Мария Владимировна Воронова

Кадры решают все

© М.В. Виноградова, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

– Искусство, как говорится, перед обществом в большом долгу, но и вы, дорогая Ирина Андреевна, тоже кое-чем провинились перед творческой интеллигенцией. Почистить карму не угодно ли?

С этими словами председатель суда Павел Михайлович любовно погладил по лысине мраморный бюстик Ленина, расположенный у него на столе под правой рукой возле чернильного прибора.

Ирина нахмурилась:

– Простите?

– Ах, память девичья, – засмеялся председатель, – забыли уже режиссера Пахомова?[1] Нет?

– Ну конечно, нет, Павел Михайлович. Такое не забывается.

Председатель с улыбкой покачал головой:

– Надеюсь, что так. Не каждый день ведь наносите удар в самое сердце советской культуры. Так вот, дорогая моя, появился шанс реабилитироваться.

Начиная понимать, куда клонит начальник, Ирина с тоской посмотрела на скоросшиватели.

– Да, да, и не надо морщиться, Ирина Андреевна. Прекрасное дело!

– Вы думаете? – Ирина усмехнулась.

– Боже мой, конечно! Культурные люди, и никто никого даже не убил. Ну прелесть!

– Павел Михайлович, пожалуйста, – заныла Ирина, для убедительности молитвенно сложив ладони, – я же ничего не смыслю в хозяйственных преступлениях! Пусть Иванов…

– Иванов плотно занят на другом процессе.

– Павел Михайлович, я ведь не кокетничаю, когда говорю, что арифметика не мой конек! Честное слово, клянусь! Например, фраза «квадратная комната три на четыре метра» не вызывает у меня никаких вопросов.

– А должна?

– Квадрат – это равносторонний прямоугольник, – мрачно заметила Ирина.

Председатель засмеялся:

– Вот видите, дорогая, вы уже понимаете в математике больше моего.

Артачиться дальше глупо, дело все равно окажется у нее, раз так решил начальник, но для профилактики надо немножко повыпендриваться, чтобы Павел Михайлович не считал ее совсем уж безответной и безропотной. Ирина состроила гримаску, а председатель выбрался из-за стола, очень отчетливо кряхтя, что было, конечно же, тоже частью спектакля о том, как старого и мудрого руководителя мучают слишком дерзкие подчиненные.

Взяв ее руку в свои, он торжественно произнес:

– Не бойтесь, Ирина Андреевна, все уже посчитано до вас. Над делом работал сам Алексей Сергеевич!

Ирина повеселела. Алексей Сергеевич Очеретный, опер из ОБХСС, был поистине уникальным работником, умел не только вскрыть аферу, но и убедительно выстроить доказательную базу. Следователи буквально молились на него и радовались, что Алексей Сергеевич, обладая гениальным умом, выбрал стезю закона, а не встал на скользкий путь профессора Мориарти, иначе народных средств каждый год недосчитывались бы намного больше.

Жаль, что теперь ей нельзя поговорить с Алексеем Сергеевичем запросто, поскольку она рассматривает дело, над которым он работал вместе со следователем Николаевым. Так что все контакты должны быть строго официальными. Но Очеретный есть Очеретный, а потому в деле должно быть все ясно даже такой незамутненной в финансовом отношении даме, как она.

– Я вам доверяю этот процесс не просто так, – Павел Михайлович вдруг посерьезнел, – а потому, что вы на сегодняшний день у меня самый принципиальный и добросовестный сотрудник.

Ирина поморщилась:

– Большое спасибо, конечно, за лестные слова…

– Это правда, Ирочка. Вы объективны и честны, не поддаетесь ни на угрозы, ни на посулы.

– Просто не пугали и не соблазняли как следует.

– Ладно, ладно, не скромничайте. Я в вас верю. Идите в секретариат, получайте дело.

– Спасибо, – сухо повторила Ирина и с тяжелым вздохом направилась к двери.

Павел Михайлович окликнул ее на самом пороге:

– Ирина Андреевна, учтите, там хищение в особо крупных размерах.

– Неужели там украли свыше десяти тысяч рублей, чтобы попасть под такую статью? – удивилась Ирина.

– Именно.

– Какая радость!

– А вы же еще ни разу к высшей мере не приговаривали?

– Бог миловал.

– Ну вот и не надо начинать именно сейчас. Все-таки кино дело не то чтобы несерьезное, но лишать из-за него жизни как-то глупо.

– Я вообще против смертной казни, Павел Михайлович, вы же знаете.

– Вот и хорошо.

Вернувшись в кабинет, Ирина хотела сразу приняться за бумаги, но вместо этого заварила себе кофейку. Успеет еще погрузиться в эту, по меткому выражению Алексея Сергеевича, поэзию цифр и погнуть себе пару извилин над всякими накладными, платежными поручениями и счетами-фактурами, которые вообще бог знает зачем существуют и что представляют из себя.

Господи, да она когда квитанции за квартиру заполняет, плачет горючими слезами, тратит на это по полдня, и то каждый раз боится, что напутала и платеж не прошел, а Павел Михайлович хочет, чтобы она изучила пять томов финансовых документов!

Смешно подумать, что до сегодняшнего дня процессы Кирилла[2] и Еремеева[3] казались ей верхом сложности. Нет, то легкотня была, а вот где истинное крючкотворство! С тоской взглянув на скоросшиватели, Ирина убрала их в сейф и заперла замок на все обороты. До завтра она к этим бумажкам даже не притронется, а если Павел Михайлович вдруг спросит, то фабула ей известна, слава богу, с коллегами дружит и сплетни слушает.

Ирина следила за перипетиями этого громкого дела с любопытством и азартом, ибо на сто процентов была уверена, что рассматривать его ей не придется. Для этого есть понаторевший в хозяйственных преступлениях Иванов или не менее опытный судья Табидзе, которым бухгалтерская отчетность не кажется древними загадочными письменами.

Подумаешь, Иванов в процессе! Там дело движется к концу, а Табидзе вообще скучает и, как Шерлок Холмс, сетует на тупость и предсказуемость преступного элемента. Он был бы счастлив погрузиться в сложное многоэпизодное дело, но нет. Выбор руководства снова пал на Ирину, и, не будем обольщаться, не за ее великие достоинства, а всего лишь потому, что в свое время коллеги присвоили ей титул «мисс Оправдание».

Когда-то она вынесла оправдательный приговор, несмотря на указание сверху, потом повторила этот фокус, когда на нее прямо не давили, но соблазняли быстрым продвижением по карьерной лестнице в обмен на высшую меру, а потом вышла замуж и родила второго ребенка, чем окончательно убедила коллег в том, что семья и справедливость ей дороже всего на свете.

Ну а раз так, то давай, Ирина Андреевна, бросайся под все танки, тебе, в случае чего, терять нечего, а мы мужики, у нас мало ли как жизнь повернется. Вдруг повышение предложат, а у нас в анамнезе неугодный приговор, конфронтация с партийными органами. Нет, не надо нам такого.

По этому принципу ее не так давно поставили на процесс прокурора Макарова. Бог его знает, куда там кривая выведет, а ты, Ирочка, при любом исходе ничем не рискуешь. С должности тебя, мать двоих детей, никак не сковырнешь, но и выше ты тоже не поднимешься. Все блестящие перспективы заслонила счастливая семейная жизнь и твоя строптивость.

Павел Михайлович симпатизирует режиссеру Соломатину и понимает, что если кто отважится оправдать его, так это будет именно Ирина.

Тем более за ней должок, как председатель не преминул напомнить. Одного деятеля киноискусства опорочила, другого надо вывести из-под удара.

Ирине и самой хотелось оправдать Соломатина, попавшего в число подсудимых явно по распоряжению соответствующих органов, вот если бы только для этого не надо было чахнуть над финансовой документацией…

А впрочем, и не надо, ведь Соломатин руководит творческим процессом, а за финансовый оборот отвечает директор картины, он и подписывает все бухгалтерские документы. Просто заслуженный деятель искусств Игорь Васильевич Соломатин слишком дерзко и талантливо критиковал советскую власть, вот компетентные органы и распорядились пристегнуть его к уголовному делу, чтобы слегка охолонул в своем диссидентском запале.

Выдавал бы идеологически выдержанный продукт, так пошел бы свидетелем, максимум его пожурила бы дирекция «Ленфильма», что не проследил за своим слишком шустрым директором картины. Когда человек весь в искусстве, что с него возьмешь? Если он такой же математический кретин, как Ирина, и хочется кино снимать, а не сверять всякие там дебет с кредитом, тем более что для этого существует специально обученный человек? Режиссерам вообще тяжело, намного хуже, чем писателям, композиторам и художникам, которым взял ручку-бумажку, да и работай. Ладно, художнику еще холст-масло потребуется, но такой расход любой советский человек может себе позволить. А вот кино ты никак не снимешь на собственные средства, ни при каких обстоятельствах, и что делать, если бог одарил тебя талантом именно в этой области? Если ты чувствуешь мучительную потребность воплощать творческие замыслы именно в виде фильма? Писатель может писать в стол, а режиссер без работы вынужден носить свои идеи внутри своей головы, и это, наверное, очень тяжелый груз. И неизвестно еще, кому хуже: тем, кто после многих неудачных попыток поступить во ВГИК смирился и направил свою энергию в другое русло, или тем, кто получил вожделенный диплом и мается без работы.

Взять, например, ее саму. Она занимает завидную должность судьи в городском суде, но если бы не сложилось, то сидела бы в районном, а если бы и там не вышло, могла уехать на периферию и там заниматься любимым делом. Да, скучала бы по Ленинграду, но плодотворно и с интересом работала бы по специальности. Или одареннейший психиатр нашей с вами современности, ведущий специалист по маньякам Витя Зейда. Не срослось бы с аспирантурой, сидел бы в краю летающих собак и там реализовывал свое призвание лечить людей от психических заболеваний.

У кинорежиссеров такой возможности нет. Они или снимают фильмы на киностудиях страны, или работают не по специальности.

Игорю Васильевичу повезло. Его дипломная работа была оценена так высоко, что пошла в прокат, дебютный фильм получил приз на Берлинском кинофестивале, и с тех пор Соломатин частенько радовал советский народ своими гениальными, а на взгляд Ирины, скучнейшими и пустыми фильмами.

Естественно, она никому не признавалась, что не понимает творчество мастера, а послушно закатывала глаза от восторга, когда при ней упоминали «Путь за горизонт», «Мглу над городом» и другие фильмы великого Соломатина.

Если бы встал перед ней выбор, куда идти, на премьеру фильма Соломатина или в сотый раз посмотреть комедию Гайдая, Ирина без колебаний выбрала бы второй вариант с оговоркой, что об этом ее решении никогда и никому не стало бы известно. В культурном багаже советского интеллигента фильмы Соломатина так же обязательны, как «Мастер и Маргарита», Хемингуэй, Феллини и Солженицын.

Стыдясь своих примитивных вкусов, Ирина очень хотела увидеть и понять «оттенки смыслов», «тонкую и нервную ткань сюжета» и «трансцендентность повествования» фильмов Соломатина, но не получалось. Возможно, потому, что она слабо представляла себе значение термина «трансцендентность», а искать в словаре было лень.

Кирилл высоко ценил творчество Игоря Васильевича, но на каждый новый его фильм в кинотеатр не рвался. Он говорил, что ходит в кино поржать и попереживать, а для «подумать» и «посмотреть на красивую картинку» у него есть книги и музеи. Ирина укоризненно качала головой, а сама радовалась, что не одна она такая отсталая в их семействе.

Естественно, в фильмах Игоря Васильевича было полно шпилек в адрес социалистического строя, иначе они не получили бы такого горячего приема у советской интеллигенции, но за мутным повествованием и невнятностью авторского высказывания эти шпильки как-то не кололи глаз.

Года три назад Соломатин то ли решил попробовать себя в новом амплуа, то ли руководство киностудии вспомнило лозунг «Все лучшее – детям», в общем, великий режиссер поставил фильм по мотивам сказок Андерсена.

Картина оказалась преисполнена такой лютой сатирой на социалистический строй, что удивительно, как пошла в прокат, а не легла на полку. Очевидно, в тот день на смену заступила бригада слепоглухих цензоров, другого объяснения Ирина не находила. Да, формально отрицательные персонажи являлись королями и графами, но сходство их с лидерами СССР бросалось в глаза даже первоклассникам, для коих, собственно, фильм и был снят. Тем не менее картину не запретили, даже периодически показывали во «В гостях у сказки», вызывая гнев Егора, который этот фильм отчаянно не любил. Пошел в мать по части примитивных вкусов.

Ирине тоже казалось, что Соломатин, увлекшись обличением социалистического общества, забыл, что работает для детей, которым нужна интересная сказка, а тонкий юмор на злобу дня они по малолетству просто не понимают. Зато большинство родителей было просто в восторге от гражданской смелости режиссера.

Почему же фильм, густо замешанный на антисоветчине, все же вышел на экраны? А просто эффект запредельной наглости никто не отменял. Ведь бывает, слушаешь какую-нибудь лютую ахинею и думаешь, что нет, не может собеседник быть таким дураком, наверное, это я чего-то не знаю и не понимаю. Администрация студии и партийное руководство были твердо убеждены, что ни один человек в здравом уме не позволит себе такие суицидальные шуточки, а раз так, значит, Соломатин ничего плохого не имел в виду, просто такая уж у него творческая манера и художественное видение. Так или иначе, но режиссера не отлучили от работы, а, наоборот, позволили ему снять еще один детский фильм, основанный на вольной интерпретации сказок Шарля Перро.

В этот раз Игорь Васильевич тоже не удержался от рискованных аллюзий, но «Шляпа с пером» по сравнению с предыдущим фильмом выглядела просто апофеозом благонадежности. Подумаешь, злой маркиз обещал своим крестьянам, что они найдут награду за труд в конце борозды, а потом, хохоча, уточнял, что не имел в виду конкретно эту. Просто художник так раскрыл угнетателя, а про советские порядки в тот момент вообще не думал.

Ребятишкам фильм понравился, может, из-за более низкого градуса сатиры, а может, потому, что Соломатин в этой картине много снимал детей.

Цензура пропустила «Шляпу с пером», но вскоре вопросы к создателям шедевра появились совсем у другого ведомства.

ОБХСС стало известно о довольно остроумной афере, которую провернула съемочная группа. Отрицательный маркиз в фильме злодействовал не один, а с помощью бригады пажей, наряженной в черные кожаные плащи. Если цензура не увидела тут аллюзию на чекистов, то, по мнению Ирины, зря ела свой хлеб, ну да не в этом суть. Главное, что кожу высочайшего качества, закупленную для производства плащей, продали в ателье, что называется, «мимо кассы», а пажам пришлось довольствоваться плащами из черного сатина, который на экране выглядел в точности как кожа.

После съемок плащи были на безвозмездной основе переданы в подшефный Дворец культуры города Тихвина, где их через пару лет благополучно списали бы и никто ничего никогда бы не доказал, но в своей тонко продуманной преступной схеме злодеи не учли одного – громкого имени режиссера. Успешный и знаменитый человек всегда окружен завистниками, хищно ожидающими малейшего его промаха, чтобы насолить, а в идеале уничтожить.

Шила в мешке не утаишь, и хоть все посвященные в аферу были замазаны круговой порукой, где-то что-то просочилось, умный человек, видимо, сопоставил и доложил в ОБХСС, где въедливый Алексей Сергеевич Очеретный прикинул, что хоть денежки за продажу кожи налево вышли довольно приличные, но если разделить их между всеми членами преступной группы, получается не та сумма, ради которой солидным людям стоит рисковать и вообще вставать с дивана. Была начата масштабная проверка, в ходе которой выяснилось, что из каждых десяти рублей, выделенных государством на производство фильма, три было украдено. И это по самым осторожным подсчетам, а реально по карманам осела половина бюджета.

Больше всего нарушений выявили при работе с массовкой. Для уличных сцен привлекали, например, двадцать человек, а по ведомости числилось пятьдесят, и зарплату этих «мертвых душ» Чичиковы от кинематографа клали себе в карман, благо специфика картинки узких улочек средневекового города не позволяет посчитать, сколько в кадре одномоментно присутствует человек.

Обилие сцен с актерами-детьми тоже объяснялось не художественным, а преступным замыслом. В подшефном Дворце культуры, расположенном в Тихвине, была отличная секция бальных танцев, коллектив которой многократно побеждал на международных конкурсах. Танцевали ребята действительно прекрасно и без шуток украсили фильм своей отточенной хореографией, но деньги за это получили только по ведомости. Никому из них даже не пришло в голову, что за возможность увековечить себя на кинопленке они должны еще и заработать.

Равно как и пажи в кожаных плащах из сатина бегали по экрану на общественных началах. Это были те же ребята из танцевальной секции.

Съемочный процесс проходил в дни школьных каникул, соответственно, дети от учебы не отвлекались, и родители были только рады, что они с пользой проводят время. Директор картины организовывает автобус, который возит ребят в Ленинград и обратно, на площадке кормят, знаменитые артисты дают им автографы, что еще надо для счастья?

Соломатин был не только гением и самобытным творцом, но и крепким профессионалом, он умел работать с массовкой, делать сцены с одного-двух дублей, поэтому ребята не успели понять, что съемки – это не веселое приключение, а тяжелый труд, который, как и всякий другой труд у нас в стране, должен быть оплачен.

Кроме того, надо понимать специфику маленького городка, хоть и расположенного всего в двухстах километрах от Ленинграда. Дети грезят о большом мире, стремятся вырваться из захолустья, и путей для этого не так много. Реалистичные – армия или лимитчиком на завод, а поступление в институт теоретически возможно, а на самом деле утопия. Шанс появляется, когда ты умеешь что-то делать в разы лучше остальных – поешь, или катаешься на коньках, или бегаешь, или вот танцуешь. Ребята понимали, что танцевальная студия – их билет в интересную жизнь. В такой ситуации педагог, заслуженный работник культуры, по прихоти судьбы оказавшийся в Тихвине, для тебя царь и бог, он ведь не только научил всему, но еще и может устроить тебя в профессиональный коллектив, или способствовать твоему поступлению в тот вуз, где есть танцевальный ансамбль, или просто напишет рекомендацию в институт культуры. И в армию ты благодаря его заступничеству пойдешь не в танкисты, а в ансамбль песни и пляски. Когда человек одним телефонным звонком способен решить всю твою судьбу, ты будешь делать то, что он говорит, и ни о какой оплате труда даже не заикнешься.

На этом махинации творческого коллектива кинематографистов не исчерпались.

Декорации тоже по документам были новыми, а на самом деле являлись реквизитом из другого фильма-сказки, снятого на пять лет раньше, но мастерство Соломатина и кинооператора позволило зрителям этого не заметить.

После того как факт хищений был установлен, следовало выяснить состав преступной группы и роль каждого участника. Кто организатор, кто сообщник, кто пособник, а кто просто дурак, не замечающий, какое лютое безобразие творится у него под носом.

Понятно, что лидером является директор картины, поскольку без его подписи ни одна финансовая операция не может быть осуществлена, совершенно точно замешан начальник пошивочного цеха, который составлял карту раскроя плащей и не мог не знать, что получил сатин вместо кожи. Швеи, непосредственные исполнительницы, тоже понимали, куда ввязались, но с ними, скорее всего, не делились, успокоили тем, что они получат зарплату повыше, как если бы на самом деле шили кожаные плащи.

По работникам ателье, через которое реализовали кожу, дело выделили в отдельное производство, равно как и по сотрудникам Дворца культуры, сдававшим в рабство вверенный им творческий коллектив, так что пусть у тамошних судей голова болит, кто у них был главный, а Ирине придется точно выяснить это в отношении кинодеятелей, потому что от этого напрямую зависит срок. Или оправдание.

К сожалению, кинодеятели следовали золотому правилу уголовного мира «вину признать успеешь на суде», все отрицали, путались в показаниях, а порой и откровенно лгали. Словом, препятствовали расследованию как могли, а тут еще Очеретного повысили, так что Николаев заканчивал дело уже без его помощи. Вероятно, в один прекрасный момент пожилому следователю просто надоело ходить к начальству за продлением сроков, вот он и рассудил, что раз преступление доказано, то и нечего воду в ступе толочь. Пусть дальше судья разбирается, кто главный, а кто так, на подхвате.

Ирина вздохнула. Соломатин отвечает за творческую составляющую картины, к финансам не имеет отношения, поэтому, по логике, у следственной группы не должно было возникнуть к нему вопросов, разве что как к свидетелю.

Но так уж сошлось неблагоприятно… Сверху намекнули, что зарвавшегося правдолюба и антисоветчика хорошо бы проучить, а следователь попался старой закалки, коммунист и, кажется, даже сталинист, с обвинительным уклоном крутым, как обрыв. Тонким ценителем искусства следователь Николаев тоже не был, поэтому ранимая душа творца, блуждающая вдали от всего земного, не явилась для него аргументом, чтобы отстать от режиссера, и он принялся копать.

Разве мог Соломатин, не будучи слепым, принять сатин за кожу? Почему съемки с пажами и танцевальные номера запланировал на дни школьных каникул? Уж не затем ли, чтобы не волновать родителей, которые иначе могли забеспокоиться, почему детей отвлекают от учебы? Как он не заметил, что ему вместо новых декораций втюхали какое-то отработанное барахло? Он же художник, озабоченный красотой каждого кадра, иногда по полдня выбирает цветочки для веночка на голову героини, а тут вдруг такое странное пренебрежение к деталям… И почему весь фильм цветной, а эпизоды с пажами сняты на черно-белую пленку? Чем продиктовано сие оригинальное художественное решение? Желанием показать, что у эксплуататоров и угнетателей нет полутонов, или страхом, что найдется внимательный зритель, который в цветном изображении поймет, из чего пошиты плащи?

Прокурор города Макаров мог бы урезонить своего не в меру пытливого подчиненного, приказать ему не трогать именитого режиссера, но после того, как разоблачил заслуженного следователя Костенко, кресло под ним трещало страшно, и в такой ситуации он предпочел не обострять отношения с соответствующими органами и дал добро на уголовное преследование товарища Соломатина. Что ж, не будем его за это осуждать, своя рубашка ближе к телу. На долю бедного Федора Константиновича и так выпало в последнее время порядочно испытаний, уже не осталось сил заслонять грудью дерзкого кинорежиссера, и будем объективны, Макаров хоть и двуличная коварная сволочь, но прокуратурой управляет очень даже хорошо. Если его снимут за Костенко, то вряд ли сразу найдут равноценную замену.

Из разговоров коллег Ирина знала, что суд над Соломатиным планируется в виде показательной порки, чтобы наглядно и доступно продемонстрировать его коллегам и творцам в других областях искусства, что наглеть не надо. Советская власть, которую вы, дорогие товарищи, с таким наслаждением ругаете, может, и не без греха, но одного у нее точно не отнять – она всегда может упрятать за решетку тех, кто ей не нравится.

Ирина вздохнула. Очень жаль, что роль плетки в этой показательной порке выпала именно ей, ведь внутреннего убеждения в виновности режиссера она совсем не чувствует.

Виновны ли директор картины с экспедитором? Да, без сомнения. На таких должностях расхищение социалистической собственности – естественное состояние, разве что не прописано в служебной инструкции. Девиз советского человека – тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость. А, еще вот что: сколько у этого государства ни воруй, своего не вернешь. Кто-то, как она, простая судья, может стянуть только скрепки и копировальную бумагу, а где есть доступ к материальным ценностям, немедленно начинаются хищения.

Например, если ты работаешь в торговле, то скорее сядешь, если не воруешь, чем если воруешь и делишься с непосредственным начальством. Попробуй быть честным продавцом, не обманывать покупателей, так сразу на тебя повесят какую-нибудь недостачу и поставят перед выбором: или возмещаешь ее с помощью отработанных до автоматизма махинаций, или идешь под суд.

Тащат все и отовсюду, виртуозно прикрывая недостачи безупречной финансовой документацией, так что только такие гении, как Алексей Сергеевич, замечают в них несостыковки, и то не всегда.

Впрочем, это еще одна характерная черта социалистического строя – отчетность в нем отражает не столько действительное, сколько желаемое, и реальность безжалостно впихивается в прокрустово ложе показателей.

Нет ничего удивительного, что граждане решили погреть руки на таком безобидном деле, как кино, и даже как-то не хочется их за это сильно осуждать. Кинематограф, конечно, является важнейшим из искусств, но хищения в нем не угрожают жизни граждан и обороноспособности страны. Да и вообще, какая разница, сколько там украла съемочная группа, если картина многократно окупилась в прокате? В сущности, пострадали от расхитителей только дети из танцевального кружка, так выплатили бы им, что полагается, в досудебном порядке, и разошлись. Ну, стоимость кожи еще взыскали бы с ушлых кинодеятелей – и все. Нет, надо было раздуть дело века, будто эти проходимцы своей пересортицей обрекли на гибель полярную экспедицию, как описано в «Двух капитанах», любимой книге Егора.

Ирина покачала головой. Преступления съемочной группы в среде коллег обсуждались весело, с азартом и даже восхищением, вот, мол, какие ушлые ребята, до чего додумались, молодцы. Когда каждый день сталкиваешься с убийствами, хищениями на производстве, из-за которых гибнут люди, а при обысках у директоров магазинов находят десятки килограммов золота и деньги, закатанные в трехлитровые банки, как огурцы, то махинации киношников представляются веселым водевилем, чем-то в духе деятельности Остапа Бендера, и укладываются в его четыреста сравнительно честных способов отъема денег. Лишение свободы за такое представляется чрезмерным наказанием. По справедливости, так надо взыскать с воришек ущерб – да и пустить гулять на все четыре стороны с запрещением занимать должности, связанные с материальной ответственностью.

Только статья «93. Прим» не предусматривает условного наказания, да и время сейчас такое наступило – идет активная борьба с хищениями социалистической собственности, так что придется выписать прохиндеям-администраторам реальные сроки, за условные судье Ирине Поляковой наверняка влепят выговор, а этих мужиков пересудят по всей строгости закона.

Так что придется отправить шустрых граждан на зону, и поделом в принципе, а вот что делать с режиссером?

На девяносто девять процентов он к хищениям непричастен. Человек заслужил мировое признание, является корифеем, мэтром киноискусства, много и плодотворно работает, получая за свой труд вполне приличное вознаграждение. Разве станет такой впутываться в криминальные делишки?

Ирина как-то видела Соломатина по телевизору в «Кинопанораме», где он давал интервью по случаю выхода нового фильма, и честно говоря, сам режиссер понравился ей больше, чем его творения. И внешне привлекательный, с тонким благородным лицом, и слушать его было интересно. Вот никак Игорь Васильевич не производил впечатление вора и расхитителя, никак.

Завтра она внимательно изучит доказательства причастности Соломатина, собранные ретивым следователем, и чутье подсказывает, что не найдет их особенно убедительными.

Должен был отличать сатин от кожи, старые декорации от новых и съемки массовки от бессовестной эксплуатации детского труда? В принципе, так, но следователь не учел, что Игорь Васильевич является настоящим советским человеком, который с пеленок учится преодолевать трудности, используя для этого исключительно подручные средства. Создавать эти самые трудности, чтобы потом с блеском преодолевать, советский человек учится немного позже, ну да суть не в этом.

Главное, что люди привыкли жить в обстановке дефицита и героизма, а если партия прикажет, комсомол ответит «есть!» и выкопается из любой могилы голыми руками.

Вот Соломатин и научился воплощать свои гениальные творческие замыслы с помощью того, что дают. Директор картины доложил, что вместо кожи выделили сатин, и живите с этим, уважаемый Игорь Васильевич, как хотите. Доверчивый Соломатин не пошел проверять и скандалить с руководством, а погоревал-погоревал, да и придумал взять черно-белую пленку. В смету не заложена оплата работы профессиональных танцовщиков? Не беда, привлечем самодеятельность. Им полагаются копейки, а что даже их не выплатили, о том режиссер знать не обязан.

Про декорации вообще говорить нечего. Или получишь неизвестно что неизвестно когда, потому что рабочие то запьют, то с похмелья, то простаивают, потому что материал не завезли, или вот, пожалуйста тебе проверенные добротные сооружения, смонтируй и хоть завтра начинай снимать. Ничего удивительного, что опытный кинорежиссер не захотел рисковать срывом сроков, ведь декорации в фильме не главное. Не проконтролировал, как директор картины провел это по бухгалтерской отчетности? Ну так нормальный человек ни за что не сунет нос в финансовые документы, если нет крайней необходимости, а сунет, так все равно ничего не поймет.

Интересно, на чем следователь строил обвинения против режиссера? Подпись Соломатина не требовалась в ключевых документах, значит, основными уликами являются показания других фигурантов по делу, которые очень легко могли решиться на оговор в обмен на умаление собственной роли в преступной схеме, или за поблажки во время отсидки, а то и просто из любви к искусству, ведь если ты воруешь, то и соврешь – недорого возьмешь.

Разоблачить спонтанную ложь на суде не так сложно, но если следователь Николаев выполнял задание вышестоящих органов, партии или КГБ, то он уж расстарался и позаботился о том, чтобы показания против Соломатина были согласованы и исполнялись стройным хором.

Конечно, тут достаточно одного лжесвидетеля раскачать, и вся конструкция посыплется, но…

Ирина нахмурилась. Всегда есть это чертово «но».

Как только станет ясно, что судья планирует оправдать режиссера, ее вызовут в просторный кабинет, обшитый дубовыми панелями, в котором ей уже приходилось бывать, и там подробно и убедительно растолкуют, почему Соломатин должен быть осужден независимо от того, виновен он или нет. Есть, видите ли, уважаемая Ирина Андреевна, высшие интересы нашей родины и социалистического общества, которые требуют, чтобы кинорежиссер немножко посидел в тюрьме в назидание одним коллегам и на радость другим. И Павел Михайлович будет только разводить руками и томно закатывать глаза, признавая свое бессилие перед высшим руководством, а когда Ирина сдастся (допустим), вздохнет сначала с облегчением про себя, а потом в ее сторону с укоризной, «ах, голубушка, я был о вас лучшего мнения»… Или: «ах, Ирина Андреевна, дорогая вы моя, вот уж не думал, что вы так легко сдадитесь. Кто угодно, но не вы». И на всю жизнь получит Ирина ярлык приспособленки…

Не так давно Виктор Зейда рассказал историю, много лет циркулирующую в психиатрических кругах. После разоблачения культа личности стало принято инакомыслящих не бросать в лагеря, а помещать в психиатрические больницы, как страдающих интересной болезнью под названием «вялотекущая шизофрения». Хоть этот диагноз являлся чисто советским изобретением, Ирине казалось, что он все же имеет право на существование, ибо приходилось ей иметь дело с жалобщиками, которых никак нельзя было назвать нормальными людьми, несмотря на отсутствие у них бреда и галлюцинаций. Так же, наверное, и с диссидентами. Ну не нравится тебе советский строй, имеешь право, но разве это повод сидеть до сорока лет на шее у родителей и совершать дикие поступки, ставя под удар всю свою семью? Ладно, в этом пусть компетентные органы разбираются, суть в другом. Однажды на кафедру пришло распоряжение освидетельствовать одного ретивого диссидента, является ли его буйная деятельность результатом психического заболевания или осознанного выбора лютого антисоветчика в здравом рассудке. Начальник кафедры, маститый профессор, поручил это молодому доктору, тонко намекнув, что надо бы пойти против указания КГБ и признать диссидента нормальным. Но то ли намек был слишком тонок, то ли что, но доктор влепил диссиденту «вялотекущую шизофрению». Бедняга поехал лечиться, а профессор схватился за сердце и чуть не помер от горя, что окружен такими бессовестными подчиненными. Он же своими руками вытащил молодого негодяя из грязи, отряхнул, к себе приблизил, а он вот так отблагодарил… Не захотел, понимаешь, неприятностей. Профессор так обиделся, что с тех пор пользовался каждой возможностью подчеркнуть, что молодой врач – трусливое ничтожество. Парень и ходил в дураках и приспособленцах под лучами презрения коллег. До тех пор, пока не уволился.

Да, да, допустим, молодой доктор оказался слаб в коленках, но профессор чем лучше? Сам струсил, так от других храбрости не требуй.

Вот и Павел Михайлович молодец, занял безопасную позицию. Если Ирина оправдает Соломатина, то это будет ее личное решение, за которое ей и нести ответственность, а председатель что? Наставлял, направлял, но не совладал со строптивой подчиненной, вы уж простите. И то же самое он скажет в случае обвинительного приговора, только уже не кагэбэшникам, а своим приятелям из мира искусства. Сделал все, что мог, но Ирина Андреевна струсила в последний момент, приспособленка несчастная. А я-то был о ней лучшего мнения, да…

Откинувшись на спинку стула, Ирина потянулась и от души выдохнула. А, ладно, главное, что совсем скоро наступит лето, и на следующий же день после окончания учебы они переедут на дачу. В этом году ей дали отпуск в августе, так что июнь с детьми будет сидеть Кирилл, а ей придется кататься на работу в электричке. Долго, конечно, зато дети на свежем воздухе, а в дороге она наконец перечитает хорошие книжки, до которых давно не доходят руки. Почему- то в электричке прекрасно читается.

Ирина улыбнулась. Псевдокожаные плащи напомнили ей о том, что дома лежит два с половиной метра прекрасного розового сатина, ожидающего превращения в модную юбку со свободными складками и широким поясом, а к ней она попросит Кирилла достать через его сомнительных знакомых писк сезона – пластмассовые туфельки, именуемые в народе «мыльницами». Хорошо бы тоже розовые, в цвет юбки. Тогда она наденет ко всему этому великолепию белую кофточку и отправится на работу! А еще, черт возьми, она уже достаточно опытный и компетентный сотрудник, чтобы позволить себе молодежную стрижку «итальянка». Хватит уже этой скучной «улитки», которую она носила после выпуска из универа, чтобы казаться старше. Больше ей это не требуется. К счастью или к сожалению, но не нужно.

* * *

– Ну что, артистка? – спросила Лариса, выйдя в прихожую с Данилкой на руках.

Настя рассмеялась и потянулась к сыну.

– Куда с улицы? – Лариса отступила в маленький коридорчик, ведущий к кухне. – Сначала руки!

Руки так руки.

Переодевшись в домашний халат, Настя отправилась в ванную и как следует намылила ладони. В зеркало она старалась не смотреть, зная, что после слез, которые тщетно пыталась проглотить, выглядит не очень, а сегодня плохого было достаточно и без созерцания своей потускневшей красоты. Ладно, ничего, ляжет пораньше, сразу как Данилка угомонится, выспится, и утром зеркало покажет ей ясноглазую красавицу, у которой все впереди и счастье ждет за первым поворотом. Да, утром получится поверить, что ей не уже, а всего лишь двадцать четыре года, и отчаиваться пока рано.

Вытерев руки, Настя побежала к сыну. Первый раз они расстались так надолго, на целых три с половиной часа, но Данилка, кажется, не слишком соскучился, потянулся к ней, взмахнул машинкой, сказал «мама-мама» и вернулся к своим занятиям в манежике.

Лариса позвала есть. Перед Настей возникла тарелка с горкой картофельного пюре и круглой румяной котлетой размером с шайбу для хоккея. Сбоку скромно притулилась половинка сморщенного соленого огурца.

– Ой, это мне много, – испуганно пискнула Настя.

– Ешь, не выдумывай!

– Правда много…

– Надо кушать, а то ты вон прозрачная вся!

Настя вздохнула. Еда на тарелке манила, особенно котлета, но она так старательно держалась в форме всю беременность и кормление грудью, что будет очень обидно сдаться теперь, когда эти испытания для фигуры уже позади. Неудобно, конечно, перед Ларисой, она так старается повкуснее ее накормить, но внешность – Настин рабочий инструмент. Распускаться никак нельзя. Она, как в детстве, размазала пюре по тарелке, но, увы, маневр этот не работал тогда, не сработал и сейчас.

– Ой, Данилка вроде зовет, посмотри, пожалуйста, – сказала Настя и, когда Лариса выбежала в комнату, быстро отправила полкотлеты и почти все пюре в мусорное ведро.

– Послышалось. Играет себе спокойно, а мы с тобой давай чайку попьем, пока тихо.

Лариса достала круглый фарфоровый чайник с золотой каймой и алой розой на боку, всыпала в него ровно три ложечки заварки (по одной на человека и еще одну на чайник), залила кипятком, но не крутым, а чуть остывшим, закрыла крышку, которая по каким-то неведомым Насте законам физики начала деловито подрагивать, надела на чайник «бабу» и посмотрела на часы, засекая три минуты.

Настя всю самостоятельную жизнь обходилась пакетиками, которые слегка отдавали веником, и, честно говоря, жаль будет возвращаться к ним, если подруга уедет.

– Ну что? – Лариса забрала у нее пустую тарелку. – Успешно?

Настя пожала плечами:

– Сказал, что интересных ролей для меня пока нет, так что лучше мне посидеть еще дома, пока родина позволяет.

В действительности главный режиссер, услышав, что она хочет выйти из декрета, равнодушно бросил «ну давай, воткнем тебя куда-нибудь», а когда она сказала, что готова прервать отпуск по уходу за ребенком только ради главной роли, засмеялся: «Слушай, Астафьева, когда мне завлит принесет пьесу, где центральным персонажем будет дерево, то я обязательно назначу тебя, а пока сама знаешь, нет маленьких ролей, а есть кто?» Он весело подмигнул, а Настя промолчала. Кто-кто… Такие вот смазливые и бездарные дуры, как она.

Странный человек главреж, хам и сволочь, а сердиться на него почему-то не хотелось.

– Завтра на «Ленфильм» еще съезжу, ладно, Ларис?

Пожав плечами, Лариса разлила чай по чашкам и достала вазочку с конфетами.

– Зачем? Появилось что-то? – спросила она.

Настя отвела взгляд от стола и уставилась на куст алоэ, буйно разросшийся в кухонной атмосфере. Вроде бы это растение обладало такими мощными целебными свойствами, что при простуде следовало отламывать от него колючие мясистые листья и заталкивать себе в нос. Якобы это гарантировало немедленное выздоровление, но Настя проверять не собиралась. У них с алоэ было негласное соглашение – ты не трогаешь меня, а я тебя, живем каждый своей жизнью. И эта тактика взаимного невмешательства давала хорошие плоды, обычно и Настя, и алоэ выглядели очень даже неплохо.

– Просто потолкаюсь там, напомню о себе хорошим людям. Посидишь с Данилкой?

– Посижу, конечно, – Лариса задумчиво помешала ложечкой в своей чашке, – но если вдруг ничего не получится?

– Скорее всего, и не получится, – вздохнула Настя.

– Лучше бы тебе о какой-нибудь нормальной работе подумать. А то что это – артистка? Вечерами дома нет, командировки по полгода… Сына не увидишь, как растет… И ради чего, Настенька? В звезды-то единицы только выходят.

Настя развела руками. Она сама себе это повторяла тысячу раз, но куда идти с дипломом театрального училища?

– Я, конечно, всегда готова понянчить Данечку, это мне в радость, но мало ли как дальше повернется… Вдруг поругаемся с тобой да ты меня выгонишь?

– Ларис, ну что ты такое говоришь! Как я могу с тобой поругаться, когда ты наша спасительница! Это я боюсь, как бы мы с Данилкой тебе не надоели.

– Не бойся, золотце! – Лариса потрепала ее по макушке. – Уж чего-чего, а этого точно не случится.

Настя улыбнулась и, прикрыв глаза, чтобы не видеть соблазнительной вазочки с конфетами, принялась слушать привычные речи Ларисы о том, как хорошо работать с детьми, вести театральный кружок во дворце пионеров, или даже устроиться в школу, преподавать музыку и со временем стать завучем по внеклассной работе, а это уже солидная должность. Конечно, зарплата не так, чтобы очень, и славу на этом поприще не стяжать, зато сама себе хозяйка, не зависишь от прихоти режиссеров, вечера все свободны, и сын на глазах.

«Все так, все так», – мысленно соглашалась Настя, бросая осторожные короткие взгляды в сторону телефона. Как она ждала, что ОН позвонит…

Наверное, надо самой набрать его номер. Он просто боится сделать первый шаг после того, как они расстались, он не знает, что она много думала и поняла, что он был прав. Он считает, что она его не простила, тогда как она сделала больше – осознала, что он ни в чем перед ней не виноват, это ей надо просить прощения. Он увидит, что Настя не взбалмошная дура, а верная и преданная женщина…

Допив чай, Настя занялась домашними делами, приготовила на завтра, отдельно для них с Ларисой, отдельно для сына, и до зеркального блеска надраила сантехнику пастой «Санита», соленый запах которой почему-то напоминал детство. Она старалась как можно больше работать по дому сама, чтобы Лариса, не дай бог, не подумала, что ее тут держат за прислугу.

Поздно вечером, уложив сына и сама собираясь спать, Настя не удержалась, достала из ящика письменного стола его фотографию и внимательно вгляделась в любимые глаза.

Ну и пусть это не настоящая фотография, а страница, вырезанная из «Советского экрана». Ведь, в конце концов, и то и то просто бумага.

– Ты увидишь, что я люблю тебя по-настоящему, – прошептала Настя, – я буду верна тебе, что бы ни случилось.

* * *

Сегодня Веру отпустили с работы чуть пораньше, так что бежать за сыном на продленку было еще рано, и она зашла домой выпить чаю и поплакать.

Бывает так, живешь-живешь, бредешь себе тихонечко к цели, преодолевая препятствие за препятствием, а потом вдруг раз, и все. Внезапно обнаруживаешь, что пинки судьбы сломали тебе ноги, а ворох невзгод на горбу придавил так, что не подняться. Выхода нет, и помощи ждать неоткуда.

В такие минуты душу заливает тяжелая свинцовая тоска, и, если не хочешь, чтоб она тебя задушила, надо отплакаться, откричаться. Хотя бы самой себе, если никому другому нет до тебя дела.

Было так плохо, что слезы не шли, только сухое колючее всхлипывание. Вера зачем-то сделала себе бутерброд с вареньем, но руки дрожали, и она уронила бутерброд на пол. Конечно, он упал черникой вниз, синие брызги разнеслись по всему полу, задело даже белую пластиковую дверцу буфета. Вера опустилась на колени вытирать, и тут наконец тоска нашла выход.

– Господи, за что, за что! – закричала Вера, сжимая голову ладонями.

Она не верила ни в какого бога, но, похоже, специально для нее мир изменил своим естественно-научным законам и изобрел неумолимую и жестокую судьбу.

– За что ты меня так ненавидишь? Что я сделала не так? – выла она, раскачиваясь.

Вера понимала, что выглядит сейчас отвратительно, но не могла остановиться. Она заслужила хоть эту маленькую передышку – поплакать минуту наедине с собой, когда никто ее не видит.

– За что, за что, – повторяла Вера, обращаясь к безжалостной судьбе, которая других ласкает и щедро одаривает, а у нее отнимает даже те жалкие крохи, которые она выстрадала, выцарапала голыми руками из глухой стены равнодушия, отвоевала у враждебного мира.

И так ведь было с самого рождения, будто бог или судьба, или кто там есть наверху, пустив ее в мир, ухмыльнулся: «Тэк-с, ну-ка поглядим, как эта девчонка будет барахтаться одна, без помощи и поддержки». И устроился поудобнее на диване перед своим райским (или адским?) теликом, смотреть комедию под названием «Верина жизнь», подкидывая ей неприятностей, когда сюжет становился скучноват.

Родители, простые инженеры, не смогли устроить ее в нормальную школу, так что училась Вера «по месту жительства», среди гопников и люмпенов. Учителя выделяли ее из этой серой массы и признавали, что она на голову выше других детей, но круглой отличницей Вера никогда не была, потому что педагоги, видите ли, слишком уважали ее, чтобы завышать оценки. И класса до шестого Вера гордилась своими честными четверками, пока не сообразила, что есть она, которую уважают, и есть дети, которых «ведут на медаль».

Вера до сих пор помнила день, когда познала несправедливость. Чувство было такое, словно ее на морозе окатили ведром помоев. И вроде бы повод был незначительный, и оценка в журнале ни на что не влияла, просто ей за решенную у доски задачу поставили четыре, потому что «хорошо, но ты, Вера, можешь лучше», а Жене Андроникову на следующем уроке вывели пятерку, хотя он нещадно плавал и забывал стихотворение. И тоже учительница сказала, что он может лучше, поэтому отлично авансом. Тут Вера с болезненной ясностью поняла, что дело не в том, кто как подготовился и кто что может, а в том, что она – это она, а Женя это Женя. У нее будут отбирать, ему – давать.

И единственный выход – пробиваться наверх изо всех сил, во что бы то ни стало.

Подслушав как-то слова дедушки, что папа мог бы сделать очень хорошую карьеру, если бы вступил в ряды КПСС, девочка решила, что папа как хочет, а уж она-то своего шанса не упустит.

Вера активно занялась общественной работой, но снова сработал какой-то невидимый стопор, и выше председателя совета отряда, а потом комсорга класса она так и не поднялась.

Школьная программа давалась ей легко, и, может быть, поэтому Вера долго не могла решить, чем хочет заниматься. Не чувствовала она в себе того, что называется призванием. Больше всего ей нравилось руководить, организовывать людей, и получалось у нее это довольно-таки неплохо. Но где такому учат? Разве что в военном училище, но туда девушек не берут.

Без медали и без внушительных комсомольских заслуг в университет соваться было боязно, в технические вузы Вера не хотела, медицина пугала, оставался педагогический.

Она поступила на факультет иностранных языков, дав себе страшную клятву сделать все, чтобы не попасть по распределению в школу. И ведь действительно не попала…

Все годы учебы в институте Вера была сначала комсоргом группы, потом удалось проявить себя в стройотряде, поднять народ на субботник, и ее наконец выбрали комсоргом курса. Веру заметили в райкоме комсомола, на четвертом курсе приняли в КПСС и дали понять, что после института возьмут инструктором в отдел культуры обкома.

Вера радовалась, предвкушая не головокружительную, но уверенную и прочную карьеру. Сначала инструктор, потом завсектором, а там, глядишь, и в Москву переведут…

Но тут суровая судьба, и до этого не баловавшая ее своими подарками, отвесила первый серьезный пинок, сбросив с площадки, на которую Вера с таким трудом вскарабкалась. В отделе кадров решили, что инструктор обкома партии обязан быть безупречным советским человеком во всем, в том числе в личной жизни, а Вера в двадцать три года еще не замужем. А ну как будет аморалку разводить на рабочем месте? Наверное, это был формальный повод, чтобы взять инструктором «родного человечка», которому, как утверждает классик, «грех не порадеть», но Вера еле устояла на ногах от этой оплеухи.

Боже мой, да разве она виновата, что не нашла мужа за годы студенчества? Ведь она мечтала о семье и детях не меньше других, но парни почему-то не обращали на нее внимания. Вроде и не страшная, а для ребят как пустое место. Ну да, не красавица, фигура чуть тяжеловата, но девчонки гораздо уродливее ее находили себе пару, а Вере никак не удавалось увлечь хоть сколько-нибудь приличного молодого человека.

Мама говорила, это потому, что она сильная женщина, волевая, с характером, нынешние мужчины таких боятся, предпочитают глупых и покорных. Нелегко ей будет найти себе мужа, только есть еще худшая опасность: увы, мир устроен так, что безвольных и слабых маменьких сынков влечет как магнитом именно к таким девушкам, как Вера и она сама, и есть очень большой риск, что Вера выйдет за жалкого неудачника и промучается с ним всю жизнь, как мучается мама.

Вера содрогалась – такой судьбы для себя она не хотела. От папы в семье действительно было мало толку. Он зарабатывал меньше мамы, занимал должность ниже и ни во что не вмешивался. Мама называла его ничтожеством и пустым местом, и Вера была с ней согласна. Мог бы папа поднапрячься и если не ради себя, то хотя бы ради семьи отвоевать себе какое-то положение. В партию хотя бы вступил, но нет. У него, видите ли, моральные убеждения, поэтому крутись, дочь, как хочешь. Пусть мама и не могла реально помочь, но беспокоилась за нее, переживала, а папе до лампочки.

…– Всю жизнь сама, все сама, – плакала Вера, вытирая ладонью наконец пролившиеся слезы, – никто не помог, руки не подал, не поддержал, даже не оглянулся… Только отбирала все судьба, сука поганая.

После отказа из обкома Вера загремела по распределению в ПТУ, что было еще хуже школы.

В школе дети хотя бы остаются детьми, а в путяге это уже готовые уголовники, сохранившие детскую жестокость и бесшабашность.

Вера ненавидела свою работу всеми фибрами души, на каждом уроке чувствуя себя первой христианкой на арене Колизея.

Потом немного освоилась, страх перед детской агрессией отступил, она научилась даже держать дисциплину на занятиях, но все равно казалось, что она занимается самой бессмысленной и ненужной работой на свете. Английский язык и так не заходил в пролетарские мозги, да к тому же еще обладатели этих самых мозгов активно сопротивлялись получению новых знаний и делали все возможное, чтобы только, не дай бог, не поумнеть.

К счастью, жизненный опыт уже научил Веру, что помощи ждать неоткуда, и если она хочет выбраться из этой помойки, придется действовать самой. Надо ярко проявить себя на рабочем месте, показать, что она ценный и перспективный кадр, чтобы выбрали именно ее из миллиона преподавателей, мечтающих покинуть каменистую ниву среднего профессионального образования.

Пришлось разыгрывать трудовой энтузиазм, изображать, что она хочет сделать из этих неандертальцев культурных людей и, главное, верит, что это в принципе возможно. Ни на что особо не надеясь, Вера организовала самодеятельный театр, и на удивление дело пошло. Ей было даже немножко неприятно обнаружить, что ученики ее оказались еще не совсем конченые и готовы проводить досуг на репетициях, а не только сосать пиво и устраивать разборки в подворотнях. Вера смотрела, как преображаются ребята, читая страстные шекспировские монологи (на всякий случай она решила ограничиться классическим репертуаром, чтобы не дать ни малейшего повода упрекнуть себя в идеологической невыдержанности), хвалила, растягивала губы в одобрительной улыбке, а сама злорадно думала, что зря стараются, система все равно засосет, перемелет, вылепит из трепетных юношей и девушек тупых алкашей и обрюзгших баб. И никакой Шекспир не поможет.

Театр жил, развивался, крепло мастерство юных артистов, только это никак не отражалось на Вериной судьбе. Комсомольская и партийная организации училища пребывали в совершенно расслабленном состоянии, ограничив свою деятельность сбором членских взносов, через них заявить о себе Вере не удалось, продвинуться по службе тоже. Место завуча по внеклассной работе было занято военруком, и его пышущий здоровьем молодцеватый вид не позволял надеяться, что оно скоро освободится.

Неужели, думала Вера, она тратит время напрасно и труды ее, как всегда, останутся не замечены и не вознаграждены? Нет уж! Пора научиться не только делать, но и сообщать миру о своих достижениях, иначе так и просидишь. Вера обратилась в парторганизацию судостроительного завода, для которого ковало кадры их училище, подала проблему под соусом «все лучшее – детям». Ребята стараются изо всех сил, надо их поощрять, делать красивые костюмы, декорации, да и выступать пора уже не только в училище.

Коммунисты отреагировали довольно бодро, но не так, как Вере бы хотелось. Стали приглашать ребят выступать на праздничных вечерах, расхвалили театр в заводской многотиражке, не упомянув при этом Вериной фамилии, перечислили училищу деньги на приобретение костюмов и постройку декораций, а Вере даже премии не выписали за то, что она тратит свое свободное время на приобщение малолетних дегенератов к искусству. Будто театр зародился в недрах ПТУ сам собой, как средневековый гомункулус, а Вера тут вообще ни при чем.

Зато у Веры появился ухажер. Когда она первый раз привезла свой театр на завод с концертом, из всех сотрудников, среди которых были и руководители, и инженеры, и освобожденные партийные работники, на нее, естественно, обратил внимание самый простой и незатейливый работяга.

Ах, как Вере было обидно тогда… И за то, что нормальным мужикам она неинтересна и что такой замухрышка считает, что может к ней вот так запросто подойти и начать ухаживать.

Сначала обиделась, потом посмеялась, потом снова обиделась, что он никак не понимает, что рубит дерево не по себе, а потом… Потом время шло, приличные варианты не появлялись даже в далекой перспективе, а замухрышка оказался напористым и терпеливым.

Он дарил цветы по праздникам и просто так, доставал билеты на интересные спектакли, и Вера ходила с ним потому, что никто другой никуда ее не звал.

Школьные и институтские подруги выходили замуж, семейные заботы быстро поглощали их, в ПТУ приятельствовать было не с кем, и Вера поняла, что еще чуть-чуть, и она останется совсем одна. Настолько одинока, что некому будет даже познакомить ее с перспективным ухажером. А ей ведь уже двадцать шесть лет, возраст серьезный, надо срочно создавать семью и рожать, а то вдруг все-таки захотят позвать на интересную работу, а она все еще не замужем, и снова все сорвется.

Да и вообще стыдно быть тем, кто она есть – старая дева и преподавательница английского в путяге. Ну позор же и больше ничего. Скоро десять лет окончания школы, как идти на торжественный вечер без семьи и нормальной работы? Дать повод учителям переглядываться и с фальшивым сочувствием вздыхать: «Ах, Верочка, а какие надежды подавала…» Будто и не знают, что одними надеждами против течения не выгребешь.

В конце концов, рассудила Вера, это в восемнадцать лет хорошо быть невинной девушкой, а в двадцать шесть при прочих равных большим успехом у мужчин пользуется замужняя женщина, чем одинокая дева. Так что, решила Вера, выйдет она замуж за замухрышку Мишу Делиева, а если подвернется что получше, тут же разведется!

Самым ярким чувством на свадьбе была досада: почему рядом с ней Миша, а не кто-нибудь другой, на которого она могла бы смотреть такими же влюбленными глазами, как смотрит на нее жених.

У Миши была своя маленькая однокомнатная квартирка, но еще до того, как Вера родила сына, они обменяли ее с доплатой на отличную двушку. Хоть в этом судьба оказалась благосклонна, не пришлось толкаться на одной кухне со свекровью, которая была не то чтобы стерва и гадина, но до зубной боли скучная женщина.

Вообще родители Миши будто выпали в реальность из какого-нибудь фильма про достойную рабочую династию. Дородная и степенная мамаша, послушная своему супругу и повелителю, и сам супруг, жилистый, обветренный и усатый.

Книг они не читали, а в кино ходили на индийские фильмы, что, по мнению Веры, являлось несомненным признаком деградации личности.

Мамаша трудилась на фабрике «Скороход», снабжая граждан такой же скучной, некрасивой и неудобной обувью, как она сама, а отец, именуемый в семье батей, был машинистом в метро.

К невесте сына они отнеслись благосклонно, но с оттенком снисходительности. Вера так и представляла себе, как они, закрыв за нею дверь, качают головами: «Да, набралась девка этой ученой дури, но что поделать, это мы с тобой, мать, прожили с тремя классами, и вон чего добились, а нынче такая жисть, что без образования никуда».

К счастью, не пришлось с ними жить, и встречаться Вера старалась как можно реже, особенно после рождения сына. Ей хотелось, чтобы Славочка понимал, что у него есть настоящие бабушка и дедушка, родные и любимые, мамины папа и мама, и некие баба Катя и деда Олег, с которыми он имеет неприятность состоять в родстве и должен уважать, но любить совсем не обязан.

Вынужденная по работе много общаться с представителями рабочего класса, Вера выяснила, что мужья из пролетариев, те, которые еще не конченые алкоголики, делятся на два типа. Одни называют жен «Зоя, то есть змея особо ядовитая», другие – «моя половина». Миша относился ко второй категории. Он много зарабатывал, нес деньги в дом, ходил по магазинам, и его не нужно было дважды просить починить кран или повесить полочку. Словом, не муж, а мечта. Только, к сожалению, чужая.

