Генри Лайон Олди

Золотой лук

И повторил ребенок-полубог:

– Что было – есть. Для сказки нет конца. Куда ж еще мог полететь Пегас? Быть может, он прилетит ко мне? Я жду его.

Ответила ребенку-полубогу Эвримеда:

– Он вылетел и скоро долетит.

Задумался Беллерофонт. Сказал:

– Я укрощу крылатого Пегаса и полечу на нем. Главк, мой отец, умеет укрощать земных коней. Я укрощу небесного коня. Скажи, а то, что будет, тоже есть?

С улыбкою ответила Эвримеда:

– Есть – для героя.

– А что же тогда бывает и не будет?

И услышал Беллерофонт ответ:

– Если герой приходит, все бывает.

Я. Голосовкер, «Сказания о титанах»

Парод[1]

Все было так хорошо, что даже слишком.

Ветер шелестел в кронах дубов и лип. Журчал ручей, нежась в илистом русле. Хор птиц славил великого Гелиоса, чья колесница завершала свой дневной путь. Венец солнечного титана заволокла слабая дымка: Гелиос размышлял. А может, просто дремал, отпустив поводья – кони и без возничего знали дорогу.

Белый конь пасся на склоне горы, возле ручья. Время от времени он поднимал голову к небу и тихонько ржал. Он ждал ответа от упряжки, везущей солнце, но ответа не было. Тогда конь фыркал, бил копытом в землю и вновь принимался щипать траву.

Из ручья за ним наблюдала нимфа. Волосы густой волной стекали на маленькую, слабо очерченную грудь: черное на белом. В глазах, светлых и прозрачных, словно две капли росы, застыло восхищение. Когда конь ржал, нимфа пряталась в ручей. Нагое тело растворялось в бликах, играющих на воде, чтобы вскоре снова вернуться к прежним очертаниям женщины.

Боялась? Чего?

Нимфы пугливы, такова их природа.

Конь был прекрасен. Им залюбовался бы самый взыскательный ценитель. Миниатюрный, изящный, весь грация и радость жизни, он словно вышел из-под резца гениального скульптора. Стройные ноги мягко переступали с места на место. Казалось, конь танцует в воздухе, не сминая копытами травинок и метелок дикого овса. Под шелковистой кожей играли сильные мышцы. Когда конь переставал пастись и обращал взор к небу, становилось видно, как высоко он держит голову и шею. В иных случаях говорили, что это привычка колесничных лошадей, которым хомут давит на дыхательное горло. Но представить хомут на белоснежном красавце?

Нет, этого не смог бы и бог.

Текли минуты. Нимфа пряталась, возникала, снова пряталась. Взгляд ее туманился донной мутью, светлел, чтобы опять подернуться рябью. Поглощен трапезой, конь не обращал внимания на хозяйку ручья. Вот он поднял голову в очередной раз, начал рыть землю копытом. Фыркнул, но иначе: громко, с беспокойством, почуяв что-то, скрытое от ветра, лип, птиц.

Нимфа вздрогнула.

Воздух, вырвавшись из тонко очерченных ноздрей животного, тоже задрожал. Так дрожит пространство над костром, разведенным в лютый зной. Дрожь ширилась, уходила назад, словно вторая грива. Вот уже и над конской спиной трепещет слабое мерцание, подобное зарницам на горизонте. Сгустившись, оно превратилось в пару огромных крыльев. Конь вырос на ладонь, на две, раздался в груди. Запрокинув голову, он заржал: страстно, дико. Ветер сбежал из листвы, умчавшись на восток. Нимфа нырнула в ручей; птицы шумной стаей ринулись прочь. Далеко на закате солнечная колесница придержала свой бег. Гелиос натянул поводья и обернулся через плечо: титан в огненном венце удивился тому, что слышит.

Хлопок крыльев был подобен грому.

Когда конь взлетел, нимфа, растворенная в воде, ждала, что он уменьшится. Превращение из белого жеребца в черную точку – это было бы естественно для того, в ком сейчас было больше от орла, чем от коня; вернее, естественно для зрителя, следящего за его полетом. Но поначалу конь, напротив, сделался больше прежнего. Похоже, он рос так быстро, что расстояние от земли до неба, стремительно увеличиваясь, не могло справиться с этим бешеным, этим чудовищным ростом.

В итоге расстояние победило. Время и расстояние – эти два неутомимых бойца побеждают всех, как ни крути. Быстрее ветра темное пятнышко мелькнуло над Алейской долиной и скрылось из глаз.

⁂

Языки тумана лизали прибрежный песок.

Их движение было подобно ленивому прибою, пряча под собой настоящие волны. Волны? Какие там волны?! Судя по мерному, еле слышному шелесту, на море царил полный штиль. Налети буйный вихрь, вздыбь морскую гладь громадами пенных валов, с грохотом обрушь их на берег – и от тумана, разорванного в клочья, не осталось бы и следа. Но ласковый Зефир и гневный Борей носились в иных краях, брезгуя островами Заката.

Туман воспользовался этой поблажкой. Почувствовав себя хозяином положения, он принялся творить собственное туманное мироздание. Укрыл море одеялом из овечьей шерсти: вот и нет моря! На краю острова он загустел, копя силы, заполнил бухту до краев, захватил плацдарм – и повел наступление на сушу.

У береговых скал, обрамлявших бухту, медленно, как во сне, вздыбились и начали расти бесплотные буруны. Туман ловко прикидывался водой, его армия наступала. Призрачные волны-воины в белесых доспехах не торопились атаковать, но и не откатывались назад с бессильным клокотанием. Они двигались вперед и только вперед, сжимали кольцо вокруг острова, отъедали и поглощали сушу шаг за шагом. Вот ложные воды подступили к подножию утеса, что возвышался над всей восточной частью тверди. Лизнули основание, потянулись выше…

В очертаниях утеса, в тусклых отблесках, игравших на сглаженных уступах, крылось что-то противоестественное. Ни деревца, ни кустика, ни клочка пожухлой травы. Птичьи гнезда? Осыпи? Сколы? Трещины? Утес казался цельным монолитом – и в то же время состоял из частей, пригнанных одна к другой без малейшего зазора.

Туман замешкался, пытаясь разрешить загадку. Впрочем, не важно. Какова бы ни была природа утеса, туман поглотит его, скроет от глаз – и воцарится над крошечным миром.

Остров пронзила дрожь: едва ощутимая, но явственная. Должно быть, Матери-Гее сделалось холодно – и озноб земли передался всему сущему. Эхо далекого звука долетело из-за горизонта, скрытого туманом. Стон? Скрежет? Зов?

Не разобрать.

Да и был ли звук?

Дрожь унялась. Вопреки этому прибой – настоящий прибой – усилился. Море под мглистым одеялом задышало громче, отчетливей.

Море?!

Дышал утес. Поверхность его, еще миг назад бездвижная, как у любой другой скалы, теперь пульсировала – все чаще с каждым ударом. Быстрее, еще быстрее…

Утес шевельнулся.

Тяжкий вздох сотряс остров. Туман, бледный от ужаса, шарахнулся прочь, но опоздал. Авангард его войск был втянут в двойную пещеру исполинских ноздрей и сгинул без следа. Утес двигался, распрямлялся, возносился к небесам, превращаясь в гиганта. Остатки тумана вихрились у его ног, в панике отступали. Обнажился каменистый берег, песчаный пляж, серые скалы, поросшие ракушками, тусклая морская гладь, тревожная рябь на ней…

Гигант в сверкающих латах встал во весь рост. Жесткая щетка конских волос на его шлеме, выкованном из черной бронзы, царапала небеса. Будь исполин поменьше ростом, посторонний зритель отметил бы сложение атлета, доспех искусной работы, сидевший на владельце как влитой: нагрудник, наручи, поножи. Но вряд ли чей-то взгляд – человека, титана или бога – сумел бы охватить его фигуру целиком. Лишь золотой блеск на боку великана сразу приковывал к себе внимание. Что бы там ни блестело, это создала Лисса, богиня безумия, потому что прийти к однозначному выводу было решительно нельзя. Вначале представлялось, что блестит меч, широкий и длинный аор[2] – под стать своему могучему хозяину. Но в следующий миг меч превращался в колчан сияющих стрел, тянулся дальше, оборачиваясь золотым луком в руке воина. Лук расплывался, втягивался в колчан, уступал место мечу, меч – луку, и так без конца.

Великан обратил лицо к востоку. Мглистые небеса в той стороне просветлели, словно только и ждали этого взгляда. Разрывая тучи, от горизонта к острову протянулась огнистая семицветная радуга, увенчанная гривой из косматого пламени – мост, ведущий…

Куда?

Великан прислушался. Казалось, он способен услышать шелест стрекозиных крыльев за краем мира, на дальнем конце переливчатого моста. В нерешительности, которая не вязалась с грозным обликом, гигант переступил с ноги на ногу. Земля ощутимо содрогнулась. Туман в ужасе пошел клочьями, стремительно редея. Радуга всколыхнулась, роняя перья из огня, поблекла и втянулась в сумрачный небокрай.

Погасла.

Какое-то время великан молчал, по-прежнему вглядываясь вдаль. Затем он исторг тяжелый вздох, в котором разочарование мешалось с облегчением, и сел на берегу, вновь уподобив себя утесу.

Замер. Окаменел.

Небо над ним просветлело. Солнце не показалось, но свинцовая пелена туч истончилась, засеребрилась под незримыми лучами. Взору открылись холмы, поросшие лавром и можжевельником, могучие дубы, оливковые рощи, зеленые луга и приземистый дом, сложенный из грубо отесанных каменных глыб.

Туман клубился над морем в безопасном отдалении. Вернуться? Урвать и себе клочок суши? Нет, туман еще долго не решится на этот подвиг.

⁂

– Далеко собрался, старик? Не видишь, кто перед тобой?!

Старик был хром. Старик был слеп.

А окрик был насмешкой. Человек, задавший путнику два вопроса, один за другим, отлично понимал, что калека вряд ли в состоянии собраться так уж далеко. И не слепцу видеть, кто преградил ему дорогу этим вечером.

– Не вижу, – спокойно ответил старик, кутаясь в дырявый плащ. – Прости меня, но мои глаза давным-давно утратили зоркость. Кто же ты, остановивший меня? По голосу я слышу, что ты мужчина средних лет и крепкого телосложения. Наверное, ты способен сломать мне хребет легче, чем юноша ломает прибрежный тростник для свирели. Но также я слышу, что у тебя доброе сердце. Ты не причинишь вреда беспомощному старцу.

– Да ты зорче сокола! Я и впрямь добряк!

– Он сама доброта! – поддержали вожака двое товарищей. – Чье второе имя Милосердие? Не твое ли, Эвбулей[3]?

И вся троица зашлась хохотом.

Слепой не видел их. Значит, незачем и тратить время на их описание. Можно лишь заметить, что да, все трое были средних лет, а двое – крепкого телосложения. Третий, мелкий и тщедушный, должно быть, не родился как обычные люди, а вихрем выскочил из чрева своей мамаши. Он не мог устоять на месте: крутился, вертелся, приплясывал. В пальцах его правой руки мелькала хищная рыбка с блестящей чешуей.

Нож. Острая бронза.

Что делал нож? То же, что и хозяин. Плясал, вертелся, крутился.

– Мне понравился твой рассказ, – отсмеявшись, заметил Эвбулей. – Там, в харчевне. Я часто слышал сказки про Сизифа, великого хитреца. Признаюсь, Сизиф – мой кумир. В нем мне нравится все, кроме наказания. Кому по душе вечно толкать камень в гору? Нет, это не для меня. Но ты поведал слушателям кое-что новое, чего я не знал. Золотая цепь, а? Он связал бога смерти золотой цепью?

Старик кивнул.

– Жаль, что у меня нет ни цепи, ни золота.

– Жаль, – согласился старик.

– Проклятье! – гнул свое Эвбулей, нимало не интересуясь согласием или возражениями калеки. – У меня нет золота. Нет серебра. Нет теплой одежды. Нет хорошего вина. У меня нет даже кубка! Завалящего кубка из дрянной меди, с дешевыми камешками по ободку! У меня нет, а у тебя есть. Я видел, как жирный торговец, восхищенный твоими россказнями, подарил тебе этот кубок. Тебе не кажется, путник, что судьба несправедлива?

– У меня есть кубок, – эхом откликнулся старик. – И судьба воистину несправедлива. Ты прав.

– Дай его мне! И тогда мы скажем, что у тебя кубка нет, а у меня есть. Возможно, тогда ты доживешь до завтрашнего дня.

Нож в пальцах мелкого порхал все быстрее. Бронзовому клинку не нравились слова вожака. Какие? Требование отдать кубок? Обещание сохранить старику жизнь?!

Эвбулей хотел кубок. Нож хотел крови.

– И опять ты прав, – старик пожевал запавшим ртом. Можно было подумать, что он пробует истину разбойника на вкус. – Ты заслуживаешь кубка, не я. Что стоят жалкие россказни перед гордой силой? Боги на твоей стороне, Эвбулей.

Он снял котомку, поставил на землю. С трудом присел рядом, потерял равновесие, шлепнулся боком на землю. Засмеялся над своей неуклюжестью, достал из котомки кубок, протянул Эвбулею:

– Вот. Забирай.

Вожак взял кубок. Спросил:

– Что у тебя в котомке?

– Две лепешки. Было три, одну я съел на ходу. Связка луковиц. Круг козьего сыра. Маленький, если по правде. Шляпа из войлока.

Плясал нож. Бесился. Старик был болтуном.

Зачем жить такому?

– Хочешь проверить? Забрать? Тогда бери всю котомку, так легче будет унести.

Эвбулей не стал проверять. Он даже отвечать старику не стал. Во все глаза, пятясь, вожак смотрел на белого коня, выросшего позади слепца. Откуда взялся конь? Соткался из воздуха? Слетел с неба? Вынырнул из земных глубин?! Останься дружки Эвбулея на месте, вожак уже врезался бы в них спиной. Но нет, дружки тоже пятились, и как бы не быстрее своего предводителя. Повернуться и кинуться прочь, сверкая пятками, им мешал страх. Казалось, стоит оторвать взгляды от коня, показать ему затылки, стриженые овечьими ножницами – и случится страшное.

Конь? Живой кошмар.

Вдвое больше самой рослой лошади отсюда до Крита, он рыл землю копытом. Храп жеребца заполнял вселенную, врывался в уши разбойников, раздирал их, лишал слуха. Все звуки мира гасли, кроме этого храпа. Бешеные глаза горели двумя кострами, разведенными ночью в честь Гекаты Шестирукой. Пара мощных крыльев соткалась над крупом. Крылья бились, трепетали, превращая коня в Зевесова орла, кровопийцу Эфона.

Это было невозможно, но конь продолжал расти.

Горой нависнув над стариком, он вздернул верхнюю губу. Обнажились зубы, приличествующие скорее матерому льву. Слепец с большим трудом, кряхтя и охая, поднялся на ноги. Протянул руку, с трудом дотянулся, похлопал чудовище по шее:

– Тихо, дружище! Все в порядке, успокойся.

И дал совет разбойникам:

– Бегите. Он не станет вас преследовать.

Они стояли как одно целое: слепец и конь. Два тела как одно. И все-таки им чего-то недоставало. Кого-то? Сегодня был плохой день для таких размышлений. Эвбулей, мужчина средних лет и крепкого телосложения, точно знал: плохой, хуже некуда. Прежде чем пуститься наутек, он швырнул в старика кубком.

Старик поймал кубок на лету.

Конь и впрямь не бросился в погоню. Разбойники, убегая, делались меньше, превращались в глиняные фигурки, вылепленные малышней для забавы. Расстояние пожирало их, время доедало остатки. Делался меньше и конь. Не двигаясь с места, равнодушен ко времени и расстоянию, он терял грозный вид. Исчезли крылья, погасли глаза, сохранив обычный влажный блеск. Старик поднял котомку, достал лепешку, протянул коню:

– Будешь?

Конь не отказался.

Старик привалился к коню боком. Было видно, что калеке трудно стоять. Мелкая дрожь била старца. Казалось, он испугался только сейчас, когда спасся от лихих людей.

– Благодарю тебя, – пробормотал старик. – Хорошо, что явился ты. Этот щенок… Я чуял его запах: кислый, злобный. Он хотел убить меня. Что бы ни велел вожак, он хотел меня убить. Он меня не знает, ему просто нравится убивать. Как хорошо, что явился ты, Пегас! Мне даже страшно представить, что случилось бы…

Ноги отказали. Старик упал на тощий зад, вскрикнул от боли.

– Мне даже страшно представить, – повторил он хриплым шепотом, – что случилось бы, явись не ты, а он. Вряд ли он дал бы этим дуракам убежать. Я знаю тебя, я знаю его. Я знаю нас троих. И поэтому я знаю, что говорю.

Вечер опускался на дорогу, пыльную и каменистую. На Алейской равнине таких дорог тысячи. Здесь можно встретить кого угодно, даже самого себя. Что значит дорога? Время и расстояние. Можно пойти вперед, можно вернуться назад.

Даже если речь о времени, все равно можно вернуться назад.

Книга первая

Если герой приходит

Часть первая

Люди, боги и я

Бродячие певцы знают мою жизнь лучше меня.

Они знают все, от первого вздоха до последнего хрипа; все, кроме правды. В этом есть здравый смысл: за правду не платят. Не дадут монетки, не нальют чашу вина. Кроме того, за правду можно схлопотать молнию с ясного неба.

Им нельзя, мне же можно.

Давайте я расскажу вам правду. Не из корысти, нет! Вряд ли вы окажетесь щедрее прочих. Но вечер долог, дождя нет. Мы сыты, сидим в тепле. Почему бы для разнообразия не скоротать ваше драгоценное время за моей недорогой правдой?

Первого вздоха не помню, врать не стану. А вы? Уверен, ваша память тоже не сохранила миг рождения. Вот детство – другое дело. Любовь и ненависть пускают корни именно там, в плодородной земле детства.

С него и начнем.

Эписодий первый

Тайна золотых цепей

1

«Ты уверен, что это радость?»

– Радость! Великая радость!

На лице гонца застыл ужас.

По взрослым часто не поймешь: радуются они, злятся или еще чего. Но ужас-то я сразу узнал! Такое лицо было у Делиада, когда Алкимен ему гадюку в постель подбросил. Гадюка оказалась дохлая, но Делиад-то не знал!

Гонец боится, сейчас лужу со страху напрудит. А кричит: «Радость!»

Почему?

Внутри меня все сладко замерло. Чудовище! Говорю вам, чудовище! Возле города объявилось, хорошее мое. Вот и ужас: небось, уже съело кого-нибудь. А радость – потому что подвиг! Папины воины который год от безделья маются: войны-то нет, даже самой завалящей. А тут – чудовище! Всем радостям радость! Воины убьют чудовище и станут героями. Потом устроят большой пир и будут радоваться еще больше, чаша за чашей, пока не напьются до козьих копыт.

Я принялся судорожно вспоминать всех известных мне чудовищ. Дракон Ладон? Ага, где мы, а где остров Гесперид! Тифон? Его Зевс уже победил. Медуза Горгона? Ее Персей убил, как раз на мой день рождения. Ехидна? Эта в своей пещере сидит, наружу носа не кажет. Драконица Дельфина? Нет, если бы она из моря вылезла, уже бы весь город знал. Циклоп? Кербер? Пегас?! Он вроде не чудовище…

Может, какое новое объявилось?

