за темно-коричневых стволов сосен, из березовой рощи, из любого оврага по дороге. Зачем она так?

Я не верю, что это она сделала. Не могу поверить: Марина любит Федора, хранит ему верность. Приготовила вкуснейшие пироги, помогала мне на первых порах. Да, она сделала меня оборотнем, но всё же…

Григорьевна с разорванным горлом на картошке…

Парни в джипе…

Нет, я не верю. Не верю, но еду за охотником на оборотней. Ещё несколько километров, и я на месте.

Мимо пробегают деревья, смазываются зеленой волнистой линией придорожные кусты. Черными зонтиками поднимаются прошлогодние шапки борщевика. Маленькие полевые цветы выглядывают из оврагов: такие обаятельные в своей неказистости, не кричащие о своей красоте, как розы или нарциссы, но пахнущие солнцем. Если бы солнечный свет мог источать ароматы, то он пах бы именно луговыми цветами, ромашками, колокольчиками, васильк…

Бамм!

На горизонте показывается село Александра, когда неведомая сила бросает меня назад. Я словно налетаю на невидимую стену, но машина двигается сквозь неё!

Меня тараном выкидывает из водительского кресла, только крякает сломанная спинка. Подголовник больно врезается в шею, когда меня опрокидывает назад и несет кубарем к задним дверям. Что-то звонко хрустит, то ли шея, то ли задние сиденья, что устроились по бокам «буханки». На долю секунды меня впечатывает в задние двери машины. Прозрачная стена, по твердости не уступает бетонной и продавливает сквозь уставший металл.

Я оказываюсь прижат к твердому металлу, а невидимая стена ломает переносицу, лицевые кости, ребра и плющит грудь. Я завис словно цыпленок табака в миниатюре молодого Ярмольника. Машина продолжает двигаться. Стена плющит. Кости хрустят. Тело сдавливает многотонным прессом.

— А-а-а!!!

Сдавленный стон из груди не успевает прерваться, когда щеколда выскакивает из пазов и дверцы распахиваются. Меня пинают великанским кирзовым сапогом, и я, как пробка из бутылки шампанского, вылетаю из створок.

— А-а-а!!!

Острые осколки щебня сдирают кожу на щеке… Дорога ударяет по телу пыльной подошвой. Меня подкидывает и тащит по песку. Поднимается туча пыли, что сразу же кидается в легкие и вызывает натужный кашель.

Я могу дышать!

Какое же счастье просто вдыхать свежий воздух!

Неподалеку раздаются выстрелы ломаемых веток — машина без управления съезжает с дороги и заваливается в стоковую канаву. С распахнутыми дверьми и урчащим мотором она напоминает вылезающего из болота гиппопотама.

Там, за прозрачной стеной…

Я лежу на спине и смотрю, как в небе летают всполошенные треском вороны. Птичьи пятна-гнезда чернеют на высокой осине. Летающие, каркающие, не знающие горя, наглые и самоуверенные птицы — я смотрю на них и понемногу ощупываю тело. Вроде бы обошлось, можно попытаться встать.

Болью отзываются разбитые колени, сквозь прорехи виднеется голое тело и алые ссадины. Подорожник приходится как нельзя кстати.

Что же это за стена?

Я подхожу к тому месту, где виднеется отпечаток моего падения. Хочу пройти дальше, но стопа ударяется о твердый воздух. Другого описания не подбирается — именно твердый воздух, прозрачное пуленепробиваемое стекло.

Немного поиграв в мима, сучащего руками по невидимой поверхности, я сажусь ждать. Ждать прохожего, проезжающего, проплывающего и проползающего — любого, кто может вызвать Александра с тетей Машей.

Не проходит и часа, как со стороны Южи приближается красная «девятка». Я машу руками со скоростью взбесившейся мельницы и бросаюсь навстречу. Две вороны, что копались в придорожной зелени неподалеку, испуганно взлетают, громко протестуют против моих резких движений. Немолодой водитель жмет на тормоза, моргает сигнал поворотника.

На пассажирском сидении сидит соседка Александра, похоже, что едут с субботнего рынка — на задних сиденьях виднеются авоськи с вещами. Не понимаю, что им говорю и как, но стараюсь быть очень убедительным. И прошу, прошу, прошу позвать Александра сюда.

— Милый, да что с тобой случилось-то? Может, уснул за рулем? — ахает соседка, когда видит машину в канаве.

Я что-то отвечаю. Несу какую-то глупость. И снова прошу позвать Александра.

Мужчина предлагает помощь, протягивает аптечку, но я талдычу своё. Они обещают рассказать обо мне и уезжают прочь.

Проскакивают сквозь твердый воздух, как ни в чем не бывало. Даже не задержались ни на секунду. Я удивленно смотрю вслед машине, может это только на меня влияет? Вроде как веревочка на заборе Марины?

Камень пролетает сквозь преграду, ветка пролетает, я бьюсь опять о стену. Больше не решаюсь экспериментировать. Присаживаюсь на корточки и думаю о дальнейшем: как мне вести себя с Александром, о чем говорить, рухнут наши дружеские отношения из-за того, что мы по разные стороны баррикад?

Из-за крайнего забора показывается неспешно идущая пара. Александр и тётя Маша. Идут как по воздуху, под ногами не поднимается дорожная пыль, лица спокойные и невозмутимые. Я чувствую, как в глубине души шевельнулся червячок страха — они теперь не только пища, они охотники на оборотней. Александр здорово изменился с нашей последней встречи, осунулся, потемнел лицом, в светлых волосах видны серебряные ниточки седины — и это в двадцать лет! Пара останавливается в трех метрах от разграничительной линии. Я кидаюсь к ним, но снова отлетаю от прозрачной стены.

— Привет, Женька-берендей! Как у тебя дела? — без тени улыбки спрашивает бывший однокурсник. Я его не узнаю — куда подевали моего веселого и смешливого друга?

Тётя Маша встает рядом, тоже похудевшая, с мешками под глазами. Видно, что оба выскочили из дома. На ней халат и галоши, на Александре трико со вздувшимися коленями и майка-алкоголичка. Грозные охотники на оборотней… сейчас они больше похожи на людей, что оторвались от перекапывания огорода. Сухонькая женщина и худощавый парень — чем они могут помочь против сбесившегося оборотня?

— Дела нормально, вот не могу к вам попасть, даже из машины выбросило, — я киваю на торчащую в канаве машину.

— Кто тебя? — сухо спрашивает тетя Маша.

— Вот по этому поводу я к вам и приехал. Тетя Маша, Александр, вас зовёт к себе Иваныч. Меня пять дней назад укусила Марина. Теперь её нет дома, зато мы нашли четыре трупа. А я врезался в невидимую стену и не смог к вам добраться, — выпаливаю я под внимательными взглядами двух пар глаз.

— Тётя Маша, нужно помочь Иванычу, раз сам нас зовет, — говорит Александр.

— Опять ломать защитный круг? — вздыхает женщина. — Ладно, для Иваныча можно.

— А что за защитный круг? — спрашиваю я, глядя, как тетя Маша отходит к краю дороги и что-то тихо бормочет.

Я не слышу слов, однако замечаю движение руки — ведарша вытаскивает красный стерженек из земли.

— Давай обнимемся, что ли, берендей? — говорит Александр и разводит руки в стороны. Так «очень честные» рыбаки показывают улов.

— Ага, только меня к вам не пускает твёрдый воздух. Я бы и с радостью, но вот оказия ка… — я приближаюсь к Александру, и замолкаю, когда прохожу то самое место, где бился о невидимое стекло.

— Вот это и есть защитный круг. Он оборотней не пускает, и меня не выпускает наружу, — поясняет Александр и заключает меня в стальной захват.

Я отвечаю ему тем же. До хруста в ребрах. Только сейчас понимаю, как мне его не хватало.

— Когда наобнимаетесь, то вспомните, пожалуйста, зачем сюда приехал Евгений.

— Да-да, время не ждет, — отстраняется Александр, — давай-ка вытащим машину, да и поедем.

«Уаз» торчит из канавы, задрав заднее колесо, и красуется грязным днищем. Я обошел кругом — без трактора не обойтись.

— Ну и чего ты смотришь? Вытаскивай давай, — командует тетя Маша.

Я сначала и не понимаю, что это обращаются ко мне, недоуменно смотрю на Александра. Тот спокойно кивает, мол, вытаскивай, разрешаем.

— Э-э, вы ничего не перепутали? Может, я в деревню сбегаю, трактор поищу?

— Сразу видно, что ты еще не приноровился к своему новому состоянию, — качает головое тетя Маша. — Оборачивайся и вытаскивай, мы посмотрим по сторонам.

Я ещё раз оглядываю двух ведарей, но те отворачиваются от меня и глядят в разные стороны дороги. Я почти снимаю рубашку, когда со стороны села слышится рев мотора. Тетя Маша велит мне подождать. К нам приближается знакомая красная «девятка».

— Ну что, так и кукуете? — улыбается приехавший мужчина. — Помощь-то нужна?

Сквозь буйные усы заметно отсутствие двух зубов, мимические морщинки царапинами разбегаются от глаз. Из-под кепки сверкают веселые глаза. У мужчины вид того самого соседа, что поможет и в моторе покопаться, и на рыбалке составит компанию.

— Да, Степаныч, от помощи не откажемся! Видишь, парнишка за рулем уснул, вот и съехал под откос, — тараторит тетя Маша, не дав нам и рта раскрыть.

— Бывает, сам пару раз просыпался на обочине, — отвечает мужчина и кивает на багажник. — Берите трос, сейчас попробуем выдернуть.

Сноровисто цепляем трос, я залезаю в машину. Внутри царит хаос и разорение, желтеет поролоном лежащая спинка, щепки от задних сидений усыпают пол. Сквозь боковое опущенное стекло просовываются любопытные ветки кустов, приходится их сломать, чтобы устроиться на сиденье.

На удивление «буханочка» заводится с первого раза. Всё-таки хорошо иметь полный привод — когда «девятка» пару раз дергает, колеса получают сцепление с почвой и «Уаз» сам выбирается на дорогу. Машина тарахтит с небольшими перебоями, пока мы отцепляем трос, словно жалуется на свою горькую долю.

Тетя Маша благодарит соседа за помощь, обещает по осени несколько банок грибов. Да уж, грибы она собирала великолепно. Та самая корзина, которую забрал для отвода глаз, состояла из чистых и крепких боровичков, подберезовиков, подосиновиков.

— Сочтемся, Мария! Какие наши годы? — подмигивает мужик. — Как-нибудь на огонек загляну, тогда и рассчитаемся.

— Обязательно заглядывай, только вместе с женой, а то ведь я и ухватом могу по гляделкам пройтись, — также улыбается тетя Маша.

Улыбается одним ртом, глаза остаются серьезными. И почему-то я верю, что она не просто шутит, а обязательно воспользуется ухватом. Мужик что-то бурчит себе под нос и уезжает в сторону Южи.

Глава 11

Мы подъезжаем к дому тети Маши.

— Женя, ты не обижайся, но посиди в машине. Тебе сейчас нельзя к нам, — говорит женщина, когда я вылез вслед за ними.

— Хорошо, пока машину почищу от грязи.

Понятно, что охотники не хотят пускать к себе оборотня. Как же быстро меняется отношение, я чувствую себя отверженным, больным проказой, СПИДом. Ну и ладно, зато передок машины очистится от зеленого ила.

Проходи каких-то десять минут, когда оба охотника показываются на пороге дома. Переодеты в военную «зеленку», из-под курток торчат странные пояса, нагрудные карманы оттопыриваются буграми.

Экипировались для охоты за оборотнем!

За членом моей стаи…

Я дергаю головой, прогоняя дурные мысли. Ведь это же Сашка: тот самый, с которым мы за одной партой… тот самый, с которым кадрили девчонок… тот самый, с которым занимались рукопашкой… тот самый, с которым стояли против семерых отморозков в памятной драке… тот самый, который уничтожает оборотней.

— Поехали, Женька-берендей! — грустно улыбается тот самый Александр.

Он садится на переднее сиденье, а тетя Маша устраивается сзади, стряхнув опилки с уцелевших сидений.

— Поехали, Сашка-ведарь! — улыбаюсь я в ответ. — Что это у тебя в кармане брюк топырится? Только не говори, что рад меня видеть.

— Сразу видно, что тебя укусили — шутки гораздо глупее стали.

— Да ладно, чего ты обижаешься? Не хочешь показывать, не надо!

Александр вытаскивает небольшую медную фляжку. На колпачке поблескивает кольцо, и плоская скоба прилегает к правому боку. По блестящей поверхности идут какие-то непонятные руны. Только спустя несколько секунд я понимаю, что это и не фляжка вовсе.

— Ты так запросто держишь гранату в кармане? Не боишься чем-нибудь зацепиться?

— Ты же живешь спокойно, зная, что кто-то держит руку на кнопке ядерного чемоданчика. Вот и я соблюдаю все меры предосторожности, пока не дерну кольцо — ничего не случится.

— Я правильно понимаю, что это против оборотней, раз такое количество меди на гранате?

— Правильно. Смотри на дорогу, Женька-берендей, а я подремлю пока, — Александр отворачивается к окну, наблюдает за проносящимися мимо кустами.

Тётя Маша тихонько сидит позади, не вмешивается в разговор. Я включаю радио, наигранно-веселый голос двух ди-джеев приглушает звук мотора.

Похоже, что наша дружба никогда не станет прежней.

До самого «Медвежьего» мы доезжаем без приключений. Мотор слегка чихает, но в целом всё в порядке, если не считать вмятин на морде. Помнится, что Марина говорила о ребятах-берендеях как о мастерах на все руки — проверим это на деле. Они помогут отремонтировать… Если всё будет хорошо.

На улице стоит жаркий майский полдень — то самое время, когда учёба особенно в тягость и тянет на улицу, вместо пыльных классов. За заборами виднеются спины копающихся на огородах соседей. Машину провожают косыми взглядами, когда мы подъезжаем к красно-бурому дому с драконом на крыше.

Первым заходит тетя Маша. Она не забывает связать концы веревок на заборе, похоже, что женщина делает это на автопилоте. Словно по привычке спускает воду в туалете. Только после этого мы проходим в дом. Сидящие за столом берендеи встречают нас настороженными взглядами. Легкое покраснение глаз выдает ночное бдение.

— Здравствуйте, берендеи! — выпаливает тетя Маша.

— Здравия и вам, ведари! — отвечает Михаил Иванович. — Евгений вам рассказал?

— Да, рассказал, — тетя Маша пододвигает табурет к столу, — только непонятно, почему мы узнали так поздно о случившемся? Ведь всего этого можно было избежать!

— Не до этого было, — бурчит Федор, — да и не думал я, что вернусь. Думал своей смертью искупить оплошность Марины.

— Так поэтому ты лез к перевертням в больницу?!! — вдруг вскрикивает Вячеслав. — Ты чуть нас обоих не угробил, придурок!

Вячеслав вскакивает на ноги и большим навесом возвышается над побледневшим Федором. Тот не дергается, лишь слегка поднимает плечи, ожидая удара. Вячеслав вскидывает кулак, по размерам напоминающий утюг. Красное лицо отражается в зеркале серванта, но после непродолжительной внутренней борьбы он смог справиться с собой и садится обратно. Мы с Александром приземляемся на заправленные кровати — явно ночка не давала повода вздремнуть.

— Извини, — шелестит одними губами Федор. — Я меньше всего хотел тебя подставить, поэтому и не пер на рожон, когда ты был рядом.

— Ладно, потом разберетесь, — шлепает ладонью по столу Иваныч. — Сейчас нужно подумать, что будем делать с Мариной.

Звук хлопка больше походит на выстрел, и я ловлю себя на том, вздрагиваю от неожиданности. Краем глаза цепляю, как Александр слегка подается вперед.

— Ты знаешь, Михаил, что нужно делать с Мариной! — произносит тетя Маша.

У Федора плечи поднимаются ещё выше, пару раз вздрагивают губы.

Пища отлавливает охотников…

— Мария, может получится её вместе с Федором в Сибирь отправить? Там Сидорыч присмотрит… — вымучивает из себя Иваныч.

— Ты сам знаешь, что нет. Она в полной мере вкусила человечины и если не остановить, то жертвы будут измеряться десятками, а может и сотнями. Это её выбор и… — тетя Маша не успевает договорить.

С грохотом отлетает в сторону табурет. Федор выскакивает на середину комнаты и сжимается, словно кошка перед прыжком. Только вместо прыжка в фейерверке взлетевших лохмотьев перед тетей Машей оказывается здоровый мохнатый оборотень.

— Я не отдам её!!! — из красной глотки вырывается рев, от которого дрожат стекла в дому.

Я не успеваю заметить движения Александра, лишь размытое пятно и шелест воздуха. Два ведаря застывают в странных стойках: слегка расставленные ноги словно вросли в пол; в поднятых на уровень подбородка руках поблескивают медные стержни (когда только успели вынуть?); головы втянуты в плечи; оба подрагивают, как сжатые пружины.

— Стойте! — Михаил Иванович встает между ведарями и перекинувшимся Федором. — Федор, ты знаешь, что они правы. Марина слишком многих убила и ей уже не помочь… Она втянулась.

Как недавно на поле, у покореженной молнией березы, два берендея устраивают борьбу взглядов, и снова победа остается за Иванычем. Федор отворачивается и съеживается, превращаясь в человека. Вячеслав приносит штаны и футболку. Я не вмешиваюсь. Чувствую себя немного виноватым — ведь это после моей крови у Марины снесло голову.

— Нужна какая-либо вещь Марины, — тетя Маша убирает стержни обратно в пояс. Он выглядит словно патронташ, только вместо свинцовых пуль посверкивают бордовые головки стержней.

— Покрывало подойдет? — бурчит Федор и кивает в мою сторону.

Широкий плед, что раскинулся на кровати, свисает краями почти до пола. Я поднимаюсь с шотландской клетки, и к шерстяному покрывалу подходят ведари.

— Положи руку на покрывало, закрой глаза и представь себе Марину: ощути запах, почувствуй тело, самые легкие взгляды. Ощути её всю в этой вещи. Не торопись, расслабься, — журчит тетя Маша Александру.

— Учит Вызову? — спрашивает Вячеслав у Иваныча.

Тот коротко кивает и ловит прыгнувшего Федора.

— Тихо-тихо-тихо, успокойся!

— Пусть она сама найдет, не нужно на Марине учиться! — рявкает Федор.

Под ногами топчущихся мужчин сминается дорожка, табуреты отлетают к телевизору. Хорошо еще, что на окнах висят плотные занавеси, иначе соседи увидели бы любопытную картину танца двух мужчин.

— Отпустите Федора, Михал Иваныч. Я её почувствовал, — поднимается от покрывала Александр.

Я его не узнаю — губы сжаты в тонкую линию, четко прорезаются скулы, на виске бешено колотится вена. Глаза обретают твердость металла и стекленеют как у застарелого алкоголика. Тетя Маша встает рядом, наблюдая за Александром.

Пища взяла след…

— Мы же тебе помогали! — кричит Федор.

Он вырывается из рук Иваныча и встает в дверях. Упирается руками в косяки. Смотрит исподлобья.

— А теперь мы вам помогаем, чтобы не истребили всех одним махом, — ровным голосом отвечает тетя Маша. — Марина готовится убить ещё одного человека, если мы промедлим, то это будет на твоей совести.

После её слов Федор отходит от двери, выпускает наружу ведарей. Мы идем следом. Проходящие по улице соседи встречают взглядами вышедшую гурьбу, здороваются. Берендеи здороваются в ответ. Вскоре кусты скрывают нас от любопытных глаз.

Александр идет на асфальтовую дорогу, словно прогуливается после плотного ужина. Не торопится и не выдает внутреннего напряжения. Рядом с ним идет прямая тетя Маша, потом трое берендеев и сзади пылит шумно дышащий Федор.

Показывается асфальт, и Александр останавливается. Солнце жарит по-летнему, басовито гудят деловитые шмели, жужжат работящие пчелы. Кусты выставляют напоказ свою зелень, от запаха сирени свербит в носу. Группа странных людей выходит на охоту за девушкой. За сумасшедшей берендейкой.

— На юг!

Короткая команда и ведари срываются с места, берендеи следом. Я не успеваю за более опытными берендеями, а те безнадежно отстают от летящих ведарей. Мы мчимся по полям, проскакиваем перелески, снова бежим по высокой траве. На синее небо наползают тяжелые тучи, юркие ласточки предсказывают скорый дождь. Сколько мы бежим? Час, два, три?

Вдалеке мелькает цветастый сарафан, и русоволосая девушка мчится прочь от лежащего человека. Одна цветная точка удаляется от другой. Мы бежим к оставленному человеку.

— Живой! — выдыхает тетя Маша, когда мы подбежали ближе. — Не зараженный!

Мужчина сидит на траве и озадаченно смотрит на нас. Похоже, что мы помешали романтическим посиделкам, так как расстегнутая рубашка открывает волосатое брюхо, и ремень болтается освобожденной пряжкой.

— Какого х..

Федин кулак не дает мужчине закончить вопрос.

Звучно лязгают зубы, и мужчина обмякшим манекеном валится на спину. По черным волосам ползет божья коровка.

— Не благодари за спасенную жизнь! — цедит Федор.

Александр проверяет наличие пульса у мужчины и, не говоря ни слова, кидается за удаляющейся цветной точкой. Как бездушная машина. Как робот.

Пища охотится…

Перепрыгивая через ямы, рытвины, канавы мы несемся вслед за мелькающим сарафаном. Понемногу мы отыгрываем расстояние. Пот струится по лбу, футболка прилипает к спине. Кроссовки дают трещину, и в дыру засыпается земля. Просыпается мелкий дождик, вмиг трава превращается в скользкий каток. Как только не падаем?

— Стой, Марина! Стой! — кричит Федор, когда девушка подбегает к расколотой березе. К той самой, где они первый раз поцеловались.

То ли её влечет домой, то ли она не знает куда бежать, но мы оказываемся именно там, где я первый раз перекинулся на чистом воздухе.

— Феденька, милый, не подходи! — Марина прячется за деревом, видимо опасается, что ведари бросят иглы.

Мы останавливаемся, тяжело дыша. До дерева около пятидесяти метров, Александр вопросительно смотрит на Федора. Дождик упругими струями хлещет по разгоряченным телам, точно в душе из широкой лейки.

— Я постараюсь сам всё уладить. Марина! Давай поговорим? — Федя встает между нами и деревом.

— Феденька, я тебя люблю! Я не виновата! Я… я не знаю, что со мной происходит! Я не могу остановиться! Я чудовище! — доносится из-за дерева плачущий голос.

— Марина, я договорился с ведарями! Мы уедем в Сибирь к Сидорычу, ещё дальше! Там нет людей, и мы будем только одни! Ты со временем успокоишься, и мы вернемся! — Федор кричит в сторону дерева, знаками приказывая нам помалкивать.

— Фёдор, ты же знаешь… — начинает Александр, но Фёдор не дает ему закончить.

Он подмигивает левым глазом, прося поддержать игру, и подскакивает к Александру. Тот невольно поднимает руки. Фёдор хватает его за куртку и начинает трясти:

— Я же с тобой договаривался! Вы мне сказали, что отправите нас двоих и забудете!! Мы вам такую помощь оказали, что за век не расплатитесь!!! Так оставьте нас двоих в тайге, и забудьте про нас навсегда!

— Хорошо! Перестань трясти, Фёдор! — Александр отстраняется от кричащего и брызгающего слюной берендея.

— Марина, мы уедем вместе! Сейчас я подойду к тебе! Один! Мы уйдем, вместе! Нас не будут преследовать! Слава, братишка, не серчай, так надо, — Фёдор подмигивает крепышу. — Михал Иваныч, спасибо за всё, извините, что так вышло, но я тоже кусал человека. Евген, ты уж на неё не обижайся, жаль, что не успели познакомиться поближе. Ведари, удачи вам в охоте. Мы должны уйти!

Он поворачивается к нам спиной и неторопливо идет к дереву. Марина выглядывает из-за расколотого ствола и полностью выходит наружу. Дождик обтягивает сарафан по сочному телу, более сексуальное зрелище трудно себе представить. Прямая спина Фёдора удаляется от нас. Мы молчим. Далекий раскат грома заставляет вздрогнуть. Дождик усиливается. Сумерки подкрадываются незаметно.

Фёдор доходит до берёзы. Заплаканная Марина кидается ему на грудь, обнимает, сдавливает в объятиях.

— Я вот не понял, к чему он свою речь толкнул? Будто прощался с нами, — спрашивает Вячеслав у Александра.

— Он прощался, — сухо отвечает Александр и раскрывает ладонь.

На мозолистой ладони поблескивает металлический стерженек с блестящим кольцом.

Предохранительная чека!

— Стой! Федя!! Не надо!!! — кричит Вячеслав.

— Ложитесь! — гаркает тетя Маша.

Александр четкой подсечкой сваливает рванувшегося берендея и наваливается на него сверху. Тетя Маша пролетает мимо меня и толкает в грудь двинувшегося Иваныча. Тот отлетает назад, но сохраняет равновесие, лишь виновато опускает голову. Гремит гром, уже ближе. Я падаю самостоятельно — заставляет инстинкт самосохранения.

— Я сказала — ложись!!! — и тетя Маша кидается ничком на землю.

В один миг все приникают к мокрой траве, и молния освещает обнимающуюся пару. Расколотая береза укрывает их от дождя. Их губы соединяются в поцелуе.

Я вижу глаза Марины, когда Федя разжимает ладонь, и бордовая «фляжка» падает на землю. Блестящая планка отлетает в сторону.