Вере с ним было отчаянно скучно, а когда выбирались в люди, то и стыдно. Как назло, все ее многочисленные двоюродные сестры и дочери маминых подруг сделали блестящие партии, у всех мужья занимали перспективные должности: один был моряком и ходил в загранку, а другой вообще собирался на три года работать в Венгрию. Все они были люди образованные, начитанные, серый и ограниченный Миша смотрелся рядом с ними ужасно, и Вере казалось, что муж, как якорь, тянет ее вниз, и потому она больше не может быть с родственниками на равных. Ей представлялось, что сестры исподтишка над ней смеются, поэтому она буквально заболевала после семейных сборищ.

Мама утешала ее, говорила, что так уж на роду им написано, сильным и волевым, тянуть на себе никчемных мужичонок, а папе, наоборот, зять нравился. «Какие у тебя низкие критерии, – фыркала мама, – зарплату не пропивает, уже хорошо. Ах, как приятно, наверное, жить по принципу: много не надо!» Папа улыбался, а Вера чувствовала мамину боль, как свою, ведь пока отец благодушествовал, мама волокла семью, как ломовая лошадь, и похоже, Вере предстоит повторить этот подвиг.

Нет, с замужеством судьба, может, и не издевалась над Верой, но определенно поскупилась.

Да, не пьет, да, проводит досуг не с друзьями, а с семьей, но с ним так скучно, что лучше бы уж пил с приятелями. К счастью, у Миши было хобби – туризм, и он периодически отправлялся в походы. Вера отпускала его как бы нехотя, изображая досаду, но сердце пело. Хоть пару суток отдохнет от этого тупицы. Да, приносит зарплату, и очень даже неплохую, но что толку, если на нее ничего приличного не купишь, ведь доступа к дефициту простой рабочий не имеет. Солить, что ли, эти деньги? Откладывать и двадцать лет стоять в очереди на «Москвич»? Или скупать дорогие и невыносимо мещанские ковры, которые почему-то вдруг наводнили магазины? Не в деньгах ведь счастье, а в общественном положении. Занимаешь нормальную должность – так достанешь все, что надо, и жену устроишь на приличную работу, и детей в хорошую школу, а потом в институт, а работяга что? На что может повлиять в этой жизни? Ему и платят хорошо только затем, чтобы пил, как конь Мюнхгаузена, и ни о чем не думал.

Только забеременев, Вера поняла, какую ужасную ошибку совершила, выйдя замуж. Мама тоже не была счастлива, не жила за каменной стеной, но папа хотя бы был человек интеллигентный, а брак с рабочим, то, что раньше называлось красивым словом мезальянс, саму Веру превратил в женщину более низкого сорта. Придется оставить все надежды на внимание нормального мужчины.

Так грустно оказалось понять, что все кончено бесповоротно и настоящей любви в ее жизни точно не случится, что Вера проплакала почти целый месяц. Миша думал, это из-за беременности, утешал ее, носил с рынка фрукты, а Вера ненавидела его за то, что он – это он.

И по ночам она съеживалась от его поцелуев, потому что было противно, что ее любит ничтожество и тряпка.

Надо было или выбираться из этой ямы, или повеситься. В конце концов, вдруг в поговорке, что хорошие мужья с неба не падают, есть какой-то смысл? Вдруг действительно успехи мужчины – заслуга женщины?

Как раз подошло время идти в декрет, и Вера развернула агитацию за высшее образование. О себе не думаешь, так о детях подумай. Дети должны гордиться своими родителями, а у нас, конечно, всякий труд почетен, но сам понимаешь… Тридцать лет назад, может, это и было здорово, когда у тебя папа рабочий класс, а теперь без высшего образования ты никто и звать тебя никак. Вот подрастет ребенок, скажешь ему, что надо хорошо учиться, а он тебе ответит в том духе, что: а у тебя, батя, как с этим делом обстоит? Вот именно, сам не учился, а мне тут советы раздаешь. Миша долго сопротивлялся, но в конце концов Вера загнала его на заочное отделение в финансово-экономический институт.

Год отсидев со Славочкой, Вера вернулась на работу, где с удивлением обнаружила, что театр, ее детище, прекрасно работает без нее, больше того, мало кто помнит, что именно она стояла у его истоков. За год он вырос в солидное заведение под вычурным названием «Арабески», стал активно гастролировать, ездить на всякие фестивали художественной самодеятельности и оброс таким количеством прихлебателей, что Вере просто некуда стало воткнуться.

Так она прочувствовала и осознала истинный смысл поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин». «Единица! – кому она нужна?! Голос единицы тоньше писка…» Прав был поэт, черт побери. «Плохо человеку, когда он один, горе одному, один не воин». Когда за тобой никто не стоит, никто не поддерживает, не заступается, нет, как теперь говорят, волосатой лапы, то нечего и дергаться. Будь ты семи пядей во лбу, старайся изо всех сил, а все равно сомнут, отберут все твои достижения.

С досады она чуть не уволилась и не стала домохозяйкой, как предлагал Миша, но тут судьба впервые показала, что может не только поворачиваться задом или пинать, но еще и улыбаться. Однажды Вере пришлось возглавить культпоход в детский театр. Можно было бы отговориться маленьким ребенком, но Вера решила побыть пока инициативным и ответственным сотрудником. Руки опустить она всегда успеет, а пока надо еще побороться за место под солнцем, постараться пробиться, ведь в их семье кроме нее никто этого не сделает.

Она повела группу пэтэушников культурно развиваться в театр, в который сама с удовольствием ходила в детстве и сохранила о нем самые теплые воспоминания. Вновь оказавшись в здании театра, пройдясь по светлому фойе, полюбовавшись сквозь панорамное окно на таинственные зимние сумерки, Вера погрустила об ушедшем детстве, вспомнила о том, какая она была хорошая девочка со светлыми и смелыми мечтами. И совсем не хотелось думать, что ни одна из них не сбылась и ждать от жизни чудес больше не стоит.

На Веру снизошла легкая, даже приятная грусть, но когда начался спектакль, всю ностальгию как ветром сдуло. Происходящее на сцене потрясло Веру до глубины души, и удар оказался тем сильнее, что она собиралась увидеть нечто волшебное и сказочное, а показали ей тяжелую серую драму о жизни конченого быдла.

Возможно, эта современная пьеса имела какой-то глубокий подтекст и являлась гениальной работой, но поставить ее в детском театре мог только человек с извращенным воображением. Господи, думала Вера, да эти несчастные подростки и так это видят в своих семьях, а подрастут, тоже станут поддаваться соблазнам, и душу свою пропьют, и оскотинятся, и погрязнут в бытовухе, так и не узнав ничего высокого. Все будет, не волнуйтесь, но подобными пьесами вы лишаете их последнего крошечного шанса жить иначе. Может, дети стремятся к чему-то хорошему и правильному, а вы их со сцены убеждаете, что не надо. Что пьянство, распущенность и лень – это нормально и даже где-то высокодуховно.

Кажется, дети оказались более устойчивы к искусству, они прохихикали весь спектакль, отпуская иногда весьма рискованные и едкие шуточки, но Вера не делала им замечаний, потому что, по-хорошему, надо было забросать этот балаган гнилыми помидорами, которых, к большому сожалению, под рукой не оказалось, но Вера решила, что открытое письмо в отдел культуры обкома с копией в «Ленинградскую правду» станет адекватной заменой томатам.

В три дня она написала статью и разослала ее по всем нужным адресам, ни на что особенно не рассчитывая, ведь «голос единицы тоньше писка». Но выразить свое возмущение она, черт возьми, имеет право.

Прошло недели три, воспоминания о мерзкой пьесе потускнели, и тут, о чудо, Вере домой позвонила не кто иная, как Альбина Семеновна, бывшая завсектором в отделе культуры в то время, когда Вера там паслась в надежде устроиться на работу. Теперь Альбина возглавила отдел. Оказалось, она помнит Веру и, прочитав ее письмо, была рада узнать, что Вера осталась такой же неравнодушной активной девушкой, как в студенческие времена. Альбина Семеновна сказала, что всецело разделяет Верино возмущение, но хорошо бы получить такое же письмо от имени учеников. Что ж, имея на вооружении «автомат по инглишу», собираешь подписи буквально за секунду. Вера не надеялась тогда на улучшение своей судьбы, просто Альбина Семеновна ей нравилась – редкий пример, как женщина пробилась наверх самостоятельно, и Вера хотела быть на нее похожей.

Кажется, она тоже произвела на Альбину хорошее впечатление, потому что через три месяца художественный руководитель театра был с позором уволен, а Вера заняла наконец место инструктора.

«Годика три поработаешь, освоишься, и сделаю тебя завсектором», – пообещала Альбина Семеновна.

И тут бы Вере насторожиться, вспомнить о своей суровой судьбе, а она радовалась как дура. Сын растет здоровеньким и умненьким, муж скоро будет экономистом, сама она на перспективной должности, и ей, черт возьми, нет еще тридцати! Да, немного засиделась на старте, но цыплят по осени считают. Она еще достигнет высот, еще всем покажет. Еще сестры будут к ней на поклон бегать!

Отправляя мужа на учебу, Вера морально приготовилась к тому, что ей придется проходить программу вместе с ним, возможно, даже писать курсовики, но Миша на удивление справлялся самостоятельно, лишь иногда обращаясь к тестю с самыми сложными моментами. Кажется, новая специальность даже увлекла его, но на заводе в отделе кадров заявили, что не хотят терять прекрасного рабочего ради посредственного экономиста, и Миша вдруг воспринял эти слова всерьез и решил остаться на своем месте, а диплом повесить в рамочку для устрашения сына.

Вера взвилась, первый раз в жизни наорала на мужа (не то чтобы ей раньше не хотелось, просто Миша был настолько безволен, что сразу соглашался с женой, чем гасил любой скандал в зародыше), но кричи не кричи, а ни одна ленинградская организация не жаждала принять в свое лоно великовозрастного заочника, а Вера пока еще не занимала такого положения, чтобы составить мужу протекцию.

Иногда Альбина Семеновна приглашала ее вместе попить чайку, и однажды Вера осмелилась рассказать ей о своей беде. Муж заканчивает институт, а работу не найти, нормальные места все заняты, на девяносто рублей в месяц он не пойдет и на периферию тоже семью не потащит. Ради работы по специальности ленинградскую прописку потерять – спасибо, не надо. Придется ему, видимо, до пенсии кайлом махать, или чем он там на своем заводе занимается.

Начальница улыбнулась в том духе, что мне бы твои заботы, Верочка, и через неделю сказала, что новоиспеченного экономиста готовы принять на киностудии «Ленфильм».

Миша заартачился, мол, кино – это несерьезно, и Вера наконец отвела душу, устроила ему полномасштабный скандал. «А для тебя серьезно что? Только борщи и боеголовки? – орала она. – Поел-поспал, граница на замке, так и день удался?»

Муж улыбался и кивал: да, такой уж я примитивный уродился, одноклеточный, а что поделать.

Вера прорыдала до утра, и только когда сказала, что если Миша не придет на «Ленфильм», то у нее будут серьезные неприятности на работе, он сдался, буркнув, чтобы в следующий раз она не решала его судьбу без его ведома.

Он устроился на «Ленфильм», зачем-то сохранив еще полставки на заводе. Впрочем, Веру это устраивало, потому что теперь Миша почти не бывал дома и по ночам беспокоил ее гораздо меньше. И снова она забыла про свою проклятую судьбу, и смотрела в будущее с надеждой, рисовала себе радужные картины, как Миша, человек компанейский, сойдется со знаменитыми артистами и режиссерами, они начнут дружить семьями, ведь инструктор обкома партии – это, конечно, не самая крупная фигура, но иметь ее в своих приятелях будет не лишним. А там, может, какой-нибудь признанный деятель культуры замолвит за нее словечко, чтобы побыстрее повысили.

Но не прошло и года, как Миша с треском проворовался. Вера была раздавлена, но не слишком удивлена этим известием. Что тут странного, ведь «тащи с работы каждый гвоздь, ты тут хозяин, а не гость» – это кредо советского работяги, которое Миша впитал с молоком матери. Поэтому, когда мужу предложили немножко погреть руки на производстве фильма, он даже не задумался о том, что это незаконно и вообще нехорошо. Человек безвольный и безотказный, он пошел на это даже не ради наживы, а чтобы не обижать товарищей, соответственно и долю этот блаженный дурак получил самую малую. Во всяком случае, Вера в последнее время не ощутила серьезного приращения семейного бюджета. Купил ей симпатичный норковый полушубок, на который Вера давно заглядывалась, получив доступ к нижнему звену партийного распределителя, положил двести рублей на сберкнижку, вот и все. Куда дел остальные неправедно нажитые деньги? Наверное, обновил свое туристское снаряжение или спрятал где-нибудь. Хорошо бы найти, ведь до приговора счет в сберкассе арестован, а потом его конфискуют вместе с другим имуществом. Радовало только, что Вера сообразила всю наличность и украшения отвезти к маме до того, как к ним домой пришли с обыском.

…Вера последний раз всхлипнула, резко вздохнула и поднялась с пола – мыть лицо и смотреть в глаза безжалостной судьбе.

Сегодня ее вызвала к себе Альбина Семеновна и, усадив перед собой, как школьницу, многозначительно показала на лозунг у себя над головой. На лакированной деревянной доске было выгравировано: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи» и рельефный профиль Ленина. Вера послушно взглянула и вдруг заметила, что очертаниями голова Владимира Ильича поразительно похожа на Австралию.

– Вот видишь, – вздохнула Альбина Семеновна, – ум, честь и совесть, а также руководящая и направляющая сила нашего общества. И что прикажешь мне отвечать, если спросят, почему я держу на ответственной должности человека, не способного направить собственного мужа и удержать его от воровства народного имущества?

Вера потупилась:

– Но он же взрослый человек, как я могла…

Альбина Семеновна засмеялась:

– Дорогая моя, ты не поверишь, но наши любимые народные массы, которыми мы призваны руководить, тоже состоят из взрослых людей. Детьми занимается пионерская организация и комсомол. Коммунист, Верочка, отвечает за все, в том числе и за свою семью. Ты должна быть безупречной, чтобы оправдать высокое доверие, которое было тебе оказано.

– Альбина Семеновна, я разведусь, – Вера до хруста сжала ладони, – сразу после приговора, и выгадывать ничего не буду, пусть конфискуют все, что нужно, для возмещения ущерба. Ну и скажу где надо, что у меня ничего общего не может быть с расхитителем социалистической собственности.

Начальница вздохнула:

– Это все, конечно, хорошо… И ты, Верочка, такой работник, что жаль тебя терять. Честно скажу, ты у меня ценнейший кадр. Умница, исполнительная, надежная… Нет, второй такой, как ты, я не найду, нечего и пытаться. Ты меня не обманывала, потому и я не хочу тебе лгать, моя дорогая, лучше сразу признаюсь, что не стану рисковать ради тебя своим положением. Даже не потому, что страшно все потерять, а просто не поможет. Обе погибнем, да и все.

– Я понимаю, Альбина Семеновна, – пробормотала Вера.

– Заметь, Верочка, другая начальница давно бы тебе руки выкрутила, чтобы ты заявление «по собственному желанию» написала, да еще задним числом, а я – нет.

– Спасибо, Альбина Семеновна!

– Пока не за что. Ты иди сейчас домой, обдумай все как следует, а я посмотрю, что можно сделать, не ставя себя под удар.

Вера была еще молодым, но уже достаточно опытным аппаратчиком, чтобы понимать, что именно ей надо как следует обдумать. Увольнение по якобы собственному желанию, вот что. Если она сама проявит инициативу, Альбина, так и быть, даст ей две недели отработать, чтобы она за это время нашла себе место и стаж не прервался. А будет Вера артачиться, проведет увольнение задним числом, и все. Непрерывный трудовой стаж плакал горькими слезами. Ну а если Вера окажется вдруг совсем крепким орешком и знатоком трудового права, то можно провести партсобрание, на котором истинные коммунисты исторгнут из своих рядов паршивую овцу, а с таким пятном на биографии, как исключение из партии, вообще никуда не сунешься. Это жизнь, считай, кончена.

Альбина ждет, чтобы Вера сегодня поплакала-поплакала, а завтра приползла к ней с заявлением об уходе. Тогда, может, подыщет ей приличное местечко, а в идеале даст доработать до развода, чтобы на новую работу прийти уже не женой вора, а свободной женщиной, к которой у закона нет вопросов.

Вера умылась ледяной водой, причесалась и надела свежую блузку, но все равно видно было, что она плакала. Ладно, скажет Славику, что очень торопилась за ним, бежала, поэтому и раскраснелась.

Вот еще вопрос, что надо знать сыну-первокласснику? Пока он думает, что папа уехал в командировку, а дальше как, когда Мишу посадят? Правду сказать, что его отец – вор? Нет, для ребенка это слишком суровое испытание. Лучше мертвый отец, чем преступник. Да, потянет полгодика или даже год, насколько у Славы хватит терпения ждать папу из командировки, а потом придумает про несчастный случай на производстве.

Заодно будет повод отвадить бабушку с дедушкой. Хорошо хоть они сейчас к ней не лезут с утешениями и нравоучениями, но ведь все впереди. Соскучатся по внуку, а она скажет, что она бы с удовольствием, но чем быстрее Славочка забудет отца, тем лучше. А станут навязываться, так она оборвет: «Вы сына воспитали вором, так к внуку я вас не подпущу». И не подпустит. Хватит с нее этой семейки.

Нет, боже мой, какая тварь! Вера изо всех сил надавила кончиками пальцев на виски, чтобы снова не заплакать. Она уже смирилась, что достался ей муж-никчемушник, чемодан без ручки, что и носить нельзя, и выбросить жалко. Терпела, тащила семью на своем горбу, приноровилась даже, и тут такой предательский удар. Неужели прощать Мишке свою загубленную жизнь и тереться по тюремным очередям вместе с опустившимися бабами? Может, еще женой декабриста к нему в колонию поехать? Ага, сейчас!

* * *

Настя потянулась к телефону и сразу отдернула руку, как от горячей сковородки. Чего же она так боится? Ведь ему звонят разные люди, и она тоже может. Даже должна, иначе как он узнает, что она готова разделить с ним все невзгоды? Надо перебороть смущение и ложный стыд, потому что сейчас это даже важнее для нее, чем для него.

Собравшись, как перед стартом, Настя снова протянула руку, но тут за дверью послышались шаги и звяканье ключей. Со смесью досады и облегчения Настя поняла, что пришла Лариса, а при ней разговор точно не получится.

Подруга сильно вымокла под дождем и, стоя на пороге, долго отряхивала зонт, потом плащ и шаркала ногами по коврику.

– Да входи уже, – засмеялась Настя.

– У нас маленький ребенок, нечего грязь в квартиру тащить, – наставительно произнесла Лариса.

Настя вздохнула. Все-таки безалаберная она и растяпа. В первую очередь о безопасности сына должна думать мать, а не чужая тетя. Хотя как чужая? Родней родни.

Родня по обязанности, а Лариса – вопреки.

– Вроде и теплый дождь, а пробирает, – засмеялась Лариса, – пойду-ка в душ.

Настя принесла ей банное полотенце, свое лучшее, купленное во время поездки в ГДР.

Взяв на руки Данилку, она подошла к окну. Дождь зарядил такой сильный, что сирень, тополя и лавочки виделись нечетко в его жемчужной пелене, но это был бодрый летний ливень, а не тоскливая осенняя морось.

За окном шумела вода, и в ванной тоже, сын доверчиво прижимался к ней, и Настя вдруг остро почувствовала, что все будет хорошо. Она быстро, чтобы не успеть передумать, шагнула в прихожую и набрала заветный номер. Данилка одобрительно залопотал, когда в трубке раздались длинные гудки, а у Насти сжалось сердце от предчувствия, что сейчас решится ее судьба.

– Алло, – сказал строгий женский голос, – алло, я слушаю.

Сердце будто подпрыгнуло, ударило Настю по зубам и застряло в горле, не давая дышать.

– Говорите, вас не слышно, – повторила женщина спокойно.

Бросив трубку, Настя вернулась в комнату и опустилась на диван. Сын будто почувствовал неладное и прильнул сильнее, она поцеловала бархатистую макушечку, изо всех сил стараясь не заплакать. Сейчас Лариса выйдет из душа, увидит ее в слезах, сразу догадается, в чем дело, расстроится, а Насте станет очень стыдно.

Снова расцеловав сына, она посадила его в манежик и отправилась в кухню готовить ужин. Сама бы обошлась хлебом с кефиром, но Лариса весь день работала, ей надо вкусно поесть и отдохнуть. Только сегодня с утра шел дождь, и Настя не ходила в магазин за продуктами. Распахнув дверцу холодильника и увидев в его ледяной глубине пачку масла, одинокую старую сосиску, вызывающую не слишком пристойные ассоциации, половинку помидора да бутылку молока, Настя тяжело вздохнула.

К счастью, в лоточке на дверце перекатывалось несколько яиц, и Настя решила приготовить омлет. Она покрошила сосиску на сравнительно ровные кружочки, бросила на сковородку вместе с кусочком сливочного масла, и пока все там разогревалось, взболтала яйца с молоком.

Когда Настя вылила смесь на сковороду, масло вскипело по краям черноватой пеной, пришлось кое-где проткнуть омлет, чтобы спрятать это безобразие.

Тут вошла Лариса, закутанная в Настин махровый халат.

– Ничего, что я надела? – сказала подруга, усаживаясь на табуретку, – просто я так замерзла, а он такой уютный…

«Могла бы хотя бы спросить», – подумала Настя с неприязнью, удивившей ее саму. Что ей, халата жалко, в самом деле? Постирает, и все.

– Конечно, носи на здоровье, – улыбнулась она.

– Спасибо, дорогая. Ну, пожуем чего-нибудь?

– Вот, пожалуйста, омлет. Я сегодня из-за дождя не выходила. Все-таки с ребенком в такую погоду гулять нехорошо, а дома одного оставить тоже страшно.

Лариса засмеялась:

– А в морозилке посмотреть? Там буквально клондайк у нас, и котлет я накрутила, и блинчиков с мясом, и что хочешь.

– Ой, правда?

– Ну а то! Не могу же я, в самом деле, уморить голодом свою подопечную, как ты думаешь?

– А сейчас, наверное, поздно уже доставать? – спросила Настя, подавая подруге тарелку с плоским сероватым омлетом.

Лариса улыбнулась:

– Ах, зайчик, какая ты у меня все-таки еще маленькая и глупенькая. Совсем ребенок, а сама уже мама…

Настя потупилась.

– Ну ничего, освоишься, научишься еще.

«Конечно, научусь! – хотелось сказать Насте. – Потому что впереди у меня непростая жизнь. Мало ли куда еще придется за ним поехать».

Но вместо этого она молча улыбнулась и развела руками. Конечно, Данилка уже подрос, уже не требует столько хлопот, как раньше, иногда даже сам просится на горшочек, поэтому она просто обязана готовить, пока сидит дома. В самом деле, для него же она готовила бы, если бы он на ней женился?

Настя вздохнула. Первая обязанность жены это порядок в доме и горячее питание, провозглашала Ларисина мать, наставительно подняв палец, а Настя стеснялась заметить, что это вообще-то две обязанности.

В Настиной семье тоже на первый взгляд было так, да не так. Никто там не тыкал друг в друга пальцами, не изрекал прописных истин, а просто жили весело, да и все.

Порой папа приходил с работы и, обнаружив, что они с мамой весь день просидели дома из-за пурги, поэтому в доме шаром кати, быстро целовал их и бежал в кулинарию. А мама, вооружившись разводным ключом и флотской смекалкой, ремонтировала кран в кухне, ну а от Насти вообще ничего не требовали, только ходи в школу да не болей, а если посуду помоешь – так ты вообще лучший ребенок в мире.

Настя потом долго привыкала к жизни в Ларисиной семье, долго не могла понять, что бывает иначе. Что она не мамина и папина любимая цыпа, а несносная и разбалованная девчонка. Что родители у нее безалаберные и неприспособленные к жизни мечтатели, и доченьку вырастили под стать себе, а тетя Нина, Ларисина мама, теперь мучайся.

Настя, хоть убей, не могла взять в толк, зачем мучиться, когда можно жить весело и радостно, рвалась домой, но папа служил на Севере, в поселке, где была только восьмилетка, и выбор у Насти был не слишком богатый. Либо оставаться недоучкой, либо становиться приличным человеком в суровых, но справедливых руках тети Нины.

В результате на каникулы Настя прилетела домой в полной уверенности, что она неряха, лентяйка и хамка, а поскольку тетя Нина, несмотря на дороговизну междугородних звонков, докладывала родителям о каждом прегрешении воспитанницы, девочка думала, что родители встретят ее неласково.

Нет, мама с папой по-прежнему были убеждены, что она лучшая дочь на свете, и за лето Настя отогрелась возле них, ожила, а осенью пришлось вернуться в тягостную и мрачную атмосферу тети-Нининого дома.

«Почему так? – недоумевала Настя. – Вроде бы одинаковые совершенно семьи, там мама-папа-дочь, и у нас тоже, папы не пьют, мамы тоже очень положительные, получает папа чуть побольше дяди Жоры, но зато они живут в Ленинграде, а родители едут, куда пошлют. У нас нет особых поводов для радости, а у них – для печали, но почему-то у нас хорошо, а у тети Нины вечно будто кто-то умер».

Лариса была для нее единственным лучом света в этом темном царстве. В отличие от ветреной Насти она была серьезная, воспитанная и домовитая, хотя, по мнению тети Нины, тоже далеко не идеал, но несмотря на несходство характеров, два года разницы в возрасте и необходимость жить в одной комнате, девочки быстро сблизились и решили считать себя не просто троюродными сестрами, а лучшими подругами.

Когда Настя летела с каникул в Ленинград, в аэропорту Новосибирска, где они почти на сутки застряли из-за непогоды, судьба свела ее с работниками «Ленфильма», возвращавшимися из командировки. Они решили, что хорошенькая Настя идеально подойдет на роль Снегурочки в новой детской сказке. Настя, в голове которой соединенными усилиями мамы и тети Нины твердо укоренилась мысль, что ни при каких обстоятельствах нельзя верить незнакомым мужчинам, резко отказалась от разговора и на всякий случай старалась держаться поближе к работникам аэропорта, но как ни странно, это оказались настоящие киношники, и они настолько впечатлились Настиной суровостью, что после посадки побежали договариваться о пробах к встречающему ее дяде Жоре.

Насте это все еще представлялось розыгрышем, блажью скучающих мужиков, которым просто хотелось развлечься во время долгого перелета, но на пробы она сходила и, наверное, именно потому, что не принимала их всерьез, прошла.

Снегурочка была классная. Не просто Ледяная дева в кокошнике, а настоящая героическая оторва, и Настя воплотила этот образ с огромным удовольствием, и фильм получился настоящим, как говорят на Западе, хитом, а с Настей случилось то, о чем на Западе говорят: проснулась знаменитой.

Тут в отпуск прилетела мама, и какая-то у нее случилась размолвка с тетей Ниной насчет Настиных денег за картину, но в итоге мама положила все Насте на книжку, на срочный вклад. И хоть дамы пребывали в весьма натянутых отношениях, в одном были единодушны – нельзя Насте заболеть звездной болезнью. То, что произошло – это именно случайность, удача, которая может никогда не повториться. Очень мало юных дарований сделали успешную карьеру в кино, гораздо больше ребят оказались сломлены внезапной славой и успехом, поэтому Настина задача – закончить школу и поступить в институт, получить профессию, а кино – как будет, так и будет. Если поймут гении, что без нее никак, то можно еще подумать, а самой навязываться не стоит. Ведь артистка – это такая работа, что можно всю жизнь под запертой дверью простоять, а тебе так и не откроют.

Настя слушала, но, наверное, все-таки подхватила эту звездную заразу, потому что была уверена, что после такого успеха режиссеры будут к ней выстраиваться в очередь. Она же не только удивительно красива, но и адски талантлива, а при этом еще и не дура. Что может пойти не так, в самом-то деле?

Тогда только Лариса поддерживала ее решение стать артисткой, помогала разучивать монологи и придумывать этюды, ездила с ней на прослушивания и строго следила за такой необходимой экипировкой, как пятачок под левой пяточкой и счастливый лифчик.

Настя прошла все туры и поступила, едва не срезавшись на сочинении. Мама сказала, что, раз ребенка приняли без блата в такой вуз, значит, дар у него на грани гениальности, поэтому она очень рада и не сердится, что дочь не вняла ее предостережениям и не зарыла свой талант в землю в угоду родительским страхам.

Зато тетя Нина почему-то восприняла ее поступление как личное оскорбление, ходила с поджатыми губами и каждую вторую фразу, обращенную к Насте, начинала со слов: «Ты бы лучше…»

Обстановка в доме, и так бывшая довольно тягостной, сделалась совсем несносной, и Настя задумала съехать в общежитие, только там места не было, спасибо хоть прописали. Она бы, может, все равно съехала, но Лариса так убедительно сказала «я без тебя пропаду», что Настя осталась. Впрочем, дел было столько, что домой она приходила только ночевать. На первом же курсе снялась в продолжении Снегурочки. Фильм получился не хуже первого, но слишком на него похожий, поэтому хитом не стал. Сразу вслед за этим один известный режиссер решил, что Настин типаж хорошо ложится на девятнадцатый век, и пригласил ее в экранизацию Чехова, где она не понравилась ни себе, ни критикам. Наверное, рановато ей еще было в высокое искусство. Она тяжело перенесла первую неудачу, но Лариса и тут поддержала, заставила читать классику, наверстывать школьную программу, и вообще доходчиво объяснила, что мастерство с неба не упадет, профессии надо учиться.

Когда она заканчивала первый курс, погибли родители. Папу, военного хирурга, вызвали к больному в отдаленный район, мама полетела с ним, и санитарный вертолет разбился.

Долго, долго Настя просыпалась с мыслью: «Какой страшный сон приснился!», и так тяжело было каждый день заново понимать, что нет, это не сон. Крушение вертолета произошло над горами, тела не нашли, поэтому не было похорон, и Настя не знала, лучше это или хуже. То она сознавала, что мамы с папой больше нет, то в голове придумывались дикие истории, как родители спаслись в юрте какого-нибудь отшельника и теперь просто не знают, как сообщить о себе.

Настя понимала, что это бред, галлюцинации, вызванные горем, и прогоняла их, но очень долго еще сердце сжималось от неожиданного звонка в дверь или по телефону. А вдруг скажут, что мама с папой живы, или родители сами появятся на пороге, веселые, с обветренными лицами, пахнущие хвоей и костром…

Тетя Нина отнеслась тогда к ней очень по-доброму, Настя даже не ожидала. Обнимала, поила горячим молоком, говорила, что девочка ей теперь как родная дочь и в обиду она ее ни за что не даст. Предлагала даже взять академку, но инстинкт самосохранения подсказывал, что лежать лицом в стенку бессмысленно. Родителей этим не вернешь, а собственную жизнь разрушишь. Поэтому Настя быстро вернулась к учебе и параллельно сыграла роль второго плана в легкой исторической комедии, навсегда влюбившись в кринолины и высокие воротники.

Тоска по родителям никуда не девалась, но горевать было некогда. Настя стала нарасхват, настолько востребованной, что ее даже в институте не ругали за пропуски занятий. Наверное, потому что она считалась не настоящей артисткой, а просто смазливым девичьим личиком, присутствие которого в кадре еще ни один фильм не сделало хуже.

Так бы, наверное, и шло, если бы судьба не свела ее с Игорем Соломатиным. Точнее, если бы он не разглядел в пустышке Анастасии Астаховой что-то… Нет, не талант, но что-то полезное для воплощения своего творческого замысла.

Она попробовалась на роль просто ради интереса и страшно была удивлена, когда получила телеграмму о том, что ее утвердили. Черт возьми, если она с Чеховым не справилась, то что говорить о фильмах Игоря Васильевича, смысл которых вообще мало кто может уловить?

Настя не поняла ни идеи фильма, ни сверхзадачи своей роли, но на площадке послушно выполняла указания режиссера, и Соломатин остался ею доволен. И даже более чем… Она сама не заметила, как влюбилась в Игоря Васильевича. Может быть, сразу, при первой встрече, и предвкушала с восторгом каждый съемочный день потому, что уже была влюблена? Да, наверное, чувство возникло в сердце сразу, как у новорожденного дыхание. Странное дело, чем сильнее она любила его, тем меньше оставалось слов выразить свои чувства, в голову приходили только цитаты из пьес, и, странное дело, чем затертее и банальнее была фраза, тем точнее она описывала Настино состояние. Наверное, все по-настоящему влюбленные чувствуют одинаково, и нечего тут изобретать велосипед…

Класса с восьмого ей так энергично приходилось отбиваться от ухажеров, что просто руки не доходили полюбить кого-нибудь самой. Было даже немного обидно и тревожно, а вдруг с ней что-то не так, вдруг она действительно холодная и бесчувственная, поэтому, влюбившись в Соломатина, Настя наслаждалась своими переживаниями, не думая о взаимности. В самом деле, кто он и кто она? Всемирно известный режиссер и начинающая актрисулька, по всеобщему мнению, бездарная.

Она решила, что работа над фильмом Соломатина станет самым романтическим воспоминанием в ее жизни. Даже кусочек для мемуаров придумала: «В те далекие дни я впервые узнала, что такое настоящая любовь. Я преклонялась перед мастером и обратила свои чувства в работу над картиной».

Настя жадно ловила мимолетные знаки внимания Игоря Васильевича именно потому, что не надеялась ни на что большее, и далеко не сразу заметила, что эти знаки становятся все настойчивее и убедительнее. Очень долго она думала, что Соломатин просто доволен, что она такая исполнительная и понятливая, поэтому и подвозит домой на своей машине, и по коленке гладит чисто по-отечески, и расспрашивает ее о житие-бытие, только чтобы слегка поощрить да выжать из не самой талантливой артистки побольше эмоций на съемочной площадке.

Но вот наступил день, когда Игорь Васильевич признался, что влюблен. Настя почувствовала себя на вершине блаженства. Так счастлива была, что все последующие события не смогли стереть чудесных воспоминаний о том дне.

Что тогда ослепило ее? Жажда взаимности? Вера в великую любовь? Или детское убеждение, что все люди хорошие? Она знала, что Соломатин женат, но черт возьми, разве это важно, когда соединяются сердца, созданные друг для друга? Ведь Игорь Васильевич взрослый мужчина, он ответственный и добрый и так любит ее, конечно же, все продумал, чтобы им быть вместе на всю жизнь. Такой великий человек не обманет, не предаст свою единственную настоящую любовь. Насте очень льстило, что из всех женщин, встреченных им за пятьдесят лет жизни, только она смогла пробудить в Игоре Васильевиче великое чувство. Ни одна не вдохновила, не запала в душу, а Настя, вот, пожалуйста, сразу.

Они стали любовниками. К счастью, это произошло уже после завершения картины, потому что Настя была так счастлива, что не смогла бы, наверное, выдать в кадре ничего, кроме блаженной улыбки, тогда как роль требовала от нее совсем других эмоций.

Встречи проходили в глубокой тайне на съемной квартире, на официальных мероприятиях Игорь с ней не появлялся и с друзьями не знакомил, на ночь никогда не оставался и о разводе речь не заводил, но Настю это не смущало. Просто у них сейчас период романтики, вот и все.

За бурными переживаниями она не сразу заметила, что тетя Нина, к которой она по-настоящему привязалась после смерти родителей, сменила милость на гнев и снова ходит со скорбным лицом и поджатыми губами, а за столом швыряет ей тарелку, как собаке кость. Вообще при появлении этих симптомов Насте с Ларисой предписывалось немедленно начинать лебезить, заглядывать в глаза и дрожащим голосом осведомляться: «Мамочка (тетя Ниночка), чем ты расстроена? Чем я тебя обидела?» На это всегда следовал ответ «Сама должна понимать!» Иногда удавалось припомнить какой-нибудь неподметенный пол или неосторожно произнесенное слово, но порой обидчица не чувствовала за собой никакой вины, тогда она делалась еще и «неблагодарной дрянью, которая даже не видит…». Только после слез и мольбы неблагодарной дряни объясняли, чего именно она не видит, и тогда наступало примирение, непременно омытое новой порцией слез.

Лариса обычно упиралась, пыталась оправдываться, доказывала, что ничего дурного не хотела, а Насте проще было быстренько поплакать и жить в мире, но в этот раз она, опьяненная любовью, долго не замечала, что тетка ею крайне недовольна, но как только решила все исправить, обнаружила, что привычные методы почему-то не действуют.

Стадия «сама должна понимать» затянулась, между тем Насте хотелось переживать самые прекрасные минуты жизни без гарнира из семейных склок. Она голову сломала, пытаясь понять, чем умудрилась обидеть тетку. К поздним возвращениям Насти в семье давно привыкли, понимали, что такова специфика работы, а ночевать она всегда приходит. Пьяной тоже никогда не бывает, не курит, домашние обязанности выполняет как всегда… Что не так-то?

Ах, романтика и тайные встречи, конечно, прекрасны, но хорошо бы Игорь уже поскорее решил вопрос с разводом и женился на ней.

Атмосфера в доме все накалялась. Тетя Нина отказывалась замечать Настю, нарочито громко хлопала дверьми у нее за спиной, фыркала вслед и проделывала другие подобные штучки, которые вроде бы особенно ничего не означают, но делают жизнь невыносимой.

Наконец ситуацию прояснил дядя Жора. Отчаянно смущаясь и пряча взгляд, он пробормотал, что Настя уже взрослая, а нахлебничает, как маленькая, и пора бы ей уже самой себя содержать.

Настя вспыхнула. Самое обидное, что даже ей самой было непонятно, справедливы ли упреки в дармоедстве. Пока родители были живы, они посылали тете Нине деньги на ее содержание, и так продолжалось, даже когда Настя стала сама неплохо зарабатывать. «Пока можем, помогаем, – говорила мама, – потом состаримся, ты станешь помогать».

Так что Настя все свои гонорары относила в сберкассу, позволяя себе потратить только немножко на тряпочки, которые, кстати, не особенно-то и любила. Игорь даже удивлялся, что она такая равнодушная к вещам.

После смерти родителей она спросила про деньги, но тетя Нина замахала на нее руками: «Ну что ты, девочка моя! Разве же я куска хлеба для тебя пожалею? Не обижай меня даже такими разговорами!» Настя отступила, но все-таки старалась компенсировать свое содержание, покупая то продукты в дом, то дорогие подарки с каждого гонорара. А когда окончательно накрылся старенький холодильник, Настя достала новенький «Минск», который в магазинах продавали только участникам войны, и сама оплатила его. Тетя Нина тогда ее прямо елеем обмазала, и добытчица-то Настя, и умница, и благодарная, и практичная, и как бы она хотела, чтобы родная дочь хоть чуть-чуть на нее была похожа…

А теперь этого будто и не было никогда. Теперь тетя Нина без устали рисовала своим подругам и родне образ конченой эгоистки, неблагодарной крысы, которую, ты подумай, вырастили, выучили, кормят, поят, а она только кубышку свою набивает. Настолько деньги все застили, что даже после смерти родных родителей плясала перед камерой как ни в чем не бывало, тварь бесчувственная. Слава богу, хоть родная дочь не такая, да… Хоть в кино не снимается, зато совесть имеет.

Настя пыталась поговорить с тетей Ниной, предлагала вносить в семейный бюджет сколько нужно, но в ответ та огрызалась: «Не надо нам твоих подачек». Когда Настя молча принесла сто пятьдесят рублей на месяц, деньги полетели ей в лицо с криком: «В одно место их себе засунь!»

Долго Настя недоумевала, пока не поняла, что тетя Нина хочет получить все ее деньги. Дядя Жора и Лариса сдают свои зарплаты тете Нине, а та им выдает, сколько считает нужным, и Настя тоже должна была так делать, причем с самого начала своей карьеры.

Наверное, это было правильно, ведь у них одна семья, а в семье должен вестись общий бюджет, и действительно, Настя просто обязана была сама догадаться, и лучшее, что она могла сделать, это повиниться и передать свой вклад в руки тети Нины, но так мучительно жаль было расставаться с деньгами, доставшимися ей, конечно, не по`том и кровью, но все-таки не без труда…

Совесть с жадностью сцепились в ее душе мертвой хваткой, но тут Игорь одним махом положил конец этой борьбе. «У тебя ж хватает на кооператив, – развел он руками, – вступай да вали из этой семьи вурдалаков как можно скорее!»

Действительно, Настино детское скопидомство дало неплохие плоды, хватало не только на первый взнос, но и на взятку, потому что просто так с улицы вступить в жилищный кооператив было, естественно, нельзя.

Взятку благородно заплатил Игорь и через своих знакомых устроил ей двухкомнатную квартиру в практически достроенном доме. Настя была уверена, что он старается для них обоих, и почему-то ее не смутило, что за все время их связи он ни разу не произнес слово «развод» и не обещал жениться. Это подразумевалось, ведь если их сердца бьются в унисон, значит, и мечтают они об одном и том же, не правда ли?

Только когда он, поздравив ее со вступлением в кооператив, проговорился: «Будем у тебя встречаться, а не по съемным хатам», – Настя заподозрила что-то неладное, но не успели ее подозрения разгореться, как на очередных съемках она почувствовала себя беременной.

Ну тут уж он уйдет от жены, никуда не денется, ведь ребенок – это же такое счастье! Это же чудо, с которым ничто не сравнится, и счастье воспитывать любимое дитя вместе с любимой женщиной, разумеется, перевесит какие-то там скучные обязательства перед какой-то скучной женой.

Это были последние отблески счастья, агония великой любви.

Игорь потребовал сделать аборт, Настя отказалась, надеясь, что его тронет ее решимость, и в итоге пропустила все сроки.

Когда выяснилось, что придется рожать, Игорь вручил ей довольно пухлый конверт с деньгами и сухо сказал, что никогда не обещал на ней жениться, поэтому виноватым себя не считает и не призна`ет ребенка, который, очень может быть, и в самом деле не от него. Если Настя подаст на установление отцовства, то с карьерой артистки может проститься навсегда в тот самый день, как отнесет заявление в суд. Так что пусть берет конверт, в котором столько денег, что ей хватит на весь декретный отпуск, и распрощается с ним раз и навсегда, не портя воспоминаний о красивой любовной истории дрязгами и скандалами.

Настя денег не взяла, о чем потом иногда жалела, ну и напоследок не удержалась, высказала Игорю все, что положено.

Пока она надеялась, что Игорь женится, не спешила объявлять родственникам о своей беременности, но тут пришлось признаться. Скандал, конечно, разразился нешуточный, а Настя, деморализованная всеми этими «проститутками» и «позорами семьи», сыплющимися на ее голову как из рога изобилия, взяла да и ляпнула, что вступила в жилищный кооператив и родственникам надо ее только еще полгодика потерпеть, пока дом достроится.

Может, просто так совпало и тетя Нина была оскорблена исключительно моральным падением Насти, но вышвырнули ее на улицу только после того, как выяснили, что деньги шлюхи и неблагодарной дряни уже потрачены.

Настя растерялась. Идти было некуда, разве что унижаться в общежитии, чтобы выделили койку, но там комендант такой же безжалостный, как тетя Нина.

Тут на помощь пришла Лариса. Уговаривая мать позволить Насте остаться и получив ультиматум: «Или заткнись, или вали отсюда вместе с этой проституткой», – подруга молча собрала чемодан.

Первое время приходилось нелегко, именно в те дни Настя иногда с тоской вспоминала о пухлом конверте, но потом безденежье отступало, и она снова гордилась собой, что не взяла.

К счастью, ей удалось до родов получить диплом и распределиться в детский театр. Не предел мечтаний, но все же оставили в Ленинграде, а не отправили на Камчатку, как бедную Таню Самарцеву.

И еще очень повезло, что дом сдали вовремя, а не затянули на несколько лет, как это обычно бывает, так что новорожденного Данилку они принесли уже в квартиру, а не в съемную комнату.

Если посмотреть объективно, то судьба у Насти складывалась много лучше, чем у других матерей-одиночек. В декрет ушла не со студенческой скамьи, а с рабочего места, имеет свою жилплощадь, в общем, жаловаться грех. И все же без Ларисы она бы ни за что не справилась.

Нет, растила бы ребенка и сама с голоду не сдохла, но наверняка превратилась бы в безнадежную злобную истеричку, ненавидящую весь белый свет за то, что так жестоко с нею обошелся. А когда рядом родной человек, считай, вторая мама Данилки, вроде не так страшно и вроде надо сохранять в сердце теплоту, потому что есть кому возле тебя греться.

Она даже Игоря перестала ненавидеть. Ведь действительно, он не мог отвечать за то, что она напридумывала в своей голове, и силой он ни к чему ее не принуждал, а когда случилась беременность, рисковал своей репутацией примерного семьянина, чтобы устроить ее к надежному гинекологу, который сделал бы все под наркозом и почти наверняка без плохих последствий. Он по-настоящему любил ее, только обязательства оказались сильнее, так это говорит только о том, что он благородный человек. И, может быть, когда-нибудь…

Додумывать, каким именно образом они, два созданных друг для друга сердца, все-таки соединятся, Настя опасалась. Просто иногда приятно было помечтать, ведь столько книг и фильмов рассказывают о том, как люди обретают друг друга, так неужели в жизни подобное не случается? Прямо вот никогда-никогда?

Появление ребенка без мужа сильно сказалось на Настиной репутации, ее начали усиленно предавать забвению, предложения с киностудии не поступали, но сплетни все еще доходили.

Узнав, что Соломатина обвиняют в хищениях, Настя… ну да, убеждала себя, будто расстроилась, но на самом деле воспрянула духом, но не от злорадства, а потому что появилась надежда все-таки быть им вместе.

Жена отвернется от вора… Да нет, точно отвернется. В том, что жена Игоря подаст на развод, Настя не сомневалась ни секунды. Ольга Соломатина, красивая, но на удивление не обаятельная женщина, служила в БДТ и, не будучи любимицей публики, возглавляла там зато партийную организацию и планировала дальше двигаться по этой части, так что муж-вор был ей совершенно не нужен.

Зато она, Настя, наоборот, докажет Игорю свою верность и преданность. В колонию за ним поедет, если придется. Он увидит, что она не просто красивая дурочка, решившая выбиться в звезды через постель режиссера, а любит его по-настоящему, всем готова пожертвовать, лишь бы только быть рядом с ним.

За воспоминаниями Настя не заметила, как перемыла всю посуду. Лариса давно ушла в комнату и лежала на диване с книгой, так и не сняв ее любимого халата. «Нет, могла бы все-таки спросить, – уколола неприятная мыслишка, – или даже не брать, ведь она знает, как я его люблю».

Настя тряхнула головой, чтобы глупые обидки высыпались из нее, как мелочь из копилки, но мысли от этого не стали лучше.

Почему это жена Игоря подходит к телефону в его квартире? Конечно, по правилам муж должен уходить с одним чемоданом, но тут ситуация другая. Игорь, бедненький, сидит под подпиской о невыезде, на имущество наложен арест, поэтому он никуда уехать не может, но ведь жену его никто ни в чем не обвинял и свободу передвижения ей не ограничивал, между тем суд вот-вот начнется, а мадам Соломатина все еще живет с законным супругом, отвечает на звонки как ни в чем не бывало, хотя, по логике, давно должна была съехать к маме или ко всем чертям, спасая свою кристально честную репутацию коммунистки.

Да господи, только эта несчастная репутация одна и потянула вниз чашу весов, чтобы не разводиться, когда они с Игорем полюбили друг друга. Он признался, что давно не любит жену, но с его стороны будет слишком подло разрушать жизнь женщине, которая ни в чем перед ним не виновата. Придется стиснуть зубы да терпеть ради ее драгоценной карьеры. И Настя терпела как дура, а теперь выясняется, что мадам не так уж дорожит своими перспективами, раз даже не пытается избавиться от мужа-вора. Разве так делают? Последовательной надо быть, Ольга Батьковна!

Настя вздохнула, размышляя, как связаться с Игорем. Или уже не звонить, а сразу прийти на суд, ведь как только Игорь увидит ее, сразу все поймет, без всяких слов.

Хорошо бы дали условный срок… Или вообще оправдали, но это маловероятно.

А вдруг наоборот? Вдруг Игоря сделают главным ворюгой и дадут максимум? Настя вздрогнула, даже мысленно боясь произнести слово «расстрел». Как быть тогда?

Господи, зачем она только наседала на Игоря с этой женитьбой! Можно подумать, ей так уж прямо хотелось варить борщи и гладить сорочки… Ну да, мечталось появиться с ним вместе на каком-нибудь кинофестивале, вот, смотрите, этот прекрасный мужчина принадлежит мне, он выбрал меня, и мы вместе навсегда, но разве эти минуты триумфа и есть счастье? Нет, счастье было в их мимолетных встречах, в задушевных разговорах, в том, как они прижимались друг к другу в постели, даже в прощаниях тоже было счастье. Немного минут выпадало им провести вместе, но зато они проживали их ярко, чувствуя друг друга каждой клеточкой своих тел. И совсем не надо было расставаться… Не хватило ей женской мудрости признаться, что она согласна быть любовницей, и был бы у них еще целый год счастья…

«Я тебя не покину, – прошептала Настя, изо всех сил стиснув ладони, – потому что наша любовь – это божий дар».

* * *

Ирина всю жизнь боролась за звание прекрасной хозяйки, постигала разные тонкости готовки, уборки и прочего, но была одна дисциплина, выступать в которой она даже не пыталась. С раннего детства стало ясно, что рукоделие не ее сильная сторона. Нитки путались, иголки кололись, а столь необходимый в комплектации настоящей девочки навык штопанья носочка на грибочке так и остался недостижимой мечтой. Настоящей девочки, эх… Много было в жизни этого весомого и неумолимого слова. Настоящая женщина, настоящий мужчина, настоящий коммунист и, наконец, настоящий советский человек. Чтобы стать настоящим, надо обладать определенным набором характеристик, а если нет, то ты вообще не пойми кто. Ненастоящий, несуществующий, просто привидение, робко и безуспешно пытающееся достучаться до реальности. Может быть, так было только у нее одной, но свою неспособность ровно положить строчку Ирина воспринимала как ущербность. Она – неряха и неумеха, двери в счастье для которой закрыты навсегда, даже ночью иногда просыпалась от тоскливого ощущения своей неполноценности. С годами это притупилось, но до сих пор необходимость пришить пуговицу или крючочек вызывала у нее настоящий ужас, и Ирина до последнего откладывала это противное дело. Конечно, когда у тебя муж, двое сыновей и нет дочки, которую можно под угрозой «а то замуж не возьмут» усадить за иглу, приходится выкручиваться, и Ирина стала сдавать вещи для мелкого ремонта в ателье. Там на нее смотрели как на дуру, ведь что это за женщина, которая не способна зашить детские брючки, разошедшиеся по шву, или притачать оторванный карман? Достойна ли она вообще быть женой и матерью, или это самозванка, которая обязательно будет развенчана и разоблачена? Какое-то время Ирина стыдливо опускала глаза, общаясь с приемщицей, а потом вдруг неожиданно для самой себя резко обнаглела и стала носить даже рубашки с оторванными пуговицами. Хватит доказывать людям и себе самой, что она достойна счастья, пора просто радоваться тому, что есть.

И, как всегда это бывает, только она расслабилась, как ей был нанесен сокрушительный удар, причем с самой неожиданной стороны. Кирилл приволок с работы швейную машинку «Веритас», которые у них распределяли через профсоюз, и ему досталась, как герою труда. Ирина попеняла, что дорого, предложила продать машинку и купить Кириллу новую гитару, но муж успокоил, пусть Ирочка не волнуется, хватит и на то и на другое. «Да уж, верно говорят, богатство счастья не приносит», – мрачно подумала она, проведя пальцем по сияющему белому крупу адского приобретения.

Ирина решила срочнейшим образом подарить машинку Гортензии Андреевне, которая была знатной рукодельницей и только и мечтала поработать на современном электрическом аппарате с функцией вышивки, но старушка отказалась наотрез. Еще пригодится, мол, в семье, хоть она сейчас и состоит из трех мужчин и одной, скажем деликатно, косорукой дамы. Может, у Егора или Володи портновский дар проснется, или они женятся на хороших домовитых девочках. А пока у Гортензии Андреевны будет железный повод напрашиваться в гости, чтобы порадовать хозяев какой-нибудь обновкой.

Сегодня Гортензия Андреевна приехала шить Ирине юбку из прекрасного розового сатина.

– Зачем же утруждаться, я бы в ателье отнесла, – промямлила Ирина, пропуская гостью в комнату.

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Что, Ирочка, боитесь, я не смогу сделать модненько? Испорчу вам дефицитный материал?

Ирина покраснела, потому что это была правда.

– Ах, Ира, я ведь когда-то была шикарная женщина, – протянула Гортензия Андреевна, поправляя свою незыблемую прическу-башню, – и сейчас слежу за модой. Все будет как в лучших домах Лондона и Парижа. А вот еще я вам принесла чудный крепдешин…

Из черного ридикюля со стальными шариками-застежками был извлечен аккуратный прямоугольный пакет из оберточной бумаги, перевязанный пеньковой веревкой. Ирина с легкой ностальгией посмотрела на кокетливый бантик и пушистые мягкие ворсинки. Сейчас такую милую упаковку редко встретишь.

– Еще прежнего качества, двадцать лет у меня лежал, ждал своего часа.

– Так давайте вам что-нибудь сошьем.

– Нет, для меня расцветка все-таки уже слишком вызывающая, а вам в самый раз. Ира, не спорьте, я уже все продумала. Сварганю вам на лето сарафанчик с открытой спиной, а лиф будет на тесемочках завязываться.

– Но…

– Ира, я уже купила молнию и шелк на подкладку, прикажете выбрасывать? – Гортензия Андреевна так сурово сдвинула брови, что Ирина молча побежала за удлинителем для машинки и большими ножницами, которые Кирилл точил в кухне.

– Слушай, Ир, а можно я пойду с пацанами в парке потусуюсь? – спросил муж.

Она улыбнулась:

– Иди, конечно. Если в футбол захотите играть, кричите, я мяч скину.

– Ну все, острые, – Кирилл протянул ей ножницы, – точно можно? Ты не обидишься?

– Иди уже.

Она все-таки немножко обижалась, но не на то, что Кирилл оставлял ее с маленьким Володей, когда они с Гортензией Андреевной решили шить. Было чуть-чуть неприятно, что муж идет в парк, а не зовет «пацанов» в гости.

Когда он подружился с Витей Зейдой, тот стал почти членом семьи, эдаким слегка непутевым братиком, которого всегда ждал ночлег и обед в их семейном доме. Зейда любил Егора с Володей, дети тоже души в нем не чаяли, и вообще с ним было весело, надежно и спокойно.

Недавно к Кириллу с Зейдой присоединился еще один бывший моряк, Женя Горьков, который тоже произвел на Ирину самое приятное впечатление. Ей особенно импонировало, что Женя ее ровесник и гуманитарий, так что она предвкушала длинные интересные беседы за ужином, обсуждения книг, фильмов и спектаклей, словом, всего того, что брутальному Вите было глубоко до лампочки.

Ирина изо всех сил пыталась быть радушной хозяйкой, приглашала ребят в дом по праздникам и просто так, зазывала на дачу, но увы… Зейда, как и прежде, приходил запросто, как к себе домой, а Женя почему-то не переступал их гостеприимного порога.