Папа воинов в бой поведет. Ну да, папа – кто еще? Воссядет на колесницу, возьмет два копья. Меч возьмет, щит. Жаль, меня не возьмет. Может, хоть издали дадут посмотреть? Нет, не дадут. Ну и ладно! Я дыру в стене знаю. Чудовище туда не пролезет. И взрослый не пролезет. А я пролезу! Проверял уже. Выберусь тише мыши – и за ними. Все-все увижу! Расскажу Алкимену и Делиаду с Пиреном, как дело было – они от зависти сдохнут! Они большие, с мечами и копьями упражняются. Мне, сказали, еще рано. Ну и пусть! Зато я увижу, как будут убивать чудовище!

Главное, выяснить, куда воины пойдут. И бегом, чтобы не отстать.

– Радость, господин!

Из дворца, никуда не торопясь, вышел Главк, правитель Эфиры. Мой папа. Ну да, не только мой. У меня трое братьев – всем Главк папа. И все братья – старшие.

Не повезло.

Папа остановился наверху широкой лестницы. О нашей лестнице всегда говорят – широкая, так как высокой ее назвать трудно. Пять ступенек, зато из белого паросского мрамора. Служанки моют-подметают трижды в день. Поэтому лестница всегда чистая и сияет. Папа любит стоять на самом верху и смотреть сверху вниз. На дворцовый двор. На крепость-акрополь. На Эфиру, раскинувшуюся под холмом. На Лехейскую гавань, где толкутся пузатые, как водяные жуки, корабли со всего света. А Кенхрейскую гавань отсюда не видно. Видно, не видно – все наше, в смысле папино, наше-нашенское до последнего камешка.

На море папа тоже любит смотреть, хоть море не наше, а Посейдоново. Постоит, скажет что-нибудь такое, что правителю положено – например: «Сегодня у меня важный гость. Никого не принимаю,» – и обратно во дворец уйдет.

Сейчас Главк Эфирский смотрел на гонца. Смотрел так, словно дворца не существовало. Ни крепости, ни города, ни даже моря. Гонец бухнулся перед владыкой на колени. Никакой это не гонец, дошло до меня. Гонцов я видел. Они молодые, да. А этот седой, лишь на затылке кое-где черные кучеряшки. Хитоны на гонцах яркие. Сами гонцы потные, в пыли, а все равно нарядные. У этого хитон простой, некрашеный, по подолу обтрепался. Вместо пояса – веревка. У ног посох валяется.

Пастух. Точно вам говорю, пастух! Небось, его овец чудовище сожрало.

Чего папа ждет?

Во дворе начали собираться люди. Только что никого, считай, не было – и вот нате вам! Придворные и советники толпились по обе стороны крыльца. Слуги замедляли шаг, останавливались. Вроде как случайно задержались или дело прямо тут нашлось.

Не видно ничего за их спинами. Ну, кроме папиной макушки.

– Встань и говори.

Я стал протискиваться поближе. Вокруг меня мелькали ноги – босые, в сандалиях, исцарапанные, гладкие – и подолы одежд. Время от времени я падал на четвереньки и лез напрямик, между ногами. Я мелкий, мне легко. В нос шибали запахи: пот, ароматические притирания, чеснок, лаванда, свежий хлеб, вино. Я изворачивался, лавировал в бесконечном лабиринте-многоножке, спешил как мог. А пастух уже возвещал:

– Господин, меня послали сообщить о великой радости!

– Ты уверен, что это радость?

Ну да, небось, папа тоже лицо пастуха разглядел.

– Так он мне велел, господин. Сообщи, мол, басилею[4] Главку о великой радости.

– Кто – он?! Говори толком!

– Прости, господин! Я говорю, как велено. Радость!

Полный отчаяния голос пастуха взлетел над двором, «пустил петуха» и рухнул обратно. Пастух закашлялся. К этому времени я уже выбрался из толпы и услышал:

– Богоравный Сизиф, сын Эола…

– Что – Сизиф?!

– Твой отец, господин! Он вернулся!

Ахнула бабушка Меропа, закрыла рот рукой. Я и не заметил, как она вышла, встала позади отца. Бабушка Меропа у нас красавица. На вид ровесница моей мамы, а главное, ее даже папа побаивается. Бабушка – не только бабушка, но еще и дочь, одна из плеяд[5]. Ее папа, мой прадедушка – Атлант. Ага, тот самый, титан.

Который небо держит.

Тут кто угодно забоится. Обидишь бабушку, а тебя небом по башке – тресь! И звезды из глаз. Говорят, бабушку Меропу только дедушка Сизиф не боялся. Даже жениться на ней – и то не побоялся! Я вот иногда думаю: как он с ней столько детей прижил? Храбрый какой…

Ой! Это же пастух про дедушку Сизифа сказал! Дедушка, значит, вернулся. Как он мог вернуться?! Он же умер! И как же теперь чудовище?!

От внезапной догадки я похолодел. Чудовище; дедушка. Вдруг дедушка Сизиф в Аиде чудовищем заделался? В царстве мертвых под землей и не такое случается. Вернулся злой, голодный, сейчас нас есть начнет. Меня первого, я маленький, самый свежий…

– Боги лишили тебя разума, пастух?! Мой отец умер три года назад.

– Прости, господин! – пастух рухнул на колени, как подрубленный. – Я видел его своими глазами! Я помню твоего отца с давних времен. Он говорил со мной. Это Сизиф, клянусь!

– И где сейчас мой отец?

– Он послал меня возвестить о его возвращении. Сам он идет следом. Меланий и Феодор его сопровождают. Они скоро будут здесь.

– Меланий?! Феодор?!

На лице папы читалось недоумение. Главк Эфирский припоминал имена даймонов, обитателей подземных бездн. Кто из них сопровождает воскресшего отца?

– Пастухи, господин. Неокл со стадом остался. Меня богоравный Сизиф вперед погнал, а Меланию с Феодором велел…

Пастух замолчал, побагровел. Тишина залила двор вязким маслом. Я обернулся. Я бы ничего не увидел, но толпа, запрудившая двор, торопливо расступалась перед людьми, которые мигом раньше вошли в ворота.

Впереди шел крепкий мужчина высокого роста. Его хитон – длинный, до колен! – был выкрашен в дорогущий заморский пурпур, а по подолу змеилась золотая кайма. За мужчиной робко жались двое пастухов. Вне сомнений, беднягам хотелось сбежать куда подальше, но они боялись. Попробуй, ослушайся, ага! Про пастухов я и забыл-то сразу – во все глаза глядел на предводителя. Вышагивал он так, будто это он здесь хозяин, а не папа. Такой весь… уверенный, вот! Настоящий басилей, и не потому что хитон. Походка, осанка, взгляд. Борода седая, а кажется, что серебряная. Аккуратная, завитая, колечко к колечку – лучше, чем у папы.

Морщины на лице? Ну, морщины.

Нет, я не мог назвать его стариком. Даже про себя. Не мог, и все! Ну какой он старик?! Дедушку Сизифа я помнил смутно. Он умер, когда мне было года три. А сейчас мне целых шесть! Ну, почти. Осенью исполнится. Вроде, дедушка. А может, нет. А если все-таки дедушка – он какой?

Живой? Мертвый?!

Солнечная колесница Гелиоса катилась по небу. Жарило будь здоров. Как вчера и позавчера. Каменные плиты двора обжигали мои босые ступни. Но мне вдруг сделалось зябко. Если это дедушка Сизиф, с бородой и в хитоне, он вряд ли чудовище. С другой стороны, если он мертвый – может, он не лучше чудовища? Или лучше? Или он все-таки живой? В Аиде умершие становятся бесплотными тенями, это все знают…

Я пожирал деда глазами. На тень он нисколечко не походил. У него, кстати, своя собственная тень имелась: исправно волочилась следом. У тени ведь не может быть тени, верно? Или может?

Ох, что-то я совсем запутался!

Дедушка-не-дедушка тем временем уже весь двор пересек. Встал напротив папы, глядит снизу вверх. Нет, не снизу вверх. Будто вровень стоят.

– На тебе твой лучший хитон, отец, – сказал Главк Эфирский. – Мы тебя в нем похоронили. Надеюсь, ты был доволен.

Сказал негромко, но в тишине его слова прозвучали как гром.

– Я доволен, – кивнул нежданный гость. – С чего бы мне гневаться? Это мой любимый хитон. Пурпур для него привез толстяк Аби-Баал из Багряной страны[6]. Проклятый торгаш! Мера краски за три меры серебра, не грабеж ли? Владыка Аид тоже оценил. Он бы сам не отказался от такого хитона.

И Сизиф засмеялся.

⁂

Одна служанка завизжала так, что у меня заложило уши.

Другая молча грохнулась в обморок.

2

Боги, за что караете?!

– Сожгли!

– Не сожгли!

– Точно вам говорю! Не сжигали его!

– Как так?! Разве можно?!

– Нельзя!

– Госпожа Меропа приказала, вот и не было костра.

– В толос[7] медный положили!

– Я помогал, все видел…

– Травами всего засы́пали. Благовониями…

– Лежал как живой…

Когда дедушка – конечно, дедушка, раз папа его признал! – проходил мимо меня, я и впрямь уловил аромат благовоний. Лаванда, мирра, ладан, опопанакс… У меня чуткий нос, а названиям меня обучила бабушка. Запах был приятный, можно сказать, торжественный, но я чуть не расчихался.

– …вот потому и вернулся!

– Почему – потому?

– Потому что тело не сожгли, баранья твоя башка!

– Точно! Тень из Аида шасть – и в тело…

– Тс-с-с-с! Идет!..

У всех немедленно нашлись срочные дела. Слуги порскнули во все стороны стаей испуганных воробьев. Дел и правда хватало: из кладовых тащили амфоры с вином, мед, сыр, фрукты, лепешки, прочую снедь. От запаха жарящегося мяса у меня отчаянно бурчало в животе. По этой причине я и не заметил, как дедушка вернулся: ни аромата его торжественного не учуял, ни шагов не расслышал.

Это рабы господина за стадию[8] чуют. И сразу – с глаз долой. А мне-то зачем?

– Как вы могли?! – бушевал дедушка.

Он спускался вниз по мраморным ступеням. Спускался долго, хотя ступенек было мало. На каждой дедушка топал так, что мрамор грозил пойти трещинами. Раз топал, два, десять. До десяти я считать умею.

– Три года! Три распроклятых года!

Папа с бабушкой Меропой шли за ним, как на привязи. Топать они боялись, шли тихонько. Дедушка не оборачивался. Был уверен: жена и сын следуют за ним.

– Три года! И ни одной поминальной жертвы!

Сизиф возмущался на весь двор:

– Ни единой! Издеваетесь, да?! Я вам что, вечно живой?!

На весь двор? На весь акрополь! Небось, даже в городе слышно было.

– Ни жертв, ни достойного погребения! О боги!

Дедушка воздел руки к небесам, запрокинул голову. Кажется, он и впрямь надеялся там кого-то увидеть. На всякий случай я тоже поглядел в небо. Никого, один Гелиос, да и тот уже гнал колесницу к закату. Вряд ли дедушка обращался к солнцу. Впервые я задумался над тем, что они похожи, Сизиф и Гелиос. Небо вокруг солнца цветом напоминало дедушкин хитон: пурпур с золотом, золото с пурпуром, сразу не разберешь.

Привиделось: солнце, огромное, косматое, тяжеленное – и дедушка. Уперся в солнце руками, плечами, толкает в зенит. Привиделось и сгинуло.

– Боги, за что караете?! За какие грехи вы наградили меня такой непутевой родней?! Ты, жена моя, мать моих безмозглых детей! Ты, сын мой, плоть от плоти моей! Да, я сам учил вас бережливости. Бережливости, но не жадности! На жертвах не экономят, зарубите это себе на носу!

– Но отец… – попытался было возразить мой папа.

И тут же умолк, прерван властным жестом дедушки. Сизиф встал посреди двора: живое воплощение гнева. Из укрытий за ним следили десятки глаз. Во взглядах читался ужас и отчаянное любопытство. Я тоже смотрел. Только я не прятался. Чего мне бояться? Это ж не я жертвы мертвому дедушке забыл принести, верно? То есть, я не приносил, спору нет. Только не потому что жадный или забыл. Я не знал, рано мне еще. Если с мечом упражняться рано, значит, и жертвы приносить – тоже. Так ведь?

Нет, я правда не боялся.

– О, как стыдно мне было перед Владыкой Аидом! Перед его добрейшей супругой Персефоной! Они призвали меня и спросили: «Где твои поминальные жертвы, Сизиф, сын Эола? Где подношения, где обряды? Или ты не был басилеем Эфиры? Или не остались у тебя в мире живых сыновья, жена, внуки? А может, ты не Сизиф, сын Эола? Может, ты бездомный бродяга без роду и племени? Ты, наверное, умер в придорожной канаве?»

Дедушка замолчал – трудно, небось, так долго кричать! Отдышался и продолжил:

– Что я должен был ответить Владыке и Владычице?! Что, я вас спрашиваю?! Да будь я тогда жив, я сгорел бы со стыда!

– Прости, отец! Мы погребли тебя согласно наставлениям мудрого жреца Атаноя[9]. По его словам, захоронение в толосе без сожжения – великая честь. В этом случае само погребение является величайшей жертвой…

– Где?! Где этот жрец?! Этот лжец и негодяй?! Где он?!

Бабушка Меропа потупилась:

– Он давно умер, муж мой. Но оставил свои наставления потомкам.

Бабушка не казалась испуганной или пристыженной. Это, наверное, потому, что она дочь Атланта.

– Где его богохульные наставления?! Я сожгу их!

– Отец…

– Муж мой…

– Сожгу на алтаре! Вот это и впрямь будет жертва, угодная богам!

– Мы сами, отец! – поспешил заверить папа. – Не к лицу тебе приносить погребальные жертвы самому себе. Мы все исправим! Владыка Аид и могущественная Персефона будут довольны. И ты, заверяю, тоже.

– Ага, как же! – сварливо заявил дедушка.

На миг он превратился из величественного правителя в обычного склочного старика.

– Вам, бездельникам, ничего доверить нельзя! Не для того меня отпустили из Аида, чтобы вы снова все испортили! Сам, все сам! День назначу, жертву выберу… Если и доверю вам ее принести, то только под моим присмотром!

– Как скажешь, отец.

– Как скажешь, муж мой.

– Но сейчас тебя, господин наш, ждет великий пир. Можно ли не отпраздновать твое чудесное возвращение? Я себе этого не прощу! Да и боги, полагаю, не поймут.

– Пир?

Дедушка задумался. Морщины собрались к переносице – точь-в-точь пучок молний! Молнии были черными в косом свете закатного солнца. Миг, другой – и лицо дедушки разгладилось. Хорошо, на этот раз никто в обморок не упал!

– Ты прав, сын мой. – Сизиф широко улыбнулся. – Сначала пир. Гостеприимство – закон и величайшая добродетель! А я в данном случае и гость, и хозяин. Вижу, Главк, ты не совсем безнадежен.

И он возгласил:

– Пир! Великий пир! Сизиф, сын Эола, вернулся из тьмы Аида! Приглашаю всех!

Всех? Значит, меня тоже пустят?

– Ну конечно! – рассмеялся дедушка, оборачиваясь ко мне. Оказалось, я произнес это вслух, можно сказать, выкрикнул. – Тебя, Гиппоной, в первую очередь! Сын Главка, внук Сизифа – кого и звать, если не тебя?!

Я не испугался, честно! Ну, попятился, бывает.

Это ноги мои испугались, не иначе.

А дедушка-то меня помнит, оказывается!

3

«Ты не стоишь своей соли!»

В мегароне[10] я до того был всего два раза. Пробирался тайком, когда папы там не было. Фрески на стенах рассматривал. Справа красавец-Зевс злыдня Тифона молниями лупит. Слева Афродита из пены морской встает. Красивая! На бабушку Меропу похожа. А на дальней стене кого только нет! Эфира-океанида указывает, где наш город возводить. В честь нее, кстати, город и назвали. Дальше сам город – не такой, как сейчас, еще только строится. Гелиос по небу на колеснице едет, вниз поглядывает. Посейдон, весь в пенной белой бороде, корабли в нашу гавань направляет. А вон там на холме…

Да это же дедушка Сизиф! Точно, он!

Дедушка расположился как раз под собой-нарисованным. Мне легко было сравнивать. Похож!

В мегарон стащили столы и скамьи со всего дворца. Гостей набилось – как оливок в пифосе[11]! Братьев моих тоже позвали. И сыновей папиных советников. Остальные – взрослые, понятно. Нам вообще повезло! Если б не дедушка Сизиф, папа бы нас на пир не пустил. Но дедушке он возразить не посмел. Это ведь дедушкин праздник, верно? Да еще какой праздник! Кто еще из Аида возвращался, кроме Сизифа?

А никто!

Мне даже чуточку вина в кубок с водой плеснули, вот!

На возвышении, на резных ложах с подушками, за большущим столом – дедушка, папа и самые доверенные люди. Ниже, на скамьях, за столами поменьше – все остальные. Я думал, дедушка сразу начнет рассказывать про Аид: как туда попал, что видел, как к нам вернулся. Но дедушка ничего такого не рассказывал, ни сразу, ни потом. Все возносили здравицы: богам, дедушке, папе, снова дедушке, нашей семье, гостям, опять дедушке…

Короче, напились вина и давай галдеть каждый о своем. Кричат, перекрикивают – хуже чаек в порту! У меня даже уши заболели. Если дедушка что и рассказывал – ни за что не услышишь.

Но пир – это все равно здо́рово! Столько вкуснятины за раз я еще никогда не ел. Даже сыр подали особенный. Подумаешь, невидаль – сыр? Каждый день его ем. А такого, оказывается, не пробовал! Даже не знал, что такой бывает. Видать, в честь праздника из тайника достали.

Ну, баранина – это само собой. Вяленые смоквы, дыня – м-м-м, объеденье! Орехи, жареные в меду. Лепешки с медом и без. В одну лепешку Алкимен мне соли сыпанул. Вином плеснул, а по мокрому – солью, от души. Раба за эту соль не купишь, но солдату дней за десять уплатить можно[12]. Это точно Алкимен, я знаю! Хотя и не видел. Плеваться за столом нельзя, а очень хотелось. Алкимен косился на меня исподтишка, давился от смеха.

– Ты не стоишь своей соли! – сказал я ему.

Он обиделся.

Я тоже давился, но не от смеха. Тот кусок, что откусил, я все-таки проглотил. А остальное втихаря под стол бросил. Сперва думал папе нажаловаться. Он бы за такую растрату с Алкимена три шкуры спустил. Думал я, думал и передумал.

Из-за Алкимена нас позже вон выставили. Детей, в смысле. Этот дуралей стащил у слуг кратер с вином. Пил-пил, аж задохнулся. Дух перевел, кратер уронил и давай орать не пойми что. Хотел на стол вскочить, упал. Ну, нас всех и погнали. Наверное, хорошо, что погнали. Есть я больше не мог, про царство теней дедушка помалкивал, а галдеж гостей мне уже все уши забил. Еле вытряс его оттуда, пока к себе шел.

Глаза у меня слипались. Вслепую шел, наощупь.

4

В Аиде звезд нет

Проснулся я среди ночи.

Живот свело так, что хоть плачь. Видать, на пиру объелся. А Пирену – он рядом со мной спит – хоть бы хны! Даже обидно. Сопит, гад, будто так и надо!