Марина знала, что так будет!

Она подмигивает мне!

Она крепче прижимает Федора. Тот сдавливает её в объятиях…

Спешу по дороге любимой навстречу,

Сердце поет, ожидая свидания.

Дождик бисером ложится на плечи,

И капли смывают слезы прощания.

Глава 12

— Чего это ты прогнал? — интересуется Вячеслав.

Я вздрагиваю (меня беспардонно вырывают из воспоминаний) и недоуменно пялюсь на него. Вячеслав, в ожидании ответа, склоняет голову и становится похожим на огромного сенбернара, что внимательно слушает хозяина. О, как! Оказывается, я куплет из сказочной песенки вслух продекламировал. Людмила тоже это поняла и показала Вячеславу на отложенную книгу:

— Я сейчас Ульянушке сказку читала, вот Женя и рассказал стишок оттуда. О чем вспоминал-то, Жень?

— О Марине и Федоре, как-то на ум пришло, что очень похоже.

Вячеслав берет книгу, рукой по пути «нечаянно» касается плеча Людмилы. Та улыбается на прикосновение и скашивает на меня глаза — не видел ли? Я делаю вид, что не видел, и смотрю в черную плоскость оконного стекла. Из-за того, что в комнате светло, на улице ничего невозможно разглядеть: ни высоких мохнатых елей, ни мощных сосен, что по форме ствола и кроны напоминают вогнанные в землю огромные ржавые гвозди, ни звездного неба.

— Алексей Калинин, «Сказки для взрослых»… Не рано такое Ульянке читать? — Вячеслав поворачивается к Людмиле и показывает обложку, с которой улыбается миловидное лицо девушки в цветастом платке.

— Нет, там в основном добрые истории. Нет грязи и пошлости. Ульянке нравится, — кивает Людмила.

Вячеслав не успевает вчитаться, когда от двери раздается стук. Стучат требовательно, по-хозяйски. Вячеслав выпрямляется, в руках возникает топор, в больших ладонях он кажется детской игрушкой. Шерсть на тыльной стороне ладони темнеет — он готовится перекинуться.

Я тоже вскакиваю из-за стола. Скрипит отодвинутая скамейка, приклад двустволки упирается в плечо. Если будет выстрел, то мы все здесь оглохнем на пару минут, зато врагу будет хуже… Деревянная дверь на мушке, дробь на кабана способны прошить её насквозь. Стук раздается ещё раз, требовательнее и настойчивее.

Ульяна пугается резкого звука и начинает хныкать. Людмила тут же кидается к ней. Из кроватки показывается небольшой сверток, на круглой головке перепутались редкие темные волоски. Глазенки испуганно осматривают небольшую комнату таежной избы.

— Тихо, тихо, солнышко! Не плачь, моя хорошая! А-а, а-а, а-а, — укачивает Людмила на руках маленькое сокровище.

— Кто там? — грозно спрашивает Вячеслав.

На руке, сжимающей топор, от напряжения белеют суставы. Я обращаю внимание на то, что сам судорожно сжимаю ствол винтовки. Надо немного расслабиться — так недолго и пальнуть с перепуга, а неизвестно, кто за дверью: друг или враг. Стук раздается в третий раз.

Вячеслав подскакивает к двери, размахивается топором и пинает дверь. Моя ладонь снова судорожно цепляется в ствол, палец чуть не срывается с пускового крючка. Дверь открывается… Курок возвращается в исходное положение — за дверью никого нет. Я успеваю зацепить взглядом легкое трепыхание черно-белых крыльев и красное пятнышко.

— Вот же дятел, — сплевывает за дверь Вячеслав. — Перепугал, чертяка.

— Я тоже чуть в штаны не напустил, — признаюсь я, опуская ружье. — Пришлось бы тебе, Люда, и мне ползунки менять.

Девушка улыбается своей чистой улыбкой и прикладывает палец к губам. На руках тихо засыпает маленькое существо.

Вячеслав тихо прикрывает дверь и кладет топор на лавку в шаговой доступности. Я тоже укладываю ружье на широкой столешнице. Винтовка тускло отражает свет лампочки, висящей под потолком.

Пока Людмила покачивает засыпающую Ульяну, Вячеслав вновь поднимает книгу и пробегает глазами по сказке.

— Действительно, похоже. Эх, Федя, Федя, как же тебя сейчас не хватает, братишка, — вздыхает Вячеслав, но тут же одергивает себя. — А вот второй куплет похож на ситуацию с Владимиром и Геннадием.

— Слав, потише, а то Ульянка засыпает, — шепчет Людмила, подходя к листающему страницы Вячеславу.

Девочка успокаивается и теперь посапывает в кроватке. Пальчики розовой руки обхватывает колечко соски, и она держит её как микрофон. Готовится стать певицей?

— Извини, так получилось. Очень похоже, вот и вспомнилось, — так же тихо отвечает Вячеслав.

Людмила смотрит на Вячеслава снизу вверх, и тот не отходит в сторону, не отводит взгляда. Казалось, что не будь меня рядом, то их губы слились бы в нежном поцелуе. Мда, я чувствую себя тем самым парнем, что идет третьим рядом с влюбленной парой. И пары у меня нет, и ребятам мешаю. Как-то неуютно на душе, неуютно ещё и оттого, что Людмила была девушкой Александра. Пусть бывшая, но, возможно, у Александра ещё остались какие-то чувства. Хотя после того, как он убил своего отца, я его не узнаю. Он стал таким же чувствительным как робот, присланный из будущего, чтобы убить Сару Коннор.

— Да, я тоже помню этот момент, никогда бы не подумала на ребят такое, — выдыхает Людмила. — Спасибо Сашке и тебе, Слава, за то, что спасли нас.

— Да я-то чего, это всё Сашок устроил, — качает головой Вячеслав. Он не знает, куда деть огромные руки и, в конце концов, засовывает их в карманы штанов.

— Вообще-то я тоже участвовал, — бурчу я. — Мне тоже можно отрезать кусок торта под названием «Спасибо».

— Куда уж без тебя, — блестит белыми зубами Людмила. — Ты же почти всех один победил, ребята только патроны подносили. Спасибо тебе, герой!

— Ой, да хорош издеваться. Мне хватит простого спасибо, хотя куплет и в самом деле подходит. Особенно тот крик: «Тебя заждались!» Ладно, милуйтесь, я немного покемарю, — я упираюсь спиной о бревенчатую стену и прикрываю глаза, чтобы не видеть эту странную пару.

Людмила с Вячеславом перешептываются о своём, но я их уже не слышу. Внимание сосредотачивается на гудении огня, потрескивании сгорающих поленьев, минивзрывов в горниле печи.

Глава 13

Взрывом закладывает уши. Сквозь прижатые ладони пробивается скрип падающего дерева. Меня осыпает лавиной взметнувшейся земли, по голове стучат падающие камешки. Я отрываю лицо от мокрой травы.

Ни Фёдора, ни Марины не видно. Снова гремит гром. Изогнутый росчерк молнии освещает место, где недавно обнималась пара.

Взрыв выкорчевал березу из земли, и теперь она лежит на земле, подняв к земле змееобразные корневища. Так собака падает на спину и смотрит на хозяина преданными глазами, чтобы он почесал ей живот. Рядом с березой чернеет большая воронка, опалённая трава ещё дымится по краям.

— А-А-А!!! — раздается дикий крик.

Вячеслав сбрасывает с себя Александра и бежит к воронке, словно надеясь, что пара на дне, что они прячутся и сейчас со смехом выскочат. И всё будет хорошо…

Но окровавленные клочки одежды, разбросанные куски человеческих тел. Застрявшая в кроне березы…

Меня тошнит…

Молния осветила ядовито-желтую жидкость, хлещущую из меня, она падает на разорванный кроссовок. Не Фёдора, и не Марины…

Александр катается в стороне и держится за правую ногу. Немного ниже колена она заканчивается окровавленной культей. Рваная ткань защитного цвета быстро темнеет, но не от дождя — от цвиркающей крови. Темные струи разбавляются падающей с неба влагой и падают на землю разбавленной красной краской. Краской с таким одуряющим запахом… И трепетная жилка, такая маленькая, беленькая…

Они всего лишь пища…

Нет! Это же Сашка! Я огромным усилием стряхиваю с себя наваждение. Я ведь чуть не впился в это мясо, так похожее на освежеванного кролика…

Они всего лишь пища…

Опять накатывает…

Тетя Маша подскакивает к катающемуся по земле Александру, из многочисленных карманов куртки показывается краешек пакетика. Женщина высыпает небольшое количество темного порошка и прикладывает к культе.

К бьющейся жилке… к фонтанчикам сладкопахнущей крови…

Дождик отмывает белую кость, торчащую из кроссовка…

— Евгений, отвернись! — кричит Иваныч. — Помоги мне с Вячеславом.

Я кидаюсь к упавшему на краю воронки здоровяку… и встаю возле него, не зная, чем могу помочь. Вячеслав стоит на коленях и утробно воет, не умея плакать, пальцы судорожно сжимают комья вырванного дерна. По щекам текут капли, но что это — слезы или дождь, я не могу сказать со стопроцентной уверенностью. Я слышу, как Иваныч пытается втолковать необходимость успокоиться:

— Слава, их уже не вернешь! Слава, ты меня слышишь? Слава, Фёдор сам выбрал свой путь, им уже не поможешь! Слава, Слава! Приди же в себя, наконец! Надо уходить, а то со стороны деревни могли увидеть взрыв и вызвать милицию! Слава!

— Иваныч, они же… У-у-у! — воет Вячеслав, и тут его глаза упираются в меня. — Она же из-за этого!!! Иди сюда!!

— Слава, стой! — рявкает Иваныч. — Приди в себя. Женька не виноват! Марина не сдержалась, такое может произойти с каждым!

Мощная спина старшего берендея закрывает меня от рванувшегося Вячеслава. Тот рычит и пытается вырваться из стальных рук. Наконец, Иваныч откидывает Вячеслава от себя. Тот машет руками на краю ямы, старается удержаться и не упасть вниз. Сверкнувшая молния освещает фигуру у поваленной березы, тут же пушечным выстрелом гремит гром. Вячеслав стонет и сгибается в злой судороге. Следующая молния освещает рычащего берендея, что грозит небу вскинутыми лапами. Остатки одежды сползают с влажной шерсти.

— Тебе конец! — рычит перекинувшийся берендей и прыгает на меня.

Я закрываю глаза и выставляю руки, понимая, как глупо выгляжу. Но перекинуться не получается — никак не мог представить черного зверя. В тот миг, когда моя шея должна хрустнуть под ударом когтистой лапы; в тот миг, когда я могу присоединиться к умершим Федору и Марине; в тот миг, когда Вячеслав обрекает себя на смерть — я слышу хлесткий шлепок, словно великан с размаха бьет в боксерский мешок.

— Женька, отходи! — кричит Александр.

Я перекатываюсь через голову, под левую лопатку попадается… вырванный дерн? и открываю глаза. Два огромных берендея катаются по сырой траве. Частые вспышки молний освещают крупные лохматые тела. Удары грома сливаются в оглушающую барабанную дробь. Один оборотень рвется к нам, второй откидывает его мощными ударами. Вячеслав слабеет с каждой атакой, Иваныч отгоняет его всё дальше. Отбивает наскоки до тех пор, пока в траве не остается лежать голый плачущий человек. Хлещущий дождь омывает съежившееся тело косыми струями, взбивает фонтанчики земли и осыпает грязными крошками.

Александр стоит на левой ноге, вторая перевязана ремнем, на култышке белеет бинт с красными пятнами. Он опирался на Марию, сквозь дождь видно бледное лицо, нос заострился, под щеками буграми перекатывались желваки. Молчит, не показывает страдания перед берендеями. Или прошел через такое, что отрывание ноги всего лишь обыденная неизбежность.

— Жень, оставим их одних. Славе нужно время, чтобы прийти в себя, а нам нужно доставить Александра в село. Кровь я остановила, но большинство лекарств осталось там. Сможешь отвезти? — говорит тетя Маша.

Кажется, что её не трогает происходящее, и она словно вышла на почту за пенсией. Будто бы всё так и должно быть: кругом лежат части тел; берендеи дерутся; Александр остается без ноги. Да кто же они такие?

Всего лишь пища…

Мороз пробегет по коже вместе со струями воды, и я невольно вздрагиваю от очередного выстрела грома.

— Уезжайте! — грохочет огромный оборотень, язык не поворачивается назвать его Иванычем. — Мы тут сами…

— Конечно-конечно, я сейчас отвезу ведарей и вернусь…

— Нет, хотя бы неделю поживи в другом месте, — отрезает берендей и поворачивается к рыдающему Вячеславу.

— Сань, может тебя понести? Или на закорки запрыгнешь? — я протягиваю руку Александру.

— Ты беги, а мы тебя догоним, — вместо него отвечает тетя Маша.

Я трусцой бегу в сторону деревни, ноги оскальзываются на сырой земле. Одежда вымокла до нитки, в кроссовках хлюпает холодная вода, носок на правой ноге сминается гармошкой и натирает на пятке мозоль. У Александра вряд ли есть проблема с мозолью, и, скорее всего, никогда не возникнет, ведь его пятка осталась лежать…

Я оглядываюсьна бегущих ведарей, тетя Маша лишь поддерживает Александра за руку. Они похожи на спешащую мать и сына, в той самой ситуации, когда ребенку хотелось поиграть, и он прыгает на одной ножке. Но Александр далеко не ребенок и не время для игр, однако не отстает от бегущей тети Маши. Каким-то чудом не скользит по размокшей глине и сырой траве. Прыгает на одной ножке, как на физкультуре в пятом классе.

Я мчусь к деревне, рассекаю падающую стену воды. Пару раз чуть не падаю в раскисшую землю, однако в последний момент успеваю восстановить равновесие. В такую погоду даже псы прячутся по своим конурам и не рискуют высовывать влажные носы.

«Люблю грозу в начале мая» — сверкает мысль.

Левой-правой, левой-правой. Люб-лю гро-зу вна-ча-ле ма-я… Сзади чавканье догоняющих ног, но вот и деревня, теплые огоньки в занавешенных окнах. Мы добегаем до машины в одно время.

Дом Иваныча заперт, но я знаю, что ключ под третьим кирпичом на завалинке. Заметил, когда убегали в погоню за Мариной. Кролики встречают меня тревожным шевелением и слабым писком. Я забираю ключи от машины с урчащего холодильника и выбегаю обратно. Поворот ключа и под третий кирпич, всё как было.

— Поехали? — спрашивает тетя Маша.

Опять буднично, спокойно, обыденно… словно роботы, бездушные творения человека.

— Да-да, сейчас поедем. Сань, ты в салон сядешь?

Он кивает и прыгает к ручке двери. Чуть больше полгода назад он хватался за неё и падал в углубление на полу… Снова мелькает молния. В воздухе пахнет сырой глиной, перемешанной с навозом землей и легким дымом из чьей-то печи. Тетя Маша садится рядом со мной. Я молчу про намокающие сиденья — машина и так претерпела много издевательств. Отец с меня шкуру бы спустил, если бы увидел такое.

Мотор урчит с небольшими подвываниями — ставлю себе на заметку залезть в него, когда будет возможность. Фары выхватывают летящие капли дождя, с легкой пробуксовкой машина дергается вперед. Как огромный бегемот переваливается на вымокшем песке, но «УАЗик» всё-таки вырывается на свободу. Набившийся в протекторы песок вылетает на асфальт, машина идет ровнее.

— Ты можешь не гнать, езжай аккуратнее, — советует тетя Маша. — С Сашей всё будет хорошо.

— Да как же хорошо, если он остался инвалидом? — спрашиваю я у спокойной женщины.

— Жень, всё нормально. Я посплю, и всё восстановится лучше прежнего, — доносится из салона. Александр сидит, вытянув культю на сидение, старается не покачиваться при перепадах и поворотах.

— С чего ты это взял? — спрашивает тетя Маша.

— У меня же все раны затягивались… — неуверенно произносит Александр, — может и новая нога вырастет.

— Рана затянется, но ты же не ящерица, чтобы у тебя новый хвост вырос. Смирись с этим, Саша, мы сделаем тебе такой протез, что не отличишь от настоящей ноги, — также ровно произносит тетя Маша.

Александр чуть слышно стонет — первый выплеск чувств, который я замечаю с тех пор, как он подошел к черте защитного круга. Я кидаю взгляд в заднее зеркало, он прикрывает глаза рукой и откидывается на сиденье.

Лучи фар выхватывают сгусток черноты…

Тот самый черный зверь из моих кошмаров…

В оскаленную пасть легко можно положить голову. Глаза горят алыми угольками, не затухающими под косыми струями. Больше Иваныча по размерам чуть ли не в два раза. Зверь прижимается к дороге, как кот перед броском. Похоже, он ждет нас…

Всё это проносится в голове за долю секунды. Руки выкручивают руль влево. Заставляют машину объехать чудовищное порождение ада. Краем глаза я вижу, как тетя Маша выхватывает из-за пояса те самые гвозди-иглы.

Зверюга бьет всей массой в бок машины. Нас тащит к краю дороги. Я успеваю выровнять идущую юзом «буханку», но колеса попадают на влажный песок, и начинает вертеть пуще прежнего.

Росчерк молнии освещает горизонт… «Уазик» подкидывает вверх. Небо смешивается с землей. Нас крутит как белье в барабане стиральной машины.

Сколько меня не было в этой жизни? Сколько секунд, минут, часов или дней я провожу без сознания?

Последнее что помню — мы с ведарями падаем в овраг. Я трогаю поверхность под головой — мокрая, грубая мешковина. Вспышка света вырывает из темноты круглый руль, обрывки ткани и поролона с оторванной спинки.

Машина лежит днищем вверх!

На ремне безопасности безвольно свисает тетя Маша, как будто манекен нарядили в зеленую форму и вывесили сушиться на веревке. Из тряпочных рук выпали иглы, и теперь лежат среди стеклянных осколков на набирающем влагу потолке. Седые волосы выбиваются из-под платка и слабо шевелятся под дуновениями ветра. Прядка возле губ трепещет отлично от остальных.

Жива! Несмотря на падающие капли из-под платка, несмотря на жесткое падение, несмотря на стягивающий ремень безопасности, что иногда больше вредит, чем помогает. Жива!

Уже хорошо! А насколько жив я? Синяки и шишки ноют, но не взрывают мозг как при переломах. В скулу упираются осколки разбитого лобового стекла. Я с кряхтеньем поворачиваюсь на спину. Слышу стон и заглядываюв салон. Возле моих ступней сжимается рука Александра, окровавленной луной виднеется лицо с зажмуренными глазами. Похоже, ему приходится хуже всех, хотя ещё нужно узнать, что с тетей Машей.

Мотор глохнет. В тишине слышны редкие стоны Александра и мои шорохи, когда я пытаюсь выбраться. Я вижу, как через торчащие клыки разбитого окна в салон заливается вода. Судя по всему, мы попали в большой придорожный овраг. Молния освещает мазутные разводы у берега, и я могу оценить размеры болотца. Примерно с половину футбольного поля, а мы ещё находимся на мелководье.

В плоскость мазутной пленки впиваются сырые пули дождя. Капли пронизывают зеркало стоячей воды, выплескиваются наружу стеклянными шариками и ныряют назад, чтобы навсегда раствориться в сборище бриллиантов, упавших с неба.

Мутноватая вода заливается в салон…

Где эта черная тварь?

Седые пряди шевелит ветерок…

Я почти вылезаю под падающий с неба ливень, когда в воду спрыгивает черный перевертень. Волна от приземления хлещет по лицу, крупинки глиняного ила попадают в глаза. Огромная лапища, заскорузлая как дубовая кора, смыкается на моем горле. Я чувствую, как бутылочной пробкой вылетаю из машины. В воду падают осколки лобового стекла.

Опять эти глаза…

Я лицом к лицу оказываюсь рядом со своим давешним кошмаром… Сколько раз я просыпался в холодном поту… Просыпался в ту секунду, когда острые клыки уже царапали кожу на горле… Или я лежал на полутемной полянке, рядом с Жилой, и это существо поднимало корявую лапу для последнего удара…

Из пасти несет прокисшим хлебом и сосновой живицей, налитые кровью глаза пронизывают насквозь. Оборотень рассматривает меня, стальная лапа легко удерживает на весу. Так малыш поднимает с земли мертвую бабочку-капустницу и рассматривает её перед тем, как оторвать светлые крылышки.

Я тоже оборотень!!!

— Отпусти, тварь! — вырывается жалкий сип из пережатого горла.

— А ведь мог ещё жить! Куда ты полез, животное? — громче раскатов небесной пушки грохочет черное создание.

Его лапища сдавливает шею…

Я же тоже оборотень!

Вот оно, то самое существо, чей образ заставлял меня перекидываться в подобие получеловека-полумедведя. Но в этот раз не получается, какой-то дикий ужас гонит все мысли из головы, кроме одной: «Хочудомой».

Хочу домой! Забиться под одеяло, не знать и даже не догадываться о существованииэтих тварей. Не быть одним из этих тварей. Хочу домой! Чтобы утром будила мама, чтобы из кухни пахло яичницей, чтобы шуточно пикироваться с отцом за завтраком. Хочу домой! Прочь из этого места, где пахнет стоячей водой, где раскалываются небеса, где друг на друга охотятся люди и оборотни… где меня хотят убить.

Я трепыхаюсь в лапище, руки пытаются разжать огромную (ладонь?) корягу. И злюсь.

Второе чувство после дикого ужаса — это злость. Твою же мать — оборотень я или тварь дрожащая? Я вырываю черный клок шерсти и улыбаюсь в оскаленную пасть. Перед глазами плывут радужные круги, такие же, как на пленке мазута. Я умираю — так чего же мне терять?

Хотя я всю жизнь умирал. Всю жизнь я шел к смерти — так чего же я страшусь? Бессмертием пока никто не наделен, так чего же бояться? Круги становятся интереснее и ярче.

Коряга сжимается сильнее, но я перестаю её чувствовать. Злость захлестывает с головой. Как тогда, в садике, когда мой друг Кирюша сломал любимую игрушку. В один миг из друга он перешел в разряд самого лютого врага. По-детски наивно, но я возненавидел его больше, чем фашистов из кинофильмов про войну. Детские ручонки хлестали по лицу упавшего малыша, и хотелось сделать очень больно, также как разбитой машинке. Друг (враг?) тоже бил в ответ и боль, щедро сдобренная обидой, хлестала бензином в костер ярости. Меня дернули назад, я отлетел на пару метров и кинулся на дядю Васю, нашего физрука, студента на практике. В тот миг я готов был кидаться на весь мир. Я выл, кусался, царапался. А сторож дядя Вася смеялся и уговаривал успокоиться, и это воспоминание взрывает мозг сейчас.

Хочется кусаться, царапаться и что-то делать, а не просто умирать безвольной птицей в когтях хищника. Треск ткани и по черной морде сквозит удивление. Я рычу и отгибаю отростки, покрытые густой черной шерстью. Рычу и отгибаю медвежьими лапами.

— Отпусти, тварь! — повторяю я, когда ноги-лапы обретают почву под ногами. Жидкую, засасывающую, но почву! Коготь большого пальца ноги натыкается на осколок кирпича.

— Это будет интересно! — черный перевертень отшвыривает меня на середину болотца.

Взбаламученная вода накрывает с головой, я оказываюсь в жидкой невесомости. Каким-то шестым чувством получается сориентироваться и понять — где земля, а где небо. Кручусь вокруг своей оси и поворачиваюсь в сторону черного оборотня. Сверкнувшая молния освещает поднятые со дна клубы ила, обрисовывает кружки на поверхности воды от капель падающего дождя. Я за долю секунды успеваю охватить всю картину: сползающую машину, ревущего зверя, руку в прорехе лобового стекла, красный всполох в сжатой ладони.

Александр!

Сжатой пружиной напрягаются ноги, и я вылетаю из водного плена. Красные глаза оборотня опускаются к мускулистой ноге. К шляпке воткнутой иглы. К бессильно падающей руке.

Перевертень не успевает среагировать на мой прыжок. Мои лапы врезаются в бетонную стену грудных мышц. Оказывается и стенку можно подвинуть. Зацепив когтями по лапе и сорвав клок кожи вместе с шерстью, перевертень улетает через дорогу. Я не подозревал о своей невероятной силе в обличье берендея, но удивляться некогда.

Одним рывком за руку я выдергиваю Александра из кабины, кладу на мокрой траве оврага. Поворачиваюсь к машине за тетей Машей и краем глаза цепляю смазанное движение черного снаряда.

Инстинкты сработали сами, и я падаю на спину. Я чувствую, как подошвы лопнувших кроссовок шлепают по стальному туловищу. Перевертень с рыком пролетает надо мной и шлепается в воду дальше того места, на которое упал я.

Из зарослей слипшихся волос я вижу висящую тетю Машу. Протягиваю лапу. Легкий рывок, и она ложится рядом с Александром, который слабо шевелится на сыром склоне.

Я оборачиваюсь к упавшему оборотню и как раз вовремя — вода вспучивается огромным пузырем. Короткий миг — стук сердца. Пленка лопается и рождает во тьму дождливой ночи огромное существо.

С растопыренными лапами перевертень летит на меня.

Холодная земля шлепает по спине, когда я вновь пытаюсь перекинуть перевертня через себя. Но не тут-то было, эта тварь успевает схватить меня за ногу, и мы кубарем летим по дороге. Словно два второклассника борются за право нести портфель красивой девочки. Только сейчас портфелем является жизнь.