Узнав от Кирилла, что Горьков женился, Ирина обрадовалась, в воображении сразу нарисовалась прелестная картинка дружбы семьями, но увы… Все попытки Ирины сблизиться новобрачные деликатно отклоняли.

Вот сегодня, например, Кирилл идет в парк не из деликатности, не для того, чтобы не мешать им с Гортензией Андреевной. Квартира большая, места всем хватит, и на стол она найдет что поставить. Никаких с этим проблем, но Женя высвистывает Кирилла в парк, будто они не солидные семейные люди, а пэтэушники.

Ирина догадывалась, что Горьков игнорирует ее из-за профессии. Она судья, то есть представительница правоохранительных органов, от которых его семья страшно пострадала. Что ж, имеет право.

Иногда ей хотелось обсудить это с Кириллом, попросить его объяснить Жене, что она другая, всегда стремится судить по справедливости, но Ирина понимала, что некоторые лодки раскачивать не нужно. Иногда проще потерпеть маленькое разочарование и неудобство, чем ставить ультиматумы. Кирилл – мужчина, ему все эти тонкости, кто к кому ходит в дом, до фонаря, он и не замечает, что Горьков бойкотирует его жену, а когда она ткнет его в это носом, придется реагировать. В итоге Женя обидится, Зейда встанет на его сторону, и Кирилл лишится добрых приятелей. Нет, пусть идет как идет, а со временем Горьков, может, поумнеет, совершит качественный скачок, или как там у него в философии прописано, и сообразит, что нельзя ненавидеть всех служителей закона из-за парочки бессовестных ублюдков.

Зато благодаря Жениному бойкоту до Ирины наконец дошло, что такое ответственность перед советским народом.

Раньше эта фраза казалась ей затертым до полной бессмысленности клише, дешевой демагогией, используемой в целях запугивания молодого специалиста. На тебе ответственность перед всем советским народом, неси этот груз, пусть он пригибает тебя к земле, чтобы ни охнуть, ни вздохнуть, а только следовать руководящим указаниям.

Но ведь действительно каждый твой приговор решает судьбу не только подсудимого, но и всех его близких, и начинается цепная реакция, которая неизвестно, чем закончится и когда прекратится. Осудишь невиновного или оправдаешь виноватого – родные разуверятся в правосудии и встанут на путь самосуда, а глядя на них, советские люди сделают вывод, что правосудие не защитник их интересов, а опасный и всемогущий враг, от которого лучше всего прятаться, но помогать и становиться на его сторону ни в коем случае нельзя. Дашь слишком мягкое наказание домашнему хулигану, его сосед на радостях прибьет жену. Оправдаешь расхитителя социалистической собственности – через неделю с предприятий будет вынесено все до последней нитки, а что станут продавать гражданам под видом молока, алкоголя и колбасы, вообще страшно подумать.

Вот что такое ответственность перед советским народом, и судья, к сожалению, вынужден ее нести.

Закрыв дверь за мужем, Ирина вздохнула. Вот и в предстоящем деле… Влепишь срок творцу, виновному только в том, что доверился материально ответственным лицам, советский народ мигом поймет, как у нас обстоит со свободой слова. А оправдаешь расхитителя, и того хуже. Людям станет ясно, что при всеобщем равенстве существует у нас высшая каста, которой все дозволено. И сболтнуть лишнего, и жадную ручку запустить в государственный карман.

А может быть, она просто себя накручивает, раздувает свою значимость до грандиозных размеров, чтобы схлопнуться в ничтожность, ведь абстрактная ответственность перед народом не так тяжела, как конкретная перед человеком. Где целый народ, и где ты. Молекула, песчинка, на что ты можешь повлиять? Какой бы ты приговор ни вынесла, мир от этого не перевернется.

Заглянув к Егору и убедившись, что они с Володей мирно возводят башню из кубиков, точнее говоря, Володя строит, а старший брат лежит на полу с книжечкой, Ирина вернулась в большую комнату, где Гортензия Андреевна, азартно хмурясь, испытывала возможности машины на кусочке старой простыни.

– Нет, вы подумайте, Ирочка, какое чудо! – воскликнула она. – Восторг! Единственный минус, ноги некуда девать.

– Так давайте я вам другой стул принесу, поудобнее.

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Нет, нет, не в этом дело! Просто я привыкла к ножному приводу, и как только включаю, нога начинает рефлекторно раскачиваться. Ну давайте, давайте, раздевайтесь! – старушка вскочила из-за стола.

– Зачем? – оторопела Ирина.

– Буду мерку с вас снимать! – Гортензия Андреевна схватила сантиметр в старомодной коробочке из слоновой кости с изображением какой-то колоннады и карандаш, заточенный по-учительски остро. – Не терпится начать настоящую работу!

– А поверх платья нельзя снять?

– Ирочка, ну мы же с вами делаем сарафанчик, а не шубу!

Пришлось покориться.

– Как у вас получается, будто у заправской портнихи, – пробормотала Ирина, удивленная стремительностью, с какой Гортензия Андреевна снимала с нее мерки.

– Ну а то! Школа! Я еще жалкая дилетантка, а мои мама с бабушкой в эвакуации только и выжили благодаря швейной машинке. Все, одевайтесь, разворачивайте миллиметровку, и начнем с вами строить выкройку.

– Боюсь, я могу только бумагу придержать, чтобы не сворачивалась, – мрачно заметила Ирина.

– А больше никто и не просит! – фыркнула Гортензия Андреевна.

Бормоча себе под нос, она принялась вычерчивать какие-то загадочные перпендикуляры, и Ирине удалось даже вспомнить значения некоторых портновских аббревиатур, которые они проходили в школе на уроках домоводства. Наверное, их там действительно учили разным полезным вещам, но у Ирины в памяти осталось только бесконечное запугивание, что если они останутся такими, как они есть, то есть лентяйками и неумехами, то ничего хорошего в жизни их не ждет.

Через полчаса сложных расчетов выкройка была готова, и, хоть Ирина была полным профаном в этом деле, даже ей стало ясно, что готовое изделие будет весьма и весьма фривольным.

– А не слишком? – спросила она.

– Ну что вы, Ирочка! Вы у меня будете настоящая Джина Лоллобриджида и даже лучше! – Гортензия Андреевна азартно щелкнула ножницами. – И соблазнительно, и в то же время прилично.

– А где спина?

– Зачем вам летом спина, скажите на милость! В жару она будет только мешать, а для ленинградской погоды мы сделаем сюда такой небольшой пиджачок или болеро, а захотите, просто накинете легкий газовый шарфик. Знаете что? У Кирилла ведь есть старые джинсы?

Ирина кивнула.

– Так мы из них сострочим вам шикарную молодежную курточку, а если не хватит ткани, то жилеточку. Вот вам и спина на здоровье.

– Нанесем удар заносчивой Вандербильдихе, – засмеялась Ирина.

– Так точно! Кстати, раз речь зашла о классике, как там ваш «Стенька Разин и княжна»?

– Что? – не поняла Ирина.

Гортензия Андреевна быстро резала бумагу, куски которой, заворачиваясь, с тихим шелестом падали на пол.

– Процесс над бандой киношников, – пояснила она, не отрываясь от своего занятия.

– Ах, это, – Ирина поморщилась, – готовлюсь и мечтаю как-нибудь отвязаться. Хоть на больничный иди…

– Что так?

– Да вот не могу понять, вор мой подсудимый или просто снимал антисоветские фильмы.

– За последнее не переживайте, – заметила Гортензия Андреевна, эффектным жестом расстилая по столу старый крепдешин цвета красного вина, – последние лет десять у нас все фильмы антисоветские.

– Да? – пожав плечами, Ирина присмотрелась. Цветочный рисунок балансировал на грани вульгарности, но не скатывался в нее.

– На вас будет смотреться хорошо, – с нажимом произнесла Гортензия Андреевна, – в изделии совсем по-другому заиграет. Так, Ира, я достаю булавки, поэтому в ближайшие полчаса Володя не должен войти в эту комнату. Дальше: здесь восемь штук я вынимаю, восемь же должна убрать.

– Хорошо, Гортензия Андреевна.

Ирина вышла в детскую, попросила Егора, чтобы еще последил за братом, и вернулась в портновский цех, где ей немедленно дали держать подушечку для булавок и наказали не сводить с них глаз, чтобы, не дай бог, ни одна не потерялась.

– Прямо все-все антисоветские? – переспросила Ирина.

– Ну разве что кроме тех, в которых, отчаявшись найти хороший сценарий, стали экранизировать протоколы производственных совещаний, – усмехнулась Гортензия Андреевна, – а остальные все.

– Но в большинстве лент идеология выдержана…

– Идеология-то через край, а вот идеи нет! Вместо деятельного героя какие-то неприкаянные холодные и голодные женщины и никчемные маменькины сыночки, вместо фабулы – страдания на ровном месте, снятые инфантилами про инфантилов и для инфантилов.

– Вы уж припечатали…

– Возможно, мне просто не везло на хорошие картины, но, не являясь ценительницей кинематографа, я смотрю только то, что часто показывают по телевизору, и к большому моему сожалению, не нахожу в них ничего, кроме детской обиды на мир, что он не такой, как хочется. И самое страшное, что снято это бывает на очень высоком художественном уровне, поэтому проникает людям прямо в сердце. Так, сейчас не отвлекайте меня праздными разговорами, я режу ткань. Держите здесь.

Ирина послушно натянула там, где ей сказали.

А ведь Гортензия Андреевна права… Какой бы ни был Соломатин лютый антисоветчик, народ все равно не смотрит его невнятицу и идеи его не ложатся на подкорку. Где-то с пятнадцатой минуты фильма персонажи его могут нести любую крамолу, ведь интеллектуал, способный выдержать до этого момента, и так уже ненавидит советский строй всеми фибрами своей души. Разве что детские его картины, так там наоборот, слишком топорно, слишком в лоб подано, чтобы человек проникся.

И совсем другое дело всенародно любимые шедевры, такие, например, как «Служебный роман» или «Ирония судьбы».

Ирина любила эти фильмы, но почему-то вместо смеха они вызывали у нее тяжелую тоску, особенно «Ирония…». Точно Гортензия Андреевна сказала – про неприкаянных женщин и никчемных маменьких сынков.

В «Осеннем марафоне» сынок хоть показан так, как есть, а в большинстве современных фильмов он заявлен положительным героем, на которого не грех равняться.

Как-то незаметно героический посыл послевоенных картин сменился на что-то такое непонятно-сложное и, в общем, безысходное, но благодаря мастерству создателей заходит этот яд в голову очень даже хорошо.

– Искусство, конечно, должно ставить сложные вопросы, – усмехнулась Гортензия Андреевна, – только не надо забывать, что сложные вопросы – это те, которые сложно решить, а не те, что сложно понять. Я это к тому говорю, что соломатинское творчество не имеет ни малейшего отношения к его криминальным делишкам. Воровал – получай срок, нет – иди дальше снимай свою лютую антисоветчину.

– Как бы еще это понять…

– Но, Ира, это же не убийство, а хозяйственное преступление. Там все должно быть понятно из финансовой отчетности.

– К сожалению, это не всегда так, – вздохнула Ирина. – Организатор преступной группы может вообще не быть должностным лицом. Просто он, например, знает, где сбыть неучтенные излишки и через какую дырку в заборе их можно вынести. Или придумал новый способ раскроя ткани. Вот вы, Гортензия Андреевна, сейчас разложили выкройку максимально экономно, чтобы оставалось как можно меньше бесполезных лоскутков, но все равно кое-что пойдет у нас в мусор, верно?

– Ну конечно, Ирочка.

– Так и на производстве, без отходов не бывает, но вдруг найдется ушлый человек, который придумает карту раскроя так, что выгадает с каждого рулона дополнительные десять метров, только припуски на швы придется сделать на несколько миллиметров меньше, вот и все. И совсем необязательно этот гений будет фигурировать в финансовой отчетности, но свою долю с прибыли будет исправно получать. В общем, самая мелкая сошка может оказаться Наполеоном преступного мира, а директор предприятия – просто непрофессиональным руководителем.

Гортензия Андреевна тяжело вздохнула и сказала, что больше никаких советов давать не станет, потому что за последние тридцать лет самым таинственным злодеянием в ее практике была подделка отметок в дневнике.

– Конечно, эти киношники в последнее время больно много о себе стали понимать, – заключила она, – и цензура их замучила, и снимать-то не дают, и денег мало платят… Небожителями хотят быть, и это, конечно же, недопустимо. В Советском Союзе все люди равны, но, с другой стороны, с помощью судебного произвола тоже нехорошо это доказывать.

* * *

Альбина Семеновна целую неделю не вызывала ее к себе, и в Вериной душе затеплилась робкая надежда, что обойдется. В конце концов, кому есть дело до нее, простого инструктора? До развода посидит тише мыши, а там биография снова будет чиста. Но нет, ее неумолимая судьба осталась верна себе, и только Вера слегка приободрилась, как позвонила секретарша Альбины и пригласила ее на аудиенцию.

Вера вошла в просторный кабинет робко, опустив голову, и остановилась у самой двери.

– Проходи, проходи, – улыбнулась Альбина радушно, – садись поближе и рассказывай, как ты справляешься, моя дорогая.

Вера удивилась, но не сильно, зная по опыту, что начальница умеет очень мягко постелить, а спать невозможно.

Устроившись на самом краешке ближайшего к начальнице стула, она по-ученически сложила руки на коленках и, не поднимая глаз, пробормотала, что контролирует ситуацию, ждет только приговора, чтобы развестись, и где угодно готова подтвердить, что не знала о Мишкиных махинациях.

Альбина Семеновна кивнула, придав лицу участливое выражение, очень красноречивое, но вряд ли выражавшее искренние чувства.

– Значит, твердо решила расторгнуть брак?

– Ну конечно, Альбина Семеновна! Для меня неприемлемо быть женой уголовного преступника, – выпалила Вера давно заготовленную фразу.

– Верю, верю, девочка, – перегнувшись через широкую столешницу, Альбина Семеновна потрепала Веру по плечу, что было у нее высшим жестом одобрения, – и общественность тоже тебе верит. Больше скажу, очень многие считают, что это именно ты донесла в милицию.

Вера вздрогнула. Сама новость не была для нее неожиданной, потому что в субботу ей звонила жена Мишкиного подельника, экспедитора Малюкова, и обложила в три погибели, назвав в числе прочих прискорбных определений стукачкой. «Чистенькой захотела остаться, тварь, – вопила Малюкова, – зассала и сразу к ментам? Ну ничего, мы еще посмотрим, еще так тебя на суде говном обмажем, вовек не отмоешься!» Вере было наплевать, что о ней думает пьяная Малюкова, но что версия, будто она заложила преступную группировку, в которую входил Миша, дошла до Альбины Семеновны, было неприятно. А главное, черт знает, как реагировать? Какой ответ будет для нее выгоднее?

Вздохнув, она наконец отважилась посмотреть начальнице в глаза:

– Альбина Семеновна, если бы я была более внимательной и поняла, что муж ворует, то обязательно посоветовалась бы с вами, прежде чем что-то предпринимать.

– Вот и молодец, вот и умница.

Сказав это, Альбина Семеновна встала из-за стола и подошла к Вере, положила ей ладонь на плечо и сильно надавила, когда та хотела встать из уважения к начальнице.

– Сиди-сиди… Ситуация, конечно, тяжелая, так давай мы с тобой по сигаретке, пока никто не видит? – заговорщицки подмигнув, Альбина Семеновна достала из маленького шкафчика, скрытого за дубовой панелью, пачку «Мальборо». Вера не курила, но отказаться не решилась, послушно высекла огонек из яркой импортной зажигалки, подала сначала Альбине, потом прикурила сама и быстро выдохнула противный горький дым.

Начальница села напротив, положила ноги в изящных немецких лодочках на краешек стола для заседаний и, зажмурившись, медленно и мечтательно выпустила в потолок струйку дыма. То ли оказывала доверие, то ли просто решила, что перед Верой нечего стесняться, раз с ней все кончено.

– Ты, солнышко, с разводом-то не торопись пока, – улыбнулась она, – это всегда успеешь… Лучше скажи, ты ему адвоката пригласила? В СИЗО навещала?

Вера резко мотнула головой:

– Нет, еще чего! Я ворам потакать не собираюсь.

– Правильно, правильно, но ты ведь все-таки жена его.

– Только до приговора. Альбина Семеновна, я не лгу, когда говорю, что у меня ничего общего нет с этим человеком.

– Ты погоди, погоди, не кипятись. Никто не просит тебя оправдывать расхитителя, но семья для настоящего коммуниста – это понятие серьезное. Сплеча рубить тоже не надо… Никто, Верочка, не осудит, если ты передашь своему мужу шерстяные носки и возьмешь хорошего адвоката. Я тебе даже могу одного посоветовать, если хочешь.

– Мне так неловко, что вы принимаете участие…

– А как же, Верочка, ты ведь моя подчиненная, – перебила Альбина. Последний раз глубоко затянувшись, она быстрым мужским движением затушила сигарету в стальной пепельнице и, вернувшись за свой рабочий стол, с грохотом стала открывать ящики один за другим, – куда ж я сунула… Ах, вот она где!

С этими словами начальница протянула Вере визитную карточку с претенциозными завитушками и золотым тиснением.

– Позвони ему, Верочка, это превосходный адвокат, и он о тебе уже предупрежден.

– Но…

– У тебя нет денег ему заплатить? Понимаю и одолжу, если нужно.

Вера поспешила заверить, что справится сама.

– Позвони обязательно и на свидание с мужем тоже сходи! И не спорь! – прикрикнула Альбина, заметив, что Вера хочет возразить. – Ты ведь у меня настоящий коммунист, значит, не имеешь права отмежевываться, тем более от близких. Воспитывать надо, даже если они где-то оступились, направлять на правильный путь, верно?

Вера энергично кивнула.

– Ну так и все! Объясни мужу, что он будет наказан за свое преступление, но если он достойно это примет и сделает правильные выводы, то ничто не помешает ему потом вернуться к нормальной жизни. Искупления и исправления у нас пока еще никто не отменял.

– Хорошо, Альбина Семеновна, я постараюсь.

– И еще, Верочка, самое главное. Надеюсь, ты понимаешь, что возвращение к нормальной жизни начинается с признания своей вины и принятия ответственности на себя. Набедокурил, так умей и ответить, а юлить и перекладывать вину на честных людей не нужно. Как дети, ей-богу… – начальница усмехнулась, – у меня внучка так поступает, нашкодит, а потом заявляет «это Нюшка приходила». Ну так ей пять лет, а твой супруг, кажется, постарше?

– Немножко.

– Ну так вот и объясни ему, что он не ребенок, а муж и отец семейства. Должен думать о том, как жена с сыном будут жить, пока он отбывает наказание.

– Ничего, справимся.

– Вера, дело не в этом. Пойми главное – пока он в надежде облегчить свою участь клевещет на ни в чем не повинных людей, я никак не смогу тебе помочь.

* * *

Настя была девушкой бережливой, даже скуповатой, и знала за собой этот грешок. В ее кругу было принято презирать иностранцев за то, что они перепроверяют в ресторане счет и дают на чай ровно десять процентов. Ишь, какие скареды, нет в них широты русской души! Даже тетя Нина в жизни готова была удавиться из-за каждого рубля, а в теории таких иностранцев презирала. Ну а Настя наоборот. Они с Игорем никогда не ходили по кабакам, но если бы вдруг Соломатин ее пригласил и заплатил строго по счету, то после этого ничего бы не потерял в ее глазах.

В общем, Настя умела экономить, но прожить на одни декретные не получалось, сбережения таяли, и призрак бедности замаячил в перспективе довольно отчетливо. Пора было выходить на работу.

Лариса убеждала ее не беспокоиться, обещала, что поможет на первых порах, но Насте не хотелось становиться приживалкой в собственной квартире.

Дождавшись, когда поздняя ленинградская весна подарит горожанам яркий солнечный день, Настя посадила Данилку в коляску, взяла бутылочку с компотом, несколько сушек, твердых, как базальт, добавила еще яблочко и, дав сыну в руки любимого медведя, поехала на «Ленфильм». Людей посмотреть, а больше себя показать.

Обычно Настя, выходя на улицу, убирала волосы в косу или хвост, но сегодня оставила распущенными, чтобы все заинтересованные лица могли оценить, какие они у нее густые, блестящие и волнистые. И вместо любимых летних брючек выбрала простое ситцевое платье, напомнить привередливым режиссерам, что у нее не только талант, но еще и идеальной формы ноги. И вообще она, как говорил один ее поклонник из Таджикистана, «красивая красавица», не снимать которую просто грех.

Данилка вел себя прекрасно, только иногда от избытка чувств выбрасывал медведя из коляски, но прохожие быстро поднимали и с улыбкой возвращали ему игрушку, вглядываясь Насте в лицо. Наверное, думали, ах, как эта молодая мама похожа на Снегурочку. Или, вздыхала Настя, никак не могли сообразить, кого она им напоминает. На кого-то очень похожа, только вот на кого… Скромнее надо быть и знать, что человеческая память короткая. Почти полтора года она не снималась, вполне естественно, что ее забыли. Даже во дворе, куда она ходит гулять с Данилкой, мамы и бабушки первое время поохали, повосторгались, но очень быстро привыкли, и она стала просто обычной мамашкой, такой же, как они. Даже в детской поликлинике ее ни разу не пропустили без очереди и участковый педиатр не давала поблажки.

В общем, съехала она вниз, придется заново покорять вершину славы. В принципе, что на улице не узнают и не пристают с автографами, это даже хорошо, но денег хочется. Счастья они не заменят, конечно, только быть несчастной лучше с ними, чем без них.

Хоть даже передачи Игорю посылать или на свидания к нему ездить. Как без денег? Именно, что никак. А если вдруг ему много дадут? Десять лет, это же целая жизнь почти. Бескрайний срок… Столько они вдали друг от друга не выдержат, придется ехать к нему. В какой бы глухомани он ни сидел, Дом культуры там имеется, значит, без работы по специальности она не останется, но все равно нужна большая сумма на обзаведение. Добротный дом надо купить, чтобы Данилка жил в нормальных условиях. Да, будет расти вдали от Эрмитажа и Кировского театра, зато рядом с отцом. Настя тоже все детство провела в жуткой дыре, и ничего.

Конечно, со всеми мечтами о мировой славе ей тогда придется распрощаться, но это не страшно. Так даже лучше, Игорь зато поймет, как сильно она его любит. Ведь что это за чувство, когда ради него не надо ничем жертвовать? Так, взаимовыгодные отношения, и ничего больше.

Ради того, чтобы быть с Игорем, она откажется от чего угодно, но пока надо поднапрячься и заработать побольше, чтобы иметь реальную возможность ему помогать.

Сейчас она почти не общается с киношниками, но все же сплетни долетают, да и у Ларисы на работе обсуждают это громкое дело, и все в один голос твердят, что воровал Игорь или нет, а его все равно посадят, потому что слишком дерзкие высказывания себе позволял. Он смирится с приговором, а она, Настя, нет. Если будут деньги, наймет ему какого-нибудь маститого адвоката, говорят, есть такие, что умеют даже самого виноватого отмазать от уголовной ответственности. Только и гонорары за это берут заоблачные, ну да ничего, ради любимого человека не жалко.

Конечно, сразу большие деньги не появятся, но если люди увидят, что она снова востребована и снимается, то легко дадут в долг. Да тот же великий адвокат согласится подождать гонорара, почему нет? Пора, пора работать, и обязательно что-нибудь подвернется, если не привередничать и не ждать великих ролей, ведь до декрета она была нарасхват, только свистни. Данилка препятствием не будет, он уже может пойти в ясли, а если командировка – Лариса поможет.

Итак, Настя прибыла на «Ленфильм» в самом боевом настроении. С гордо поднятой головой прогулялась по коридорам администрации, потом вышла на территорию. На всякий случай у нее была заготовлена фраза: «Да вот вызвали в бухгалтерию, какие-то бумажки подписать», но произнести ее ни разу не удалось. Встреченные знакомые вежливо кивали, улыбались Данилке и бежали мимо, не останавливаясь поболтать.

Только народная артистка Карпова на секунду притормозила, оглядела Данилку будто сквозь воображаемый лорнет, пробасила: «Малыш – прелесть!» и, не дожидаясь ответа, прошествовала дальше.

Настя поболталась по студии еще, но чувствовала себя незваной и нежеланной гостьей. Все работают, трудятся, а она, праздношатайка, только путается под ногами у занятых людей. Еще и младенца своего притащила…

Подбодрившись мыслью, что некоторые артисты годами живут в таком режиме, и ничего, Настя хотела дойти до павильонов, но сообразила, что там может быть опасно для Данилки. А тут подошло время обеда, пришлось возвращаться домой.

Если бы ей кто раньше рассказал, что для артистки родить ребенка – все равно что выпасть из поезда, причем в глухой тайге… Твой ушел в ночь, стуча колесами, и следующий не остановится, не подберет. Появились новые имена, у людей возникли новые связи, брешь от ее ухода в декрет даже если и возникла (что очень маловероятно), то давно затянулась.

Она-то, дурочка наивная, думала, что известность и востребованность – это навсегда, и год декрета окажется просто небольшой паузой в успешной карьере.

А с другой стороны, очень хорошо, что она была такой идеалисткой и никто не открыл ей глаза на суровую реальность! Она бы тогда точно испугалась и сделала аборт, когда Игорь отказался жениться. Даже не побоялась бы, что срок большой. И не было бы у нее самого прекрасного ребенка в мире! Нет, быть наивной дурой просто отлично, совершаешь именно те глупости, которые надо.

Настя засмеялась. Обычно Данилка с трудом укладывался на дневной сон, но сегодня от обилия новых впечатлений выключился прямо в своем высоком стульчике, не доев пюрешку.

Отнеся его в кроватку, Настя почувствовала, что настал решающий момент и позвонить Игорю необходимо именно сейчас. Бывали у нее порой такие предчувствия, иногда оправдывались, иногда нет, но Настя предпочитала думать, что это не просто так, а помощь высших сил.

Прикрыв дверь в комнату, она с колотящимся сердцем набрала номер, который знала наизусть, кажется, лучше, чем день своего рождения.

Трубку взяли быстро, так что она даже не успела разволноваться по-настоящему.

– Это я, – сказала Настя хрипло, услышав его голос.

– Кто – я?

– Настя.

В трубке помолчали, потом раздался тяжелый вздох:

– И зачем ты мне звонишь, Настя?

– Просто…

Она замялась. Господи, так часто она репетировала в уме этот разговор, так ярко представляла, что скажет Игорю, заготовила столько вариантов убедительных речей, а как до дела дошло, так язык присох к небу.

– Просто что? Хочешь насладиться своим триумфом? Да уж, отомстила так отомстила, только я не пойму, за что!

– В смысле – отомстила?

– Слушай, Настя, не знаю, что ты там себе напридумывала, но я никогда не обещал тебе жениться и хорошенько старался, чтобы у нас не было детей. И тем не менее, когда ты исхитрилась забеременеть и вопреки моим просьбам родила, я предлагал тебе финансовую помощь, и не один раз. Разве я виноват, что вы решили играть в гордых и независимых?

– Игорь, я ни в чем тебя не виню, – пробормотала Настя, с ужасом понимая, как жалко звучат ее слова, – наоборот, теперь я понимаю, что ты вел себя как порядочный человек, это я дура…

– Да, дура! – он повысил голос. – Я понимаю, ярость отвергнутой женщины требует выхода, ну я не знаю, дверь сожги, жене позвони, в конце концов, но в милицию-то бежать зачем? Ты же не только мне отомстила, а подставила людей, которые вовсе ничего плохого тебе не сделали!

– Я? – от изумления у Насти чуть трубка не выпала из рук.

– Ну а кто еще мог такую подлянку кинуть?

– Клянусь тебе, я ни при чем! Чем хочешь поклянусь!

– Да мне, откровенно говоря, плевать на твои лживые клятвы, – Игорь снова заговорил противным холодным тоном, который ранил хуже любого крика, – я и так знаю, что это твоих рук дело.

– Игорь, да нет же!!! – Настя кричала, забыв, что в комнате спит Данилка. – Нет, это не я!

– Прекрати истерику. У тебя был мотив и была возможность, и мне этого достаточно.

– Какая еще возможность?

– Сама знаешь. Все, Настя, разговор окончен. Радует только одно – в первую очередь ты сама себе отомстила. Ни один человек в здравом уме в свою картину тебя больше не позовет, можешь не сомневаться.

– Почему?

– А стукачка в коллективе кому нужна? – Игорь раскатисто расхохотался. – Этого добра и так хватает, так что перемудрила ты, мать, со своим возмездием.

– Игорь, я честно никому ничего не говорила, – всхлипнула Настя.

– Ну да, ну да.

– Правда! Ну что мне сделать, чтобы ты мне поверил?

– Да делай что хочешь! В конце концов, плевать, ты это или не ты, все равно я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.

В трубке полетели короткие гудки, а Настя опустилась на пол, пытаясь сквозь тяжелый и колючий ком в горле вдохнуть хоть немного воздуха. Какое это, оказывается, ужасное чувство, когда тебя обвиняют черт знает в чем, а ты никак не можешь оправдаться, хотя ничего плохого не делал… Что Игорь был с ней груб и по сути послал, так что она даже не успела объяснить, как сильно его любит, это полбеды. Если он думает, что она настучала в милицию, то ненависть его понятна. Плохо, что он верит, будто она могла так жестоко поступить с ним после того, что между ними было. Мотив, возможность, что это вообще такое?

Настя встала, несколько раз глубоко вздохнула сквозь ком, и он чуть ослабил хватку, хотя и не отпустил совсем. Тяжелый удар она сейчас получила, но не время паниковать и отчаиваться, надо действовать по прежнему плану, только задача немножко усложнилась. Придется доказать Игорю свою невиновность. На остальных плевать двадцать раз, пусть думают что хотят, а Игорь должен быть уверен, что его возлюбленная – не предательница.

Она ведь толком ничего и не знала. Ну как ничего… Про аферу с заменой кожи на сатин, конечно, была в курсе, но это представлялось милой и остроумной комбинацией, эдаким веселым жульничеством, за которое уголовного наказания не полагается. Идти с такой информацией в милицию просто смешно, там и слушать не станут.

Вообще разве это так просто – настучать? Прямо заходи в районное отделение, открывай рот, и сразу к тебе подлетают менты с блокнотами, записывают твои бредни и принимают меры? Наверное, система устроена иначе. Надо знать, куда идти, к кому обращаться, чтобы тебя услышали. Господи, да когда Настя жила с родителями в поселке, сосед сверху такое вытворял, что просто ужас. И дрался, и буянил, и лампочки выкручивал, и лестницу с туалетом регулярно путал, а уж долг по квартплате у него был такой, что, как выражался папа, столько цифр в природе нету. Все обитатели дома жаловались на него участковому милиционеру, но тот даже бровью не повел. Не шелохнулся даже. Так то был простой алкаш, а тут всемирно известный режиссер…

Настя вздохнула. Что душой кривить, были дни, когда она люто ненавидела Игоря, и желала ему самого плохого, и призывала на его голову страшные кары. Так, получается, все это время в ее руках было орудие мести… А теперь поди докажи, что она даже не сознавала, что оно у нее есть.

Ладно, ничего. Сейчас Игорь взвинчен и растерян, но со временем увидит, что она рядом, и все поймет. Ах, жаль, в короткий миг своей славы она не обзавелась высокопоставленным покровителем… Ведь нравилась серьезным людям, на приемах с ней кто только не танцевал, и в СВ однажды ехала с каким-то могущественным дядькой из Иркутска, который явно был очень не прочь, да и она едва не попала под его обаяние, только в последний момент сумела пискнуть «что вы себе позволяете», и дядька отступил.

А если бы не разыгрывала недотрогу, был бы сейчас заступник, которого можно попросить за Игоря. Одного звонка от серьезного человека бывает достаточно, недаром появилось выражение «телефонное право».

Настя заглянула в комнату и, убедившись, что не разбудила Данилку, отправилась пить кофе и вспоминать, как гордо отвергла ухаживания замминистра какой-то там промышленности на торжественном банкете, посвященном годовщине Октября. Прямо вот очень гордо отвергла, бедняга аж протрезвел – настолько оказался удивлен тем, что жалкая артисточка его осадила. А надо было поощрить… И тому иркутскому дядьке тоже надо было оставить телефончик, как он просил.

А с другой стороны, для любовницы делают только то, что не трудно и не опасно. Рисковать ради нее не станут, потому что в любую минуту можно ей сказать: «Не хочу с тобой иметь ничего общего» – и повесить трубку. И все, тема закрыта.

Залив растворимый кофе кипятком, Настя быстро и энергично его размешала, чтобы получить побольше пенки.

Так тоскливо ей не было, пожалуй, с тех пор, как они с Игорем порвали отношения, а Данилка еще только-только начинал шевелиться у нее в животе.

Поплакать бы сейчас, лечь лицом к стене, свернувшись в клубок и натянув на голову одеяло… Только скоро Данилка проснется, а там и Лариса придет с работы, а ужина-то нормального нет, и сам он не сварится. Конечно, подруга ругаться не станет, но совесть тоже надо иметь, в конце-то концов! Лариса и так все выходные у плиты проводит, надо хоть в будни ее разгрузить.

Повязавшись для солидности передником, Настя открыла холодильник и с восторгом увидела, что хозяйственная Лариса утром достала размораживаться кусок мяса, очевидно имея в виду, что подруга додумается накрутить из него котлет.

Слава богу, хоть кто-то в доме следит за порядком. А что будет, когда подруга выйдет замуж? Настя вздохнула. Ладно, она сама вертихвостка, из тех, которых любят, но Лариска-то как раз именно такая, на которых женятся. Серьезная, добрая, ответственная, умная, с высшим образованием, и внешность нормальная, словом, девушка из серии «что только этим мужикам надо, ума не приложу». Все у человека есть, а жениха нету. Еще немного, и Лариса перейдет в ранг старой девы, тогда ее шансы на замужество еще упадут, и, конечно, Настя ей такой участи не желает. Пусть хоть у одной из них будет нормальная семья…

Шмыгнув носом, чтобы прогнать уже выступившие на глазах слезы, Настя собрала мясорубку и как могла крепко прикрутила ее к столу. Единственная старая вещь в их новом доме… Настины родители не нажили ни сервизов, ничего, а тетя Нина не спешила делиться с беглянкой-дочкой семейными богатствами, так что пришлось Насте деньги за последнюю картину потратить на обзаведение, чтобы было на чем спать и из чего есть.

Хватило только на самое необходимое, а предметы роскоши пришлось отложить до лучших времен. Нет у них пока хрусталя, символа достатка, да и «стенки», куда его ставить, тоже нет. И ковры повиснут на стенах очень нескоро, и слава богу, в принципе. Задохнуться в роскоши они еще успеют. Насте нравилась ее полупустая молодежная квартирка, такая же легкая и безалаберная, как она сама.

Все новенькое, свежее, только мясорубка вот прибилась из глубины веков. Тяжелая, тоскливо-серая, с пятнами ржавчины на решетке и черным ножиком, истончившимся от заточек и просто от времени. Дерево на ручке тоже темное, отполировано бог знает сколькими поколениями хозяек. Эту древнюю штуку им подарила соседка по коммуналке, где они снимали комнату в ожидании, пока достроится кооператив. Кажется, сей раритет достался ей от бабушки или от свекрови, в общем, у самой уже новое было, а выбрасывать ценную вещь жалко.

Настя натолкала в раструб побольше мяса и изо всех сил налегла на ручку. Мясорубка скрипнула, стол норовисто дернулся, но Настя поднажала – и работа закипела. Из решетки полезли противные мясные червячки.

Через минуту снова пошло туговато, пришлось раскручивать, снимать намотавшиеся жилы, и эта хозяйственная нескладуха немного отвлекла от грустных мыслей. Наверное, надо купить новую мясорубку, эта уже не боец, только денег жаль, да и вообще черт знает, где они продаются. Ведь это такая вещь, которая всегда есть в семье. Появляется семья, появляется в ней сама собой и мясорубка. Вот хоть их с Ларисой взять, как только стали жить своим домом, тут же возник у них этот сакральный агрегат, спасибо соседке.

В последний момент вспомнив, что в котлеты полагается кроме мяса еще булочка и лук, Настя залила молоком полбатона и кинулась к ящику с овощами.

Что-то было еще связано с этой соседкой, может быть, важное, но Настя чувствовала себя слишком несчастной для напряженных размышлений. Потом повспоминает. А лучше позвонит, когда жизнь наладится, ведь соседка была добрая женщина, отдала для Данилки целый чемодан детских вещичек и звала приходить за новыми, когда мальчик подрастет.

Настя обещала, но так и не пришла. Неловко как-то являться и с порога: «Здрасте, я за детскими вещами», да и есть, наверное, соседке с кем поделиться, кроме как с известной артисткой. Пусть слава Насти в прошлом, все равно она побогаче соседкиных подружек.

Лариса говорила, что соседка специально ей отдает свое старье, чтобы унизить, потешить свое самолюбие, вот, мол, смотрите, какая я щедрая и состоятельная, сама Астахова у меня побирается. «Ты просто сама очень добрая и наивная, вот тебе и кажется, что все люди хорошие», – качала головой Лариса и, надо признать, была права. Всю жизнь Настя проходила в розовых очках, все ей нравилось вокруг, и мир, и люди, и результат не замедлил сказаться. В двадцать четыре года мать-одиночка с загубленной карьерой, куда дальше? Сейчас хоть они с Ларисой вместе, а если подруга выйдет замуж, а Игорь так и не поверит, что это не она донесла в милицию, то у нее вообще никого не останется. И одна она пропадет…

На глазах снова вскипели слезы, то ли от своей несчастной доли, то ли от лука, и не поймешь сразу.

Решительно шмыгнув носом и докрутив луковицу, Настя приступила к самому противному – замешиванию фарша и изготовлению котлет. Нет, как же мерзко, когда руки облеплены вязкой мясной кашицей!

Ах, была бы она не советская артистка, а голливудская дива, так вообще не знала бы, где в доме кухня… Сидели бы сейчас с Ларисой в купальных костюмах у бассейна, а дворецкий на серебряном подносике подавал бы им коктейли, вот вам и весь ужин. А за забором маялась бы целая очередь из продюсеров с контрактами один выгоднее другого, потому что пока фильмы с ее участием дают прибыль, никому неинтересно, стучала она, куда там в Америке положено стучать, или нет. И про моральный облик никто бы не заикнулся. Наоборот, сказали бы, молодец, умница, родила без мужа, какую прекрасную дала тему для шумихи в прессе. Все низкопробные издания головы ломают, от кого у тебя ребенок, это ж такая мощная реклама, что лучше не придумаешь!

Но вот посчастливилось ей родиться в передовом советском обществе, так что жарь, Настя, котлетки и не жужжи.

Естественно, телефон зазвонил в самый разгар процесса, ни раньше, ни позже. Сердце екнуло, а вдруг это Игорь, но звонки были слишком короткие и быстрые, что означало междугородний вызов. Настя побежала к телефону, держа руки на отлете, как хирург, и аккуратно взяла трубку двумя пальцами через уголок фартука.

«Может, все-таки Игорь?» – взмолилась она, но в трубке раздался чужой низкий голос:

– Анастасия Астахова?

– Да, я.

– Это Рымарев, помните такого?

Настя подумала, что обладатель столь смешной фамилии должен быть очень симпатичным человеком, но память ничего не подсказала.

Она тактично вздохнула, надеясь, что собеседник представится более развернуто, но он только переспросил:

– Совсем-совсем не помните?

– Нет, почему же? – Настя вежливо посмеялась и немедленно возгордилась собой, с какой адской хитростью она вывернулась из неловкой ситуации. Пусть понимает как хочет.

– Рад слышать, Настя, – сказал загадочный Рымарев и замолчал.

Некоторое время в трубке только потрескивало.

– У вас ко мне какое-то дело? – спросила она, стараясь за холодностью спрятать надежду. Вдруг он звонит, чтоб предложить работу?

– Дело в том, что у меня ваш номер телефона уже довольно давно, – вздохнул Рымарев, – но именно сегодня мне вдруг показалось, что вы будете рады меня услышать.

– Прямо день предчувствий, – буркнула Настя себе под нос.

– Что, простите?

– Ничего.

Предчувствия не сбываются, Рымарев, хотелось ей сказать. Не сбываются, хоть ты тресни. Но тут из кухни очень убедительно потянуло жареным мясом, и Настя спохватилась:

– Ой, у меня там котлеты сейчас сгорят!

– Так бегите и не прощайтесь! – приказал Рымарев.

Настя понеслась переворачивать. Котлеты возмущенно шипели, как злые коты, брызгались маслом, но не подгорели, а покрылись румяной корочкой, почти такой же красивой, как у Ларисы.

В чашке оставалось еще немного холодного кофе, и Настя допила его маленькими глоточками, представляя, что это коктейль, а она сидит в бикини у бассейна.

Можно было продолжать горевать по Игорю, но как-то расхотелось. Черт его знает, существуют предчувствия или нет, но таинственный Рымарев позвонил именно тогда, когда это было нужно. Чуть-чуть придержал, когда она балансировала на краю отчаяния, и этого хватило, чтобы не свалиться туда.

Вспомнить бы еще, кто он такой…

* * *

Визит к адвокату оставил странное впечатление. Протеже Альбины Семеновны оказался долговязым мужчиной, таким же, на взгляд Веры, претенциозным, как его визитка.

Одет он был в старомодный и скверный костюм и довольно дрянную сорочку, несвежесть которой пытался замаскировать аляповатым галстуком. Похоже, он любил порадовать себя разными мужскими аксессуарами вроде часов, портсигаров, фляжек и перьевых ручек, и все это было у него, но весьма невысокого качества.

Трудно было поверить, что эта непромытая дешевка, воняющая табаком, является виртуозом юриспруденции, но Вера успокоила себя тем, что Альбина Семеновна лучше знает.

Люди разные, и об их профессионализме можно судить только по их работе, а никак не по внешнему облику. Может, адвокат так увлечен работой, что некогда рубашку постирать, а жены у него нет…

И взгляд тусклый и мрачный тоже не аргумент. Самые обаятельные люди как раз плуты и дураки.

Ну а о нарочито аристократических манерах и говорить нечего. Школа утеряна в революцию, теперь каждый пытается облагородить себя как может, ничего зазорного.

Да и вообще она собирается разводиться, какая разница, поможет этот человек Мише или нет.

Съездив в юридическую консультацию во время обеда, она отчиталась Альбине Семеновне, что дело сделано, осталось только завтра подписать соглашение, и удостоилась благосклонной улыбки начальницы.

– Главное, детка, что тебе не в чем будет себя упрекнуть, – сказала Альбина, и Вера кивнула, хотя и так не чувствовала себя виноватой.

Вернувшись к себе в кабинет, остаток рабочего дня она провела в приятных размышлениях о том, что, кажется, снова входит в милость руководства, и о том, какая Альбина Семеновна все же мудрая женщина. Чистая совесть дорогого стоит, а кроме того, если вдруг Мишкины родители попробуют сунуться с упреками, она всегда заткнет им рот, что пока они там рыдали, она наняла престижного и модного адвоката.

Так с оптимизмом она смотрела в будущее примерно до без четверти шесть, когда к ней вдруг влетела Альбина Семеновна и, хлопнув дверью, прошипела:

– Что за игру вы затеяли, Вера Вячеславовна?

У Веры сердце ушло в пятки. Обращение к подчиненным на «вы» служило у Альбины проявлением крайнего негодования.

– Простите…

– Что это за детский сад? Вы думаете, что можете мне врать и ничего не вскроется?

– Я… – робко начала Вера, но Альбина с размаху ударила ладонью по столу.

– Молчать, когда я говорю! Вам что сказано было сделать? Нанять адвоката?

– Так я и наняла…

– А какого черта он мне сейчас звонит и говорит, что вы уже заключили соглашение с другим юристом?

– Я? – изумилась Вера.

– Нет, я! – Альбина Семеновна проглотила нехорошее слово. – Врете, ставите меня в идиотское положение, зачем, Вера? Сразу нельзя было сказать?

– Я ничего не знала… Была уверена, что Мишу защищает адвокат по назначению.

– Вера, ну что ты за баба, если не знаешь, что в твоей семье творится! Как тебе руководство людьми доверять после этого?

Альбина Семеновна вздохнула, покачала головой и опустилась в кресло, которое Вера уступила ей.

– Нет, главное, я договариваюсь с лучшим специалистом, умоляю его отказаться от других клиентов ради твоего муженька, а теперь выясняется, что вы уже где-то подсуетились… И меня выставили дурой, и товарища адвоката, и ту тетку обидели, с которой у твоего мужа договор. Разве так дела делаются, сама подумай!

– Если бы я только знала…

– Главное, кого наняли-то, – начальница засмеялась, – последнюю идиотку в коллегии, тупее нее искать будете – не найдете.

Вера только руками развела.

– Ладно, не вешай нос, – Альбина подмигнула, – и не пугайся, я вспыльчивая, но отходчивая. Это, наверное, свекры твои постарались, не зная броду?

– Скорее всего.

– Попробуем исправить то, что они сдуру наворотили.

– Спасибо, Альбина Семеновна…

– А, не благодари! Ты ж мой лучший работник, как я тебя в беде брошу? В общем, давай так: я уговорю этого адвоката на нас не обижаться и все-таки взять дело, а ты постарайся увидеться со своим мужем и скажи, что если он хочет получить по минимуму, то нужно поменять защитника.

– А это разрешается?

– А почему нет? До начала суда это вообще без проблем, да и потом тоже можно. Ну, может, если твои родственники аванс уже заплатили, то его нельзя вернуть, но, на мой взгляд, лучше потерять десять рублей, чем пять лет жизни, а то и саму жизнь. Ты не забывай, что по статье, которую вменяют твоему мужу, предусмотрена высшая мера.

– Нет, ну расстрел-то за такую ерунду не дадут, – воскликнула Вера.

Альбина пожала плечами:

– Бог его знает, но почему-то тем, кого защищала ваша горе-адвокатесса, всегда давали по максимуму.

По дороге домой Веру трясло от злости на Мишиных родителей, но когда она забрала Славика с продленки и покормила ужином, ярость улеглась под напором здравого смысла.

Родители Мишки, конечно, душные и тупые идиоты, но защищать свое дитя имеют полное право, особенно когда его жена самоустранилась, соответственно и докладывать ей тоже не были обязаны. Сердиться на них не за что, надо просто исправить глупость, которую они совершили из самых благих побуждений.

Ну да, приперлись в консультацию, папаня в двубортном пиджаке, маман в газовой косынке с люрексом, естественно, нормальные адвокаты все под столами спрятались, лишь бы таким клиентам на глаза не попадаться.

Даже жалко их, простофиль.

Вера вздохнула. Да, нужно было ей сразу бросаться в ноги Альбине, не пускать ситуацию на самотек, а теперь понадобится вся ее дипломатия, чтобы исправить дело.

Наверное, лучше обратиться к более грамотному специалисту в этом вопросе, то есть к папе. Он сильно подружился с Мишиными родителями, они его любят и, главное, верят ему. У него лучше получится уговорить их сменить плохого адвоката на хорошего.

Снабдив Славика книжкой про Карлсона, шоколадным батончиком и инструкцией по безопасности (сиди где сидишь и ничего не трогай), Вера поехала к своим родителям, благо жили они в двух троллейбусных остановках.

Мама с папой обрадовались неожиданному визиту, хотели усадить ее пить чай, но Вера отмахнулась и сразу приступила к делу.

Выслушав ее просьбу, папа тяжело вздохнул:

– Я бы с удовольствием, только адвоката пригласили не Мишины родители, а я.

– Что? – хором воскликнули Вера с мамой.

– Я пригласил Мишке адвоката. Ну и передачку собрал, якобы от твоего, Вера, имени.

– Зачем? – снова хором сказали Вера с мамой.

– Ну как же, он ведь муж твой…

– Да какого черта, папа!

– Не благодари.

– Я вообще не хотела иметь с ним ничего общего!

– И правильно, доченька! С какой стати, он ведь тебя не спрашивал, когда воровал, пусть теперь сам и отдувается, – мама зябко повела плечами и отсела от отца с дивана в кресло, – не ожидала, Славочка, честно говоря, от тебя такого.

Папа только улыбнулся и развел руками, мол, да, такой уж я дурачок.

– И еще прекраснодушничаешь! Нет, ну конечно, можно и благодушествовать, когда другие будут отдуваться и за тобой подотрут! Дочь родная колотится изо всех сил, пробивается, ты хоть раз помог? Хоть палец о палец ударил? Нет, зачем? Зато когда муж ей всю карьеру похерил, ты ему нанимаешь адвоката…

– Самого идиотского, – мрачно добавила Вера.

– Вот именно, Слава, самого идиотского, как и все, что ты делаешь! Только это и утешает немножко, что у тебя, как всегда, ничего не выйдет. Господи, за что мне это?

Прижав ладони к вискам, мама вышла из комнаты, хлопнув дверью.

– Правда, пап, зачем?

– И деньги у тебя откуда? – Мама вернулась с шалью в руках и, закутавшись в нее, прислонилась к подоконнику. – Я пять лет в одних сапогах, шубы так и не дождусь, и в этой жизни на море не поеду, зато ради какого-то придурка мы сразу заначку потрошим.

– Солнышко, но это же муж нашей дочери и отец нашего внука, – заметил папа.

– Угу. Не муж, а мечта!

– Какой есть.

– Вот именно. Вот, Вера, любуйся, классический сценарий твоего папочки. Как всегда, полез, куда его не просят, и все испортил, опять же как всегда. Ясно же было сказано, Вера хочет забыть об этом ворюге как о страшном сне, еще и повторили десять раз для непонятливых, но нет! Папа у нас самый умный и самый решительный, когда отдуваться не ему! Сил с тобой никаких нет, ей-богу, Слава!

Вера поежилась. Опять из-за нее скандал в родительской семье, но ведь папу никто за язык не тянул. Мог бы просто пообещать, что поговорит, а потом по-тихому признаться дочери, когда мамы поблизости не будет. Схема-то проверенная, они часто так делали, когда Вера была маленькая.

Сказав, что ничего страшного, все еще можно исправить, надо только отказаться от услуг дуры-адвокатессы, Вера засобиралась домой, к Славику.

Папа, понимая, что его ждет мощная головомойка, вызвался проводить дочь.

– А почему ты решила, что я пригласил плохого адвоката? – спросил он.

– Мне сказали знающие люди.

– Мне тоже.

Вера пожала плечами и не стала говорить, что в папином кругу общения нет людей, имеющих доступ к хорошим юристам и врачам.

Миновав стеклянную будочку киоска Союзпечати, сладковато пахнущую свежими газетами, и серебристый столбик, на котором покачивались желтые таблички с расписаниями автобусов, папа повел ее дальше вдоль улицы по акварельным ленинградским сумеркам. Да, подумала Вера, пройтись пешком это как раз то, что сейчас надо, а Славик будет только рад лишние двадцать минут побыть дома один, как взрослый.

Недавно прошел дождь, асфальт еще не высох, поблескивал остатками луж, и чахлая травка придорожных газонов пахла свежестью и крепла прямо на глазах, обещая скорое лето. Чудесное время, когда можно будет развестись, уехать в отпуск, все забыть и начать жизнь заново.

Вера вздохнула, а папа взял ее за руку и сказал:

– Я еще раз уточню, раз ты волнуешься, но мне кажется, что Вере Ивановне можно доверять. Тем более она твоя тезка.

– Зачем ты вообще вмешался? – с тоской повторила Вера. – Только дурой выставил меня.

– Ну как же, Верочка? Я знал, что ты одумаешься, но боялся, что слишком поздно, вот и решил тебя подстраховать.

– Папа, я все равно с ним разведусь, и, если честно, мне вообще наплевать, что с ним будет после того, как он меня так страшно подставил.

Папа вздохнул и похлопал ее по плечу:

– Верочка, я был плохим отцом, тут мама права. Мало тобой занимался, не помогал устроиться в жизни, поэтому ты имеешь полное право не слушать моих советов.

– Ну пап, зачем ты так говоришь?

– Хорошо, скажем иначе – теперь, когда ты выросла без моей поддержки, я не имею права тебе указывать, как жить. Только я совершенно точно знаю, что, если бы меня вдруг посадили в тюрьму, твоя мама сделала бы все, чтобы облегчить мою участь. Прокляла бы меня, устроила дикий скандал, но не бросила бы.

Вера пожала плечами.

– Это я точно тебе говорю. Миллион раз повторила бы: «Придурок, ни с чем сам справиться не можешь, всю жизнь мне загубил, тряпка», но не оставила меня одного.

– Папа, он вор. Я понимаю, бывают случаи, когда на человека падает подозрение из-за фатального стечения обстоятельств, или там по неосторожности кому-то навредил. Или, например, убил человека, защищая себя или ребенка. Тут да, тут и я бы боролась, но Миша просто крал. Тупо и жалко воровал.

– А ты не суди. Это вообще первое дело в семье – не судить. Делай все, что в твоих силах, а хороший у тебя муж или плохой, достойный или недостойный, предоставь другим решать.

Вера нахмурилась. Они дошли до ее парадной, поэтому начинать спор заново было уже поздно, да и все равно не сумеет убедить папу в Мишкиной подлости, а что она коммунистка и должна быть безупречной в глазах товарищей и всего советского народа, для него вообще не аргумент.

Он считает, что в партию вступают или сволочи, или ненормальные, а приличный человек должен жить своим умом. «Ну и что ты нажил? – прошептала Вера, глядя отцу вслед. – Своим великим умом? А вступил бы в КПСС, сейчас наверняка был бы уже директор завода, и вместо того, чтобы искать адвоката, просто телефонную трубочку бы снял, и все. И Мишка бы дома чай пил, а за него на скамье подсудимых один Малюков бы отдувался».

Дойдя до железного навесика остановки, папа обернулся и помахал Вере.

Она махнула в ответ. Обратно отец решил поехать на троллейбусе, может, надеялся, что тот долго не подойдет, а жена за это время остынет и не будет его ругать за самодеятельность. Ну да, ну да… Мама только эпитеты похлеще придумает.

Первое дело в семье не судить, оказывается. Но ведь это можно и до домостроя скатиться, когда муж тебя лупит, а ты терпишь, ведь судить нехорошо. Или сын отбился от рук, хулиганит, курит, да еще и подворовывает (тьфу-тьфу, не дай бог), а ты не судишь и вообще бровью не ведешь. Странная философия.

Тут к остановке разухабисто подкатил новенький голубой троллейбус. Свисающие с усов веревки раскачивались, как уши у бегущей таксы.

Папа помахал ей через окно, и сердце Веры вдруг сжалось от любви к нему, не нынешней снисходительной, а давней, детской, когда не было для нее человека прекраснее и могущественнее, чем отец.

Рядом с ним казалось, что вся жизнь будет такая – счастливая, радостная, полная любви и интересных приключений. А потом это как-то потихонечку прошло, радость полиняла и села, как старый бабушкин халат, и стало ясно, что настоящая жизнь совсем другая.

Троллейбус укатил, и Вера пошла домой, тяжело поднимаясь по ступенькам.

Вспомнилась вдруг одна давняя ноябрьская демонстрация. Вера шла в колонне со своей школой и уже на выходе с Дворцовой площади столкнулась с работниками папиного НИИ. Самого папу она не видела, он умчался далеко вперед сдавать какой-то ценный транспарант, но тетки из его отдела опознали «дочку Вячеслава Михайловича», и на несколько минут Вера сделалась звездой колонны. Дочку Вячеслава Михайловича покрутили вокруг своей оси, рассмотрели, сравнили с оригиналом, восхитились, как похожа, потом появился термос с кофе, откуда дали попить самой Вере и ее одноклассницам, насовали им полные руки конфет и пирожков (которые, как сейчас Вера понимала, планировались в качестве закуски), и только потом отпустили.