Темно было, как… Как в Аиде! Это я из-за дедушки Аид вспомнил, не иначе. Раньше бы и в голову не пришло. Ну, до отхожего места я и с закрытыми глазами дорогу найду. Первый раз туда ночью бегать, что ли?

Выбрался на задний двор. В небе Луна-Селена сияет, дорогу подсвечивает. Спасибо ей! Я бегом припустил, добежал. Еле успел! Ф-фух, полегчало! Хотел обратно идти, досыпа́ть, смотрю – сидит кто-то посреди двора. На колоде для рубки дров.

Кому это не спится? Я подошел.

– Звезды, – мечтательно произнес дедушка Сизиф. – Они прекрасны.

Он глядел в небо. Я тоже посмотрел. Ну да, звезды. Словно там, на небе, город, скрытый тьмой, а в окнах светильники горят. Большущий, должно быть, город! Куда нашей Эфире до него! Кто в нем живет? Боги, кто же еще?

– Давно не видел.

С кем он говорил? Со мной? Не со мной? Так, вообще?

Я решил, что со мной.

– В Аиде звезд нет, дедушка?

Он долго молчал, прежде чем ответил:

– Нет, Гиппоной. В Аиде звезд нет.

Про солнце с луной я спрашивать не стал. Царство теней – оно ведь под землей, верно? Значит, туда Гелиос с Селеной не заглядывают. Мог бы и про звезды сам догадаться.

– А что там есть? Расскажи!

Свет луны: молоко с серебром. Облитое этим молоком лицо дедушки казалось неживым. Будто из мрамора высекли. Я сперва на это внимания не обратил – так мне хотелось услышать рассказ про подземное царство. Но тут лицо Сизифа почернело, будто обуглилось, и этого я уже не мог не заметить.

Я попятился. Меня продрал озноб. То ли порыв ветра налетел, то ли от дедушки холодом повеяло. Я моргнул и чернота сползла с лица Сизифа, как обгорелая тряпка. Мельком взглянув на небо, я выдохнул с облегчением. Всего лишь облако! Оно закрыло луну, но среброликая Селена досадливо отмахнулась – и ночной Зефир унес облако прочь.

С дедушкой все в порядке! Но почему у меня коленки дрожат?

Ноги не хотели слушаться. Я их заставил. Гнуться – нет, а идти – да. Сизиф молчал, ждал. Я подошел, с замиранием сердца коснулся его колена. Колено как колено. Теплое. Твердое. Сбоку волоски на коже.

– Убедился? – засмеялся дедушка. – Как, по-твоему, парень? Я живой?

Я с уверенностью кивнул:

– Живой!

– Ну, тогда давай я тебе расскажу, как живой живому…

– Про Аид?!

Старших перебивать нельзя, это я знал. Само вырвалось, вот беда.

– Нет, не про Аид. Уверен, мой рассказ будет куда интересней. Как насчет сказки про богов и чудовищ? Хочешь послушать?

– Хочу!

– Про подвиги и сражения?

– Хочу!!!

– Про ум, хитрости, уловки. Как же без них?

Ум, хитрости и уловки я пропустил мимо ушей. До них ли, когда впереди подвиги и сражения?

⁂

Эту фразу Сизифа я вспомню много позже – и буду помнить до конца моих дней. Да, в детстве глупый Гиппоной – ветер в голове! – не понимал, почему дедушка не хочет рассказывать внуку о царстве теней. Но дед легко отвлек ребенка от лишних мыслей, предложив взамен увлекательную сказку – и я с радостью согласился.

Придет время, и я пойму, почему он не хотел рассказывать об Аиде. И нисколько не пожалею, что согласился на сказку. Она того стоила.

5

Сказка дедушки Сизифа

– В давние-предавние времена…

– Тысячу лет назад!

– Нет, не так давно. Скажем иначе: в то далекое время, когда кое-кто из эфирских мальчиков еще не бегал мочиться на двор, докучая старому деду, Зевс, владыка богов, отдыхал, измученный тяжкой битвой. Могучему Громовержцу нужно было набраться сил и изобрести способ, как победить своего врага, рожденного из земных недр…

– А я знаю! Молнией! Молнией его – бац!

– Молния – это да. Молния – сила. Но победу в битве приносят не только сила и храбрость. Ум и хитрость не менее важны. Это так же верно для богов, как и для людей. Ум и хитрость! Запомни это, парень, и слушай дальше.

– Я запомню, дедушка.

– Пока Громовержец отдыхал и строил планы, его благородная супруга Гера втайне от мужа созвала обитателей Олимпа. «Зевс ослабел, – заявила Гера, чье благородство сегодня превзошло все мыслимые пределы. – Раньше ему не требовался отдых перед новым сражением. Раньше он мог одержать две победы за ночь и приступить к третьей, даже не переведя дух. А сейчас? Сами видите, бессмертные. Хорошо, нас он ни во что не ставит. Так было всегда, мы привыкли. Но и сам он уже не тот, что раньше. Нам нужен новый владыка богов!» Владычица – вот что подумала Гера, но вслух не произнесла. Ум и хитрость, помнишь? Многие боги соблазнились. Каждый надеялся занять трон Зевса, каждому стал мил коварный замысел – свергнуть Зевса с Олимпа.

– Каждому? Это значит – всем?

– К счастью, не всем. Но мятежники были в большинстве.

– Они напали на самого́ Зевса?!

– Ослаб Зевс или нет, остальные боги его все равно опасались. Они не рискнули напасть на него в открытую. Вместо этого они поручили Гефесту, богу-молотобойцу, выковать в своей кузне чудесную золотую цепь. Когда Зевс заснул, семья подкралась к нему и сковала золотой цепью.

– Зевс – самый могучий бог! Он проснулся и разорвал цепь, да?!

– Зевс могуч, ты прав. Но любой силе есть предел. Гефест – искусный мастер, создание чудес – его божественный дар. Он сковал такую цепь, которую не под силу разорвать никому, даже Зевсу. Оставив пленника проклинать вероломство родичей, боги стали спорить, кому теперь достанется власть на Олимпе. Думаю, вряд ли бы они до чего-то договорились – и в итоге принялись бы сражаться за право воссесть на трон. От этой битвы проистекли бы великие беды, но к счастью, случилось странное.

– Чудо?!

– Можно сказать и так. Поблизости объявилась морская богиня Фетида, которая не участвовала в заговоре. Она увидела плененного Зевса и тут же поспешила за помощью.

– Вот молодец! Только какое ж это чудо?

– А ты пораскинь мозгами, парень. Фетида – не олимпийская богиня. Она всего лишь морская нимфа, дочь старца Нерея. Что нереида делала на Олимпе?

– Ну, мало ли? Может, в гости зашла!

– В гости? Вот так запросто, на Олимп?!

– Ее папа-Нерей прислал за чем-нибудь!

– Папа? Ну, допустим. Мог и прислать: например, за солью. В море соль кончилась, а на Олимпе ее навалом. Берешь лепешку, сыплешь гору соли, а потом подсовываешь брату или сестре – и хохочешь. У богов свои дела, не нам о них судить. Но вот что удивительно: Гера всегда покровительствовала Фетиде. Почему же та не примкнула к ее заговору? Почему пошла против своей благодетельницы?

– Она хотела спасти Зевса! Зевс главнее Геры!

– Тут не поспоришь: Зевс главнее Геры. Вот только все милости Фетида получала от Геры, а не от Зевса. Разве что она заранее знала – или предполагала – чем все закончится. И решила примкнуть к будущему победителю.

– Нет, дедушка! Она хотела замуж!

– За кого, парень?

– За Зевса! Все девчонки хотят замуж. А тут целый Зевс!

– Смотри-ка! Да ты вырос, парень. Ты уже умнее меня, а это кое-чего стоит. Замуж? Вполне вероятно. Но и это не самое удивительное.

– А что же, дедушка?

– Не что, а кто. Всех удивительней тот, кого Фетида привела на помощь Зевсу.

– Кто же он?

– Бриарей Сторукий, охранник Тартара. Сила сильная, древняя, превыше новых сил.

– Ух ты!

– И опять ты прав, парень. Ух ты! Уговорить Сторукого оставить службу и явиться на Олимп – это не комар начихал! Разве что сама Мать-Гея попросила. Увидела, чем война богов ей грозит, если Олимпийский трон делить станут.

– Нет, Сторукому Зевс приказал! Послал к нему Фетиду…

– Приказал? Сторукому никто не указ. Только у Бриарея хватило силы разорвать золотую цепь, которой был скован Зевс. Видя, кто пришел на помощь Громовержцу, боги устрашились и покорились своему владыке.

– И Зевс их покарал!

– Нет, Зевс их помиловал. Всех, кроме своей благородной, своей предприимчивой супруги, которая затеяла мятеж. Ее Зевс подвесил на обрывках той самой цепи между небом и землей. А к ногам Геры он привязал две тяжелые медные наковальни, которые повелел принести Гефесту. Видя, как мучается его мать, Гефест попытался вступиться за нее перед отцом, но тот в ярости сбросил его с Олимпа. Во второй раз уже, кстати.

– Зевс скидывал его дважды?!

– В первый раз Гефеста сбросила Гера, стыдясь уродливого сына. Тогда он сломал ногу и до сих пор хромает. Теперь же его сбросил отец. Веди себя хорошо, парень, мне бы не хотелось скидывать тебя с крыши нашего дворца. И Главку не хотелось бы, уж поверь мне!

– Гефест сильно ушибся?

– Не сомневаюсь в этом. Но меньше, чем в первый раз. Привычка, знаешь ли… Кстати, на этом наша история не закончилась.

– А что было дальше?

– Дальше самое интересное. Висела Гера между небом и землей, висела, размышляла о содеянном и в конце концов взмолилась своему супругу: «Смилуйся, мой великодушный муж! Я клянусь никогда больше не злоумышлять против тебя! Вся Олимпийская Семья тебе в том поклянется!» И прозвучала клятва: все пообещали, что не станут оспаривать верховную власть Зевса. Тогда Зевс освободил Геру. А обрывки чудесной золотой цепи упали на землю.

– Небось, здоровенная была?! Если ее сам Зевс порвать не мог?

– Здоровенная, парень. В руку толщиной. Даже больше.

– Это ж какая уйма золота! Вот бы найти!

– Тут ты опоздал. Нашли без тебя, люди – они глазастые. Кто нашел – обрадовался, понятное дело. Один на кубки и блюда переплавил. Другой купил на это золото корабли, рабов, разные заморские товары…

– Мечи надо было покупать! Доспехи! Вооружить армию и кого-нибудь завоевать! Кучу добычи захватить!

– Уверен, кое-кто так и поступил. Но жил да был один старый хитрец, который нашел обрывок цепи и не стал его ни переплавлять, ни продавать.

– Что же он сделал?

– Припрятал. Не слишком далеко, чтобы цепь всегда была под рукой. А когда за старым хитрецом явился бог смерти Танат, чтобы забрать его душу в Аид – хитрец набросил на Таната эту цепь. Сказать по правде, он не знал заранее, что случится. Но цепь на его счастье почуяла бессмертного. Сама собой она обвилась вокруг бога, сковав его по рукам и ногам. Вырваться Танат не сумел – и старый хитрец продолжил жить.

– Здо́рово! А Танат остался у него в плену?

– На какое-то время.

– На какое?

– На три года. Три лишних года жизни – это немало, уж поверь мне. В течение этих лет никто из людей не умирал – Танат ведь был скован! Позже боги забеспокоились, выяснили, где находится Танат – и отправили бога войны Арея его освободить. Вдвоем Танат и Арей разорвали-таки цепь…

– Как разорвали?!

– С трудом. Но справились – все-таки обрывок, не целая, когда потребовался Сторукий. И старый хитрец отправился прямиком в Аид.

– Жалко его, дедушка…

– Брось жалость, парень! Три года чистого выигрыша – завидовать надо!

– А цепь?

– Ее забрал Арей. Танат после заключения шарахался даже от единственного звена этой цепи. Он не прикоснулся бы к ней ни за какие медовые коврижки!

– Это все, дедушка? Конец сказки?

– Нет, у нее есть продолжение. Но это уже совсем другая история.

– Расскажи!

– Не сейчас. Засиделись мы, рассвет скоро. Пойдем-ка спать. Гипнос[13] – не Танат, хоть и родной его брат-близнец. Уважь бога, хорошо? Надеюсь, он будет милостив к нам обоим…

СТАСИМ[14]

ПЕСНЯ, ОХОТА И БИТВА

Белый конь пасся на склоне горы, возле ручья. Время от времени он поднимал голову к небу и тихонько ржал. Вот он поднял голову в очередной раз, начал рыть землю копытом. Фыркнул, но уже иначе: громко, с беспокойством, почуяв что-то необычное.

Сперва пришел аромат лилий. Следом явилась песня.

Девушки и впрямь были похожи на свежие, только что распустившиеся лилии. Одетые в кисею, которая скорее подчеркивала прелесть их наготы, нежели скрывала ее, юные красавицы двигались в танце: неспешном, причудливом, завораживающем. Кружились, вскидывали вверх тонкие руки, изгибались как тростник под ветром. Казалось, песня рождается сама, беря свой исток не в горле, и даже не в сердце, но в пляске.

Чудесный напев оставил коня равнодушным. Кого другого искусство Муз[15], владычиц гармонии, свело бы с ума, но только не Пегаса. Танцевали девицы ниже по склону, в отдалении, достаточном, чтобы конь не видел в них угрозы. Вернувшись к трапезе, Пегас дергал ухом: вслушивался на всякий случай.

Трава вокруг него пошла в рост.

Вот сочные травинки достигли конских колен, дотянулись до брюха. Пегас увеличился: не любил щекотки. Трава в испуге съежилась, зато выросли деревья. Липы стали как дубы, дубы – как скалы. Это не смутило бы Пегаса, когда б не содрогание тверди под могучими копытами. Конь вырос еще на ладонь, на две, раздался в груди. Запрокинув голову, он заржал: страстно, дико. Мерцание над конской спиной отрастило перья, обернулось крыльями. Крылья хлестнули воздух, гром прокатился над горой, говоря всем: я, Пегас, здесь!

В ответ грянул гром с севера.

В считанные мгновения он распространился от Олимпа до Геликона, на миг заглушив пение Муз. Зевс, владыка богов, отвечал: я тоже здесь! Два грома переплелись, смешались так, что и не отличить, где чей. Угасли, стихли, вернув миру песню и аромат лилий. Все успокоилось, кроме горы и Пегаса. Конь встал на дыбы, ударил воздух копытами. Что-то творилось под ним, в самых недрах Геликона, прорываясь наружу неведомой опасностью. Чудовище ли прервало свой сон? Бог ли восставал к свету?!

Вслед за травой, деревьями, конем начала расти гора. Геликон распухал, как тесто на кислой закваске, тянулся ввысь.

Склоны вскипели осыпями, осыпи превратились в лавины. Распахнулись трещины, открылись жадные рты пропастей. Огромный дуб вывернуло с корнем. Дерево упало рядом с конем, едва не придавив свою жертву. В последний момент Пегас успел прянуть в сторону. Конь озирался по сторонам, высматривая дорогу для бегства – а может, хотел взлететь, но рост горы мешал разгону.

Музы пели как ни в чем не бывало. Двигались по кругу единым существом, девятиглавым и восемнадцатируким, продолжая свой танец. В грохоте и шуме их песня не потерялась, как причина не может затеряться в следствиях. Те, кто свел Геликон с ума, толкнул на подвиги, несвойственные горам, знали, что делают и зачем.

С небес за горой следила Афина.

Богиня выжидала. Вот-вот придет ее час, звездный час победы. Конь в страхе начнет метаться, забыв себя, утратит бдительность, изойдет пеной. Рискуя поломать ноги, лишенный свободы маневра, он будет тщетно мечтать о полете, пытаться взять разбег, всякий раз натыкаясь на разлом, трещину, рухнувшее дерево. И тогда Афина падет на него с небес, будто коршун на добычу. Оседлает, сдавит бедрами крутые бока, вцепится в гриву пальцами-клещами.

В своей силе богиня не сомневалась.

Уговорить Муз оказалось легче, чем она предполагала. Вызов – вот чем кормится истинное искусство, ест жадно, забыв о приличиях. Есть ли вызов больше, привлекательней, чем поймать неуловимого коня, заставив гору пойти в рост?! Формальной наградой за услугу послужило обещание Афины, что на барельефах и алтарях ее, Деву-Воительницу, будут изображать в окружении Муз. Где восхвалят Афину, там помянут и «мыслящих». Если раньше Музы кормились жертвами смертных при Аполлоне-Мусагете[16], то теперь им доставался еще один жирный кусок.

Лучше иметь в покровителях двух детей Зевса, сына и дочь, чем только сына. Муза ты или торговец зерном – расчет один, как ни крути.

Дело шло к концу. Пегас метался, пугаясь все сильнее, силы коня иссякали. Вот он снова взвился в воздух, танцуя на задних ногах. Стал больше, еще больше: таким конь не был никогда. Афина улыбнулась: вынужденный гигантизм жертвы развлекал ее, бодрил, делал ситуацию предсказуемой. В боевой ипостаси богиня и сама вырастала до чудовищных размеров.

Куда там какому-то жеребцу?

Улыбка сверкнула и погасла. Неумолимая логика военной стратегии вошла в противоречие со смутным окриком чутья, темным предчувствием опасности. Что-то в происходящем – знать бы, что! – насторожило богиню. Она уже готова была ринуться на добычу, но промедлила – и это, пожалуй, спасло Афину от многих невзгод. Рост Пегаса прекратился, но конь вскипел силой изнутри. Даже на расстоянии Афина ощутила избыток этой силы, первобытной мощи, требующей немедленного выхода. И выход нашелся, не заставил себя ждать.

Пегас ударил гору копытом. Так, словно бил врага.

Афина знала, как бьет молния отца. Знала, как бьет трезубец дяди, повелителя морей. Молот Гефеста, собственное копье Афины, неумолимая ладонь судьбы – о, богиня могла считать себя истинным знатоком ударов! Сейчас, ужасаясь тому, что видит, она добавила в свою коллекцию еще один удар, достойный стать жемчужиной собрания.

Звук, родившийся от столкновения копыта с вершиной, оглушил Афину. Исчезла какофония лавин, умерла песня муз. Даже если от Олимпа и донесся новый гром, возвещая миру о гневе Зевса, никто его не услышал. Там, где еще недавно танцевали Музы, властвуя над каменными мышцами и рудными костями Геликона, не осталось и следа от хоровода девушек. В небо метнулась стая испуганных птиц: утка, вертишейка, зеленый дятел, чомга, зеленушка, щегол…

Забыв о договоре с Афиной, обезумев от паники, Музы спасались бегством.

Гора прекратила расти. Геликон уменьшался, возвращался к исходному состоянию. Эхо удара бродило в темных недрах, приказывало, угрожало. Не подчиниться значило изойти крошкой, рассыпаться трухой, горкой стылого пепла. В том месте, где копыто соприкоснулось с мятежным Геликоном, забил родник. Ледяная вода растекалась окрест, бурлила, отказывалась угомониться, впитывалась в землю. Ее холод остужал жар, еще недавно пылавший в самом сердце Геликона, приводил гору в чувство, погружал в сон: вечный, первобытный.

– Гиппокрена, – вслух произнесла Афина, не замечая, что дрожит всем телом. – Конский источник. Не знаю, дружок, кто будет пить из тебя. Кто угодно, только не я. Нет, я еще не сошла с ума!