Клыкастая пасть щелкает в нескольких сантиметрах от моей морды. Железнодорожные шпалы хлещут по ребрам. Задние лапы сдирают кожу вместе с шерстью. Я не остаюсь в долгу — всё равно терять нечего. Выучка «рукопашки» помогает блокировать удары и бить в ответ. Черная морда качается под ударами, но красные глаза снова и снова возвращаются.

У края дороги клубок разрывается. Мы отпрыгиваем в разные стороны, и очередная вспышка молнии освещает мокрый асфальт, комья земли, сломанные ветки и двух оборотней. Я вижу, как у перевертня напряглись мышцы задних лап, и бросаюсь навстречу. С таким же успехом я мог кинуться на скалу.

Удар! Я присаживаюсь и бью туда, где у человека находятся почки.

Вторая шпала накрывает сверху и бросает на асфальт. Возле глаз я вижу перепачканный глиной черный коготь ноги. Шляпка медной иглы блестит из шерсти. Я клацаю клыками, но коготь отдернулся назад. Однако лапа возвращается и, мощным ударом Марадонны, отбрасывает меня на несколько метров. Сирень хрустит под моим весом, сучья ломаются и застревают в шерсти.

Перед глазами плывут разноцветные круги, их прорезают вспышки молнии. Я поднимаюсь и мотаю головой, чтобы немного отойти после удара. Рядом вырисовывается черная фигура, и с диким рычанием я бросаюсь на неё. Обхватив лапами твердое тело, клыками впиваюсь в то место, где предполагается шея. Думаю повиснуть на перевертне и не разжимать клыки, как бультерьер на медведе. А там будь, что будет.

— Ха-ха-ха!!! — гремит за спиной.

Я отдергиваю голову — вся пасть оказалась забита терпкой корой.

Дуб!

Спутал перевертня с могучим стволом, под когтями остались щепки. Вспышка молнии освещает хохочущего черного оборотня. Я кидаюсь к нему. Не отступать и не сдаваться!

Но оказывается, что это только для кинематографа хорошо, а в жизни зачастую всё иначе. Перевертень легко ловит меня за шею, отмахивается от бьющих лап и поднимает вверх. Я пытаюсь достать его скалящуюся морду всеми четырьмя лапами, бью по держащей шпале, но безрезультатно. Всё равно, что молотить по чугунной болванке. Воздух перестает поступать в легкие, и я чувствую, как тело понемногу съеживается. По сырой черной шерсти скользят уже не лохматые лапы, а человеческие руки.

Тело отзывается такой горячей болью на все принятые удары, что я на секунду теряю сознание. В образе берендея побои не так чувствительны. Перевертень скалится, наблюдая за мной. Совсем недавно было то же самое, и я опять трепыхаюсь, как вытащенная из воды рыба. Перекинуться в берендея не получается, голый и мокрый я висел на держащей лапе.

Я умираю! Что-то зачастил я с этим в последнее время…

— Отпусти его! Тебе нужен я! — продирается сквозь шум в ушах слабый голос Александра.

— Ты знаешь, что мне от тебя нужно! — рычит перевертень.

— Отпусти его, Юля!

Балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью, я нахожу в себе силы удивиться.

Юля?

Та самая кареглазая девчонка? И это она меня сейчас держит в руке, как несмышленый ребенок котенка?

— Скажи, где твой ребенок и я его отпущу! — рычит перевертень (Юля?) в сторону Александра.

Оказывается, я много чего не знаю о своём друге. Но хватка чуть слабеет, и я урываю немного воздуха. Холодной водой на раскаленную сковородку он проливается в горящие легкие. Ещё один глоток.

— Юля, Женька не причем! Это наше с тобой дело! — Александр полностью выбирается из оврага, и теперь косые струи дождя приклеивают ткань одежды к похудевшему телу.

— У тебя совсем седые глаза, ведарь, — медленно протягивает Юля (перевертень?) и ещё немножко ослабляет хватку. — Да ты ещё и инвалид. Считаю до трёх и ломаю шею твоему другу. Раз!

Я пытаюсь вырваться, но результат остается прежним. Перевертень рычит и щелкает возле моего лица клыкастой пастью, мол, не дергайся и всё закончится быстро. К запаху прокисшего хлеба добавляется металлический запах крови — я всё-таки смог выбить пару клыков. Нога сама с размаха въезжает перевертню в ухо, но единственное чего я этим добиваюсь — лапа сжимается крепче, и воздух снова перестает поступать в легкие.

— Это наше дело! Давай решим его между собой! — Александр вытаскивает из-за пояса два цилиндрика, похожих на отпиленные ножки табуретки.

Резкий выброс вниз и в руках появляются два заостренных стержня, чуть длиннее милицейских жезлов.

— Он не смог со мной справиться, — перевертень киваеь на меня, — а ты к тому же инвалид. Ведарь, я обещаю, что возьму немного крови твоего ребенка, а сам он останется жив и здоров. Ты убил своего отца, а я хочу своего воскресить. Я живу этим! Два!

— Стой! — со склона доносится слабый голос тети Маши. — Ребенок у Сидорыча.

— Зачем? — оборачивается Александр.

— До встречи, Саша! — рычит перевертень и, как тряпичную куклу, швыряет меня в Александра.

Он пытается подхватить меня на лету, но это и на двух ногах проблематично, а на одной и подавно. Мы катимся по скользкой глине к болотцу. Камушки, осколки бутылок впиваются в голое тело. Холодная вода встречает нас как родных.

Черный перевертень бросается в кусты на другой стороне дороги, и хруст ломаемых сучьев вскоре стихает.

— Зачем? — снова спрашивает Александр у тети Маши, когда мы выбираемся на твердый асфальт.

— Какой бы быстрой не была дочка Пастыря, а телефонная связь быстрее! Нам бы только добраться до дома, а там мы уже свяжемся с Сидорычем и предупредим об опасности. Или ты предпочитаешь смерть своего друга? — тетя Маша кивает на меня.

Клок волос сдирается при аварии, и темная струйка оставляет след на щеке и шее Александра. Моё обострившееся обоняние вдыхает вкусный запах крови. Она тоже издает запах металлической стружки, но пахнет иначе, чем у перевертня. Я, не отрываясь, смотрю на эту манящую струйку.

— Женька, ты можешь держать себя в руках? — спрашивает Александр.

— Я… давно не ел… А эта бойня… пробежка… мне нужна пища… — слова с трудом вылезают из горла, на котором ещё ощущаются тиски черной лапы.

— Терпи, ведь мы тебя спасли! — резко замечает тетя Маша. — Можешь не прикрываться, всё равно сейчас оборачиваться придется.

Только сейчас я замечаю, что стою перед ними голый. Руки автоматически прикрывают причинное место.

— Саша, ты уцепишься ему за шею, а я побегу рядом. Будешь как Иван-царевич на… коричневом берендее. Оборачивайся и в путь! — командует ведарша. — У нас мало времени.

— А как же машина?

— Люди важнее. Давай!

Перед мысленным взором снова оскаленная пасть перевертня. Кожа лопается, из-под неё вырывается шерсть. Александр старается не пережимать мою ноющую шею. Тетя Маша скользит рядом бесплотной тенью, а ведь совсем недавно была без сознания.

Железная женщина!

Глава 14

— Хорошо, Сидорыч! Держитесь там, мы постараемся прибыть как можно быстрее. Да, всё в порядке. Извини, что так получилось. Спасибо и тебе того же, — тетя Маша кладет телефонную трубку.

Мы с Александром сидим в большой комнате, прислушиваемся к разговору и отпиваем из дымящихся кружек. Тетя Маша дозвонилась до Сибири не с первого раза, расстояние дает о себе знать. Да и телефон чуть ли не мне ровесник, дисковый, с заклеенной изолентой трубкой.

— Показывай, что там у тебя? — обращается тетя Маша к Александру.

— Как там Люда с ребенком? — спрашивает Александр вместо ответа, схватив тетю Машу за протянутую руку.

— С ними пока всё в порядке. Сидорыч со своими учениками присмотрит за ней. Они сразу же отправляются на дальнюю заимку, там на несколько сот километров нет ни одной человеческой души. Да и нам нужно к ним поторапливаться — неизвестно, когда твоя подруга до них доберется, — тетя Маша разматывает грязный бинт на ноге Александра. — Понятно, что сейчас она потеряла многих своих приближенных, однако это были недавно покусанные или молодняк. Когда она придет со старыми перевертнями, то нам придется очень и очень худо.

Я прихлебываю обжигающую жидкость, морщусь от движений. Всё тело болит, словно побывал боксерским мешком на тренировке спецназовцев. Сквозь струйки пара я наблюдаю за появлением на свет почерневшей ноги.

Гангрена? Так быстро?

Тетя Маша слюнявит палец и оставляет на темной поверхности светлую полоску. Грязь. Я успокоено выдыхаю. Александр даже не поморщился, когда тетя Маша легким движением срывает с ноги остатки бинта. Рану затягивает черная корка запекшейся крови. В некоторых местах, словно на застывающей лаве, краснеют трещинки, и сочится сукровица.

— Сань, ты как? — спрашиваю я.

Глупо звучит, но назад не вернуть. Александр смотрит на меня, с трудом оторвавшись от лицезрения раны. Боль, страдание, обреченность — ничего этого нет, может неправду пишут в приключенческих романах? Спокойный сосредоточенный взгляд, как будто мы с ним за шахматной партией сидим. Грустная улыбка и всё. Никаких эмоций — робот, да и только.

— Пятка чешется, но не могу почесать. А она всё чешется. Где-то на поле, у берёзы.

— Не переживай, у меня найдется кое-что для тебя, — улыбается своей мягкой улыбкой тетя Маша. — Лучше прежнего будешь танцевать.

Она легко поднимается с пола и выходит из дома. За стенами слышится шум дождя, он барабанит по скатам подоконника и просится в дом. Я не отрываю взгляда от сочащихся трещинок, вот оно — мясо, только протяни руку.

Они только пища…

— Жень, у нас в холодильнике была курица. Если ты не против замороженного…

Я уже не слушаю его, резко срываюсь с места на кухню. Белый параллелепипед холодильника негромко урчит у входной двери, прямоугольный силуэт напоминает гроб или контейнер космического корабля. Хотя из-за того, что в нем хранятся трупы убитых животных — это скорее морг для продуктов.

Сыр, масло, яйца — всё не то!

На дверце морозилки выросла небольшая горка серебристого льда, открыть её удается после третьего или четвертого подергивания. На заснеженной поверхности серебристой морозилки бесстыдно раскинула ляжки замороженная курица. Пакет пристает к синеватой кожице. Мясо хрустит на зубах льдистыми волокнами, кости дробятся, попав под пресс крепких зубов, сухожилия рвутся ветхой тканью. После первого куска я замечаю, как на руке густеет шерсть, и дальше приходится сдерживать себя, чтобы не порвать вещи Александра, пожертвованные тетей Машей. Штаны и футболка пришлись впору, тапочки на босу ногу дополняют ощущение домашнего уюта.

— Как был проглотом, так им и остался, — замечает тетя Маша.

Она неслышно появляется за спиной, с руки свисает непрозрачный пластиковый пакет. Глаза внимательно следят за моей жующей физиономией, но огонек в глазах постепенно угасает — заметила, что я контролирую себя.

— Тетя Маша, вы так вкусно готовите, — чавкаю в ответ.

— Да? Отрубить голову курице, ощипать её и ошпарить — и в самом деле талант нужен. Ладно, насыщайся и приходи!

Отрубить голову курице! Сразу же вспоминается куриная голова во дворе Григорьевны и большая зеленая муха на мутном глазу.

Человеческий глаз… Ребята в джипе…

Они всего лишь пища…

— Женька! — кричит тетя Маша из комнаты. — А ну немедленно прекрати!

Курица падает на пол и закатывается под стол.

— Чего прекратить?

— Фантазии свои прекрати, а то ты оборачиваться начинаешь. Ещё раз увижу, как у тебя волосы на затылке поднимаются, или услышу, как рвется футболка — будешь спать за защитным кругом! — ворчит тетя Маша.

И в самом деле — шерсть проклевывается сквозь кожу волосатыми островками. Я вздыхаю и трогаю подмышкой, пальцы нащупывают прореху. Нужно успокоиться, дышать равномерно, думать о бабочках и цветах. Очередная вспышка молнии и тут же грохот грома заставляют вздрогнуть.

Где там половинка курицы?

Как не странно, однако поиски под кухонным столом замороженной беглянки благоприятно сказываются на моих нервах. Может поэтому люди в случае опасности кидаются под столы, да под кровати? Чтобы ощутить себя маленькими, когда пешком под столешницей ходили, а рядом всегда находились взрослые, которые не дадут в обиду и защитят.

Вот она, холоднокожая. Вот она, наполовину съеденная.

— Ай!

Я подскакиваю от резкого крика Александра и здорово прикладываюсь затылком о столешницу. Да уж, бесповоротно прошло то время, когда пробегал под таким же столом и не нагибался. Звякают ложки в опустошенных кружках. Одна из кружек катится и падает в мою выставленную ладонь. Так, с курицей в зубах, с кружкой в руке и зажимая шишку на голове, я и вылезаю из-под стола.

Осторожно выглядываю из-за занавески — всякое может произойти, а береженого бог бережет. На кровати сидит Александр, а на культе…

В школьном детстве я читал про испанскую инквизицию и её «испанский сапог». Металлические планки, скрепляются между собой болтом, а внутри находятся острые колья. Когда еретику такое надевали на ногу, то он испытывал невыразимые мучения, а колья впивались всё глубже и глубже. Вот сейчас на культе Александра находится такой же медный сапог, только колья торчат наружу. Тетя нажимает на незаметную кнопку сзади, и шипы складываются острием вниз, словно взъерошенный ёжик успокоено убирает колючки. Александр напрягает мышцы, и шипы вновь выскакивают наружу, превратив ногу в подобие моргенштерна с медным навершием.

— Потанцуем? — подмигивает мне опасный калека.

— Я с мужчинами не танцую. Мне мама не разрешает, говорит, что только после свадьбы.

— Так ты двухсбруйный, что ли? — хмурится тетя Маша.

— Какой?

— Двухсбруйный — то есть и с мужчинами можешь и с женщинами, — поясняет ведарша.

Я икаю от удивления, вроде бы не давал повода так думать — откуда такие мысли?

— Нет, тетя Маша, это приколы у нас такие. Подначиваем друг друга, — за меня отвечает Александр.

— Не дело это между мужчинами разговоры подобные вести, да погань плодить, пусть и в смехе. Жаль, что сейчас закон о мужеложестве отменили, слишком много заднеприводных вылезло на свет, — тетя Маша ещё раз нажимает на кнопку.

Иглы втягиваются в очередной раз, и женщина ловко приделывает к сапогу навершие, обозначающее ступню. Получается своеобразный медный протез. По блестящей поверхности бежит струйка крови. По бордовой плоскости алая кровь… Металлический запах вновь бьет по ноздрям. Я отворачиваюсь и прикладываюсь к полусъеденной курице.

В голове мелькает картина, что это не курица, а нога Александра…

Меня тошнит. Под ногами сминается разноцветная дорожка-половичок. Волокнистый кусочек мяса падает как раз на вздыбившуюся часть. Холодный кусочек приводит меня в чувство.

— Давай сегодня снимем, а завтра примерим ещё раз. Немного длинновато, но со временем приспособишься, и даже будешь бегать. Обещаю не дразнить тебя хромоножкой, — звяканье металла говорит, что «сапожок» убирается обратно в пакет.

Я поворачиваюсь, Александр прикладывает к ране какие-то засушенные травы и приматывает их бинтом. Пожилая женщина без видимых усилий оттаскивает пакет в угол.

— Тетя Маша, а у вас на все конечности есть такие прибамбасы? — спрашиваю я, чтобы отогнать видение прочь.

Оно не уходит, трупик курицы холодит ладонь.

Или не курица? Нога?

— Жень, по специфике нашей охоты мы можем в любой миг оказаться без какой-нибудь части тела. Но это не должно останавливать ведаря, поэтому наши мастера и изготовили протезы на разные случаи жизни. Ранее жил старый охотник Велемир, так у него обе ноги и рука были медными. Тебе они не подойдут — на протезах выбиты руны, которых оборотни страшатся, — тетя убирает пакет под кровать.

Протезы глухо звякает, и синеватое лоскутное одеяло скрывает черный пакет. Женщина выпрямляется и смотрит мне в глаза — словно в душу заглядывает. Я чувствую, как по коже стелется холодок. Не хочу нечаянно оказаться у неё на пути.

— Сегодня ты ночуешь внизу, пойдем! Саша, а ты ложись спать, завтра ты мне здоровым нужен. Ну, чего встал? — тетя Маша подталкивает меня в направлении кухни.

— Доброй ночи, Сань. Завтра увидимся, — я машу на прощание рукой, Александр в ответ поднимает ладонь.

Легкая занавеска скрывает от меня комнату. Ведарша откидывает половичок в сторону, в свете луны показывается еле видимая крышка подпола.

— Открой, Жень! Сегодня ты будешь спать там. Уж извини, я Иваныча не могу на ночь оставить, а ты даже не научился справляться с собой. Так что придется запереть тебя на ночь, а утром будем думать, что делать дальше, — тетя Маша указывает на едва заметный крючок.

Чернота подвала смотрит на меня миллионом непроницаемых зрачков. Я смотрю в ответ. Хоть ведари и рядом, однако, неизвестно, как они относятся ко мне. Вдруг придется погибнуть во цвете лет в окружении банок с соленьями?

— Теть Маш, чего-то я очкую туда лезть. Может, как-нибудь под кроватью переночую, или на печке калачиком свернусь?

— Не бойся. Именно там прятался Сашка, когда был в бегах. Побудешь одну ночь на его месте — хотя бы прочувствуешь, через что ему пришлось пройти. Лезь смелее, я за тобой.

Ступени поскрипывают под весом, темнота обкладывает с разных сторон. Если бы залез пару недель назад, то сразу бы растянулся на утоптанном полу, а так… Виднеются очертания полок, банки, клеть с обязательной картошкой, пара бочонков от которых несет кислятиной.

Следом легко спрыгивает ведарша. Я ещё раз поразился невесомым движениям призрака. А раньше-то думал: тётка и тётка, обычная женщина, что заботится о единственном племяннике, в меру строгая и ворчливая. А на деле вон оно как оказалось…

Она зыркает на меня блестящими огоньками. Кажется, что её глаза горят как у кошки. Женщина сдвигает в сторону банку с помутневшими огурцами. Часть стены отъезжает в сторону, открывает черную дыру в земле. Низкий коридор, начинается здесь, а заканчивается, скорее всего, в подземных недрах. Или это я себя так накручиваю? Ощущаю, как встают дыбом волоски на руках. Откуда-то доносится истошный кошачий вой.

— Если что, там есть ночной горшок. Двигай.

— Я воспитан в такой семье, где женщин пропускают вперёд, — я сгибаюсь в дурашливом поклоне.

Они всего лишь пища.

— Это правильно, берендей. Всегда нужно опасаться ведарей. Мы же можем быть и не в настроении, — я скорее слышу, чем вижу, что тетя Маша улыбается. — Ладно, двигай за мной и не отставай.

Она легкой тенью скользит в проём и всё… Тишина… Ни шлепанья шагов, ни дыхания, ни-че-го…

— Тетя Маша, вы за углом стоите? В прятки играете? — шепотом зову я. — Хотите фофанов надавать несмышленышу?

— Тебя долго ждать? — доносится издалека, судя по звуку метров через сорок.

— Бегу, бегу.

Я усиленно моргаю, чтобы глаза максимально привыкли к темноте. Видимость немного улучшается, и могу различать предметы на расстоянии трех метров. Пригибаюсь, выставляю руки вперёд и кидаюсь вслед за упорхнувшей ведаршей. После нескольких запинаний о торчавшие из земли корни решаю сбавить скорость.

Из стен местами торчат корешки, они слабо светятся в темноте, но для меня их свет походит на фонарный. На этих участках я прибавляю скорости. Паутина свисает с потолка воздушной марлей — и откуда здесь пауки? Редкие корни хлещут по лицу. Хорошо, что бежать пришлось недолго, а то бы весь извозился.

— Вот тут ты и будешь ночевать! — тетя Маша стоит у открытой двери.

Тусклый свет ламп слепит привыкшие к темноте глаза. Моргаю и шагаю в небольшое помещение. Тихое гудение электричества, широкая скамья, три боксерские груши в углу, а за ними… я отшатываюсь и приседаю.

— Стой, это всего лишь чучела! — тетя Маша кладет теплую ладошку на мои вставшие волосы.

— Вы упоминали про ночной горшок? Я почему-то ощутил его необходимость, — как-то вырывается само собой.

У противоположной стены находятся три чучела. Человек, перекинувшийся берендей и третье чучело… Я снова ощущаю на горле стальную лапу, на морде застывает оскал длинных зубов и ненавидящие весь мир глаза. Только это чучело серого цвета, а не черного, как мой недавний противник.

— Узнал? — хохочет ведарша. — Ничего, привыкнешь и ещё насмотришься. Сдается мне, что виделись не в последний раз. Вот тут Саша прятался от милиции, тут же и тренировался. Ночной горшок за скамьей, постарайся не переполнить, а то открою ещё не скоро. Всё, отдыхай.

После этих слов дверь закрывается, и я остаюсь наедине с пугалами. Как живые, честное слово, кажется, что ещё секунда и кинутся обниматься и знакомиться. Мда. Страх — это чувство, которое люди придумали себе сами, чтобы остаться в живых. От страха и вырастает инстинкт самосохранения.

Я растягиваюсь на скамье, слушаю, как стонут натруженные и ноющие мышцы. Слишком много чего случилось за прошедшие сутки, чтобы всё проанализировать и разложить по полочкам. Слишком много. И отец вряд ли похвалит за машину, даже не знаю: как появиться перед ним, что рассказать, что придумать.

А ещё Юля — черный оборотень, а ещё Александр стал отцом, а ещё они пища… Я не замечаю, как засыпаю.

— Чего развалился? Вставай, гребаный берендей! — сквозь сон доносится голос Александра.

Я открываю один глаз — прикалывается, что ли? Но по нахмуренному лицу пробегают только проблески ярости. Он стоит на двух ногах…

— Ты чего, ранних опят обожрался?

— Встать, когда с тобой разговаривает ведарь!!! — левой ногой Александр пинает по скамье.

Дерево не выдерживает такого удара, и широкая доска раскалывается надвое. Скамью поднимает вверх, я кубарем отлетаю к стене.

Глава 15

Так много ожидаешь от встречи с друзьями, которых давно не видел. Радостные возгласы, объятия и похлопывания, осмотр друг друга на предмет ожирения и ревнивое сравнивание с собой. Дележ новостями и сплетнями, воспоминания о былом и прошлом.

Но почему у меня не так?

Эта мысль возникает в тот момент, когда я ударяюсь спиной о стену. Прикладываюсь так хорошо, что поневоле пугаюсь — не ссыпался ли позвоночник в трусы. Александр застывает у двери, ноздри раздуваются подобно крыльям голубя, что пытается удрать от сокола. Чего же он так взъерепенился?

— Сань, ты чего? — я подгибаю ноги к груди.

— Ещё раз повторяю: встать!! Чего непонятно?

Александр пинает остатки скамейки, и доски снарядами летят в меня, шлепают по подставленным рукам.

— Санёк, че творишь? Больно же!

Царапины на руках набухают алой жидкостью. Сколько заноз нахватал — неизвестно.

— Вставай, скотина!

Ведарь бьет по тяжелой груше, и та влипает в потолок. Ого, вот это силища! Я невольно поднимаюсь и встаю в стойку. Александр приближается, неотвратимый как зима. Его глаза прожигают меня насквозь, следят за каждым движением.

Пища подходит…

Согнутые руки, шрамы на оголенных плечах, выверенные движения. Я снова вспоминаю «Терминатора» и его бесстрастную направленность на убийство. Александр на расстоянии вытянутой руки. Держи!

Левой! Правой!

Александр качается бешеным маятником, и удары проходят мимо. Мои костяшки слегка касаются кожи на скулах. Я чувствую это! В следующую секунду от мощного крюка в голове взрывается завод по изготовлению фейерверков. Ноги отрываются от пола, и я вижу, как приближается потолок.

— Какой же ты слабак, берендей! — сплевывает Александр.

Ну ладно. Я подтягиваю колени к подбородку и делаю выброс вверх, руками упор в пол и поднимаюсь в стойку. Эффектно, красиво, ловко и… глупо. Может, от удара по голове, я успеваю забыть, что мы не в фильме? Подъемом ноги Александр попадает точно по уху. В голове взрываются остатки догорающего завода по изготовлению фейерверков.

Я отлетаю к стоящим чучелам, человеческий манекен вздрагивает, и на мою грудь падает пластмассовая голова. Словно баскетбольным мячом я бросаю башку в подскочившего Александра. Тот отбивает легкой отмашкой, но мне хватает вырванной доли секунды, чтобы пнуть по ногам. Нна!

Александр падает ничком, но в полете успевает выставить руки вперед и отталкивается от пола. Словно отжимается с выходом на хлопок. Слышится легкий скрип, будто провели ножом по мрамору. Секунда и ведарь стоит, как ни в чём не бывало, только правую штанину прорывают медные шипы.

— Санька, блин! Стой! Убьешь же на фиг!

Он приближается…

А я ещё сам к нему приехал, дотащил до порога родного дома. Где человеческая благодарность?