Папу очень любили на работе, но мама говорила, это потому, что он безотказный и все знают, что об него можно ноги вытирать. Вера соглашалась, а сейчас вдруг пришло в голову, что сотрудники звонят папе по служебным вопросам вечерами и в выходные дни не только потому, что он, по меткому выражению мамы, «мягкотелый», а прежде всего потому, что сами не в силах решить эти вопросы. А папа может.

* * *

Павел Михайлович, видимо, сильно переживал за Соломатина, потому что назначил Ирине в заседатели двух интеллигентов. Вообще редкость, чтобы с высшим образованием были сразу оба, потому что считалось, что только представитель рабочего класса может наиболее полно и ответственно выражать волю народа, а тут… Удивительное дело, целых два профессора, прямо хоть желание загадывай, садясь в судейское кресло между ними.

То ли председатель суда руководствовался пословицами «рыбак рыбака видит издалека» и «ворон ворону глаз не выклюет», то ли просто решил, что люди с техническим образованием помогут Ирине разобраться в хитросплетениях этого непростого дела, трудно сказать, но в итоге профессора оказались дюжими мужиками под сорок и, как сразу выяснилось, весьма далекими от искусства.

Оба до сегодняшнего момента даже не подозревали о существовании кинорежиссера Соломатина и его шедевров, и вершить правосудие тоже их особо не тянуло.

Переглянувшись, они обещали, конечно, вникнуть, но вообще предпочтут довериться профессионалу и положиться на компетентное мнение товарища судьи.

Хуже всего, что будучи один астрономом, другой физиком, заседатели немедленно спелись и занялись обсуждением каких-то своих специальных вопросов, а проблема виновности кинорежиссера осталась далеко за рамками их интересов. В нескольких парсеках или миллионах световых лет, если пользоваться их терминологией.

«С тем же успехом можно было манекены из соседнего универмага посадить, – мрачно думала Ирина, глядя, как заседатели растаскивают ее лучшую писчую бумагу под свои формулы, – даже лучше было бы. Манекены хоть чай не пьют каждую секунду и не галдят на непонятном языке».

Да, оба профессора виртуозно считали, но для дела этот их навык не представлял интереса. Документация-то как раз у расхитителей была в полном порядке, только что не отражала реального положения дел. А так пожалуйста тебе, и договоры, и карта раскроя, и платежные поручения, и накладные, и акты, и зарплатные ведомости, и путевые листы, все присутствует и сходится тютелька в тютельку, ни одна ревизия не заподозрит ничего дурного.

Обвинение строится на показаниях свидетелей и подсудимых и на результатах экспертиз, а с этим материалом она, слава богу, умеет работать.

Не так много было в практике Ирины групповых дел, когда нужно не только доказать вину, но и справедливо распределить ее между всеми участниками преступления, но внимательность и добросовестность заменят ей отсутствие опыта.

Надо не ругать председателя, а благодарить, что позволил ей проявить себя на таком сложном и интересном процессе, хоть за сей бесценный опыт неизбежно придется заплатить репутацией беспристрастной судьи.

Ирина вздохнула. Заседателям хорошо, они уйдут и не заметят, чем вообще тут занимались кроме научных вопросов, а она после вынесения приговора станет или неблагонадежной, если оправдает Соломатина, или, наоборот, цепной собакой режима.

Пока что самыми весомыми аргументами в пользу причастности Соломатина являлась собственноручно составленная им служебная записка о необходимости выделения средств на кожаные плащи да протокол очной ставки с директором ателье, утверждавшим, что именно Игорь Васильевич придумал и разработал всю аферу, и его подбил на дурное дело не просто так, а по-родственному, так как являлся его свояком. Правда, вскоре директор ателье изменил свои показания, якобы наговорил на Соломатина со злости и по глупости, Игорь просто иногда из вежливости интересовался, как организована работа в ателье, а криминальные делишки все проворачивались через экспедитора Малюкова, с которым директор познакомился на семейном празднике. Свою ложь на очной ставке директор объяснил растерянностью и обидой на свояка, ведь видел же родственник, как он общается с Малюковым, и не предупредил, что от таких упырей лучше держаться подальше, ну и вообще директор считал, что кинорежиссер – главная фигура на площадке, распоряжается не только съемочным процессом, но и финансами, вот и наговорил на Игоря Васильевича в надежде получить снисхождение.

Возможно, он решил, что чем больше народу сдаст, тем меньше ответственности придется лично на него, или действительно злился на свояка, что познакомил с таким прохиндеем и змеем-искусителем, как экспедитор Малюков. Проверить истинность его показаний путем сопоставления с показаниями других участников процесса не удалось, потому что остальные подсудимые довольно тупо запирались и валили с больной головы на здоровую.

Что ж, дело известное. Настоящие уголовники, выросшие в криминальной среде и вставшие на кривую дорожку именно как продукт этой среды, с детства понимают, что преступление чревато наказанием. Не потому, что такие сознательные, а просто перед глазами миллион примеров. И дядю Колю из соседнего подъезда замели, и мамкиного сожителя, и Витьку, с которым ты вчера тусовался во дворе, сегодня повязали на гоп-стопе.

Конечно, по молодости и глупости представляется, что всех сажают, а конкретно с тобой ничего плохого не может случиться, ты бессмертен и неуязвим, но после первой ходки это чувство проходит. Начинаешь понимать, что судьба может повернуться к тебе любой стороной, а заодно постигаешь уголовную премудрость, которой щедро делятся бывалые и авторитетные сидельцы. А если тебе повезет расти рядом с таким паханом, то ты еще до первого ареста узнаешь, что можно говорить ментам, а что нет, как распознать, когда берут на понт, и прочие важные вещи. В конце концов, опыт и преемственность – основа профессионализма в любой человеческой деятельности.

Но бывает, что индивид воспитывался в приличном обществе и решил воровать просто потому, что все тащат, а он что, хуже, что ли? Да нет же, совсем наоборот! Он самый умный и хитрый и так все обстряпает, что никогда в жизни его не поймают.

А когда все-таки ловят, это становится таким сильнейшим ударом, что вышибает все опоры, и бедняга начинает творить странные вещи. Или отрицает очевидное, или наврет с три короба, оговорив совершенно непричастных людей, или вообще покончит с собой. Всякое бывает, так что в идиотском запирательстве фигурантов и противоречивых показаниях директора ателье нет ничего настораживающего.

Нюанс в том, что дело работников ателье выделили в отдельное производство, значит, могут возникнуть трудности с тем, чтобы их доставить в суд и допросить в этом процессе. Надо согласовывать с районной прокуратурой и с прокуратурой города Тихвина, кстати, тоже, где отдуваются работники местного Дворца культуры.

Хлопот, короче говоря, полно, одна радость – адвокатом одного из подсудимых будет Вера Ивановна, с которой они так хорошо поработали над делом Еремеева.

С тех пор много воды утекло, Ирина сходила в декрет, долго еще работала на полставки, так что в суде им сталкиваться не приходилось, а вне работы они не поддерживали отношений, но сейчас обе очень обрадовались встрече.

Вера Ивановна за прошедшие годы слегка пополнела и из грузной скучной тетки превратилась в холеную цветущую даму, выглядящую даже слишком легкомысленно для серьезного адвоката.

Ирина знала, что после Еремеева она одержала еще несколько блестящих побед, приобрела в городе известность и стала нарасхват, поэтому предположила, что Вера Ивановна защищает самого Соломатина, но нет, оказалось, она представляет интересы директора картины Делиева.

Соломатина защищал настоящий небожитель, Эдуард Келлер, дородный седовласый мужчина со слащавыми манерами. Он слыл лучшим адвокатом в Ленинграде, примерно как «Мерседес» считается лучшей маркой автомобиля в мире, а «левайсы» явно превосходят по всем параметрам джинсы фабрики «Салют». Короче говоря, иметь Келлера своим защитником было очень престижно. Экспедитор Малюков пригласил адвоката поскромнее, но тоже довольно хорошего, от которого Ирина не ждала сюрпризов.

Обвинение представлял Николай Николаевич Грушин, пожилой грустный человек, слегка похожий на птеродактиля. Это был добросовестный юрист, искренне болеющий за дело и ставящий правосудие выше собственных амбиций, настоящий подарок судьбы для любого судьи.

Таким образом, Ирина, узнав участников процесса, приободрилась. Среди подсудимых нет единства, каждый тянет одеяло на себя, но зато судья с обвинителем будут работать одной командой, поставив своей главной целью установление истины.

Обвинение не запрашивало высшую меру, но, поскольку статья предусматривает ее, перед началом процесса следует провести распорядительное заседание, которое Ирина назначила на завтрашнее утро и ушла домой, не дожидаясь Веры Ивановны, с которой хотелось поболтать, обменяться новостями, свежими и не очень, но до конца процесса лучше держать дистанцию. Так и проходит жизнь, черт побери. В процессе нельзя общаться с хорошим человеком, а вне процесса – некогда.

Ирина вздохнула. Нет, все же жаль, что Вера Ивановна защищает не Соломатина. Она не только профессионал, но и глубоко порядочный человек, не позволяет своим подзащитным слишком далеко отклоняться от истины, ну а Келлер совсем другое дело. Так намутит воду, что вообще ничего не поймешь. Будет сеять раздор между подсудимыми, путать, перекладывать с больной головы на здоровую, и тактика его понятна. Если нет железобетонного аргумента для оправдания, дело надо расшатать и заволокитить, так, чтобы у судьи не осталось иного выхода, кроме как отправить на доследование. Клиент его это стерпит, все-таки находиться под подпиской о невыезде это вам не в камере сидеть. Еще годик протянуть, а там и прекратить по-тихому уголовное преследование в отношении Соломатина, чтобы осудить хотя бы остальных.

Ну а пока суд да дело, сыр да масло, творческая интеллигенция и неравнодушные граждане будут кукарекать на всех углах об ужасающем произволе властей и в итоге взвинтят общественное мнение так, что его нельзя уже будет игнорировать.

Может быть, и мировая общественность подтянется, кстати, не зря же Соломатин в свое время получил приз на международном кинофестивале.

Ах, боже мой, империя зла опять нагнула творца за смелые антисоветские высказывания! И не ответишь мировой общественности: разуй глаза! У нас что ни фильм, то антисоветское высказывание, Игорь Васильевич просто адепт коммунизма по сравнению с другими мастерами.

Ирина раньше не задумывалась об этом, но после разговора с Гортензией Андреевной с неохотой признала, что старушка, пожалуй, права. Взять хоть несомненный молодежный хит с пафосным названием «Вам и не снилось…». Трогательный фильм, и повесть хорошая. Настолько хорошая, что Ирине так и не удалось ее прочесть. Томик журнала «Юность», где была опубликована эта вещь, был изъят сестрой прямо из Ирининого почтового ящика, гулял с тех пор по рукам, и, наверное, не вернется уже к своей хозяйке никогда.

Светлая вещь о первой любви, но ведь жутко антисоветская! Может быть, в книге иначе, но в фильме ни один персонаж не озабочен ничем, кроме своих любовных проблем. Взрослые ни к чему не стремятся, ничего не добиваются, даже непонятно, кто кем работает, кроме учительницы Тани, да на заднем плане маячит хирург Миша, грубое животное, которого Таня пытается перевоспитать и кормит духовной пищей вместо того, чтобы налить человеку борща после тяжелого трудового дня. И дети в фильме живут исключительно любовью, будто это единственное спасение из скучного и серого мира, который скоро на них навалится. А потом еще две безумные по сути бабы – девочка, не умеющая себя ничем занять, если рядом нет возлюбленного, и тетка с такой заклинкой рулей, что предпочитает далекую мамашу интересующемуся ею мужику, с серьезным видом рассуждают о том, что важнее, любовь или долг. Но ведь долг и любовь это даже не две стороны одной монеты, это просто одно и то же. Долг – это любовь, а любовь – это долг. Когда любишь, легче исполнять долг, а когда исполнишь долг, любовь твоя растет и крепнет.

Кажется, учительницу Таню надо воспринимать высокодуховным и положительным персонажем, потому что она не поддалась на гнусные провокации хирурга Миши и сохранила свою душу в неприкосновенности, гордая и самостоятельная женщина. Но ведь если посмотреть внимательнее, она хотела быть хозяйкой Миши, управлять и руководить этим недалеким скотом, спасать его от него же самого, а роль спутницы жизни представлялась ей слишком унизительной.

Короче говоря, этот популярный фильм содержит гораздо более вредные высказывания, чем соломатинская заумь, а про другие любимые народом картины даже думать не хочется, чтобы в них не разочаровываться.

Тут внезапно кто-то взял Ирину под локоток, и размышления ее прервались.

– Ой! – вскрикнула она. – Это вы, Вера Ивановна!

– Напугала? – адвокат перевела дух и поправила растрепавшуюся от спешки челку.

– Есть немножко.

– Простите. Провожу вас до метро?

– Вера Ивановна, я очень рада вас видеть, но сами понимаете…

Адвокат вздохнула.

– Тем более дело групповое, а согласия между подсудимыми, как я понимаю, нет. Не дай бог, потом Келлер еще заявит, что ваш подзащитный избежал ответственности из-за наших с вами личных отношений, и потребует пересмотра дела.

– А он может.

– Еще как.

– Гнида редкой силы.

– Но до метро-то ладно, можно, – подмигнула Ирина, – пойдемте, пока никто не видит.

Вера Ивановна взяла Ирину под руку, и они быстро зашагали по улице, залитой бледным вечерним солнцем.

– Ах, Вера Ивановна, как же я рада вас встретить! – повторила Ирина. – Знаете что, как кончится процесс, приезжайте к нам на дачу. Я помню, вы любите в лес ходить…

– Что есть, то есть. Только сейчас там пока еще собирать нечего.

Ирина вздохнула:

– Боюсь, Вера Ивановна, мы с этим делом так застрянем, что когда вынесем приговор, уже грибы отойдут.

– А, за это не волнуйтесь. Дело простое, как три копейки. Быстро разберетесь.

– Вот как?

– Ну да. Не буду говорить, чтобы не лишать вас непосредственности восприятия, но там все ясно как день. Главная интрига – кто их заложил, – Вера Ивановна засмеялась, – единственная загадка во всем этом компоте.

– И какие версии?

– Как обычно. Малюков уверен, что не выдержали нервы у супруги моего подзащитного. Она усердно делает карьеру в обкоме, а сами понимаете, муж-уголовник для партийного работника это все равно что камень на шее утопленника. Мигом утащит на дно, вот она и решила быстренько перерезать эту веревку.

Ирина пожала плечами:

– Тогда она сделала бы это открыто. С чувством, так сказать, с толком и с пафосом.

– Нет, сейчас-то, конечно, она открещивается от своего супруга на всех углах, но начала уже после того, как его взяли под стражу. Нет, эта дама сначала развелась бы официально, а потом заложила. Лично я вместе с прогрессивной общественностью придерживаюсь мнения, что это дело рук молодой любовницы Соломатина, которую он бросил одну с ребенком.

– Дешевая мелодрама какая-то, – поморщилась Ирина.

– Так-то оно так, но обычно чем дешевле, тем ближе к правде.

Ирина промолчала.

Все давно прошло, отболело, отсохло, она осознала и раскаялась, но все равно сердце противно сжимается каждый раз, когда речь заходит о любовницах женатых мужчин. Она давно покончила с этими унизительными отношениями, но память о них иногда просыпается и ноет, как старая рана.

– Или жена, если уж совсем дешево, – улыбнулась Вера Ивановна, – решила отомстить мужу за измены.

– А вот это как раз недешево выходит. Конфискацию имущества еще никто не отменял.

– И то правда.

– Вера Ивановна, думаю, все гораздо проще, – до метро осталось около ста метров, и Ирина на ходу принялась искать в сумочке пятачок, чтобы спутница поняла, что она торопится, и не стала задерживать ее праздными разговорами, – нравится нам это или нет, но на киностудии, как на любом производстве, есть сексоты. Кто-то из них добросовестно следил за товарищами, а потом добросовестно доложил, вот и вся механика.

– Наверное, вы правы, но это так скучно, – улыбнулась Вера Ивановна, – месть обманутой любовницы гораздо интереснее.

Ирина только руками развела.

* * *

Судьба ее висела на волоске, так что думать о таинственном Рымареве было совершенно некогда. Данилку брали в ясельки с сентября, а пока самое время закрепиться в театре. Начинается время гастролей, куда она, к сожалению, не поедет из-за сына, но хотя бы знать, к чему готовиться в новом сезоне.

Игорь сказал, что в кино ей дорога закрыта из-за того, что все считают ее стукачкой, а вдруг в театре художественный руководитель был с ней груб тоже из-за этого?

Настя вздохнула. Слухи разносятся быстро, особенно на тему кто с кем спит и кто куда доносит.

Решив прояснить ситуацию, она собралась в театр. На этот раз оделась, наоборот, как можно скромнее, все-таки театр детский, надо выглядеть прилично.

Она побоялась спускаться с Данилкой в метро, поехала на автобусе и в результате едва не разминулась с худруком, который, когда Настя подошла, уже запирал свой кабинет, чтобы идти обедать.

«Все-таки какие разные люди, – подумала Настя, оглядев его щуплую фигурку в джинсах фабрики „Салют“ и пестрой ковбойке. – Игорь и на вид настоящий художник, а этот… Правильно Лариса говорит, с такой рожей надо в колхозной бухгалтерии сидеть, трудодни на счетах пересчитывать».

– О, Астахова, привет! – сказал худрук миролюбиво и склонился к Данилке. – А это что у нас за юный зритель? Или артист?

Данилка подпрыгнул у нее на руках и потянулся к роговым очкам худрука.

Настя быстро отступила, чтобы он не успел их схватить и швырнуть на пол.

– Ничего-ничего. Ты ко мне? Ну давай, зайди, поговорим.

Он снова повернул ключ в замке и пригласил ее в кабинет, приятно прохладный после автобусной духоты. Настя села, и Данилка у нее на руках немедленно замолотил ладошкой о столешницу, приговаривая что-то деловито и воодушевленно.

– Смотри-ка, настоящий начальник, – улыбнулся худрук, – далеко пойдет. Так ты что хотела, Астахова?

– Узнать о своих перспективах, – буркнула она.

– Хорошие перспективы, не волнуйся. Молодая, красивая, талантливая, чего тебе еще?

– Роль нормальную, – буркнула она.

– Будет, не волнуйся. Все придет со временем.

– Вы специально, что ли, не хотите? – выпалила она.

– Астахова-Астахова, что за детский сад? – Худрук невозмутимо покачал головой: – Пришла, требуешь, ногами еще потопай. Ты, Анастасия, пойми одну простую вещь. Никто не против тебя.

– Ну да.

– Правда, Настенька. Просто люди все за себя, поэтому иногда может показаться, что они против тебя, но это иллюзия.

– Ну конечно!

– Ну конечно, – худрук улыбнулся, – сама подумай, у нас же труппа, то есть трудовой коллектив, и он, прости за банальность, должен быть сплоченным, чтобы выполнить боевую задачу наилучшим образом. Верно?

Настя пожала плечами и отобрала у Данилки шариковую ручку, которую он схватил со стола и тянул в рот. Сын собрался зареветь, но худрук заметил и быстро состроил ему такую рожицу, что Данилка передумал.

– Ну вот, а представь, если я ради тебя подвину заслуженных людей, как это отразится на боевом духе коллектива? Производительность труда упадет, и к тебе тоже будет сама понимаешь какое отношение. А так начнешь с «кушать подано» и органично вольешься. Ты репертуар-то наш видела? Так обрати внимание, что я стараюсь никого не обижать, всем распределяю по справедливости, ну и тебя тоже не обойду своими милостями, уж поверь.

– Да?

– Ну конечно, Настя! Будем работать, и все у нас получится!

Настя поднялась. Хитрый худрук так подвел, что невозможно возразить ему, не выставив себя взбалмошной самовлюбленной истеричкой. Сразу видно, что человек собаку съел на партийной работе, воодушевил, надавал обещаний, а по сути его речи – полная чушь. Сплоченный коллектив в театре, ха-ха, где вы такое видели? И это на производстве где-нибудь начинают с азов, а у артиста карьера строится иначе, если начал с «кушать подано», то им же, скорее всего, и закончишь.

Худрук встал проводить ее и на пороге протянул Данилке для рукопожатия палец, который тот с восторгом потряс, и Насте стало обидно, что сыну так понравился ее враг.

Она вышла из театра и покатила колясочку с Данилкой мимо длинной прямоугольной клумбы, на которой уже готовились расцвести тюльпаны, показывали из бутонов розовые язычки лепестков, дразня ленинградцев наступающим летом.

Надо же, они с Ларисой весь год твердо собирались вывезти Данилку на свежий воздух, но так ничего и не придумали.

«Угораздило тебя, сын, родиться у такой растяпы, – сказала Настя мрачно, – ничего не может, ни дачу снять, ни на работу устроиться, ни папу тебе нормального найти. Главное, не поймешь, то ли сама дура, то ли просто не везет, а быстрее всего и то и другое. Вот откуда этот справедливый взялся на мою голову…»

Настя вспомнила, что Игорь отзывался о худруке крайне нелестно, да, в общем, и труппа театра, из которой худрук хотел сделать сплоченный трудовой коллектив, пока сплотилась только в одном – в презрении к новому начальнику.

Настя не застала прежнего главного режиссера и художественного руководителя, того уволили со скандалом из-за того, что ставил для детей не идеологически выдержанное унылое нечто, а яркие и интересные спектакли со сложной моралью. То был настоящий творец, великий художник, и вот его убрали, заменили полной серостью, который не имел даже опыта в постановке спектаклей, а только рос по партийной линии. Специально назначили бездарность, чтобы добить самобытную творческую атмосферу, созданную прежним худруком. Игорь всегда говорил, что уравниловке нет места в искусстве и что талант во всем мире считается даром, между тем в советском обществе он скорее похож на дурную болезнь, которой нужно стыдиться, от всех прятать и вылечить как можно скорее, если хочешь жить полноценной жизнью. Настя не знала, есть ли у нее талант, но сочувствовала Игорю, которому его дар действительно больше мешал, чем помогал жить.

Он говорил, что талантливые произведения искусства опасны не какой-то там неправильной идеологией, а просто тем, что талантливы, и на их фоне отчетливо видна бездарность и посредственность большинства деятелей культуры, попавших в эту сферу по блату или с помощью интриг. Потому-то шедеврам и приписывают антисоветский посыл, и запрещают, чтобы расчистить дорогу бездарной серости, и советский народ вынужден хлебать только их дерьмо. «Ну а через пару лет такой диеты люди забудут вкус настоящего произведения искусства, – заключал Игорь, и в голосе его Насте слышалось злорадство, – и будут с удовольствием жрать те помои, что им дают».

Подошел автобус, старый, с высокой подножкой. Настя уже хотела пропустить его, но стоящий рядом пожилой мужчина без всяких просьб с ее стороны помог поднять коляску в салон и устроиться на переднем сиденье.

Старушка, сидевшая у окна, взглянула на Настю с Данилкой неодобрительно, и не было в ее взгляде узнавания. Да и дядечка, после того как поставил коляску за водительским сиденьем, опустил в кассу пятачок, оторвал билетик, встал у заднего окна и больше уж на Настю не оглядывался.

Да, похоже, ее больше не узнают на улицах, мимолетная слава прошла.

Остается что? Прозябать в детском театре, ожидая, пока до нее дойдет очередь на роль с репликами? Так может получиться, что она только в тридцать лет на сцене рот откроет, а это что? Древняя старость, полшага до могилы. Бороться, требовать? Но кто ее поддержит? Серым бездарям, из которых в основном состоит труппа, то есть, простите, сплоченный трудовой коллектив, уравниловка только на руку. Благодаря ей получат они свой монолог Гамлета, и не важно, понравится это зрителям или нет. Главное, что все по справедливости.

Тут Насте стало стыдно, что она беспокоится о себе, когда Игоря вот-вот приговорят. В первую очередь надо думать, как ему помочь. Ведь она же любит его, значит, должна быть готова жизнь за него отдать!

Дома, покормив и уложив Данилку, Настя принялась расхаживать по коридору, пытаясь понять, как следует действовать, чтобы вывести Игоря из-под удара и доказать, что она не стукачка.

Достала из сумочки свою хорошенькую записную книжку с лохматой белой собачкой на обложке, перелистала в робкой надежде, что там обнаружится телефон кого-нибудь влиятельного, но увы… Некого ей просить за возлюбленного.

Нашелся домашний телефончик одного народного артиста, с которым она снималась в первой «Снегурочке». Вроде бы он был тяжеловес, вхож в самые высокие кабинеты, говорили, что в три щелчка решал вопросы с жильем для неустроенных коллег, и к своей юной партнерше по фильму относился очень хорошо. По-настоящему хорошо, с добротой, а не просто хватал за попу, как делают иные несознательные граждане. Когда родители погибли, он дал ей целых триста рублей, не общественных, собранных по пятьдесят копеек, а своих личных денег, и без всяких там оговорок, просто сунул в карман, возьми, пригодятся.

Может, позвонить ему, попросить заступиться за Игоря? Он ведь может, такая величина, чуть ли не со всем Политбюро на «ты»… Господи, надо было сразу набрать его номер, как только Игоря обвинили, а она сидела, кулема несчастная! Унижаться, что ли, не хотела, но ради такой любви, как у них с Игорем, унизиться не грех. Любовь все оправдывает и возвышает.

Настя хотела поднять трубку, но рука висела как свинцовая. Наконец удалось себя заставить, она начала набирать номер с таким трудом, будто телефонный диск был каменными жерновами, но перед последней цифрой вдруг резко нажала на рычаг.

Ах, если бы на месте этого артиста был кто-то другой, не такой добрый и порядочный человек! Кто-то, кто не помнит ее хорошей и чистой девочкой…

С тяжелым вздохом Настя отошла от телефона, твердо пообещав себе позвонить завтра. А вдруг Игоря сразу оправдают, в первый же день?

Вообще, надо ли идти на суд? Как это будет воспринято? Если общественность убеждена, что именно она настучала на съемочную группу, значит, их с Игорем связь была вовсе не такой тайной, как она думает. Возможно, даже его супруга в курсе дела.

Как в таком случае будет выглядеть, если Настя явится на заседание и займет место в первых рядах? Предстанет она преданной возлюбленной или, наоборот, злорадной дрянью? Оскорбится ли жена? Ну, это вопрос риторический.

Вообще нехорошо, на бедную женщину и так столько всего свалилось, а тут еще любовница явится и сядет с видом победительницы на соседний стул.

Игорь говорил, что они с женой давно чужие люди, друг друга не любят, не понимают, но официально лямку жены преступника тянет именно Ольга, а вовсе не Настя, и в случае чего имущество конфискуют у законной жены, а не у любовницы.

Получается, она вроде как спряталась в окопчике, пока Ольга отдувается на передовой, и хоть и не Настина вина, что ее не взяли в атаку, это все равно.

Если она припрется в суд, то как будто Ольге в спину стрельнет.

И все же так хочется его увидеть…

Вскоре Настя почувствовала, что страшно устала от этих мыслей, будто кирпичи ворочала. Она прилегла на диванчик и сама не заметила, как уснула, и проспала до самого возвращения Ларисы с работы.

Данилка давно бодрствовал и намочил штанишки, но не заплакал, а тихо сидел в кроватке, занимаясь своими машинками.

Настя подхватилась его переодевать и стала оправдываться, якобы только прилегла, но Лариса, не дослушав, сообщила, что у них проблемы посерьезнее, мать хочет выписать ее из квартиры.

– А так можно? – удивилась Настя.

– Не просто, но можно. Составить акт о непроживании и через суд выписать, почему нет.

Настя потрясла головой, прогоняя остатки сна:

– Бред какой-то…

– Ты маму не знаешь? – фыркнула Лариса.

Настя задумалась. Тетя Нина действительно была женщина мстительная и суровая и всегда старалась стократ отплатить за зло, которое ей, по ее собственному мнению, причинили. Но это выражалось все-таки в основном в таких безобидных штуках, как скандалы и бойкоты, еще могли тебя не пустить на праздник, или отменить твой день рождения, или отобрать какую-нибудь ценную вещичку. Но лишить родную дочь ленинградской прописки… Это даже для тети Нины было многовато.

– Да она просто запугивает тебя.

– Думаешь?

– Конечно!

– Ну что ж, я рада, что тебя это не беспокоит, – сарказм получился у Ларисы почти так же здорово, как и у тети Нины.

– Правда, не пустит она в ход такую тяжелую артиллерию.

– Ошибаешься. Ей обязательно надо, чтобы было как она хочет. Плевать на остальных, что у них есть какие-то там желания или чувства, главное, чтобы все было по ее, – заговорила Лариса с жаром. – Пока для того, чтобы заставить нас плясать под свою дудочку, хватало запугиваний и шантажа, все было нормально, но теперь что? Теперь мы выросли, и она с ужасом увидела, что прежние рычаги больше не работают. Раньше можно было надавить на нас угрозами, что она нас разлюбит, а теперь нам плевать. Раньше можно было пригрозить лишением подарков, а теперь мы сами можем купить себе все, что захотим. Раньше мы старались ей угождать, чтобы не слышать в свой адрес «дряни неблагодарные», а теперь ее мнение для нас ничего не значит. Наверное, она офигела, как водитель, у которого на крутом повороте внезапно отказали руль и тормоза, но в итоге сообразила, что есть у нас государственные органы, с помощью которых можно приструнить непослушных дочерей.

Настя поежилась, злясь на себя за глухое раздражение, с которым слушала подругу. Вроде бы все правильно она говорит, но зачем с такой злостью вспоминать старые обиды?

– Так поживи пока дома, – сказала она.

– Что?

– Поночуй хоть пару раз в неделю, вещи разложи по комнате, чтобы всем было видно, что ты там живешь. А можно еще ордера разделить, – авторитетно заявила Настя. Много общаясь с соседями по коммуналке, она невольно постигла некоторые тонкости жилищного законодательства.

– В смысле?

– Ну у тебя будет как бы своя комната в коммуналке, и все.

Лариса пожала плечами:

– Ты так легко к этому относишься…

– Ларис, а как?

– Да если я хоть на порог сунусь, она меня вышвырнет!

– Тогда можно будет, наоборот, встречный акт о самоуправстве выкатить. Но вообще я думаю, что тетя Нина будет только рада, – Настя заглянула подруге в глаза, обрадовавшись, что появился повод поговорить о том, что давно ее тревожило, – наверное, она давно хочет с тобой помириться, она же твоя мама все-таки.

– Она признает только одну форму примирения – безоговорочная капитуляция, – процедила Лариса.

– А может, и нет.

– Мне странно слышать, что после того, как она поступила с тобой, ты ее защищаешь!

Настя вздохнула. Момент не самый подходящий, но когда-то надо об этом заговорить:

– Ларис, но ведь, если подумать, лично мне она не сделала ничего плохого, а совсем наоборот. Могла бы выкинуть на улицу сразу после смерти родителей, и мои деньги за фильмы могла бы сразу присвоить…

– Какое благородство!

– Вообще-то да. Это я деньги зажала, а в довершение всего еще решила в подоле принести. Кто угодно, вообще-то, мог взбеситься, а не только тетя Нина.

Лариса пожала плечами и заметила, что это все равно был не повод выкидывать Настю на улицу.

– Раньше я тоже так думала, а теперь, если честно, мне даже стыдно перед тетей Ниной. Она меня приняла в дом, а я ее с родной дочерью рассорила.

Лариса поморщилась:

– Да ты вообще ни при чем. Нет, ну ее к чертям, пусть лучше выписывает, хоть поймет наконец, что никто ее любить не будет из-под палки.

Настя повторила, что утрата ленинградской прописки не стоит этого материнского прозрения, поэтому лучше всего Ларисе с тетей Ниной помириться, а если уж никак не получится, то что ж… Придется ночевать дома хотя бы изредка.

– Не волнуйся, мы тут справимся, – улыбнулась она, – ночку с Данилкой вдвоем пересидим, а на следующий день встречать тебя будем, как после горячей смены.

– Посмотрим, – буркнула Лариса и пошла переодеваться в домашнее, а Настя взяла на руки заскучавшего Данилку и прижала к себе крепко-крепко.

Глаза защипало то ли от нежности, то ли от грусти. Черт возьми, ведь тетя Нина тоже была молодая и тоже, наверное, любила Лариску так же радостно и самозабвенно, как она любит сына. А что потом? Или счастья стало мало, или стало очень страшно его потерять, или померещилось, что счастье только тогда счастье, когда оно такое же, как у других? И пошли в ход палки, цепи и крючья, и счастье съежилось, как побитая собака, спряталось в конуру, откуда его теперь выманишь разве что поджогом…

– Ах, растяпушка, – весело закричала Лариса из кухни, – про ужин опять забыла?

«Вот черт! – пронеслось в голове у Насти. – И правда забыла!»

С сыном на руках она вышла в кухню, где Лариса, уже переодетая в домашний халатик, проводила инспекцию провизии.

Деревянная дверка хлебницы со стуком захлопнулась.

– Горбушки сухой даже нет…

Настя вздохнула. Петухи с расписной хлебницы смотрели на нее суровыми круглыми глазами.

– Я еще успею на угол сбегать, там до восьми, – сказала она, – как раз с Данилкой перед сном пройдусь.

– Ладно, не надо. Я сейчас быстро блинчиков напеку, благо одно яйцо у нас в холодильнике все же каким-то чудом нашлось.

Отмахнувшись от попыток Насти отправить ее отдыхать, Лариса достала венчик и свою любимую миску в форме полусферы.

– Данилке-то хоть есть из чего завтра обед сварить? – деловито спросила подруга, быстро вращая венчиком.

– Телятина вроде в морозилке еще осталась.

– Вроде! Проверить надо, Настя, если сомневаешься.

Настя заглянула в морозилку и отрапортовала, что есть, нормальный кусок, хватит и на супчик, и на котлетки.

Лариса засмеялась:

– Ну и как я вас брошу, скажи, пожалуйста! Вы же тут без меня оголодаете.

Настя промолчала. Действительно, без Ларисы будет тяжело, но ведь это всего несколько ночей. А может, нужно самой позвонить тете Нине, повиниться, а там она и Ларису простит? Нет, пожалуй, с этим повременим. Положить голову в пасть льва всегда успеется.

Сейчас надо сосредоточиться на Игоре.

* * *

Ирина с детства знала, что судить о человеке по внешности нельзя. Индивидуум, при виде которого так и хочется воскликнуть «Ну и рожа!», может оказаться великим ученым и гуманистом, слащавый красавчик-сердцеед будет верным мужем и отцом семейства, хорошенькая девушка совсем не обязательно глупа, а задохлик в очках не окажется математическим гением со стопроцентной вероятностью.

Жизнь дает нам бесчисленное множество комбинаций черт лица и черт характера, но благодаря многолетней судейской практике Ирина убедилась, что внешность не так обманчива, как принято считать.

Все-таки некоторые черты, трактуемые буржуазными учеными и писателями как черты вырождения, являются именно чертами вырождения и ничем иным, хотя вслух, конечно, такие мысли высказывать нельзя, да и думать их не слишком прилично.

Дело тут даже не в анатомических особенностях, а в чем-то совсем другом. Бывают люди откровенно страшненькие, неказистые, но смотреть на них приятно и радостно, а общаться с ними хорошо и спокойно, а есть красивые, глядя на которых сразу понимаешь, что ничего хорошего от них не дождешься.

Гортензия Андреевна имела свою теорию на этот счет. Человек не может спрятать свою душу за внешностью, она все равно просвечивает, как свет в окне. В одних домах мерцает теплый очаг, а другие смотрят темными и страшными глазницами окон.

Душа, развивала свою мысль материалистка Гортензия Андреевна, это, естественно, не какая-нибудь там метафизическая сущность, а всего лишь поступки человека. Поступки правильные, так и душа светлая, а если он делает подлости и думает только о себе, то огонь в его сердце гаснет.

Мужчина красив работой, а женщина – заботой! – провозглашала она, и Ирина думала, что ведь действительно…

Есть, конечно, такие великолепные самцы, от вида которых екает сердце любой женщины, но их немного, и интерес к ним обычно мимолетен. И совсем иначе, когда видишь мужика за работой, и она у него спорится. Тут можно даже влюбиться по-настоящему. Так бывает с экспертами, вызванными для дачи показаний. Придет такой шибзик, не на что смотреть, а как начнет объяснять, как увлечется, как развернет перед судом свои познания, так и думать забудешь про его лысину и сандалики фабрики «Скороход».

Про женщин ей сложнее судить, но, наверное, и в этом Гортензия Андреевна права. Да, приятно посмотреть, как женщина трудится, например, кладет шпалы, но по-настоящему она хорошеет, когда проявляет ласку, любовь и заботу.

Конечно, люди все разные, и считать себя адски проницательной это прежде всего обмануть самое себя, и порой даже после многих лет общения не поймешь человека, но все же первое впечатление не стоит сбрасывать со счетов. Иногда оно бывает верным. А иногда – нет, но жизнь вообще штука коварная.

В этот раз прежде всего бросалось в глаза несходство подсудимых. Казалось, даже такая мощная сила, как жажда наживы, не в силах соединить этих людей с разных планет и заставить их найти общий язык.

Соломатин, осанистый человек с тонким благородным лицом, держался с достоинством, даже чуть высокомерно, будто был не подсудимым, а давал интервью в «Кинопанораме», экспедитор Малюков, полноватый лысый дядечка с маленькими глазками, являл собой хрестоматийный тип снабженца, а директор картины Делиев, подопечный Веры Ивановны, выглядел как простой крестьянский мужичок.

В разговорной речи существует множество слов для обозначения лиц мужского пола: чувак, кекс, мэн, клещ… Так вот Делиев был именно клещ, невысокий, худенький, но широкоплечий и кривоногий, с обветренной физиономией и монгольским разрезом глаз.

Слишком все просто, подумала Ирина, слишком уж они красноречиво выглядят, как будто не люди, а персонажи.

Из-за того, что дело групповое, много времени заняли чисто организационные вопросы, в том числе установление личности подсудимых, и в этом пункте Соломатин показал отличные актерские способности, без единого слова, одним выражением лица и парочкой скупых жестов показав свое негодование и презрение к плебсу, который имеет наглость спрашивать, кто он такой, хотя его личность известна во всем мире.

Наконец предварительная часть закончилась, и Ирина спросила подсудимых, понятно ли им обвинение и признают ли они свою вину.

Малюков заявил, что он только выполнял указания директора картины и больше ничего плохого не делал. Делиев готов был признать, что халатно исполнял свои обязанности, подписывал документы, не контролируя процесс, но преступного умысла не имел и выгоды никакой не получал.

Ну а Соломатин выдержал поистине мхатовскую паузу и заявил, что не только не понимает, но и категорически отказывается понимать, как, не будучи материально ответственным лицом, оказался на скамье подсудимых. «Это позор, – заключил он, – позор и произвол!»

Ирине даже чуть неловко стало оттого, что она не залилась краской стыда, как полагалось по мизансцене.

Поди знай, то ли подсудимые не пришли к соглашению, то ли, наоборот, пришли и решили дружно прикидываться дурачками.

Тоже грамотная тактика, ведь надо кроме фактической стороны доказать еще преступный умысел. Например, рабочие покажут, что Малюков приказал им монтировать старую декорацию, а он скажет: «Да, ну и что? Откуда я вообще знал, что получены средства на новую? Начальство передо мной не отчитывается. Я всего лишь хотел как лучше и как быстрее, поэтому дожидаться бумаг не стал. Сами знаете, какая у нас волокита… Как получил устное распоряжение директора картины, так и организовал рабочих, чтобы не случилось, не дай бог, простоя. За дело болел, а обогатиться даже не думал». После чего директор поудобнее устроится на скамье подсудимых и скажет: «Ага, давайте, доказывайте факт моего устного распоряжения, а я посмотрю и похихикаю».

Ну ладно, тут она слегка утрирует, Малюков с Делиевым не отвертятся, а вот Соломатин почти наверняка ускользнет от правосудия.

Ведь не зря же следователь его оставил под подпиской, а не отправил в СИЗО, как остальных. Понимал, что позиция обвинения в отношении Соломатина шаткая, оправдательный приговор для него вполне возможен, и как тогда компенсировать режиссеру время, проведенное в камере? Ведь какой- нибудь дядя Вася примет оправдательный приговор, как манну небесную, в ноги кинется, что отпустили, а всемирно известный режиссер – нет. Он свои права знает, а зарубежная пропаганда только и ждет, когда ей подкинут очередной жареный фактик о произволе властей.

Ирина покачала головой. К сожалению, руководство оценило гениальность Алексея Сергеевича Очеретного и повысило в должности аккурат посреди расследования этого дела, и без него железобетонных улик против Соломатина не нашли, отправили в суд как есть, надеясь, что судья придерживается принципа – отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия.

Мог бы следователь и освободить ее от лишней работы, исключив режиссера из состава обвиняемых, но нет, видимо, духу не хватило пойти против указания соответствующих органов…

Ирина покосилась на Келлера, сидящего нарочито поодаль от других адвокатов.

Интересно, а он как? Получил ли указания от компетентных сотрудников и если да, то что решил? Будет защищать вполсилы, чтобы Соломатину впаяли-таки срок, или не захочет портить себе репутацию гениального адвоката? Впрочем, он товарищ хитроумный, понимает, что судья скорее всего заряжена, вынесет приговор, который надо, поэтому ему можно проявлять свой высочайший профессионализм безо всякого риска.

Эх, выведать бы у Веры Ивановны, общая у них тактика защиты или каждый за себя, но это, к сожалению, неэтично.

Ладно, перед началом процесса всегда так. Кажется, что никогда ни в чем не разберешься, не справишься, не установишь истину, а потом шаг за шагом, потихонечку, и в конце концов правда выходит на свет…

* * *

Вера не собиралась смотреть, как судят Мишу, ведь он муж только формально, а по сути без пяти минут посторонний человек, и сколько бы ему ни дали, все будет мало за ее разрушенную жизнь.

Папа приходил, уговаривал, подолгу пил чай на кухне, пока не звонила мама и не кричала в трубку: «Хватит мне расстраивать ребенка! Все она правильно решила, а ты вечно ничего сделать не можешь, только ходишь людям душу мотаешь! Немедленно домой!»

Папа вздыхал тяжело и шумно, как морж, которого они со Славиком однажды видели в зоопарке, обнимал внука, крепко целовал дочь и брел домой, а Вере хотелось плакать, но не от несправедливости судьбы, а просто так.

Отчаяние все еще накрывало ее свинцовыми волнами, но теперь удавалось иногда вынырнуть на поверхность и перехватить свежего воздуха надежды.

В любом положении можно найти плюсы, и, как ни странно, есть они и у жены преступника. Во-первых, разводят в одностороннем порядке, не спрашивая согласия мужа, а главное, не нужно делить с ним жилплощадь. Мишу просто выпишут, и все, и останутся они с сыном в любимой обжитой квартирке, а когда бывший муж освободится, она его на порог не пустит. Пусть идет к родителям. Воспитали вора, пусть с ним до конца и нянчатся.

Вера прикидывала, как отвезет Мишины вещи его родителям или просто выкинет весь его туристский хлам, а в освободившейся кладовке устроит гардеробную, но тут обычно поднимала голову совесть и нашептывала, что квартира эта в сущности Мишина, у него до свадьбы была однушка, и на обмен с доплатой заработал тоже он. Ее родители кое-что дали, но совсем чуть-чуть, как раз на кладовку-гардеробную. Справедливо ли будет лишить мужа честно заработанного жилья? Этот вопрос смущал Веру, но вскоре она сообразила, что это только у нас в стране имущество супругов делится пополам, а во всем цивилизованном мире кто виноват в разводе, тот и уходит с голым задом. Равноправие мужчины и женщины это, конечно, очень хорошо, но вступая в брак, люди доверяются друг другу, и если один предает, то должен компенсировать второму хотя бы материальный ущерб. В идеале, конечно, и моральный, но в нашем равноправном обществе это утопия.

Папа не говорит вслух, но считает, что предательница – она. Только нет, Миша первый ее предал. Муж был у нее первым, и после она была ему верна, и сын у нее от мужа, а не черт знает от кого, как, например, у соседки по палате роддома, которая, забеременев от женатого любовника, обманом затащила в ЗАГС давно влюбленного в нее дурачка. Нет, Вера была прекрасной женой и билась не за себя одну, а за всю семью. Ей не в чем себя упрекнуть, и не обязана она прощать предательство, и отсутствие ее в зале суда продемонстрирует всем заинтересованным лицам эту непреклонную позицию.

Однако накануне первого заседания ее снова вызвала начальница и, ласково улыбаясь, спросила, как Миша.

Вера пожала плечами:

– Понятия не имею, Альбина Семеновна.

– Но адвоката, я надеюсь, поменяли?

– Спасибо, что побеспокоились, я это очень ценю, – зачастила Вера, – но пусть уж идет как идет. Не стоит он ваших хлопот.

Начальница нахмурилась:

– Все-таки, Вера, поражаюсь я твоей черствости. Решается судьба родного мужа, а ты преспокойненько сидишь и смотришь, как он получает максимальный срок из-за безграмотного адвоката!

– Я даже смотреть на это не собираюсь.

– Ах, Вера, Вера! – Альбина Семеновна с укоризной покачала головой. – Вспомни, что ты все-таки женщина, и не руби сплеча. Да, муж твой оступился и должен быть наказан, но ты не только имеешь право, но и обязана поддержать его в трудную минуту и позаботиться, чтобы он получил наказание справедливое, но не слишком суровое. Выполни свой долг, а потом разводись сколько хочешь. Вот что, дорогая, я дам тебе отгулы…

– Но у меня нет…

– Ничего-ничего, разберемся. Потом отработаешь. Главное, иди завтра в суд и поменяй мужу адвоката.

– Вы так заботитесь обо мне, Альбина Семеновна…

– А как ты хотела? Мне надо, чтобы мои подчиненные отдавались работе, а не мучились угрызениями совести.

– Но я…

– Будешь, будешь, – хмыкнула начальница, – как все, кто не выполняет вовремя свой долг.

Так и получилось, что утром, отведя Славика в школу, Вера поплелась в суд с таким трудом, будто была закована в кандалы.

Мелькнула даже трусливая мысль вернуться домой и целый день лежать на кровати, тупо глядя в телевизор, откреститься от всех обязательств, а там пусть идет как идет, и она уже почти свернула к своей парадной, но чувство ответственности в последний миг направило ее на верный путь.

Много плохого ждало Веру в суде, но больше всего пугала встреча с Мишиными родителями. Еще накинутся на нее, публично оскорбят и унизят, что она, дрянь такая, не обивает пороги Крестов с передачами для их дорогого сыночка.

Вера очень отчетливо представляла себе эту безобразную сцену, и, пока ехала в автобусе, только и думала, как отреагировать. Проявить выдержку и не ответить или лучше нахамить в ответ?

Перед тем как войти в здание суда, Вера решила все-таки проигнорировать мамашины нападки, какими бы оскорбительными они ни оказались. Не станет она опускаться до уровня этой семейки, еще чего.

Пригладив волосы и вздернув подбородок, Вера поднялась на второй этаж по широкой мраморной лестнице. В конце широкого коридора возле двустворчатых дверей клубилась небольшая толпа, при виде которой Вера снова струхнула, но тут Мишина мама заметила ее и поспешила навстречу.

Вера приготовилась к удару, может, даже и не метафорическому, но свекровь взяла ее за руку и ласково улыбнулась:

– Доченька! А мы уж думали, не придешь… Слава сказал, у тебя давление.

Вера поморщилась. Она была немного суеверна, поэтому обиделась на папу, что рискнул накликать на нее болезни, лишь бы только обелить в глазах мужниной родни. Свекровь заглянула ей в глаза:

– А сейчас как себя чувствуешь? Высидишь заседание?

– Все в порядке, спасибо, – процедила Вера.

– Ну пойдем тогда.

Свекровь потащила ее к дверям, обняв за талию и приговаривая:

– Ты вообще говори, когда что нужно, не стесняйся. Мы ж родные с тобой.

Подошел свекор, взял ее за другую руку, и тут двери раскрылись, толпа ринулась в зал, и родители мужа отпустили Веру, чтобы отвоевать места в первых рядах. Вера с радостью пересидела бы в самом укромном уголке, но свекровь, заняв позиции, стала махать ей и кричать, так что пришлось присоединиться к родственникам.

Проходя вперед, она столкнулась с Малюковой, которая по случаю суда обновила перманент и надела довольно приличный венгерский костюм с погончиками и пластмассовыми кнопочками, но выглядела все равно как вокзальная буфетчица. Зимой Вера отстояла за таким же костюмчиком очередь в Кировском универмаге, но товар, как обычно, кончился перед самым ее носом, ведь судьба была сурова к ней даже в мелочах. Тогда она страшно расстроилась, а теперь, глядя на Малюкову, поняла, что не стоило.

Когда Вера обходила ее кресло, жена экспедитора специально выставила ноги в проход и прошипела: «Сука, доносчица», но она ждала чего-то в таком духе, была внимательна и поэтому не споткнулась. Ольга Соломатина стояла вместе с адвокатом и своим мужем, о чем-то беседовала с ними и на Веру не обратила внимания, возможно, она вообще не знала ее в лицо.

Мишины родители усадили Веру между собой. Она выпрямилась на стуле, вздернула подбородок и обвела зал холодным и презрительным взглядом, хотя понимала, что хорохорься не хорохорься, а жена преступника все равно выглядит жалко.

Мама всегда говорила, что главное для женщины – это гордость за своего мужчину, и при этом тяжело вздыхала, прозрачно намекая, что лично ей не дано было испытать сего прекрасного чувства. Но, черт возьми, ей хотя бы позориться по милости папы не приходилось никогда!

А Вера хлебает полной ложкой! Полгорода явилось сюда поглазеть, как судят кинорежиссера Соломатина, а заодно позлорадствуют и над женой директора картины Михаила Делиева, которая, вот дура, не сумела себе нормального мужика найти, с ворюгой связалась.

Постаравшись придать лицу строгость и холодность, Вера осмотрелась и, поймав на себе полный ненависти взгляд Малюковой, вдруг сообразила, что быть сукой и стукачкой не так уж и плохо. За время работы инструктором она обросла кое-какими связями в периодической печати, не бог весть, но для того, чтобы тиснуть небольшую статеечку, вполне хватит. Сейчас у журналистов модно рассуждать о том о сем, гонять из пустого в порожнее, вот пусть и напишут, как плохо расхищать социалистическую собственность, и как бы между строк упомянут принципиальную Веру, не согласившуюся покрывать своего вороватого супруга. Другие жены делаются пособницами мужей-расхитителей, а Вера вот нет, долг коммунистки оказался для нее сильнее семейных уз. Такая публикация сильно укрепит ее позицию, а дальше как знать… Вдруг статья попадется на глаза серьезным людям, и Веру поднимут на щит, сделают эдаким Павликом Морозовым для супругов. Тема-то актуальная, потому что действительно люди распоясались совершенно, тащат с работы все, что плохо лежит, а что хорошо лежит, перекладывают и тоже тащат. В борьбе с этим прискорбным явлением все средства хороши, и внедрить в массовое сознание положительный образ жены, донесшей на мужа…

Тут в зал ввели подсудимых, и размышления ее прервались. Вера уже настроилась увидеть в муже грязного и опустившегося уголовника и удивилась, что он выглядит в точности так, как обычно. Аккуратно подстрижен, чисто выбрит, одет в неприметные брюки и старый пуловер, но у него и не было никогда модных вещей.

Вере немножко боязно стало встречаться с ним глазами, ведь Миша наверняка обиделся, что она ни разу не пришла к нему, но муж, увидев ее, просиял, как будто вернулся домой из своего дурацкого похода, а не сидел в тюрьме. От этой собачьей радости стало совсем тошно, и она жестами показала, чтобы сосредоточился на суде, на нее не отвлекался.

Адвокатом Миши, предположительно дикой тупицей и полной дурой, оказалась сочная женщина с доброжелательным и милым лицом, всем своим видом подтверждающая поговорку «Сорок пять – баба ягодка опять». Альбина Семеновна лучше знает, но если бы Веру попросили выбрать, то она точно предпочла бы в качестве адвоката эту даму, чем малахольного протеже начальницы. Нет, внешность, конечно, обманчива, но не до такой же степени!

Вера покосилась на других жен. Ольга Соломатина сидела спокойно, с легкой улыбкой, а вот Малюкова при виде своего лысого обрюзгшего муженька стала ерзать на стуле, слать ему воздушные поцелуи с такой энергией, что даже похорошела.

«Надо же до такой степени достоинства не иметь, – желчно подумала Вера, – ведь смотреть противно, глазки сальные, одутловатый весь, на роже написано, что вор, да наверняка еще и алкаш в придачу, а все равно родненький и любименький. И плевать ей, что люди скажут, главное, чтобы дорогой супруг заметил, как она его обожает. Вот что это? Неужели великая самоотверженность русской женщины? Не дай бог, если так…»

Секретарь строго сказала: «Встать, суд идет», и началось заседание.

Вера представляла себе судебный процесс исключительно по книге Харпер Ли «Убить пересмешника» и фильму «Всадник без головы» и ждала страстных обвинительных речей прокуроров, иезуитских вопросов адвокатов, стука молотка судьи, в общем, чего-то такого напряженного, но в реальности суд оказался скучнее профсоюзного собрания.

Проверяли личности подсудимых, своевременность вручения им обвинительных заключений, еще какую-то бюрократическую рутину, так что Вера быстро запуталась и заскучала.

В окне был кусок голубого, как незабудка, неба, перечеркнутый двумя линиями проводов, и больше ничего. Миловидную молодую даму и двух мощных мужиков, занимающих судейские кресла, Вера разглядывать стеснялась, золотистый герб СССР, висящий над их головами, был изучен вдоль и поперек, и земной шарик, и колосья, и ленты с названиями республик, и все остальные атрибуты. На стенах, до половины обшитых деревянными панелями, а выше побеленных, тоже не за что было зацепиться глазу, а оборачиваться и рассматривать публику было неприлично. Вот и получилось, что, как бы она ни хотела игнорировать мужа, взгляд ее все чаще останавливался на нем, и приходилось сознавать, что с этим человеком она делила ложе, родила ему сына, ухаживала за ним, и вообще… И как вышло, что супружество, продолжавшееся много лет, промелькнуло словно один день и почти улетучились из памяти моменты, когда они были вместе.

Ведь они же много раз встречали Новый год, и праздновали дни рождения свои и сына, и вместе отвели Славика в первый класс… И кроме этих официальных радостей должны были быть приятные события, например, Мишин диплом. Хоть один час за эти восемь лет они должны были быть счастливы вместе, хоть одно яркое пятно обязано было отпечататься в памяти, но нет, годы брака вместе с днем свадьбы спрессовались в один серый ком, тягучее безвременье.

Встречая ее взгляд, Миша улыбался, раскосые глаза жмурились, от их уголков к вискам разбегались острые лучики морщин. Теплый, доверчивый взгляд, и поди пойми, был ли муж счастлив или тоже тянул лямку…

Вера не представляла, как высидит целый день этой зеленой тоски, но вскоре объявили перерыв, Мишин отец повел их к своему древнему «Москвичу», в багажнике которого ждал большой малиновый термос с белым драконом на боку и пакет с бутербродами. Чай из термоса был отличный, а бутербродам полдня на солнцепеке на пользу не пошли. Сыр размяк и пустил слезу, а колбаса вроде бы не испортилась, но пахла слишком убедительно, чтобы ее хотелось есть.