Белый конь пасся на склоне горы, возле ручья. Дергал ухом, вслушивался на всякий случай. Время от времени поднимал голову к небу, негромко ржал – все тише с каждым разом. Угрожал? Успокаивался? Гора оставалась горой, не выкидывала безумные коленца. Высоко в небе, забыв об охоте, парила сероглазая дочь Зевса.

Иные битвы, сказала себе Афина. Иные горы, иные молнии.

Ты, богиня? Помнишь, с чего все началось?

⁂

…скалы летели в небо.

Их встречала свирепость молний, дробя на части. Гулкий камнепад без сил валился вниз, туда, откуда пришел. На смену павшим являлись новые воины: скалы в количестве много большем, чем раньше, раскаленные от бешеного гнева.

Зевс бился с Тифоном[17].

Бежали все. Бежал сребролукий Аполлон, теряя стрелы из неиссякаемого колчана. Бежала его сестра, Артемида-Охотница, неслась прочь и визжала на бегу как раненая свинья, забыв о достоинстве. Бежал хромой Гефест, подволакивая искалеченную ногу. Даже Арей, буйный Арей, чье второе имя Война, бежал без оглядки. Сыновья следовали за ним: Ужас и Страх в ужасе и страхе.

Копье дрожало в руке Афины. Ей хотелось думать, что от ярости.

Она единственная осталась с отцом. И сейчас сгорала со стыда, не имея возможности прийти Зевсу на помощь. Самый великий подвиг, который достался сегодня на долю Афины – смотреть, всего лишь смотреть. Вмешайся она в битву, схватись с Тифоном, желая дать отцу краткую передышку, и Тифон прихлопнул бы Воительницу, даже не заметив этого.

Так человек убивает комара.

В Тифоне действительно было много от человека, а может, от титана или бога. С кем сравнить несравнимое? От бедер и до макушки он походил на обычного мужчину, только выше, много выше самых высоких гор. Тело исполина поросло густым черным волосом, но случалось и такое, что вместо волос росли жесткие орлиные перья. Косматая голова достигала звезд, а руками он, казалось, мог охватить мир от востока до запада. Охватить?! Спеленать, раздавить, пожрать. Каждая ручища имела полсотни пальцев, длинных и мосластых, каждый палец оканчивался головой дракона. Когда драконьи пасти впивались в скалы, прежде чем отправить их в смертоносный полет, кривые зубы крошили гранит как черствую лепешку.

Изо рта и ноздрей гиганта вырывалось пламя, родственное пламени молний. Должно быть, в Тифоне развели костер, способный сжечь все, что ни предложи ему в пищу. Небесное оружие гасло, ударяя в мятежника; огонь растворялся в огне, усиливая, а не уничтожая.

Ноги Тифона – две могучие змеи – кольцами опутали утесы Касии, вершину, на которой воздвигся разъяренный великан. Скальные уступы превратились в сплошное шевеление бронзовой чешуи. Впору было поверить, что из бездн Тартара, преступно бросив свой пост, поднялся один из Сторуких[18]. Могучий, Гнев или Пашня – кем бы он ни был, царствованию Зевса подходил конец.

Зря, что ли, боги бежали?

Скал Тифону хватало вдосталь. При необходимости он разорвал бы все чрево Геи-Земли, своей матери, чтобы швырнуть его во врага. Громовержец в ответ призывал тучи, беременные молниями, выхватывал из них, покорных воле господина, огненные перуны. Так копейщик на колеснице расходует свой запас, швыряя во вражеский строй копье за копьем. Тучи сыпали искрами, иссякали, развеивались клочьями по ветру.

Ждать новых было неоткуда.

Молний всегда меньше, чем камня, подумала Афина. Позже эта мысль станет преследовать ее, родив множество удивительных последствий. Но сейчас само слово «позже» звучало небылицей, тем, чего не произойдет никогда.

Богиня была права. Произошло то, чего не случалось никогда. Лишен молний, проигрывая сражение, Зевс кинулся в рукопашную.

В руках Громовержца сверкал кривой меч – серп Крона-Временщика[19], которым Зевс в седой древности оскопил своего отца, гнусного пожирателя собственных сыновей. Пав на Тифона, оторопевшего от такой безрассудной смелости, Зевс издал боевой клич и полоснул врага серпом. Фонтан серебряной крови исторгся наружу, забрызгав небо. Способный рассекать бессмертную плоть, серп исправно делал назначенную ему работу. Но Тифон был слишком велик, чтобы одна-единственная рана причинила ему существенный вред, а до второй раны дело не дошло. Змеиные кольца оплели владыку богов и людей, связали, превратили в беспомощнейшее из существ.

– Что теперь? – спросил Тифон. – Что, падаль?

И расхохотался.

Драконы его левой руки вырвали серп у обессилевшего пленника. Драконы правой сжались в многопалый бесформенный кулак. Не переставая смеяться, Тифон с размаху ахнул этим кулаком Громовержца в висок. Голова Зевса дернулась, поникла, глаза закрылись. Блаженное беспамятство, которое не вожделеет побед и не знает поражений, снизошло на владыку богов и людей.

– Что теперь? – повторил гигант.

Слезы текли по лицу Афины. Впервые в жизни, в долгой и буйной жизни божественной Девы, плакали эти серые глаза. Обвиснув в мертвой хватке Тифона, бесчувственный отец был прекрасен. Он был прекрасен в битве, там, где миру являлась его истинная суть, но сейчас в Зевсе крылась другая истина: хрупкая, болезненная, не уступающая по красоте правде сражения. Смертность, поняла Афина. Смертность, исход, конечность. Ты сделал все, что мог, затем все, что должен, и теперь уступаешь силе, которая превыше тебя. В таком поражении нет позора, нет в нем и поражения.

Общий у смертных Арей, говорят люди, желая подчеркнуть, что военная удача непостоянна, ветреней гулящей девки. Ну что же, общий Арей и у бессмертных. Тот Арей, который сегодня сбежал с поля боя.

Позже Афина забудет эти слезы. А может, не захочет вспоминать, гоня былое прочь, стыдясь своих чувств. Одно останется с богиней навеки – тайная влюбленность в смертность, как в некий высший предел. Бог в ее постели? Воображение Афины отказывалось представить такое, содрогаясь от омерзения. Бог? Титан? Чудовище? Кто угодно из ее собственного племени – никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

Смертный? Тот, кто любит, ярится, мыслит, сомневается, зная, что всему этому придет конец? Тот, кто живет как Зевс, Арей, Аполлон, зная, что это не так? Битва с Тифоном оставила Афине одну часть великого понимания. До дня, когда богиня найдет вторую часть своей натуры, пройдет немало лет.

Но это случится потом. А сейчас…

– Что теперь?!

То, что Афина увидела, едва не лишило богиню рассудка. Действуя кривым мечом, как мясник, разделывающий бычью тушу, Тифон вырезал у пленника сухожилия на руках и ногах. Гигант орудовал серпом ловко и умело, слишком ловко для такой колоссальной туши. Сухожилия, отделенные от тела, Тифон сунул в рот и прикусил зубами, чтобы не выронить. Струны божественной плоти трепетали во рту исполина, дергались, похожие на червей, пойманных для рыбалки. Бессмертное жило, даже разделенное на части, пыталось вернуться обратно, на положенное место. Огонь, вырываясь наружу из Тифоновой пасти, жег сухожилия, местами обугливал, но Зевсовы жилы упрямо восстанавливали первоначальный вид.

Впору было радоваться, что несчастный Громовержец потерял сознание до начала этой пытки.

Когда змееногий Тифон, взвалив Зевса на плечи, двинулся к зеленым водам Памфилийского залива, Афина последовала за ним. Презрение, с каким гигант игнорировал ее присутствие, терзало богиню всю дорогу от Касии до Корикийской пещеры. Добравшись до места, которое он облюбовал под временное жилище, одно из многих, Тифон швырнул искалеченного Зевса в черный зев, затем сунул в пещеру руку и долго шарил, ища что-то. Наконец рука вынырнула обратно: три драконьи головы вцепились зубами в медвежью шкуру. Расстелив шкуру у входа, Тифон завернул в нее свой кровавый трофей и сунул сверток с сухожилиями в другую пещеру, расположенную выше Корикийской. Калека-Зевс не сумел бы туда добраться, даже выползи он наружу, но Тифон не желал рисковать, привалив вход в узилище огромным камнем.

Камень, оценила Афина. Пожалуй, я сумею его убрать.

Наверное, Тифон подслушал ее мысль. Гигант рассмеялся. Подобно мальчишке, свистящему в два пальца, сунул в рот целую дюжину своих драконоглавых пальцев – и оглушительный свист всколыхнул землю. Памфилия закипела от волн, меж пенных бурунов мелькнул острый гребень, венчавший скользкую спину. Вскоре на берег близ пещеры выбралось чудовище с телом дельфина-великана и шеей непомерной длины. Акулья башка чудовища возвышалась над обеими пещерами, доставая до вершины горы.

– Сторожи! – велел Тифон.

Чудовище пронзительно вскрикнуло и вернулось в морскую пучину. Следом за ним ушел в залив и Тифон. Змеи нижних конечностей гиганта ползли по дну, вздымая тучи ила, голова поднималась под водой, словно остров, заросший горелым лесом.

Справлюсь, решила Афина, вспоминая облик ужасного стража. Справлюсь, но не сразу. Понадобится время, а времени у меня нет. Пока мы станем биться, Тифон вернется на шум. Где бы он ни был, он успеет раньше, чем я совладаю с этой дрянью. Богиня представила, как составляет компанию отцу в темноте пещеры, лишенная сухожилий – а может, еще чего-нибудь посущественней! – как ползает во мраке, подобно жалкой мокрице, вспоминая былую мощь и славу…

Она летела прочь от Киликии, боясь обернуться.

⁂

Белый конь пасся на склоне горы. Он тоже умел летать над морями. Вероятно, и у него имелись воспоминания, которые жалят больнее овода, но Пегас не спешил ими поделиться.

Время и расстояние, вздохнула Афина. Есть расстояния, которые требуют выигрыша во времени. Есть время, которое надо преодолевать как расстояние, шаг за шагом. Если повезет, ты можешь сделать это сама. Или не можешь, и тогда тебе требуется Пегас.

Отец, я что-нибудь придумаю.

Эписодий второй

Судьба расправляет крылья

1

Это не сказка, болван!

– И кто теперь у нас править будет?

– Как – кто?! Отец, конечно!

– Он же басилей, Главк Эфирский.

– А до него басилеем Сизиф был, наш дед.

– И что?

– И то! Отец сел на трон, когда Сизиф умер.

– Верно.

– А теперь дед вернулся. Снова живой!

– Думаешь, он у отца трон отберет?

– Не знаю.

– А мне!.. А мне дедушка такое рассказал!

– Что он тебе рассказал?

– Когда?

– Вчера ночью.

– Ври больше!

– Тебе, небось, приснилось…

– Я вру?! И ничего не приснилось!

– Еще скажи, ты к деду в покои забрался!

– Он, значит, в постели с женой, после Аида согревается…

– И тут ты: дедушка, расскажи сказку!

Мои дураки-братья заржали в голос – точь-в-точь жеребцы при виде кобылы. Знаете, как обидно? Я с ними дедушкиной сказкой хотел поделиться, нес ее, берег, расплескать боялся. А они…

– Это ты, Пирен, дрых и сопел! И вы оба тоже! А я на двор вышел.

– По нужде? Ах-ха-ха!

– Да, по нужде. А там – дедушка. Сидит, на звезды смотрит…

– А ты? Нужду справил?

– Справил, не твоя забота. Я хотел, чтобы он мне про Аид рассказал.

– А он? Рассказал?!

– Нет, про Аид он не захотел. Про другое рассказал. Еще интересней!

– Ладно, считай, поверили.

– Давай, делись!

– А вы не перебивайте!

Мы с братьями шагали по нашей тайной тропе. Начиналась тропа под стеной крепости. Серые ноздреватые камни нависали над головами. Кладка уходила в далекую голубую высь, словно стена подпирала небо.

Дальше тропа ныряла в пыльные кусты можжевельника. Яркий смолистый аромат висел в воздухе плотным облаком. Казалось, его можно пощупать или лизнуть. Солнце жарило от души, мы давно вспотели.

Вот и можжевельник потел по-своему.

Еще дальше тропа вилась меж скалистых уступов, поросших колючками и пучками жесткой травы, и спускалась прямиком к морю, к укромной бухточке – в стороне от города и порта. Сюда мы бегали играть и купаться, когда у братьев не было занятий. Такое случалось редко: братья упражнялись с мечом и щитом, копьем и луком. Даже на колеснице ездили. Вот это я понимаю! Когда уже и мне разрешат вместе с ними?! Кроме интересных занятий бывали и скучные: счет, письмо, игра на кифаре. К скучным меня уже допустили, не пожалели маленького. Про моря, долины, города, кто где правит, с кем в союзе; кто воюет, кто торгует, чем торгует… Забыл, как это все вместе называется.

Тоска зеленая!

Если подворачивался случай, братья сбегали от учителей. Вот как сегодня – дедушка из Аида вернулся, город гудит, во дворце не до нас… Меня в эту бухту только с весны брать стали. Боялись, что я кому-нибудь проболтаюсь, если мне заветное место показать. Но я за ними подследил! И не проболтался.

Зато сейчас я болтал в три языка! Дедушкину сказку пересказывал.

Зевс, Гера, мятеж. Так увлекся, что чуть с тропы не навернулся вверх тормашками. Руками размахивал, слюной брызгал. Каждый утес был богом, акрополь – Олимпом, а в небе на золотых цепях висела бунтовщица Гера. Она исчезала в ослепительном сиянии, обрывок цепи со звоном и лязгом падал мне под ноги. Я, старый хитрец, подбирал сокровище…

Братья молчали. Слушали.

Не перебивали, что само по себе было чудом.

Вначале они слушали с интересом, но когда я закончил рассказ и взглянул на них – ну как, а?! – то увидел такие мрачные лица, каких сроду не видывал. Пирен отвернулся, уставился на море. Делиад изучал камешки под ногами. Алкимен кусал губы, мрачней ночи.

– Вы чего? – вырвалось у меня. – Здо́ровская же сказка!

– Сказка? – ответил, как плюнул, Алкимен. – Это не сказка, болван!

– Да ладно тебе! Боги, цепь, старый хитрец…

– Старый хитрец, – повторил Алкимен. – Все правда.

– Наш дед стар, – согласился Пирен.

– И хитер, – кивнул Делиад. – Не отнимешь.

– Наш дедушка? Сизиф? Он что, Таната в плен взял?!

Врут, уверился я. Алкимен вечно над всеми подшучивает. Надо мной – в особенности. Алкимен, Пирен с Делиадом… Сговорились, да? Или нет?

– Не ори, дурачина. Еще услышат…

Алкимен с опаской огляделся. Вокруг, кроме нас четверых, не было ни души. Монотонно звенели цикады. Море с мерным шорохом облизывало гальку пенными языками прибоя.

– Я тогда мелкий был, – голос Алкимена звучал глухо, как из колодца. – Как Пирен сейчас.

Слова он выдавливал через силу. Это Алкимен-то, записной трепач! А Пирен на «мелкого» даже не обиделся, не вспух чирьем на заднице. Ну, это уже вообще ни в какие ворота!

– Помню, ночью шум был, звон. И вопль. Глухой такой, задушенный. Насчет вопля не уверен, может, померещилось. Я вроде проснулся, но не до конца. Ну, шум… Мало ли? Решил, что приснилось. Мне тогда через ночь кошмары снились, если сливами объелся. Наутро гляжу – люди по дворцу будто тени ходят. Бледные, немые. Каждого шороха пугаются, глаза как плошки. Слова ни из кого не вытянешь! Занятия отменили, дедовы советники попрятались, слуги по углам хоронятся… Да что такое, думаю?!

– Точно, – подтвердил Делиад. – Так и было.

Не поднимая взгляда, он сосредоточенно пинал камешки носком сандалии.

– А я не помню, – эхом отозвался Пирен. – Совсем малой был…

– День, другой, третий… Слухи поползли. За дедом, сказали, Танат явился – душу в Аид забрать. А дед Таната в цепи заковал и в подвале запер. Челядь теперь в подвал ни ногой, хоть ты режь их! Деда сторонятся: живой, не живой, кто его знает? Все, кроме бабушки Меропы. Она-то титанида, ей все нипочем!

– Ага, бабушка – она такая!

– Месяц в страхе прошел. А там и попустило – ничего ж не происходит, да? Может, сидит бог в подвале на цепи, а может, и нет. Что ж теперь, всю жизнь трястись, не есть, не пить? Из дворца бежать? Из города? Зажили как раньше. В подвал, правда, не совались. Один я, чурбан безмозглый, взял и сунулся.

– Ух ты! Что, правда?!

2

Горшок моего детства

Алкимен судорожно сглотнул. На шее брата дернулся острый кадык. Будто в горле кусок хлеба застрял, еле-еле внутрь протолкнулся. На лбу выступила испарина. От жары, должно быть.

– Правда.

– Ты его видел? Таната?!

– Не ори! – зло зашипел он на меня. – С ума сошел? Такими именами разбрасываться?! Нет, не видел. Я вниз спустился, пару шагов сделал… А там темнота. Даже не темнота – тьма кромешная. Будто весь мир смолой залило, от пяток до макушки. Факел у меня погас, как ветром задуло. Только ветра не было, я точно помню. Тьма была и холод. Я такого холода и не знал никогда. Не снаружи холодно, а изнутри. Билось во мне сердце, а стал кусок железа. Мертвый, ледяной. Саму жизнь из тебя выстуживает, до последней капельки… Лязгнуло что-то: глухо так, будто глубоко под землей. Меня как подбросило! В себя только у ворот пришел. Не знал, как там оказался. Больше в подвал – ни ногой! Даже близко не подходил.

– А я и не пытался, – вздохнул Делиад. – На тебя глянул: покойник, и тот краше! Сразу понял: ну его в Тартар, этот подвал!

– А Арей… Арей приходил? Таната выручал? Это тоже правда?!

– Правда.

– Это я уже помню, – отозвался Пирен. – Три года прошло, вырасти успел…

– А ты, небось, нет.

Делиад бросил пинать камешки. Покосился на меня:

– Тебе сколько тогда было? Два? Три?

Я не знал, что ответить. Что я должен был помнить? Не помнить? Уж бога войны я бы точно не забыл, если б увидел!

– Значит, не помнишь.

– Он тоже ночью заявился. Эниалий[20], в смысле.

– Грохот, лязг!

– Полыхнуло на весь двор!

– Как пожар! Багровым таким, страшным…

– Все попрятались…

– А нас заперли. Сидите тихо, сказали. Не высовывайтесь!

– Кто сказал?

– Отец, кто ж еще?

– Ну, мы и сидели…

– Не высовывались. Как велели. У меня после того подвала всякую охоту отбило…

– А я, дурак, выглянул. Не удержался. На ложе встал, до окна дотянулся. Оно высоко было, под потолком.

– Видел его?!

– Мельком. Он уже уходил. Лучше б не видел!

– Какой он?

Делиад ответил не сразу. А мне смутно припомнилось: мы с братьями сидим в темной комнате, все вчетвером. В окошке под потолком – багровые сполохи. Пол под ногами трясется. Мне страшно. Я плачу. Алкимен меня успокаивает. Алкимен?! Ну да. Он вообще хороший, хоть и любит подшутить. Когда надо – чем угодно поделится. И в обиду не даст…

Было? Не было?