Медные шипы проносятся у носа, я успеваю вдохнуть аромат металла. Зачем такие приколы? Я не переставаю верить в то, что Александр сейчас образумится, улыбнется и всё объяснит. Стальной кулак вонзается в солнечное сплетение, выбивает остатки воздуха.

Ну-у, раз ты так… Вдыхаю я уже в образе берендея — лапой стряхиваю ошметки одежды. Александр удовлетворенно хмыкает и тут же бросается в атаку. Реакция ускоряется, и я успешно блокирую два удара. Ногой бью в ответ и… попадаю! Александра относит к противоположной стене точно так же, как недавно отлетела боксерская груша к потолку. Он успевает сгруппироваться в воздухе и отталкивается ногами от стены.

Вот это скорость! Ведарь летит, выставив вперед руки, словно Супермен из кинофильма. Я успеваю махнуть лапой снизу вверх, попадаю по стальным рукам, но Александр не останавливается. Как кошка, изогнувшись в воздухе, он прогибается в спине и заканчивает полёт ударом ног по моей груди. Словно опять отпрыгнул от стены. Я отлетаю назад и вижу, что ведарь после сальто встает на ноги. Даже капельки пота не показывается на открытом лбу. Манит меня, как покойный Брюс Ли.

Держи!

Пытаюсь захватить верткого противника, притянуть к себе, но не тут-то было. Александр приседает под моими махами и левой ногой бьет в голень. Я чувствую, что икроножная мышца превратилась в тряпочку, и падаю на колено. Чудом уклоняюсь от прилетевшего кулака, и бью в сторону ведаря. Но его уже нет на месте.

Как мячик он перелетает через меня. Опять удар по голени и я похож на молящегося монаха. Если монахи бывают оборотнями. Попытка попасть по юркому ведарю снова проваливается. Он встает передо мной и заносит шипастую ногу для удара. Вот и всё!

Я не успеваю ничего сделать, кроме как зажмуриться. Волоски на морде подаются назад — их колышет ветром разрушительный снаряд.

— Нормально, тётя. Пару дней и приспособлюсь! — раздается ровный голос Александра.

Я открываю глаз. Возле носа покачивается медный шип, острый, слегка зазубренный, как наконечник у остроги — чтобы выходил с мясом. Я с трудом оторываюсь от созерцания смертоносного протеза и поднимаю взгляд на Александра. Ведарь разглядывает меня с тем же интересом, что возникает у энтомолога, кромсающего бабочку-капустницу.

Никакой реакции, ни капли пота, холодные глаза прирожденного убийцы. Это же мой друг! Мы же с ним и в огонь и в воду, одному ему и доверю прикрывать свою спину. А он…

— Сань, а тот черный оборотень прав — у тебя и в самом деле седые глаза! — бурчу я, принимая человеческий облик.

— Проиграл битву, а теперь пытаешься сохранить лицо? — спрашивает застывшая в дверях тетя Маша.

— Да какую битву? Если бы в реальности встретились, то я бы его раскатал по асфальту, как соплю по табуретке. Он же только за счёт знания периметра и выиграл, а на свежем воздухе, где ничего не мешается… — на последнем слове я получаю легкий шлепок пяткой по лбу.

— Как был трепло, так и остался, — улыбается Александр. — Может, сегодня ночью выйдем и помашемся от души?

— Да легко! Ответишь мне за «гребаного берендея». Полудохлый ведарь, блин, — я поднимаюсь с колен, целомудренно прикрываясь ладошкой.

— Извини, Женёк, иначе никак тебя не вывести из себя! Толстокожий ты, а теперь ещё и длинношерстый. Прости дурака, хочешь — вмажь от всей души и пробей фанеру, — Александр подставляет грудь под удар.

— Да пошел бы ты… огород полоть. Как раз твоя тяпка пригодится, — я машу рукой.

Ещё чего не хватало — инвалида трогать. Правда, этот инвалид чуть не размазал меня по грубо оштукатуренной стене, но я отходчивый… А они…

Они всего лишь пища…

— Добро, тогда ночью выйдем в чисто поле и помашемся от души. Заодно и твою шерстку прочешем. Тяпкой!

— Я всё запомнил, вот встретимся, отомщу, забуду, что отомстил и ещё раз отомщу. А потом и в правый кроссовок тебе надую, чтобы протез заржавел.

Тетя Маша кидает мне принесенную одежду:

— Вот ночью и потренируетесь. Жень, не серчай на Сашку, ему нужно к протезу привыкнуть, поэтому и вынудили тебя перекинуться. У Сашки мало опыта борьбы с берендеями, вот и совместили приятное с полезным. Не сильно помял?

Пока одеваюсь, успеваю себя ощупать — вроде бы никаких повреждений не обнаружено. Царапины и синяки не в счет. Бывало, что после занятий по рукопашному бою вывихи и переломы приносил домой.

Домой!

Как же мне сладко это слово и в то же время так далеко. Снова пробую его на вкус. Домой.

Мы убираем следы поединка и несем раздробленные щепки к выходу. Тетя Маша шествует впереди. Как кошка ориентируется в темном коридоре. Александр тоже ступает мягко, хотя медный сустав и поскрипывает при ходьбе. Вдалеке виден свет.

— Сань, расскажешь, что да как? Ты очень изменился за то время, что прошло с нашей последней встречи, — говорю я, когда мы сели за стол.

Завтрак «радует» разнообразием цветов — черный хлеб, белая соль и серая поверхность овсяной каши. «Утром углеводы, вечером белки» — вспоминается услышанная на тренировке фраза инструктора. Я редко ей следую, ведь утром ничего не лезет, да и в обед перехватишь чего-нибудь, а уж про ужин и вовсе молчу. Может поэтому всё чаще навещает изжога?

— Доедим и я всё расскажу. Не так всё просто, Жень.

Вот почему нельзя взять и сразу рассказать? Почему нужно интриговать, тянуть Сфинкса за пирамиды? Я натыкаюсь на твердый взор тети Маши, и невысказанные слова остаются непроизнесенными. Ну, надо, значит, надо.

Утренний свет майского солнышка скользит по плечу, ласково пригревает ухо. Я жмурюсь от удовольствия. Как порой мало нужно для радости — всего лишь луч солнца, тарелка овсяной каши и два охотника на оборотней рядом.

После сытного завтрака мы с Александром выходим во двор. Садимся на завалинку за домом, и он начинает рассказывать. Друг рассказывает о другой стороне жизни, о том, что началось после той злополучной драки, и почему эта история продолжается. Рассказал о поездке, об отце, о Юле и своих снах. Я только присвистываю от изумления и покачиваю головой — ведь все это происходило рядом со мной.

На нас пару раз тявкает соседский пес, суетливо бегающий по огороду. Александр показывает на нем способность к телепатии, песик даже позволяет потрепать себя по голове. А я всё это время отдыхал и учился, зубоскалил и бегал на свиданья, пока мой друг…

— Ты раньше не мог рассказать? Может я бы и не поехал в «Медвежье».

— Как ты себе это представляешь? Ты бы подумал, что я свихнулся и перестал приезжать, — горько усмехается Александр.

— А что же сейчас? Охота пошла на Людмилу и её дочь… то есть твою дочь? — я заглядываю ему в лицо и замечаю, как слегка дергается щека. Всё-таки он человек, а не машина.

Александр кивает, задирает продырявленную штанину, сквозь которую багровеет протез. В несколько движений протез отсоедяется от ноги, и на свет выглядывает культя. Покрытая розовой кожей. Ровная и гладкая, словно ведарь жил с ней долгое время. Похожая на большой пестик для картофельного пюре. Волосатый пестик для картофельного пюре…

Они всего лишь пища…

Я снова встряхиваюсь — что-то последнее время меня излишне тянет на сырое мясо и в голове звучит одна и та же мысль. Стебель одуванчика хрустит на зубах, горьковатое молочко обжигает язык. Хоть немного отвлечься от человечины…

— Ногу натер, — произнес Александр, подняв протез на завалинку. — Не привык ещё.

— А у тебя точно нога была? Очень уж быстро рана зажила.

— Ты же сам вчера видел, а после кинулся курицу лопать, людоед недоделанный! Я быстро восстанавливаюсь.

— Я тоже восстанавливаюсь, но мышцы ещё гудят после вчерашней трепки, а синяки потихоньку спадают. У тебя же за одну ночь прошло. Вот я и спрашиваю — может, и не было никакой ноги, разыграли меня с теткой, чтобы… Ты скажи — для чего меня так разыграли?

— Нет, у ведарей нет клыков и когтей, зато они быстро восстанавливаются. Пока молоды, — Александр косится на дом.

На крылечко выходит тетя Маша. Морщинистое лицо поворачивается в нашу сторону.

— Ещё не наговорились, бойцы? Овсянка должна была улечься, пора тренироваться. В запасе всего пара дней, так что нужно использовать их с максимальной отдачей! Быстро в дом.

Глава 16

Вам приходилось раньше испытывать головную боль, такую, что при ней встаешь на цыпочки, и тело вытягивается в струнку, ладонь прижимается к виску, и это только для того, чтобы голова не лопнула, как спелый арбуз? Точно такие же ощущения мы испытываем с Александром, пытаясь научиться Зову — одному из элементов охоты.

У меня в лапах находится лоскут рубашки, у него же клок моей шерсти. Тётя Маша начинает тренировку словами:

— Вы должны чувствовать друг друга на любом расстоянии. Сближаться, не «аукая», а твердо зная — где и в каком положении находится второй. Перво-наперво запомните — всегда нужно представлять то существо, на которое охотишься и, чем лучше представите, тем быстрее найдёте его.

Я залезаю на высокую сосну и пытаюсь ощутить Александра. В этот раз он «охотится» на меня. Прошлый раз у меня не получилось его найти — прошел всего в трех метрах от сделанной лежки и промчался бы дальше, если бы он не окликнул. Ночное небо светлеет на горизонте — майские ночи становятся короче.

В широкой кроне пахнет живицей с легкой кислинкой иголок. Сосна покачивается под налетающим ветром, шелестят трущиеся иглы. Разбуженная белка умчалась вдаль, возмущенно стрекоча — как бы она меня не выдала в ночной тиши.

Я слышу легкие шаги внизу, состояние оборотня обостряет слух и обоняние. Могу услышать, как растет трава, как поскрипывает земля под вылезающими стеблями осоки, как, за пять километров отсюда, обиженная белка жалуется своей свояченице, а та утешает её и ругает наглого оборотня. Сквозь переплетение ветвей, иголок и листьев, я смотрю на тихо идущую фигуру.

Он не видит меня!

Он чувствует, что я где-то рядом, но вот где? Я тихонько подбрасываю смоляную шишку на ладони. Остается только прицелиться.

— Раз, два, Фредди Крюгер идет… — декламирует Александр.

Пытается навести страху. Считалочка из старого фильма, но воспоминания от одного из первых ужастиков ярко запечатлелись в мозгу.

— Три, четыре, ножи достает…

Фигура останавливается неподалеку от сосны. Иглами Александр пытается воспроизвести звук затачиваемых ножей. Слабый скрежет металла по металлу. Мороз пробегает по коже. Эх, зря я белку потревожил.

— Пять, шесть, в оба гляди…

Самое время для этой считалочки, и темнота, и тишина. Зловещая тень пролетает мимо сосны, я успеваю увидеть ощерившиеся клыки и перепончатые крылья. Летучая мышь! Чуть не запускаю в неё шишкой — испугала проклятая тварь. Хотя она тоже охотится, правда, на насекомых. Я слышу, как вдалеке хрустит хитиновый панцирь майского жука-неудачника.

Один охотник нашел свою жертву.

Фигура прислушивается к звукам.

— Семь, восемь, с ним не шути…

Я прицеливаюсь.

— Девять, десять, распятье возьми…

На!

Александр в долю секунды оборачивается на свист летящей шишки и делает взмах рукой. Я прижимаюсь к стволу, когда шишка летит обратно.

Тук!

Возле моего уха втыкается игла, ещё бы чуть-чуть и я стал обладателем пирсинга в виде медного стержня. На стволе вырастает ещё одна маленькая веточка, на которой вертится сорванная шишка. Плод возвращается к дереву, а ещё говорят, что яблоко от яблони недалеко падает — в некоторых случая яблоки и вовсе запрыгивают обратно.

— Слазь, медвежонок! Я тебя нашел! — доносится снизу радостный голос. — Иглу сбросишь?

— Фигу тебе, сам лезь, стрелок ворошиловский! — бурчу я, но всё-таки выдергиваю иглу. Аккуратно, за шишку, словно беру полупотухшую головню из костра. Медный стерженёк падает вниз.

Я спускаюсь по стволу. Почти долез до половины, и тут приходит в голову шальная мысль испытать своё тело. Я прыгаю на соседнее дерево, лишь ветки хлещут по морде. От него на следующее и ещё на одно. Деревья дрожат под весом, но не ломаются. Вниз летят сломанные ветки, куски коры и сброшенные шишки.

— Стой! Чего ты делаешь, белочка неадекватная? — раздается резкий крик снизу.

Я замираю на дубовом стволе и оглядываюсь. Мой путь отмечается сорванной корой, расщепленной тканью древесины — ранами на теле деревьев. Я перевожу глаза на лапы, когти глубоко впиваются в дерево. В своей глупой лихости нанес раны невинным существам! От осознания этого факта лапы разжимаются, и я ухнаю вниз с высоты третьего этажа. Тело само изгибается вокруг позвоночника и приземляется на ноги.

— Нужно залечить, иначе…

— Понял, Сань, сейчас замажу, — вспоминаются ситуации со сбором березового сока, и как я замазывал мхом и землей царапины на стволе.

После десяти минут спусков и подъемов сорванные пласты и когти на стволе замазаны. Край горизонта светлеет всё больше.

— Давай последний раз сыграем в прятки и до дома, а то не дело — если ранние пташки увидят такую образину.

— Вот почему ты каждый раз пытаешься меня унизить и оскорбить? Опять хочешь получить по мордасам? — я рычу на ведаря.

— Не мешало бы, но это завтра. Сегодня же закончим упражнение, нас тетя Маша ждет с результатами. Времени мало для шалостей, — Александр поворачивается ко мне спиной и припускает прочь.

Я остаюсь стоять и считать до ста. Как в детстве, когда играли в прятки. Я помню, как один раз спрятался лучше всех — поднялся по живой изгороди на второй этаж и присел под защитой соседского балкона. Сквозь заграждение из тонких планок я наблюдаю, как по двору мечется водящий, как по одному выходят «найденыши».

«Туки-туки! Я нашел!» — то и дело слышится радостный возглас внизу.

За моей спиной раздается ритмичный скрип диванных пружин, словно кто-то прыгает на тканевой поверхности. У соседей нет детей, и племянников я не видел, может сами соседи прыгают на кровати?

«Туки-туки» — раздается в очередной раз.

Я по-гусиному подхожу к балконной двери, на меня едва не заваливаются стоящие в углу лыжи, но всё обходится. Немного привстаю и вижу странную картину: на диване лежат два голых тела. Лежат одно на другом. Сверху мой отец, снизу соседка. Зад отца поднимается и опадает между белеющих ног тети Наташи. Похоже, что он делает ей больно, стукая животом об живот, раз так она стонет и царапает ему спину. Муж тети Наташи находится на работе, как и моя мама, а вот папе в ночную смену. Странно, что вместо того, чтобы отсыпаться перед работой, он борется с тетей Наташей.

Я присаживаюсь обратно, они меня не замечают. Я выигрываю игру в «прятки». Лишь потом, в одном из кинофильмов я вижу похожую сцену, и ребята с улицы объясняют — что это за «борьба». Соседи вскоре съезжают, и я не спрашиваю у отца о том случае, лишь иногда, когда мы ругаемся, слова грозятся сорваться с губ, но всегда успешно их проглатываю. Вижу, что мать с отцом любят друг друга. Хотя иногда и вспоминаются раскинутые белые ноги, слышится натужный скрип диванных пружин.

— Девяносто девять, сто! Я иду искать, кто не спрятался — я не виноват!

Давным-давно перестает раздаваться торопливый топот, Александр переходит на неслышный шаг. Но таким шагом далеко не уйдешь, значит, он где-то рядом. Я подношу клок рубашки к лицу и вдыхаю знакомый запах. Сосредотачиваюсь на образе Александра, нахальной ухмылке, стальных глазах, белобрысой голове.

В черепной коробке растет напряжение, в ушах пищит, словно я слышу тонкий писк зуммера. Звук вкручивается в центр лба, из глаз произвольно льются слезы, как при гриппе. Возникает ощущение, что переносица раздувается и вот-вот взорвется.

Начинается охота на «лис» — я ещё застал то время, когда в моде была спортивная радиопеленгация. Но я сейчас сам как один большой радиопеленгатор, слышу писк зуммера, чувствую едва уловимый аромат — там находится Александр. Как кот из мультика, которого тащит за нос полупрозрачный запах, я бреду по следу. Не хватает пиликания для полноты ощущения игры. Может, тоже какую-нибудь страшную считалочку выдать, чтобы у Александра слегка сжалось одно место?

Под лапами шелестит мох, опавшие листья, сухо стреляют сучки — мне можно не прятаться, я охотник. Где-нибудь под кустом копошится моя дичь, моя прелесть, моя пища… Тьфу, никак не могу избавиться от этих мыслей, и как с ними живут Иваныч и Вячеслав? Федя с Мариной не смогли, эх…

— Раз, два, оторвалась голова. Три, четыре, найду тебя в квартире…

Я останавливаюсь у кряжистого дуба, зуммер в голове гудит сильнее. Зубчатые листья спускаются до земли, но под сенью никого нет. Лишь чахлые кустики покачиваются у мощных, похожих на удавов корней, и валяются полусгнившие прошлогодние желуди.

— Пять, шесть, хочу тебя съесть. Семь, восемь, смерть тебя скосит…

Зуммер звенит заводским гудком, я вдыхаю запах пота, словно ведарь сует меня носом в подмышку. Небо светлеет настолько, что я вижу в отдалении проплешину перевернутой земли. Александр закопался в перегной? Вряд ли, скорее всего он где-нибудь на дереве. Так и есть — у раскидистой ели на стволе застывает выпирающий нарост. Что ж, поиграем.

— Девять, десять, ищу, чтоб пендаля отвесить…

Я поднимаю с земли корягу и метаю в ель. Пролетев десяток метров, рыхлая гнилушка рассыпается от удара. Примерно там, где должен располагаться медный лоб моего друга ведаря.

— Туки-туки, ведаренок! Я тебя нашел! — радостно кричу я в сторону ели.

— Может, ещё поищешь? — в моё плечо бьет шишка.

Я резко оборачиваюсь — из-под орешника смотрят стальные глаза Александра. Никакого следа от перекопа рядом. Он подстроил мне ловушку. Засранец!

— В следующий раз я обязательно тебя найду!

— Да-да, я ни капли не сомневаюсь. Но пока я тебя слишком хорошо знаю, Женек, на этом и буду подлавливать. Мысли неординарно, медвежонок, креативь по полной! — Александр ужом выскальзывает из-под куста.

— У тебя опыта больше, недаром так быстро вычислил местонахождение Марины.

— То было в первый раз. Ой, да что я оправдываюсь — в тебе играет досада. Прими как данность, что я всегда буду на корпус впереди тебя! Может наперегонки до холма Пожарского? До места с одеждой.

— Ага, а вдруг заметят?

— Да рано ещё, через полчаса солнышко выйдет, тогда и запоют петухи. А молодежь сейчас не особенно в лес-то рвется. С тех пор как в канаве нашли двух голых ребят с колотыми ранами, — кривится Александр. Его работа, сам рассказывал.

— Тогда бежим, кто не последний, тот сопля! — я дергаю с места, не дожидаясь отсчета до трех.

И снова появляется то самое наслаждение бегом, когда хочется бежать и бежать, то состояние, когда сливаешься с природой. Так, наверно, гнали мамонта первые охотники… или же убегали от мамонта, если не везло пробить дубленую шкуру с первого раза. Испуганно ухают пролетающие совы, ласково проминается мох под лапами, кусты хлещут влажными ветвями. Стоячий воздух посвистывает в ушах, когда я несусь через лес. Я перепрыгиваю через заросшие осокой овраги, проношусь над мшистыми валежинами, ныряю под поваленные деревья.

Александр не отстает ни на шаг, даже и не скажешь, что у него протез. Можно поставить наперегонки с кенийцами — мчится быстрее ветра. Чуть слышно ступает по траве, мху, ни одна веточка не хрустнет под ногами. Мы добегаем до тайничка с одеждой одновременно, но мне показалось, что Александр специально сдерживал свой бег, чтобы ещё больше не ранить мои ущемленные чувства. Тактичный, блин!

Трансформация в человека занимает всё меньше времени. Я просто выбрасываю из головы мысль о черном оборотне и чувствую, как опускается на загривке шерсть, превращается в волосы. Поеживаясь от холода, прыгаю на одной ножке, стараясь попасть в штанину. Александр же в это время собирает в пучок какие-то травы, срывает соцветия ранних цветов.

— Засушим и выкурим? Или на венок собираешь?

— Нет, не угадал, тетя просила собрать полынь, череду и зверобой. Ты знаешь, сколько полезного растет в лесу?

— Да ладно, если нужно я иду в аптеку, и там покупаю то, что нужно от болезни, — я накидываю футболку на вспотевшее тело.

— Аполитично рассуждаете, товарищ. Лучше загодя предотвратить то, что потом лечить приходится. Не полениться и сходить в лес, четыре похода в нужное время заменяют годовое посещение аптек, — усмехается Александр и сует мне под нос желтые цветочки.

Пыльца попадает в нос, и я чихаю, отпрыгиваю от противного пучка. Раньше палкой сбивал эти зеленые кустики с желтыми соцветиями, смотрел, как облачком поднимается легкая пыль, а теперь с головой накрывает какое-то отвращение, чуть не выбрасываю наружу вчерашний ужин.

— Фыркаешь? Не любишь зверобой? Вот и буду класть его рядом с собой, чтобы ты во сне не задушил меня, завистник недоделанный.

Да нет, не изменился он. Улыбка прежняя, радостная и счастливая, вот только глаза не улыбаются, остаются ледяными и равнодушными. Он склоняется над очередной находкой, аккуратно вырывает из земли.

— Чего он так противно пахнет-то? Раньше этого не замечал.

— Ну как же ты не замечал? А мешочки на нашем заборе? Там именно зверобой и заговоренная медь. Пока ты у нас, мы не замыкаем круг, а так бы и не смог пройти, как на Защитном круге, возле которого нас встречал.

Я вспоминаю, как невидимая стена протащила тело по «Уазику», действительно, ощущения не из приятных. Тогда я очень перепугался за свой рассудок — не видел стену, но не мог пройти. Хорошо, что ведари объяснили наличие преграды. Я всё не мог поверить, что существуют на свете оборотни, хотя и являлся одним из них. Это казалось сказкой, но оказалось былью. И взрыв, раздирающий два молодых тела, тоже не был сказкой.

И лежащая нога в рваной кроссовке…

— А между тем, если бы в городе добавляли в чай зверобой, то никакие стрессы были бы не страшны. Представь себе — на тебя орет начальник, а ты только глупо улыбаешься и считаешь коронки у него на зубах. Не сказка, а быль, — Александр продолжает сбор.

Я вздрагиваю при последней фразе — может ведари ещё и мысли читают? Александр чувствует взгляд и подмигивает, вот и думай что хочешь. То ли телепат, то ли так угадал.

— Сань, может, хватит уже? — спрашиваю я, когда со стороны села доносится первый крик петуха.

В руках у него довольно большой букет, как сноп свежей травы для коровы. Сорванные растения и цветы поблескивают капельками росы, ни одного корешка в снопе, одни стебли и листья.

— Да, пора, а то нас тетя искать будет! Опять наперегонки?

— Нет, теперь я пойду вперед, а ты поодаль, чтобы нас случайно не приняли за влюбленную пару.

— Тогда нас примут за разругавшуюся пару. Не болтай глупости, все спят ещё. Пошли.

— Я бы послал, так всё равно не пойдешь же, — ехидничаю я в ответ.

Тётя Маша встречает нас горячим завтраком, словно знает, когда мы подойдем, или чует наше приближение. По крайней мере, я унюхал запах овсянки за полкилометра до дома.

— Положи в сенях, — вместо приветствия кидает она Александру. — И не забудь веревку накинуть.

Александр показывает мне на красные мешочки по забору, словно флажки для охоты на волков. На оборачивающихся волков.

Я помню ожог, когда схватился за подобную веревку у Марины, а ведь сначала смог легко её развязать. Дурак, что развязал.

— Как прошла тренировка? — спрашивает женщина, когда мы умылись и сели за стол.

— Нормально. И у меня и у Женьки получилось отыскать прячущегося, — за нас отвечает Александр, я благодарно киваю ему.

— Это хорошо, тогда осталось обучиться вызову. Ещё пара дней и мы выдвигаемся. Как раз и проверим навыки на поиске Сидорыча и Людмилы.

Я замечаю, как у Александра чуть дернулась щека. Чувства к Людмиле ещё остались, или же он боится увидеть маленькое розовое существо? Но он справляется с собой и склоняется над чашкой.

— Вызов похож на Зов, только в этот раз вы приманиваете оборотня… или любое другое существо. Нужно сосредоточиться и звать. Звать так, как мама зовет сына ужинать, или как парень девушку на сеновал. То бишь не кричать, но представлять, как этот человек отзывается, как он приближается к вам, как рады его видеть. Всё это в ваших головах! Усиливайте зов, пусть этот человек станет единственным на свете существом, которое вам нужно увидеть. Основа сильного Зова здесь, — и тетя одновременно похлопывает по нашим головам. — Доедайте и будем тренироваться.