Мишины родители стали расспрашивать, как она думает, чего ждать, но Вера только плечами пожимала. Мать поинтересовалась, как ей кажется адвокатша, хорошая ли, можно ли доверять, и это был удобный случай потребовать замены защитника, но Вера промолчала, сама не понимая почему.

Через несколько минут появился папа, бодрый, моложавый в своих любимых парусиновых брюках и рубашке поло, похожий на Челентано. Славик гордился этим сходством, а Вера – не очень, потому что тяжеловатая челюсть и длинный нос перешли ей по наследству.

Папа не мог ничем помочь, но господи, как же хорошо, что он пришел, просто встал рядом, и можно взять его за руку… Вера отвернулась, чувствуя, что сейчас заплачет, но в конце концов, кто как не она имеет сегодня право на слезы?

Раз всхлипнув, она уже не могла остановиться, слезы лились и лились, так что папе пришлось отдать ей свой носовой платок, огромный, красный в белую клетку, который она с таким удовольствием гладила, пока жила дома. Уже уголки затрепались, а папа все с ним ходит, и мама до сих пор, гладя, складывает платок в шесть раз, как и она когда-то.

Это была не истерика гнева, а слезы печали, после которых становится чуть-чуть легче, жаль только, что они настигли ее в самый неподходящий момент.

Перерыв кончился, и папа отвел ее в зал суда.

Стараясь не всхлипывать и ежесекундно промокая глаза, Вера, как в тумане, слушала показания каких-то ребят, видимо, юных артистов, которые утверждали, что снимались в плащах из простой ткани, а не из кожи, почти две недели провели на съемочной площадке, а денег за свою работу не получили. Потом выступил хрупкий старичок с белоснежной шевелюрой и в дымчатых очках, видимо, эксперт, и с научной точки зрения доказал, что изъятые из тихвинского Дома культуры кожаные плащи, переданные туда в качестве шефской помощи, являются изделиями из сатина и ничем иным. Следующей свидетельское место заняла элегантная дама средних лет, швея из костюмерного цеха, показавшая, что никакой кожи они в глаза не видели ни при работе над костюмами к фильму Соломатина, ни вообще никогда, потому что это очень глупо – шить костюмы из такого дорогущего и дефицитного материала, когда сатин на пленке выглядит ничуть не хуже. У них и опыта такого нет, но она подозревает, что для работы с кожей нужны совершенно другие мощности, чем располагает их цех.

Последним выступал мужчина средних лет, как поняла Вера, тоже эксперт, который долго и непонятно объяснял, что наиболее вероятно в представленном фрагменте кинофильма сняты артисты, одетые в плащи из тканевого материала, однако фактических данных недостаточно для категорического вывода.

Всхлипывая и сморкаясь, Вера все же старалась внимательно следить за работой Мишиной адвокатессы и ловить все проявления ее тупости и некомпетентности, чтобы убедить папу сменить защитника.

Но, черт возьми, в первые же полчаса вынуждена была признать, что на месте Веры Ивановны задавала бы те же самые вопросы.

У молодых артистов адвокатесса интересовалась, видели ли они хоть раз директора картины на съемочной площадке и получали ли распоряжения лично от него, и работнице из цеха задала тот же вопрос. Приходил ли Делиев хоть раз в пошивочный цех? Объяснял ли, почему они должны шить из сатина, хотя в карте раскроя у них стоит кожа?

Тут швея с несколько излишней горячностью сообщила, что они простые работницы, в документацию не смотрят, а что им принесут, из того и шьют. Что касается директора картины Делиева, то она его сегодня видит первый раз в жизни.

К экспертам у Мишиной адвокатессы вопросов не возникло, зато адвокат Соломатина замучил их разными юридическими тонкостями. Ах, простите, он не сомневается в выводах товарища эксперта, но разве может тот утверждать, что анализировал именно те костюмы, которые Дому культуры передала киностудия? Ведь нельзя исключить, что из Ленинграда приехала прекрасная кожа, а тихвинцы подменили ее уже на месте.

А уж когда адвокат Соломатина услышал от другого эксперта, что вывод экспертизы у него предположительный, а не категоричный, то вцепился в него, как бульдог, и не отпустил, пока эксперт с тяжелым вздохом не признал, что судить о материале, из которого изготовлен предмет, только по его киноизображению, не имея самого материала, крайне сложно, а то и невозможно. Ювелир никогда не скажет, запечатлен на фотографии бриллиант или копия, и врач остережется ставить диагноз по кинохронике. Максимум сделает предположение, которое посоветует проверить коллеге, находящемуся в непосредственной близости с пациентом, но категорически настаивать на своей версии и назначать лечение без непосредственного контакта с больным ни за что не станет.

В общем, адвокат изрядно дезавуировал показания эксперта, но что толку в этом цирке, если полно других доказательств подмены? Только измучил специалиста, потянул время и продемонстрировал свое хитроумие.

У ребятишек защитник Соломатина спрашивал, обещали ли им вообще какие-нибудь деньги, или они с самого начала знали, что будут работать на общественных началах, видимо, готовил почву для какого-нибудь юридического фокуса.

Ясно, что Соломатин доверился не первому попавшемуся юристу, а настоящему зубру правосудия, но все же его виртуозность пришлась Вере меньше по душе, чем простая прямота ее тезки Веры Ивановны.

Надо ли настаивать на замене?

Всхлипнув последний раз, она решила, что не имеет права вмешиваться в Мишину судьбу, раз все равно с ним разведется. Она высидит процесс, передаст ему теплые вещи, и на этом их дорожки разойдутся, поэтому пусть Миша сам принимает решения насчет своего будущего. Как начал без нее решать, что можно воровать государственные деньги, так пусть продолжает и дальше, ей дела нет. Для очистки совести предупредит его, что папа, стремясь помочь, пригласил самого тупого адвоката города («ну естественно, никто и не ожидал ничего другого от нашего папочки», вставила бы мама) и есть кандидатура получше, но настаивать ни на чем не будет.

Вера промокнула глаза и вернула платок отцу. Все-таки напрасно она пришла сегодня в суд. Мало того, что себя измучила, так еще и выставила себя верной и преданной женой, такой же бесхребетной идиоткой, как Малюкова, которой все равно с кем жить, лишь бы цепляться за мужские штаны. Сейчас, слегка успокоившись, Вера готова была убить себя за эту безобразную истерику и попыталась снова принять надменный вид и больше уже не смотреть в сторону мужа, но, когда заседание кончилось, конвойные разрешили родственникам подойти к подсудимым. Вера отступила перед Мишиной матерью, но та неожиданно вытолкнула ее вперед. Она оказалась прямо перед мужем и стояла, как отупелая, не зная, что сказать этому чужому человеку.

Миша заглянул ей в глаза:

– Верочка, не плачь…

Муж потянулся к ней, но тут же отступил, опустил руки и потупился, как виноватый ребенок.

Следовало сказать ему что-нибудь холодное и вежливое, но у Веры вдруг так заныло сердце, что она почти бессознательно обняла мужа, прижалась к обветренным сухим губам.

Очутившись в его объятиях, Вера опомнилась, хотела сказать, что это ничего не значит, но тут подошел конвойный, и Миша нехотя выпустил ее из своих рук.

Все-таки папа накликал. Выйдя из здания суда, Вера почувствовала себя по-настоящему больной. Голова кружилась, поташнивало, и больше всего на свете хотелось упасть в кровать, накрыться с головой и уснуть, надеясь, что завтра станет лучше.

Но надо было бежать на продленку за Славиком, весь вечер изображать перед ним веселую беззаботную маму, а главное, спи не спи, а завтра лучше точно не станет.

Впереди еще много таких изматывающих дней.

* * *

Из-за тети Нининых угроз Лариса ходила грустная, и Настя поднажала на домашнее хозяйство. Она стала даже варить не только детские, но и взрослые супы, и пылесосила теперь каждый день, и вещи свои перестала разбрасывать по всей квартире, чтобы не бесить аккуратистку Ларису.

Однажды она решила сделать любимое Ларисино пирожное «картошка», специально оббегала с Данилкой все булочные округи в поисках ванильных сухарей, и за это время масло, строго по инструкции заранее вынутое из холодильника, вместо того чтобы размягчиться, предательски растаяло на солнцепеке. Хорошо еще она догадалась, выложила его в миску, а то пришлось бы всю кухню отмывать.

Вместо смекалки (масло перетопить, а сухари съесть в первоначальном виде) Настя проявила упорство, все-таки слепила пирожные, и получились они ровные, красивые, просто загляденье, но на вкус больше отдавали беляшом, чем изысканным десертом, и Лариса только хуже расстроилась и, кажется, немножко обиделась, хотя и постаралась этого не показать. Подруга рано ушла спать, а Настя, выкинув злосчастную «картошку», переживала, что не оказывает Ларисе поддержки столько, сколько нужно.

Только из-за Игоря и его суда у нее ни на что не было сил.

Настя ждала, что Игорь одумается. Ведь чудеса случаются, и любовь в конце концов оказывается сильнее всех препятствий, даже сильнее самого человека. Недаром об этом сложено столько стихов и песен. Не на пустом же месте они создавались…

Вдруг раздастся звонок в дверь, и он появится на пороге, обнимет сразу их обоих, ее и Данилку, и скажет, что пришел навсегда. Нет, наверное, сначала все-таки позвонит и будет долго молчать в трубку, а потом вздохнет и хрипло спросит: «Если я к тебе приду насовсем, не прогонишь?»

Воссоединение с любимым рисовалось ей очень ярко, почти как наяву, и Настя чувствовала себя в одном миге от счастья, но секунды падали в вечность, а телефон молчал и в дверь не стучали даже соседи.

В конце концов Насте стало невыносимо тяжело находиться рядом с безмолвным желтым аппаратом, и она, проводив Ларису на работу, уходила с Данилкой гулять, благо погода стояла хорошая.

Обычно они играли на детской площадке возле дома, а иногда Настя сажала сына в коляску и отправлялась в парк, расположенный через квартал.

Там всегда бегали спортсмены, большими стаями, топоча, как мустанги, и Настя с Данилкой любили на них смотреть. Спортсмены целеустремленно неслись по гравиевой аллее, так что тесемки номеров развевались за спинами, а потом, после пересечения финишной ленты, ходили, отдувались, высоко поднимая руки и наклоняясь вперед, а заодно подмигивали молодой мамаше с сыном. Настя улыбалась им в ответ, махала рукой и шла дальше, деликатно провозя коляску по самой обочине парковой дорожки, цепляясь колесиками за выступающие из земли узловатые жилы корней.

От свежего воздуха Данилка часто засыпал в коляске, как маленький, и Настя откидывала спинку, раскрывала навесик и принималась нарезать круги по парку, воображая, как сейчас в квартире телефон захлебывается от звонков Игоря, но довольно быстро мечты сменялись невеселыми житейскими мыслями.

Больше всего ее тревожило собственное бездействие. Игоря судят, а она сидит как квашня и ничего не делает для спасения любимого человека. Даже в суд не пришла, и очень вряд ли Игорь понял, что она это из деликатности.

Когда любишь человека, делаешь все для его спасения! Мама не зря говорила, что любовь – это великий дар, только даришь ты, а не тебе, так что надо не ждать, а действовать, бороться за свою любовь, вот только как? Не сядешь же вместо Игоря на скамью подсудимых… В убийстве или обычной краже она бы призналась, оговорила себя, лишь бы смыть позорное пятно стукачки, это не вопрос, но ведь речь идет о хищениях социалистической собственности… Кто поверит, что у Насти хватило ума придумать и провернуть столь остроумную комбинацию, если она с третьего раза только поняла, в чем там суть, и то не до конца.

Настя поправила козырек коляски и, последний раз улыбнувшись бегунам, свернула к ручью, через который перекидывался горбатый мостик. С трудом перекатив через него коляску, она побрела по узкой аллейке, усыпанной прошлогодней хвоей. Справа зеленел лужок, а за ним раскинулась старинная усадьба, красная с белыми колоннами, а слева сразу шел густой и темный ельник. Высоченные деревья стояли сплошной стеной, сплетались пушистыми изумрудными лапами над оврагом, по каменистому дну которого быстро и шумно бежал ручей. В зеленоватом сумраке, клубившемся у подножия елей, сверкали белые звездочки весенних цветов.

Но все-таки это не настоящий лес, потому что вдалеке виднеются крыши высоток.

Настя вспомнила, как они с Игорем гуляли в таком же почти настоящем лесу, когда были на натурных съемках… Она уже знала, что беременна, и набиралась смелости сказать об этом любовнику, а Игорь все болтал о своей прекрасной новой даче, на которую они обязательно скоро поедут и будут гулять на природе, совсем как сейчас, и как, черт возьми, обидно, что за хлопотами забываешь, что такое свежий воздух… Тут Настя решилась, выпалила, что ждет ребенка, и на дачу так никогда и не поехала.

Соломатин порвал с ней отношения, а заодно и заменил на съемочной площадке. Хотя, если бы постарался, успел бы ее отснять до того, как беременность стала бы заметна. Насте вдруг стало очень обидно, что он этого не сделал. Ну конечно, успела бы она отыграть до декрета. Трюков роль не предусматривала, а ходить в красивом платье и произносить реплики женщина в интересном положении вполне способна. Даже если бы сроки затянулись, Игорь опытный режиссер, и оператор у него замечательный, сняли бы так, чтоб растущий животик в кадр не попал.

Теперь поди пойми, то ли Игорь от злости не дал ей доиграть, то ли, наоборот, из сентиментальности. Фильм ведь его детище, он будет иногда его пересматривать – и видеть, как по экрану ходит беременная от тебя женщина, которую ты любил и от которой вынужден был отказаться, наверное, очень тяжело.

По-человечески это вполне понятно, но все же жаль хотя бы потому, что, снявшись в этой картине, она стала бы свидетельницей и дала бы такие показания, какие надо для спасения Игоря. С него бы мгновенно сняли обвинения, а люди поняли, что никакая она не стукачка.

Настя миновала заброшенную часть парка, вышла на широкую аллею и покатила к выходу. Хорошо гулять, все-таки на ногах мысли в голову приходят не такие грустные, как когда сидишь дома, но пора возвращаться. Скоро время Данилкиного обеда, а она и так нарушила режим, позволив ему спать на утренней прогулке. Вообще бестолковая она какая-то, неприспособленная, будто ненастоящая. Мать несуразная, безответственная, вообще страшно подумать, как бы они с Данилкой выжили, если бы не Лариса. И в жизни ничего не может сделать, ни любимого спасти, ни подругу с мамашей помирить. Между тем проблему надо решать, и срочно, с ленинградской пропиской не шутят.

Подруга еще ни разу не уходила ночевать к родителям, хотя, по мнению Насти, давно пора было это сделать. Если тетя Нина ступила на тропу войны, то просто так с нее не сойдет, это уж точно. Надо либо принимать бой, либо капитулировать, причем лучше второе, ибо права Лариса, тетя Нина компромиссов не признает, всегда добивается, чтобы было как она хочет. Недаром ее любимая присказка на все случаи жизни: «Только так и никак иначе».

Интересно, если Настя к ней придет валяться в ногах и просить прощения, это смягчит суровую родственницу или нет? Достаточно будет этой полумеры? Опыт подсказывает, что нет, хотя попробовать нужно. Но боже мой, как не хочется снова соваться в это крокодилье болото…

Вспомнился давний разговор с мамой, когда она прожила у тети Нины первые полгода и прилетела на зимние каникулы. Настя тогда пожаловалась, что у родни обстановка дома, мягко говоря, похоронная, и спросила, почему так. Мама задумалась и много позже, когда Настя уже перестала ждать от нее ответа, сказала, что это все от трусости и от жадности идет. Люди боятся жить, сидят по своим раковинам, не высовываясь, но поскольку человек все же не улитка, то ему требуются всякие там душевные переживания, эмоции и даже потрясения. Но где их взять, если ты боишься лишний раз выйти за порог и поднять глаза на начальство? Только в семье устраивать трагедии на пустом месте. Обижаться, ссориться, мириться и сжигать таким образом адреналин, который иначе разрушит организм раньше времени. Трус вроде бы видит цель и направляет на нее оружие, но разворачивает его дулом к себе, а поскольку сам он одет в броню из эгоизма, то заряд рикошетит в его родных. Потом такой человек очень удивляется, почему у него ничего в жизни не получается, ничего он не достигает, но очень редко когда догадывается повернуть ружье нужной стороной. «А главное, если человек трус, то он трус во всем, боится не только жить, но и продешевить, – вздохнула мама, – как это дарить любовь, не ожидая ничего взамен? Граждане, вы в своем уме, ведь у меня ее так мало, за каждую крупинку я должна получить сторицей! Ведь это что же, если я буду просто заботиться о своих близких и радоваться тому, что они есть, так они, чего доброго, и под мою дудочку плясать перестанут, незачем им станет прыгать передо мной на задних лапках, как собачкам за лакомством. Так что, Настенька, если хочешь жить в радости, ничего не бойся и не жалей любви».

Настя вздохнула, подумав, что вроде живет по маминым заветам, ничего не боится и любви не жалеет, а радости все нет…

Проснувшись, Данилка скуксился и собрался заплакать, но Настя покатила коляску очень быстро, как он любил, и сын передумал.

После пробежки на солнцепеке Настя раскраснелась и затхлую прохладу парадной ощутила особенно остро. Зябко поведя плечами, подхватила Данилку одной рукой, второй потянула сложенную коляску по ступенькам. Коляска, подскакивая, гулко звенела на весь подъезд. Почему-то именно в эти минуты Насте становилось остро жаль, что она не замужем. Со всем можно справиться самой, но как, наверное, хорошо, когда муж таскает вверх-вниз детскую коляску…

Выспавшись на прогулке, Данилка отверг идею тихого часа, как недостойную себя, и после обеда они с Настей устроились играть на полу. Она подложила стопку книг под один конец широкой чертежной линейки, которую Лариса зачем-то принесла с работы, и началась любимая игра «Утя-моряк катается с горки».

Настя покупала сыну игрушки при каждом удобном случае, но любимцем Данилки был облезлый пластмассовый утенок на четырех колесах и в бескозырке, подаренный соседкой по коммуналке. Выглядел он довольно жутко, и Настя недоумевала, что за гениальная голова додумалась приделать утке колеса вместо ног, но Данилка, возможно, потому, что никогда не видел живых уток, полагал Утю-моряка верхом совершенства.

Снова при воспоминании о соседке мелькнула какая-то важная мысль, и Настя уже почти поймала ее за хвост, как вдруг зазвонил телефон.

Утя как раз съехал с горки прямо в объятия хохочущего Данилки, и Настя, оставив сына на полу, с колотящимся сердцем побежала в прихожую.

В глубине души она знала, что это не Игорь, поэтому постояла немножко, продлевая секунды надежды, и только потом взяла трубку и услышала веселый бас Рымарева.

– Настя? Как ваши котлеты?

– Что? – от разочарования она плоховато соображала.

– Котлеты не сгорели?

– Ах, это… Нет, отлично получились, спасибо.

– Вам спасибо. Я очень переживал, – сказал Рымарев серьезно.

Настя промолчала, чтобы не засмеяться.

– Хочу доложить, Настя, что жители нашего города вас любят и ценят, в связи с этим вопрос: вы не хотели бы к нам приехать с творческим вечером?

– Простите, а к вам – это куда?

В трубке засмеялись:

– Так я и знал, что вы меня не помните.

– Нет, я помню, помню. Почти все.

– Н-да?

Она выдавила из себя вздох сожаления сквозь рвущийся наружу смех:

– Хорошо, хорошо, признаюсь. Не помню.

– Мы с вами как-то ехали вместе в поезде «Аврора».

Настя вздрогнула. Господи, это же тот самый сосед по купе СВ, дядька из Иркутска! Странно, что она не узнала его по голосу.

– Нет?

– Да, Дмитрий Зосимович, я прекрасно помню эту поездку, – сказала она сухо. – Вы просто своей фамилии тогда не называли.

– Вот я баран, – воскликнул Рымарев.

– Вы просили звать вас запросто, Димон, – мрачно заметила Настя и спряталась в закуток между стенкой и тумбочкой, как в окоп. Черная пластмассовая пружинка телефонного шнура натянулась. С этим дядькой у нее было связано одно очень стыдное воспоминание. Когда они целовались, то вдруг в животе у нее сделалось одновременно пусто, тяжело и жарко. Будто в омут потянуло, она еле выбралась, еле нашла в себе силы высвободиться из объятий Рымарева, куда ее влекло, как в водоворот.

Она не хотела, а иногда вспоминала Дмитрия, как он целовал ей шею возле ключиц и запустил под юбку сухую нетерпеливую ладонь, и в животе снова что-то екало и сжималось. Настя гнала эти мысли, но коварный попутчик пробирался в ее сны, и там они занимались любовью, и просыпалась она счастливой и почему-то заплаканной, а потом сразу становилось стыдно.

Почувствовав, что краснеет, Настя напомнила себе, что в безопасности, от приставаний наглого Рымарева ее надежно защищают необъятные просторы нашей страны.

– Так что, Настя? Айда? Обещаю, что примем вас как королеву.

Вздохнув, Настя посмотрела на Данилку, который, пыхтя, пытался самостоятельно спустить Утю с горки. Хорошо бы полететь в Иркутск или все равно куда, она ведь так давно не садилась в самолет, даже в аэропорту сто лет не бывала. Поезда Настя тоже любила, но самолеты – это что-то особенное. Она даже собиралась стать стюардессой, пока не попала в жернова кинематографа.

Сейчас бы собрать любимую сумочку да и полететь в неведомый город Иркутск, туда, где Игорь не сможет ни найти ее, ни дозвониться… Снова почувствовать себя знаменитой и любимой артисткой, хотя бы на пару часов творческого вечера…

Ага, и снова ей под юбку полезет этот оголтелый, и снова она еле устоит! И хорошо еще, если устоит!

Впрочем, это все пустые размышления, Данилку с собой брать опасно, а оставлять не с кем, Лариса боится долго приглядывать за ним. Два-три часа – пожалуйста, а дольше она начинает паниковать.

Как-то зимой Настю пригласили на эпизодик. Роль крошечная, но в картине у очень хорошего режиссера, который, как ей шепнули по секрету, давно присматривался к молодой артистке, и если бы она достойно проявила себя в эпизоде, показала бы профессионализм, дисциплинированность и субординацию, то получила бы более заметную роль в следующем фильме мэтра. Поэтому Настя, досуха сцедившись (тогда она еще кормила), понеслась на студию, оставив Данилку на попечение Ларисы. И только она погрузилась в работу, как ассистент режиссера сообщил, что ее просят срочно позвонить домой. У Насти душа в пятки ушла, так что она не с первого раза сумела набрать номер, понимая, раз Лариса нашла ее на студии, случилось что-то по-настоящему страшное.

Лариса в трубке кричала, что Данилка плачет, никак не успокоится, сучит ножками, два раза уже срыгнул, и она боится, что у него что-то с животиком, а в таких случаях нельзя терять ни минуты, но без согласия матери она боится что-то предпринимать.

Даже не отпросившись у режиссера, Настя вызвала такси и, наспех переодевшись, помчалась домой, с сердцем, колотящимся где-то на уровне ушей, взлетела по лестнице и, выронив связку ключей из трясущихся рук, нажала на звонок. Ей открыла рыдающая Лариса с веселым Данилкой на руках. Вскоре после того, как она вызвала Настю, ребенок покакал, отошли газики, и он совершенно успокоился. Лариса пыталась снова дозвониться на студию, но было уже поздно.

Настя схватила Данилку, прижала к себе изо всех сил, потрогала губами лобик. Температуры вроде нет, животик мягкий… И только она начала успокаиваться, как глаза выхватили фразу «период мнимого благополучия» из груды распахнутых книг по уходу за ребенком, которые Лариса в волнении штудировала до ее прихода.

Снова сердце уехало в пятки, Настя с Ларисой подхватили Данилку и побежали в приемный покой ближайшей детской больницы, где симпатичный пожилой врач над ними посмеялся и сказал, что такое часто бывает. У родной матери особая связь с ребенком, она на биологическом уровне чувствует, здоров он или нет, а тетушки и бабушки вечно паникуют из-за ерунды. Особенно бабушки, повторил он с тяжелым вздохом.

Лариса страшно переживала, что сорвала подруге съемку, просила прощения, но Настя и так не сердилась, хотя это и стоило ей расположения знаменитого и влиятельного режиссера. До звонка Ларисы они успели отснять один дубль, и настолько приличный, что он вошел в картину, но все равно ни один вменяемый режиссер не станет работать с артисткой, которая убегает с площадки посреди процесса. Да, опозорилась она тогда знатно, но это ничего, все равно, когда дело касается детей, лучше испугаться тени, чем не заметить настоящей опасности.

В общем, просить Ларису остаться с Данилкой на сутки с лишним будет настоящим свинством. Она, конечно, справится в лучшем виде, но сама сойдет с ума от тревоги и беспокойства.

– Может быть, осенью, – сказала Настя.

Рымарев вздохнул:

– Вы правы. Сейчас все разъезжаются в отпуска, у детей каникулы… А осенью в самый раз, хотя до сентября еще так долго. Целое лето, маленькая жизнь.

– Пролетит быстро.

– Как и большая, – засмеялся Рымарев, – ладно, Настя, буду ждать. А вы сейчас заняты работой над новым фильмом?

– Нет, из театра не отпускают, – зачем-то соврала Настя.

– Понимаю.

«Попроси его об Игоре, – сказал внутренний голос, – ясно, что он не просто так тебя приглашает, ты нравишься ему, так попроси. Потом отработаешь, ничего страшного, прилетишь в Иркутск осенью и отработаешь, ничего у тебя не отвалится, зато Игорь выйдет на свободу и будет с тобой, когда узнает, что это ты его спасла. Ну что ты молчишь, попроси, Настя!»

– А я хотела… – начала она и растерялась, не зная, как облечь в слова свою просьбу.

– Да, Настя?

– Дмитрий Зосимович…

– А вы больше не станете называть меня Димон?

Она не хотела, а засмеялась.

– Так что, Настя?

Она набрала побольше воздуха, и снова язык не повернулся. Да что с ней такое? Что это за любовь, если она не способна ради Игоря даже унизиться?

– Как вы узнали мой номер телефона? – спросила она.

– Воспользовался служебным положением, уж простите. Но был бы очень рад, если бы вы разрешили мне дать вам свой.

– Давайте, что уж там…

– И то правда. Что уж там… Чем записать, есть?

Конечно же, не было. Лариса иногда клала к телефону ручку или карандашик, но проходило совсем немного времени, и он таинственным образом исчезал, и обнаруживалось это в самый ответственный момент, когда срочно требовалось записать важнейшую информацию. Так и сейчас. Настя пометалась по квартире, но смогла найти только старый размочаленный фломастер, которым с большим трудом вывела телефон Рымарева на полях «Ленинградской правды», номер которой, по счастью, лежал в прихожей.

Впрочем, суетиться не стоило, потому что иркутский номер содержал на две цифры меньше и был очень простым, так что она сразу запомнила его наизусть.

– Буду ждать звонка, – сказал Дмитрий Зосимович.

Повесив трубку, Настя повеселела. Она проявила малодушие, не попросив Димона Рымарева о помощи, но зато теперь у нее есть его номер, и она позвонит, как только соберется с духом. Надо подобрать правильные слова и вообще так подать, чтобы он не смог ни в коем случае отказаться, а это требует подготовки.

Она все продумает, отрепетирует и позвонит.

* * *

Выходные были полны хлопот и поэтому получились очень длинными. В субботу Ирина и Кирилл, оставив детей на попечение Гортензии Андреевны, съездили без ночевки подготовить дачу к заселению. Ирина надраила полы, разложила по шкафам привезенное из города белье, перемыла всю посуду и, хоть стояла теплая погода, наскоро протопила печь, чтобы освежить атмосферу в доме.

Кирилл занимался разным мелким ремонтом и покосил уже подросшую траву на участке и перед забором. Острый запах лета и земных соков навел Ирину на грустные мысли о быстротечности времени, ведь, казалось, еще вчера трава робко пробивалась из земли, и вот ее уже надо косить. Только-только она принесла Володю из роддома, а сейчас он уже сам бегает, и такой стал шкода, что страшно оставлять его на целый день даже со столь суперответственными людьми, как Кирилл и Гортензия Андреевна.

Да что там Володя, в ее собственных ушах еще звенит последний школьный звонок, а она уже женщина средних лет, мать семейства и судья городского суда, давно не молодой специалист, а опытная и авторитетная сотрудница. Какой ужас…

Но горевать некогда, пора вешать новые прекрасные занавески из белого ситчика в розовую клеточку, обшитые кружевной тесемочкой. Сплошное умиление, и не догадаешься, что вышли они из-под рук суровой Гортензии Андреевны.

В комнаты она тоже настрочила новые гардины из тюля, который передавался в семье Ирины из поколения в поколение и пожелтел от старости еще до того, как попал к ней в руки. Но для дачи оказалось самое то.

Сарафан, с которого старушка начала свою швейную эпопею, был давно готов и вышел таким вызывающим, что Ирина стеснялась носить его за пределами спальни, хотя Гортензия Андреевна восклицала, что, если женщина может позволить себе быть красивой и соблазнительной, она просто обязана ею быть.

После сарафана старушка бросилась обшивать детей, используя для пополнения их гардероба преимущественно старые брюки отца, так что в конце концов Кирилл взмолился, чтобы ему оставили хотя бы треники. Дома-то он может и в трусах, а на работе не поймут.

В воскресенье состоялся отчетный концерт в музыкальной школе Егора, а вечером Ирина решила максимально наготовить на следующую неделю, потому что предвидела, что она получится напряженной.

Процесс гладко не пойдет, там и так-то много неясностей, так еще Соломатин пригласил в адвокаты Келлера, который цепляется к каждой мелочи. Со стороны это выглядит виртуозной работой, но похоже, что у него просто нет четкой стратегии защиты, вот и хватается сразу за все. Прямо по Марку Твену, какое-то козыряние в воскресной школе. Смотрите, как я могу! И так тоже могу! И эдак! Смотрите, никто не додумался, а я додумался, я же лучший, черт подери! Знает, хитрюга, что судьба Игоря Васильевича предрешена, судьи заряжены на обвинительный приговор, вот и выпендривается перед публикой. И пусть бы, но очень много времени уходит на эти уловки.

Эх, накинет она расхитителям лишний годик за то, что не проявляя деятельного раскаяния, заставляют ее заниматься самым противным делом на свете – разбирать кочан капусты для голубцов! Вечно руки обожжешь, или порвешь самый красивый лист, или передержишь в кипятке, в общем, дело муторное, зато потом удобно. Накрутишь голубцов, в морозилку забьешь, а на неделе только знай доставай. Но как же бесит!

Дождавшись, пока вода закипит, Ирина осторожно опустила в кастрюлю вилок капусты, подождала чуть-чуть и с помощью двух поварешек перенесла под холодную воду. Так придется повторять, пока от кочана не останется маленькая пупочка, и к завершению работы она, пожалуй, будет готова назначить бедняге Соломатину высшую меру за его хитроумного адвоката.

Может, есть смысл намекнуть Келлеру, что она судит непредвзято, а заседателям в этот раз вообще до луны, причем не только в переносном, но и прямом смысле. Они буквально слились в экстазе, так что стало невозможно объяснить им, что они ходят в суд не для совместной научной работы, а для вынесения приговоров подсудимым. Авторитарный судья Иванов душу бы продал за таких послушных заседателей, а Ирина предпочитала коллегиальное мышление, но что поделать, бодливой корове бог рогов не дает.

Пока внутреннего убеждения, что Соломатин причастен к хищениям, у нее не появилось. Разумеется, основные свидетели еще впереди, надо послушать, что покажут на суде директор ателье и руководитель танцевального ансамбля, но, с другой стороны, разве можно верить на слово мошенникам и ворам? Есть финансовые документы с подписями директора картины и экспедитора, есть экспертизы, что подписи эти подлинные, а вот подписи ребят в зарплатных ведомостях, наоборот, поддельные. Это убедительные доказательства вины, и она с чистой совестью вынесет обвинительный приговор ушлым администраторам. Но осудить режиссера только на основании свидетельских показаний… Не тридцать седьмой год, вообще-то, на дворе.

Да и внутреннее убеждение подсказывает, что Соломатин не виноват. Внешность, конечно, обманчива, но все равно не монтируется Игорь Васильевич со своими товарищами по несчастью. Те – простые хитроватые мужики, а в режиссере сразу видно образованного и умного человека, что называется, совершенно другого круга. Он бы просто побрезговал связываться с такими ухарями, особенно с экспедитором, у которого неоновыми буквами на лице написано, что он в случае чего родную мать продаст и недорого возьмет. А главное, Соломатин в этой преступной схеме пятое колесо, совершенно не нужен, поскольку отвечает за творческий процесс, а движением материальных средств и финансов не занимается вовсе. На кой черт его вовлекать? Ведь каждый уважающий себя расхититель знает, что меньше народу – больше кислороду, и чем меньше делитель, тем больше частное.

Если бы Ирина была адвокатом Соломатина, то напирала бы именно на это, не распыляясь по мелочам. Его использовали втемную, а может, он и знал, что мужики воруют, но денег от них никаких не получал и преступной деятельности не способствовал, стало быть, соучастником его считать нельзя.

Судить за халатность – другое дело. Это можно. Укрывательство тут будет трудно натянуть, а халатность самое то. И получит Сломатин условный срок и бешеную популярность среди интеллигенции. Смотрите, вот человечище! Не донес! Не заложил друзей кровавым палачам режима, за что от этого режима и пострадал. И пойдет Игорь Васильевич дальше по жизни с ореолом героя и великомученика.

И она тоже выиграет, удержится на тонкой грани, чтоб ни нашим, ни вашим. Хотя «наших» в лице Ирининых подруг больше интересует, такой же ли симпатичный Соломатин в жизни, как на экране, и кто из знаменитостей ходит в суд его поддержать, и за этими важнейшими вопросами суть проблемы как-то ускользает.

За размышлениями она не заметила, как расправилась с кочаном. С удовольствием посмотрев на горку капустных листов, Ирина села крутить голубцы.

Тут в кухню заглянул Кирилл:

– Не помешаю? Что-то чайку захотелось.

– А ты опять дома? – удивилась она.

– А где мне быть?

– В рок-клубе своем или в «Сайгоне», откуда я знаю. Ты что-то давно не ходишь.

Муж пожал плечами и зажег газ под чайником, бормоча, что человеку нельзя уже провести воскресный вечер в кругу семьи.

– Правда, Кирюш. Нагуляйся, а то сейчас в отпуске как заедешь на дачу, так и все.

– Прямо все-все?

– Нет, на выходные я тебя буду, конечно, отпускать в город, но пять дней придется сидеть в изоляции, без телефона, телевизора и общения с друзьями. Это не так просто, как кажется.

Кирилл отмахнулся:

– Уединение самое то для духовного развития творческого человека. Может, хоть диплом допишу…

– С двумя-то детьми? Попробуй, конечно, – засмеялась Ирина и сразу осеклась, – слушай, Кирюш, а ты как творческий человек потом, если что, не будешь меня ненавидеть?

– Точно не буду, ни при каких обстоятельствах, но чисто из любопытства спрошу, если что – что?

– Если я вынесу Соломатину обвинительный приговор?

– Нет, а какая связь?

– Тебе не кажется, что это будет выглядеть так, будто я наказываю творца за слишком смелые высказывания?

– Ира, я на своей шкуре испытал справедливость твоего суда и вообще полностью тебе доверяю. Делай как считаешь нужным.

– А ты что думаешь?

– Откуда я знаю, я дела-то не видел.

– Вы ж наверняка сплетничали с друзьями…

Кирилл засмеялся:

– Ира, девяносто процентов моих друзей понятия не имеют о существовании кинорежиссера Соломатина, а остальным десяти нет до него дела. Но если хочешь знать мое личное мнение, то кто платит, тот и музыку заказывает.

– В смысле?

– В смысле, он хорошо устроился, поносит государство на государственные деньги. Я – да, я могу говорить все, что хочу, и петь любые песни, потому что родина мне за них не платит и вообще игнорирует сам факт моего существования как поэта и музыканта. Мы с ребятами сами себя обеспечиваем, покупаем оборудование на собственные средства, так что заработали свое право говорить то, что мы хотим. А Соломатин дело другое, он получает деньги от народа, чтобы снимать кино для народа, а вместо этого самовыражается да еще гадит в руку, которая его кормит. Ах, не дают ему свободы… Мне вот интересно, попади он в Голливуд, много бы ему там позволили наснимать его любимой нудятины?

Ирина пожала плечами.

– Вот именно, Ирочка! Наши творцы вопят о засилье цензуры так, будто она не фильмы режет, а их самих, и думают, что на Западе все иначе, привольно, свободно, твори что хочешь. Но ведь это не так, там еще жестче даже – провалился в прокате, пошел вон, и никто разговаривать не будет, зачем да почему, а твоя гениальность всем до одного места, если она не окупается. Знаешь, Ира, вопли о свободе слова, тотальной цензуре и засилье идеологии – это все, конечно, очень хорошо, но вообще-то у нас в стране людям творческих профессий была предоставлена уникальная возможность создавать по-настоящему глубокие произведения, а не работать на потребу толпе, поточным методом выдавая дешевку для удовлетворения самых низких инстинктов человека. К сожалению, сейчас эта система слегка окостенела, покрылась коростой кумовства, но все-таки… Может быть, во мне говорит обида, что меня в эту систему не позвали, но сильно сочувствовать Соломатину я не могу, ведь и на елку влезть и попу не поцарапать вообще редко у кого получается.

– Бывают исключения.

– Увы, Соломатин в них не попал, но в одном ему точно повезло. Он попал в твой суд, поэтому получит то, что заслужил, ни больше ни меньше.

Сказав это, Кирилл вышел.

– Очень лестно, – прошептала Ирина ему вслед, – но ясности по-прежнему никакой.

Она завернула последнюю порцию фарша в последний капустный лист, очень довольная, что так точно все рассчитала и не осталось ничего лишнего, утрамбовала продукцию в морозилку, обернулась и сразу очутилась в объятиях Кирилла.

– А накажи меня, пожалуйста, за слишком смелые высказывания, – шепнул он, – заткни-ка рот моей свободе слова, цепная псица режима. Дети уже спят.

* * *

Мама с папой увезли Славика на дачу, и у Веры пропал последний стимул вставать с кровати и что-то делать. Последний раз она лежала в постели днем лет в двенадцать, когда болела корью, и с тех пор не позволяла себе такого позорного и отвратительного сибаритства. Могла понежиться после пробуждения минут десять, но после становилось противно, Вера вскакивала, бежала в ванную, где обливалась ледяной водой из тазика, и, взбодрившись, начинала новый день. А сейчас тазик впервые за двадцать лет висел в ванной без применения, а Вера лежала в ночной рубашке, натянув простыню на голову, чтобы не било в лицо горячее летнее солнце.

От этих вездесущих солнечных лучей становилось особенно гадко, ведь в такую погоду, редкую для робкого ленинградского лета, надо делать какие-нибудь очень важные и хорошие вещи, например, копать грядки на родительской даче, или ехать со Славиком на велосипеде, или хоть пойти в парк с интересной книжкой, сесть возле пруда на старую скамейку, шершавую от множества слоев белой масляной краски, и читать, глядя то ли на буквы, то ли на то, как танцует по страницам легкая кружевная тень от кроны дерева.

Все, что угодно, можно делать, только не лежать в кровати. А она лежит, и чем больше презирает себя за то, что лежит, тем труднее встать.

Если бы хоть шторы нормальные, но нет! Мама считает тяжелые портьеры мещанством, а Миша любит свет, вот и ограничились они газовой занавеской, которая только пыль на себя собирает, а больше никакого толку…

В пятницу вечером ей позвонила начальница и предложила встретиться возле Эрмитажа. «Погуляем по центру, Верочка. Не будем забывать, что мы с тобой работаем в отделе культуры, а получается, чем руководим, того не видим».

Вера удивилась, но поехала. Эрмитаж давно закрылся, но на Дворцовой было многолюдно, как всегда во время белых ночей, и Вера с трудом отыскала Альбину Семеновну среди пестрой праздничной толпы. В джинсовом платье и босоножках она больше напоминала туристку, чем партийную руководительницу. Вера невольно улыбнулась, вспомнив, как в детстве всегда бывало интересно случайно встретить учителей на улице, убедиться, что они не просто марионетки, которых после уроков запирают в чулан до следующего утра, а живые люди с собственной жизнью.

Взяв Веру под руку, начальница двинулась в сторону Адмиралтейства.

– Я слышала, Верочка, что вы еще не поменяли адвоката, – сказала она ласково.

– Ой, Альбина Семеновна, я вам так благодарна за хлопоты, – зачастила Вера, – вы так заботитесь обо мне, что прямо неловко, я ваша должница на всю жизнь…

– Ты адвоката замени, и все.

– Да пусть уж идет как идет. Хватит Мише и того, что есть, вообще он не стоит вашей заботы.

Альбина вдруг резко оттолкнула ее:

– Ты совсем, Вера, что ли, дура?

– Я просто…

– Просто-непросто! Господи, какая же ты тупая! – Начальница поморщилась и закатила глаза, как от острой зубной боли. – Жалкая и тупая, как ты вообще собираешься удержаться на партийной работе, если вообще не понимаешь намеков! Да что там намеков, прямых указаний не понимаешь!

– Альбина Семеновна, вы только скажите, что я должна…

– Да уж сказала двадцать раз! Ладно, двадцать первый повторю для имбецилки: поменяй мужу адвоката! Поняла?

– Я предлагала, просила даже, – соврала Вера, – но если ему эта баба нравится, что я могу сделать?

Фыркнув, начальница достала из кармана сигареты с зажигалкой и закурила, не предложив Вере.

Они как раз остановились возле скверика, где играли припозднившиеся дети, и какая-то мама собралась сделать Альбине Семеновне замечание, но та так зыркнула, что мать быстро ретировалась.

– Вот знаю, что гадость, и вредно, но как не курить с такими идиотками, как ты?

Вера опустила глаза и промолчала.

– Скажи пожалуйста, ты вообще дальше хочешь работать у меня в отделе?

– Конечно, Альбина Семеновна!

– Так какого черта ты игнорируешь мои распоряжения? В общем, слушай: в понедельник у тебя будет пять минут с мужем наедине, я договорюсь. За это время ты должна будешь убедить его взять все на себя.

– Как это? – оторопела Вера.

– Очень просто. Муж тебя любит и послушается, если ты доходчиво объяснишь, что сидеть и так и так придется, разница только в том, как на воле будет жить его семья.

– Но ведь организатору дают самый большой срок…

– А с каких пор тебя это волнует? – ухмыльнулась Альбина Семеновна. – Ты же с ним разводиться собиралась, насколько я помню.

– Да, но…

– Слушай, давай без этого вот. Я с тобой открыто, и ты не кривляйся, ибо незачем, да и бестолку. Я тебя насквозь вижу! – Начальница вдруг по-свойски подтолкнула ее локтем. – Поэтому и люблю, и не бросаю, а ты не ценишь!

Не поднимая глаз, Вера пробормотала, что очень ценит.

– Ситуация, доложу я тебе, сложилась довольно пикантная, – Альбина Семеновна бросила окурок в урну, подхватила Веру под руку и, крепко прижавшись теплым мягким боком, потащила вперед по тротуару. Асфальт еще хранил тепло полуденного солнца, слегка пружинил под ногами и пах смолой, – ладно Миша твой проворовался, с кем не бывает, но, увы, ситуацией воспользовались компетентные органы, чтобы прижучить Соломатина. Это политическая акция, Верочка, направленная на то, чтобы опорочить творца, которому хватает храбрости честно и бескомпромиссно высказывать свою гражданскую позицию.

Вслед за начальницей Вера сокрушенно покачала головой, хотя раньше никогда не замечала за Альбиной Семеновной любви к дерзким творцам. Совсем наоборот…

– Наверное, твой муж, запуская руку в государственный карман, не думал, что подставляет честного человека, но, к счастью, у него есть шанс исправить хотя бы это. Ведь не совсем он у тебя бессовестный?

– Нет, конечно.

– Уже и так достаточно провинился, чтобы еще возводить напраслину на порядочных людей.

– Хорошо, я скажу, – промямлила Вера.

– Вот и умница.

Начальница подошла к «Волге» цвета белой ночи и постучала в стекло. Водитель стал складывать газету, до этого полностью закрывавшую его лицо. Альбина Семеновна открыла заднюю дверь машины, уже пригнулась, чтобы сесть, но вдруг снова выпрямилась.

– На всякий случай, для тупых, – сказала она тихо, – твой входной билет в нормальную жизнь – оправдание Соломатина. Если освободят его, все у нас будет как раньше, нет – пеняй на себя. Обком партии, английские школы и высшие учебные заведения твоя семья будет видеть только снаружи, так что ты уж постарайся, найди убедительные аргументы.

– Все сделаю, Альбина Семеновна, – пробормотала Вера.

Начальница снова улыбнулась и похлопала ее по плечу:

– Не тушуйся, Верочка, Миша твой вор, но семьянин хороший, ради тебя и сына он на все пойдет.

Вера ехала домой, так глубоко погрузившись в свои мысли, что чуть не пропустила остановку, и, вероятно, другим пассажирам казалось, что она пьяна. «У тебя будет пять минут», – сказала начальница. И как за это время убедить Мишу принять удар на себя? Какие найти слова?

Альбина Семеновна забыла, что он рос в другой семье, на других ценностях, его английской школой не проймешь и неполным средним образованием не напугаешь. Скажет, ну и ладно, в ПТУ пойдет, рабочим станет, как батя. В институт не пустят? И отлично, высшее образование не всегда благо, посмотри хоть на моем примере, куда оно меня довело. Тебя с работы выгонят? Ну Вера, мне бы твои проблемы, ей-богу! Пойдешь трудиться в школу или в училище вернешься. Что, говоришь, не берут в школу с судимыми родственниками? Ну найди такую, где не привередничают из-за кадрового голода. Господи, да у тебя английский язык, а ты тут ноешь! Иди вон вахтершей сутки через трое, а остальное время занимайся репетиторством, и будешь поднимать в три раза больше, чем в обкоме своем идиотском. А если найдешь выходы на сотрудников вузов, чтобы преподавать язык не просто так, а с перспективой поступления, то вообще хо-хо! Каждый день станешь благословлять начальство, что оно тебя уволило.

И что возразить? Если он за тридцать пять лет жизни не понял, что кроме материальных ценностей есть еще и духовные, то за пять минут она ему это точно не объяснит.

Напирать на свою слабость? Типа, его все равно посадят и она без мужа пропадет, но если он сделает, как просят, то ее поддержат хорошие и влиятельные люди. И она, соответственно, не пропадет, а в целости и сохранности дождется мужа из мест не столь отдаленных. Хороший прием, действенный, но чтобы иметь сейчас возможность воспользоваться им, не стоило, наверное, все годы брака изображать сильную женщину-лошадь, в одиночку тянущую семейный воз.

Приехав домой, что называется, на автопилоте, Вера продолжила думать.

Два дня, проведенные в суде, не убедили ее в виновности мужа, а, наоборот, заронили сомнения. Как мог Миша проворачивать все эти аферы, не вступая в контакт ни с одним из участников преступной схемы, вольных или невольных? Директор ателье его не опознал, руководитель танцевального ансамбля тоже, дети вроде видели на площадке, но не разговаривали с ним. И рабочие как один показали, что распоряжение монтировать старую декорацию дал им Малюков, а не Делиев. Разве так бывает? В теории можно представить себе, что Миша паук, серый кардинал, Наполеон преступного мира, сидит, затаясь, и дергает за ниточки, но только в теории… А в реальности он вчерашний выпускник-заочник, не слишком умный, не слишком подкованный и, что уж там, простодушный и бесхитростный парень, только что пришедший на новую работу. Никак не мог он все организовать и не засветиться.

И, самое главное, где деньги? Из уст свидетелей звучали суммы, которые ну никак не могли влиться в семейный бюджет незаметно для нее. До суда Вера думала, что речь идет о паре тысяч, которые Миша спустил на туристское снаряжение, но порядок цифр оказался совсем другой. Куда дел награбленное? Любовница? Нет, она бы знала. Не хотела бы знать, но все равно знала.

При обыске милиция ничего не нашла, хотя простучала каждый миллиметр квартиры, чуть ли не полы вскрыла в поисках тайника, Славику бедному пришлось три дня жить у бабушки с дедушкой, пока Вера ликвидировала последствия.

Главное, денег в доме не нашли, а больше Мише прятать их негде. Если только у родителей заныкал, а они теперь решили с Верой не делиться, так это и к лучшему. Ворованные деньги ей не нужны.

Нет, посмотрим правде в глаза, Миша в этой шайке был явно не на первых ролях, а может быть, его вообще использовали втемную. Ведь он такой, не то чтобы совсем дурак, но страшно боится обидеть человека недоверием. «Как же я пойду проверять, если он честное слово дал, что сделал?» – этот принцип Миша использовал не только в отношении Славиковых уроков, но и во всей своей жизни.

Ну и дурак. И нечего жалеть.

Поздно плакать о пролитом молоке, надо думать, как жить дальше. Воровал Миша или просто ушами хлопал, разницы большой нет, все равно сядет, и надолго. Так и надо ему сказать, действительно нечего кривляться. Пусть поймет, что для него все кончено, пришло время думать не о себе, а о семье.

Она ведь еще ни разу не говорила ему, что разведется, и пока подождет с этой новостью. Наоборот, пообещает ждать, а ему это важно, потому что он действительно ее любит.

Любит, любит, любит… Странное слово, и от частого повторения теряет смысл, как все остальные слова.

Солнце ударило в глаза, и Вера нахлобучила на голову подушку. Уснуть бы…

Но вместо сна ее обволокло противное душное марево безнадеги. Любит-любит… А ей вот не довелось испытать этого великого чувства и уже никогда не доведется. Судьба пронесла мимо нее один из своих лучших даров. Вера даже в школе не была влюблена до замирания сердца, и позже тоже. На первом курсе ей нравился артист Жерар Филипп, что-то екало в груди, когда она смотрела фильмы с его участием, и потом мечталось, как в ее жизни появится такой же красивый, сильный и смелый герой и тоже будет биться за нее, как Жерар Филипп дрался за своих возлюбленных на экране. Потом детство кончилось. Потом утекла, как вода в песок, молодость, и не успеет оглянуться, как настанет пора помирать. Не любив, не совершив… Зачем только жила, непонятно. Судьба такая, вздохнут на поминках родственники, и будут правы. Действительно, судьба.

Когда-то давно Вера убирала в квартире с включенным для фона телевизором, и там показали сюжет о том, как забивают овец. Неизвестно, к чему это было снято, фрагментом какой передачи являлось, но на Веру произвел сильнейшее впечатление репортаж, как овец загоняли в широкий коридор, они радостно бежали по нему, толпясь и перепрыгивая друг через друга, а коридор постепенно сужался и становился все у´же и у´же, вплоть до того момента, когда по нему могла пройти только одна овца, где ее уже ждал забойщик. На этом месте Вера выключила, не стала выяснять, каким инструментом он воспользуется, чтоб отобрать жизнь у бедного животного.

Вот и она, как та овца, судьба безжалостно гонит ее по коридору, откуда не свернуть ни вправо, ни влево, а если вдруг сжалится, предоставит Вере самой принять решение, то это будет выбор между двумя одинаково ужасными вещами.

Солнце стало припекать, как в духовке, и Вера все-таки поднялась и, как была в ночнушке, нечесаная, перешла в кухню, окно которой выходило на другую сторону дома.

В холодильнике тихо угасал позавчерашний суп, и больше ничего интересного не нашлось, зато в буфете стояла коробочка с домашним печеньем, которое мама напекла для дачи, а заодно и Вере оставила.

Заварив чай, Вера принялась поглощать одну печенинку за другой, почти не чувствуя вкуса. Знала, что при ее склонности к полноте все это немедленно осядет на бедрах, но остановиться не могла, а зачем? Когда жизнь ставит перед выбором – радость или от булочки, или вовсе никакой, резонов беречь фигуру не остается.

Если она не уговорит Мишу на чистосердечное, то бывшая каторга в ПТУ покажется недосягаемым карьерным успехом, ибо никуда выше технички ее не примут, уж Альбина постарается, она жутко мстительная, Вере ли не знать, ведь именно благодаря этой черте характера начальницы началась ее карьера. Тот режиссер детского театра, которого Альбина сожрала с Вериной помощью, не просто ставил ужасные пьесы, а имел неосторожность лет двадцать назад пропихнуть своего человека на место завлита, которое вожделела Альбина, и она не простила. И двадцать лет выжидала подходящего случая, чтобы сокрушить врага. Увольнение – само собой, но она ведь еще и исключение из партии организует, а с таким пятном на биографии вообще никуда не примут, разве что в глухой деревне. На руководящей работе и вообще на самореализации в профессии можно ставить жирный крест, на личной жизни тоже. А Славик? Что будет с ним? Наверное, ничего, ведь Альбина умеет не только наносить точные и безошибочные удары, но и вовремя остановиться. Месть, говорит она, это такое блюдо, после которого надо вставать из-за стола с чувством легкого недоедания. Сына она не тронет, скорее всего, просто не поможет никуда его устроить, и этого будет достаточно.

К счастью, Слава – мальчик здоровенький, спортивный, выносливый, пошел больше в жилистого отца, чем в рыхлую мать, он бредит самолетами, так, может быть, и поступит в летное училище. Уедет, и останется она совсем одна. Тупое существование с тупыми животными радостями. Поесть, поспать, попялиться в телевизор на чужую интересную жизнь, в которую судьба ее так и не пустила. А утром поплестись на тупую работу, где ничего не делать и именно от этого страшно уставать.

Только ощутив в желудке неприятную тяжесть, Вера поняла, что умяла почти все печенье из коробочки. Осталось две штучки, ни уму ни сердцу, поэтому Вера прикончила и их.

Нет, кого она обманывает, Миша согласится! Альбина права, он любит жену и сына. Действительно любит. Однажды она спросила, счастлив ли он. Уже не вспомнить, почему ей вдруг стало это интересно, но вопрос был задан, а Миша сказал. «Счастлив – несчастлив, я не понимаю, что это такое. Главное, что ты со мной, и мне этого достаточно».

Пафосные, надутые слова, но они были правдой, любовь мужа была такой естественной и удобной, что Вера к ней привыкла и перестала замечать. Он пошел учиться только потому, что этого хотела она, и директором картины устроился тоже ради нее, но кроме этих подвигов, была еще ежедневная забота, которую Вера воспринимала как что-то само собой разумеющееся, а ведь другие женщины о таком отношении даже не мечтают.

Когда он на заводе работал в первую смену, ни разу не попросил Веру встать вместе с ним и приготовить завтрак. Нет, он тихонько поднимался, собирался, варил кашу и перед самым уходом будил жену, подавая ей кофе в постель. Ни разу не ушел, не поцеловав ее, и вечером, вернувшись, первым делом обнимал жену и сына.

Он был хорошим мужем, но ведь и она тоже была хорошей женой! Наверное, именно потому, что не любила, и ей было наплевать, где он и с кем, и пусть идет в свой чертов поход, меньше будет под ногами болтаться. Вера редко обижалась, потому что слова и поступки нелюбимого не ранят, и вообще не привязывалась к Мише.