Может, это я уже сейчас вообразил? Наслушался братних рассказов – и представил. Или правда вспомнил?

– Огромный. Страшный, – Делиад с трудом подбирал слова. Простые, понятные слова, отчего они били наотмашь, сжимали сердце ледяными пальцами. – С кипарис высотой – тот, что у ворот. Весь как из бронзы. Из-за доспеха, наверное. Шлем с конской гривой. Лица не видел, только спину. Это хорошо, наверное. Он в крови был. Или это свет от него такой шел, кровавый? Не знаю. Шагнул – и исчез.

Он помолчал и добавил:

– Я потом месяц в постель мочился. Закрою глаза, сразу его вижу. И опять, как наяву… Просыпаюсь – постель мокрая. Стыдоба! Ничего не могу с собой поделать. Думал, это навсегда. Нет, прошло. Перестал он мне сниться…

Я поверил без раздумий. Кто ж про себя такое сочинять станет?!

– Хватит!

Алкимен зябко передернул плечами. Встряхнулся, будто мокрое одеяло сбросил:

– Доволен, Гиппоной?

– Да, – серьезно кивнул я.

Со стороны я выглядел потешно. Детская серьезность всегда потешна. Но никто из братьев не засмеялся.

– Теперь молчи, понял? Никому ни слова. И мы об этом больше не говорим. Еще накличем… Всем ясно?

Мы кивнули.

– Раз ясно, – с третьего раза Алкимен сумел выдавить из себя улыбку, – тогда вперед! Море заждалось! Кто первый?

И сломя голову припустил вниз по крутой тропе. Мы рванули за ним. Первым по любому окажется Алкимен, это ясно. Но и последним быть не хотелось. Последний – хромой краб и сонная улитка!

А еще черепаха в хитоне.

⁂

Говорят, детство заканчивается в один момент. Что-то случается – как правило, что-то плохое – и все. Было детство, и нет, кончилось.

Я с этим не согласен. По крайней мере, у меня было не так. Детство не заканчивается в некий определенный миг. Оно дает трещину. Эту трещину не заделать, она будет шириться, расти, ветвиться. Со временем глиняный горшок расколется окончательно. Ты переступишь через его останки и пойдешь дальше. Подберешь пару черепков, сохранишь на память. Почему нет? Но это будут обломки, не горшок.

В тот день, когда горшок дает первую трещину, это все еще горшок. Да, надтреснутый. Но он сохраняет форму. В нем можно таскать зерно и оливки. Лишь если наполнить его маслом, водой или вином, жидкость начнет по каплям сочиться наружу через трещину.

Горшок моего детства треснул на тропе над морем. В тот день я осознал: все, что я считал далеким, не имеющим ко мне ни малейшего касательства – оно здесь, рядом. Это может случиться в любой момент: со мной, с братьями, с отцом, матерью, дедом…

Более того, оно уже случилось. Какая разница, помню я это сам или узнал из рассказа братьев? Это было на самом деле. Здесь, во дворце, а не на далеком острове или недоступном Олимпе.

Со мной. С моими родными.

Было. Есть. Происходит прямо сейчас, пока я, вопя во все горло и рискуя свернуть себе шею, несусь вниз по каменистой тропе.

Для детства еще оставалось время. Но прежним ему не бывать.

3

Метатель-Убийца

Я плюхнулся спиной на горячую гальку. Выдохнул, переводя дух. Не особо-то я и запыхался на самом деле. Просто все выдохнули, ну и я за компанию. Хоть в чем-то я не хуже братьев! Плавали они хорошо, но и я не отставал. Плавал, нырял, белый камешек находил и со дна доставал, как бы далеко его Делиад ни зашвыривал. Вот такие игры по мне!

– «Лепешечки», а? – Пирен приподнялся на локте. – Запустим?

– Ага! – оживился Делиад.

И зашарил вокруг себя, подыскивая плоский камень.

Море спокойное, ленивое – самое то для «лепешек». Галька Пирена трижды отскочила от водной глади, искрящейся солнечными бликами, прежде чем, грустно булькнув, уйти на дно. У Делиада вышло лучше. Его «лепешка» ринулась прочь от берега, резко щелкая об воду. Звук был, как от кнута в руках лихого возницы.

– …пять, шесть, семь…

На седьмом я сбился. Просто смотрел.

– Одиннадцать! – с гордостью возвестил Делиад.

Алкимен долго искал подходящую гальку. Потом долго примеривался. Делиада он все равно не обставил: девять прыжков. Алкимен уверял, что двенадцать. Ага, кто ему поверил?

– Давай еще!

Теперь выиграл Алкимен.

– Еще!

– Еще!

– А ты чего сидишь? Бросай!

– Боишься? У тебя и двух раз не проскачет!

Раньше я не бросал «лепешечки». Только смотрел, как сегодня. Прав Алкимен: я боялся опозориться. От Алкименовой правоты сделалось еще обидней. Вскочив, как оводом ужаленный, я схватил первую попавшуюся гальку и запустил по воде.

Они стояли и смотрели. Они раскрыли рты.

– …восемнадцать, девятнадцать, – завороженно считал Делиад, – двадцать, двадцать один… двадцать девять, тридцать…

Он замолчал. А камень все несся к горизонту, мерно подпрыгивая. Потом исчез. Наверное, пошел ко дну. Ну, я так думаю.

– Ничего себе!

– Даешь, Гиппоной!

– Это случайно!

– Новичкам везет!

– Точно, случайность!

– Повторить сможешь?

Вот тут я испугался по-настоящему. Раньше позор был просто позор, а сейчас, после случайного триумфа – всем позорам позор!

– Давай! – не отставал Алкимен.

– Ну, не знаю…

Я протянул это как можно занудней. Чтоб отстал.

– Давай!

– Давай!

– Да-вай, да-вай!

Они орали хором. Подбадривали не меня – друг друга. Одинокая чайка снялась с морской глади, полетела прочь. Нет, не отстанут. Я поискал плоский камень. Примерился. Камень лягушкой проскакал по воде – четыре неуклюжих прыжка – и с насмешливым бульком пошел ко дну.

Братья расхохотались:

– Я ж говорил!

– Повезло растяпе…

– Гиппоной – руки за спиной!

Злость. Обида. Не глядя, как в первый раз, я схватил гальку и запустил в полет. Смех смолк, будто отрезало. Рты мои братья больше не раскрывали. Напротив, сжали губы, превратив рты в бледные шрамы. Алкимен, Пирен, Делиад – они следили, как «лепешечка» уносится в искристую даль. Отмеряли скачки: десяток, другой, третий.

Делиад беззвучно считал.

Лица у них были такие… Ну, красивые. Мне нравилось.

Камень исчез из виду. Братья обернулись ко мне:

– Еще!

Мне и самому очень хотелось повторить. Страх опозориться ушел – должно быть, у него имелись важные дела в другом месте. На место страха пришли сомнения. Вдруг у меня через раз получается? Ну и ладно! Если страчу, брошу снова – и получится! Делов-то!

Я присел, нащупал гальку. Далеко в море, у горизонта, маячил силуэт корабля. Торговое судно покидало эфирскую гавань. Везло пузатые пифосы с ячменем и оливками куда-нибудь в Калидон или в Дельфы. Нет, в Калидоне моря нет. Там речка Эвинос, корабль не пройдет, на мель сядет. И в Дельфах моря нет, они вообще на горе стоят. Куда же корабль идет? Точно вам говорю, в Ликию или на Эвбею. Ликийцы за наш ячмень мать родную продадут и теткой доплатят.

Надо же, как эта скукотища в голове засела! Даже и не думал, что запомню.

– Эй, смотри! Корабль не потопи!

Пирен хохотнул, но без уверенности. Казалось, он сам сомневается в сказанном: шутка или нет? Его насмешка толкнула меня под руку. Сорвала, как стрелу с тетивы. Галька вырвалась из пальцев, лихо чиркнула по воде и ринулась прямиком к кораблю! Мы следили за ней, затаив дыхание. Когда «лепешечка» скрылась в золотом мельтешении, мы все равно продолжали вглядываться в бликующую на солнце морскую гладь.

Мне послышался далекий глухой удар, будто камнем по дереву. В борт корабля, ага. Почудилось, точно. А как иначе?

– В нашей бухте завелся злодейский пират! Он топит корабли!

– Циклоп!

– Огромными камнями!

– Хватай циклопа!

– Лови его!

– В воду пирата!

– Утопить!

– Рыбам на корм!

Я испугался. Вдруг братья и правда решили меня утопить? Из зависти! Короче, удирал я от них всерьез. Но Делиад не выдержал первым: зашелся хохотом. Алкимен разразился залихватским гиканьем, Пирен заулюлюкал. И стало ясно, что мои остроумные братцы придумали новую игру: «Поймай и утопи пирата!»

Не то чтобы я мечтал стать пиратом. Но кто меня спрашивал? Хорошо хоть не циклопом: выбьют глаз, ходи потом с одним! Ладно, пират так пират!

– Не поймаете, дурачьё! Все ваши корабли утоплю!

Вопя во всю глотку, я запетлял по полосе прибоя. Босые пятки расшвыривали мокрую гальку, поднимали тучи сверкающих брызг. Впрочем, братья меня в конце концов поймали: бегал я хуже, чем плавал. Но когда они попытались закинуть пирата в воду – «Лепешечка! Скачи!..» – я каким-то чудом вывернулся. Выскочил на берег, отбежал повыше, ухватил пригоршню мелкой гальки:

– Я страшный! Я злой! Зашибу!

Галька полетела дождем: капля за каплей.

И ничего у меня не через раз получалось! Очень даже каждый раз! А то и два раза за раз! Щелк! Алкимену в лоб. Шлеп! Делиаду в грудь. Чирк! Пирену по уху. Братья скакали, петляли, падали и откатывались прочь. Но мои руки и глаза, мои камни и моя удача – вся армия великого стратега Гиппоноя точно знала, где окажется в следующий миг намеченная цель. Туда протягивались едва различимые паутинки, огнистые радужные нити – ну, это я так придумал! – и камешки летели вдоль паутинок, словно бусины, нанизанные на прочный шнурок.

– Ах, ты так?!

– Бей пирата!

На меня обрушился ответный град ракушек и гальки. С меткостью у братьев дело обстояло не лучшим образом, но их все-таки было трое. Значит, швыряться они могли втрое чаще, чем я.

– Обходи!

– Пирен, давай справа!

– Окружай!

Теперь меня обстреливали со всех сторон. Я не успевал уворачиваться. Брошенная Делиадом ракушка оцарапала голень. В грудь ударил камешек Алкимена.

– Ты ранен!

– Сдавайся, пират!

– Пираты не сдаются!

Исхитрившись, я проскочил между Пиреном и Делиадом и прыгнул в воду. Брызг поднял – до неба! Солнце играло в брызгах, надо мной выгнулся тугой лук радуги. В последний момент, когда я еще мог что-то видеть, мне почудилось, что радуга не простая – огнистая. Бывают такие перед непогодой: завиваются петлями, ведут незнамо куда из незнамо откуда. А по хребту косматое пламя бежит, будто львиная грива. Кажется, что вот-вот схватишься за один край – и забросит тебя в неведомые земли, где уже ждет героя беда или победа.

Кто знает?

Я не знал, клянусь. И схватиться не успел, ушел вниз, в дрожащую мглу. Нырнул: так глубоко, как только мог. Сверху по воде защелкала галька – мимо! Не достанут! Подхватив со дна крупную ракушку, я вынырнул в стороне от того места, где ухнул в залив.

– Я грозный подводный пират!

Ракушка стукнула Пирена по макушке. Я снова ушел под воду. Нашарил горсть донных камешков. Вынырнул. Бросил. Нырнул. Схватил. Вынырнул. Бросил. Нырнул… Камни братьев вздымали вокруг меня бойкие фонтанчики. Мои летели точно в цель. На дне что-то блеснуло. Я схватил, вынырнул. Разжал кулак. На ладони лежала серебряная фибула: могучий жеребец распластал крылья в полете. Плещет на ветру буйная грива, копыта молотят воздух…

Ух ты!

– Сокровище! Я нашел сокровище!

Бац! – галькой мне по лбу. Делиад не упустил момент.

– Ты убит!

– Ты утонул!

– У меня сокровище!

– Покажи!

Братья прекратили кидаться. Я выбрался на берег. На лбу набухла шишка; я ее не видел, но в том, что шишка есть, не сомневался. Как у теленка, когда у него рожки лезут. Ничего, мы братцев тоже одарили, не поскупились.

– Здоровская!

– Серебро, да?

– У нас во дворце таких полно!

– Коней нету!

– Еще и получше есть!

– Все равно здоровская!

– Ты почему ею в нас не кинул?

– Жалко стало.

– Фибулу? Или нас?

– Точно, – засмеялся Пирен. – Нас пожалел!

– Разве ты Гиппоной, а? – подхватил Алкимен. – Ты же Беллерофонт[21]!

Я распух от гордости. Метатель-Убийца! В кои-то веки Алкимен меня похвалил!

– Точно!

– Мне в грудь ка-ак засадил!

– А мне по уху…

– Ладно, пошли уже. Дома хватятся, накажут.

Фибулу я прицепил себе на хитон. Всю дорогу обратно я гордился своей находкой, а пуще того – новым почетным прозвищем. И еще немножко после гордился, пока нам не устроили взбучку за побег с занятий.

⁂

Беллерофонт. Метатель-Убийца.

Мокрый, счастливый, маленький, я не знал, что прозвище прилипнет ко мне надолго. Надолго? Навсегда, до конца моих дней. Прилипнет, вытеснит имя, станет второй кожей.

Только значение его будет с годами меняться.

4

Морской еж в хитоне

– Где вас гарпии носят?!

Мы хотели тайком прошмыгнуть на задний двор. Ага, разогнались! Наставник Агафокл упал на нас как орел на ягнят:

– Правитель что, ждать вас должен?!

Алкимен с Делиадом виновато потупились. Знали, хитрецы: лучше казниться напоказ да помалкивать – меньше влетит. Агафокл навис над нами: чистый тебе Громовержец, живое воплощение неотвратимости наказания. И молния при нем – буковый посох, отполированный ладонями до блеска. У меня затряслись поджилки. Братьев Агафокл охаживал посохом без стеснения. Проказничаете? Вот вам! Сыновья владыки? Вот вам два раза! Наставнику отец лично разрешил лупить детей и в хвост, и в гриву. Кости мои, сказал, а мясо твое, новое нарастет.

Меня Агафокл еще ни разу не бил. Но все ведь когда-то случается впервые, так? Я поспешил взять пример со старших братьев: уставился в землю и молчал.

Пирен, балбес, не выдержал первым:

– Отец нас ждет?!

– Не хватало еще басилею Эфиры дожидаться вас, бездельников! – в речах наставника крылось противоречие, но я по малолетству не сообразил, какое. – Бегом переодеваться! Забыли, что за день сегодня?!

Алкимен звонко хлопнул себя по лбу:

– Прости, наставник! Мы мигом!

Братья со всех ног рванули к нашим покоям. Я – за ними.

– За побег я с вас еще спрошу! – неслось нам в спины. – Вот вернетесь…

Подбежав к каменным лоханям для омовения, мы сбросили хитоны.

– Какой сегодня день? – спросил я, плеща на себя водой.

– День моления о приплоде, – загалдели братья.

– Давай, обтирайся!

– Хитон надень почище…

Моления? Значит, будут жертвы. Я вспомнил, как дедушка Сизиф ругался вчера на папу и бабушку Меропу. Стыдил за то, что они ему погребальных жертв не приносили. Его даже из Аида отпустили, чтобы он это дело исправил. Значит, сегодня и дедушке принесут положенные жертвы, чтобы два раза не ездить. И он отправится обратно в царство теней? Я загрустил. Дедушка только-только вернулся! Даже не успел рассказать мне продолжение своей сказки.

И вот уже – назад в Аид?

Дедушка не говорил, как там, в Аиде. Но вряд ли лучше, чем у нас дома. И звезд нету.

Я обтерся некрашеным льняным полотнищем. Забежал к себе, надел любимый хитон: синий как море, с белыми барашками по подолу. Затянул пояс…

– Ну у тебя и вид!

В дверях ухмылялся Алкимен:

– Красавец! На мокрого ежа похож!

Поглядев на мой наряд, он уточнил:

– На морского ежа. Волосы – как колючки. Давай-ка расчешу. Заявишься колючим в храм Гермия-Криофора[22] – он от смеха и про жертвы наши забудет!

Пока Алкимен расчесывал мне волосы костяным гребнем, я думал о предстоящей поездке. В прошлом году меня тоже брали. В позапрошлом… Не помню. Нет, наверное. Или да. Жертвы Гермию у нас каждый год приносят. Чтоб стада плодились. Но ведь Гермий – он не только Криофор. Он еще и Психопомп[23], верно? Души мертвых в Аид водит. Точно вам говорю, в этот раз Гермию жертвы и за баранов, и за дедушку принесут. Он, небось, и жертвы, и дедушку прямиком в Аид доставит. Ему что, он туда все время мотается: одна нога здесь, другая там.

Зря меня Алкимен расчесал! Бог на морского ежа глянул бы, за живот от хохота схватился и про дедушку забыл. Дедушка у нас бы остался, погостил…

Хитон я на левом плече старой пряжкой сколол. А на правом – новой, с летучим конем. Думал, заметят, спрашивать будут. Где взял, какая красота, молодец, все такое.

Не заметили.

Я ехал навстречу своей судьбе и не знал этого. Хотя нет, я уже приехал, не покидая дворца. Судьба блестела серебром на моем плече, расправляла крылья для полета. Но и этого я тоже не знал.

Стасим

Память, паника и снова память

Белый конь парил над Киликией.

Что ему здесь приглянулось? Небеса чище, чем в иных краях? Облака пушистей? Ветер ласковей?! На вопросы Пегас не отвечал. Раскинув крылья, он позволил воздуху качать себя в незримой колыбели. Вот конь сместился дальше, к заливу, серебрящемуся на вечерней заре, вот опять вернулся к горам.

Будь он хищником, можно было бы решить, что Пегас высматривает добычу.

Добыча, подумала Афина. Не я ли добыча? Нет, я охотница. Ни на миг мне нельзя забывать, кто здесь ловец, а кто жертва. Слышишь, крылатый? Рано или поздно я тебя достану.

Богиня сидела на камне у входа в Корикийскую пещеру – ту, которая не так давно (по божественным меркам!) служила тюрьмой изувеченному Зевсу. Камень был обломком, жалким наследником неподъемной громады, что в былые времена закрывала пленнику путь к свободе.

Я парила там, вспомнила Афина, следя за Пегасом. Я так крепко сжимала копье, что пальцы начали болеть. Я боялась, да. Тифона? Сторожевого чудовища? Нет, я боялась, что он обманет. Он пообещал, что все сделает, что явится в назначенный срок. Я согласилась – и лишь потом, явившись в Киликию, вспомнила, с кем имею дело.

Поверить Лукавому? Возложить свои надежды на символ непостоянства? Надежды всего Олимпа? Пальцы болели, копье тяжелело с каждым ударом сердца, а мудрость, второе имя Афины, криком кричала: «Дева, ты дура! Набитая дура! Спроси военную стратегию, она скажет тебе то же самое…»

Случилось чудо: он не обманул.

⁂

– Радуйся, сестренка! – возвестил Гермий. – Заждалась?

Крылья на его сандалиях весело трепетали.