После легкого завтрака мы разделяемся, я спускаюсь в подвал.

Я сижу под землей и жду, пока Александр «позовет» меня. Оборотни пялятся стеклянными глазами, пока я прикручиваю человеческому манекену пластиковую голову назад.

Сильное желание увидеть Александра посещает меня не вдруг. Я думал, каково это? Оказалось всё донельзя прозаично — в голове появляется далекий крик, не громче жужжания комара. Он понемногу накатывает, приближается, повышаются октавы. Я чувствую непреодолимое желание подняться наверх, спросить чего-нибудь, или просто сходить в туалет. В туалет и в самом деле хочется — не вставать же в угол?

«Сюда! Иди сюда!» — стучат в голове звенящие молоточки, пока я иду по темному коридору.

«Сюда! Скорее сюда!» — бьется, пока я открываю люк.

«Иди сюда!» — гремит, когда я выхожу во дворик.

На скамеечке сидит сладкая парочка — ведарь и ведарочка. Тетя Маша держит покрасневшего Александра за руку, а у того жилы набухли на лбу и пульсирует синяя венка на виске.

— Здеся я, Алешенька! — вспоминаю я сцену из фильма «Гардемарины», как раз и к фамилии Александра подходит.

— Софья? — подхватывает Александр.

— Алешка! — кидаюсь я ему на встречу.

— Софья! — обнимает он меня и крутит в воздухе как пушинку, невзирая на протез.

— Дурачки! — комментирует тетя нашу сценку.

— Не тряси так, а то описаюсь! Если бы не хотелось в туалет, то фиг бы вылез до обеда.

— Да-да, рассказывай, — Александр опускает меня вниз. Земля дергается прочь, но хороший вестибулярный аппарат моментально приспосабливается к её бегу.

— Жень, иди в туалет, и потом садись рядом, на лавочку. Сань, а ты занимай его место. Заодно можешь доску для лавки захватить, ломать-то все горазды, а вот ремонтировать приходится мне. Всё, разбежались! — командует женщина.

После посещения туалета, (как давно я не был в уличных сортирах с вырезанным сердечком) я присаживаюсь на лавочку. Тетя Маша задумчиво смотрит на цветущую сирень, чьи цветочки распускаются после ночной спячки.

— Зови его как последнюю надежду, словно ты падаешь с небоскреба, и лишь он один может остановить падение. Зови как шанс на выживание, словно ты умираешь от жажды в пустыне, а он с флягой холодной воды находится в ста метрах от тебя! Молча зови, мысленно, — увидев, как я открываю рот, говорит тетя Маша.

Я начинаю напряженно представлять себе Александра, звать его на разные лады, даже зову клоунским голосом. Похоже, что я улыбаюсь своим мыслям, раз получаю по затылку жесткой ладошкой.

— Саша понял, что это серьезно и поэтому так быстро вызвал тебя. Не хулигань, а отнесись серьезно. Пойми — от этих навыков, возможно, зависит ваше будущее. Зови!

Я напрягаюсь и вижу его под землей… Вижу сквозь толщу глины и бетона. Чтобы ничего не отвлекало, закрываю глаза и усиленно зову его. Перед внутренним взором предстают картины то пустыни, то небоскреба, то я тону среди бушующего моря, а Александр проплывает на лодке в нескольких метрах от меня.

Вскоре приходит отклик. Похоже, что он тоже зовет меня. Вот же какой, нет, чтобы просто выйти — фигушки, надо повыделываться.

— Сюда, иди сюда! — я ловлю себя на том, что губы повторяют слова.

Спустя несколько минут переживаний, Александр появляется на белый свет.

— Ну, вот и хорошо, теперь меняйтесь местам, — велит тетя.

— По затылку огреб? — шепчет Александр, когда проходит мимо меня.

— Ага, один раз.

Мы заговорщицки подмигиваем друг другу, и я прохожу в сторону подвала. Пусть себе вызывает — не вылезу!

Глава 17

Два дня жестких тренировок пролетают подобно стрижу над пшеничным полем. Только вчера мы прибежали, а сегодня собираемся в путь. Помятая «буханка» стоит неподалеку от дома — вчера привезли на тракторе. Ох и намучались же вытаскивать. Если бы её видел отец… Грязная, покосившаяся, без передних и задних стекол — водитель трактора покачал головой, когда «Уазик» выполз на дорогу. Но разговор с отцом лишь предстоит в будущем, да и будет ли он? Судя по тому, с какой легкостью меня одолел черный оборотень — вряд ли. Но теперь нас больше, и как-нибудь победим… Русское «авось» в действии.

Тетя Маша учит контролировать себя. Следом за мороженой курицей мне скормили жирного гуся, под чутким руководством тети Маши. Я должен смотреть на этот благоухающий бугорок мяса. Сдерживаться, когда очень хочется. Сдерживаться, когда кровавые куски лежат перед глазами. Сдерживаться, когда запах манит, а на шее поднимаются легкие волоски.

— Дыхание, дыхание и ещё раз дыхание. Сосредотачивайся на нем, а вовсе не на жажде и голоде. Это как при курении — если сможешь отвлечься на другое, то мысли о сигаретах постепенно будут слабнуть, пока не останутся всего лишь досадным напоминанием. Понятно, что полностью не сможешь расслабиться, однако ты можешь контролировать себя, быть хозяином собственного разума, — женский голос успокаивает, завораживает, расслабляет.

Эти упражнения помогают держать себя в руках. Когда возникают мысли о пище, я сразу же перевожу мысли на другой объект — на рыбалку, на охоту, на секс. На последнее переводится с большим удовольствием.

— Завтра выезжаем. Заедем к Иванычу, попробуем его уговорить подействовать на друга-десантника. Долететь у нас получится быстрее, чем доехать на поезде, а после пройдемся на своих двоих. Собираем самое необходимое, незачем себя перегружать. Неизвестно, какой ещё путь получится.

— Опять к Сергею? — бурчит Александр. — Опять терпеть насмешки и подколки?

— Ой, такой большой детина вырос и не знаешь, что на все насмешки нужно отвечать улыбкой — тогда быстрее отстанут. А если реагировать и злиться, то не отстанут никогда. Чем чаще ты улыбаешься на хохмачей, тем им же хуже — подколки не достигают цели. Будь носорогом, — улыбается тетя.

— В смысле?

— Ты должен уметь сметать любые преграды на пути, а все насмешки будут отскакивать от толстой шкуры. Помнишь, как в фильме про боксера: «Совсем неважно, как ты ударишь — важно, как держишь удар!»

— Ого, вы и такие фильмы смотрите?

— Иногда в боевиках показывают интересные удары, почему бы и не поучиться? Правда, сейчас всё больше начали показывать сор и фантастику, — тетя упаковывает в рюкзаки одежду и мыльно-рыльные принадлежности. — Вы чего расселись? Или думаете, что я и вам упакую? Ну-ка руки в ноги и вперед.

После этих слов мы тоже кидаемся собираться. Вскоре на диване лежат рядком три рюкзака.

— Что-то мне это напоминает, — говорит Александр. — Недавно такие же рюкзаки поехали в тайгу…

— Ладно, мы или будем предаваться воспоминаниям, либо побежим на автобус. Если не успеем, то я поеду на ваших закорках. Всегда мечтала попробовать себя в роли гоголевской панночки.

Я представляю себя бегущим с таким грузом и хихикаю. Судя по растянутым губам Александра — он тоже представляет похожую картину.

Утро встречает нас прохладой и мелким дождиком. Лает соседская собачонка. Александр цыкает на неё и шибздик тут же забивается под крыльцо. Странное поведение для собаки, из-под досок выглядывают испуганные пуговицы глаз.

— Тебя любят животные.

— У меня с Тузиком старые счеты, — отвечает Александр. — Не будем об этом, это слишком печально.

С горьким вздохом смотрю на несчастную машину — она-то не виновата, что оказалась в центре боевых действий между оборотнями и ведарями.

— Потом повздыхаешь, — одергивает тетя Маша, — когда родным про неё расскажешь. Сейчас же бежим за автобусом.

Старенький «Пазик» покачивает округлыми боками на выезде из села. Мы кидаемся следом. Нога Александра больше не скрипит. Я иногда вообще забываю, что он стал инвалидом, единственно, что по вечерам друг начинает прихрамывать.

Спустя минуту мы вовсю хлопаем по жестяным бокам громоздкого зверя.

— Вы чего это, мальчишки? — хрипит водитель, когда дверцы расходятся в стороны. — Не могли следующего автобуса дождаться?

— Извините, очень торопимся. Жень, сложи пока рюкзаки, а я за тетей. Командир, подождешь ещё пару минут, а то там женщина старенькая осталась! — Александр отдает мне свой рюкзак и возвращается за тетей.

Старенькая женщина! Да она нас обоих раскатывает по бетонному полу бункера, раскидывает, как сопливых малышей из детсада. И не важно, был я в обличье оборотня, или в человеческом обличье пытался ударить.

Тетя Маша подходит к автобусу, Александр под локоток подсаживает «старенькую женщину». В автобусе с нами здороваются редкие пассажиры. Мы с Александром усаживаемся рядом. Ведарша подходит к знакомой бабушке, и они начинают негромко переговариваться об огородных делах. Даже и не скажешь, что одна из них ведущий волхв круга Ведарей, человек, который лишил жизни не меньше сотни оборотней.

— А ты что думал? — шепчет мне Александр, — Мы вынуждены скрываться. Люди не должны о нас знать, пусть спят спокойно.

— Ваша служба и опасна и трудна.

— Да, и порой она как будто не видна.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Александр пользуется передышкой и, сложив руки на груди, дремлет. Мне не спится, я наблюдаю за расцветающей природой. По стеклу сползают тяжелые капли, они как живые крадутся вниз, вбирают в себя (поедают) мелкие капельки. Листва на деревьях омывается дождиком и ярко зеленеет, сквозь приоткрытую форточку долетают запахи леса. Березы покачивают длинными сережками почек, ели хвастаются коричневыми шишками. Следом за автобусом с ветки на ветку перелетает черно-белая сорока, её стрекот иногда доносится сквозь урчание мотора.

Мимо проплывают полузаброшенные деревушки, в них доживают свой век полузаброшенные старики. Старые домики провожают автобус подслеповатыми глазами. Редкие собаки пробегают около колес, дежурно гавкают и отстают, исполнив свой долг. Чуть оживленнее в Юже, появиляются машины, люди в плащевиках.

То ли погода, то ли последние дни и события не располагают к беседе, когда мы вылезаем на автовокзале. Спустя полчаса молчания, когда каждый думал о своем, взглядом скользя по прилегающим к автобусному вокзалу соснам, мы погружаемся в автобус, который может подвезти до «Медвежьего».

Молчание. Дорога. Лес. Гудение мотора. Попса из магнитолы.

Совсем недавно я также ехал к Александру. Совсем недавно я был нормальным человеком. Совсем недавно я жил собственной жизнью.

— Уважаемый, можно тут остановить? — раздается голос Александра.

Мы вылезаем на грунтовку, ведущую к «Медвежьему». На этом самом месте ребята на джипе «подцепили» Марину… Перед внутренним взором проходит картина с мухой на выкатившемся глазу. Черно-зеленая огромная муха на куске человеческой плоти, похожем на мармеладный шарик.

Они всего лишь пища…

Я тут же перевожу мысли на рыбалку, на покачивающийся на водной глади поплавок, на утренний туман над рекой.

— Вон и дракон показался, — нарушает молчание Александр.

— Его Иваныч сделал, золотой мужик! Может и меня научит такие вещи делать, тогда точно без куска хлеба не останусь.

— И нам он помог не мало, уж не знаю как и просить-то его о помощи. Совсем ведь немного времени прошло, после того, как… — не договаривает тетя Маша.

Договаривать нет нужды, и так понимаем — о чем она хотела сказать.

Небольшие лужицы чавкают под ногами, крупные приходится обходить. Мокрые травы спускают стебли на дорогу и цепляются за штанины. Я поскальзываюсь, но Александр подставляет руку и предотвращает падение в грязь.

За забором мы наблюдаем сидящего Вячеслава, его коротко стриженую голову видно в прорехи досок. Он пародирует роденовского «Мыслителя», то есть подложил под подбородок кулак и мрачно смотрит на дверь сарая. В правом окне дома ощетинилось острыми зубами разбитое стекло, сквозь отверстие доносятся звуки работающего телевизора и хныкающие звуки. Я замечаю дорожку из еловых лап. Она берет начало у калитки Григорьевны и уходит к концу деревни.

— Слав, привет! — говорит Александр.

— Вот только вас здесь и не хватало, — бурчит в ответ Вячеслав. — Идите своей дорогой, не до вас сейчас.

— Что случилось? Мы вообще-то к Иванычу, чтобы он помог с перелетом…

— Не поможет он с перелетом. Вам никто уже не поможет, ведари, — Вячеслав тяжело поднимается и идет к калитке.

— Что случилось? — тётя Маша повторяет вопрос Александра.

Хныкающие звуки в доме стихают.

— Сейчас узнаете, и веревочка вас не спасет! — сплевывает Вячеслав.

Раздаются тяжелые шаги и грохот громоздкого тела, влетевшего в стену. Из-под крыши сыпется мелкая коричневая труха, шаги приближаются. Пульс учащается, как при драке, когда адреналин начинает проникать в кровь.

— А-а-а, ведари! — дверь распахивается, и на пороге возникает Михаил Иванович. — Вот вы-то мне и нужны.

В огромной руке он сжимает топор, больше похожий на секиру палача. Мутными глазами он проводит по нашей троице, словно масляной бумагой мазнул. Трехдневная щетина покрывает обычно выбритые щеки, на губе блестит рыбья чешуйка.

— Иваныч, мы вместе с тобой скорбим о Федоре и Марине, но жизнь продолжается дальше и, как она продолжится, немало зависит от тебя. Так что возьми себя в руки! — твердо говорит тетя Маша.

Иваныч рыгает в ответ на её слова и отшатываетсяот косяка. Придерживаясь за дверь, он спускается с крыльца, за спиной слышится шевеление кроликов.

— Он ни в чём не был виноват. За что же его так? — язык заметно заплетается.

— Ты о Фёдоре? — вперед выступает тетя Маша.

Взглядом она приказывает нам молчать. Дождик усиливается, словно кто-то наверху поворачивает вентиль душа.

— Нет, я о Се-ереге. Его вместе с семьей нашли разорванными на куски. Кто такое мог сделать, если не ведари?

— Могли старые перевертни. Ты же знаешь, что ведари не кровожадны. Видел, как я и Сашка справлялись с перевертнями. В крайнем случае, были бы иглы…

Ведарша не успевает договорить. Иваныч неуловимым движением бросает топор в её сторону. Вячеслав успевает слегка отодвинуться, когда блестящее лезвие пролетает мимо носа. Тётя Маша лишь поднимает руку, и топор прекращает недолгий полет. Без усилий, без страха, просто вынимает из воздуха.

— Никогда не получалось, — сплевывает Иваныч. — Гребаные ведари.

— Михаил Иванович, я тоже скорблю вместе с тобой. Очень жаль Сергея, извини, что побеспокоили. Пошли, мальчишки! — командует тетя и кидает топор обратно.

Одолев небольшое расстояние, секира до половины погружается в дверь сенника. Иваныч ещё раз вздыхает, поворачивается к нам спиной и идет в дом.

— Я не могу вам помочь, и… и прошу — не приходите больше! Вы приносите одни несчастия, — оборачивается мужчина на пороге.

— Иваныч, ты же знаешь, что мы здесь ни при чём. Ты сам видел дочку пастыря, ты стрелял по ней, так почему же винишь нас?

Лицо мужчины кривится в плачущей гримасе, и дверь закрывается. Вячеслав разводит руками:

— Видите, как получается! И так уже не первый день, сначала я пил вместе с ним, но такую пьянку даже берендеевский организм не выдержит. Вы куда собираетесь, может, возьмете меня с собой? Всё равно Иваныч ещё не скоро успокоится, а мне здесь всё о Феде напоминает. Тошно становится за этой веревочкой, и не уйдешь никуда.

— Мы едем на Урал, вернемся ли живыми — неизвестно. Ты подумай — оно тебе надо? Боль понемногу спадет, а вот жизнь обратно не отмотаешь, — отвечает тетя Маша.

— Если уж начали дело, то нужно его заканчивать. Дайте мне пятнадцать минут, и я буду готов, — заявляет Вячеслав.

— Что ж, лишние когти не помешают. Собирайся, мы подождем.

Вячеслав опрометью кидается в дом, слышится бурчащий голос Иваныча и ответы Вячеслава. Иваныч кроет ведарей на чем свет стоит, даже меня не забывает упомянуть, а Вячеслав отвечает, что мы ни в чем не виноваты, и он едет с нами.

— Тетя, а ты уверена, что он нам нужен? Помнишь, как он кинулся на Женьку? Вдруг у него снова крыша поедет — что тогда делать будем? Убивать, калечить?

— Уверена, Саш. У нас все меньше остается союзников. Ведарский круг решил не вмешиваться в преследование дочери пастыря и защиту твоей дочки. Так что будем обходиться собственными силами. Слава явно не будет лишним, а почему кинулся — ты и сам знаешь.

— Два берендея и два ведаря. Да мы почти группа разведчиков, теперь осталось заползти в тыл врага, натолкать ему по самое не балуй и галопом домой, — я стараюсь поддержать боевой дух.

Все-таки присутствие ещё одного оборотня в команде слегка успокаивает. Да и опыта по сдерживанию себя у Вячеслава полно — подскажет что-нибудь дельное. Ведари смотрят на меня с жалостью, как на деревенского дурачка, но ничего не говорят.

— Куда ты намылился? Погибнешь, и с кем я останусь? — слышится бурчащий голос Иваныча.

— За Сергея мстить, за других погибших берендеев. Если вы, Михаил Иванович, предпочитаете набухиваться и жалеть себя, то я буду действовать. С ведарями, или без них — я найду убийцу Сергея, — жестко отвечает Вячеслав.

— Не езди, пусть сами головы сложат.

— Там ваш учитель, ребята, девчонка с ребенком… Михаил Иванович, может, вместе поедем? — доносится голос Вячеслава.

Мы переглядываемся с ведарями. Они ждут, спокойные, невозмутимые, не обращающие внимания на дождь. Резко пахнет сырой глиной и сиренью.

— Деньги возьми, и это… поаккуратнее там, — после этих слов на телевизоре прибавляют громкость.

«Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе,

А ты рассказывал мне сказки, но только я не верила тебе!»

Группа «Комбинация» заглушает пьяный шепот Иваныча. Через несколько минут на пороге показывается Вячеслав. Тетя Маша снимает с забора веревку и крепко-накрепко завязывает обратно. Я чувствую из-за штор внимательный взгляд, но с улицы не могу разглядеть стоящего Иваныча. Этот взгляд щекочет спину сороконожкой с острыми коготками до тех пор, пока мы не заворачиваем на асфальтированную дорогу.

Совсем недавно мы так же выходили с Мариной…

— Слава, благодарю тебя за то, что отозвался! — говорит ведарша, не отрывая взгляда от серого горизонта.

— Кто-то же должен накостылять этой зверюге. А кто это сделает лучше злого берендея? Старушка, инвалид или… — колючий взгляд останавливается на мне, — или несмышленый медвежонок?

— Не такой уж я несмышленый, — бурчу я в ответ.

— Ну-ну, посмотрим.

Мы идем по мокрому асфальту, одежда прилипает к телу, слегка натирает на локтевых и подколенных впадинах. Каждый погружен в свои мысли, редкие машины проносятся мимо, водители не обращают внимания на поднятые руки.

— Ведарь, а ты знаешь, что одной ногой ты в могиле? — нарушает молчание Вячеслав.

— Правой или левой? — отвечает Александр.

— Правой, её похоронили вместе с Федей и Мариной. Под березой…

— Жаль твоего напарника, но он сам выбрал такуюдолю, — говорит Александр и добавляет. — Нога иногда чешется, видно черви впиваются в пятку.

— Все в земле будем, но не зачем в неё раньше срока торопиться, — замечает тётя Маша.

— Вон автобус едет, улыбаемся и машем, — обрывает философствования Вячеслав.

Фыркнув и качнувшись на рессорах, автобус остановливает неспешный бег. Водитель только хмыкает, когда мы заходим в салон — благо сидения покрыты дерматином. Довольно скоро под нами натекают небольшие лужицы. Ехать примерно полтора часа, и я следую примеру Александра, тоже скрещиваю руки на груди и погружаюсь в полудрему.

То проваливаясь в сон, то выныривая, я замечаю, что мы проезжаем Шую и вжимаюсь в сиденье, чтобы не быть замеченным снаружи. Хотя на улице почти никого нет, но образ полуразбитой машины не дает мне покоя, а ведь ещё везти к отцу… Не нужно, чтобы кто-то из знакомых видел меня в автобусе.

Проезжаем без происшествий и теперь прямая дорога до Иваново. До города невест.

Светло-бежевое здание железнодорожного вокзала встречает строгой прямотой линий и голубыми сигаретно-жвачными ларьками. Потолок изнутри поддерживают мощные колонны, больше похожие на утопленные в пол веретена. Стилизация под текстильный край, чтобы приезжающие сразу поняли — куда они приехали.

Мы спешим за ведаршей, как за лидером и предводителем небольшой шайки. Твердой рукой она собирает паспорта и вскоре возвращается с билетами.

— Два дня в пути, так что набирайте газет и журналов — поездка обещает быть скучной, — раздавая билеты, вещает тётя Маша. — Саш, возьми и мне парочку судоку, посложнее. Хоть немного мозги разомну.

До отправления целый час, так что мы успеваем ещё и перекусить в вокзальной столовой. Пельмени с майонезом плюхаются в голодное нутро как уголь в топку, желудок урчит и требует еще. Приходится идти за второй порцией.

Поезд, как причудливый удав, зеленеет на перроне. Возле щелей прохода синеют формой проводницы. У дверей нашего вагона проверяет билеты хмурая молодая женщина — может и не так уж скучна будет поездка? Судя по масляно блеснувшим глазам Вячеслава, он думает также.

— Слав, и кто чаще будет бегать за чаем? — подталкиваю я его.

— Я обожаю чай, особенно с сухими вафлями, — говорит громко, чтобы проводница услышала.

Да уж, по части обаяния я ему проигрываю, но вот по части напора могу составить конкуренцию. Поездка грозит стать очень увлекательной.

— Чего взъерошились, петушки? Или на курочку гребни подняли? — усмехается тётя Маша.

— Теть Маш, не надо нас так называть. Слишком уж прижилось слово из тюремного жаргона, даже передергивает, — отвечаю я за обоих.

— Ваши билеты, — ровным голосом произносит проводница, окинув взглядом нашу группу.

— Здравствуйте, меня Вячеслав зовут, место 65. Когда к вам можно будет подойти за темно-коричневой жидкостью, а то так пить хочется, что даже переночевать негде? — улыбается берендей и протягивает билеты.

— Чай и белье получите, когда поезд тронется. Проходите, пожалуйста, в вагон, — также ровно отвечает проводница.

Теперь пришла моя очередь включать обаяние.

Так кот играет с мышкой… Так берендей играет с пищей…

— А мне можно без чая, лишь бы вы почаще улыбались, — я превращаюсь в машину очарования. — У вас такая чудесная улыбка, а от ямочек на щеках бросает в дрожь.

— Ещё у меня прекрасно поставленный удар левой, и муж работает в буфете, так что проходите в вагон и приятного пути, — прищуривается проводница.

Вячеслав успевает залезть по ступенькам, но останавливается, чтобы послушать наш разговор. Услышав ответ проводницы, он задирает голову, и громогласный смех наполняет коридор вагона. Стоящие на улице пассажиры тоже заражаются смехом и хохочут над двумя героями-любовниками. Я улыбаюсь, чтобы скрыть неловкость и залезаю в вагон. Следом за мной запрыгивает тётя Маша, проигнорировав протянутую руку.

Вещи залетают на верхние полки, запах сопревшей кожи приветствует нас. Усевшись на мягких сиденьях, мы ожидаем отход поезда. Провожающие за окном машут руками, утирают слезы и просят передавать приветы.

Поезд дрожит мелкой дрожью и дергается. Раз, другой. Вагоны начинают двигаться в одном ритме. Перрон убегает прочь. Какое-то тоскливое чувство сжимает сердце, как бывает всегда при отъезде. Вернемся ли? Что нас ждёт в конце пути? Похоже, что подобные мысли гуляют и в головах попутчиков, которые смотрят, как поезд понемногу выбирается из Иваново.

— Приятного пути, уважаемые пассажиры! А я вам чаю принес. Извините, чего покрепче не употребляем! — перед нами возникает человек с подносом в руках.

В светло-сером костюме, в белой сорочке с узким черным галстуком, мужчина выглядит так, словно только что вышел с делового совещания директоров «Газпрома». Русые волосы зачесаны назад и открывают небольшие залысины. В руках твердо лежит черный поднос, на котором подрагивают в подстаканниках граненые стаканы. Ложечки тоненько позвякивают, будто колокольчики.

Тётя Маша коротко вскрикивает, и её рука скользит за пазуху, туда, где греются медные иглы.

— Не надо! — останавливает её мужчина. — Я с миром!

— Вы всегда с миром, только потом войны разгораются! — цедит сквозь зубы ведарша, рука так и не опускается обратно.

— Кто это? — интересуется Александр.

— Один из пятерки старых перевертней. Он и ещё трое встретили меня у калитки, когда ты прорвал Защитные круги!