В современных фильмах иногда показывали страдания жен, мужья которых слишком заняты на работе и не уделяют внимания семье. Предлагалось сочувствовать этим персонажам, но Вере хотелось крикнуть им: «Очнитесь, дуры! Радуйтесь, что вы замужем за человеком, которым можете гордиться, чего вам еще? Да вы первые на стенку полезете, когда он сядет у вашей юбки! Накормили-напоили – спать уложили, а дальше каждый сам по себе, вот основа хорошего брака!»

И вот странность, чем больше она отпускала Мишу в походы, тем сильнее он норовил остаться дома, а мужья сестер ровно наоборот. Чем крепче сестры их удерживали возле себя, тем сильнее они рвались на свободу.

Нет, ей почти не в чем себя упрекнуть, кроме разве что принудительного высшего образования для мужа. Но ведь тоже она старалась не для себя, а для всей семьи.

Был еще один случай, который Вера с удовольствием бы вычеркнула из памяти. Миша не то что бы любил поесть, но если ел, то стремился выжать из этого процесса максимум удовольствия. Он вечно то досыпал специй в рагу, то подогревал сметану, прежде чем положить в борщ, то растапливал масло для каши, словом, производил множество бессмысленных движений, которые не делали пищу вкуснее, но добавляли суеты и грязной посуды.

Вера старалась злиться молча, но настал момент, когда терпение ее лопнуло.

Славик поехал с дедом в зоопарк, и они сели обедать вдвоем с Мишей. Вера налила суп, муж попробовал и захотел добавить зелени. Пока помыл укроп с петрушкой, пока порезал, пока рассыпал по тарелкам, пока сообразил, что хочет есть со сметаной, пока достал из холодильника банку, пока взял чистую ложку, чтобы зачерпнуть…

Наблюдая за этим священнодействием, Вера дошла до белого каления, но молчала.

Наконец муж сел за стол, попробовал суп и обнаружил, что тот остыл. Не сильно, градуса на полтора, не больше, но для гурмана Миши это оказалось принципиально, поэтому он перелил суп из тарелки в ковшик и поставил на плиту подогреть, а потом неловко повернулся, задел за длинную ручку ковшика, и все содержимое вылилось на плиту, которую Вера только что отмыла до белоснежного состояния.

– Ну что, поел? – заорала она, вскакивая. – Тварь!

– Любимая, извини, я все уберу сейчас.

– Да не убирать надо, а есть, что дают, и не выпендриваться!

Суп вылился не только на рабочую панель, но и на дверцу духовки, и внутрь, наверное, затек, и на пластмассовые ручки попало, которые она тоже оттерла так, что стали чище, чем из магазина. И на полу лужица, и брызги полетели по всей кухне. Она орала, что не обязана целыми днями уродоваться из-за привередливости мужа, которому не харчами перебирать, а жрать из помойного ведра больше пристало, потому что он всем душу готов вытрясти ради своих прихотей, а сам тряпка, быдло, ничтожество и хам.

Много чего она наговорила тогда, и ведь знала, что нельзя так оскорблять человека, ради минутного злого удовлетворения наносить такие раны, которые не затянутся никогда, а все равно не могла остановиться.

Выговорившись за все годы своего безрадостного брака, Вера хлопнула дверью так, что зашатался дом, и бросилась в спальню на кровать, заливаясь слезами. Она пролежала часа два, сначала от плача, а потом просто не знала, что делать дальше. Извиняться самой или гордо ждать повинной от мужа? Второй вариант лучше, он назидательнее и полезнее и не создаст ненужного прецедента, и Миша виноват, что опрокинул ковшик, но, с другой стороны, она тоже наговорила… Ужасно оскорбила в муже человека и мужчину, когда он всего лишь был неаккуратен. Очень не хочется просить прощения, но надо, в конце концов, надоело лежать без дела среди дня. Можно выйти с надутым видом, но скоро сын вернется из зоопарка, а пребывание в ледяной атмосфере ему не полезно совершенно. Только Вера собралась с духом, как в спальню вошел муж и сказал, что все отмыл, она может принимать работу. Он не сердился, но Вера уже настроилась каяться, и извинилась, а он сказал, что она просто устала, и ничего страшного, мало ли какие слова в запальчивости скажешь, хорошо хоть ковшиком в голову не запустила, спасибо и на этом.

И так они хорошо полежали вместе до возвращения Славика, и посмеялись, и Вера тогда решила, что все прошло, инцидент, как говорят у нее на работе, исчерпан. А сегодня вот сообразила, что после того дня Миша всегда ел, что дают.

Вера посмотрела на свою чистейшую плиту. Больше Миша никогда ее не заляпает, и зеркало в ванной тоже в полной безопасности. Все в доме теперь как ей нравится.

А, к черту, кого она обманывает, бояться надо не того, что Миша не согласится, а того, что она уговорит его!

Вера встала и умыла лицо холодной водой из крана на кухне. Хорошо ли, плохо ли, но она исполняла долг жены. Совесть ее была чиста, а что будет дальше? Сможет ли она жить с чувством, что предала своего мужа? Наверное, да, но не будет ли это тяжелее, чем крах карьеры? Переносим ли груз лжи и обмана? Вера не знала, потому что до сегодняшнего дня всегда старалась жить честно, подвирая только по мелочам.

Но с другой стороны, если она скажет все как есть, это же не будет предательством, верно? Она передаст Мише ультиматум Альбины Семеновны и предупредит его, что в любом случае с ним разведется, а решать предоставит ему. Готов ли он ради жены, с которой почти десять лет прожил в согласии, отсидеть лишний годик или предпочтет пустить под откос всю ее дальнейшую жизнь ради скорого освобождения, которое, кстати, под очень большим вопросом. За чистосердечное должны сбавить срок, а если Миша будет запираться и отрицать вину, наоборот, накинут. Получается, для Миши тоже будет лучше поступить как требует Альбина Семеновна.

Да, так она с ним и поговорит, ведь честность – лучшая политика. Вера повеселела и побежала в ванную, наполнять тазик ледяной водой.

* * *

Не успевала Настя утром почистить зубы, как вспоминала, что надо позвонить Рымареву, и от этого сразу портилось настроение.

Она с трудом, будто брела по колено в песке, начинала выдумывать фразы, которые стопроцентно заставят Дмитрия Зосимовича нажать на все имеющиеся в его распоряжении рычаги и надавить на все кнопки, чтобы вытащить Игоря со скамьи подсудимых.

Настя точно не знала, какую должность занимает Рымарев, в поезде он сообщил, что слегка не чужд авиации, а когда она спросила: «Летчик?», ответил: «Нет, конструктор».

Больше он не распространялся о своей работе, и, хоть выглядел Димон довольно скромно, женская интуиция подсказала ей, что он не просто чертит по линеечке на ватмане. Она определила это не по билету в СВ и не по отлично сидящему костюму, тем более что пиджак Рымарев, заручившись ее согласием, довольно быстро снял и закатал рукава сорочки, обнажив загорелые жилистые руки. Нет, дело было во внутренней силе и уверенности, тех мужских качествах, которые женщины чувствуют на биологическом уровне.

Водитель встречал его прямо возле вагона, не без подобострастия подхватил легкую дорожную сумку, и Димон, последний раз спросив у Насти, не подвезти ли ее, и услышав решительное «нет», быстро пошел вперед, не оглядываясь. Насте вдруг стало любопытно, она проследовала за своим попутчиком до выхода из вокзала и видела, как Рымарев сел на заднее сиденье черной «Волги» и сразу открыл какую-то папку.

Личный водитель есть у многих бюрократов средней руки, но он остается дома, в командировках начальник передвигается самостоятельно. А для Димона вот отрядили человека… Да что там говорить, если он из Иркутска выяснил ее телефон, не зная адреса. Настоящим звездам, которых караулят у парадной, тем да, тяжело живется, поклонники передают друг другу их домашние номера и бывают так назойливы, что телефон приходится менять. Но Настя не достигла такого уровня популярности, у нее и обожателей-то было раз-два и обчелся. Один Димон, да и тот по пьяни, ну еще таджик, называвший ее красивой красавицей. Самое точное, кстати, определение. Она именно красивая, а не соблазнительная и не обаятельная. В прошлом году они с Ларисой читали роман Моэма «Театр» и голову сломали, пытаясь понять, что такое секс эпил, о котором так переживала главная героиня, пока не додумались, что это просто вульгарная соблазнительность.

Лариса сказала, что у Насти ее, пожалуй, нет, и была права, ведь все время, пока она снималась в кино, удавалось обходиться без назойливых поклонников под окнами и писем с предложениями руки и сердца.

И очень хорошо, что нет в ней секс эпила, без него прекрасно проживет, главное, что Игорь ее любит. Или любил. Нет, такая любовь, как была у них, длится вечно, но она и не дается просто так, а требует преодоления разных трудностей и препятствий. В сказке вон Марьюшка семь железных сапог износила, семь железных посохов изломала, семь железных хлебов сгрызла, прежде чем нашла свое счастье.

Все хорошее и стоящее в жизни дается великим трудом. Сейчас надо терпеть и бороться, зато пройдет время, и они с Игорем, сидя в обнимку у потрескивающей печки на его любимой даче, будут с удовольствием вспоминать былые лишения и невзгоды, которые им пришлось преодолеть ради любви. Хотя нет, дачу он должен будет оставить жене при разводе.

Да и бог с ней, новую отстроят, еще лучше. Надо только начать, надеть первую пару железных сапог, и в дорогу… То есть позвонить Рымареву, да и все. Речь еще не отрепетирована, ну и ладно, экспромт даже лучше. Главное, она придумала концепцию, что она должна была сниматься у Соломатина, а из-за того, что он под судом из-за ложного обвинения, сидит без работы и очень от этого страдает. Может, Димон такого уровня начальник, что даже вникать не станет, что к чему. Скажет, не волнуйтесь, Настя, да чтобы посмотреть новый ваш фильм, мы Прометея с цепи спустим, Цербера из Аида вытащим, а тут какой-то Соломатин. Плевое дело вообще.

Настя побрела к телефону с таким трудом, будто на ней действительно были надеты железные сапоги. Нет, сегодня не надо его беспокоить. Она уже придумала легенду, уже поработала для освобождения Игоря, уже не зря прожила этот день. Просто по пятницам обращаться с просьбой не очень удобно, в выходные никто никакие вопросы не решает, а до понедельника Рымарев забудет. Кроме того, правила хорошего тона гласят, что нельзя перезванивать сразу, надо проявить выдержку, и вообще помариновать мужчину никогда не вредно. Школа тети Нины. Настя, правда, не видела воочию еще ни одного парня, который бы изнывал в ожидании звонка от девушки, но, наверное, есть определенный смысл в этой экспозиции, все-таки тетя Нина умный человек, хоть и стерва. Так что лучше будет связаться с Рымаревым в понедельник. Или даже во вторник, ведь понедельник – день тяжелый. Но если в понедельник уже вынесут приговор? От этой мысли Настя похолодела и скорее набрала номер Ольги Гариной, своей последней приятельницы с «Ленфильма».

Уйдя в декрет, Настя долго не замечала, как одна за другой рвутся ниточки, соединяющие ее с миром кино. Сначала ее перестали звать на мероприятия, потом на дружеские посиделки, потом перестали звонить, но охотно общались, когда звонила она, а вскоре стали отделываться скупыми казенными фразами, а Настя не умела быть напористой, поэтому все приятельские отношения завершились, примерно когда Данилка выучился сидеть. Осталась только художница по костюмам Оля Гарина, роковая женщина средних лет с ультракороткой стрижкой и метровым мундштуком в левой руке, в котором вечно дымилась вонючая сигарета. Почему-то она осталась единственной, кому Настина жизнь до сих пор была интересна. Оля иногда звонила, спрашивала, не надо ли помочь, а заодно делилась последними сплетнями. К счастью, она оказалась дома и охотно сообщила, что судья – молодая баба, сразу видно, опыта нет, и вообще, похоже, ни бе ни ме ни кукареку, зато послушная, сделает все, как начальство скажет, но все равно тягомотина эта растянется еще недели на три, а то и на месяц.

От сердца отлегло. Есть еще время собраться с духом для позорного звонка. Почему он позорный, Настя толком не могла сама себе объяснить, но чувствовала, что, попросив за Игоря, сразу станет для Димона жалкой девкой. В принципе, и ладно… Как выразился бы Гамлет, что он Гекубе, что ему Гекуба… На одной чаше весов жизнь и свобода Игоря, а на другой – ее репутация в глазах человека, которого она видела один раз в жизни, и она еще думает, выбирает!

Настя промаялась все выходные, крутила в голове свою речь, проигрывала ее в ванной перед зеркалом, чтобы соблюсти в тоне нужное соотношение просительницы и повелительницы, в общем, готовилась к выходу, понимая, что второго дубля у нее не будет.

Увы, как она ни старалась, все равно выходило жалко. «Просто у меня нет опыта просить, – вздохнула она, – родители запрещали, да и самой не хотелось. Папа вечно повторял, протягивай человеку руку за рукопожатием, а не за милостыней, вот я как-то и приучилась обходиться. Мне, конечно, легко все давалось, но если бы я просила, то получала бы еще больше. Даже придурок худрук в театре дрогнул бы, если бы я начала канючить и плакаться о тяжелой доле матери-одиночки. Надо было так и сделать, а я такая „дашь? – не дам! – ладно, спасибо, до свидания!“. Разве так нормальные люди поступают? Черт, я ведь даже Игоря не умоляла остаться по-настоящему, не валялась у него в ногах, чтобы бросил жену ради беременной меня. Приняла его выбор. Нет навыка клянчить, поэтому и тяжело, а для другого человека в этом ничего особенного, и для Димона тоже. У него небось в день по десять штук таких просителей, и он никого из них не презирает».

В понедельник она проснулась, полная решимости.

Проводила Ларису на работу, покормила Данилку и собралась звонить, но вспомнила о разнице во времени. Рымарев, может, уже спит, и вообще, интересно, какой он ей дал номер, домашний или рабочий?

Раздумывая, как узнать иркутское время, Настя подошла к тумбочке за «Ленинградской правдой», на которой был записан номер Дмитрия Зосимовича, и обнаружила, что газеты нет.

Она посмотрела под телефоном, потом под тумбочкой. Отодвинула тумбочку. Потом полочку для обуви. Газеты не было.

«Ничего страшного, – подумала Настя, – я же помню номер наизусть, он очень простой». Оказалось, что нет. Память не выдала ей ни одной цифры.

«Нет, не может быть, – Настя со всей силы потерла лоб, – он отпечатался у меня в сознании, я видела его написанным на бумаге. Вот тут лежала газетка, а на ней…»

Перед мысленным взором вместо цифр всплывало только мутное пятно. Настя попыталась задействовать слуховую память, воссоздать голос Рымарева, диктующий ей номер, но ничего. Белый шум.

Нет, не могла память, от природы отличная, да еще натренированная заучиванием ролей, так сильно подвести ее!

Настя сходила с сыном на прогулку, потом уложила спать и прилегла сама, но ни ходьба, ни сон не подействовали.

Странно, обычно если забываешь телефонный номер, то частично, или просто путаешь порядок цифр, сомневаешься, как правильно, шестнадцать – двадцать четыре или двадцать четыре – шестнадцать, звонишь туда и туда и связываешься с нужным человеком, а тут будто корова языком слизала.

Прямо хоть садись в самолет да лети в Иркутск. И прямо от аэропорта начинай кричать: «Рымарев, ау!» Она же ни должности не знает, ни места работы.

Настя перетрясла содержимое тумбочки, в которой находился весь хлам мира, кроме газеты «Ленинградская правда» от четверга.

Посмотрела в кухне, у себя, даже заглянула к Ларисе в комнату, хотя у них было так заведено, чтобы без разрешения друг к другу не заходить.

Морщась от отвращения, перерыла мусорное ведро, и как только Данилка проснулся, побежала с ним к помойке, попрыгала возле грязных и сильно вонючих по летнему времени баков, в дурацкой надежде, что газетка лежит с самого краю и ждет, когда Настя заберет ее домой.

Прямо хоть пальцы в розетку суй, чтобы освежить память электрическим разрядом, или придется ждать, когда Димон соскучится и сам позвонит, а сделает он это примерно никогда. Такие серьезные деловые мужики притягивают женщин как магнитом, они не добиваются неприступных красавиц, а выбирают их.

Сто процентов, за выходные он забыл ее так же прочно, как она его телефонный номер. Разве что в Новый год покажут по телику ее Снегурочку…

Понимая, что шансов нет, Настя все же до вечера искала газету в квартире, так что Лариса, вернувшись с работы, остолбенела на пороге:

– Господи, ну и бардак! Обыск, что ли, был?

– Ты не видела «Ленинградскую правду»? – накинулась на нее Настя. – Здесь лежала.

– Не помню, – пожав плечами, Лариса сняла босоножки и огляделась, – а где мои тапочки, Насть?

– Где-то тут. Вспомни, пожалуйста, где газета?

Лариса наклонилась и, недовольно поморщившись, достала свои тапки из поддона Данилкиной коляски.

– Боже мой, неужели весь этот тарарам ради несчастной газетки?

– Там был записан очень важный номер! Это ты ее выбросила?

– Не знаю, Насть.

– Ты же убиралась в субботу, наверное, выбросила! Записки наши старые оставила зачем-то, а номер выбросила!

– Настя, прости, но если я делаю уборку, то на сто процентов, а не оставляю мусор лежать разбросанным по всей квартире. У тебя другие стандарты чистоты, а у меня вот так.

– Ты же видела, что там номер записан! Очень крупно, между прочим, бросался в глаза!

– Ну не обратила внимания, что ж теперь. Вообще-то ты должна была занести его в записную книжку, раз он такой важный, какие ко мне могут быть претензии?

– А ты могла смотреть, что выбрасываешь! Лежит газета у телефона, чем она тебе помешала?

– Тем, что это мусор. Ты бы еще на зеркало подышала, пальцем номер записала и удивлялась, почему он не сохранился. Извини, конечно, но я не должна отвечать за твою несобранность и безалаберность.

Насте очень хотелось крикнуть, что зато она не разрушила ничью жизнь своей идиотской аккуратностью, но хватило сил сдержаться.

– Ладно, извини, – буркнула она, – погорячилась, просто действительно очень важный номер был.

Лариса улыбнулась:

– Разве я могу на тебя сердиться… Мне жаль, что так вышло, Насть, но что поделаешь? Действительно важный номер был?

– Очень!

– Ничего, восстановишь! Зато впредь будешь внимательнее.

Насте почему-то сделалось обидно. Не такая уж она фантастическая неряха, и обычно записывает нужные контакты в свою красивую записную книжечку, и вообще-то большая загадка, почему она не поступила так с номером Рымарева. Странно даже для нее.

Надо же было так глупо проворонить свой шанс на счастье!

Вздохнув с подвыванием, потому что квартира действительно напоминала подпольную большевистскую типографию после визита жандармов, Настя принялась наводить порядок и думать, как теперь связаться с Дмитрием Зосимовичем. Ленинград с Москвой слишком большие, а в городах поменьше в телефонных справочниках указаны не только организации, но и домашние номера. Да, у них в поселке в каждом доме лежала брошюрка с телефонами, и в городе Горьком она видела такую книгу, так что, наверное, в Иркутске тоже есть. Надо просто позвонить туда в справочное и узнать. Ну да, точно! Из любого положения есть выход, если подумать. Повеселев, Настя тихонько запела, быстренько разложила вещи по местам и побежала к телефону набрать ноль девять, чтобы узнать справочную службу Иркутска, но вернулась за книжкой, чтобы скрасить минуты, а может, и часы ожидания ответа телефонистки, и тут аппарат, вокруг которого последнее время крутилась вся ее жизнь, затрезвонил сам. Неужели Рымарев?

Нет, это оказалась Татьяна Борисовна, художественный редактор с телевидения. Когда-то она приглашала Настю для интервью в детской передаче и, наверное, осталась довольна, потому что сейчас предложила ей работу ведущей новой программы для младших школьников.

– Дети вас обожают, – сказала Татьяна Борисовна сурово, – так что давайте попробуем.

Цель передачи, насколько поняла Настя, состояла в том, чтобы помочь первоклассникам приспособиться к школьной жизни. Объяснить сложные моменты учебной программы, рассказать что-то интересное по теме и дать чисто житейские советы, как учиться. Например, что после школы надо часик отдохнуть, погулять, а потом только приниматься за уроки и начинать с самого трудного задания. Настя с удовольствием бы поучаствовала в таком хорошем начинании, даже если бы по горло была завалена работой, а уж сейчас-то это для нее просто спасение.

Татьяна Борисовна предложила ей приехать на студию в среду к пятнадцати часам, чтобы подробно все обсудить и попробовать Настю в качестве ведущей. Все же телеведущая и артистка это не совсем одно и то же, есть нюансы, и надо точно знать, что Настя справится с новой работой. Кроме того, они сами еще на распутье, пробуют разные форматы и не знают, на чем остановиться: на более игровом, где Настя и ее соведущие дети станут в костюмах изображать атрибуты школьной жизни, или на серьезном, строгом, в котором Настя будет не пятеркой, и не линейкой, и не каким-нибудь пеналом, а учительницей Анастасией Ивановной. Попробуют ее и так и так и выберут лучший вариант.

Настя растерялась. Она очень хотела получить эту работу, но на кого оставить ребенка? Лариса на службе, и неловко просить ее взять отгул, особенно после того, как окрысилась из-за этой дурацкой газеты. А больше у нее никого нет…

– В три часа в среду? – переспросила она грустно.

– А что, не можете? Плохо, конечно, но назовите ваше время.

– В субботу нельзя?

– В выходной? – В голосе Татьяны Борисовны слышалось столько ужаса, что Настя заткнулась.

Тут из своей комнаты выглянула Лариса и энергично закивала. Настя приподняла брови, а Лариса прошипела: «Я посижу!» «В среду в три?» – проартикулировала Настя, и подруга снова кивнула.

Вне себя от радости Настя обещала прибыть на телестудию в среду ровно в пятнадцать ноль-ноль. Татьяна Борисовна попросила не опаздывать, потому что соберется весь коллектив, и распрощалась.

Давно Настя так не радовалась. Татьяна Борисовна дама суровая, но обязательная, если пригласила, то, считай, работа уже в кармане. Иначе она бы так и сказала, что проводим пробы, хотим среди прочих и вас посмотреть.

Как хорошо! Конечно, от ведущей детской передачи на Ленинградском телевидении до мировой известности расстояние в миллионы световых лет, ну и что. Зато она будет помогать детворе учиться, и Данилка, когда пойдет в школу, сможет хвастаться, что ведущая любимой программы его родная мать. У него сразу авторитет взлетит!

Постоянная работа приносит постоянные деньги, и ей больше не нужно будет выпрашивать у худрука роли.

В общем, жизнь налаживается, и Лариса, главное, не сердится на нее из-за этой несчастной газеты, раз сама предложила посидеть с Данилкой.

Настя чуть не расплакалась от благодарности. На всякий случай переспросила, точно ли Ларисе удобно и не нужно ли поискать какую-нибудь другую няньку, в крайнем случае договориться с мамочкой из соседней парадной, которая, когда муж был в командировке, пару раз оставляла у Насти свою дочку, чтобы сходить в магазин, и обещала тоже выручить при форс-мажоре. Но Лариса засмеялась, что своего парня она чужим людям не отдаст и с работы ее отпустят очень охотно, потому что она дисциплинированная до тошноты. Пора сходить с пьедестала.

Настя поняла, что инцидент исчерпан, мир в семье восстановлен, и на радостях забыла позвонить в справочное.

* * *

В понедельник утром Вера проснулась такой разбитой, что обрадовалась, вдруг заболела и появилась уважительная причина не ходить в суд. Она поставила градусник, который показал тридцать шесть и шесть. Вера стряхнула ртуть и снова сунула термометр под мышку, держала по часам десять минут, но результат оказался прежним.

Пульс тоже был очень даже ничего, пришлось признать, что чугунная голова у нее от двух дней, безвылазно проведенных дома в компании чая и плюшек.

А хуже всего, что она не просто забыла постирать свой единственный приличный летний костюм, но после разговора с начальницей, торопясь упасть в кровать, бросила его комом на стул, где он благополучно и провел все выходные, так что сегодня надеть его было невозможно.

Вера выглянула на балкон в робкой надежде, что похолодало, но нет. Солнце весело припекало с безоблачного неба, а тут еще и по радио сказали, что температура воздуха днем достигнет двадцати двух градусов.

Пришлось доставать старое платье, которое когда-то было очень хорошее, а сейчас подошло вплотную к той черте, за которой отслужившие вещи отправляются на дачу.

Черт, она будет выглядеть настоящей замарашкой среди всего этого бомонда, пришедшего поддержать Соломатина, а ну и ладно! Вера даже краситься не стала, все равно сегодня снова плакать.

Увидев ее, Мишины родители переполошились, что это она такая бледная, уж не больна ли, и в другое время Вере стало бы противно от этих хлопот, а сегодня нет. За дни, проведенные в суде, она как-то незаметно для себя сроднилась со свекром и свекровью, не полюбила, но чужими они для нее быть точно перестали.

До обеда выступали какие-то бухгалтеры, раскладывали, как пасьянс, договоры, платежные поручения, накладные, акты, путевые листы и другие документы, но Вера не понимала, хорошо это для Миши или плохо, отчасти оттого, что не разбиралась в бухгалтерии, а главным образом потому, что вся была поглощена предстоящей пятиминутной встречей наедине.

Как ей действовать? К кому обращаться? В чье ухо прошептать сакраментальную фразу: «Я от Альбины Семеновны, вас должны были предупредить»?

Ведь страшно подумать, в какую ярость придет начальница, если Вера не поймет сигнала и пропустит свидание, о котором та с таким трудом договорилась. Нет, надо быть начеку!

Вера сидела как на иголках, жадно ловя взгляды конвойных, но те не обращали на нее никакого внимания.

Миша тоже почти не смотрел на нее, потому что сейчас как раз проводился анализ финансовых документов, которые подписывал непосредственно он, ключевой для него момент во всем процессе.

Только перед самым перерывом на обед, когда Вера почти отчаялась, она поймала многозначительный взгляд Келлера, адвоката Соломатина.

Решив, что ей почудилось, Вера потупилась, но когда снова подняла глаза, адвокат по-прежнему пристально смотрел на нее. Она слегка шевельнула бровью, он еле заметно кивнул.

Когда судьи вышли из зала, Вера хотела подойти к мужу, но Келлер украдкой показал ладонь, мол, притормози, а потом подошел и незаметно-незаметно, бочком вывел в маленькую комнатку, больше похожую на кладовку, и исчез.

Вера не успела осмотреться, как конвойный ввел Мишу, с грохотом подтащил единственный стул к двери и уселся, скрестив руки на груди и демонстративно глядя в потолок.

Муж обнял ее изо всех сил, так что, казалось, ребра затрещали. От него пахло земляничным мылом и горечью. Чужой, незнакомый запах.

– Как ты, любимая?

– Хорошо, хорошо.

Не успела она ответить, как он закрыл ей рот поцелуем.

– Ты разводись со мной, – сказал он, с трудом оторвавшись от ее губ.

Вере вдруг стало так грустно, будто она собиралась его ждать.

– Почему? Ты меня больше не любишь?

– Люблю, конечно, поэтому и говорю, что надо разводиться. Ведь десятку дадут, не меньше.

– А ты виноват?

– Ну конечно, виноват, Вера, что за вопрос, – усмехнулся Миша, – разводись, а сыну скажи, что я умер.

– Ты с ума сошел?

– Вер, времени нет на эмоции, сейчас главная задача – вас со Славиком обезопасить. Ни к чему ему папаша-зэк, сама понимаешь. С таким пятном на биографии его никуда в хорошее место не примут.

– Как знать…

– Да так и знать, Вера! Но главное даже не это, а есть опасность, что его потянет на блатную романтику, если он будет знать, что папа у него зэк. Я тут наслушался подобных историй, как сын по стопам отца, и очень не хочу, чтобы Славик следом за мной очутился в этом заведении.

– Миша…

– Для вас так будет лучше, – муж снова прижал Веру к себе и жадно вдохнул, – ах, как ты пахнешь… Короче, любимая, разводись и с посылками не заморачивайся. Об одном прошу – родителей не забывай.

Вера покосилась на конвойного. Он по-прежнему глядел в потолок. Где-то рядом Келлер, благодетель, устроивший это свидание, только не по доброте душевной, а чтобы Вера уговорила Мишу заслонить собой режиссера Соломатина. Разве это хорошо, порядочно? Если ты не виноват, оправдывайся, но не за чужой счет.

– Миша, – начала она, еле увернувшись от очередного поцелуя, – родителей не брошу, внука им предоставлю по первому требованию, не волнуйся, а сейчас послушай меня, пожалуйста, внимательно.

– Да, любимая…

Вера понизила голос:

– Ни в коем случае не бери на себя лишнего. Не поддавайся на эти штучки про чистосердечное, что, если скажешься организатором, тебе за это срок накинут, зато за признание скостят, и якобы то на то и выйдет. Не выйдет.

– Но сама видишь…

– Миша, у них на тебя ничего нет, – прошипела Вера, – настолько ничего, что они меня к тебе подослали.

– В смысле?

– Чтобы я уговорила тебя признаться, а взамен они меня с работы не уволят.

– Так, может…

– Не вздумай! Сиди, молчи и слушай своего адвоката. Она, верно, хорошая тетка, раз у меня требовали заменить ее на какого-то мрачного обсоса. Сиди, не дергайся, свое получишь, а чужого нам не надо.

– Какая ты… – выдохнул Миша.

Вера дернула плечом:

– Какая уж есть. Ладно, сейчас поборемся, а после суда видно будет.

– Ты только не плачь.

– А я плачу?

Действительно, по щекам текли слезы, а она и не замечала.

– Подвел я вас…

– Не начинай!

Тут конвойный очнулся и выпустил Веру из каморки, а через несколько минут вывел Мишу.

Вера проводила его до машины с зарешеченными окнами, которая повезла арестантов обедать, помахала вслед, а потом подошла к речке и, облокотившись на чугунную ограду, стала смотреть, как, блестя на солнце, неспешно течет темная тягучая вода, отбрасывая на гранитные берега легкую колеблющуюся тень, похожую на вуаль.

Банальная метафора жизни как реки не перестает быть верной из-за своей банальности. Все течет, все меняется, и вообще, как говорил преподаватель математики в ПТУ, жизнь – категория динамическая, а смерть – статическая.

Кажется, ухватишь момент, и вот он уже прошел, встанешь на путь, а он – раз, и свернул, и никогда не знаешь, что будет с тобой через секунду. Зато и против течения не выгребешь, ни на секунду в прошлое не вернешься. Непредсказуемо, страшно, но есть одно, чем ты можешь управлять – это ты сам.

Если бы она сейчас сделала как говорит начальница, то отказалась бы от себя самой и совсем потерялась в этом потоке.

Мимо поплыла пивная бутылка, подныривая, как поплавок, и Вера вспомнила, как читала Славику про Винни-Пуха и игру в «Пушишки», и он потом донимал на даче родителей, чтобы шли с ним на мост и бросали в воду всякие палочки… Так было хорошо, сын, муж, здоровые, радостные, а она почему-то все равно чувствовала себя несчастной, ведь у других было больше и лучше.

И папа ведь пытался ее образумить, но он же был дурак, ничего не добился, ничего не понимал, и слушать его было просто смешно.

Она, несчастная ломовая лошадь, тянущая на себе сына и никчемного мужика, себе не принадлежащая, каждую секунду сворачивающая горы ради семьи, наступившая на горло собственной песне и отдавшая себя на растерзание трудностям и заботам, образец самопожертвования, на самом деле жила как хотела, а муж ломал себя ради ее фанаберий, жесточайшим образом за это поплатился, и ни слова упрека она от него не услышала. А если бы наоборот? Она была бы простой работницей, в угоду интеллигентному мужу получила бы высшее образование и проворовалась? Господи, да она бы ему голову откусила сразу, на первом же свидании!

Вера поняла, что наделала много глупостей и откровенно дурных вещей, но странным образом чувство вины не рвало ей душу, так, укусило и ушло. Ведь жизнь – категория динамическая, сама меняется, и человек меняется вместе с нею. Сделанного не переделаешь, значит, и терзаться глупо.

Ничего хорошего, скорее всего, их не ждет, но в будущее надо смотреть не с надеждой, не с оптимизмом, а с интересом.

Солнце светило так ярко, что блики на мелких волнах сливались в один ослепительный поток. Вера прищурилась и огляделась. Мишины родители стояли возле багажника своей раритетной машинки и пили чай. Она поспешила к ним.

* * *

Все-таки права пословица «Глаза боятся – руки делают». Как она трусила перед началом процесса, буквально паниковала, что не справится, а потихоньку, свидетель за свидетелем, и картинка в общих чертах сложилась.

Заправляли всем Делиев с Малюковым, один подписывал липовые бумажки, а второй осуществлял непосредственное движение материальных ценностей в нужном направлении мимо государственного кармана. Соломатин был в курсе преступных замыслов примерно в той же степени, что и работницы пошивочного цеха, которые, как бы сейчас ни делали невинные лица, не могли не знать, что должны шить кожу вместо сатина, но промолчали, соблазнившись повышенными расценками. А возможно, кстати, и не промолчали, а стукнули куда надо в обмен на то, что их не привлекут к ответственности.

Вообще интересно, кто заложил команду ушлых кинодеятелей, потому что просто так правда не всплыла бы наружу. Чем хорошо кино для экономических преступлений, так это завершенностью. Картина отснята, все, на этом точка. Преступная схема реализована, подвели итоги, подчистили документацию, поделили барыши и разошлись до следующего фильма.

На производстве и в торговле другое дело, там отлаженный механизм создания и реализации неучтенных излишков работает годами. Это или нарушение технологии, или пересортица, или подмена одного вида продукции другим, а иногда и то и другое вместе. Главное, что если схема эффективна, приносит доход, то зачем от нее отказываться? Нетрудовой доход превращается в привычку, привычка притупляет осторожность, и возрастает риск попасться случайно.

А в кино что? Фильм готов, по документам все сошлось, кто поедет в Тихвин проверять костюмы, из чего они там пошиты? Но слава богу, нашелся неравнодушный гражданин, доложил куда следует, и сейчас наверняка сидит в зале, наслаждается унижением бедняги Соломатина. Может быть, тот когда-то не взял его на роль, или на худсовете убедил положить на полку его новый фильм, или тупо переспал с его женой, или стукач и есть та самая жена… К счастью, система так устроена, что позволяет людям сводить личные счеты.

Ирина повеселела, представив разочарование доносчика, когда она оправдает Соломатина, и для общественного мнения тоже это будет важно. Граждане пристально следят за процессом режиссера, вот и увидят, что правосудие осуществляет справедливое возмездие и не является орудием личной мести.

Поправив перед зеркалом новую прическу – «Каскад», Ирина засмеялась. Она долго колебалась, но вчера после работы зашла в парикмахерскую, без записи, как в холодную воду нырнула. Села к незнакомой мастерице, заранее уверенная, что получится ужас и придется до осени ходить в Володиной панамке, и до конца стрижки не открывала глаз, а когда посмотрела в зеркало, пошатнулась от изумления, с трудом узнав в молодой и стильной девушке себя. В полном восторге она дала парикмахерше три рубля на чай и побежала домой, где Кирилл с Егором и примкнувший к ним Зейда чуть не упали от восторга, и даже Володя с большим интересом подергал маму за пышно взбитые волосы.

Расхрабрившись, Ирина надела на работу непристойный сарафан от Гортензии Андреевны. Старушка к нему сшила еще скромный шелковый жакетик, в котором Ирина смотрелась вполне прилично на судейском месте, а голые коленки из-под стола было не видно.

Главное, она выглядела так хорошо, что индифферентные заседатели при виде ее на секунду вынырнули из своих научных эмпиреев и блеснули очками. Пользуясь случаем, Ирина попыталась обратить их мысли к процессу, но оба в один голос сказали, что мало понимают в юриспруденции, бухгалтерии и кинопроизводстве, поэтому предпочтут довериться судье, ибо истина, что бурная деятельность невежды гораздо опаснее бездействия гения, известна им слишком хорошо и, увы, не понаслышке. Нет, они люди добросовестные и вникают в то, что говорят свидетели и эксперты, и покамест вина директора картины и экспедитора представляется им очевидной, а про режиссера они ничего не могут сказать. Астроном еще добавил, что как-то видел кусок фильма Соломатина по телику и пока уверен только в одном – если бы он не украл эти деньги, а снял на них еще одну картину, то совершил бы гораздо более тяжкое преступление перед советским народом.

Ирина засмеялась и оставила своих заседателей в покое.

Когда по городу распространился слух, что именно она судит Соломатина, ей стали звонить даже те знакомые, которые годами о ней не вспоминали. Школьным подружкам, университетским приятелям и коллегам с прежней работы вдруг страшно захотелось узнать, как она вообще и что происходит в ее жизни, но очень быстро разговор съезжал на процесс кинорежиссера. Приятели думали разное, но в основном примыкали к одному из двух лагерей. Первые возмущались произволом властей, настойчиво, если не сказать навязчиво, советовали Ирине оправдать великого Соломатина, чтобы в чистоте и непорочности сохранить для истории собственное имя, а вторые, коих было большинство, считали, что «все они там повязаны, ну а что? От государства не убудет, ведь если посчитать, сколько оно денег отжимает у граждан вообще и у деятелей искусств в частности, то съемочная группа даже свое не вернула».

Отчасти Ирина была с этим последним тезисом согласна. У нее самой была очень приличная зарплата, а Кирилл получал по средним меркам просто космические деньги, так что приобретение абсолютно ненужной и дорогой швейной машинки совершенно не отразилось на их бюджете. А вот Гортензии Андреевне пришлось бы копить на немецкий шедевр годами, и то она не смогла бы его купить просто так, потому что машинки «Веритас» продавались только инвалидам Великой Отечественной войны, а старушка была всего лишь участником. Много чего не может позволить себе учительница с полувековым стажем, но никогда не жалуется, наоборот, не устает повторять, что, пережив такую страшную войну, мы сегодня живем настолько хорошо, насколько возможно, и нормальные взрослые люди должны это понимать, если они не нытики и не маменькины сынки. Великая Победа, давшаяся огромным напряжением сил всего советского народа, стоившая больше двадцати миллионов жизней, едва не оказалась уничтоженной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки, и стране, не переведя духу, пришлось бросить все силы на разработку собственного ядерного оружия, иначе нас поставили бы на колени, несмотря на победу над фашизмом. В таких условиях мечтать о коврах и хрусталях и ныть, что тебе чего-то не додали – позор и трусость.

Так-то оно так, и, конечно, возможность максимально реализовать свой трудовой и творческий потенциал на благо человечества, – это лучшее, что только может дать тебе родина, но есть маленькие нюансы, ложка дегтя в бочке меда.

Можно воспитать в себе чувство ответственности и внутренней свободы, поставить духовные ценности выше материальных, и честь и хвала людям, которым это удалось. Ирине тоже хотелось бы стать такой, как Гортензия Андреевна, засыпать и просыпаться с чувством исполненного долга и не волноваться больше ни о чем. Например, очень хорошо было бы не завидовать подруге Аллочке, которой муж купил на чеки роскошную норковую шубку, такую мягкую и пушистую, что не хочется выпускать ее из рук. Страшно приятно было бы гордо вышагивать в тяжелом пальто гробового кроя фабрики «Большевичка» и о норочке даже не думать. Но нет, хочется шубку, и финские сапоги, и новую веранду на дачу, и о собственном автомобиле мечтается. Слабые крылья пока у ее души, не может взлететь на ту высоту, где парит Гортензия Андреевна.

Человек есть человек, и, как бы ни хотел он свободно трудиться, все равно заметит, что отношения в обществе барско-холопские. Ты начальник – я дурак, и наоборот. Впрочем, это не так страшно, если у тебя есть чувство собственного достоинства и ты хороший специалист, то ни один начальник тебя не унизит. Не повысит, да, но и не унизит. Будешь пользоваться всеобщим уважением и пойдешь на пенсию с той же должности, на которую когда-то пришел.

Ты можешь хоть до посинения освобождать свой дух и развиваться морально, но материальное твое благосостояние зависит не от твоего труда, а от милостей начальства.

Гортензия Андреевна права, «холодная война», то-се, надо терпеть. Хорошо, будем терпеть, что половина зарплаты уходит на вооружение и поддержку стран третьего мира, чтобы они шли по пути социалистического развития, и искренне порадуемся за них, если они с нашей помощью достигнут в этом деле успеха. Но снова есть нюанс. Она судья, так что ее вклад в мировую экономику трудно выразить в денежном эквиваленте, но вот Кирилл, например, получает пятьсот рублей. Огромная сумма, но фактически зарабатывает он намного больше, как минимум в три раза. Итак, пятьсот на руки, тринадцать процентов налоги, еще пятьсот уходит дружественным державам и на вооружение, но остается еще около трехсот рублей, которые идут на строительство бесплатных квартир, детские сады, школы, бассейны и прочее. Но несмотря на то, что он честно вносит свой вклад в социальную сферу, квартиру получит не он, а Мариванна, производительность труда которой равна нулю, зато она дружит с председательницей месткома. И в садик с уроками английского пойдут не их с Кириллом дети, а дочка секретаря парторганизации завода или внучка личного водителя директора.

Причем Кирилл недополучает примерно две трети того, что заработал, а если взять деятелей культуры, там совсем другая ситуация. При абсолютно честной бухгалтерии им в карман падает процентов пять от реальной выручки, а то и меньше, поэтому ничего удивительного, что они злы на советскую власть и при первом же удобном случае готовы ее объегорить.

Если быть откровенной, то подсудимые не вызывают у нее возмущения и тем более гнева. Так, легкое презрение пополам с восхищением, ай, молодцы, придумали такую аферу, сумели заработать так, что никто при этом не пострадал. Правда ведь, абсолютно никто! В торговле и на производстве идет реальный обман потребителя, взять, например, громкое дело меховщиков, когда один ушлый товарищ придумал технологию, позволяющую растянуть шкурку так, что вместо двух шапок из того же количества материала выходило три. Естественно, нигде он эту прекрасную методику патентовать не стал, а по-тихому внедрил ее на своей меховой фабрике, и преступная группа здорово заработала на неучтенке. Одна беда – сшитые по новой технологии шапки через пару месяцев скукоживались и носить их больше было нельзя. Но это шапка, предмет материальный, а фильм – произведение искусства, с граждан все равно возьмут по тридцать копеек за взрослый билет и по десять за детский, независимо от того, что запечатлено на пленке. Если подумать, то фильм окупил затраты даже с учетом ворованных денег и принес прибыль, где тут хищение? Почему тогда не судят киношников, которые на государственные деньги снимают фильмы такого низкого качества, что их не пускают в прокат? Или, наоборот, цензоров, которые из страха перед начальством, зависти или мести кладут на полку отличные картины, способные принести большую прибыль? А также душат потенциально коммерчески успешных творцов в других сферах искусства? Ирина вздохнула, потому что одним из этих творцов являлся ее собственный муж. Ах, пожалуй, не станет она возиться и переквалифицировать статью Соломатина на недонесение, оправдает его, и все, а остальным даст минимум. Делиеву даже из симпатии к Вере Ивановне определит ниже нижнего.

Все-таки хорошо, что ей поручили это дело, теперь она перестанет бояться хозяйственных процессов как огня, а со временем наберется опыта, поднатореет в финансовой документации и станет признанным авторитетом в этой области. Все-таки расхитителей не так тяжело судить, как убийц, соприкасаешься больше с жадностью, чем с настоящим человеческим горем.

Тронув губы яркой помадой, потому что грех не нанести завершающий штрих, когда ты так хороша, Ирина вышла из здания суда. Сегодня ей казалось, что она и идет как раньше, – словно юная девушка, легко и быстро. Захотелось вдруг, чтобы Кирилл купил ей плеер, какие в последнее время появились у молодых ребят. На поясе висит коробочка с кассетой, от нее тянется шнур к наушникам оранжевого или красного цвета, в которых играет любимая песня, и тебе становится намного веселее идти.

«Купит-то он купит, но Егор быстро экспроприирует, я даже одну сторону кассеты дослушать не успею», – засмеялась Ирина про себя и вдруг почувствовала, как ее мягко взяли за локоть.

От неожиданности она взвизгнула и обернулась. Рядом стоял ничем не примечательный мужчина средних лет.

– Не волнуйтесь, Ирина Андреевна, – улыбнулся он, – я отвлеку вас буквально на секундочку.

– А вы?

– Капитан госбезопасности Терещенко, – быстро представившись, мужчина отработанным жестом махнул перед ее лицом красными корочками.

Сердце екнуло, но Ирина постаралась не выдать своего волнения.

– Чему, как говорится, обязана? – она холодно приподняла бровь.

– О, сущая формальность, совершенно нечего бояться. Я вас провожу, разрешите?

Он взял ее под руку удивительно мягкой и прохладной рукой и повлек в сторону метро.

– Как проходит процесс кинодеятелей? – спросил Терещенко вкрадчивым тоном. – Не нужна ли наша помощь?

– Спасибо, справляюсь.

– Смотрите, дело сложное, а вы, насколько я знаю, раньше никогда не работали по экономическим преступлениям.

Ирина пожала плечами и заметила, что с чего-то надо начинать.

– Да, разумеется. Но ведь неопытный специалист всегда может воспользоваться помощью старших товарищей, спросить совета… Больше того, он просто обязан это сделать.

– Согласна с вами.

– И вы получаете на рабочем месте должную помощь и поддержку?

Немного помедлив, Ирина обтекаемо ответила, что Павел Михайлович замечательный специалист, прекрасный начальник и чуткий наставник. Когда общаешься с чекистами, чем меньше конкретики, тем лучше.

– Рад за вас. А скажите, Ирина Андреевна, какое мнение сложилось у вас о товарище Соломатине?

Она сказала, что до конца судебного следствия не хочет делать выводов.

– Понимаю, понимаю… – собеседник покачал головой, – но есть мнение, что необходимо оправдать товарища режиссера.

Ирина чуть не споткнулась от удивления.

– Оправдать?

– Да, Ирина Андреевна. Доказательства его вины весьма жиденькие, а вернее сказать, вовсе отсутствуют, согласны?

Она пожала плечами.

– Давайте посмотрим правде в глаза, – мягко, но напористо продолжал комитетчик, – в деле нет ни одного весомого подтверждения его вины, и то, что товарищ Соломатин оказался на скамье подсудимых, можно объяснить только тяжелым обвинительным уклоном следователя. Вы извините, что я так о ваших коллегах, но там явно усердие преобладало над разумом.

Ирина засмеялась:

– Похоже на то.

– Человек перестарался, а начальство не проконтролировало. Бывают, к сожалению, такие недоработки у руководителя, особенно если он озабочен только тем, чтобы удержаться в своем кресле.

Ирина поняла, что это камень в огород Макарова, но промолчала. Да и что она могла сказать? Собеседник меж тем коротко засмеялся и интимным движением сжал ее локоть:

– Рад, что вы со мной согласны. Правосудие обязано быть точным и объективным, не так ли?

– Безусловно.

– А советский народ должен видеть, что любой человек в нашей стране имеет право выражать свое мнение, не опасаясь, что его за это отправят в колонию по нелепому и ложному обвинению.

– Конечно.

– И не будем забывать про вражьи голоса. Представьте, какой вой они поднимут, если Игорь Васильевич отправится в колонию?

– Да уж, – засмеялась она, – ведь по их представлению у нас в стране интеллигентный человек ни по какой другой статье, кроме политической, сидеть не может.

– Совершенно верно! Не стоит нам с вами лить воду на мельницу западной пропаганды.

– Ни в коем случае.

– Что ж, Ирина Андреевна, уверен, вы исправите ошибки, допущенные следствием.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала Ирина.

– А вот и метро! – воскликнул Терещенко с радостью. – Вам вниз? А я пешочком. Что ж, очень приятно было с вами познакомиться.

– Мне тоже, – соврала Ирина и заставила себя улыбнуться.

– Надеюсь, как говорится, на дальнейшее сотрудничество. Ирина Андреевна, вы обращайтесь, если что, поможем! Мы за вами присматриваем и, честно скажу, будем рады оказать услугу такому замечательному специалисту, как вы.

Расплывшись в улыбке, Терещенко энергично пожал ей руку, попрощался и тут же затерялся в толпе. Будто и не было его.

Встреча с кагэбэшником немножко взбодрила, но не испортила настроения. Кажется, у этих ребят нынче круг обязанностей немного пошире, чем был очерчен Солженицыным в его произведении «Архипелаг ГУЛАГ», но так или иначе, Терещенко нашел окошечко в своем плотном графике расстрелов, предупредил ее, что следователь слегка перестарался и не надо сажать честного или сравнительно честного человека в назидание другим. Впрочем, бесполезно думать о резонах капитана, все равно КГБ не перехитришь и замыслов их не разгадаешь, главное другое. В кои-то веки ее внутреннее убеждение совпадет с требованием соответствующих органов, а то и бери выше, с государственной необходимостью. Первый раз в жизни она вынесет тот приговор, который от нее хотят вышестоящие инстанции, и это будет хорошо. Молодость уходит, и вместе с ней должна уйти ершистая строптивость, а зрелости свойственна степенность и лояльность, а также умение видеть дальше собственного носа.

Павел Михайлович увидит, как она растет над собой, поймет, что ей не нужен протест ради протеста, нет, она принимает спокойные и взвешенные решения, и детское желание сделать наперекор давно ее покинуло. А там как знать… Да, все свои блестящие карьерные возможности, открывшиеся пару лет назад, она проворонила, родив второго ребенка. Депутатом Верховного Совета ей теперь не стать, но ведь Павел Михайлович когда-нибудь уйдет на пенсию, а по возрасту она больше всего подходит, чтобы сменить его на должности председателя суда. По другим параметрам тоже, но из скромности будем думать, что только по возрасту. Дети к тому времени как раз подрастут, она сможет больше времени уделять работе, и почему бы, черт возьми, и не подняться хотя бы на одну ступеньку по служебной лестнице?

* * *

Со справочной ничего не вышло. Настя дозвонилась в Иркутск с таким трудом, будто он находился в другой галактике, но телефонистка на удивление любезным тоном сказала, что для получения номера телефона кроме имени нужно знать еще и адрес человека, иначе никак. В ответ Настя вздохнула, и, видимо, так тяжело, что телефонистка продиктовала ей адрес горсправки, куда можно отправить запрос по почте. «Но желательно еще какую-то информацию, кроме имени, – добавила она, – год рождения хоть приблизительно».

Положив трубку, Настя поняла, что если номер Дмитрия каким-то чудом не всплывет в памяти, все кончено. Ответ из горсправки придет месяца через три, тогда приговор будет уже вынесен, и даже возможностей Рымарева не хватит его отменить.

Странно, Настя ведь не знала, какую должность занимает Дмитрий Зосимович, каковы его реальные возможности и насколько сильно он симпатизирует ей, чтобы выручать ради нее постороннего человека, но сейчас, когда она проворонила этот крохотный шанс для спасения Игоря, он казался ей почти гарантией его освобождения.

Соломатин будет сидеть в тюрьме только потому, что разгильдяйка Настя поленилась записать телефон влиятельного руководителя! – эта мысль жгла ее, не давала покоя, и собственное бездействие казалось Насте позорным и преступным. Куда-то надо было бежать, кому-то падать в ноги, но Настя не знала, куда и кому, поэтому просто металась по квартире, как загнанный зверь.

Она даже на прогулке не могла сосредоточиться и играть с детьми, соседская мама, глядя на нее, даже забеспокоилась и спросила, не случилось ли чего. Настя соврала, что нет.

Так в пустых терзаниях промелькнул вторник и наступила среда, день визита в телецентр.

Лариса утром убежала на работу, обещав вернуться в начале второго, так что Настя успеет спокойно собраться и накраситься.

Настя вздохнула. Спокойно – это в последнее время явно не о ней. Полное бессилие перед судьбой дает смирение, но ей все время казалось, что она может что-то сделать, как-то переломить ситуацию, только не понимает, как именно, и от этого чувствовала себя будто под электрическим током.

Она посмотрелась в зеркало – бледная, дерганая, глаза лихорадочно блестят, – просто эталон ведущей детских передач. Для ребят нужно быть спокойной, убедительной, приветливой, такой, как тетя Валя из «Спокойной ночи» и «В гостях у сказки», и у Насти получился бы такой образ, если бы тревога за Игоря отпустила хоть ненадолго.

Как было бы здорово, если бы Лариса отпросилась на целый день и позволила ей от души полежать в ванне, этого бы хватило для того, чтобы собраться и приобрести приличный вид. Но нельзя требовать слишком много, подруга и так жертвует работой ради нее.

Настя погуляла с Данилкой в парке, на ходу занимаясь аутотренингом. Этот остромодный метод казался ей дикой чушью и напрасной тратой времени, но за неимением гербовой пишут на простой.

Она шла по парку, повторяя себе под нос: «Я спокойна и уверена в себе, у меня все получится», – и в итоге только сильнее разозлилась.

Вернувшись домой, Настя пораньше покормила Данилку обедом, чтобы не оставлять это хлопотное дело на подругу, и принялась ждать. Наступил час дня, по «Маяку» передали новости, начался концерт по заявкам радиослушателей, а Ларисы все не было.

Уложив сына в кроватку, Настя открыла шкаф и достала свое единственное однотонное летнее платье. Она обожала яркие пестрые расцветки, особенно в цветочек, но на экране они выглядят совсем не так здорово, как в жизни. А вот жемчужно-серое шелковое платье в самый раз, хоть оно и делает ее взрослее, зато в момент съемки не расплывется на весь экран, и в нем Настя просто вылитая учительница. Еще указку в руки и кругленькие очочки на кончик носа, и она станет такой педагог, что лучше искать будете – не найдете.

Повесив платье на спинку стула, Настя достала к нему трусики, лифчик и самые тонкие колготки, в которых будет жарко, но в носочках идти глупо, а с голыми ногами – неприлично. Ради этой работы придется попотеть не только в переносном, но и прямом смысле слова, но ничего, она потерпит, привычная. Издержки производства, ведь во время съемок приходится в шубе разгуливать по жаре, а в ноябре купальник надевать.

Проверив, что на колготках нигде нет стрелок и затяжек, Настя стала заплетать строгую учительскую косу.

Радио «Маяк» тем временем от имени сослуживцев поздравило некоего Василия Михайловича Колычева, передовика производства и наставника молодежи, и передало для него песню «Надежда».

– Надежда – это, конечно, хорошо, – мрачно сказала Настя зеркалу, – самая такая штука, что не поймешь, то ли она не дает тебе умереть, то ли, наоборот, убивает.

Анна Герман допела, прозвучали позывные «Маяка», и снова пошли новости. Значит, уже половина второго, а Ларисы все нет.

Ничего, наверное, просто долго ждет автобуса. Днем так бывает, что минут по двадцать ни одного на линии нет. Знающие люди утверждают, что водители в обед садятся играть в преферанс и, пока партию не добьют, работать не выходят. Сейчас придет Лариса, нечего паниковать.

На всякий случай Настя проверила, работает ли телефон. Все в порядке, значит, Лариса появится с минуты на минуту. Ведь подруга – очень обязательный человек, позвонила бы, если что.

Данилка в кроватке раздумывал, то ли ему лечь спать, то ли беситься в полное свое удовольствие, и, похоже, склонялся ко второму варианту.

Настя улыбнулась ему и дала Утю, которому немедленно пришлось пересчитать прутья кроватки своей многострадальной головой.