Когда боги, устрашившись битвы Зевса с Тифоном, сбежали в Черную Землю[24], Гермий удрал первым. Не потому, что был самым быстрым, но потому, что сорвался с места раньше других. Первым он и вернулся, сохранив природную насмешливость. Над собой младший из олимпийцев умел смеяться не хуже, чем над другими.

«Кратчайший путь не всегда самый безопасный, – сказал он Афине, отыскав сестру близ Дельф, в священной оливковой роще. Глаза Гермия блестели парой черных агатов, рот растянулся в улыбке до ушей, но богиня ясно видела: брат смертельно устал. – Коридоры между нашими угодьями и Черной Землей проложены давно. Они исхожены вдоль и поперек, вот мы и решили… Ты уже знаешь, что вся семейка рванула в одном направлении? Как сговорились, а?!»

Афина знала.

«Одно дело, когда ты забегаешь погостить, приносишь подарки и вскоре исчезаешь. И совсем другое, когда ты желаешь здесь поселиться, да еще без разрешения. Безопасность? Тифон покажется милейшим созданием в сравнении с хозяевами Черной Земли, которым ты докучаешь. Вдобавок их воздух… Он творит чудеса. Ты знаешь, что у меня выросла шакалья голова?»

Нет, этого Афина не знала.

«Точно тебе говорю, выросла. Как я ни старался, я не мог вернуть себе прежний облик. Местный божественный шакал[25] был согласен взять меня в услужение, даже подарил метлу. Представляешь, метла? Гермий, сын Зевса, подметает царство мертвых, и так до скончания времен! Я взял метлу, поблагодарил и смылся в тот же день. Тебе не нужна метла? Сменяю на копье, с доплатой…»

От метлы Афина отказалась. Она предложила Гермию иную сделку. Брат долго размышлял: ходил туда-сюда, грыз ногти. Богиня следила за ним, пытаясь уловить кислый аромат коварства. В семье Гермия прозвали Лукавым, и было за что. Малыш по праву считался хитрейшим из богов – так же, как на земле хитрейшим из смертных считался его дядя[26] Сизиф, правитель Эфиры.

«Хорошо, – кивнул Гермий. – Сделаем. Жди меня в Киликии. Имей в виду, я приду не один…»

И скрылся раньше, чем Афина успела спросить, кого приведет Лукавый.

– Боишься, сестренка?

– Боюсь, – хмуро бросила Афина.

– Это правильно, – согласился Гермий. – Я бы сказал, мудро. Но кто я такой, чтобы говорить с тобой о мудрости?

Даже в воздухе малыш находился в постоянном движении: кружился, подпрыгивал, пританцовывал. Богиня не знала, в чем тут дело: в крылатых сандалиях или в характере Гермия.

– Бойся, не стесняйся. Я тоже боюсь. Страх, если уметь с ним ладить, помогает избежать опрометчивых поступков. Вот я сбежал в Черную Землю и теперь жалею. А почему? Потому что сбежал, не подумав, а главное, не успев поладить с моим страхом. Ты знаешь, что у Колебателя Земли там выросла морда крокодила? Да-да, и хвост…

– Такой? – Афина указала вниз.

Залив бороздил острый гребень. Время от времени сторожевое чудовище било хвостом, поднимая вокруг себя высокие волны, и вздымало над водой ужасную голову.

Гермий присмотрелся:

– Нет, наш был привлекательней. И что, оно никуда не уплывает?

– Нет.

– На охоту?

– Нет.

– Ради случки?

– Нет.

– А что отец?

– Стонет. Слышишь?

– Это он? Я думал, ветер.

– Это он.

– Сухожилия не отросли?

– Нет. Пока они спрятаны в верхней пещере, они живут. Они как бы есть, значит, они есть у Зевса, просто неподалеку. Не отрастут, не надейся.

– Что, уже и спросить нельзя?

– Ты прилетел сюда спрашивать?

– Не справимся, – сменил Гермий тему. Он не отрывал взгляда от жуткого стража. Змеи, обвивавшие его жезл, шипели и прятались друг за дружку. – Или справимся, но придется повозиться. А тут Тифон: «Радуйтесь, друзья мои! Папу навестить решили? Я ценю родственные чувства, пещер на всех хватит…»

Афина прокляла мгновение слабости, когда обратилась к Лукавому за помощью.

– Уходим? – со злостью выдохнула она. – Улетаем?

– Приходим. Насчет прилетаем – это вряд ли, мой маленький не из летунов. А на своих двоих – это он запросто. Цок-цок, копытца, стадию за стадией…

– Твой маленький? Копытца?!

– Смотри сюда. Видишь?

К пещере подошел козел. Нет, не козел – сатир. Он был крупнее сатиров, знакомых Афине, даже крупнее флейтиста Марсия[27], проклятого разгневанной богиней, а уж Марсий отличался завидными размерами.

– Мой сын Пан, – представил сатира Гермий. – Сошлись мы как-то с одной бойкой нимфочкой… Когда все закончится, я представлю его Семье. Не беспокойся, Олимп ему без надобности, дворец не потребует. Маленькому засранцу и в лесах хорошо, там он сам себе царь. Правда, мы с ним похожи? Вылитый я, одно лицо. Рога, опять же. Хотел бы я знать, в кого у него все остальное, кроме лица…

Окрестности Корикийской пещеры – скверное место для шуток. Боль за отца, изувеченного Тифоном, мало способствует смеху. Тем не менее, Афине стоило большого труда не расхохотаться. Присмотревшись, она увидела, что сатир – мальчик, совсем дитя, недавно из колыбели. Она и раньше видела детей с рогами и копытами. Но ребенок с бородой ей встретился впервые. Все остальные атрибуты взрослости, включая могучий, вовсе не детский фаллос, болтавшийся у милого крошки между косматыми ногами, Афину не смутили. Внешность обманчива, кому как не богине знать об этом? Она видывала исполинов, чья голова путалась в облаках на второй день после рождения. Если молокосос Гермий в свое время сумел сбежать из колыбели и украсть стадо коров, принадлежащее скорому на обиду и расправу Аполлону, то потомство Лукавого было достойно отцовой славы.

– А сейчас, моя героическая сестренка, заткни уши и приготовься.

Подавая пример, Лукавый вложил себе в уши затычки из воска. Вторую пару он протянул сестре.

– Не хочешь? – спросил он, показывая, что ответа Афины все равно не услышит. – Ну, как хочешь. Только потом не жалуйся. Сорвешь нам всю затею…

Пан встал на краю обрыва. Морское чудовище сатиром не интересовалось – не испытывало голода. А может, подозревало, что шустрая козлятина сбежит раньше, чем акулья пасть взлетит вверх на длинной шее. Какое-то время сын Гермия жевал вывороченными губами, размышляя о чем-то. Казалось, он в свою очередь тоже не прочь сожрать Тифонова стража, да не знает, с какой части начать. Изумлена таким странным ходом собственных мыслей, Афина мотнула головой, стряхивая наваждение – и пропустила тот момент, когда в Пановых руках объявилась раковина.

Белей молока, с густыми тенями, которые лежали между завитками, как звери в засаде, она сама по себе была чудом. Было решительно невозможно понять, в какую сторону завивается эта прекрасная раковина. Направление все время менялось, даже если случайный зритель не отводил взгляда от хрупкой лгуньи.

Пан поднес раковину ко рту. Щеки сатира раздулись.

Звука не было. Вернее, Афина не рискнула бы назвать это звуком. Страх вырвался из раковины, ядовитый страх, с которым нельзя поладить. Он превратился в ужас, ужас – в панику. Богиня зажала уши ладонями, жалея, что отказалась от затычек. Хотелось бежать, лететь, мчаться стрелой – куда угодно, не размышляя, лишь бы подальше отсюда. Остаться на месте стоило титанических усилий. Лишь любовь к отцу да боязнь стать предметом насмешек Лукавого удержали Афину. Две силы, каким нет равных – любовь и гордость – и вот Афина стоит в небесах, прямая как копье, стоит и чувствует, как дрожат ее несокрушимые колени.

У Тифонова стража не нашлось ни гордости, ни любви.

Залив вскипел, словно на дне развели костер. Со стремительностью, какой никто не ожидал, морское чудовище ринулось на юго-восток, обдирая бока о скалы, сужавшиеся в месте выхода из залива в море. Дальше, дальше, рассекая гребнем волны, судорожно работая хвостом, выскакивая из воды в тщетной надежде взлететь, опереться на предательский воздух – и снова плюхаясь обратно, вздымая фонтаны сверкающих брызг, уходя на глубину всей массивной тушей…

Пан опустил раковину.

– Это ненадолго! – закричал он хриплым, совсем не детским голосом. Скорее это было похоже на призывное меканье горного козла. – Оно скоро вернется. Поторопитесь!

Уши Афины были зажаты ладонями. Но вопль сатира проник в ее сознание с поразительной легкостью – не звук, но смысл. Похоже, с Гермием произошло то же самое. Торопясь, Лукавый освободил свои уши от затычек, швырнул воск в камень, загораживающий вход в пещеру.

Богиня вздрогнула. Он что, надеется таким образом расколоть валун? Малыш сошел с ума…

– Твоя очередь, сестренка!

Жезл Гермия указывал на камень. Змеи оглушительно шипели. Можно представить, каких трудов стоило им не поддаться панике, не сбежать с жезла. Лишь сейчас, отходя от потрясения, Афина сообразила, что восковыми затычками Гермий подсказывал ей, что надо делать. Камень, да, камень. Шевелись, недотыкомка, времени мало, каждый миг на счету…

Левой рукой показав Пану, чтобы убирался от пещеры, Афина взмахнула копьем. К счастью, юный сатир и впрямь оказался шустрым – топоча копытами, цепляясь за кустарник, он взлетел по скале, укрылся в расщелине.

Понадобилось три броска, три сокрушительных броска, выпивших из богини все соки, прежде чем камень раскололся. Не хотелось думать, какой грохот стоит сейчас в пещере, узилище Зевса, и какой головной болью платит за освобождение искалеченный отец. Наверное, легче сидеть в раковине Пана, когда рогатый сын Гермия дудит в нее, распугивая все вокруг. Еще пять ударов копья потребовались Афине, вихрем спустившейся к обломкам, чтобы расчистить путь.

– Ты вынесешь отца? – крикнул Гермий. – Помощь нужна?

– Верхняя пещера! – в ответ закричала Афина. – Там отцовы жилы!

Уничтожь Тифон сухожилия Зевса, преврати в пепел – и владыка богов давно отрастил бы новые, покинув свою темницу без чужого участия. Но гигант был велик не только ростом и силой. Соображал Тифон не хуже самых хитрых бестий от Киликии до островов Заката. Знал, что делает и зачем. Пока бессмертные части Зевсовой плоти продолжали жить, спрятанные во тьме, тело Зевса ждало их возвращения, отказываясь восстанавливаться заново.

– Сверток из медвежьей шкуры…

Дважды объяснять не пришлось. Крылья на сандалиях пришли в стремительное движение, Гермий описал крутую дугу и буквально ворвался в указанную пещеру. Найдет, уверилась Афина. Если надо что-то выкрасть, никого лучше этого пройдохи не сыскать.

Если же надо кого-то нести…

Кого-то?!

Отца. Зевса Олимпийца. Беспомощного калеку.

Она летела прочь от Киликии, неся отца на руках. Так мать несет к лекарю больного ребенка. Это был подвиг, достойный того, чтобы его не воспел ни один сказитель Ойкумены, справедливо опасаясь гнева обоих: Зевса и его воинственной дочери. С каждой стадией отец становился тяжелее. Вскоре он весил как гора Пелион, затем как две горы, если Пелион взгромоздить на Оссу и оторвать от земли. Не могу, хрипела Афина. Должна. Нет. Да.

Мудрость советовала: брось! Военная стратегия взвешивала за и против.

Афина пожелала обеим сдохнуть.

Сзади, запыхавшись впервые в жизни, летел Гермий. Предлагал остановиться, спуститься на землю, позволить вырванным сухожилиям прирасти на прежние места. Уверял, что тогда Зевс дальше полетит сам, что Афина сможет позволить себе отдохнуть…

Она не слышала. Затычки в ушах, да.

Несла, спасала.

Что случится потом? О, множество удивительных событий! Побег завершится удачей. Жилы вернутся на место. Измученный Зевс забудется сном в безопасной тиши Олимпа. Что дальше? Мятеж, поднятый Герой против Зевса, женой против мужа. Поддержка мятежницы Семьей. Всей Семьей, кроме Афины, которая избывала мучительную усталость далеко от Олимпа. Гермий? Вслух Лукавый согласится с предложением мятежницы. Но младший сын владыки богов покинет Олимп раньше, чем туда явится Сторукий – сила, прозванная Бриареем; явится и встанет несокрушимой стеной между Зевсом и бунтовщиками. Нет, что вы! Гермий исчезнет даже раньше, когда Семья еще только понесет золотую цепь в опочивальню Зевса.

Крылатые сандалии легки на подъем. Раз, и тебя уже нет.

⁂

Белый конь парил над Киликией.

Добыча, думала Афина. Ловец. Все мы сегодня добыча, завтра – ловец, и снова добыча. Надо помнить об этом, если рассчитываешь жить вечно или хотя бы дольше, чем того хотят окружающие.

Не так ли, Пегас?

Эписодий третий

Имя и ненависть

1

Бурный поток

Я оглянулся.

Позади нас ехали еще три колесницы с возничими и моими братьями. Следом тащилась повозка со всем, что нужно для жертвоприношения. Амфоры с вином, ячменная мука, мед, священные ритоны[28]. И, разумеется, три черных барашка с позолоченными рогами.

Мы с отцом ехали первыми! Впереди братьев, амфор, баранов. Папа правил лошадьми, а я держался за борт и глазел по сторонам. Ездить на колеснице я обожал. Жаль, нечасто доводилось. Ничего, подрасту, буду сам лошадьми править! И ездить, сколько захочу.

Ну, когда других занятий нет. А то посохом огреют.

Дедушка остался во дворце. Я помнил, как отец сказал ему: «Не к лицу тебе, Сизиф, сын Эола, приносить погребальные жертвы самому себе!» Дедушка согласился. Даже присматривать за нами, остолопами, не стал, как грозился. Решил, что папа справится. И правильно! У меня самый лучший папа!

Главк Эфирский с чем угодно справится. С войной, с миром, с конями. Вон как лошади у него идут: ровно и в охотку. Ни погонять, ни придерживать не надо. Зря, что ли, папу «Лошадником» прозвали? Папу прозвали, а меня так прямо и назвали при рождении: Лошадник[29]. Наши кони – лучшие! Папа все колесничные состязания выиграл, отсюда до Спарты. Вот вырасту – и тоже буду выигрывать!

Ай!

Колесницу тряхнуло на ухабе. Я удержался, не упал, только язык прикусил. Лошади у нас замечательные, а дороги – не очень. Морщась, я погладил свою новую фибулу с крылатым конем. Такого в колесницу не запряжешь. Это у Солнечного Гелиоса колесница волшебная, потому что он – бог. В такой можно и по небу летать. А в обычной не очень-то полетаешь, даже в самой лучшей. Перевернется вверх колесами, грохнешься на землю.

Как же на крылатом коне ездить?

– Папа, а на лошадях по-другому ездить можно?

Отец усмехнулся:

– По-другому? Быстрее, что ли?

– Ну, не на колеснице.

– Тебе на колеснице не нравится?

– Нравится! Очень! Просто интересно.

В Лехейской гавани, что по левую руку от нас, было тесно от торговых кораблей. Они толклись там, как чужеземцы, прибывшие на них, толкутся на рынке – том, что выше над портом. Приезжие звали наш город не Эфирой, а Коринфом. Местные торговцы с них за это три шкуры драли. Но приезжие все равно говорили: «Коринф».

Вот дураки!

Колесница Гелиоса катилась к закату. Золото вокруг нее, как и вчера, мешалось с пурпуром. Сегодня пурпур выглядел тревожно. Он больше напоминал пламя пожара, чем дедушкин любимый хитон. От солнца по морю протянулась огненная дорожка: надвое рассекла гавань, уперлась в стоящие у причала корабли.

Того и гляди, загорятся!

От блеска и мельтешения у меня перед глазами поплыли радужные круги. Я поскорее отвернулся. Вторую нашу гавань, Кенхрейскую, что по другую сторону Истма[30], отсюда видно не было. Ее заслоняли скалы, каменные чудовища с клочковатой шерстью – зарослями каллистемона и олеандра.

– Можно и без колесницы, – я уж думал, папа не ответит. – Как фракийцы. Еще куреты…

– А как они ездят?

– Верхом. На спине у лошади.

Я уставился на спины коней, гнедого и вороного. В косых лучах солнца их шкуры лоснились, играли масляными бликами, когда под ними перекатывались тугие мускулы. Посередине спины у обоих коней имелись небольшие прогибы.

Я указал на них отцу:

– Вон туда надо садиться?

– Верно. Соображаешь!

Папа подмигнул с одобрением:

– Шкуру набрось или попону, а потом садись. Иначе конский пот ноги до костей разъест. Только имей в виду: удержаться у коня на спине – дело непростое. Раз, и свалился[31]. Колесница удобнее: и для поездок, и для войны, и для состязаний.

– Но фракийцы ж ездят?

– Ездят.

– А я могу попробовать?!

Отец смерил меня взглядом:

– Лучше не надо. Мал ты еще, Гиппоной.

Он задумался, что-то прикидывая.

– На следующий год попробуешь. Если не передумаешь.

Всего лишь год!

Целый год…

– Я? Передумаю? Ни за что!

– Значит, договорились.

– А на колеснице когда можно будет?

– Да хоть сейчас! Держи.

Отец протянул мне вожжи, подвинулся, уступая место. Не веря своему счастью, я что было сил уцепился за крепкие кожаные ремни. Держать равновесие и одновременно править упряжкой оказалось не так-то просто. Отец стоял рядом, готов в любой миг прийти на помощь, но пока не вмешивался. Помню, он любил повторять: «Каждый должен сам набить свои шишки».

Колесницу качнуло. Я невольно натянул вожжи, ловя опору – и кони сбавили шаг. Я хотел хлестнуть их вожжами по спинам, как это делал папа. Не больно, просто чтобы шли быстрей. Хлестнуть не получилось, но лошади оказались умные: сами выровняли шаг, пошли как прежде. И в поворот вписались! Я только чуть-чуть потянул, а они уже повернули.

Получается! Я – возничий!

Мне и в голову не пришло, что коням просто некуда деваться с дороги. Вот они и шли себе, цокали копытами: правь ими, не правь…

За поворотом отец забрал у меня вожжи.

– Понравилось?

– Ага! Еще как!

Я покосился на свою новенькую фибулу. На спине, значит? Верхом?

– Пап, а кони с крыльями взаправду бывают?

– С крыльями?

– Ага! Вот такие.

Я повернулся боком, чтобы ему хорошо было видно мою находку. Ткнул в нее пальцем. Запоздало пришел испуг. Вдруг папа заберет фибулу?! Он Эфирой правит, тут все его. Если ты что нашел, надо басилею отдать, да? А я не отдал, присвоил…

Отец коснулся серебряного коня пальцем. Отвел руку. Ф-фух, не забрал! Ну да, я же его сын. Мне, наверное, можно находить и не отдавать. И братьям тоже можно. А остальным нельзя.

– Это Пегас, – сказал Главк Эфирский. – Бурный Поток[32].

– Пегас? Это его имя?

– Да.

Точно, Пегас! Я ж про него слышал! Просто не подумал как-то.

– И он летать умеет?