— А я думал, это Юля…

— Нет, дочь Пастыря почему-то отказалась прикасаться к главному ведарю. Поэтому пришлось нам… Нет, стой! — поднятая вверх рука останавливает движение Александра.

Александр отмахивается от руки, глядя в серые глаза посетителя. Мы с Вячеславом внутренне подбираемся, чтобы быть готовыми к любому повороту событий.

— Предлагаю сесть и поговорить как нормальные люди. Как нормальные люди, — повторяет перевертень и улыбается своим словам.

Глава 18

— О чем нам с тобой разговаривать, перевертень? — ворчит Александр.

— Хотя бы о цели вашего пути, — отвечает гость. — Я не думаю, что вам нужно туда ехать.

Он ставит поднос на столик и садится на скамью, подвинув Вячеслава. Он оказывается между нами, берендеями. Соседи с любопытством поглядывают на непонятную группу. Со стороны мы похожи на компанию туристов, что едут на «дикий» отдых. Вот только «костюм» среди нас выделяется как белый лебедь среди домашних уток. Тетя Маша дергает Александра за рукав, и тот с неохотой опускается на рыжий кожзаменитель.

Перевертень очаровательно улыбается нашим соседям:

— Прошу прощения за то, что могли вас напугать. Мы старые знакомые и всегда разыгрываем небольшие сценки. Правда, Мария?

Его губы улыбаются, но выпученные глаза остаются холодными и бездушными, как у мертвого карася. Ведарша на миг переводит взгляд на молодую пару и склоняет голову набок:

— Вам и в самом деле нечего бояться, мы лишь дурачимся.

Парень кивает и что-то шепчет на ухо девушке. Затем он демонстративно берет со своего столика сигареты, и пара удаляется в сторону тамбура. Наша группа провожает их глазами. Остальные пассажиры не обращают на нас внимания — общаются старые знакомые, ну и пусть общаются, у людей другие дела: развернуть постели, развернуть газеты с жареными курицами, некоторые начали разворачивать свои души соседям.

— Говори — зачем пришел? — шипит тётя Маша.

Я вижу, как раздуваются ноздри у Вячеслава, руки Александра слегка подрагивают, и ловлю себя на мысли, что неосознанно барабаню пальцами по бедру. А два опытных бойца сидят друг напротив друга совершенно расслабленно, словно коротают долгий путь игрой в «подкидного дурачка».

— Я к вам от дочери пастыря. Она очень сильно просит вас вернуться и не усугублять своим присутствием то, что неминуемо должно произойти.

Твердая рука берет подстаканник за ручку, и гость размешивает сахар. Александр следит за поблескивающей ложкой. Молчит. Мы тоже не встреваем — признаем право ведарши общаться с посетителем. А тот вольготно сидит между нами, посматривает на задумчивую ведаршу и спокойно помешивает чай. Его самоуверенность бесит не только меня — на щеке Вячеслава пару раз дергается желвак.

— Можешь передать дочери пастыря, что мы не свернем со своего пути, — наконец произносит тетя Маша. — Даже если все поляжем, то всё равноне отступимся.

Мужчина в костюме пробует дымящийся напиток и причмокивает языком. По нему видно, как он наслаждается сложившейся ситуацией. Еще раз отпивает и говорит:

— Не знаю почему, но мне очень нравится чай от проводницы. Может оттого, что он предваряет новые впечатления пути? Или оттого что этот напиток является объединяющим для всего вагона, и люди за стенкой тоже пьют такой же чай? Или оттого, что стакан пропах множеством губ, и никакое дезинфицирующее средство не удалит их запах? Или оттого, что я могу представить, как впиваюсь каждому пившему в глотку?

— Философ, — ехидничает Вячеслав, — шел бы ты подобру-поздорову, а то это будет последний стакан в твоей жизни.

— Слава, не нужно нервничать, ему только того и нужно.

Перевертень звонко смеется и хлопает Вячеслава по колену. До сих пор не понимаю, каким чудом Вячеслав сдержался и не плеснул в лицо перевертня горячий чай? Я вижу, как пальцы крепко сжимаются на ручке подстаканника.

— Для меня было новостью узнать, что берендеи помогают охотникам на оборотней. А-а, ты ещё новичок и не понимаешь всей глубины этой помощи, — перевертень поворачивается сначала ко мне, а после к Вячеславу. — Вот ты — не первый год оборачиваешься, потерял своего друга из-за косвенной вины ведарей, твой учитель лишился брата и тоже из-за охотников… Скажи, почему ты им помогаешь?

— Откуда ты всё знаешь? — ворчит Вячеслав.

— Это не так важно! — отвечает гость и ставит ополовиненный стакан на столик. — Так что, этот вопрос так и останется висеть в воздухе?

— Если знаешь, тогда и ответ не нужен.

— Вряд ли вы будете заступаться за ведаршу, которая сгубила оборотней больше, чем людей в этом поезде. Причем как перевертней, так и берендеев. Может быть, из-за дружеских отношений с молодым ведарем? Однако если бы его не существовало, то вам было бы легче.

Вячеслав мотает головой:

— Не так уж важно, почему мы помогаем. Помогаем и всё тут.

— Ах да, из-за девочки, что появилась у сына убийцы пастыря и берендейки… — заговорщицким шепотом начинает перевертень.

Александр ощутимо вздрагивает. Рука тети Маши сжимает его ладонь.

— Так ты не зна-а-ал? — протягивает перевертень. — Не знал, что Людмила — берендейка? Значит, тебя использовали как быка-осеменителя, а потом просто бросили в забой? Забавно. Хотя от ведарей можно и не такого ожидать.

— Ты всё сказал? — холодно спрашивает тетя Маша.

Я чувствую, как мои пальцы барабанят сильнее. Перевертень стирает с лица вежливую улыбку и его рыбьи глаза вновь втыкаются в ведаршу.

— Почти. Волчий пастырь всё равно возродится, хотите вы этого или нет. И ваше упорство лишь навредит ребенку. Вернитесь, и всё будет как прежде, может, станет чуть больше перевертней и только, — отчеканивает каждое слово, словно отрубает по куску дерева.

— Нет. Так и передай своей хозяйке.

— В таком случае, кровь молодой пары будет на ваших руках, — улыбается перевертень.

Тетя Маша кидает взгляд на соседние полки, я отклоняюсь и смотрю в стекло двери тамбура. Ребят не видно. Я мотаю головой на взгляд тети Маши, она легкой бабочкой вспархивает со скамьи и кидается к выходу. Мы бросаемся следом.

— Поторопитесь! — в наши спины бьет издевательский хохот.

Пассажиры удивленно оглядываются на бегущую группу, высовываются из-за стенок. Мамаша испуганно подтягивает к себе высунувшегося ребятенка, мужчина в майке и трико опасливо убирает ноги из прохода.

Мы долетаем до тамбура за несколько секунд, холодный ветер и запах табака приветствуют нас в конце пути. Дверь вагона отодвинута и в проход видны мелькающие кусты и деревья. Ребят нигде нет. Женский крик доносится со стороны последнего вагона. Александр выглядывает наружу:

— Они на крыше.

— Идем следом, — ведарша мотает головой в сторону двери.

Александр складывает ладони лодочкой и тетя Маша, слегка коснувшись его рук, вылетает вон из поезда. Скрывается за стенкой.

— Следующий! — рявкает Александр и смотрит на меня.

— Я?

— Давай! — Вячеслав подталкивает меня в спину.

В два прыжка я отталкиваюсь от пола, прыжок на «лодочку» и меня выбрасывает наружу. Я успеваю схватитьсяза край отъехавшей двери и кидаю тело вверх. Холодный ветер пытается сорвать руки со скользкого края двери, но я успеваю задать направление. Меня выносит на металлическую крышу.

Холодная поверхность остужает ладони, и я бегу вслед за ведаршей. Тонким взвизгом скрежещет женский голос. Я слышу, как позади гулко приземляется тяжелое тело, скорее всего, так вылетает Вячеслав, потом на крышу выносит Александра. В конце поезда скалится огромный серый перевертень, в лапищах безвольными куклами висят наши соседи по вагону. Волосы девушки трепещут на ветру, как праздничный флаг, глаза парня обморочно закатываются. Нас разделяет несколько десятков метров. Целая вечность и огромное расстояние.

— Стойте! Или я их отпущу! — рычит перевертень в нашу сторону.

— Мамочки! — визжит девушка. Её глаза вырастаю до размеров чайных блюдец.

Мы останавливаемся в пяти метрах от перевертня, застывшего в позе Иисуса на кресте. Но у этого, вместо гвоздей в ладонях, в руках покачивается неудачливая пара. Сзади слышится ещё один металлический лязг. Я мельком оглядываюсь — к нам неторопливо приближается «вежливый» гость. Ветер свистит в ушах, мимо проносятся колючие стены деревьев, кусты тянут жадные лапы к окнам, не в силах перескочить через насыпь.

— Чего ты хочешь? Ребята же ни в чем не виноваты! — кричит ведарша.

— Я уже озвучил, чего мы хотим. Либо вы прыгаете с поезда, либо ребята. Выбирайте, ведари, — отвечает наш гость. Он сгибается и будто взрывается ворохом разрываемой одежды.

Перекинувшийся перевертень срывает с себя оставшиеся лоскутья от недавнего аккуратного костюма. Оборотень злорадно скалится и шагает к нам.

— Саша, возьмешь заднего. Берендеи, приготовьтесь. Женька, парень твой, — цедит тетя Маша и прыгает вперед.

Дальше реальность смешивается в один большой салат, где ингредиентами проходят события и действия, а всё это сдобрено кровавым кетчупом. Мы с Вячеславом бросаемся вперед… Перекидываемся в оборотней… Трещит разрываемая ткань, тело увеличивается в размерах. Я вижу, как перевертень откидывает безвольно обмякших людей. Они летят манекенами вниз. Япрыгаю в сторону молодого человека.

В воздухе гремит злобное рычание, взгляд выхватывает момент битвы — ведарша взлетает над перевертнем. Мускулистая спина оказывается под женщиной… в сухонькой руке мерцает красная вспышка.

Женский визг режет уши, словно огромной монетой проводят по стеклу. Я ловлю тряпочное тело почти у самой земли. Успел! Качусь вместе с ним, прижимая к груди как ребенка. Щебенка насыпи бьет по спине, рукам, ногам. Дальше меня вертит центробежная сила, и моменты сливаются в бешеный калейдоскоп.

Щебенка… Редкая трава… Вагон… Ведарша перелетает через зверя… Александр уворачивается от удара… Щебенка… Держать парня, чтобы не поранился… Ведарша выпрямляется… За её спиной возникает перевертень… Александр в прыжке бьет двумя ногами в мощную грудь… Щебенка… Кусты… Хруст сломанных ветвей… Овражная вода… Ил в морду…

Мои перекаты останавливаются. Парень вроде жив, лишь свитер порвался, да пара царапин украсила лоб. Аккуратно кладу тело на отвес, чтобы он не сполз в воду и мчусь за уходящим поездом. С другой стороны насыпи слышится визг, и показывается бурая холка Вячеслава, он тоже спешит на помощь ведарям. Похоже, девушка так и не потеряласознание и теперь «радуется» своему спасителю. Ох, как бы ей не пришлось обращаться к психологу, после всего происшедшего.

Рычание, удары, хлесткие шлепки сопровождают перестук колес. Из-под лап вылетает щебенка, последний вагон неумолимо приближается, по другую сторону насыпи мчится Вячеслав. Я замечаю, как в окошко высовывается детская мордашка, ветер треплет легкие волосики и ребёнок видит меня. Малыш кричит, оборачивается назад и показывает пальцем. Пока не вылезли взрослые, я запрыгиваю на полотно и бегу по деревянным шпалам, скрываясь из поля зрения.

В красивом полете, раскинув руки, как парящий орел, с крыши слетает Александр с криком:

— Кинь обратно!

Я ловлю его за талию и кручусь как человек, который занимается толканием ядра. Ядром был Александр, и я вижу, как в воздухе из протеза выскакивают медные шипы. Два раза вокруг оси и бросаю. Он взлетает как на крышу вагона подобно соколу…

Вагон приближается с каждым скачком. Над крышей показываются фигуры перевертней, или же ведарей. Медная игла свистит над плечом и с глухим стуком вонзается в шпалу позади. Повезло, что не в меня.

С диким воем срывается с крыши и катится в сторону Вячеслава окровавленный серый мешок. Вячеслав кидается навстречу и, спустя мгновение, выпрямляется с залитой кровью оторванной головой. Он бросает мне ужасный шар. Я отбиваю лапой, но успеваю разглядеть черты нашего «вежливого» гостя.

Подбегаем к вагону, и Вячеслав мотает башкой, показывая мне запрыгивать наверх. Коричневая пасть берендея окрашена кровью перевертня, глазищи метают молнии. Я прыгаю на подставленные лапы, и меня выбрасывает на крышу. Как раз вовремя, чтобы увидеть следующую картину: перевертень на коленях, вокровавленных глазницах торчат медные головки игл, ведарша забивает последнюю иглу в широкий лоб, Александр держит серые лапы.

Охотники приканчивают свою жертву. Так вот какой конец ждет, возможно, и меня.

Они всего лишь добыча… пища убивает едока…

Тук! В руках у Александра оказывается седовласый окровавленный человек. Мой друг отпускает руки, и голое тело кулем сваливается в овраг.

Вячеслав к этому времени успевает залезть на крышу, лишь поручни на площадке гнутся под тяжелым весом. Мы, два берендея, выпрямляемся перед тяжело дышащими ведарями, ветер обдувает фигуры, под ногами покачивается вагон. Тетя Маша опирается на руку Александра. Его штанина порвана снизу и с медных шипов капает кровь. Если бы мы сейчас напали, то вряд ли ведари устояли перед нами…

— Вы долго копались, — упрекает нас тетя Маша.

— Ведари, — бурчит Вячеслав, — вечно вы чем-то недовольны.

— Ладно, идемте, мы вам выбросим одежду, — тетя Маша машет рукой в сторону нашего вагона.

Мы топаем по металлическим крышам, перепрыгиваем через щели между вагонами. Аккуратно спускаем вниз тетю Машу и Александра. Два берендея на крыше поезда…

— Может споем «Голубой вагон бежит, качается»? — рычит Вячеслав.

Я представляю эту картину и хохочу. От зычного хохота взлетает испуганная сойка, что примостилась неподалеку. Из дверей вылетает сиреневая сумка на колесиках и застревает в ветвях ивняка.

— Чего вы ржете, кони? — высовывается растрепанная голова тети Маши. — Ловите вещи.

На крышу шлепаются два рюкзака, из недр появляется свежая одежда. Второй комплект. Последний. А что будет, если мы снова обернемся, а одежды не будет? Так и будем голышем щеголять? Нужно запастись добавочными комплектами, хотя бы трусами. Вот с кроссовками неудачно получилось, так и придется идти в тапочках.

Мы аккуратно спускаемся сверху. Ведарей уже нет, а куривший в тамбуре человек прижимается к стене, недоверчиво оглядывает нас.

— Сцепка на вагоне разошлась, вот и лазили чинить, чтобы вагоны от поезда не отстали, — объясняет наше появление Вячеслав. — Хочешь, полезли наверх и покажем?

— Да я вообще молчу, — отвечает мужчина. — Мне-то пофиг.

— А если бы мы бомбу заложили, тебе бы тоже было пофиг? — спрашиваю я.

— Вы бомбу заложили?

— Нет, но могли бы. Где твоя социальная активность? — поддерживает меня Вячеслав.

— Чего вы пристали? Я сейчас наряд вызову, — дрожащим голосом отвечает мужчина.

— Ладно, расслабься. Пошутили мы, просто нервы ни к черту стали, — улыбается Вячеслав.

Мужчина чего-то бурчит и отворачивается от нас.

Мы идем по вагону к своим местам. Пассажиры провожают нас озабоченными взглядами, гадают, что же такого произошло, что группа людей поспешно кинулась на выход.

— Вы соседей выселили? — спрашивает Вячеслав, вспомнив про сиреневую сумку на ветвях ивняка.

— Да, ребятам понадобятся документы, когда они придут в себя и пойдут по шпалам. Конечно, их ждут сюрпризы в лице двух мертвых перевертней, однако жизнь плюс вещи будут для парочки утешительными подарками, — отвечает тетя Маша.

— Теть Маш, может, расскажешь то, чего я не знаю? — задумчиво спрашивает Александр. — Слишком уж много совпадений, чтобы быть случайностью.

— Эх, а если бы не перевертень, то так бы и доехали до Сидорыча, а там бы сама Людмила и рассказала, — вздыхает тетя Маша. — А теперь придется отдуваться мне.

— Дорога не близкая, так что мы успеем выслушать, — откликается Вячеслав. — Всегда интересно — за что придется сложить голову.

Тетя Маша поднимается с сиденья, берет поднос с остывшим чаем и идет до проводницы. Она возвращается с дымящимся янтарным напитком. Теперь же мы охотно разбираем подстаканники с горячим чаем.

— Раз путь долгий, то расскажу, — говорит тетя Маша, а мы пододвигаемся ближе, как дети, что начинают слушать сказку.

Глава 19

— Ты был «последней кровью», когда начали пропадать охотники. Община ведарей расследовала это дело и нашла убийцу — свихнувшегося перевертня. Его казнили, однако я решила перестраховаться и договорилась с вашим учителем, — тетя Маша кивает Вячеславу.

Тот лишь закрывает глаза, подтверждая её слова. Я замечаю, как по переносице Вячеслава скользит капелька пота, он вытирает её, как и бисеринки на лбу. Мощная рука подрагивает, крепкие пальцы сминают ручку у подстаканника.

— Знаю, Слава, но ты сам видишь, что так было нужно, — рука тети Маши ложится на ладонь Вячеслава. Тот убирает руку.

— Да что вы знаете? Думаете, легко смотреть, как твою девушку подкладывают под другого пацана, только потому, что какой-то хмырь не должен возродиться? — хрипит покрасневший Вячеслав.

Я переглядываюсь с Александром. «Всё страньше и страньше!» — вспоминаются слова девочки из Зазеркалья. Александр нервно сглатывает.

— Вот это новости, — медленно произносит ведарь.

— Для тебя да, а я уже с этим не первый год живу. Я сразу узнал тебя в ту ночь, когда примчался к нам испуганный как щенок. Жаль, что ты увернулся тогда от моей двоечки — глядишь, сейчас бы одной проблемой было меньше.

Александр откидывается на спинку сидения, его взгляд устремляется в окно. Я знаю, что он видит в прозрачном стекле, ведь сам утешал его, когда пьяные слюни сползали на рубашку, а Александр говорил, что жить без неё не может и сейчас сбросится с третьего этажа. Помню, как отбирал нож, которым вознамерился вскрыть себе вены, как перевязывал царапину, когда он умудрился порезаться вилкой. На другое утро от царапины не осталось и следа, но то дикое желание самоубийства из-за неразделенной любви крепко врезалась мне в память. Очень крепко Людмила пропала неожиданно для всех — просто забрала документы и исчезла. Родители продали квартиру, а новые жильцы не знали, куда они отправились. Всё просто: жили, встретились, полюбили, расстались.

Я понимаю Александра, вроде бы только зажила рана от предательства любимого человека, как тут же Юля нанесла вторую, а теперь ещё и эта парочка начала рассказывать. В сердце Александра словно воткнули лом и теперь шатают из стороны в сторону, чтобы расширить края. Ещё и мешок с солью приносят, чтобы обильно посыпать разбереженные чувства.

Александр смотрит в окно. Сухими глазами. Ни одна эмоция не отражается на бесстрастном лице, словно и не лицо это вовсе, а пластмассовая маска магазинного манекена. Похоже, что смерть отца выжгла начисто все эмоции и чувства. Тот вулкан страстей, что бушевал около года назад никак нельзя сравнить с сегодняшней глыбой льда.

— Саш, так было нужно. Мы объяснили девочке, и она всё поняла. Людочка пожертвовала отношениями со Славой, чтобы забеременеть от «последней крови» и уйти под защиту береднеев. Сидорыч сейчас защищает её лучше, чем защищали цариц в старину, — тихим голосом говорит тетя Маша.

— Значит, прав был перевертень, и меня использовали как племенного быка?

— А представь — каково мне? — вскидывается Вячеслав.

— Ты с нами поехал ради неё?

— Да, — тихо отвечает Вячеслав.

Александр медленно поднимается со скамьи, тетя Маша хватает его за руку:

— Куда ты?

— Пойду, подышу свежим воздухом, что-то душновато стало. Сиди, Жень, я на пять-десять минут, — Александр кладет руку на мое плечо, когда я пытаюсь подняться, чтобы пойти с ним.

Я остаюсь. Легкой походкой Александр скользит мимо выставленных ног, уклоняется от передающих белье рук и скрывается за дверью, что ведет в другой вагон.

— Пусть побудет один, — говорит тетя Маша, — а нам пока нужно поговорить о предстоящей защите Людмилы и Ульяны.

— Дочку Ульяной назвали? — переспрашивает Вячеслав.

— Да, в честь одной справедливой хозяйки леса, что правила давным-давно. Суть в том, что на сторону дочери Пастыря перешли старые перевертни. С одним из них мы еле справились, очень уж сильные эти твари. Их осталось ещё четверо. Не исключено, что они попадутся нам на пути. Так что нам сейчас ни в коем случае нельзя разбегаться по углам и дуться на старые обиды. Понятно, Вячеслав? — тетя Маша смотрит на насупившегося здоровяка.

— Понятно.

— Теть Маш, а про меня нет никаких секретов? Может я тоже что-нибудь натворил, да не знаю? — наконец я вставляю слово.

Тетя Маша отпивает дымящийся напиток, слегка покусывает губы:

— Ты, друг мой, должен сразу же сказать мне, если вдруг начнешь чувствовать себя некомфортно и захочется сырого мяса.

Последние слова вызывают в мозгу образ свежего, сочащегося кровью бифштекса. Я ощущаю во рту металлический привкус красной жидкости, что течет у людей по венам. Вязкая слюна выделяется так обильно, что когда сглатываю её, едва не давлюсь.

Мягкие волокна, что отслаиваются под острыми клыками, ниточки жил тянутся между зубов…

Они всего лишь пища…

— Вот о чём и говорю, Женя — я только сказала, а у тебя заблестели глаза. Мы ещё не выяснили твой день переворота, а уже минуло две недели. Если сорвешься, сегодня или завтра, то не обессудь — я лично убью тебя, — тетя Маша смотрит на меня добрыми глазами и тут же переводит их на моего соседа по скамейке. — У тебя-то он миновал?

Вячеслав хмуро кивает и отворачивается к окну. Его больше интересуют проплывающие за стеклом деревья, чем разговоры с ведаршей.

— Мама! Я хочу в туалет! — колокольчиком звенит детский голос.

— Недавно же ходили, — отвечает мягкий женский голос.

— А я ещё хочу, — ноет ребенок.

Мимо нас проходит белокурая девочка, похожая своими растрепанными локонами на одуванчик. Как маленький буксир тянет баржу, так же она ведет за собой женщину в синем тренировочном костюме. Мама с неохотой идет за девчушкой, постоянно оборачивается на оставленные вещи. Или на разложенный обед? Я всегда замечал, что пассажиры в поезд в первую очередь начинают есть. Чего-нибудь пожевать, чем-нибудь забить рот — снять стресс привычными движениями челюстей.

— Тетя Маша, а что нас ждет впереди? Я правильно понимаю, что мы едем на защиту Сашкиной дочки? — я решаю до конца прояснить вопрос, чтобы не осталось недомолвок.

— Я тоже пойду подышу, — Вячеслав ставит подстаканник на серую поверхность столика и поднимается, чуть не ударившись о верхнюю полку.

— Оба дышите равномерно, не хватало ещё между своими свару устраивать.

— Всё нормально, я давно уже всё проглотил.

— Главное, чтобы сейчас не стошнило, — говорит тетя Маша.

Вячеслав молчит и проходит вслед за ушедшими мамой с дочкой. Из-за широкой спины он мог пройти только боком, но на нас он не оглядывается. Взгляд устремлен только вперед, люди опасливо убирают с прохода ноги и подвигаются, чтобы он мог пройти и не задеть.

— Пусть пообщаются, может, договорятся до чего, — вздыхает тетя Маша. — Ладно, что ты там спрашивал? Что нас ждет в конце пути?

— Да.

— Ты уже знаешь, что черный оборотень охотится за последней кровью, чтобы оживить своего отца, Волчьего пастыря. Людмила родила ребенка, дабы берендеи защитили дочь Александра. Они какая-то дальняя родня Иваныча, вот поэтому он и смог уговорить её родителей, чтобы повлияли на дочь. Пришлось переступить через чувства Вячеслава, но цель оправдывает средства.

В полупустом стакане мелко подрагивает ложечка, под тихий перестук колес, под негромкие переговоры соседей она напевает грустную песню дороги. Маленький белокурый буксир снова тянет баржу в тренировочном костюме. Женщина скользит по нам озабоченным взглядом, и я наклоняюсь, чтобы посмотреть на тамбур. За стеклом виднеется фигура Вячеслава, он что-то энергично доказывал спокойно стоящему Александру.

— Пусть поговорят, им есть что обсудить. Этот разговор давно назревал, теперь пусть выговорятся. Слушай дальше, в конце пути нас ждет Сидорыч с двумя учениками и Людмила с ребенком. Против нас будет четыре старых перевертня и… Юля.

Ведарша выдыхает имя, словно оно встало костью в горле и не хочет выходить наружу. Перед моими глазами мелькает оскаленная пасть, горящие алым огнем глаза, чугунные балки мощных лап. Она не убила меня, хотя оставалось совсем немного.