Одевшись для выхода, Настя лишь слегка подкрасила губы, зная, что для проб ее будут гримировать, убедилась, что паспорт, без которого не пустят в телецентр, лежит в сумочке вместе с деньгами на дорогу, и опустилась на стул. По радио запел не кто иной, как Челентано, значит, это последняя песня в концерте по заявкам. Зарубежную эстраду всегда оставляют на сладкое.

Она в ужасе взглянула на часы: и правда, без трех минут два. Пора выходить, а Ларисы все нет.

Снова проверив, работает ли телефон, Настя выглянула на лестницу и прислушалась. Парадная отозвалась гулкой пустотой, нигде не звучали шаги, и лифт неподвижно висел этажом выше.

Настя зачем-то выглянула в окно, хотя оно выходило на другую сторону, и попыталась не паниковать, ведь Лариса вот-вот появится.

Время полетело со страшной скоростью, как на карусели. Не успела она оглянуться, как пять минут третьего часа канули в вечность. Выходить надо или немедленно, или никогда.

Схватив Данилку, по закону подлости именно сейчас решившего вздремнуть, Настя быстро одела его, бросила в большую сумку пару сменных подгузников и ползунков, стремительно налила в бутылочку морсу и, посадив сына в коляску, побежала на студию, едва не забыв от волнения запереть дверь.

Сердце колотилось как бешеное от страха, что она не успеет, от тревоги за Ларису, потому что случилось явно что-то серьезное, раз она не пришла, а когда чуть отпускало, наползал жгучий стыд, что она такая плохая мать, нарушила ребенку режим ради своей жажды славы. Одно хорошо – эти переживания ненадолго вытеснили тяжелые думы об Игоре.

Настя бежала до метро и от метро, насколько позволяла коляска, но все равно опоздала на пять минут, и это было очень плохо, потому что Татьяна Борисовна могла простить все, кроме суеты и опозданий.

Редактор встретила ее уже раздраженной, а когда увидела Данилку, вовсе пришла в ярость и прервала арию одинокой матери «не с кем оставить» одним нетерпеливым движением руки.

– Ты в своем уме, Астахова? – грозно спросила Татьяна Борисовна. – Кто тут будет нянчить твоего младенца, пока ты пробуешься? Вот он?

Длинным пальцем с безупречным кроваво-красным маникюром она указала на испитого мужичка в синем рабочем халате.

– Я думала, мы сегодня просто поговорим, – пролепетала Настя.

– Ты погубить хочешь своего ребенка, что ли? Он же умрет, если хоть полчаса посидит у нас в редакторской, там такой табачный смрад, что взрослые не все выживают.

Настя потупилась:

– Татьяна Борисовна, я обо всем договорилась, подруга должна была посидеть, просто не смогла в самый последний момент.

– И сколько еще нас ждет таких последних моментов? Каждый раз запись срывать, когда тебе не с кем будет оставить ребенка?

– Нет, это сейчас только, а с осени Данилка в ясли идет.

Татьяна Борисовна фыркнула:

– Знаешь что, моя дорогая, обычно я советую девушкам крепко подумать, что они хотят: быть хорошими женами и мамами или работать на телевидении. Очевидно, что тебе этот совет давать поздно, ты свой выбор сделала. Займись семьей, Астахова, и не морочь голову занятым людям.

Данилка потянулся к большой бирюзовой брошке под горлом Татьяны Борисовны, а когда Настя перехватила его ручку, скуксился и захныкал.

– Я смогу совмещать, – пробормотала она.

– Я вижу. Опоздала, явилась с младенцем, которого здесь совершенно некуда приткнуть, а дальше что? Как еще ты продемонстрируешь нам свое наплевательское отношение? Все, Астахова, иди домой, пока тут ребенка не угробила. Смотри, он спать хочет у тебя.

Действительно, без дневного сна и избытка новых впечатлений Данилка не мог ни бодрствовать, ни уснуть и горько заплакал у нее на руках.

Выйдя в вестибюль телецентра, Настя поняла, что обратная поездка на метро окажется для сына слишком серьезным испытанием, и поймала такси, хотя такая роскошь была ей теперь не по карману.

Снова она проворонила свой шанс, господи, надо же быть такой дурой несуразной! Ее послали, она и пошла, а надо было каяться, падать в ноги, умолять, напирать на свою трудную долю матери-одиночки. Все так поступают, одна она не умеет.

Татьяна Борисовна хорошая женщина, она наверняка эту свою тираду произнесла в воспитательных целях, специально, чтобы Настя в перспективе прочувствовала ответственность и налегла на дисциплину, а сейчас пала в ноги и раскаялась, а она взяла и ушла. Не бежать же солидному редактору за строптивой актрисулькой, в самом деле.

Плохо, что Лариса не предупредила, что не придет. Тогда Настя попросила бы посидеть дружелюбную соседку, с которой сегодня гуляла на площадке и которую выручала в такой же ситуации. Или, зная, что Лариса не может, вышла бы с Данилкой пораньше, и не было бы этого дурацкого пятиминутного опоздания, воздействовавшего на редакторшу, как красная тряпка на быка.

Вернувшись домой и уложив сына, которому эта поездка, похоже, будет стоить режима дня, Настя принялась названивать Ларисе на работу, представляя себе всякие ужасы, но голос подруги был совершенно спокоен.

– Лариса, все в порядке?

– Настя! – в трубке раздался бодрый Ларисин голос. – А я звоню-звоню! Тоже уже не знала, что и думать!

– А почему ты не пришла?

– Ой, слушай, тут такой форс-мажор, что меня никак не отпустили! Вот понимаешь, как назло! Закон подлости, именно когда тебе что-то нужно позарез, возникают обстоятельства непреодолимой силы.

– Прямо никак было невозможно?

– Под угрозой увольнения.

– Ты бы хоть позвонила.

– А я звонила, между прочим, но трубку то никто не брал, то было занято. Я раз пятнадцать набирала, пока начальница меня не отчитала, что я занимаюсь черт знает чем, пока все работают.

– Понятно… – протянула Настя, – ну, слава богу, ты жива, а то я уже надумала…

– Не беспокойся. А у тебя как дела? Ты не поехала?

– Можно считать и так, – Настя решила не вдаваться в подробности, – и осталась без работы.

– Жаль…

– Еще как. Ну ладно, до вечера.

Сил совсем не осталось, и Настя легла на диван, не сняв платья, благо на телевидении ей не работать и однотонные вещи больше не понадобятся.

Не хотелось ни бояться за Игоря, ни жалеть о потерянной работе, а только дожить до нового дня, когда, может быть, что-то изменится.

Вспоминалось хорошее, безмятежное детство с родителями, а потом почему-то Рымарев. Интересно, если делать запрос, то какой указывать год рождения? Он ведь молодой, не больше сорока, хотя трудно определить возраст по его обветренному, выдубленному морозом лицу. И глаза цвета ясного северного неба, очень красивые… Настя поежилась.

Они ведь похожи, для него «нет» тоже значит «нет». Когда Настя отказала, он не стал уговаривать и подливать ей коньяк в надежде, что она опьянеет и согласится.

Просто вышел, чтобы она легла спать, и, кажется, бродил по поезду до утра, потому что вернулся в купе, только когда поезд уже замедлил ход и неспешно продвигался по ленинградским предместьям, а Настя сидела на краешке полки готовая к выходу.

Хотелось еще подумать о Дмитрии Зосимовиче, но тут в прихожей раздался стук открываемой двери. С работы вернулась Лариса. Настя немножко напряглась, ожидая от подруги извинений и предчувствуя, что не так просто будет сказать «ничего страшного», но Лариса даже не зашла к ней в комнату.

Напевая что-то себе под нос, она прошла в ванную, потом хлопнула дверца холодильника.

– Ну Настенька! Вечно одно и то же! Неужели трудно было картошки к ужину начистить?

– Что? – изумление придало Насте энергии, и она вышла в кухню.

– Еще и в уличной одежде до сих пор… Посмотри на себя, ты же становишься настоящим Обломовым.

– Я устала.

– Ну, знаешь, от чистки четырех картошинок точно не надорвешься. Могла бы уж…

– А ты могла бы уж отпустить меня в телецентр, – оборвала Настя.

– Я тебе объяснила, что форс-мажор. Я сунулась к начальнице, а она говорит, или работай, или пиши заявление по собственному желанию. Что мне, по-твоему, было делать? Уволиться, чтобы мы все втроем с голоду сдохли? Я ж кормлю семью!

Слова Ларисы звучали логично, но не были правдой, по крайней мере до сегодняшнего дня. Пока они клали одинаковые суммы в кошелек для хозяйственных расходов, но теперь, когда с телевидением прокатили, в театре непонятно что, а в кино Настина репутация навсегда испорчена, Лариса вполне может остаться единственной кормилицей.

– Ты могла хотя бы предупредить.

– Я пыталась. У тебя было занято.

– Ничего подобного.

– Значит, телефон сломался.

– Нет, работал, я проверяла.

– Значит, плохо проверяла! – Лариса вдруг стала очень похожа на свою маму. – Господи, Настя, что ты мне устраиваешь допрос в гестапо! Откуда в тебе столько ненависти вообще! Между прочим, у меня сегодня был очень трудный день, я устала как собака, а ты даже не поинтересовалась, что у меня случилось, сразу претензии выкатываешь!

– Лариса, но ты меня сильно подвела…

– Ой, скажите пожалуйста! А я твоя прислуга? И так уже при тебе горничной и кухаркой, так еще и нянькой прикажешь сделаться?

Настя растерялась, потому что никогда не смотрела на их отношения под таким углом.

– У меня есть еще дела, кроме как тебя обслуживать, – Лариса повысила голос, – работа, между прочим, которой я дорожу и от которой отрываю время, чтобы вам готовить и подтирать за вами. Ты же палец о палец не ударишь, только требуешь: дай тебе то, сделай это! Ведешь себя как законченная эгоистка!

– Слушай, но я…

– Я! Я! Вот именно, всегда Я, не видишь, что кроме тебя есть еще и другие люди. Я не смогла подменить тебя по объективным причинам и извинилась, хотя ни в чем, по сути, не виновата, но тебе все мало, дура самовлюбленная!

Настя вздохнула и напомнила себе, что это просто ссора, которые неизбежно случаются между близкими и родными людьми. Лариса и обижается-то потому, что совесть не дает ей покоя, и лучше всего скорее помириться, чтобы не причинять друг другу лишней боли.

В конце концов, не из-за Ларисы она лишилась хорошей работы, а просто Татьяна Борисовна старая хрычовка и ненавидит детей, хотя и возглавляет детскую редакцию.

Настя быстро извинилась и в знак примирения села чистить картошку. Размолвка позади, они справятся, переживут это трудное время, и нормальная работа обязательно найдется. Только эгоисткой она от этого быть не перестанет… Настя поморщилась от тягостного и холодного чувства досады на себя. Лариса права, у нее вечно Я на первом месте, о других она вообще не думает. Не захотела просить Рымарева – и не позвонила, захотела на телевидение – потребовала у подруги прогулять полдня, не интересуясь, чего это ей будет стоить, а когда та не смогла, потащила с собой сына, наплевав на его режим. И не только сегодня, всегда она себя вела как эгоистка. Захотела быть артисткой – стала, хоть видела, что родители не очень этому рады, захотела Игоря – тоже не отказала себе в этом, захотела родить – пожалуйста, вот вам Данилка. Ради себя она горы свернет, а ради других не шелохнется.

Ясно одно – нельзя больше сидеть на месте и смотреть, как гибнет Игорь. С Рымаревым не вышло, значит, надо идти в суд и умолять судью. Оля Гарина сказала, что это молодая женщина, она должна понять. И не важно, что Настя сама не понимает, что именно она должна понять. Должна, и точка. Противно, не хочется, но надо. А что неловко перед женой Игоря, так можно надеть солнечные очки и повязать косынку, никто ее и не узнает.

Настя взглянула на подругу, снимающую целлофан с подсохших морщинистых сосисок. Лицо еще строгое, губы поджаты, совсем как у тети Нины. Обижается еще, ну да имеет право, нельзя было так разговаривать, в таком приказном тоне. Ладно, все забудется, простится, но все-таки завтра она попросит посидеть с Данилкой не Ларису, а соседку.

* * *

Вера знала, что радость от свидания с Мишей обернется горькими сожалениями, ей станет муторно и тоскливо, как начинающему алкоголику, которого вечером несет безудержный вихрь пьяного веселья, а утром он с мучительным стыдом и больной головой вспоминает, какие ужасы творил. Или как ребенку, в запальчивости высказавшему родителям все, что он о них в данный момент думает, и, только оставшись в одиночестве, начинающему понимать, чем придется расплатиться за этот краткий миг триумфа.

Она поступила как верная и преданная жена и вообще честно поступила, и Мишку немного обнадежила, но зато собственными руками поставила на собственном будущем большой и жирный крест.

Придя вечером домой, Вера себе об этом ежесекундно напоминала, чтобы немножко сбить чувство эйфории, ибо сейчас она нравилась себе как никогда раньше. Здорово ведь сказала: «Свое получишь, а чужого нам не надо». Прямо афоризм!

И история, между прочим, знает немало примеров карьер, погубленных единственным афоризмом.

Тем не менее губы сами собой расплывались в улыбке, и легла Вера в отличном настроении, готовясь завтра проснуться сломленной, разочарованной и разбитой.

Но ничего подобного. Она открыла глаза в радостный день за секунду до звонка будильника, даже помахала в кровати ногами, изображая утреннюю зарядку, что случалось с ней весьма редко, и заварила себе кофейку, радуясь, что сын на даче и не надо готовить завтрак и отвечать, скоро ли вернется папа.

Она вымыла голову и с помощью фена и щипцов соорудила вполне приличную прическу, к которой накрасилась чуть ярче обычного. Почему-то сегодня ей хотелось, чтобы Миша видел, какая у него жена… ладно, ладно, на красоту она никогда не претендовала, но интересная. И обаятельная, что, как известно, гораздо важнее красоты.

Нет, не будущее свое она вчера собственными руками спустила в унитаз, а всего лишь один из бесчисленных вариантов этого будущего. А дальше как пойдет, так и пойдет, жизнь вообще полна сюрпризов. Что она, действительно, так зациклилась на этом обкоме? Ведь папа прав, говоря: «Вера, нельзя цепляться за то, к чему ты пока еще только стремишься. Жить надо в режиме „здесь и сейчас“».

Опыт подсказывал, что Альбина Семеновна, в ярости от того, что Вера не выполнила ее поручения, поставит ей сегодня прогул, поэтому стратегически верно будет отправиться на работу, но Вера поехала в суд.

Если ее уволят, то большого смысла разводиться нет, она вполне может дождаться Мишу из колонии. Сколько ему дадут – пять, десять? Какая разница, время летит быстро. Дождется как-нибудь. Только вот что Славику говорить? Миша сказал, что виновен, но ребенку лучше не знать, что его любимый батя – вор. Осужден по ложному обвинению? Поверит ли? Ведь у всей безотцовщины папаши или мертвые летчики, или сидят ни за что.

Придется Вере посоветоваться с собственным папой, который вечно все сделает не так, и получится именно так, как надо.

Устроившись на своем обычном месте между Мишиными родителями, Вера, с самого начала не вникавшая в суть процесса, приготовилась смотреть на мужа и думать о том, какое бы найти приличное место работы после того, как ее с треском вышибут из обкома, но вдруг расслышала знакомую фамилию. Судья вызвала Мишиного начальника цеха Родионова.

Вера насторожилась.

Всем известно, что надо иметь поистине уникальные способности, чтобы вылететь из ПТУ за неуспеваемость, и Родионов-младший обладал ими в полной мере. Другие преподаватели натянули троечки, а Вера уперлась, сама не зная, зачем ей это нужно. Сын начальника цеха оказался в сложном положении, ибо ниже ПТУ падать некуда, а среднее образование получать надо, Веру уговаривали всем педагогическим коллективом, и, наверное, в конце концов она бы сдалась, но тут на медкомиссии в военкомате у парнишки признали олигофрению в степени дебильности, и вопрос отпал.

Зато теперь начальник цеха ее ненавидит и, очень может быть, считает, что диагноз умственной отсталости поставили из-за ее двойки, а так бы ребенок спокойненько себе закончил училище и отслужил в армии, а что по недомыслию нажал бы там не ту кнопочку и взорвал пол-Земли, так ничего страшного. Главное, на учет в психдиспансер не поставили бы кровиночку, вот что важно.

Эх, жизнь… Если бы знать, где упадешь… А теперь, конечно, начальник цеха не скажет о Мише ничего хорошего.

Родионов, осанистый мужчина, похожий на артиста Самойлова, степенно занял свидетельское место, откашлялся и сразу начал, не дожидаясь вопросов:

– Я вам так скажу, товарищи судьи, – пробасил он, – сколько бы там Миша ни наворовал, то умножьте хоть на три, хоть на десять, хоть на сто, а все равно не покроете сумму, которую он сэкономил для всей нашей отрасли.

Судья попросила пояснить это двусмысленное высказывание, Родионов охотно продолжил свою речь, и Вера с удивлением узнала, что, оказывается, была замужем не за простым рабочим, а за уникальным верхолазом-высотником. Мастер спорта по альпинизму, Миша с помощью своего специального снаряжения в одиночку за несколько часов выполнял сложнейшие высотные работы, для которых иначе требовалось бы возведение специальных конструкций, а это огромные трудозатраты, и сроки исчисляются уже не часами, а неделями. В общем, Миша был уникальный работник и весь трудовой коллектив во главе с директором буквально молился на него. При этом, примерно представляя себе, сколько сил и средств сберегает для завода, Делиев никогда не качал права, не требовал сверхурочных, премий, профсоюзных путевок и очереди на машину, а ставил дело превыше всего. В общем, не работник, а мечта.

– Что ж вы отпустили такого ценного кадра? – усмехнулся прокурор.

Родионов плавно развел руками:

– Так как же? Не молодеем ведь… В полтинник на высоту не полезешь, а полезешь, так сорвешься. Очень правильно супруга его надоумила в институт поступить. Вообще, товарищи судьи, если хотите знать мое мнение, то это глупость какая-то. Не мог Мишка таким паскудством заниматься. Подраться там, побуянить, тут ничего не скажу, а воровство – это не про него. Никогда для него деньги не были на первом месте. Да и потом, если бы он воровал, зачем ему еще у нас полставки брать, сами посудите. На кой черт сдались ему наши копейки, когда шальных денег куры не клюют?

– Разберемся, товарищ, – буркнул обвинитель.

– Вы хоть ему присудите условно, что ли… Мишка как выйдет на работу, так за первую же смену покроет всю свою недостачу. Мы буквально задыхаемся без него. Он хоть себе на смену двоих ребят подготовил из своего спортклуба, но они пока не тянут. Страшно их одних на высоту выпускать.

– То есть работа Делиева была связана с риском? – встрял Келлер.

– Конечно, – Родионов взглянул на него, как на дурачка, – нет, технику безопасности мы досконально соблюдаем, но работа на высоте есть работа на высоте.

– Так, может, он поэтому с таким удовольствием у вас трудился? Знаете, есть такие граждане, которые не могут без риска? Хлебом не корми, дай прыгнуть с парашютом, или погонять на мотоцикле, или сигануть в воду с двенадцатиметрового моста. Нравилось ему заигрывать со смертью.

– Нет, Мишка не такой!

– Откуда вы знаете, такой или эдакий? Вы дипломированный психиатр?

– Нет, – огрызнулся Родионов.

– Так зачем столь категорично судите о характере подсудимого? Работа в цеху позволяла ему будоражить себе нервы, а вы сделали вывод, что он бескорыстный и честный человек.

– Я знаю, потому что были возможности и у нас! – рявкнул Родионов. – Часы приписать, лишний наряд закрыть, мертвую душу оформить тоже. Разные есть способы, и Миша о них знал, но никогда не пользовался. Ему даже в бухгалтерии предлагали, а он – нет, пусть все по-честному.

– И у вас есть доказательства, что гражданин Делиев отказывался от незаконных предложений? – усмехнулся Келлер.

Родионов подался к нему:

– Знаете что? Это вы сначала как следует докажите, что Мишка воровал, а то я смотрю, вы только и умеете на людей возводить напраслину.

Судья быстро и коротко рассмеялась.

Вера посмотрела на мужа. Он сидел, опустив глаза и сцепив пальцы, как всегда, когда о нем говорили что-то хорошее. Подумать только, с каким человеком она жила и не знала. Ничего не знала, даже что он альпинист. Провожала в походы с легким сердцем, уверенная, что он там распевает под гитару у костра и самая страшная опасность, которая его подстерегает – это похмелье.

И на работу отпускала равнодушно, и встречала без радости. Еще и нагружала по хозяйству, ну а что? Это она в обкоме выкладывается, жилы рвет ради семьи, устает как собака, а Миша постоял у станка, гайки покрутил, не включая головы, с чего бы утомиться? Пусть топает за картошкой или диван пылесосит, хоть как-то оправдывает свое жалкое и бессмысленное существование.

А почему не знала? А потому, что никогда его не слушала. За ужином они обсуждали Славкины дела, потом ее рабочие проблемы, и до Миши дело никогда не доходило. Ясность могли бы внести его друзья, тот же Родионов, но Вера же так поставила, что друзья Миши не стали друзьями семьи.

– Нет, справедливости ради замечу, – продолжал Родионов степенно, – что, когда он перешел на киностудию, а у нас остался совместителем, мы когда табелировали, чуть-чуть ему накидывали лишнего. Но он об этом ничего не знал.

– Зачем же вы нарушали закон, дорогой товарищ? – улыбнулся Келлер и откинулся на спинку стула. – Какая была необходимость в этом? Ведь Делиев всей душой радеет за общее дело.

Келлер произнес это таким тоном, что стало ясно – нет ничего позорнее на свете, чем заботиться об интересах коллектива.

– Так мы на него уже дышать боялись, на все готовы были, лишь бы он совсем не уволился.

– Вот как? Но позвольте, три минуты назад вы утверждали, что Делиев трудился не ради денег, а теперь выясняется, что вам приходилось идти на подлог, чтоб удержать его на рабочем месте более высокой зарплатой, чем ему полагалось.

– Так он хотел уволиться, потому что боялся не справиться там у вас! – рявкнул Родионов. – Жаловался, что его нагрузили выше головы, поставили директором сразу на две картины, когда он еще с одной-то еле успевал оборачиваться. Это где видано такое вообще? Молодой работник приходит, ты ему сначала объясни, покажи, сам сделай, потом посмотри, как он сделает, поправь, потом еще три раза посмотри и только потом отпускай в свободное плавание. А тут не успел человек устроиться, ему – бац! двойную нагрузку! Ладно, опытный специалист, а у новичка на любое дело в четыре раза больше времени уходит. Конечно, он не вывозил… Запутался, растерялся, а кто-то этим воспользовался и наворовал себе у Мишки из-под носа!

Вера покосилась на Келлера, который с отрешенным и независимым видом уставился в окно. Недавно Вера читала Славику замечательную книжку Харпер Ли «Убить пересмешника», и там отец Глазастика, городской адвокат, говорил, что защитник никогда не должен задавать вопрос, если не знает, каков будет ответ. Похоже, Келлер сейчас эту заповедь нарушил.

* * *

Удовлетворив ходатайство Веры Ивановны о заслушивании администратора «Ленфильма» по поводу распределения трудовой нагрузки и выяснив, что сотрудники Тихвинского ДК для дачи показаний не доставлены, Ирина закрыла заседание до завтра.

Появился шанс успеть на шестичасовую электричку.

Они собирались перебираться на дачу в выходные, но стояла такая хорошая погода, что грех было держать детей в каменных джунглях, поэтому отпускник Кирилл с помощью бездельника-аспиранта Зейды вчера с утра подхватил детей и поехал на природу.

Ирина, отвыкшая ночевать одна, всю ночь пробарахталась на мелководье сна, устала, соскучилась и хотела скорее к семье. Интересно, Зейда у них там заземлился или вернулся в город, к своей даме сердца, юной следовательнице Яне Подгорной? Ирина улыбнулась, вспомнив, с каким обожанием сангвинический Витя говорил о своей возлюбленной. Она и не предполагала, что этот увалень способен на глубокие чувства, а вот поди ж ты…

Ну, Витька, если и уехал в город, то скоро все равно вернется, а Евгений Горьков с женой отвергли приглашение. Спрятав гордость в самый дальний карман, Ирина позвонила им и упрашивала подышать свежим воздухом хоть без ночевки, но услышала стандартные отговорки про больную маму и много работы. Странные люди, в конце концов, не она же лично выносила приговор Жениному отцу!

Закрыв дверь за заседателями, Ирина от души потянулась. Надо же, проходной свидетель, вызванный формально для характеристики личности подсудимого, дал интересную информацию. Оказывается, на беднягу Делиева навалили двойную порцию работы, и это, черт возьми, несколько искажает сложившуюся у нее в голове картину преступления.

Допустим, она молодой специалист, только со студенческой скамьи, причем училась заочно и работала не по специальности. Например, многие секретари в суде получают заочное юридическое образование и к диплому знают не только теорию, но и многие чисто практические аспекты, и благодаря этому быстро осваиваются на новом рабочем месте. А гипотетически она трудилась… пусть будет воздушной гимнасткой. И вот она приходит трудиться в суд, и ей дают сразу два сложных процесса, плюс у нее еще полставки в цирке. Справится она? Естественно, нет. Начнутся метания, шараханья из стороны в сторону, из цирка не отпускают, потому что она лучшая артистка и без нее никак, процессы тоже на ней, а она еще и природная отличница с гипертрофированным чувством ответственности… И вот она в панике, не знает, за что хвататься, а опытный прокурор говорит: не волнуйтесь, Ирочка, я вам помогу! Сам был на вашем месте, знаю, как вам тяжело, поэтому, так уж и быть, возьму вас под свое крыло, вы только подписывайте, где я вам скажу, и все будет в порядке. Согласится ли она? Ну конечно! Прокурор ведь такой опытный, он лучше знает, и он сам предложил помочь! Как не поверить такому участливому человеку, он же много лет тут трудится…

Или молодой врач приезжает на работу в сельскую больницу, где приходится и за хирурга, и за терапевта, и за акушера-гинеколога, и за всех остальных, а он вообще на окулиста учился и больных только на картинке видел. Доктор в растерянности, но тут, к счастью, появляется опытный фельдшер со столетним стажем, как в старом фильме с Кадочниковым «Медовый месяц». Фельдшер все знает, умеет, душой радеет за больных, ну как такому не довериться? Разве можно за ним перепроверять, он же для тебя старается, помогает…

Надо уточнить, действительно ли Делиев трудился сразу на двух картинах и насколько такое распределение нагрузки было обусловлено производственной необходимостью.

Если сказанное начальником цеха правда, то тогда очень может быть, что Делиев попал под обаяние Малюкова, старейшего работника и опытного снабженца.

Подписывал бумаги, а фактическую сторону не проверял, потому что Малюков клялся, что все в порядке.

Тогда другой вопрос – как такой доверчивый дурачок оказался в штате «Ленфильма»? Простой парень, заочник, рабочая косточка, без связей, кому он сдался-то в этой серьезной организации? Кто его туда устроил?

Ирина снова потянулась, от души хрустя суставами, и вспомнила, как Гортензия Андреевна присвоила этому делу кодовое наименование «Стенька Разин и княжна». Но если уж открывать бессмертный роман Ильфа и Петрова «Золотой теленок», то почему бы заодно не вытащить на свет божий зицпредседателя Фунта?

Не является ли Михаил Делиев прямым наследником этого старичка? Только Фунт сам пришел в «Рога и копыта», а местные прохиндеи специально взяли на работу неопытного заочника с улицы, чтобы на него все повесить.

Версия хорошая, только одна в ней загвоздка: Малюков, какой бы ни был опытный и ушлый, кадровыми вопросами не занимается. Нет у него столько авторитета, чтобы протащить своего протеже на хорошую должность. Тут нужно заступничество действительно влиятельного и значимого человека, например, знаменитого кинорежиссера с мировым именем.

И вот версия о непричастности Соломатина уже не кажется такой убедительной.

– Нет, – поморщилась Ирина, – ну нет!

Так не хочется снова идти наперекор системе и наказывать кинорежиссера, когда представитель всесильного КГБ ясно просил ее этого не делать.

Прямых улик против Соломатина по-прежнему нет, а эти умозрительные построения вообще не аргумент. Очень трудно себе представить обстоятельства, в которых всемирно известный деятель искусств мог подружиться с простым рабочим и оказать ему протекцию. Напротив, если Малюков двадцать лет на студии, то завоевал авторитет, в том числе среди кадровиков.

Ах, как жаль, что в личном деле не отмечают, по чьей протекции человека приняли на работу, иногда эта информация просто бесценна.

Неужели ломать уже сложившуюся в голове картинку? В сумочке лежит книжка Джеральда Даррелла «Моя семья и другие звери», и в электричке хочется читать ее, а не чахнуть над вечными вопросами русской интеллигенции, кто виноват и что делать.

Кто вор, а кто просто растяпа, и как это выяснить, а главное, доказать?

Ирина вышла в коридор и заглянула к председателю, отпросилась уйти пораньше, чтобы успеть на электричку.

Павел Михайлович разрешил и, ни слова не спросив о процессе Соломатина, мечтательно улыбнулся и заявил, что с понедельника идет в отпуск.

– Еду в санаторий, и гори оно тут синим огнем, – заключил он.

Пожелав хорошего отдыха, Ирина вернулась к себе и под дверью кабинета неожиданно обнаружила девушку, сначала показавшуюся незнакомой, но приглядевшись, она узнала в ней артистку Анастасию Астахову, первую любовь и идеал Егора.

Астахова выглядела в жизни чуть строже и печальнее, чем на экране, но все равно была удивительно красива.

– Вы ко мне? – спросила Ирина.

Девушка замялась, переступила с ноги на ногу, и вдруг быстро и решительно кивнула головой, как лошадка.

– Заходите, – Ирина открыла кабинет, гадая, зачем к ней пришла знаменитая артистка. Пока ясно было только одно – Егор бы душу продал, лишь бы только сейчас оказаться рядом с матерью.

Астахова мялась на пороге, комкая в руках ремешок сумки. Ирина выразительно посмотрела на часы – если она хочет успеть на электричку, выходить нужно совсем скоро.

– Итак, слушаю вас!

– Оправдайте, пожалуйста, Соломатина, – выпалила девушка, – он ни в чем не виноват.

– Так и поступлю, если в процессе судебного следствия это подтвердится, – отчеканила Ирина, – у вас все?

– Я вас умоляю! – протянула Анастасия с такой патетикой, что Ирине стало за нее неловко, – вы же можете, это в вашей власти.

– К сожалению, девушка, – артистка не представилась, и Ирина решила не показывать, что ее узнала, – я не уполномочена казнить и миловать, мои обязанности состоят исключительно в том, чтобы, изучив дело и приняв во внимание все обстоятельства, назначить справедливое наказание. Что и будет сделано, обещаю.

– Пожалуйста, оправдайте его! Я все сделаю, что скажете!

Выглядело так, будто Астахова разыгрывает перед ней какую-то свою роль, причем делает это очень фальшиво. Ирина поморщилась.

– Правда, пожалуйста! Скажите, если что-то нужно, я готова!

– Девушка, простите, вы в своем уме?

Астахова вдруг перестала нагнетать трагедию, посмотрела на Ирину вполне осмысленно и негромко произнесла:

– А если бы вас за него влиятельные люди попросили, вы бы им тоже так ответили?

Ирина остро пожалела, что впустила эту нахалку в свой кабинет.

– Все, идите отсюда, девушка.

– Послушайте, но я ведь тоже человек, тоже имею право вступиться за своего возлюбленного.

– Ах, вон что…

– Вы же женщина, должны понять. У меня от него ребенок.

Ирина вздохнула, припоминая, что действительно видела прекрасное лицо Анастасии Астаховой, любимой Снегурочки советской детворы, в тягомотных фильмах Соломатина. Стало быть, муза и гений образовали не только творческий союз.

– Пожалуйста, оправдайте, – повторила Анастасия, молитвенно сложив руки.

Даже странно, в кино она отлично играет, а сейчас так фальшиво получается, что ощущение, будто на заднем плане непрерывно скребут вилкой по тарелке. Бррр!

Ирина снова взглянула на часы. Выходить надо самое позднее через пять минут. Что ж, она, «верная супруга и добродетельная мать», поспешающая к своему счастливому семейству, имеет полное право сейчас сказать этой красавице что-нибудь поучительное, типа «сучка не захочет, кобель не вскочит», с ног до головы облить ее лучами презрения и, торжествуя, отправиться на электричку.

– Хотите кофе? – вместо этого сказала Ирина, включая кипятильник.

Астахова вздрогнула:

– Что?

– Говорю, давайте кофейку попьем. Вот сухарики еще есть, будете?

Астахова пожала плечами.

– Послушайте, Анастасия… Вы же Анастасия, я правильно вас узнала?

Собеседница кивнула.

– Садитесь и устраивайтесь поудобнее, я хочу с вами поговорить.

Ирина сама не знала, зачем ей это нужно. Следующая электричка только в семь, значит, дома она окажется в половину девятого и опять ничего не успеет. Зачем только эта артистка пришла, разбередила душу, открыла дверь в самую темную и грязную комнату памяти, и так широко, что просто захлопнуть уже не получится. Уже налетело оттуда мусора, потянуло холодом…

– Послушайте, Настя, – Ирина старалась говорить как можно мягче, – если вы надеетесь, что умолите меня и Соломатин бросит жену и женится на вас, то это вряд ли произойдет.

Девушка стиснула ладони:

– Я знаю, знаю. Мы давно расстались, еще когда я забеременела.

– Я не очень хорошо поступаю, обсуждая с вами детали процесса, но все же хочу вам сообщить, что жена Игоря Васильевича тоже активно за него борется, поддерживает, пригласила лучшего в городе адвоката… Словом, они производят впечатление крепкой и дружной семьи.

– Я знаю, но это не важно. Я все равно его люблю и хочу спасти.

– Понятно… – Вода закипела, и Ирина протянула собеседнице открытую банку растворимого кофе. В последнее время она его разлюбила, дома перешла на чай, но на работе проще глотать кисловатую бурду, чем возиться с заваркой. – Вот, накладывайте. Сахар берите.

– Если бы только вы его оправдали…

– То что? Он бы сразу понял силу вашей любви и женился? Это так не работает, мужчину из семьи уводит жена, а не любовница. Настя, пожалуйста, послушайте меня. Я говорю не для того, чтобы вас унизить…

– А зачем тогда?

– Да бог его знает! – фыркнула Ирина. – Может, потому, что вы любимая женщина моего сына, а может, просто была на вашем месте и слишком хорошо знаю, что это путь в никуда. Сворачивайте с него, Настя, ибо ничего вас там не ждет.

Астахова молчала и сосредоточенно растирала ложечкой мелкие комочки кофейного порошка.

– Знаете, я тоже ждала и тоже надеялась, и заслуживала, и доказывала, что лучше меня никого нет, прыгала, как собачка за сахарком, и ничего не вышло.

– У всех по-разному, – буркнула Анастасия.

Ирина покачала головой:

– Нет, Настя, к сожалению, это не так. Да, конечно, вы думаете, что у вас все иначе, вы и собачка побольше, и лакомство держат пониже, только все равно ничего не получится, потому что вы в принципе не собачка, а любовь – не сахарок. Я тоже поняла это далеко не сразу.

– Если любишь человека, то ради него пойдешь на все, – мрачно сказала Астахова.

– Конечно, Настя, конечно. Но это ведь не только вас одной касается.

Ирина нахмурилась, вдруг осознав, какую трудную задачу она перед собой поставила. Вот в чем главный подвох детско-родительских разговоров – ты забываешь, что очевидные и привычные вещи, давно вошедшие в твой обиход, для собеседника являются чистой абстракцией. Вот как объяснить слепому, что такое роза, чтобы он ее сразу узнал, когда прозреет? Или как описать вкус черешни человеку, который никогда ее не ел?

Когда-то Кирилл рассказывал, что всю жизнь выражение «дыхание моря» представлялось ему просто литературной красивостью и довольно-таки затертым штампом, пока он во время службы не побывал зимой на берегу Тихого океана. Земля была скована льдом, а океан не замерзал, и на самой кромке воды теплый воздух накатывал вместе с волнами, настоящее дыхание, иначе не назовешь.

С мамой у Ирины не сложилось душевной близости, и старших подруг она тоже не завела, поэтому некому было дать ей хороший совет. Только вот неизвестно, приняла бы она его, поверила бы, что все наладится и она обязательно встретит настоящую любовь.

Отмахнулась бы, наверное. Ах, зачем эти банальности, я сама знаю!

– Послушайте, Настя, – осторожно начала Ирина, – я вижу, что вы готовы последнюю нитку с себя снять ради него, и это, безусловно, делает вам честь, но подумайте, чем пожертвовал ради вас ваш возлюбленный. Именно в прошедшем времени, припомните, чем Игорь Васильевич ради вас поступился? Хотя бы малейшее неудобство ваши отношения доставили ему?

Астахова нахмурилась.

– Вот именно, – продолжала Ирина, – потому что вы изо всех сил старались быть для него удобной, верно? Вы из кожи вон лезли, потому что знали – малейший дискомфорт, и он отшвырнет вас, как надоевшую игрушку. Знали, и не хотели этого знать, поэтому и старались.

– Нет, неправда. Все было не так.

Ирина покачала головой. Правильно говорят, никого нельзя осчастливить против его воли. Надо отпустить эту девочку прямо сейчас, пусть живет как хочет, а у нее еще будет шанс успеть на электричку. Каждый набивает собственные шишки, это правда, но с другой стороны, если ты сходил в разведку, нарвался на засаду и каким-то чудом с огромными потерями вернулся к своим, ты просто обязан доложить им, что в той деревне опасно и соваться туда определенно не стоит.

– Простите, Настя, сколько вашему ребенку?

– Скоро год.

– И Соломатин до сих пор на вас не женился, насколько мне известно из материалов дела. Значит, вы уж простите, но все было так.

– А вам-то что?

– Да бог его знает что, – вздохнула Ирина, – просто я была в вашем положении, и сейчас, оглядываясь назад, очень дорого бы дала за то, чтобы мне тогда сказали правду, и еще в сто раз дороже, чтобы убедили меня ее послушать.

– Хотите сказать, что я дура гулящая?

– Нет, совсем наоборот. Я не знаю, какая вы, но то, что вам кажется любовью, точно не любовь. Просто немолодой женатый человек решил немножко разнообразить свой досуг и задурил вам голову разными высокопарными речами. Сколько вам было?

– Двадцать один.

– Совсем ребенок.

– Ничего подобного! И ничего он не дурил, я прекрасно понимала, на что иду.

Ирина улыбнулась, подумав, что никогда человек не кажется себе таким взрослым, опытным и мудрым, как в двадцать лет.

– Не волнуйтесь, наш с вами сегодняшний разговор никак не отразится на судьбе Игоря Васильевича, – сказала она. – Я уполномочена судить его только за хищения, а личная жизнь товарища Соломатина вне моей компетенции.

– Он ничего не похищал, – быстро заметила Астахова.

– Это нам еще предстоит выяснить, а пока подумайте вот о чем: вы сами в двадцать один год считали себя самостоятельной взрослой женщиной, и сейчас вам еще кажется, что это очень зрелый возраст, но с годами вы измените свое мнение. Мне тридцать три, и я уже смотрю на ваших ровесников как на детей, а Соломатин вообще не должен был воспринимать вас всерьез. Он обязан с высоты своих лет понимать, что вы еще девочка, которой ничего не стоит вскружить голову романтическими речами. Поверьте, если бы был порядочным человеком, то предложил бы руку и сердце или держал свои чувства при себе, как бы сильно они его ни распирали.

– Мы были счастливы, – упрямо процедила Настя, – штамп в паспорте не главное.

Ирина вспомнила, как тоже пыталась себя в этом убедить, как старалась радоваться коротким встречам, как тоскливо тянулись выходные и одинокие вечера, когда она снова и снова пережевывала в голове оправдания и обещания своего любовника и без конца вспоминала, не вспугнула ли она его неосторожным словом, не отвратила ли недостаточно привлекательным видом, не слишком ли надавила… Никак не хотела себе признаться, что если в аду через окошечко видно кусочек рая, то это все равно ад.

– Не главное, – повторила Настя, решительно выпятив челюсть, – мы любили друг друга по-настоящему, и я должна спасти его.

– Единственное, что вы должны сейчас, это позаботиться о себе самой и о вашем ребенке, – отчеканила Ирина, – а Игорь Васильевич стал совершеннолетним раньше, чем вы появились на свет, поэтому сам отвечает за свои поступки. Вы никоим образом не обязаны приносить себя в жертву этому человеку только на том шатком основании, что он позволял вам приносить себя ему в жертву. Не нужно этого, поверьте.

– Я вас очень прошу. Я обязательно подумаю о том, что вы сказали, и мы не будем с Игорем вместе, только пожалуйста, оправдайте его.

Что тут поделаешь? Проверив, что кипятильник выключен, Ирина убрала кофе и коробочку с сухарями в шкаф. То ли у нее не получается подобрать подходящие слова, то ли у влюбленного человека голова бронированная, не дает проникнуть в себя доводам разума. Стоило пропустить электричку ради бессмысленного сотрясения воздуха вокруг очарованной женщины…

– Господи, Настя, да мне без разницы, будете вы с ним или нет! Если он вдруг решится и женится, я первая за вас порадуюсь.

Астахова поднялась, одернула легкий сарафанчик, и Ирина заметила, что на голени у нее царапина, совсем как у ребенка. Вот что это за порода мужиков выведена, будто специально женскому роду на погибель! Холодные, эгоистичные, безжалостные, а самые красивые девушки летят к ним, как мотыльки на огонь… А может быть, не в мужиках дело, а в том, что девочки не знают любви в родительской семье, и после бесконечных заклинаний «тыжедевочка», «никтозамужневозьмет», «девочкуукрашаетскромность», «япоследняябукваалфавита» и «самавиновата», просто не способны вообразить, что бывает другое, что в семье можно быть не тыжедевочкой и не тыжематерью, а просто самой собой. Но ведь это не так просто – встретиться с собственным я, это непонятно и страшно, поэтому гораздо проще вступить в отношения, где надо прислуживать и заслуживать, и назвать это великой любовью.

– Пожалуйста, – повторила Настя.

– Я вам уже сказала, что должна исследовать все доказательства.

– Понимаете, Игорь убежден, что это я на него настучала – за то, что он на мне не женился.

– А вы этого не делали?

– Нет, конечно! Если бы вы его оправдали, то, может, мне хоть как-то удастся отмыться…

Сущее дитя, – подумала Ирина с нежностью, – почти могла бы быть моей дочкой…

– Знаете что, Настя, если он вас подозревает да еще имеет наглость обвинять вас вслух, то с ним точно не надо иметь ничего общего. Это я вам со всей ответственностью говорю.

– Да просто он знал, что я все знала, – вздохнула Астахова.

У Ирины сердце заныло от жалости к этому запутавшемуся ребенку, и она решилась, погладила Настю по плечу.

– Все будет хорошо, – вздохнула она, – вы обязательно встретите хорошего человека, которого вам не придется спасать, и жертвовать собой ради него тоже не придется.

– Да уж конечно.

– Точно, Настенька. Вы такая красивая…

– Ай! – Астахова досадливо махнула рукой.

– И такая молодая, у вас вся жизнь еще впереди, помните об этом. Еще создадите прекрасную крепкую семью, в которой вам не придется ничего заслуживать, доказывать и оправдываться. Как говорил товарищ Сухов: «Революция освободила вас, теперь вы будете свободно трудиться, и у каждой будет свой отдельный супруг!»

Настя засмеялась, и они вышли из кабинета.

– Но вы точно не будете сильно засуживать? – спросила гостья, прощаясь.

– Точно, точно! Если очень хотите, я расскажу Соломатину, как вы за него просили. После приговора, естественно.

– А у вас могут быть из-за этого неприятности?

Ирина пожала плечами:

– Как знать? В нашем деле любое отступление от протокола чревато.

– Тогда не надо. Спасибо вам за все, – сухо сказала Астахова, развернулась и быстро пошла по коридору.

Ирина посмотрела девушке вслед.

Сорок минут потрачены впустую, электричка укатила без нее, и ради чего?

Гортензия Андреевна говорит, что некоторым людям истина проникает в голову только через пулевое отверстие, иначе никак. Юная влюбленная дура как раз тот случай, налицо полная невосприимчивость к разумным аргументам.

А Настя, наверное, сейчас идет и думает, вот старая мумия, совсем мозги высохли, не понимает истинной любви.

Хорошо поговорили, плодотворно. Ирина засмеялась. Нет, задержалась она все-таки не зря. Не сегодня и не завтра, и даже не через год, но когда-нибудь Анастасия Астахова вспомнит этот разговор и усомнится: а вдруг мумия была в чем-то права? Вдруг жертвенный алтарь посреди дома – лишний элемент интерьера? Впрочем, жизнь штука сложная и непредсказуемая, и не будем ничего загадывать, а просто пожелаем девочке счастья и удачи.

* * *

Доброжелательность Ирины Андреевны тронула Настю, но по дороге к метро она с ужасом сообразила, что, прося за свободу Игоря, она добилась противоположного эффекта, настроив судью против него.

Это они с Игорем знают, что любили друг друга по-настоящему, а в глазах посторонних людей он всего лишь неверный муж и распутник, совративший молоденькую девушку.

А вдруг так оно и есть? Вдруг он никогда не любил ее по-настоящему? А она – его?

Мысль оказалась такой неожиданной, что Настя остановилась посреди прохладного вестибюля метро. Люди огибали ее, толкали, рядом весело, как цыганский ансамбль, звенели автоматы размена денег, а Настя стояла словно громом пораженная. Вдруг она придумала себе эту великую любовь только для того, чтобы не горевать о потерянной невинности, одиноком материнстве и разрушенной карьере. Все это не от глупости, Настенька, не от ветра в голове, ничего подобного! Это ради великой любви, которая даруется только избранным, настоящий подарок богов, за который жизнь не жаль отдать, не то что там девственность какую-то.

Проходящий мимо полный пожилой человек своим чемоданом попал прямо Насте под коленку, так что она пошатнулась и от этого пришла в себя.

Великая любовь то была или великая глупость, теперь точно не скажешь, главное, что все закончилось.

Она хотела забежать в магазин за чем-нибудь вкусненьким, чтобы отблагодарить соседку за сидение с Данилкой, но в гастрономе выстроилась длинная очередь, и Настя побоялась в ней застрять.

Булочная радовала пустотой и запахом вечернего свежего хлеба, но соседка неистово худела и любой тортик восприняла бы как издевательство.

Настя решила, что завтра они с Данилкой пойдут в игрушечный магазин и там выберут что-нибудь очень красивое для соседкиной дочки.

Чувствовала она себя очень странно, ни хорошо ни плохо, а как будто сняла тяжелый рюкзак или сбросила жмущие туфли на высокой шпильке.

Настя знала, что будет нелегко, и долго она будет еще тосковать по Игорю, точнее, по тому душевному подъему, который он в ней вызывал, а после, может быть, возненавидит его за то, что сожрал ее юность, или себя, что разрешила ему себя сожрать, но это будут бесплодные и горькие сожаления о прошлом, без которых мало кто умеет обходиться. А в настоящем Игорю больше места нет.

Забрав Данилку у соседки, Настя вернулась домой и хотела поделиться с Ларисой своими открытиями, но подруга встретила ее неласково. Оказывается, она обиделась, что Настя попросила побыть с сыном не ее, а соседку.

– Это просто оплеуха с твоей стороны, – прошипела Лариса, – отдать ребенка чужому человеку!

– Но ты же не можешь…

– Один раз не отпустили с работы, так ты теперь всю жизнь будешь тыкать меня в это носом! Нет, это же надо, доверила родного сына черт знает кому…

– Нормальная тетка, я ее хорошо знаю, и вообще она мне первая доверяла свою дочку.

– Нашли друг друга две безалаберные! Прости, но иногда я просто поражаюсь твоей черствости и эгоизму!

Лариса ушла к себе, хлопнув дверью. В другой раз Настя сразу побежала бы за ней, но сегодня что-то не хотелось.

Они с Данилкой попили кефирчика, вытерли друг другу одинаковые белые усы, и только Настя решила, что, пожалуй, легче выдавить из себя извинения, чем терпеть гнетущую атмосферу в доме, как раздался телефонный звонок, и первый раз за очень долгое время Настя от него не вздрогнула.

– Приветики-кабриолетики, Астахова, – раздался в трубке голос худрука, – небось грустишь?

– Грущу. А о чем?

– Что Татьяну Борисовну разозлила.

– А, это… Да, есть немножко.

– Можешь прекращать, папа все уладил.

– Чей папа? Ваш?

Худрук засмеялся, и Настя подумала, что он, пожалуй, пьян.

– Папа – это я. Метафора такая.

– Извините, не поняла.

– Скучный ты человек, Астахова. В общем, звонит мне Татьяна Борисовна и давай орать, какую дурынду я ей сосватал… Дурында это ты, если не поняла.

– Поняла.

– Умница! Но не на того напала, я ей сразу на противоходе как задвинул про материнство и детство! Говорю, вы что, не в курсе, что охрана материнства и младенчества в нашей стране это приоритет приоритетов! В своем ли вы уме, Татьяна Борисовна, молодую мать выгонять голой на мороз? Эдак знаете куда можно докатиться? В общем, провел серию ударов по корпусу и в нокаут. Работа твоя, не бзди.

– Да? Правда?

– Ну конечно! Ты не смотри, что я подшофе, когда первый раз тебе звонил, я был еще трезвый, сестра твоя подтвердит, если что. Ждал-ждал, а ты не перезваниваешь, вот и накатил.

– Спасибо…

– А, не благодари! Короче, завтра Татьяна Борисовна сама тебе позвонит. Только ты это, давай не подведи, я за тебя поручился! Дисциплинированной будь! Если совсем прижмет с ребенком, полный сос, так ты обращайся, Людка что-нибудь придумает.

На заднем плане послышалась возня, шипение «ах ты скотина пьяная, дай сюда», и через секунду трубка заговорила голосом жены худрука:

– Насть, конечно, поможем! Я сутки через трое работаю, так что договоримся. Ты, главное, не стесняйся, мы всегда рады помочь.

На радостях Настя забыла, что они с Ларисой в ссоре, и побежала делиться хорошей новостью, выслушав которую, подруга пожала плечами и отвернулась к окну.

– Ну Ларис, ну ладно тебе! – Настя уселась на краешек ее кровати и легонько подтолкнула. – Хватит дуться!

– Я не дуюсь, а просто беспокоюсь за тебя, потому что чем дальше, тем ты становишься импульсивнее и безответственнее, – процедила Лариса. – Честное слово, смотрю на тебя и не представляю, как ты будешь жить самостоятельно.

– Но ты же рядом.

– А если мать меня выпишет?

– Слушай, я уверена, что до этого не дойдет.

– Завидую твоему умению видеть будущее. Но если ты ошибаешься, то мне придется уехать на периферию, и вы с Данилкой останетесь сами по себе.

– Ничего она не сделает, ты просто поговори с ней по-хорошему, а если ничего не выйдет, просто разделите ордера.

– О, советы от самой практичной женщины на земле, очень интересно!

– Откуда такой сарказм? – удивилась Настя. Она едва узнавала свою подругу.

Отбросив книжку и приподнявшись на локте, Лариса внимательно посмотрела ей в глаза:

– А ты сама не понимаешь?

– Нет.

– Хорошо, объясню. Если бы в тебе было чуть больше здравого смысла, ты бы поняла, что не справишься с этой работой, и отказалась от нее.

– Почему это я не справлюсь? – оторопела Настя.

– Да потому что в жизни нельзя брать все, что хочется, предоставляя другим расплачиваться за тебя. Как ты собираешься работать на телевидении с маленьким ребенком?

– С осени Данилка пойдет в ясли…

Лариса покачала головой:

– Ох, Настя, какая же ты все-таки неприспособленная! Совсем жизни не знаешь. В ясли он пойдет, ага-ага…

– А что не так?

– Ясли, милая моя, означают только одно – ты будешь сидеть дома не со здоровым ребенком, а с больным, – вздохнула Лариса. – Между прочим, там нянечки специально окна открывают, чтобы простужать детей!

Настя оторопела:

– Зачем?

– Дети сидят с соплями по домам, а зарплата все равно капает.

– Дикость какая-то!

Лариса пожала плечами:

– Такая жизнь, привыкай. Вот представь, у тебя назначена запись на телевидении, а у Данилки температура тридцать восемь. Тебе не отойти от больного ребенка, запись сорвана, и что дальше? Один раз простят, а после выгонят и разнесут по всему городу, что с Астаховой работать невозможно. В театре, между прочим, тоже тебе следовало сначала подумать о том, что у тебя маленький ребенок, прежде чем выпрашивать главные роли. Я понимаю, хочется, но что будет, если Данилка у тебя заболеет именно в день премьеры? Ты ведь подведешь весь коллектив.

Настя постучала кулачком по деревянной спинке кровати:

– Что ты заладила: заболеет, заболеет…

– По закону подлости так оно и будет.

– Участковый врач говорит, что Данилка на редкость здоровенький малыш.

– Настолько здоровенький, что сможет оставаться дома один, пока ты играешь вечерний спектакль?

Настя понурилась. Об этой особенности своего труда она старалась лишний раз не вспоминать. Понимала, что проблема серьезная, но надеялась, что время придет и все само как-нибудь наладится, как налаживалось все остальное. Или худрук будет ставить ее на утренние спектакли, или появятся деньги на няню, или Лариса посидит. Классическая Настя решает свои проблемы с помощью чужих усилий.

– Ты рассчитывала на мою помощь? – Лариса наконец улыбнулась. – Что ж, я сама виновата, приучила вас с Данилкой, что я палочка-выручалочка, и, конечно, я и дальше хочу вам помогать, ведь очень люблю вас обоих, но скажи, Настя, как я могу о тебе заботиться, когда ты сама отталкиваешь меня.

– Да ты что, Ларис!

– Отталкиваешь, не спорь. Ведешь себя как барыня с прислугой, устраиваешь мне выволочки за то, в чем я не виновата, не считаешься со мной нисколько… Ты ведь прекрасно понимаешь, что без моей помощи не справишься одна и с работой и с ребенком, но даже не спросила, готова ли я сидеть с твоим сыном, прежде чем отправилась выклянчивать роли в театр и на киностудию.

– Прости, пожалуйста.

– Ну что ты, я не сержусь, потому что понимаю, что в сущности ты еще маленькая капризная девочка, и, конечно, я буду помогать тебе, не бойся, если только дорогая мамочка не лишит меня ленинградской прописки.

«Что за день сегодня такой, – мрачно подумала Настя, вернувшись к себе, – с утра ребенком обзывают, сначала судья, теперь Лариса. В самом деле пора взрослеть и понять, что никто мне ничем не обязан, и на двух стульях никогда не усидишь. Похоже, мать-одиночка без единой бабушки не имеет права на актерскую карьеру, и я должна это понять, иначе загублю или Данилкину, или Ларисину жизнь в бесплодных попытках добиться успеха. Лариса и так из-за нас с матерью поссорилась, замуж никак не выйдет, потому что нет времени ходить на свидания, а я все, как принцесса, принимаю поклонение подданных, и все мне мало».