– Умеет.

– Ух ты! Это какая ж кобыла такого родила?

– Кобыла? Нет, малыш, Пегаса не кобыла родила.

– А кто?!

Отец сделался серьезным. Только что улыбался, мной гордился, и вдруг как отрезало. Лицо каменное, желваки на скулах. Воин перед боем; Главк-Лошадник, сын Сизифа.

– Пегаса родила Горгона. Младшая из Горгон – Медуза.

Я ахнул. Прикусил язык, хотя нас не трясло. Ничего себе! Про Медузу Горгону я знал. А кто не знал? Она людей взглядом в камень превращала. Глазищи – смерть. На голове змеи кублом: шипят, кусаются. Ее герой Персей убил – в тот год, когда я родился.

И это она родила красавца Пегаса?!

Хотелось спросить у отца, как такое могло случиться, но я нутром почуял: лучше помалкивать. Сейчас – так точно. Может, лучше эту фибулу выбросить? Ну его в Тартар, этого Пегаса, раз у него такая мама!

Я поднял руку, собираясь отколоть застежку с хитона. Опустил. Снова поднял. На руку словно Медуза поглядела: каменная, тяжелая. Пальцы не слушаются, промахиваются мимо фибулы. Ничего, справлюсь.

⁂

И все-таки я ее не выбросил.

2

«О малом молю тебя, бог! И о большом молю…»

Храм я помнил с прошлого года.

Правда, тогда он казался мне больше. Усох, что ли, за это время? Портик с колоннами, три мраморные ступени ведут ко входу. Внутри горели факелы. Пламя трепал ветер, задувая снаружи, по храму метались тени. Из-за этого казалось: деревянная статуя Гермия с барашком на плечах вот-вот оживет. Гляди, шевелится! Сейчас бог шагнет из храма на двор, сбросит барашка на свой алтарь…

Что будет дальше?

Я не знал. Понимал: никто к нам не выйдет. Движение в сумраке – игра теней. Статуя неживая. Я подходил к ней, когда было еще светло. Краска, дерево, трещинки… Все я понимал. Но глядя на статую в колеблющихся тенях и бликах, я испытывал сладкий ужас и предвкушение.

Вдруг оживет?! Выйдет, а?

Закатный Гелиос – багровый, распухший, усталый – наполовину скрылся за морем на западе. Жертвы Носителю Ягнят наша семья всегда приносила на вечерней заре. Почему? Не знаю. Не интересовался. Положено – и все тут. Кем положено? Самим Гермием? Жрецами? Дедушкой Сизифом?

Какая разница?!

На широком каменном алтаре, воздвигнутом перед храмом, горел костер. В огонь положили жир, срезанный с заколотых и освежеванных барашков. Жир шипел, пузырился, горел. От костра пахло так вкусно, что я сглотнул слюну. В животе бурчало; к счастью, не очень громко. Это у меня негромко, а у Алкимена – так, что мы хихикали украдкой.

Скорей бы ужин!

Дородный жрец нараспев взывал к Гермию. Ветер трепал просторную белую хламиду. Голос у жреца был высокий, звонкий – небось, за десять стадий эхо неслось. Такого бог точно услышит, даже если спит!

– Прими эту жертву от славного мужа Главка, сына Сизифа, внука Эола! Тот, кто правит в Эфире, молит тебя о благоденствии стад!

Жрец плеснул в огонь из серебряного ритона. Я знал, что налито в священный кубок: смесь вина с медом и ячменной мукой. Пламя зашипело, но не погасло. Мгновение, другое, и оно, наоборот, вспыхнуло ярче. Выбросило сноп искр, потянулось ввысь, к быстро темнеющему небу.

– Носитель Ягнят слышит тебя, Главк, сын Сизифа. Вознеси богу свои мольбы.

Жрец подвинулся, уступая место. Папа шагнул к костру.

– Я, Главк из Эфиры, взываю к тебе, Криофор, стад покровитель! Услышь же меня, будь милостив к нам! Приношу тебе жертву с великим почтеньем. О малом молю тебя, бог! И о большом молю, вознося упования…

Голос у папы зычный, низкий. Совсем не такой, как у жреца. Он тоже говорил нараспев, да так складно, что я заслушался.

– Прошу тебя, Благодетельный[33], о приплоде обильном. Также умоляю, чтобы смягчил ты сердце Громовержца, твоего великого отца! Не одним же баранам с овцами плодиться? Дом мой, меня и супругу мою Эвримеду милостью той же не оставь!

Отец опустился на колени, склонил голову. Мы с братьями последовали его примеру. Жрец еще раз плеснул в огонь из ритона.

Молчание. Тишина. Треск пламени на алтаре.

Даже в животе у Алкимена бурчать перестало. А меня как молнией ударило: папа ведь не ягнят у Гермия просил! Верней, не только ягнят. Он его о детях просил, клянусь! Для себя и для мамы. Зачем? У папы с мамой уже есть дети. Им что, мало нас четверых?

Обидно, честное слово!

– Жертва принята! Моления о благоденствии стад услышаны! Прочие моления не услышаны. Воля Отца Богов остается неизменной.

Откуда жрец знает? Принята жертва, не принята? Что Гермий услышал, что нет? Наверное, жрецу какой-то знак был, который только ему видеть положено. Или слышать. Может, ему сам Гермий прямо в ухо шепнул? Только при чем тут Отец Богов? Его воля? Зевс что, не хочет, чтоб у папы с мамой были еще дети, кроме нас? Папа с мамой хотят, а Зевс ни в какую?!

Догорал костер на алтаре. Стих ветер. Тени в храме перестали метаться, улеглись на свои места, будто псы после выволочки. Статуя бога утратила всякое подобие жизни. Я покосился на братьев. Пирен, Делиад, Алкимен – они понуро уставились в землю, будто провинились в чем-то. Они что, и раньше знали?! О чем папа Гермия просить будет, да? На самом деле?

Знали, что бог откажет?!

Папа каждый год просит Гермия об этом, понял я. Заступись за меня! Перед Зевсом, твоим отцом! Папа просит, а Гермий заступаться не хочет. Или заступается, просто Зевс его не слушает. В прошлом году то же самое было, только я маленький был, глупый. Братья старшие, они раньше догадались. Поэтому у них лица кислые. Им папу жалко, а помочь ничем не могут.

Чем тут поможешь, если даже у бога не выходит?

Папа, должно быть, Зевса прогневил. Нет, если бы прогневил, Зевс его молнией шарахнул бы! Или у папы с мамой вообще детей бы не было. Я про такое сто раз слышал! Но у папы с мамой есть мы. Так чего же они хотят, о чем просят?!

Я стал про все это думать и еще больше запутался. Хорошо, что нас позвали ужинать. Баранина уже поджарилась, не для бога – для нас. Измазавшись мясным соком, я снова вспомнил про жертвы. Папа просил о ягнятах. О детях. И ни словом не обмолвился о дедушке Сизифе. Поминальные жертвы? О них Главк Эфирский забыл.

Ну и хорошо, что забыл. Значит, дедушка пока с нами останется!

3

Остров и радуга

На ночлег нас разместили в приюте для паломников, рядом с храмом. Там уже расположились какие-то люди, но жрец их оттуда выгнал. Жрец выгнал, а папины воины помогли. Когда Пирен об этом сказал вслух, папа его поправил:

– Надо говорить: попросил удалиться. Запомнил?

Удалиться – это уйти куда подальше, верно? А люди эти никуда не ушли. Улеглись тут же, под навесом, позади приюта.

Так что, наверное, мы их все-таки выгнали.

Ну и что с того? Папа – басилей! Тут все его. Как скажет, так и будет! Или вы хотели, чтобы правитель с сыновьями под навесом ночевал, а эти – в доме? Ха! Ничего, ночи сейчас теплые, а у них одеяла есть. Не замерзнут. Навес, опять же, если дождь.

На небе проступили первые звезды. Серебрился бледный лик луны. Богиня Селена сегодня выглядела печальной. Неужели из-за того, что папе не удалось вымолить новых детей? Вряд ли. Ей-то какое дело?

Приют был бедный: две комнаты с голыми стенами. Очаг в углу, деревянные лежанки на полу. Все. Это вам не дворец!

Ничего, нам только переночевать. И утром – обратно. Воины устроились у дверей: нас охранять. Я растянулся на жесткой лежанке, завернулся в одеяло, которое привез с собой – и сам не заметил, как провалился в сон.

Со мной так бывает. Раз – и я уже сплю.

Приснился мне великан. Огромный – до неба! В боевом доспехе. Я сперва решил, что это Арей, бог войны. Он тоже большой, в доспехе. Помню, как Делиад про него рассказывал. Только этот великан был совсем не страшный. Арей, знаю, всегда с мечом. У великана тоже был меч. Здоровенный меч из чистого золота, широкий как лопата. Меч был сумасшедший. Он все время превращался в лук, потом обратно в меч, а я сомневался: Арей, не Арей? Еще Делиад говорил, что Арей весь в крови. Ну, в сиянии, которое кровь.

А этот – нет.

Сначала великан просто стоял на берегу острова – я знал, знал, что это остров! – и вглядывался в туман. Туман двигался как живой, тек, клубился. Из него возникало всякое. Вот дракон объявился. Пасть разинул, гребень встопорщил, крылья растопырил – сейчас взлетит! Нет, не взлетел. Растекся грязной мглой. Вот вместо дракона – бык. Бык стал львом, лев – трехголовым чудищем, чудище – женщиной! Ужас какая красавица. На голове вместо волос – змеи. Шевелятся, шипят.

Медуза Горгона! Сейчас как глянет!..

Великан спокойно смотрел на туманную Медузу. Он совсем не боялся. Тогда я решил, что тоже буду храбрецом, пусть я и не великан. Настоящая Горгона кого угодно в камень превратила бы – большой ты или маленький, без разницы. Только настоящую Персей давно убил. А эта – из тумана. Чего ее бояться?

Издалека пришел звук. Из такого далека, что я и представить не мог. Стон? Скрежет? Зов? Не разобрать. Да и был ли он?

Великан насторожился. Приложил ко лбу исполинскую ладонь, вгляделся в мглистую даль. Туман задрожал, будто его бил озноб. От страха, что ли? В небе возник белый крылатый конь. Не из тумана – настоящий.

Пегас!

Но Пегас сразу исчез. Вместо него из-за горизонта к острову начала прорастать огненная радуга. Она росла быстро, спешила к нам с великаном, но мне казалось, что медленно. Не быстрее человека, идущего шагом.

Радуга полыхнула красным золотом…

4

Зато мы все увидим!

В приюте было темно. Только в щель у края неплотно прикрытой двери вонзился узкий серебряный кинжал: лунный свет. Все спали. Пирен сопел, папа храпел. У меня слипались глаза, я начал вновь проваливаться в сон – и услышал звук.

Он догнал меня, пришел с острова в приют.

Большое полотнище хлопнуло на ветру. Очень большое полотнище. Парус? Вряд ли. Гавань неподалеку, но паруса на ночь спускают, прячут. Это я точно знал.

Приплыл новый корабль? Из Афин? С Кипра?

Посреди ночи?!

Спать расхотелось. Какой сон, если я не знаю, что там хлопает? Вывернувшись из одеяла, я голышом, как был, стараясь никого не разбудить, пробрался к двери. На лежанках смутно угадывались очертания спящих братьев. Вход охраняли двое возничих: крепкие парни, кулачищи с мою голову. Один крепкий парень сидя привалился к стене, другой растянулся вдоль порога. О, вне сомнений, мы были в полной безопасности!

Храпела стража громче папиного.

А почему бы им не спать? Тут наши владения кругом. Кто пошлину за все берет? Папа берет, а до него – дедушка. И за проезд по дорогам, и за во́лок кораблей. Во дворце мы, в приюте – без разницы. Еще и храм рядом, Гермий заступится, если что. Кто посмеет на нас напасть? Я осторожно переступил через возницу, загородившего мне дорогу. Пришлось постараться: тот еще кабан, моего шага едва хватило.

Чуть не упал!

Снаружи хлопало, не переставая. Громче и громче. Ближе, что ли? Почему никто не просыпается? С другой стороны, это хорошо. Сейчас выйду и все узнаю! А вы дрыхните, лежебоки!

Пару мгновений я, стоя на высоком пороге, пытался поймать равновесие. Тело спросонья слушалось плохо. Качнувшись вперед, я всем весом навалился на дверь – и она открылась, противно заскрипев. Я вывалился наружу, едва устояв на ногах.

Сейчас точно всех перебужу!

Оглядываться я не стал. До того ли? Хлопанье висело надо мной, прямо в небе, манило, звало. Задрав голову, я увидел, как гаснут звезды над Истмом. Их поедала какая-то жадная, невероятно прожорливая тень. Нет, вовсе не поедала – закрывала собой! Кто-то летел в небесах, большой и крылатый. Я даже различил очертания мерно машущих крыльев.

…крылья?

Пегас! Это летит Пегас! Кто ж еще? Моя фибула – волшебная! Она Пегаса приманивает. Конь ее учуял – и теперь летит ко мне. Ох, и громадина! Как такому на спину взобраться? Ничего, приземлится – что-нибудь придумаю!

Тень росла, приближалась. Крылья в вышине уже не хлопали – громыхали. Поднялся ветер. Он налетал порывами, с каждым взмахом делаясь сильнее. Я пытался рассмотреть Пегаса, но тень путала, морочила, казалась бесформенной, совсем непохожей на коня. Наконец богиня Селена сжалилась надо мной и окатила летучее существо с ног до головы из ведра, где плескалось лунное молоко.

Мамочки!

С ног, да? До головы, да?!

У чудовища было две головы: львиная и козья. Длинный, извивающийся, покрытый блестящей чешуей хвост имел свою собственную третью голову – змеиную. А конская? Конская, я вас спрашиваю, где? Мускулистое туловище густо заросло шерстью, короткой и плотной, похожей на кабанью щетину. На первый взгляд оно выглядело звериным, но какой это был зверь? Лев? Коза? Дракон?! Точно не конь. И еще крылья, да. Если это Пегас, пусть на нем сатиры ездят! Циклопы! Сторукие гиганты!

Кто угодно, только не я!

Луна купала жуткого трехголового гостя в потоках света. Кто другой поверил бы, что чудовище целиком отлили из черненого серебра. Нет, ерунда! Какое еще серебро? Оно живое. Точно вам говорю, живое! Большое! Огромное! Страшное!

Голодное.

Если мне сейчас и хотелось где-то быть, так не здесь, а на острове из моего сна. Остров далеко? Очень далеко? Отлично! Чем дальше, тем лучше. Там великан в доспехе, ему даже Медуза нипочем. У великана меч или лук, или что там мне приснилось. Как хватит врага со всего размаха…

– Прячься, быстро!

Кто-то вырос у меня за спиной. Схватил за плечи: пальцы будто клещи. Толкнул прочь:

– Беги в скалы!

Я узнал голос отца. Бежать? Прятаться? Ну уж нет! Надо сражаться! Биться насмерть! Я, может, и не великан…

Следующий толчок отшвырнул меня на три шага:

– Спасайся, глупец!

Главк Эфирский нырнул обратно в темный проем двери. За сыновьями, догадался я. За моими братьями. Папа прав, я еще маленький. И оружия у меня нет. Детям надо прятаться, пока взрослые будут убивать чудовище.

Зато мы все увидим!

5

Спасайте детей!

Скалы начинались сразу за дорогой, шагах в ста или меньше. Щербатые сколы тускло отблескивали, в провалах копилась смола теней. Там чудовище меня не заметит!

Я ринулся к скалам. Позади все озарилось пламенем: зловещим, багровым. Вспомнился Делиад, его рассказ о пламени, в которое был одет гибельный Арей. «Я потом месяц в постель мочился, – услышал я голос брата, как наяву. – Просыпаюсь – постель мокрая. Стыдоба! Думал, это навсегда…» Если подо мной сейчас и не растеклась позорная лужа, так только потому что я бежал.

Поди помочись на бегу!

Отсветы плясали на утесах, выжигали спасительные тени дотла. Камень дрожал, ежился от ужаса. Сверху рухнуло шипение, рев, треск. Я обернулся, не сбавляя хода – посмотреть, что происходит – споткнулся и упал, больно рассадив коленку.

Чудовище висело над дорогой, самую малость не долетев до храма. Оно закрывало собой полнеба! Крылья вздымались и опускались с оглушительным гулом, удерживая громадину в воздухе. Поднялся настоящий ураган – он едва не сдул меня с дороги. Глаза запорошило пылью и мелким сором. Но я все равно видел багровое пламя: оно жадно пожирало кусты на краю склона и одинокую старую оливу возле храма Гермия.

Снизу, со стороны Лехейской гавани, вставало красное зарево. Его отблески играли на боках и мордах чудовища. Теперь зверь выглядел не серебряным, а окровавленным. Пожар?! Горит порт? Корабли?!

Откуда взялся огонь?!

Словно подслушав мои мысли, чудовище не замедлило ответить на немой вопрос. Львиная голова взревела так, что я на миг оглох, и извергла из пасти тугую струю пламени. Не боясь гнева богов, пламя ударило в белоколонный храм Гермия. Разбилось о святилище, как разбивается морская волна о мощь берегового утеса, взлетело ввысь прибоем, налетевшим на скалы. И упало обратно, охватив весь храм целиком, сжав его в пылающем кулаке.

Каменные стены и колонны выдержали. Но огонь проник внутрь, сжигая все, что было в храме. Я видел, как вспыхнула деревянная статуя бога. Носитель Ягнят такого не потерпит! Сейчас оживет, выйдет – и как даст этой твари!

Из храма выбежал горящий бог. Нет, не бог – человек. Следом второй, третий: черные в красном. Люди пытались укрыться в храме. Надеялись: Благодетельный их защитит, оградит своим жезлом.

Надежда горела. Падала. Корчилась на земле.

Я хотел закрыть глаза, не видеть, ослепнуть. Хотел и не мог. Заткнуть уши, чтобы не слышать истошных воплей, я тоже не мог. Хотел бежать без оглядки на край света; умереть, спрятаться в тихом царстве мертвых, где ничего страшного не происходит, потому что все самое страшное уже произошло…

Ничего я не мог.

– Бегом! За мной!

– Берегитесь, господин!

– Спасайте детей!

Я моргнул. Обернулся. От приюта ко мне – к скалам? – бежали отец и братья. Их сопровождали возницы и воины охраны. Движение привлекло внимание чудовища, трехголовый кошмар отвлекся от храма, развернулся в воздухе с легкостью, удивительной для такого невероятного создания.

Братья. Отец.

Если храм сжали в пылающем кулаке, то мое цыплячье сердце сжал кулак ледяной. Было так холодно, что я даже дрожать перестал. Раньше дрожал, но не замечал этого. А сейчас перестал и сразу заметил. Мгновения превратились в годы. Чудовище летело медленней ползущей улитки. Папа с братьями еле переставляли ноги. Как во сне, когда радуга стремительно мчалась к острову от горизонта, а казалось, что она никуда не спешит.

Пальцы нащупали камень. Хороший, увесистый. Это вам не прибрежная галька.

– Получи, гадина!

Добросил. Попал. Попробуй, промахнись в эдакую громадину!

Я попал, а ей хоть бы хны!

Еще камень. Еще. Отыскивать их было нетрудно: полыхающий храм превратил ночь в день. Бросок. Бросок. Плечо болит. Ерунда. Камень. Камень…

Мне бы копье!