— Я даже и не знал, что та девушка окажется оборотнем. Дела-а.

— Да, понимаю, каково Сашке, но надо жить дальше. Тот, кто делает каждый день маленький шаг по направлению к мечте, добьется её быстрее того, кто только мечтает, лежа на кровати. Тяжело Сашке сейчас приходится, ой тяжело, но держится, молодец!

Однокурсник и в самом деле начинает напоминать мне киборга из кинофильма — то же самое отсутствие эмоций, то же самое равнодушие к дальнейшей судьбе, то же самое восприятие окружающей реальности, где кругом одни враги и нужно всегда быть начеку. Мало чего осталось от того бесшабашного парня, с которым мы лазили к знакомым медичкам по связанным простыням. Когда он был в бегах, я замечал перемены, но не обращал на них внимания, думая, что это у него от недостатка общения. А оно вон как повернулось.

— Идут, — шепчу я, когда вижу двух приближающихся ребят.

Знали бы пассажиры — кто прошел по проходу, то не только бы с неудовольствием убрали ноги, но ещё и повыпрыгивали из вагонов, радуясь, что остались в целости и сохранности. Мужик, который курил в тамбуре, когда мы с Вячеславом спустились с крыши, успел выпить пару стаканов с двумя друзьями-коллегами, и я вижу, как он показывает на спину берендея и что-то яростно доказывает. Чувствуется, что ещё пара стаканов и к нам придут разгоряченные спиртным гости.

— Наговорились? Всё выяснили?

Парни кивают, но не смотрят друг на друга. Ведарша вздыхает, я тоже понимаю, что выяснили не всё и не до конца.

— Слав, что случилось с Иванычем? Он же знал, что мы сейчас творится и ни в коем случае нельзя расслабляться.

Вячеслав вздрагивает, словно разряд тока проходит по мощному телу. Нахмуренные брови, сжатые губы, перекатывающиеся желваки показывают, что это ещё один вопрос из разряда тех, на которые не очень хочется отвечать. Тетя Маша не отводит глаз от буравящего взгляда Вячеслава. Тоже холодная и бездушная как ледяная статуя, таким в последнее время стал и Александр. Вячеслав с натугой сглатывает.

— Ему позвонили, и он сорвался с места. Мы только-только похоронили Федора и Марину, как случилось это… Вернулся сам не свой, лицо бледное, руки ходят ходуном. Тут же достал настойку и начал глушить стаканами. Я к нему подступился с расспросами, и он по пьяной лавочке проболтался, что у Сергея убили всю семью. Двое детишек, жена, теща, Сергей — все четвертованы… а из частей тела на полу аккуратно выложено слово, — Вячеслав не успевает договорить.

Со стороны прохода несет луком и запахом спиртного — выпивохи пришли мстить за оскорбленного друга.

— Здра-а-асте, пассажиры! — протягивает губастый мужик, тот самый, с которым мы столкнулись в тамбуре.

Он по-хозяйски шлепается на скамью рядом с тетей Машей, выбрав её как наименьшую угрозу нападения. Если бы он знал, что может эта сухонькая женщина, то мчался бы прочь, сломя голову, и дружков прихватил в придачу. Двое крепких мужчин облокачиваются о верхние лежанки, тем самым перекрывая нам возможные пути отступления. Две глыбы мяса и костей, лет по тридцать пять — сорок, небольшие животы только начинают отмечаться под майками. Тетя Маша морщится, когда губастый выдыхает в её сторону клубы перегара.

— Ча-аёк попиваете? — икает оскорбленный мужчина, когда никто не отвечает на его приветствие. — Дык остыл у вас чаёк-то. Мамаша, может, сходите — принесёте свежего? А мы пока с мальчишками поболтаем.

«Они всего лишь пища» — снова звенит у меня в голове и на миг кажется, что люди стоят без кожи. Мышцы, жилы, изъеденные кариесом зубы, белеющие шарики глаз, похожие на шарики для гольфа. Я прогоняю это видение.

— «Мальчишки» едут со мной, — тетя делает упор на первом слове. — Если есть какие вопросы, то задавайте их сперва мне, а я передам.

— Ладно, мамаша, с тобой или без тебя, но мы поговорим с ребятами. Что, студентики, будете ещё про сыци… саци… суциальную активность спрашивать? — губастый мужчина обращает на нас покрасневшие глаза.

— Не, дядя, больше не будем. Видим, что она есть, стоит и дышит перегаром, — я улыбаюсь как можно шире.

— Щенок, ты ещё скалится бушь? — кулак ближайшего мужчины летит мне в лицо.

Я легко отклоняюсь, но пахнущий табаком молот зависает в воздухе, уткнувшись в раскрытую ладонь Вячеслава. Словно камень падает на кувшинку, а та обнимает его краями — так похоже сжимаются пальцы берендея на кулаке задиры. Слышится щелканье выходящих суставов, лицо мужчины кривится от боли.

— Понял, как нужно ловить? Зачем уворачиваться, когда можно покалечить так, чтобы больше и мысли не возникало напасть исподтишка, — лекторским тоном говорит Вячеслав.

Похоже, эта стычка ему нужна для выплеска чувств. Второй человек пытается пнуть Вячеслава в лицо, но тут уже я успеваю перехватить ногу. Слетевший тапок бьется об окно и отлетает на лежанку. Я сжимаю голень и чувствую, как расходятся мышцы, как оставляют беззащитную кость под напором тисков. Я могу переломить ногу как сухую ветку, в ушах почти ощущается треск, когда мысль о выехавшей кости и будоражащем запахе крови окатывает ведром холодной воды. Я же сейчас перекинусь…

Я лично убью тебя…

Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы мужчина перестал орать, но не настолько, чтобы он смог вырвать ногу. Я смотрю на тетю Машу, смотрю, как она спокойно читает нотации губастому мужчине. Вот только ухо мужчины зажато в стальных пальцах, отчего ноги губастого елозят по полу, иногда задевая нас. Шлепки слетают на пол, и сквозь дырку в носке выглядывает кончик желтого ногтя.

Александр отпивает из стакана остывший чай.

— Мы едем по особому заданию, если из-за вас оно сорвется, то вы рискуете не доехать до своей остановки. Надеюсь, мы разобрались в этом вопросе? — тетя Маша вытаскивает из кармана красную книжечку и помахивает перед лицом губастого, который беззвучно разевает рот и сучит ногами.

Двое мужчин застывают в проходе, правый пытается устоять на одной ножке, левый же пародирует библейский соляной столб, подавшись к Вячеславу. Я услышу, как в вагоне становится тихо. Сквозь пол доносится перестук колес, звенит ложечка в стакане, и слышится шумное дыхание мужчины, который навис надо мной. Похоже, что его мучит изжога, и он старается срыгнуть, но не получается.

— Сейчас вы вернетесь на свои места и будете всю дорогу в упор нас не видеть, иначе наряд ссадит вас на первой же остановке. Всё понятно?

Губастый мужчина выдавливает согласное мычание, и ухо выходит на свободе. Мы с Вячеславом отпускаем мужчин. Я всегда замечал, что больные места закрываются ладонью, не кулаком, не тыльной стороной и не ребром, а именно пересечением линий на ладони. Словно от точки, где соединяются линия жизни и линия любви, идет исцеляющая волна. Вот и сейчас происходит то же самое. Двое тут же хватаются за болящие места и начинают их растирать, а губастый аккуратно закрывает ухо и встает с лежанки.

— Мы ещё встретимся, — зло шипит мужчина и мотает головой, приказывая остальным вернуться на свои места.

Люди отворачиваются, когда эта троица идет обратно — никто не хочет попадать под выплеск неудавшейся ярости.

— Так какое слово было выложено в доме у Сергея? — словно ничего не произошло, интересуется тетя Маша.

Вячеслав глубоко вздыхает и отвечает:

— Ведарь!

Глава 20

Целые сутки ничего не происходит. Люди спят, пялятся в окна, играют в карты, пьют, переговариваются. Мы почти не разговариваем, каждый погружен в свои мысли. Проходит жаркая и душная ночь. Поездные ночи редко бывают холодными, почти всегда покрывало и простыня на утро влажные от пота. За окном встает красное солнце, небо окрашивается в цвета голландского сыра.

Я думаю о родителях. Как они там? Волнуются или нет. Отец доверяет мне, давно уже не удивляется отлучкам на неделю-две, а вот глаза мамы каждый раз наполняются слезами, когда я возникаю на пороге. А теперь я для них опасен, опасен… Опасен.

Всю ночь на меня накатывает незнакомое доселе чувство. То гнев, то злость, то страх — карусель эмоций сменяет друг друга с быстротой спиц в крутящемся велосипедном колесе. Я держусь, чтобы не перекинуться и отгоняю от себя мысли о черном перевертне…

Подо мной ворочается Вячеслав. Ему тоже не спится, но пока свет не включают и он не хочет своими перемещениями будить пассажиров. С проводницей мы больше не заигрываем. Видели, как она украдкой обнималась с человеком в белой рубашке и бабочке. Вагон-ресторан — значит должна быть бабочка.

Тетя Маша лежит с закрытыми глазами, но под морщинистой кожей век виднеются скользящие глазные яблоки. Александр же отвернулся к стене и не разобрать — или спит, или притворяется. Грозный протез стоит под лежанкой, голяшка культи высовывается из-под тренировочных брюк. Другая нога светится желтой пяткой, слегка выступает за лежанку.

Поезд уносит нас всё дальше, убаюкивает своим ритмичным стуком и радует картинами за окном. То деревушки, то крыши пятиэтажных домов высовываются наружу, как любопытные соседки. Глянут и тут же прячутся. Зелень лесов меняется черными вспаханными полями, или обширными лугами. Иногда выныривают голубые жилы рек и светлые пятна озер.

— Не спишь? — снизу показывается голова Вячеслава.

— Нет, выспался уже, — бурчу я в ответ.

— Пойдем тогда, поболтаем? — Вячеслав садится на лежанке.

Я аккуратно спускаюсь вниз, ставлю одну ногу на шаткий столик и думаю — как будет забавно, если я рухну на спящую ведаршу. Интересно — смогу ли я прожить те несколько мгновений, прежде чем коснусь пола. Однако всё обошлось, и мы на цыпочках проходим до тамбура.

Когда проходим мимо вчерашних забияк, то я обращаю внимание на ухо вчерашнего забияки — оно приобретает цвет полуспелой сливы и особенно выделяется на фоне белой простыни. Я представляю себя на месте мужика и невольно ежусь.

— Так ты ещё не проходил через Предел, — задает вопрос Вячеслав.

Он прислоняется плечом к серой стенке, и панель немного прогибается под весом. В тамбуре стоит устойчивый запах сигарет, на полу, под отверстиями пепельниц, валяются окурки и пустая бутылка водки. Наши забияки легли далеко за полночь, но к нам больше не подходили, как и не задирались к другим. Переговаривались между собой, излишне громко и вызывающе смеялись, но и только. После пары соседских просьб вести себя тише «задиры» и вовсе перешли на шепот. Как всё-таки порой бывает полезно просто поговорить с людьми, чтобы немного изменить их взгляды на окружающую действительность. Были храбрецами, которым море по колено, стали обычными пассажирами.

— Нет, если ты имеешь ввиду время, когда я должен сойти с ума и начать кидаться на людей, то этого ещё не было. Ты об этом хочешь поговорить?

— Да, я помню свой первый Предел и помню, как меня пытались успокоить Иваныч с… Федором, — на имени Федора Вячеслав спотыкается.

— Всё ещё не веришь в его смерть?

— Да, мы очень долго пробыли плечом к плечу, чтобы так просто выкинуть его из головы, — хмурится Вячеслав. — Однако дело сейчас не в нем, а в тебе. Я заметил, как ты облизнулся, когда схватил мужика за ногу. Ещё немного и вцепился бы. И как ты задрожал, когда увидел кровь у парня, которого держал перевертень на крыше. Я думаю, что сегодня-завтра к тебе придет Предел, и тогда развяжешь руки ведарям. Это страшная вещь, поверь мне.

— Что же делать? — я внутренне холодею.

Перед глазами встает картина того, что произойдет, если меня не удержат ведари — весь вагон в крови, на полу валяются оторванные руки, праздничными гирляндами свисают гроздья сизых кишок. Головы пассажиров с укоризной смотрят из сложенной пирамиды. Ни одной живой души во всем вагоне, а я сижу в обличье берендея на лежанке, смотрю в окно и передо мной, в стакане с остывшим чаем, плавает багровое ухо задиры. Меня снова передергивает.

Они всего лишь пища…

— Ты должен сойти и отсидеться где-нибудь… — Вячеслав обрывает свою речь, посмотрев на вагонную дверь.

Сквозь стекло видно, как к нам приближается Александр.

— Потом поговорим, — бурчит Вячеслав.

На рифленый пол ступают кроссовки Александра, он не решается надевать на культю тапок, чтобы не пугать пассажиров. Протягиваю руку и здоровается сначала с Вячеславом, а потом пожимает руку мне:

— Пойдемте за стол, секретами своими поделитесь, а то не успели встать, как тут же в тамбур. Пойдем, Жень, про тебя речь пойдет.

За тот небольшой отрезок времени, что нас не было, на столе появилась нехитрая снедь из яиц, колбасы, хлеба. Миловидная проводница спешит с дымящимся подносом. Не знаю, какие слова подбирает тетя Маша, однако люди перед ней становятся как шелковые. Может она их гипнотизирует? Хотя, если вспомнить багровое ухо забияки, то и я так гипнотизировать умею.

— Спасибо, милая, держи за хлопоты, — ведарша протягивает сложенную купюру, и проводница движением фокусника прячет бумажку в кармашек.

— Может чего-нибудь ещё? — проводница ослепительно улыбается.

Эх, можно бы и ещё чего-то, да боюсь, что её муж будет против. Такие же мысли отражаются и на лице Вячеслава, он с огорчением вздыхает.

— Нет-нет, нам этого достаточно, — говорит тетя Маша, пока с наших губ не сорвались каверзные предложения.

— Я тогда позже поднос заберу, — проводница стреляет в нашу сторону лукавым взглядом.

Девушка проходит дальше по вагону, а мы с Вячеславом дружно сглатываем при виде двух покачивающихся полушарий, обтянутых синей материей. Такой бы девушке вышагивать по подиуму, а не по вибрирующему полу вагона. Мда, и тогда прыщавые подростки будут представлять её в своих эротических снах.

— Чем слюни глотать, вон лучше колбаски возьмите, — тетя Маша кивает на стол.

Второй раз просить не пришлось, и мы воздаем должное скудному завтраку. В далеком детстве нам привили поговорку «Когда я ем — я глух и нем», хотя нынешние дети отвечают на это другой поговоркой «А когда я кушаю — я говорю и слушаю». Сметаем всё быстро, даже чай не кажется таким уж горячим. К тому времени как проводница проходит назад, мы отдаем поднос, она только удивленно покачивает головой.

Мимо нас проходят люди с помятыми лицами, что стремятся попасть в туалет первыми. В результате у тамбура выстраивается небольшая очередь. Слышится голосок девочки, которая выпытывает у мамы: когда они приедут, почему так долго и сколько это по времени? Я, наверное, был таким же любопытным в свое время, хотя точно и не помню.

— Теперь перейдем к делу. Женя, — взгляд тети Маши приковывается ко мне, — нам с тобой нужно будет сойти в Сызрани.

— Вот это да, а мы разве не едем до Кургана?.

— Ребята дальше поедут одни, а мы выйдем чуть раньше, чтобы пережить твой первый переход. Не спорь, мы слышали, о чём вы шептались в тамбуре, — отвечает ведарша.

Александр кивает головой, подтверждая её слова. Ого, да это добрых пять метров, ещё и две двери.

— Ах да, совсем забыл про ваш слух, — хлопает себя по лбу Вячеслав. — Вы же слышите, как тявкает собака за сорок километров от неё. И почему с Женькой мне не остаться? Вреда он мне принести не сможет, а в случае чего я его утихомирю.

— Ты с Сашей поедешь дальше, ему без берендея к Сидорычу опасно являться, тем более, когда расскажешь о смерти Сергея. Так что не спорь, а сделаем так, как я говорю. Надеюсь, что вы не передерётесь из-за девчонки, — ведарша осматривает обоих блеснувшими глазами.

— Всё будет нормально, тетя! Не переживай, — Александр пожимает её сухонькую руку и поворачивается ко мне. — Женёк, ты держись. Не знаю — каково это, однако постарайся пройти с меньшими потерями.

— Хреново это, вот каково, — бурчит Вячеслав.

Тетя Маша достает свой рюкзак и развязывает шнурки на завязках. Из темного нутра на свет вылезает упругий мешок размером с батон, в таких мешках дети носят вторую обувь. Судя по выпирающим жестким ребрам — внутри лежит явно не хлеб. Мешочек металлически звякает, когда ведарша кладет его между собой и Александром.

— Ещё один протез, для руки? — я пытаюсь сострить, но два холодных взгляда уверяют меня, что попытка не удалась.

— Нет, части арбалета, — просто отвечает Александр.

— И ты не дал мне стрельнуть пару раз? Всё, не друг ты мне больше, а жмот и… и… В общем жлобяра та ещё, — возмущаюсь я.

Мой друг Сашка, тот самый хохотун, которому достаточнопоказать танцующий палец, чтобы он улыбнулся, и пару раз сжать и резко выпрямить пальцы, мол — гляди, дискотека, чтобы он рассмеялся навзрыд, именно этот человек лишь хмыкает над моей шуткой. Я так и не понимаю— то ли он улыбается, то ли презрительно морщится. Синий мешочек для сменной обуви Александр убирает в свой рюкзак, я успеваю заметить, что у него находится такой же. Здоровый должно быть арбалет, если его разложили на две сумки.

— Скоро Сызрань, поэтому давайте прощаться, — ведарша кивает в окно на вынырнувшие домики.

За полукилометром зеленой земли голубеет Волга, её широкая полоса раскидывается до самого горизонта, и там вдали, в зыбком мареве, темнеет другой берег. Такое расстояние от берега до берега я видел только на широком Святом озере, о котором ходят легенды, что на дне стоит церковь и безлунными ночами можно услышать перезвон благовеста.

Меня мутит. Это чувство приходит незаметно, как начало изжоги после сытного ужина. Сравнимо с укачиванием в старом «Пазике», когда от резкого запаха бензина рвется наружу недавно съеденная котлета в тесте. Вместо бензина у меня в нос шибает другое: ароматы человеческого пота, дух немытых волос, несет мочой из туалета, возле которого переминается живая очередь. По вагону летит запах перегара с нотками сигаретной отрыжки.

— Заплохело? — интересуется Вячеслав.

— Нет, всё в норме, с чего ты взял? — от него несет медвежьим духом.

Окружающие предметы почему-то начинают блекнуть, словно кто-то на телевизоре уменьшает настройки цвета. Белокурая девочка описалась ночью и теперь её мать пытается скрыть «следы преступления», заворачивает пожелтевшую простыню в свой пропотевший за ночь комплект. Я чую это через шесть стенок. Так хочется впиться клыками в коричневую родинку, что темнеет у женщины за розовой мочкой уха…

Они всего лишь пища…

— Встряхнись! — стальная ладонь шлепает по щеке.

Я смотрю на ударившую ведаршу:

— Зачем же драться? Я же говорю, что в норме!

— Он выругался матом, — объясняет свой поступок проходящей мимо женщине тетя Маша.

— Это правильно! — кивает толстушка. — Совсем молодежь распоясалась.

Женщина, похожая на вставшего на задние лапки хомяка, улыбается ведарше золотыми зубами и идет дальше. Толстая спина натягивает домашний халат, над складками шеи покачиваются медные кудряшки. Если бы она знала, что я могу за считанные секунды разложить её на суповой набор, то не улыбалась бы так радостно.

Вырвать руки, ноги и сложить слово — Ведарь…

Я сжимаю челюсти так, что боль стреляет в сторону правого уха и немного отрезвляет. Ненадолго. Запахи духов перебивают ароматы пота, но не до конца. Я мог точно сказать: сколько катышков серы скопилось в ухе у забияки, сколько осталось сигарет у мужика, что курит в тамбуре, какие презервативы использовала парочка из начала вагона, что ночью занималась сексом в туалете. Я всё это чую.

Краски меркнут ещё больше. За окном двигаются серые деревья, слегка отдающие зеленцой. Серые лица спутников озабоченно смотрят на меня — ведари и берендей. Серые лица серых людей мелькают в сером вагоне. Какую славную пирушку мы могли бы закатить с Вячеславом, если бы не эти двое. Я бы лично принес ему багровое ухо в стакане.

— Женька, держись! Немного осталось, — говорит Александр.

Его рука крепко сжимает мою, и он нагибается над протезом, чтобы пристегнуть к гладкой култышке. Нога в кроссовке остается на поле и похоронена вместе с Федором и Мариной…

«Ты одной ногой в могиле» — чудесная шутка. Три «ха-ха».

— Сань, я постараюсь. Если сорвусь… сделайте это быстро, — выталкиваю я сквозь зубы.

— Сделаю, обещаю. Родителям что-нибудь совру. Не беспокойся за них — ведарская община не оставит, — отвечает тетя Маша.

Это не успокаивает меня. Хочется жить, растить детей, любить жену, строить дом и сажать деревья. Очень хочется жить… и откусить смачный кусок от кучерявого «хомяка», что проходит мимо. Я чувствую, как ногти впиваются в ладони, когда перед глазами возникает образ ухмыляющегося черного оборотня. В голове звучит одна мысль: «Держаться, держаться!»

Они всего лишь пища…

— Скоро выходим, вы нас провожаете и не даете людям прикоснуться к нему. На улице я сама, — командует ведарша.

Парни кивают и поднимаются с мест. Поезд мелкими толчками останавливается, краски не возвращаются, сколько бы я не тер глаза. В мозгу то и дело мелькает образ черного оборотня, его оскал, окровавленные клыки…

Муха на выдавленном глазу…

Я должен держаться!

Куриная голова на плахе…

Я не хочу умирать!

Я иду к выходу между двух парней, в руке похудевший рюкзак. Поезд последним резким рывком останавливается, и я не удерживаюсь на ногах. Покачнувшись, я падаю на сидящего у окна старичка, он чем-то напоминает киношного Хоттабыча. От его тощей шеи с седыми волосками веет одеколоном «Красная Москва» и сладким запахом стареющего мяса. Клыки натягивают кожу губ, ещё немного и вырвутся наружу…

Улыбается черный оборотень…

Они всего лишь пища…

Крепкая рука крюком подъемного крана оттаскивает меня от старика, и я заставляю клыки спрятаться под кожу губ. Очень трудно, но я заставляю.

— Исфините, пошалуйста, я нещаянно, — из-за громоздких зубов я отчаянно шепелявлю.

— Аккуратнее нужно, а то напьются и потом начинают падать, — бурчит старик.

После этих слов я едва не кидаюсь к шее, что возмущенно трясется под седыми волосами. Крюк Вячеслава держит железной хваткой. Я выдыхаю и двигаюсь вслед за Александром. В окно виднеется серовато-белое здание, я стараюсь сконцентрироваться на нем, чтобы отогнать мысли от людей и их запахов. Большое здание, хмурая погода, мелкий противный дождь, запахи встречающих.

Двигается мясо…

Здание вокзала оказывается зеленовато-белым, при скосе глаз я всё-таки ухватываю оттенок. Мы выходи на платформу, и дальше меня под локоток принимает тетя Маша.

Седые волосы пахнут так вкусно, синеватая жилка на виске стучит в такт шагам и приглашает впиться в неё. Ведарша показывает мне серый стержень в ладони и слегка приподнимает бровь. Я знаю, что стержень желто-бурый, что он из меди и что он может в любое мгновение прекратить мои мучения. Хочется жить! Сразу же сосредотачиваюсь на цветах, на темно-серых васильках, на серых соцветиях сирени, на светло-серых хризантемах. Очень вовремя подворачивается бабушка, что расположила ведерки с цветами на платформе. Я почти не распознаю цвета, улавливаю лишь небольшие оттенки.

— Держись, Женя, хотя бы пару часиков продержись, — шепчет ведарша.

Я согласно киваю, мой взгляд не отрывается от темных гвоздик. Они так похожи на засохшие малярные кисти, которые обмакнули в ведро с кровью. Я не вижу красного цвета, но не зря же коммунисты выбрали этот цветок, как знак скорби по убитым.

— Пошлите учеников Сидорыча навстречу к нам, неизвестно, какие сюрпризы попадутся нам по пути. Как приедете, то ни на минуту не отходите от Ульяны, чтобы не случилось, чтобы не произошло. Запомнили? Чтобы не случилось — не отходите! — тетя Маша машет рукой и мы отворачиваемся от ребят.

— Тетя, всё будет нормально, не переживай. Постарайся Женьку не очень сильно помять, — кричит Александр.

Мне бы кого не помять, хотя бы легонько. Люди проходят мимо нас, теплые, живые, спешащие на поезд или выйти с вокзала. Легкая толчея в дверях — столько свежего мяса. Я пошатываюсь к ним, но стальная рука ведарши придерживает меня за руку, и в этот момент я замечаю, как милиционер на платформе смотрит в нашу сторону.

Мимо нас проходит девочка-одуванчик, она опять буксирует мамочку за собой. Женщина отчаянно зевает и тащит две сумки, с какими челноки ездят за товаром, а-ля «мечта оккупанта». Меня качает к ним, но тетя снова успевает перехватить движение и приставляет кончик иглы к боку. Острие прижигает кожу. Я инстинктивно отдергиваюсь.