С решительным намерением измениться Настя стала засыпать, перебирая в памяти людей, заботу которых о себе она воспринимала как должное, дошла до худрука и внезапно сообразила, что он ждал ее звонка, значит, просил Ларису передать сообщение, а она промолчала, видно, забыла. Мелочь, ерунда, но сон пропал от этой мысли, Настя повернулась на спину и уставилась в потолок. Эта крошечная невнимательность ничего не значит по сравнению с тем, что Лариса сделала для нее и Данилки, нельзя обижаться, но если бы худрук не перезвонил? Настя спокойно ушла бы на весь день в парк, не подозревая о том, что Татьяна Борисовна обрывает ей телефон, и тогда работа точно накрылась бы медным тазом. И конкретно эта, и любая другая на телевидении, потому что мнение Татьяны Борисовны дорого стоит. И вообще, в тот день, когда Лариса должна была ее подменить с Данилкой, телефон РАБОТАЛ. Это сто процентов, она проверяла, несколько раз снимала трубку и слышала длинные гудки, а когда сломано, там или короткие или тишина. Лариса врет, что не смогла дозвониться, и про то, что извинилась перед ней, тоже врет. Ни разу она не сказала, мол, прости, пожалуйста, что расстроила тебе важную встречу, сразу выкатила встречные претензии.

Настя поморщилась. Вот так всегда, только захочешь повзрослеть, сразу тонешь в болоте мелких детских обидок.

Она встала. Данилка мирно сопел в своей кроватке, и Настя вышла в кухню, чтобы не спугнуть его сон.

Налила себе полстакана молока и подошла к окну, посмотрела, как внизу мигает желтым светофор на перекрестке. Несколько секунд было пусто, а потом величаво, переваливаясь с борта на борт, проехал старый желтый «Икарус», фарами прощупывая дорогу в таинственном мареве белой ночи.

Интересно, кто там внутри, что за люди, куда едут? На Неву, встречать белые ночи, или по делам? Когда-то Настя тоже смотрела, как разводят мосты, и была убеждена, что впереди ждет бесконечная жизнь, полная чудес и счастья.

Надо признать, что время это для нее миновало, сказка закончилась, а впереди настоящая жизнь, в которой придется исправлять то, что она наворотила в сладком плену своих иллюзий.

* * *

У Веры оставались официальные отгулы до конца недели, а потом придется или выходить на работу, или увольняться, чтобы присутствовать на суде. Она склонялась ко второму варианту, чтобы избежать мучительной агонии, ведь Альбина Семеновна ее не простит.

Вера, естественно, соврала ей, что все сделала как надо, но важен результат, а его не будет.

После свидания с Мишей она наконец поговорила с его адвокатом Верой Ивановной, и та сказала, что не хочет зря обнадеживать, но все же видит неплохой шанс переквалифицировать статью с хищения на халатность, а там санкции гораздо мягче. Оправдать вчистую тут не получится, ведь во всех ключевых документах стоят подлинные подписи Делиева, но что Миша получал свою долю прибыли от преступных махинаций, пока никто не доказал. Крупных денежных сумм у него при обыске не нашли, а единственные показания против него, данные Малюковым, что он якобы передал ему деньги, полученные за стройматериалы, были тут же опровергнуты табелем рабочего времени, ибо по счастливой случайности в названный Малюковым час Миша находился на смене. После этого неудачного опыта оговора Малюков отказался от показаний и замкнулся в себе, чем существенно затруднил работу следствию, но для Миши это стало плюсом.

– Вообще, Вера Вячеславовна, на мой взгляд, дело сырое, – вздохнула адвокат, – с множеством неувязок, и там, по-хорошему, до передачи в суд с обвиняемыми еще работать и работать… Да, следователь доказал, что преступление имело место, но не установил степень вины каждого из участников преступной группы, оставил это для суда, и тут, конечно, у Соломатина самая сильная позиция, он почти наверняка выйдет сухим из воды, а мы займемся перетягиванием каната с Малюковым.

Вера пыталась задушить робкий червячок надежды, проклюнувшийся в душе, убеждала себя, что ничего у адвокатессы не получится, Мишу все равно сделают главным виновником, но сердце трепетало от мысли: а вдруг дадут условный срок?

Дальше она боялась загадывать.

По случаю летних каникул Славик балбесничал на даче у бабушки с дедушкой, и Вера планировала одинокий вечер перед телевизором, но, открыв входную дверь, заметила, что со всеми этими потрясениями изрядно запустила дом.

Пыль в углах, отпечатки пальцев на выключателях и возле дверных ручек, сантехника в принципе чистая, но не улыбается хозяйке белоснежным сиянием, столь любезным ее сердцу, одна плита радует чистотой, и то только потому, что Вера давно не готовила на ней ничего серьезнее чая.

Секунду назад ей казалось, что сил хватит только доползти до дивана, но вот она надела тренировочные брюки и старую Мишину футболку, взяла ведро с тряпкой и так разогналась, что даже совершила внеочередное мытье окон, хотя страшно не любила это занятие и боялась выпасть на улицу.

Заметив, что в магнитофон заправлена кассета, Вера включила наугад, и оказалось очень удачно. Песни с фестиваля в Сан-Ремо отлично подошли к ее настроению, Итальянцы вообще очень ей нравились, хотя официально считалось, что это примитивная мелкобуржуазная и безыдейная музыка, а в кулуарах молодые инструктора мужского пола доверительно сообщали, что итальянцы – это даже для детей вчерашний день, а прогрессивные люди предпочитают металл. Вера однажды послушала музыку прогрессивных людей: будто очутился на стройке, в тот момент, когда кому-то в разгаре работы придавило яйца бетонной плитой. Шум, лязг, нечеловеческие крики – разве это искусство? А вот Тото Кутуньо мелодичный, приятный и за душу берет.

– Ун итальяно веро, – подпевала она с улыбкой. Песню, ставшую бешено популярной во всем мире, не смогли запретить в СССР, но официально придавали ей некие рабоче-крестьянские коннотации, и Вера жалела, что не знает итальянского и не может понять, о чем по-настоящему там так здорово поется.

Вера надраивала выключатели, оттирала с кухонного пола даже те пятнышки, которые давно признала несмываемыми, и думала, как приятно будет Мише вернуться в чистую квартирку, пахнущую свежестью, залезть в белоснежную ванну, а после лечь на хрустящие новенькие простыни…

Глупость, конечно, но, если она сейчас все отмоет, вдруг таким образом сдвинет что-то во вселенной в сторону Мишкиного освобождения… Вдруг судьба увидит, как она старается, и скажет: ладно, Вера, так и быть.

Вера рассмеялась и погрозила своей суровой судьбе пальцем.

Интересно, а если Миша вернется домой, как пойдет их жизнь? Наверное, как раньше, ведь через себя не перепрыгнешь, и она осталась той же Верой, завистливой и жадной, а любви к мужу ей бог в сердце не вложил.

Так же будет она суетиться и жаловаться, и считать Мишу дураком тоже будет, и сто тысяч раз припомнит ему, что вот она из кожи вон вылезла, чтобы дать ему высшее образование и нормальную работу, а он все проворонил и чуть семью под монастырь не подвел, и накопления, нажитые, как говорилось в фильме, тяжким и непосильным (исключительно Вериным, разумеется) трудом, конфискованы теперь по его милости…

Стоп! Ведь в результате ее вылезаний из кожи именно Альбина Семеновна устроила Мишу на «Ленфильм», а теперь она же заставляет его взять на себя всю вину. Просто совпадение? Ой, сомнительно…

Согнувшись на прямых ногах, Вера, пыхтя, широкими движениями прошлась тряпкой по кухонному полу, бросила ее в ведро и выпрямилась.

Любезность Альбина оказала своему любимому инструктору, ага, сейчас! Вера еще не отработала ту любезность, что ее саму взяли на работу в обком, а ей уже упала следующая манна небесная. Нет, ничем она не заслужила такой милости, просто начальница для своих друзей как раз искала лоха, на которого можно все свалить. Если бы Альбина просто, от широты души, помогла подчиненной, то явно не была бы с ней такой ласковой, когда Миша проворовался, ведь сама получила бы очень крупные неприятности. В самом деле, уважаемая Альбина Семеновна поручилась за человека, а он так страшно ее подставил! Нет, если бы у Альбины изначально были добрые намерения, то Веру вышвырнули бы с работы в тот же день, как Мишу арестовали.

Прозрение придало Вере сил, и она отжала тряпку почти досуха. А между прочим, в друзьях у начальницы не один только Соломатин, и не ему одному приходят в голову идеи, как нажиться на кинопроизводстве. Все там люди творческие, находят оригинальные способы поживиться, а Альбина их, похоже, покрывает.

Вера снова наклонилась и заелозила тряпкой по полу, вдыхая запах стирального порошка и мокрой мешковины. Шантаж – дело паскудное, зато месть – благородное, так что, если Альбина уволит любимого инструктора, Вера поделится своими догадками с соответствующими органами.

Неудобно было смеяться, сложившись вдвое, но Вере это удалось. Конечно, она не изменится, чудес не бывает, так и останется злой и мстительной бабой, но когда весь этот кошмар останется позади и муж будет дома, то утром, провожая его на работу, она станет целовать его и желать удачи, а вечером целовать и радоваться, что вернулся. Начнет с этого, а дальше судьба подскажет.

* * *

Выйдя из метро, Ирина не заметила Гортензию Андреевну и решила, что приехала первой, но тут от киоска «Союзпечати» отделилась подтянутая дама в брюках цвета хаки и косынке с лошадиными головами, в которой Ирина с большим трудом опознала старую учительницу.

– Ого! – сказала она вместо приветствия.

– Впадать в детство начну с молодежных нарядов, кстати, вам я такие же сшила, – Гортензия Андреевна засмеялась и похлопала по выпуклому боку своей спортивной сумки, – последняя модель из журнала «Бурда», буквально писк сезона, а материал такой, что сносу нет. Почти сорок лет пролежал у меня на антресолях и наконец дождался своего часа.

Приглядевшись, Ирина поняла, что это, скорее всего, привет из давнего военного прошлого Гортензии Андреевны, но уточнять не стала.

Миновав сумрачное и суматошное здание вокзала, они вышли к электричкам. Ирина, как всегда, заволновалась, что случайно сядет не в тот поезд, но Гортензия Андреевна уверенно подвела ее к третьему перрону.

На всякий случай Ирина проверила, что в окошечке зеленой кабины с красным клювиком, похожей на морду сказочного дракона, стоит нужная табличка, и они вошли в поезд. Народу оказалось много, не давка, но свободных мест не оставалось, а из-за моложавого вида Гортензии Андреевны ей никто не уступил, поэтому до станции Девяткино ехали стоя, а там большинство вышло, и вагон почти опустел.

Гортензия Андреевна с Ириной устроились друг напротив друга и удовлетворенно вздохнули, предвкушая, что остаток поездки проведут с комфортом.

Учительница огляделась по сторонам, убедилась, что на соседних скамейках никого нет, и, слегка понизив голос, спросила:

– Как ваш процесс, Ира? Наказали гениального творца?

– Ой, не спрашивайте, – отмахнулась Ирина, – всю голову себе сломала, а внутренней убежденности нет, и заседатели в этот раз не помогают.

– И что же предпринять?

Ирина пожала плечами:

– Знаете, Гортензия Андреевна, наверное, в этот раз сделаю как просят.

– Даже так?

– Ну да, в конце концов, презумпцию невиновности у нас еще никто не отменял.

– Это разные вещи, Ирочка.

– В данном случае разница вот такусенькая, – Ирина сложила большой и указательный пальцы.

– Пойдете, стало быть, на поводу?

– Когда-то надо начинать.

– Н-да?

– Честно говоря, я сама не хочу лить воду на мельницу западной пропаганды.

– Это похвально, конечно, но не вижу связи.

– Осуждение режиссера однозначно будет расценено мировой общественностью как покушение на свободу слова.

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Послушайте, Ирочка, Соломатин ваш, конечно, позволяет себе всякое, но в силу отсутствия таланта он не представляет опасности для общества. Его творчество – это не более чем вопли котенка, который наступил на собственный, скажем для приличия, хвост, а сойти лень. О нем забудут раньше, чем он заткнется. Настоящая махровая антисоветчина началась с поэта Маяковского.

– Да нет, Гортензия Андреевна, вы что-то путаете, – перебила Ирина, – он же волком выгрыз бюрократизм и всякое такое.

– Вспомните другое: «Единица – кому она нужна? Голос единицы тоньше писка! Кто ее услышит, разве жена, и то, если не на базаре, а близко!» И далее по тексту: единица вздор, единица ноль… К сожалению, эта идея была подхвачена и с тех пор активно внедрялась в массовое сознание. Думаю, не ошибусь, предположив, что одной из первых услышанных вами притч была притча про веник.

– Не ошибетесь, – улыбнулась Ирина. – А еще «Я – последняя буква алфавита».

– Или вот еще: не бывает, что весь строй идет не в ногу, один командир в ногу. – Гортензия Андреевна засмеялась: – Как человек не совсем сторонний, скажу, что так очень даже бывает.

Ирина вздохнула:

– Как раз недавно думала о том, как трудно быть самой собой.

– Вот именно, Ирочка. Конечно, общее дело – это очень хорошо, но ведь таким образом человеку с пеленок внушают, что от него ничего не зависит. Он не важен, он ничего не решает, личность выносится за скобки, но коварство в том, что здоровый психически человек не может совершенно отказаться от собственного Я, поэтому он усваивает, что единица ноль, единица вздор, в отношении других, но не в отношении себя. Я – это я, пусть от меня ничего не зависит, но я важен, а другие – нет. Чего с ними считаться-то, с нулями?

– То есть категорический императив Канта это не про нас?

– Ирочка, о чем вы говорите! – засмеялась Гортензия Андреевна. – Он у нас даже не ночевал. Ха-ха, буду я еще относиться серьезно к каким-то там одноклеточным, придумали тоже! Это же вздор и ноль, прутики от веника, которые я все сейчас поодиночке переломаю. Вы никогда не задумывались, почему у нас такую бешеную популярность приобрел герой прекрасной сказки Астрид Линдгрен Карлсон?

Ирина пожала плечами:

– Отличная книжка, и мультик по ней сделан очень талантливо.

– Да, но почему взрослые тоже любят этого героя вместе с детьми? Меня совсем недавно осенило, что Карлсон – это образ типичного советского человека. Наглый, бесцеремонный тип, маскирующий наглость остроумием, жадный, любитель халявы, избегающий любой ответственности, для которого имеет значение только он сам, а все остальные люди вздор и ноль.

– Вы уж припечатали беднягу, – рассмеялась Ирина.

– Ничуть.

– Он положительный герой.

– Только когда ему хочется. Он даже с преступниками борется, только когда ему весело, а его борьба с фрекен Бок очень напоминает отношения интеллигента с советской властью.

– Курощать и низводить, – припомнила Ирина. – Но сказка все равно хорошая.

– Да отличная! Впрочем, Ирочка, мы отвлеклись от темы. Я хотела сказать, что вы одна из тех редких женщин, которая берет на себя ответственность. Вы понимаете, что человек – это не вздор и не ноль, и, честно говоря, меня бы очень огорчило, если бы вы поступились совестью ради аппаратных игр.

– Гортензия Андреевна, там такая ситуация, что либо сразу оправдать, как просят, либо отправить на доследование и потом все равно оправдать, – вздохнула Ирина. – И первый вариант значительно лучше с точки зрения экономии народных денег. Соломатин невиновен на девяносто девять процентов, и затягивать процесс ради одного процента моих сомнений довольно расточительно.

– Вы же говорите, что нет внутреннего убеждения, – напомнила учительница.

– Всего на этот пресловутый один процент. Конечно, Игорь Васильевич не самый великий кинорежиссер на свете и человек не очень хороший, но к хищениям вряд ли причастен.

Ирина вспомнила визит Насти Астаховой и поморщилась. Нет, обманчива внешность. Такое благородное лицо у Игоря Васильевича, такой смелый и открытый взгляд, и, выступая по телевизору, он всегда говорит правильные вещи, а взял и совратил юную девушку, у которой до сих пор взгляд наивного олененка, несмотря на пережитое. Впрочем, в наши свободные времена совращение за грех не считается, но бросать девушку с твоим ребенком на произвол судьбы до сих пор нехорошо. Поэтому, даже если догадки Соломатина верны и именно Настя заложила в ОБХСС преступную группу, сильно винить ее за это нельзя.

Так, стоп! Нахмурившись, Ирина энергично потерла лоб. Гортензия Андреевна спросила, что с ней, но Ирина отмахнулась, лишь бы не упустить мысль. Что-то Настя сказала важное…

С грохотом разъехались двери в тамбур, и по вагону прошли трое мужчин. От них сильно пахнуло лесом и табаком. Ирина испугалась, что они сядут рядом, но, к счастью, мужчины выбрали крайнюю скамейку возле кнопки аварийной связи «пассажир – машинист».

Эврика! Ирина чуть не подпрыгнула от радости, что схваченная за хвост мысль не вырвалась в глубины подсознания, а довольно смирно позволила вытянуть себя наружу. Настя сказала буквально следующее: «Он знал, что я знала».

Ирина тогда пожалела девушку, не стала углубляться в эту тему. Во-первых, не хотелось доставлять Насте лишних неприятностей, а во-вторых, в таком случае следовало немедленно прекратить их мирный женский разговор и оформить Насте повестку как свидетелю, чтобы она в присутствии бывшего любовника и других участников процесса поделилась своими знаниями относительно преступной деятельности киношников.

Ирина решила, что правосудие того не стоит, девушка и так хлебнула горя, чтоб ее подвергать еще и такому испытанию, и нарочно сделала вид, что не заметила этой проговорки.

Не важно, насколько была осведомлена Астахова, суть в другом – как мог Соломатин знать, что она знает, если он сам ничего не знал? Или мог? Но тогда девушка, скорее, сказала бы – он решил, что я знаю. Или он думал, что я в курсе. Но нет, с ее слов, Игорь Васильевич был убежден, что она знала о преступлении достаточно, чтобы из мести заложить его ментам. А как ты можешь знать круг посвященных, если ты сам не посвящен? И откуда Настя могла знать, если уж на то пошло? Только от любовника, который в минуту расслабления похвастался, какую крутую штуку они с мужиками замутили.

Или она возводит слишком сложные конструкции? От напряжения Ирина застонала.

– Что с вами, Ирочка? – всполошилась Гортензия Андреевна. – Вы плохо себя чувствуете?

– Нет, нет, просто мыслительный процесс тяжело дается.

Гортензия Андреевна сочувственно покачала головой:

– Понимаю… А вы не хотите рассказать мне о своих сомнениях? Ехать нам еще далеко, в вагоне никого…

Выслушав Ирину, Гортензия Андреевна тяжело вздохнула и огляделась. Вагон был пуст, мужчины, громыхнув напоследок дверью тамбура, вышли на предыдущей остановке, но учительница все равно подалась к Ирине и слегка понизила голос.

– Во-первых, я на вашем месте не стала бы переживать из-за этого кагэбэшника. Держите его в уме, но не надо слепо подчиняться его рекомендациям.

– Я и не собиралась.

– Рискну предположить, что негативных последствий для вас не будет, если вы его ослушаетесь, ибо даю вам девяносто девять процентов за то, что ваш Соломатин – сексот, причем далеко не самый ценный.

– Даже так?

– Думаю, именно поэтому ему разрешали снимать такие странные фильмы, и, кстати, еще неизвестно, что первично – то ли он пошел в сексоты, чтобы снимать свою заумь, то ли наоборот – специально создавал такой странный продукт с привкусом инакомыслия, чтобы втираться в реально диссидентские круги. Когда же он попался на хищениях, то обратился к своему куратору, ну а тот сильно напрягаться не стал, поскольку в этой среде проще завербовать десять новых агентов, чем вытащить одного старого, вас шуганул и успокоился. Получится – хорошо, нет – совесть чиста.

Ирина подумала, что в логике Гортензии Андреевне не откажешь.

– Он говорил про государственные интересы, что мы должны показать мировой общественности, что у нас существует реальная свобода слова…

Учительница фыркнула:

– Так а что еще он мог вам сказать? Впрочем, Ира, давайте по существу, пока я помню все хитросплетения, а то через полчаса вам мне все заново рассказывать придется. Маразм-то уже дышит в затылок.

– Не скромничайте.

– Итак, Ира, эпизод с плащами у вас более или менее разработан. Факт хищения установлен, директор ателье признался, что получал неправомерный доход за незаконную реализацию кожи и передавал часть денег экспедитору Малюкову, что вроде было установлено на очной ставке, а потом Малюков от всех своих показаний открестился. Так?

– Так.

– Зарплату ребят из танцевального коллектива опять-таки поделили между собой работники ДК и Малюков, причем последний все отрицает.

– К сожалению, это так, – кивнула Ирина. – Была очная ставка с директором ателье, на которой тот показывал, что делился непосредственно с Соломатиным, но тот все отрицал, и факт передачи денег не смогли ни доказать, ни опровергнуть. Мое счастье, как обычно. Работники ателье и ДК, дела которых выделили в отдельные производства, оказались добросовестными подсудимыми, признали вину и раскаялись, а мне попались самые крепкие орешки. Дружно все отрицают, поэтому ситуация довольно дурацкая. Преступление несомненно совершено, а наказать я их не могу, потому что не знаю степень вины каждого.

– Вы забыли, Ирочка, про эпизод с декорацией. Насколько я поняла, для ее возведения были выписаны очень приличные стройматериалы.

– Вот именно. Брус, доска, фанера и черепица.

– А директора студии не удивил такой набор?

Ирина засмеялась:

– Если и удивил, то вида он не подал. Фильм-то детский, а не изверг же он, в самом деле – экономить на юном поколении!

– Разумеется, – кивнула учительница, – сегодня ты на добротную декорацию жалеешь, а завтра что? Будешь задники фломастером на ватмане рисовать? Ладно, директора студии оставим в покое, вернемся к нашим расхитителям. Смотрите, Ирочка, во всех эпизодах они были очень осторожны, работали по замкнутой схеме, не привлекая случайных людей. Сбыт кожи проводился через близкого родственника Соломатина, верно? Им не пришлось бегать по всему городу, искать уступчивого директора магазина, нет, у них был свой человек, который заранее все знал. То же и с ДК. Сначала все продумали, договорились, только потом реализовали свой преступный замысел. Кстати, не удивлюсь, если руководитель танцевального ансамбля тоже окажется чьим-то родственником или близким другом, и, будь я следователем, поработала бы в этом направлении. Остается у нас только эпизод с декорацией. Мы считаем доказанным, что стройматериалы были выписаны, оплачены киностудией и добросовестно отпущены деревообрабатывающим комбинатом по накладной. Точно так же оплачена и отпущена со склада была финская черепица.

– Да, этот момент следователь доказал хорошо.

– Дальше ваш Малюков несет какую-то ахинею. Якобы он сдал стройматериалы на склад, а когда пришло время строить декорацию, они куда-то испарились при полном неведении кладовщика. Он якобы решил, что доски уволок Делиев, и, чтобы не подставлять своего директора картины, распорядился смонтировать старую декорацию. Между тем Делиев клянется, что до заключения под стражу был уверен, будто все в порядке, новый за`мок возведен.

– Вот как прикажете их судить, когда они все друг на друга переваливают.

– А очень просто, Ирочка! Замкнутая схема, – Гортензия Андреевна многозначительно подняла палец, – эти ребята привыкли работать с готовым рынком сбыта, стали бы они делать исключение для стройматериалов? Так виртуозно все продумать и вдруг попасться, втюхивая посторонним гражданам ворованные доски? Зачем этот риск, когда они уже достаточно наворовали на коже и на детях? Я понимаю, что жадность – чувство ненасытное, но все же у интеллектуально развитых людей, коими бесспорно являются ваши подсудимые, она обуздывается осторожностью. Нет, Ира, наобум святых они бы не запустили такую аферу, у них был надежный рынок сбыта, а кроме того, стройматериалы – не деньги, на них в отличие от купюр написано, откуда они взялись. Найдете, кто связан со стройматериалами – определите главного виновника.

Ирина покачала головой, глядя на реденький бор, мелькающий за окном. Многие деревья лежали поваленные, не выдержав груза снега, выпавшего зимой, ковер из опавшей хвои и шишек был весь в проплешинах бледного песка, вдоль железнодорожного полотна бежал черный ручей, пенясь на каменистых порогах…

– Нам выходить на следующей, – сказала она, всматриваясь вперед, как будто отсюда могла увидеть, встретит их Кирилл с детьми на станции или нет.

Гортензия Андреевна права. Будь у Ирины побольше опыта в такого рода процессах, она бы с самого начала поняла, что дело расследовано неряшливо и после ухода Алексея Сергеевича на повышение, по сути, пущено на самотек. То, что она пыталась сделать в суде, то есть определить удельный вес вины каждого подсудимого, являлось задачей следствия и должно было быть установлено до передачи дела в суд.

Она злилась, считала, что не справляется из-за отсутствия опыта, а на самом деле она просто выполняла чужие обязанности, что вообще редко кончается хорошо. Поэтому первое, что она сделает завтра, это отправит дело на доследование. Пусть те, в чьи должностные обязанности это входит, выясняют, куда граждане киношники дели доски и бревна и как поделили прибыль между собой. И вот когда это выяснится, тогда она со всей ответственностью вынесет приговор.

Доследование, конечно, не есть хорошо, это компрометирует и следователя и прокуратуру, но зачем жертвовать своей репутацией и чужими судьбами ради того, чтобы прикрыть чужие грешки?

Дело житейское, а Павел Михайлович одной ногой уже в отпуске и не станет ее сильно ругать.

Господи, как же хорошо, что у нее есть Гортензия Андреевна, которая всегда поддержит и даст хороший совет, и хочется верить, что она сама хоть на минуту стала такой Гортензией Андреевной для Насти Астаховой. Бедная девочка, натворила глупостей, но будем надеяться, что сумеет выправиться и стать счастливой.

Вдруг Ирина спохватилась, что не взяла у Насти автограф для Егора, и остро об этом пожалела.

* * *

С утра зарядил дождь, чему Настя была несказанно рада. Можно спокойно ждать звонка Татьяны Борисовны, не мучаясь оттого, что лишает Данилку свежего воздуха.

Лило не сильно, но небо почернело от туч, и если вглядеться, то вдалеке можно было заметить проблески молний. Вдруг хлопнула под ветром створка окна, занавеска выгнулась парусом, и Настя поняла, что скоро гроза дойдет и до них.

Она поскорее закрыла все окна и побежала к Данилке, который не испугался, а озирался с веселым интересом. Настя подхватила его на руки и прижала к себе покрепче.

– Солнышко ты мое, – сказала она, не зная, как еще выразить любовь, переполнявшую ее сердце.

Как глупо переживать из-за работы, когда у нее есть Данилка! Вчера дьявольский голос нашептывал ей, что именно ради него надо стремиться стать великой артисткой и зарабатывать столько, чтобы сын ни в чем не нуждался, но как правильно говорит Лариса: «Главное, в чем нуждается ребенок, это мать!» Что толку будет в больших деньгах, если сын вырастет, предоставленный сам себе! Ее мама тоже училась в институте, но потом вышла замуж, родила Настю и больше к учебе не вернулась, что в конце концов стоило ей жизни. Она была не только папиной женой, но и любимой операционной сестрой, поэтому он взял ее с собой в тот полет…

Настя вздохнула. Главное то, что мама могла бы стать отличным врачом, она была даже немножко умнее папы, но пожертвовала карьерой для того, чтобы у Насти было счастливое детство. Теперь пришло ее время возвращать долг.

Пока Данилка маленький, можно устроиться музыкальным руководителем в садик, а потом действительно, как говорит Лариса, вести театральный кружок. Деньги не бог весть какие, но на жизнь хватит. Главное, есть где жить, остальное приложится.

Или все-таки попробовать с Татьяной Борисовной? Вдруг Данилка не будет постоянно болеть? И Люда обещала помочь, если что. Настя не была лично знакома с женой худрука, но сам он всегда отзывался о своей половине в превосходной степени.

Когда раздался телефонный звонок, Настя вздрогнула, потому что ничего еще не решила и не знала, что сказать Татьяне Борисовне.

– Да, – пропищала она в трубку.

– Настя?

– Ой, Дмитрий Зосимович, это вы! – вне себя от радости, закричала Настя. – А я случайно потеряла ваш номер.

– А я так и подумал. Вернее, понадеялся.

– Я очень рада, что вы позвонили.

– И я, – она услышала, как Рымарев улыбается, – я тоже очень рад.

Настя села на пол и прижалась затылком к стене. Сейчас последний шанс попросить за Игоря, и она действительно хотела совершить этот благородный поступок, но так и не смогла заставить себя заговорить.

– Вы не забыли, что осенью обещали к нам прилететь?

– Нет, Дмитрий Зосимович.

– И не забудете?

– Нет, но ведь до осени еще долго.

– Время летит быстро.

– Что ж, будем ждать. Вам, наверное, будет удобнее, если мы оформим это официально? Скажите, с кем связаться, и я распоряжусь.

Настя вздохнула и напомнила себе, что надо быть взрослой.

– Дмитрий Зосимович, я боюсь вам что-то обещать заранее. Дело в том, что у меня маленький ребенок…

– Да? Так вы замужем? – быстро перебил Рымарев.

– Нет.

– Слава богу!

– Как посмотреть.

– Ой, да, извините. Я хотел спросить, что вы свободны?

Она кивнула.

– То есть… Слушайте, вы меня прямо огорошили… – Рымарев откашлялся, – то есть после нашей с вами встречи вы успели выйти замуж, стать мамой и развестись? Вот время летит, действительно…

– Только стать мамой, – процедила Настя, – я не была замужем.

Повисло долгое молчание, и она решила, что Рымарев сейчас обзовет ее шлюхой и бросит трубку, и уже хотела сделать это первая, как он сказал:

– Настя, простите меня, просто я был не готов к этой новости. Так странно, пока я мечтал о вас, вы жили совсем иначе, чем я думал.

Она улыбнулась:

– Да, не в домике у Деда Мороза. Я ведь совсем не то, что мой экранный образ.

– Я вообще-то тоже не наглый приставала.

– Я знаю, Дмитрий Зосимович.

– Правда? Хорошо.

Снова помолчали. Как всегда бывает при междугородних разговорах, в трубке что-то потрескивало, будто горел костер.

– Я все время о вас думал, – вздохнул Рымарев, – не хотел, но, Настя, черт возьми… Я скучаю за вами.

Этот речевой оборот был, без сомнения, ужасен, но Настя почувствовала, что он идеально подходил в ее ситуации. Она тоже скучала за Рымаревым.

– Вы же меня совсем не знаете, – сказала она.

Рымарев засмеялся:

– Я и себя не знаю, так что ж теперь?

Он дождался у трубки, пока Настя принесет свою телефонную книжечку и найдет в доме хоть одну пишущую ручку. После чего она аккуратно записала его под буквой «Р», все телефоны, и домашний, и рабочий. Дмитрий Зосимович сказал, что отпуск в этом году у него только осенью, но он постарается взять отгул в июле и прилететь, чтобы с ней повидаться.

Положив трубку, Настя засмеялась. Жизнь вдруг перестала казаться безрадостной и безнадежной, и когда позвонила Татьяна Борисовна, Настя не отказалась от работы, хотя редакторша разговаривала с ней очень сурово.

Все будет нормально, Данилка не подведет, в конце концов, он сын своей матери, которая отходила в ясли и садик от звонка до звонка, и, по выражению мамы, ни одной сопли не упало.

До осени время есть, она позанимается речью и фигуру в норму приведет. Лишнего веса нет ни грамма, но после рождения сына единственный спорт, которым она занималась, это двоеборье: ходьба с коляской и таскание коляски по лестнице. Надо чуть-чуть подтянуться, взбодриться, кое-где даже округлиться за счет мышц будет не лишним. Свяжет она себе быстренько полосатые гетры (коряво и криво, но главное сам факт), наденет купальник и займется аэробикой по методу Джейн Фонды. И телик посмотрит, чтобы перенять манеры настоящих дикторов: как они стоят перед камерой, как улыбаются, куда девают руки… В общем, подготовится, Татьяна Борисовна останется довольна.

А главное, в июле приедет Рымарев, и они просто сходят на свидание, и это будет здорово, даже если они не понравятся друг другу.

– Вот так тебя одну оставлять? – пригорюнилась Лариса, когда Настя в восторге рассказала ей о событиях дня. – Вроде бы вчера все обсудили, приняли разумное решение, а ты снова сделала по-своему, да еще впуталась в сомнительные шашни с каким-то непонятным мужиком!

– Почему непонятным?

– А кто он такой? Рымарев из Иркутска, о котором ты знаешь только то, что он чуть не изнасиловал тебя в поезде. Прекрасное знакомство, Настя, прекрасное!

– Так не изнасиловал же, – Настя не думала, что подруга так разволнуется.

– Зато два года о тебе помнил, раздобыл где-то телефон… Не кажется ли тебе такое поведение странным?

– Мало ли…

– Да уж действительно, мало ли что, когда взрослый мужик ведет себя как шестиклассник. Очень похоже, честно говоря, на поведение маньяка, а ты хочешь притащить его домой! Ладно ты, ладно я, но о сыне-то подумай!

Настя нахмурилась. Вообще-то она планировала встретиться с Дмитрием Зосимовичем на нейтральной территории, но вовсе не потому, что подозревала в нем преступника.

– Нарисовался на горизонте какой-то непонятный дядька, и ты уже на все готова? – от возмущения Лариса вскочила с дивана и принялась расхаживать вдоль подоконника, а Настя совершенно некстати подумала, что, кажется, все справедливо, Лариса в комнате поменьше, они с Данилкой – в большой, но у Ларисы это настоящая личная обитель с кроватью и фактически запретом заходить туда без ее разрешения, а у Насти как бы общая гостиная. Тут стоит диван и телевизор, и Лариса проводит в ней столько времени, сколько хочет. Настя тряхнула головой, прогоняя злые мысли. Просто она не хочет признавать Ларисину правоту, вот и придумывает.

– Не на все.

– Настя, милая, ну надо же хоть чуть-чуть соображать! У тебя маленький ребенок, а ты на свидание с маньяком собралась.

– Он не маньяк.

– Не маньяк, значит, женатый человек.

– Нет, он еще тогда говорил, что холостой.

Лариса отмахнулась:

– Я тебя умоляю! Пьяный в поезде, наедине с тобой, что он еще мог сказать-то!

«И то правда, – вздохнула Настя, – а если тогда не врал, то с тех пор много чего изменилось. Я вот ребенка родила…»

– Одумайся, Настенька, – Лариса подошла, обняла ее и поцеловала в макушку, – посмотри на себя, что ты с собой творишь! После того как ты так страшно обожглась, надо быть особенно осторожной, а ты готова путаться с едва знакомыми мужиками. Хочешь еще одного ребенка в подоле принести?

– Рымарев производит впечатление порядочного человека.

– Соломатин тоже производил такое впечатление, и что? Ты произвела на свет Данилку, – Лариса засмеялась своему глупому каламбуру, и Насте вдруг сделалось противно от этого разговора и от самой себя.

– Сейчас ты уже не имеешь права на легкомыслие, потому что отвечаешь не только за себя, – продолжала подруга, – ты мать, а мать прежде всего должна думать о ребенке, а свои хотелки засунуть в самый дальний ящик. Прости, что напоминаю тебе прописные истины, но ты обязана их усвоить, если не хочешь погубить сына и себя самое.

Лариса еще что-то говорила о том, что человек скатывается вниз и не замечает этого, и Настя, если не возьмет себя в руки, оглянуться не успеет, как превратится в алкоголичку, трясущимися руками собирающую пустые бутылки на опохмел.

– Пойми правильно, – заключила Лариса, – я тебя не брошу и постараюсь удержать, но тебе самой тоже надо прилагать усилия.

После этого разговора Настя почувствовала себя так, будто в самом деле весь день собирала пустые бутылки. Мир померк, будущее сузилось до серой свинцовой обыденности, а во рту стало горько от отвращения к себе.

* * *

Дело отправили на доследование. Адвокат сказала, что это может быть и хорошо и плохо, в зависимости от того, к какому следователю попадет, но она надеется на лучшее. Вера Ивановна попыталась изменить меру пресечения на подписку о невыезде, но и Мишу, и Малюкова оставили под стражей.

Она вышла на работу, стараясь выглядеть бодро и держаться как ни в чем не бывало. Коллеги были с ней вежливы и вообще вели себя как обычно, звали пить чай, обсуждали новые книги. Премьеры фильмов, правда, тактично обходили стороной, понимая, что кинематограф для нее тема болезненная. Об исключении Веры из партии никто не заговаривал, ведь у нас в стране, слава богу, человек не может быть признан виновным иначе, как по приговору суда, и пока никто не имеет права сказать про нее, что она супруга вора.

Начальница пару раз вызвала ее к себе в кабинет, посочувствовала по поводу того, как Веру угораздило выйти за упрямого и эгоистичного мужика, а потом предложила на очной ставке подтвердить, что Малюков приходил к ним домой и при ней передавал Мише конверт с деньгами. Выдержав долгую паузу, Вера сказала, что если ее вызовет следователь, то она, как коммунистка и просто честный человек, расскажет правду.

– Правду с самого начала, – повторила она, внимательно глядя вдаль, как Ленин над головой начальницы, и Альбина Семеновна прекрасно поняла намек.

Вера снова сделалась любимым инструктором, но не обольщалась на свой счет, понимая, что после приговора ситуация снова изменится.

Она начала присматривать новое место работы. Адвокат Вера Ивановна предупредила ее, что обольщаться не стоит, в самом лучшем случае Миша все равно получит условный срок, соответственно Вера станет женой преступника, и выбор интересных вакансий для нее сильно сузится. В школу не возьмут почти точно, в «Лениздат» переводчицей даже соваться нечего, там нужны проверенные люди. Да и подзабыла она язык, честно говоря, пока работала в обкоме.

В общем, судьба оставалась так же глуха к ее мольбам, как и раньше, но Вера почему-то на нее больше не злилась. Лишь бы только Мише дали условно, а там они как-нибудь прорвутся.

* * *

Ирина настроилась, что доследование затянется и этот чертов киношный процесс отравит ей весь отпуск, но следователь уложился просто в рекордные сроки. Выяснили, что у отца Соломатина есть чудесная дача, которой пользуется в основном сын, и когда отправились на нее с обыском, сверкающая на солнце черепица сообщила следователю всю правду еще до того, как он въехал в дачный поселок. Игорь Васильевич, как человек творческий, некоторое время сочинял еще разные интересные истории – что взял стройматериалы за ящик водки у проходящих мимо неизвестных, но, прижатый к стенке, наконец начал сотрудничать со следствием. А там и Малюков не заставил себя ждать.

В итоге Ирина получила ясную и четкую картину преступления. Хищениями занимались Соломатин с экспедитором, а бедняга Делиев использовался ими втемную. Новоиспеченный директор картины и так разрывался от большого объема работ, а Соломатин с Малюковым его еще подогревали, муссируя цейтнот и козыряя авторитетом экспедитора, за которым Делиев может чувствовать себя как за каменной стеной.

Ирине было жаль Михаила Делиева, но закон есть закон, пришлось назначить ему год условно. Режиссеру с экспедитором она влепила поровну, по шесть лет лишения свободы, а если бы не уворачивались, то дала бы в два раза меньше.

В общем, она осталась довольна своим первым опытом рассмотрения многоэпизодных хозяйственных дел и решила, что специально просить их у Павла Михайловича не будет, но если он сам ей такое дело распишет – сильно не расстроится.

В последний день перед отпуском Ирина, чтобы не сильно скучать без дела на рабочем месте, поехала в медицинский институт на конференцию, посвященную исследованиям доказательств биологического происхождения.

Программа была плотной и интересной, пригласили даже немецкого профессора, который выступал с переводчиком, и Ирина ничуть не пожалела, что поехала.

Во время перерыва она вышла в садик, где на скамейке под пышным, но давно отцветшим кустом сирени обнаружила не кого иного, как Алексея Сергеевича Очеретного.

Не уверенная, что он знает ее в лицо, Ирина хотела пройти мимо, но оперативник вскочил ей навстречу.

– Ирина Андреевна! – замахал он руками.

Она подошла.

– Какая интересная встреча, – продолжал восторгаться Алексей Сергеевич.

Мимо прошла молодая женщина в белом халате и с любопытством на них взглянула. Ирине на секунду стало приятно, что она стоит рядом с таким красавцем. Очеретный, помимо гениального ума, обладал еще внешностью Джеймса Бонда, так что, глядя на него, скорее можно было предположить, что он обычно перепрыгивает в воздухе с вертолета на вертолет, а не перекладывает бумажки в кабинете.

– Разрешите выразить вам свое восхищение.

– Ну что вы, – Ирина потупилась.

– Нет-нет, я ведь не довел до конца это дело и очень расстроился, узнав, как его запороли мои коллеги, и между нами говоря, – он понизил голос, – ведь это была двухходовочка против Макарова.

– В смысле?

Очеретный многозначительно закатил глаза.

– Я тоже не сразу врубился, – продолжил он негромко, – но следователь-то был из старой гвардии, приятель Костенко. Все было разыграно как по нотам. Кое-как сляпанное дело попадает в суд, где добросовестная и принципиальная судья Ирина Андреевна оправдывает кинорежиссера Соломатина, а дальше поднимается волна народного гнева против прокурора города: как это Федор Макаров посмел обвинить творца без всяких доказательств. Что за произвол! Ну и так далее, народ очень охотно возненавидел бы Федора Константиновича.

– Думаю, это было просто совпадение.

– Нет-нет, не оно. Ведь следователь, которому дело вернули из суда, за неделю его раскрутил.

Ирина кивнула:

– Да, сработал четко.

– Вы спасли Макарова, – с чувством произнес Очеретный, – и уже, кажется, не в первый раз.

– Просто делаю свою работу.

– Всем бы так. Еще раз примите мое восхищение.

– Слушайте, – спохватилась Ирина, – а вместо восхищения откройте мне лучше тайну, даже две. Сначала скажите, пожалуйста, кто настучал?

Очеретный развел руками и покачал головой, показывая, что не имеет права открыть своего информатора, и Ирина Андреевна должна бы знать такие тонкости работы.

– Пожалуйста, – наседала Ирина, – хотя бы в общих чертах, хотя бы без фамилии, кто стукач?

Алексей Сергеевич поморщился:

– Почему сразу стукач? Неравнодушный гражданин.

– Хорошо-хорошо. Скажите, пожалуйста, кто этот неравнодушный гражданин, а то, честно говоря, я уже извелась от любопытства. Эта тайна умрет вместе со мной, обещаю.

Ирина понимала, что просит слишком много, но остановиться уже не могла:

– Ну хоть намекните. Пожалуйста…

Помявшись, Очеретный склонился к ней и понизил голос почти до шепота:

– Ирина Андреевна, давайте чисто теоретически предположим, что в нашей квартире снимали комнату две девушки, троюродные сестры и ближайшие подруги, и моя жена очень с ними подружилась. Совершенно абстрактная ситуация.

Ирина кивнула, мимоходом подумав, как странно, что Очеретный, вернувший в казну миллионы государственных денег, до сих пор живет в коммуналке и особо не переживает по этому поводу, а Соломатин, получивший от государства прекрасную квартиру, большие гонорары, заграничные поездки и множество других вкусных подачек, всю жизнь провел с горьким чувством, что Родина его обделила, и так на нее обозлился, что даже начал воровать.

– Так вот, – вкрадчиво шептал Очеретный, – представим, что одна из девушек была любовницей одного известного режиссера, который рассказал ей о своих хитрых махинациях, а она, в свою очередь, поделилась со второй девушкой, которая рассказала мне, зная, что я работаю в милиции.

– То есть это не сама Настя…

– Т-сс! – Алексей Сергеевич прижал палец к губам. – Никаких имен.

– Ее подружка? Но зачем?

– Женская солидарность.

Ирина вздохнула:

– Да уж, какими только путями правда не выбирается на свет… То есть, получается, не было никакого распоряжения сверху наказать Соломатина за антисоветские фильмы?

Очеретный расхохотался:

– Да кому он там нужен, господи! К чему запускать маховик репрессий, когда достаточно одной короткой беседы? Вызвали бы его на Литейный, поговорили по душам, и он тут же помчался бы «Ленина в Октябре» снимать, не заходя домой.

Посмотрев на часы, Очеретный заметил, что перерыв заканчивается и пора возвращаться в зал.

Доклад продолжал быть интересным, но мысли Ирины блуждали далеко от доказательств биологического происхождения. То и дело приходилось сгонять с лица самодовольную улыбку, в данных обстоятельствах явно неуместную.

Оказывается, она не только назначила справедливое наказание, но и помогла Федору Константиновичу удержаться на рабочем месте. Стало быть, прокурор города снова ее должник, и это приятно. Просто замечательно, когда тебе обязаны такие высокопоставленные чиновники, а ты у них ничего не просишь.

И очень радостная новость, что Соломатин все же поплатился за шашни с молоденькой девушкой, пусть и косвенно. Молодец подружка, Ирина на ее месте поступила бы так же. А может быть, и нет. Скорее нет, чем да.

С детства вбито в голову, что самый страшный грех – это ябедничать старшим. Хуже ничего не придумаешь. Даже в языке это закрепилось, другие провинности называются нежно, ласково: лгунишка, воришка, драчун. И только ябеда-корябеда, соленый огурец, на полу валяется, никто его не ест.

Лгать, конечно, тоже не очень хорошо, но не приврешь – не проживешь, только идиоты говорят, что думают. Чужое не бери, но у государства можно. Каждый грешок имеет свой люфт, и только ябеда – это табу. Нельзя ни при каких обстоятельствах. Делай что хочешь, но не дай бог тебе доложить вышестоящему начальнику о произволе твоего непосредственного руководителя. Хуже этого ничего не бывает. Если он обижает не тебя, то это не твое дело, а если тебя – стисни зубы да терпи. Иначе будешь или доносчиком, или сумасшедшим правдорубом, и коллектив отвернется от тебя, как от зачумленного.

Пройдет очень много времени, прежде чем поступок этой девушки станет считаться в обществе нормой жизни, покамест это гнусное предательство, намного хуже хищений Соломатина и Малюкова.

* * *

Утром Настя с Данилкой сбегали на рынок, купили Ларисе персиков, по уверению продавца, сладких как мед, и последней в этом сезоне черешни. Подругу необходимо было срочно задобрить, потому что завтра прилетал Рымарев.

Он деликатно не напрашивался в гости, и они с Настей договорились встретиться возле Публичной библиотеки, чтобы Димон, слабо знающий город, точно не заблудился.

Теперь дело было за малым – уговорить Ларису посидеть с Данилкой, пока Настя сходит на свидание.

Как назло, накануне у них состоялся довольно тяжелый разговор. Лариса завела речь о происках матери, которая все грозится выписать, Настя снова предложила ей помириться, сказала, что сама готова поговорить с тетей Ниной, а Лариса вдруг рявкнула, что чем давать идиотские советы, Настя давным-давно должна была прописать ее к себе.

Настя оторопела. Она никогда не думала, что Ларисе это нужно и она страдает оттого, что чувствует себя тут на птичьих правах. Настя старалась, чтобы все у них было поровну, но ведь кооператив приобретен исключительно на ее деньги, Ларисиных тут рубля нет. Со взятками Игорь помог, но он ведь старался для своего ребенка, а не для подруги любовницы. Жить – пожалуйста, живи, а прописывать с какой стати? Саму Настю ведь тетя Нина не прописала, когда она осталась без родителей. Ну так Настя и сама понимала, что не имеет прав на их жилплощадь, а потому спокойно пошла оформляться в институтскую общагу.

Лариса сказала: «Вот уж не думала, что у тебя даже ко мне такое потребительское отношение», – и весь вечер проплакала в своей комнате, Настя несколько раз совалась к ней, но, поскольку ничего не обещала, ссора продолжала тлеть.

За день Настя подготовилась, как ей казалось, нашла разумные аргументы, что Ларисе не стоит терять право на родительскую квартиру, но Лариса пришла в превосходном настроении, обняла ее, расцеловала Данилку, съела персик и призналась, что вчера слегка погорячилась.

– Я понимаю, что ты ничего мне не должна, – весело сказала она, – поэтому предлагаю забыть этот разговор и жить как жили.

Настя с восторгом согласилась и попросила Ларису завтра посидеть с сыном.

– А ты куда? На работу?

– Нет, прилетает Рымарев, и я все-таки хочу с ним встретиться.

– Ты с ума сошла?

– Просто погуляем по Невскому.

– О господи, у тебя вообще мозгов нет? – простонала Лариса. – Русским языком тебе было сказано, не надо с ним поддерживать отношения, а ты что?

– Лариса, – Настя буквально взмолилась, – пожалуйста, он специально ради нашей встречи прилетит.

– Позвони и отмени! Прямо сейчас, чтоб я слышала.

– Нет, я хочу его повидать.

Досадливо махнув рукой, Лариса промаршировала в коридор, сняла трубку телефона и на вытянутой руке протянула ее Насте:

– Звони. Я жду!

– Нет, не буду.

– Тогда он прокатится напрасно, потому что, хоть ты и держишь меня за бесплатную прислугу, я не дам тебе погубить себя. Я не позволю этой встрече состояться.

От всего этого разило такой дешевой мелодрамой, что Насте не захотелось дальше спорить. Пожав плечами, она ушла к себе, но Лариса влетела следом:

– Настя, ты никуда не пойдешь!

– Извини, но ты не имеешь права мне приказывать и запрещать.

– Да? А где бы ты сейчас была, если бы не я, напомнить?

– Не знаю, Лариса. Наверное, здесь же и была бы.

– Ах вот как? Ну ладно. Живи тогда, как знаешь, посмотрим, что у тебя получится, сколько ты продержишься без меня.

На секунду Насте стало страшно и захотелось поскорее обнять подругу, обещать, что она никуда не пойдет, лишь бы та осталась. Ведь ничего нет хуже, чем быть совсем одной… «Но я не одна, – напомнила себе Настя, – у меня есть сын и есть я сама, и это, черт возьми, не самая плохая компания».

Она равнодушно слушала, как за стенкой Лариса гремит створками шкафа, собирая вещи, и сама удивлялась, почему ей не больно. Через силу она встала, заставила себя подойти к подруге и спросить, не хочет ли та все-таки остаться.

– В качестве девки-чернавки нет! – отрезала Лариса.

– А тебе есть куда пойти? Мама тебя примет?

– Да уж не сомневайся.

– Точно?

Лариса расхохоталась:

– Ты что, эгоистка поганая, думаешь, что я с тобой жила, потому что меня мама выгнала? Ничего подобного, дорогая, я поехала с тобой только ради того, чтобы тебе помогать, чтобы ты не сдохла под забором со своим ублюдком! Скиталась с вами, сопли подтирала, и вот какую благодарность я имею! – Она картинным жестом обвела раскрытую сумку. – Ну ничего, поживи одна, попробуй! Года не пройдет, как в твоей бесценной квартире будет прописано двадцать вонючих алкашей, а ты сдохнешь под забором.

– Нельзя исключить и такой вариант, – вздохнула Настя и ушла к себе.

Странно было, как просто рвутся отношения с самым близким человеком в ее жизни, не считая родителей. Будто льдины расходятся, сначала маленькая трещинка, а потом течением разносит по разным берегам, и ничего не вернешь.

Сейчас еще можно склеить, если согласиться Ларису прописать, но поможет ли это? И стоит ли того? Как там сказала судья: «Встретишь человека, с которым не придется ни спасать, ни жертвовать»? Настя тогда только плечами пожала, как же не спасать и не жертвовать, ведь в этом и есть смысл любви. Иначе это просто ерунда какая-то, не стоит и начинать.

Вот подруга все время ее спасала, и что? Хорошо получилось?

Настя услышала, как Лариса вышла в прихожую, набрала номер и заговорила: «Алло, мамуль? Возвращаюсь домой, эта мразь неблагодарная ни в какую… Нет, хватит, сил больше нет сидеть возле ее задницы… Скажи папе, пусть организует „рафик“ на завтра, я хочу вещи сразу забрать».

Настя поморщилась. Спасла так спасла, ничего не скажешь!

Неужели Лариса обхаживала ее только ради доли в кооперативной квартире? Она же ушла вместе с ней в никуда, стойко выносила тяготы коммунальной жизни, поддерживала, помогала… И все это время внушала, что Настя дурочка не от мира сего, неприспособленная и ни за что не справится одна с ребенком.

Дверь хлопнула так, что стены пошатнулись, а Данилка испугался и расплакался. Подхватив его на ручки, Настя выглянула в коридор.

Лариса ушла.

Настя подумала, не помыть ли после нее пол, но решила, что не стоит. Было и хорошее, и настоящее, и очень возможно, что это ее неловкий поступок, который она сама не заметила, вбил первый клин в их отношения.

Как знать, вдруг она случайно отбила парня, нравившегося Ларисе, или еще что-нибудь? Теперь не узнать, ясно одно – она будет скучать по Ларисе, но не с сегодняшнего дня.

Настя позвонила соседке, и та согласилась взять Данилку на вечер, с условием, что в субботу Настя отпустит их с мужем походить по магазинам.

Странно, но перед свиданием с Рымаревым она не чувствовала ни страха, ни особой надежды, сердце не подкатывало к горлу, и руки не дрожали. «Что бы там меня ни ждало, я с этим справлюсь, – сказала Настя вслух. – Раз сын у меня неделю назад пошел, то и мне пора научиться ходить самостоятельно».

* * *

В отпуск Ирина набрала много классики, и, как назло, ей все больше попадались романы про жизнь английской знати. Скрипя зубами от зависти, она читала, как аристократы дают в своих усадьбах приемы, обмениваются визитами, принимают гостей и ходят любоваться видами. Ах, с каким удовольствием она завела бы у себя такие же порядки, но пока один только Витя Зейда служит объектом ее гостеприимства. У мамы сложились какие-то запутанные отношения с Гортензией Андреевной, поэтому она не ездила к дочери на дачу, сестра поглощена своим семейством, у подруг тоже собственные угодья. Буквально не на ком отработать великосветские манеры, между тем сидеть на даче одной с двумя детьми становится немного скучновато. Можно заставить Кирилла гонять к ней каждый день, как это делала она, но после того, как человек честно оттрубил весь июньский отпуск нянькой, это будет просто бесчеловечно. Пусть отдыхает, восстанавливает силы, Ирине достаточно его на выходных.

– Кирюш, – попросила она, провожая мужа в воскресенье вечером на станцию, – а уговори Женю Горькова с женой, пусть приедут все-таки. В любое время, как им удобно.

Кирилл пожал плечами:

– Я, конечно, передам, но они не согласятся.

– Да почему, господи, – досадливо воскликнула Ирина, – постарайся объяснить, что я не судила его отца, вообще никакого отношения не имею, скажи, что жена у тебя честная судья…

Кирилл посмотрел на нее с опаской:

– Ира, что ты несешь?

– Нет, ну правда глупо бойкотировать нас из-за ошибки правосудия, к которой я никакого отношения не имею.

– Они не ходят к нам, потому что у Женьки жена – фтизиатр, а у нас маленькие дети, вот и все, – вздохнул Кирилл. – Она работает с открытой формой туберкулеза и боится нас заразить. Ничего, как говорится, личного.

Ирина почувствовала, как щеки заливает краска стыда. Судья называется, лучше других должна знать, что нельзя додумывать за других, и последнее, чему надо верить – это собственным остроумным догадкам.

– Передай им, пожалуйста, тогда просто большой привет, – улыбнулась она.

Примечания

1

Прочитать об этом деле можно в романе М. Вороновой «Сама виновата», М., изд. «Эксмо».

2

Об этом процессе судьи Ирины Поляковой читайте в романе М. Вороновой «Женский приговор», М., изд. «Эксмо».

3

А об этом – в романе М. Вороновой «Погружение в отражение», М., изд. «Эксмо».

Content

Мария Владимировна Воронова
Кадры решают все

Примечания