— Добрый день! — здоровается подошедший милиционер. — У вас всё в порядке?

— Здравствуйте, — отвечает за двоих ведарша и кивает на поезд. — Да вот, поехали в поезде, и сын нашел собутыльников, а проспаться не успел, теперь качается под ветром. Ох ты, горюшко моё!

В окне виднеются настороженные лица Александра и Вячеслава, после сна на жестких подушках они выглядят очень помятыми, словно и в самом деле выпивали всю ночь. Под взглядом милиционера, они тут же садятся на свои места и подглядывают в полглаза, как провинившиеся школьники.

— Сами дойдете, или помочь довести?

С чего это он такой добрый-то? Или милиция Сызрани отличается от ивановской милиции? Тетя Маша в ответ качает головой:

— Нет, спасибо, кончено, но не нужно. Мы сами потихоньку дойдем. Правда, Жень?

— Угу, — соглашаюсь я, когда железные пальцы сдавливают мой локоть и грозят расплющить кости.

— Лейтенант, всё в порядке! Такому лосю поллитра как стопка, — раздается голос Вячеслава, он всё-таки не выдерживает и высовывается в окно.

Милиционер быстро кидает взгляд на молодого берендея и вновь поворачивается к нам.

— В таком случае — удачного пути.

Ведарша кивает и тащит меня ко входу на вокзал. А я слегка обалдеваю, когда вижу, как у милиционера вытягивается клык и упирается в кожу на подбородке. Пока я мотаю головой, то милиционер успевает развернуться и проходит в конец поезда, где раздается разговор на повышенных тонах.

— Мария Михайловна, вы это видели? — спрашиваю я у ведарши, когда мы входим в просторное помещение вокзала.

— Что я должна была увидеть? Что мент-берендей попытался узнать, почему ведарь сопровождает берендея? Это нормально, Жень. Ты скоро тоже научишься чувствовать «своих».

Они моя стая…

— Он берендей? Я думал, что только перевертни идут в милицию.

— Ты ошибся.

Я успеваю заметить, что вокзал напоминает музей: красивые люстры на потолке, какие-то картины и несколько стеклянных витражей с ржавыми деталями. На стене у выхода висит герб города — могучий бык, что пасется на лугу. Люди цепочкой протягиваются к выходу, девочка-одуванчик уже выходит из дверей. Сквозь стекло виднеются синие ларьки и припаркованные машины.

— Здравствуйте, мужчины, — здоровается ведарша с компанией таксистов, что курят неподалеку, — нам нужно за город, кто подвезет?

Почти все в руках держат пластиковые стаканчики, в которых дымится кофе из пакетиков, либо чай. Похоже, что наш поезд приехал первым, и таксисты стоят как девушки на трассе и ждут своих клиентов.

— Сколько дашь, хозяйка? — опережает остальных таксистов грузный мужчина. Его отличительной чертой является ноздреватый нос, такие в народе называют «шнобелем».

— Не обижу, оплачу по тарифу и за отсутствие качки сверху накину, — ведарша показывает себя бывалым пассажиром.

Мужчины одобрительно усмехаются на слова тети Маши. У неё какой-то особенный дар располагать к себе людей, вроде бы и скажет два слова, а в ведаршу уже влюбляются по уши и принимают как близкого родственника.

— Поехали! Если облюется, то двойная оплата, — грузный мужчина кивает на меня и выкидывает бычок в урну.

Они всего лишь пища…

— Его уже стошнило в туалете, тянут в рот всякую пакость, а потом зовут Ихтиандра! — улыбается тетка.

Так это они про меня? Неужели я так плохо выгляжу? Мы проходим к давно не мытой девятке сине-зеленого цвета. Я практически падаю на заднее сиденье, кладу под голову рюкзак и закрываю глаза, чтобы не видеть окружающих, чтобы не представлять, как я их разрываю лапами. Только бы выдержать — очень не хочется умирать под медными иглами.

— Жень, скоро приедем, так что держись! — раздается голос тети, которая устраивается на переднем сидении.

— Да уж, держись, а то выкину по дороге и даже имени не спрошу, — подтверждает её слова водитель.

Я впиваюсь в ручку рюкзака, чтобы не ляпнуть что-нибудь в ответ и прокусываю её насквозь. Сразу же все мысли переправляю в сторону расслабления, если можно расслабиться под вонь бензиновых выхлопов и играющий шансон. Толчок показывает, что мы трогаемся и в тот же миг звучит гудок поезда. Александр с Вячеславом отправляются дальше, а мы едем за город, где должна пройти моя первая буйная ночь. Мой Предел.

Только бы выжить…

Глава 21

Таксист высадил нас за пять-шесть километров от города, покачал головой, когда тетя Маша сказала, что мы дальше дойдем сами. Он уведомил нас, что до ближайшего поселения ещё топать и топать, на что ведарша ответила, что нас должны встретить, и мы немного прогуляемся пешком, пока меня не стошнило. Не могу сказать, что таксист в это поверил, однако он развернул машину и оставил нас на дороге. Мимо проносились машины, а женщина потянула меня в лес. После частокола длинных веток вербы открылась лесная чащоба, где еловые лапы переплетались с легкими ветвями берез, а их зеленое месиво разбавлялось коричневыми мазками сосен.

— Чем дальше мы пройдем, тем лучше будет для тебя, так что не отставай. Пошли! — командует женщина и, словно ныряет в озеро, погружается в лесной массив.

Меня шатает, пару раз тошнит остатками завтрака, но я послушно иду, надеясь на то, что всё обойдется и Предел пройдет для меня безболезненно. Ведарша давно уже скрывается среди кустов, но я нахожу её по запаху — от неё пахнет бензиновыми выхлопами и человеческим потом.

Они всего лишь пища…

Я не знаю — сколько времени мы идем, солнце успевает миновать зенит и клонится к закату, когда Мария Михайловна велит остановиться. По пути она нарвала различных трав и напомнила мне Александра, который тоже собирал гербарий, пока мы играли в прятки с Зовом.

— Жень, сейчас я тебя обвяжу целиком, постарайся сильно не дергаться. Знаю, что будет больно, но лучше быть живым и немного обожженным, чем целым, но мертвым. Терпи, нам ночь нужно пережить.

— Хорошо, только крепче связывайте… Тетя Маша, — просипел я в ответ. — Нам бы ночь простоять, да день продержаться.

— Вот так, подними руку. Молодец! Теперь опусти ногу, не жмет? — ведарша опутывает веревкой с привязанными мешочками.

Веревка обжигает кожу, и я то и дело ойкаю от прикосновения раскаленных капель из мешочков. Веревку мы купили в магазине «1000 мелочей», тетя Маша сама втравила в неё медную проволоку, а мешочки сделали из кусков ткани, купленной в том же магазине.

Как оказалось — та преграда, что завязывалась на заборе у Марины и Федора, делается очень быстро, достаточно в мешочек положить зверобой, кусочек меди и прошептать заговор. Я так и не разобрал, что шептала ведарша, хотя напрягал слух изо всех сил.

— Я буду рядом, не бойся, всё будет хорошо… Храбрый Кибальчиш…

Слова доносятся откуда-то издалека, будто проникают сквозь старые беруши. Я слабо понимаю, где нахожусь, что за создание рядом со мной и почему так больно шевелиться. Я сижу на поваленном стволе и терплю, когда виток за витком горящая змея выкладывает свои кольца на моем теле. В глазах темнеет…

Так вот оно как происходит… Огненный питон сначала прижимает мои руки к телу, так, что даже локти не удается отодвинуть от боков. В ушах ревет беспрерывный шум прибоя. Питон переходит на ноги, сдавливает их обжигающими оковами.

Рядом пища!

Я ощущаю рядом с собой живое существо, его запах, теплое мясо, однако не могу дернуться — зловещая змея сковывает по рукам и ногам.

В меня словно бьет молния, такой разряд проходит по телу. Из плеч выкручивает суставы… я ощущаю, как острые зубы прорывают тонкую кожу губ… Колени хрустят, когда я пытаюсь встать… В ушах шум — огромные волны разбиваются о неприступные скалы и с грохотом откатывают назад… Окружающая реальность темнеет и скрывается в плотном тумане. Я чувствую, что перекидываюсь… и не могу этого сделать из-за раскаленных обручей.

Рядом находится человек…

Его запах манит к себе, он как запеченная курица для голодного путника — я готов отдать полжизни, чтобы впиться в открытую шею. Не просто голодного, а зверски голодного… Из моего горла вырывается рычание, я кидаюсь к человеку и в этот момент питон с дьявольской силой сжимает свои страшные кольца… Я жмурюсь от нестерпимой боли и качусь по земле.

Когда наступает Предел? И наступает ли он вообще? Или мне это только снится? Да что со мной?

Словно игрушку, меня поднимают на ноги и бьют по щеке. Я открываю глаза и вижу, что рядом находится злейший враг — черный оборотень. Мускулистые лапищи манят к себе, я дергаюсь к нему и падаю. Меня обвивает с ног до головы здоровенная змея. Когда только успела? Когда я задремал в лесу?

Я в лесу? А кто я? Черный оборотень рядом, белые зубы и белые белки глаз сверкают как у негра. Вот только где найти такого невообразимого негра с кинжальными зубами?

Огромный питон снов сдавливает кольца и открывает огненную пасть. Скользкое тело раскалилось докрасна, и я улавливаю запах горелой кожи. Сколько ни пытаюсь — у меня не получается раздвинуть стальные объятия. Перевертень шагает ближе и протягивает лапу к лицу. Я изворачиваюсь в огненных кольцах и хочу тяпнуть, когда он шлепает по лбу и отодвигается дальше. Оборотень что-то шепчет, но что именно — я не могу расслышать. Он не нападает, а обходит по кругу.

Я вою и качусь по земле, пытаясь приблизиться к нему хотя бы на расстояние укуса. Оборотень ускользает и издевается, то превращаясь в тетю Машу, то в Марину, то в Александра. Я хочу убить его… Я рвусь к нему… Я не боюсь его! Мышцы трещат в огненных кольцах питона, и я чувствую, что ещё чуть-чуть и смогу вырваться. Ещё немного и я достану эту тварь.

Трава становится жесткой, как колючая проволока и старается уколоть именно в глаза, залезть в ноздри, подобно восьмидюймовым гвоздям. Я жмурюсь, но всё равно вижу, что происходит. Черный оборотень уворачивается от моего рывка и жестко пинает в ребра. Раскаленное кольцо впивается в кожу, и я невольно бросаю взгляд туда. Одежда порвалась и сквозь прорехи виднеется розоватая кожа, она то темнеет шерстью, то снова розовеет. Кажется, что кожа дышит, и каждый выдох выбрасывает куски шерсти, а каждый вдох затягивает её обратно.

Оборотень вскакивает на сосну и… растворяется в ней — так человека затягивает болото, так и перевертень погружается в твердый ствол. Я, невзирая на боль в ноющих мышцах и выворачивающие суставы кольца огненного питона, ползу к дереву в надежде ухватить и сдернуть вниз адское существо.

Я не успеваю — дерево впитало в себя черную массу, лишь уродливый нарост напоминает о перевертне. Я рычу от бессилия… я ползу к сосне, чтобы сорвать покрытый корой нарост… чтобы впиться ему в глотку… чтобы разорвать на части ускользающего врага. Я ненавижу его до глубины души, до судорог и бегающих мурашек. Я подползаю к дереву, когда земля взрывается, да так, что меня относит на три-четыре метра.

Огромное дерево ещё раз пропахивает корнем землю. Взлетает вверх вырванная с корнем стальная трава, сухие веточки падают на кольца горящего питона и тлеют на раскаленной змеиной коже. Я не вижу головы питона, не вижу его хвоста, лишь переливающиеся кольца. Корень хлещет в третий раз, но я успеваю откатиться дальше и ощущаю, как по лицу стекает теплая кровь. Похоже, что ободрал о колючую сталь травы. Однако думать некогда — дерево вылезает из земли, в разные стороны летят комья земли.

Ожившее дерево похоже на отощавшего кальмара, у которого вместо головного плавника выросла колючая крона. Дерево раскидывает по земле корни и, перебирая ими как огромными щупальцами, двигается по направлению ко мне. Я перекатываюсь, не в силах ни подняться, ни отпрыгнуть. Я откатываюсь от ударов корней-хлыстов, горящий питон сдавливает объятия и не дает перекинуться в берендея.

Когда наступила ночь, и начали летать серые тени сов? Одна из них мчится к наросту на дереве и впивается в него когтями. Я радуюсь небольшой передышке, когда дерево перестает бить корнями по земле, а отвлекается на сову. Отползаю всё дальше и дальше, а сам не отрываю взгляда от битвы двух разных существ.

Дерево взмахивает корнями, пытается хлестнуть огромными лапами веток, но промахивается по юркому противнику. Сова каким-то чудом пикирует между летающих плетей и корявых сосновых лап. Птица прижимает крылья к бокам, снова взмахивает ими и нападает на черный нарост: крючковатый клюв выдирает клочки, от бритвенно-острых когтей отлетают шматки коры.

Сосна утробно воет, если воем можно назвать хруст и гулкий свист ветра в черном дупле. Как беззубый рот, дупло открывается и с щелканьем захлопывается, когда сова пролетает мимо. Длинная еловая ветка попадает под такой щелчок, и громкий хруст возвещает о том, что ель лишается одной из своих развесистых лап. Беззубые десны перемалывают молодую древесину в труху, из пасти сыплются желтые опилки и перемолотые шишки, щедро сдобренные сине-зелеными иголками. Дробилка в дейсвии…

Огненный питон, чьи кольца сдавливают мое тело, немного ослабляет хватку.

Сова с уханьем и пронзительными вскриками кружится у черного нароста. В воздухе мечется пыль, взлетают фейерверки земли и вертолетиками кружатся сосновые семена. Несколько совиных перьев опускаются на вырванную траву. Я упираюсь спиной в поваленную березу и застываю, когда вижу, как черный нарост начинает отделяться от дерева. Будто великан подцепляет огромным ногтем запекшуюся корку раны и понемногу отдирает её.

Сова с прежним упорством кидается на черный нарост, сосна слабеет, и её корни обессилено падают на землю. Ветви замедляют взмахи, и дерево угрожающе наклоняется. Питон спускает кольца с груди, и я потихоньку шевелю руками.

Дупло раскрывается, изнутри раздается тот же омерзительный вой, и сосна опирается на ель, на то самое дерево, у которого отхватила большую ветвь. Черный нарост отлетает от ствола и тяжелым мешком падает вниз. Ель, в отместку за оторванную ветвь, наклоняется в сторону, сосна с воем падает на землю. В прелый воздух взлетают кряжистые ветви, в агонии по земле переплетаются плети корней. Я подвигаюсь ещё чуть-чуть и чувствую, как на свободе оказывается правая рука.

Серая птица нападает на слабо дрожащий черный кусок дерева. Над кронами деревьев с криками летают полчища ворон. С удивлением, что я не замечал их истошных криков раньше, я понимаю, что сейчас вовсе и не ночь, а лишь ранний вечер. Темнота же наступила из-за каркающего, хлопающего крыльями и беспрерывно гадящего сонма ворон. Освободившейся рукой я понемногу стаскиваю с себя раскаленные кольца огромного питона. Вскоре на волю вырывается вторая рука, и дело по освобождению идет живее. Ещё немного и на свободе окажутся ноги.

Черный нарост превращается в лежащего перевертня, над которым кружит серая сова. От совы так вкусно пахнет.

Пахнет пищей…

— Кар! — крикнул подлетевший иссиня-черный ворон.

Блестящие бусинки глаз оценивающе смотрят на меня, словно покупатель на рынке присматривается к туше поросенка и выбирает — какую часть заказать к празднику. Я кидаю в него шишкой, и ворон отскакивает от меня на пару шагов. Однако взгляд остается таким же оценивающим, взглядом вечно голодного стервятника. Спустя два стука сердца он начинает съеживаться и, в конце концов, юркает черной мышкой в прошлогоднюю листву. Уходит в никуда. С ног соскакивают последние кольца, мой огненный питон умирает, обессилено сложив свои кольца в темную груду.

— Нет! — доносится откуда-то женский голос.

Меня подкидывает на месте — откуда? Я представляю, как разрываю мягкую плоть и вгрызаюсь в теплое мясо. Перед моими глазами проносятся окровавленные пальцы и ошметки волос, которые падают на взорванную землю. Где она? Я втягиваю ноздрями воздух и чувствую жжение во всем теле, словно миллионы муравьев бегают под кожей.

— Женька, надень веревку обратно! — раздается голос со стороны совы.

Серая птица сидит на черном перевертне и смотрит на меня, её круглые янтарные глазищи прожигают меня насквозь. Она снова открывает клюв:

— Женька! Надень! Веревку! Обратно!

Так вот откуда идет женский голос — от совы. Так вот почему от неё так вкусно пахнет. Я двигаюсь к ней, не обращая внимания на истошные крики ворон. Сова склоняет голову набок и спокойно ждет моего приближения. Она уже не просит надеть веревку, лишь следит за передвижениями круглыми глазами.

Вороны кричат в истошнее и спускаются к верхушкам деревьев. Теперь их крылья задевают за раскидистые ветки и вниз, как хлопья черного снега, спускаются темные перья. Я перешагиваю через мертвого питона, теперь он напоминает обычную веревку с какими-то привязанными мешочками. Совсем недавно он сдавливал мне грудь огненными кольцами, а теперь валяется мертвым тросом. Его я должен нацепить? Чтобы снова ощутить боль в мышцах и ожоги по телу? Глупая сова…

— Женя! Веревку! Обратно! — снова раздается со стороны совы, но я лишь ухмыляюсь и делаю к ней ещё шаг.

Грудь распирает от силы, под кожей бегают муравьи, на земле лежит черный перевертень, и сова так вкусно пахнет человеком… Я решаю перекинуться и дать волю животным чувствам, что сдерживал до этого момента. Дерево уже не бьет корнями, ветер тихо качает коричневые ветки с длинными зелеными иглами.

— Женька! — вскрикивает сова и отлетает от лежащего перевертня.

Треск материи заглушает последующие слова. Огонь бежит по жилам, когда я представляю перед собой черного оборотня, не этого маломерка, что лежал под совой, а настоящего — того, который почти убил меня в злопамятную ночь. Меня сгибает судорогой, и в тот же миг тело взрывает изнутри, словно я проглотил гранату без чеки.

Окружающая реальность вмиг преображается, над головой больше нет миллиарда ворон — кружатся несколько десятков птиц, вспарывает испуганными криками лесную тишину. На месте лежащего оборотня смутно виднеется обнаженный человек, но это был перевертень — в ноздри сразу лезет запах мокрой псины. Чуть поодаль, за поваленным деревом маячит чем-то знакомая женщина. По её щеке тихо сползает струйка крови из рассеченного лба — так вот чем наносило всё это время. Я кидаюсь на запах.

— Женька! Надень веревку обратно! — слабо вскрикивает она.

Четыре слова — четыре прыжка. Ровно столько отделяет её от меня. В теле играет злая мощь, именно она заставляет лапы оттолкнуться и изгибает тело в смертоносном прыжке. Через запутанную веревку, через мертвого перевертня, через поваленный ствол. Я готов увидеть ужас, страх, мольбу, но только не то, что вижу в последнюю секунду…

Женщина улыбается…

Они всего лишь пища…

Мир взрывается миллионом цветов, и все цвета пожирает великая тьма…

— Женька, ты как, очнулся? — я ощущаю похлопывания по щекам. Если судить по ощущениям, то меня хлопают лопаткой для переворачивания блинов.

— Почти, ещё немного и совсем проснусь. Не бейте, пожалуйста, больше! — я пытаюсь увернуться от жесткой ладони.

— Я тебя вообще должна была оставить здесь, рядом с перевертнем, — отвечает ведарша.

— Каким перевертнем? — я сажусь на холодную землю и тут же взвываю от веревочного ожога, но вскоре забываю о боли.

Я изумленно оглядываюсь по сторонам — по небольшой лужайке словно прошелся ураган. Полянка перекопана, дерн вырван кусками, на боку лежит огромная сосна. На вырванных кусках земли чернеют вороньи перья, будто здесь пировала огромная стая каркающего племени. Больше всего меня поразила именно упавшая сосна: в три мужских обхвата, толстые корни походят на канаты подвесного моста, почти у самой верхушки темнеет дупло, из которого торчит сломанная еловая ветка.

Так это всё не сон?

Я оглядываю себя — тело также стянуто веревкой с мешочками, но одежда отсутствует вовсе, кроме какой-то набедренной повязки. Кожа на местах соприкосновения с мешочками покраснела и скукожилась, будто расчесанная экзема на ногах. Однако самое главное — я жив! Я смог пережить ночь Предела.

— Что произошло?

— Ничего существенного, перекидываться не хочешь?

— Нет, я бы пожрал чего-нибудь, — говорю я в ответ, и желудок утробно рычит, подтверждая мои слова.

— Мяса или сыра?

Я вижу на женском лбу, почти у самой кромки волос, тоненькую корочку запекшейся крови, такая возникает, когда царапает кошка. Я просто смотрю на неё, меня потряхивает, но состояние больше напоминает похмельный синдром, словно отравился вчера коктейлем из литра водки, трех литров пива и отлакировал всё это полторашкой коньяка. Такое было один раз, так что знаю — с чем сравнивать.

— Сыра… или мяса… или того и другого и можно без хлеба! — стенаю я, потихоньку ложась обратно на землю.

В голове гремят толчки крови, будто в огромные чугунные ворота бьют большим тараном. Ворота скрипят и трещат, во рту скопилась вся сушь Сахары, руки и ноги ноют при каждом движении. Веревка обжигает при неосторожном движении.

Ведарша аккуратно распутывает веревку, и я могу вздохнуть свободно, без обжигающей корчи по телу. Я ойкаю, когда от резкого движения мешочек прижимается к обнаженной коже. Наконец обжигающая веревка падает вниз и я перешагнул через краснеющие бурдючки. Я выпрямляюсь, поддергиваю сползающую набедренную повязку и осматриваюсь по сторонам.

— Что тут произошло?

— Ничего не помнишь, шизофреник шуйский? — ухмыляется ведарша.

— Помню что-то, но то либо сон, либо виденье, — я беру с разложенного платка бутерброд с сыром, оставив колбасу напоследок.

— Ты ешь, а я пока расскажу. Пока тебя замотала, оказалось, что за нами следил перевертень. Похоже, что я не учуяла его с вокзала. Когда у тебя наступил Предел, то эта образина и вылезла. Я чуть не разорвалась, покуда защищала тебя и отбивалась от этого дурачка. Хорошо ещё, что попался не очень опытный, иначе я бы не дожила до рассвета. Однако ты смог выбраться из пут, и кинулся ко мне. Ты уж извини, что пришлось приложить как следует. Голова не болит? — участливо интересуется тетя Маша.

Я автоматически потер лоб, шишка по размерам напоминает еловую. Последнее воспоминаниевспыхивает яркой картинкой: я лечу с оскаленной пастью — женщина тихо улыбается.

— Это вы меня так звезданули?

— Вынужденная мера. Сейчас развяжу, ты только не бросайся.

— Обещаю, что не буду. А куда подевался перевертень? И почему я голый?

— Перевертень? Он обиделся на нас и ушел, а ты всё-таки перекинулся, вот одежда и порвалась. Вот эту примерь, должна подойти, — тетя Маша кидает бордовый рюкзак.

Я ловлю его на лету, и молнией проносится мысль, что я снова различаю цвета. Рюкзак чужой. Мой, с прокушенной рукоятью, лежит рядом с рюкзаком ведарши. Я развязываю белые шнурки, из темных холщовых недр показываются тренировочные штаны с желтыми лампасами по бокам и серая футболка. Штаны почти в самый раз, а вот футболка постоянно вылезает из-за резинки трико и болтается колокольчиком на похудевшем теле.

Тетя Маша осматривает мой новый наряд, одобрительно цокает:

— Вот теперь можно и на дорогу выходить, а то выглядел как Тарзан русского разлива.

— Такой же накачанный и красивый?

— Нет — тоже из леса и с голым задом. Пошли, что ли?

Ведарша заканчивает сматывать веревку, засовывает её в свой рюкзак. Я не стал препираться, ведь она и так для меня много сделала. Безропотно подхватываю рюкзаки и закидываю их на плечо, но от одного вопроса я так и не смог удержаться:

— Тетя Маша, а где хозяин красной сумки?

— Где-где, сказала же — ушел куда-то. Я ему накостыляла, он обиделся и убежал, — не моргнув глазом, врет ведарша.

— А сосну как повалили?

— Да откуда я знаю? Она уже была такая, когда мы пришли. И вообще — меньше разговоров, больше движения. Не отставай.

Я не стал ловить её на лжи, этого не нужно. Чуть раньше я заметил окровавленную человеческую кисть, торчащую из-под поваленной сосны, на среднем пальце темнеет синяк. То, что я увидел ночью под воздействием безумия, на самом деле было вовсе не таким уж и безумным. И сова, и перевертень, и вороны — я сжимаю в руке острое черное перо.

Я снова иду за ведаршей, а она ледоколом прокладывает дорогу среди кустов и деревьев. Не просека, конечно, но ступая за ней след в след, я меньше царапаюсь о торчащие ветви, чем если бы ломился сам. Развороченная полянка с человеческой кистью под корнями сосны осталась позади, впереди ожидает встреча с другими берендеями.

Content

Алексей Калинин
ВЕДАРЬ БЕРЕНДЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21