Меня ухватили поперек живота, оторвали от земли. Чудовище! Хвостом обвило! Змеей! Я заорал. По ногам потек горячий стыд. Я задергался, забился. Взмахнул камнем, чтобы ударить по змеиной башке, размозжить гадину. В лицо мне ткнулись жесткие курчавые волосы. Борода?! Меня прижали к груди: мускулистой, человеческой.

Прижала рука, не хвост!

– Папа!

Отец тащил меня в укрытие. Справа бежал Алкимен, слева – Делиад. Пирен отстал, пыхтел, нагоняя. Спасительное ущелье было уже совсем рядом, когда лев взревел за нашими спинами. Поверх отцовского плеча я мог видеть, как распахивается хищная пасть. В глотке ее клокотало пламя, готовясь вырваться наружу.

– Шевелите ногами! Торопитесь!

Пирен ускорил бег, споткнулся, упал. Воин, бежавший рядом с ним, нагнулся, собираясь подхватить моего брата на руки – и львиная глотка изрыгнула огонь. Целое море огня! Ярясь, пенясь, бешеный вал затопил дорогу позади нас. В лицо пахну́ло нестерпимым жаром. Почудилось, что в черном небе над чудовищем выгнулся тугой лук радуги, готовый пустить стрелу в зенит, но это, наверное, от слез, хлынувших у меня из глаз. Откуда ночью радуга?

Я закричал.

Последние шаги отец буквально пролетел. Он так прижимал меня к груди, что чуть не сломал мне ребра. Мы нырнули в спасительную темноту, втиснулись в расщелину. Большая жесткая ладонь с мозолями от вожжей зажала мне рот, чтобы я не кричал. Ладонь пахла по́том и дымом. Я беззвучно заплакал. Потрескавшиеся губы обожгло солью.

От моих слез? От отцовского пота?

– Что это? – в ужасе шептал Делиад. – Что это такое?

Алкимен молчал. Братья тоже успели забраться в расщелину, прижались к нам с отцом.

– Химера, – прошептал отец. – Химера, дочь Тифона. Молчите, услышит!

Мы замолчали.

Прятались мы долго. Не знаю, сколько.

Временами я проваливался в забытье. Выныривал, падал обратно и не мог понять, где я. Кошмар повсюду оставался со мной. Когда я очнулся в очередной раз, тьма заметно поредела. Край расщелины окрасился розовым. Я вздрогнул: пламя?

Подбирается к нам?!

Занималась утренняя заря. Снаружи царила тишина. Даже чайки не кричали. Отец отпустил меня, выбрался первым, махнул нам:

– Выходите. Она улетела.

Затекшее тело не слушалось. Колени подгибались, правую и́кру словно иголками набили. В воздухе стоял запах горелого мяса. На дороге лежало что-то черное, обугленное. Я не сразу понял, что это тела.

Трупы.

Отец подошел к ближнему, перевернул. Под большим телом скорчилось малое. Тоже обгорело, хоть и меньше.

– Пирен? Пире-е-ен!!!

Он не ожил. Не отозвался.

Я смотрел на воина, который пытался спасти моего брата, накрыв его собой. Смотрел на мертвого Пирена. Мне казалось, что я большой, что голова моя достигает небес. Тех небес, где царила трехтелая тварь.

– Убью, – пообещал я. – Я тебя убью.

⁂

Химера. Дочь Тифона.

Имя ничего не значило. Ненависть родилась первой, безымянной.

Стасим

Молнии, яд и снова молнии

– Молнии, – глухо произнес Зевс.

Голос его – гром за горами. Глаза его – грозовые зарницы. Кудри его – тучи, идущие от края земли. Схваченные на лбу золотым обручем, волосы упали на плечи, завились тугими кольцами.

Вокруг Громовержца сгустилась боевая эгида. Сыпанула искрами, зашлась пугающим треском, угасла.

– Все дело в молниях, – владыка богов и людей вернул себе самообладание. – Гроз слишком мало. Я напоминаю себе скрягу, который узнал, что в его сундуках бегают мыши.

– Ты и есть гроза, – возразила Афина. – Как по мне, отец, тебя вполне достаточно.

Они сидели в главном зале дворца. Зевс – на троне, откинувшись на спинку. Афина – у ног отца, положив голову ему на колени. Так они сидели, только оставшись наедине. Легкий шлем, который Афина носила не снимая, лежал возле хозяйки на полу, будто верный пес.

Копье стояло у стены.

– Ошибаешься, дитя мое. Твоя мудрость становится похожа на лесть. В лести я не нуждаюсь; во всяком случае, от такой, как ты. От Афины Промахос[34], первой воительницы Олимпа, я жду правды. Горше полыни; острее ножа. И вот тебе правда: если придет второй Тифон, меня не хватит.

Зевс нахмурился. Уточнил:

– Может не хватить.

Он устал, поняла Афина. Он смертельно устал.

Полдела – подавить мятеж. И даже не половина, а десятая часть дела, если мятеж подавил не ты, а Бриарей-Сторукий: сила сильная, вставшая у трона. Сила уйдет, ты останешься. Придет ли сила снова? Только глупец возьмется строить планы на таком расчете. Клятва Геры не посягать больше на власть мужа? Чепуха, пустое сотрясение воздуха. Суровая кара? Золотые цепи? Наковальни, привязанные к ногам?!

Предавшие раз предадут снова, сколько ни наказывай.

Изменников следует устрашить. Так, чтобы при одном имени владыки у них тряслись их божественные, их несокрушимые колени. Братья, сестры, жена, дети, племянники – Семья должна помнить, на что способен Зевс Астрапей[35]. Ночью проснутся, вспомнят, содрогнутся. Будут маяться бессонницей до утра. Мало молний, много – сколько ни есть, все пойдут в ход.

Олимп ждал, что Зевс, едва оправившись от тяжких ран, выступит против мятежного Олимпа. Олимп ошибся – Зевс выступил против Тифона.

Казалось, первой битвы не было вовсе. Битва, плен, чудесное спасение – не было ничего, чего владыке стоило бы стыдиться. Забудьте, глупцы, прикусите языки! В силе и славе, трижды величественней, чем до поражения, Зевс гнал Тифона от Киликии до страны Людей-с-Обожженным-лицом[36], а затем – от подножия горы Нисы до земель чубатых фракийцев. Гемийский хребет стал оружием гиганта: в небо летели скалы и утесы, рассыпаясь в прах от ударов грозовых перунов. Ослабев, не выдержав яростной схватки, усомнившись в собственной мощи, Тифон кинулся вброд через море близ Тринакрии[37], но Зевс настиг врага у побережья.

Море предало змееногого, превратившись в кипяток. В отчаянии Тифон рискнул просить убежища у земли, как сын у матери. Где еще спасаться ребенку, как не в родном чреве? Но возможно ли родиться дважды? Едва Тифон ушел в земные недра, нырнув под остров – Зевс сам превратился в нового Тифона, отказавшись от молний в пользу горных вершин.

Гора Этна вознеслась ввысь, содрогаясь в мертвой хватке владыки богов и людей. Когда гора упала обратно, Тифон был придавлен ею.

– Может не хватить, – повторил Зевс сдавленным голосом. Похоже, он тоже вспомнил этот безумный, этот ослепительный бой. – Если во второй раз…

Афина молчала.

Было кое-что, о чем она не сказала отцу-триумфатору. Перед битвой, стоившей ему свободы, Тифон обратился к Мойрам-промыслительницам, чья пряжа – нити судьбы. «Могу ли я победить?» – спросил гигант. Да, согласились Мойры. Почему нет? «Может ли победить Зевс?» – спросил гигант. Да, кивнули Мойры. И это возможно. «Что же я должен сделать для победы?!» Возьми болиголов, сказали Мойры. Возьми тот, что взращен в местах сырых и тенистых. Очисти, истолки в ступе, просей через мелкое сито. Добавь мака. Смешай с густым настоем однодневки.

И выпей.

Что ты должен сделать для победы? Вот что.

Однодневка. Жалкая трава, недостойная того, чтобы вечные исполины знали о ней. Нет от нее смерти быстрой и легкой. От однодневки умирают тяжко и мучительно, отдаваясь страданиям целиком. В сочетании с маком и болиголовом такой настой не имеет противоядия.

«Да, – согласился Тифон. – Я сделаю это.»

Что я должен сделать для победы, спросил он. И забыл уточнить, чью именно победу имеет в виду. Мойры не лгут. Не солгали они и сейчас, назвав средство, способное обеспечить победу одному из бойцов. Никогда и никому не раскроет Афина секрета – чего стоило ей убедить суровых, неподкупных богинь судьбы пойти на такую правду-ложь. Мудрость и военная стратегия – это сочетание при случае можно назвать хитростью и подлостью.

А еще умением убеждать.

Какая разница, если цель достигнута? Тяжко и мучительно, помните? Под молниями Зевса снаружи; от яда внутри. Способен ли умереть бессмертный? Живи, Тифон, придавленный горой, живи и мучайся вечно.

– Гефест обещал, – прервал отец воспоминания дочери. – Я ему верю. Он груб, завистлив, ревнив. Но он не лжец. Еще никогда Гефест не обещал того, чего не в силах сделать.

В дальнем углу зала, подпирая стену, стояли девять истуканов из красной меди: пять слуг и четыре служанки. Во время пиров они неслышно скользили по залу, во всем подобные живым существам, разнося еду и напитки. Рядом с каждым истуканом ждал своего часа треножник, украшенный дивной резьбой. Уставленные кубками и посудой, треножники ездили сами, безошибочно выбирая бога, возжелавшего хлебнуть нектара[38] или насытиться амброзией. Слуг и треножники выковал Гефест. Афина помнила и другие творения рук бога-кузнеца: трон, с которого не смогла встать сама Гера, сеть, в которой запутались неудачливые любовники Арей и Афродита, цепи, отнявшие свободу у владыки богов и людей. О да, хромой Гефест был не только искусен, но и могуч!

«Я ему верю, – прозвучали в памяти Афины недавние слова Зевса. – Еще никогда Гефест не обещал того, чего не в силах сделать…»

Он скажет это про меня, поклялась Афина. Придет час, и отец скажет: «Я ей верю. Еще никогда…» В последний момент, вспомнив, чем рискует, богиня удержалась на краю пропасти – не произнесла вслух, что клянется Стиксом. Клятва черной водой реки царства мертвых была нерушима. Бог, нарушивший ее, на год впадал в бесчувствие, подобное смерти, и на последующие девять лет изгонялся из сонма небожителей, а также из мира живой жизни: на острова Заката, в седую мглу Океана. Возвращению не препятствовали, но никто не слыхал о клятвопреступниках, вернувшихся после отбытия срока наказания.

«Гефест обещал. Что он пообещал тебе, отец?»

Когда суть обещания сделалась богине ясна, Афина похолодела.

– Молнии?

– Да. Он станет ковать мне молнии из Тифонова огня. Наковальня тринакрийской кузницы стоит у пленника на груди, пламя изо рта рвется в Гефестов горн. Это пламя сгодится для молний, я проверял.

Зевс хрипло рассмеялся. О да, он проверял.

– Гефест уже подготовил подвал для хранения перунов, – владыка богов и людей погладил дочь по голове, как маленькую. – Это опасное дело, я так и сказал ему. Гефест заверил меня, что за сохранностью и безопасностью он проследит лично. Ему самому не понравится, если Тринакрию разнесет на куски. Когда он наладит изготовление молний, я перестану нуждаться в грозах. Иначе…

Афина знала, о чем говорит – вернее, о чем умалчивает отец. Сам гроза, Зевс тратил силы и на битву, и на создание молний. Если же молнии будет поставлять ему Гефест, определив убийственное Тифоново пламя на службу Олимпу; если хромой мастер избавит отца от необходимости растрачивать себя на эту утомительную заботу… О, тогда мощь Громовержца возрастет стократ. Явись второй Тифон, восстань от земли до неба – вряд ли для победы над ним понадобятся и хитрость, и подлость, и двусмысленности Мойр.

…и Афина. Зачем Афина, если есть Гефест?

– Ты переселяешься на Тринакрию? – спросила она. – Сын возвел тебе новый дворец?

В вопросе звенела издевка. Ревность, полыхнув в сердце богини жарче огня Гефестовой кузни, без труда справилась с мудростью, утверждавшей, что с отцом нельзя говорить таким тоном. Опасность, утверждала мудрость, лежа на обеих лопатках. Заткнись, гремела ревность. Не до тебя! Но мудрость уже искала способы вернуть себе утраченную власть.

К счастью, Зевс не заметил подковырки. Отец вообще был глух к таким зыбким, таким малозначащим вещам, как намеки. Благодушие и ярость – вот обычные состояния владыки богов и людей, предпочитавшего крайности. Они сменяли друг друга мгновенно, без видимой причины. Да, еще любовная страсть. Краткая, стремительная, бурная, как летний ливень, а после нее – благодушие или ярость, в зависимости от согласия или отказа очередной возлюбленной.

– Я? На Тринакрию? С чего ты решила?!

– Молнии, – напомнила Афина. – Подвал для хранения.

Зевс расхохотался:

– Воин не поселяется в оружейной. Царь не живет в сокровищнице. Даже купец не сидит сиднем рядом со складом, где хранится товар. С чего бы мне покидать мой дворец на Олимпе? Погружаться в мрачные глубины далекого острова? Ворочаться ночами с боку на бок, слушая грохот кузнечного молота?!

– Воистину так, отец. Моя мудрость ничто перед твоей. Позволишь ли ты мне сделать предположение? Представить ситуацию, вероятность которой ничтожно мала, но все-таки она существует?

– Говори.

– Допустим, Тифон освободился.

– Что? Ты вообще понимаешь, что несешь?!

– Молю о прощении. Моему воображению тесно в границах возможного. Тем не менее, я представляю: вот Тифон освободился. Он на Тринакрии, ты – на Олимпе. Чем помогут тебе молнии, лежащие в Гефестовом подвале мертвым грузом?

– Я пошлю за ними! Я…

Зевс осекся.

– Допустим, – Афина встала, прошлась по залу. Она старалась не поворачиваться к отцу спиной, но так, чтобы Зевс не заметил ее стараний, – Тифон уйдет с Тринакрии. Подвал останется без его пристального надзора. В противном случае заполучить молнии не удастся. Допустим даже, что Тифон продолжит гнить в плену. Восстанет кто-то другой, в иных землях. Кто-то другой, равный Тифону. Ты же, отец…

Палец богини тронул щеку золотого истукана. Слуга, вышедший из-под молота Гефеста, остался неподвижен. Вне пиров он был драгоценной бессмыслицей, красивой безделушкой, как и молнии вне битвы.

– Я ясно вижу эту картину. Ты, как уже было сказано, здесь, на Олимпе. Ты здесь, а может, ты яришься в небе над иными землями, сражаясь с бунтовщиком. Колчаны туч опустошены, грозы сникли, опали пеплом. Ты посылаешь кого-то за молниями на Тринакрию. Пока их доставят, ты сражаешься обычным способом, жжешь себя с двух концов. Сил много, но они не бесконечны. Ты надеешься, что молнии прибудут вовремя, раньше, чем ты иссякнешь…

Афина ждала грома. Нет, Зевс молчал.

– Кстати, – богиня приблизилась к своему копью. Протянула руку к оружию; нет, передумала, отдернула. – Кого ты пошлешь за молниями, владыка?

Зевс молчал. Гладил бороду.

– Гермий? – рассуждала Афина вслух, вся мудрость и военная стратегия. – Да, малыш быстр. Но по силам ли ему пучок молний? Мы оба знаем, что нет. Аполлон? Вряд ли ты доверишься Сребролукому. Ирида, твоя покорная вестница? Она десятикратно слабее Гермия. Эфон, твой орел-любимец? Он могуч, не спорю. Но орел сгорит раньше, чем вернется на Олимп. О, кажется, я нашла гонца!

– Кто он? – прохрипел Зевс.

– Гефест! Тот, кто кует молнии, неуязвим для их пламени. Силы Гефесту не занимать, он унесет и пучок, и два пучка, и три. Одна беда – этот гонец хром на обе ноги. Ты помнишь, как он ковылял здесь, между столами, разнося нам кубки с нектаром? Мы хохотали до слез. Дорога с Тринакрии на Олимп займет у него немало времени. Ты обождешь, отец? Битва обождет?!

– Будь ты проклята, змея!

Зевс сорвал обруч с головы, запустил им в стену. Золото столкнулось с камнем и разлетелось вдребезги, брызнуло осколками. Казалось, обруч изготовили из хрупкой кости или глины, высохшей на солнце. Но и в стене осталась вмятина, как после удара дубиной. От центра вмятины во все стороны бежала паутина тонких трещин.

– Ты смеешься надо мной?!

Все, вздрогнула Афина. Хватит. Цель достигнута.

– Разве я посмела бы? Итак, кто будет доставлять Зевсу его новые молнии? Кто этот сильный, этот быстрый, этот верный гонец?!

– Ты найдешь мне его, – ответил Зевс.

Он не просил. Он приказывал.

Голос его – гром за горами. Глаза его – грозовые зарницы. Кудри его – тучи, идущие от края земли. Вокруг Громовержца сгустилась боевая эгида. Сыпанула искрами, зашлась пугающим треском, угасла.

Часть вторая

Боги, кони и я

В детстве взрослеют медленно.

Это стареют быстро: раз, и ты уже старик. Борода седая, суставы болят к дождю. Умирают быстро, если повезет. А детство тянется и тянется. Ты торопишь его, подгоняешь кнутом эту ленивую клячу. Давай, скакун! Неси со всех ног! Тебе позарез надо вырасти. Зачем? У каждого свой ответ. Стану героем. Богачом. Правителем. Совершу подвиг. Получу наследство. Пощупаю соседскую девку. Уйду из дома на край света.

Стану сыном бога?

Нет, такого не бывает. Стану? Как?!

Поверьте, такое бывает. Сначала ты рождаешься, живешь, пачкаешь пеленки, сбиваешь коленки, радуешь маму и огорчаешь папу. А потом, со временем, делаешься сыном бога. Ты делаешься, тебя делают, это уже как получится. Часто, кстати, бог здесь и вовсе ни при чем.

Об этом мечтают. Не родители, нет – дети. Особенно те дети, кого обижают чаще других. Но я знаю мало людей, кому эта крылатая, эта небесная мечта, сбывшись, принесла счастье. Во всяком случае, я не из них.

Скажу больше: я не знаю ни одного такого.

Эписодий четвертый

Вода сладкая и горькая

1

Украдено у Главка, сына Сизифа

– Три года! Три распроклятых года!

– Отец…

– Муж мой…

– Три года! А потом еще два! И ни одной поминальной жертвы!

– Господин наш…

– Ни единой! Ни жертв, ни достойного погребения! О боги!

Боги молчали. Родичи тоже.

– За что караете?! Ты, жена моя, мать моих безмозглых детей! Ты, сын мой, плоть от плоти моей! О, как стыдно мне перед Владыкой Аидом! Перед его добрейшей супругой Персефоной! Может, я не Сизиф, сын Эола? Может, я бездомный бродяга без роду и племени? Я что, умер в придорожной канаве?

– Мы все исправим, отец! Владыка Аид и могущественная Персефона будут довольны.

– Ага, как же! Вам, бездельникам, ничего доверить нельзя! Сам, все сам! День назначу, жертву выберу…

– Как скажешь, отец.

– Как скажешь, муж мой.

– Но сейчас тебя, господин наш, ждет дурное известие. Без тебя нам не решить, что делать…

Вот, значит, папа. Вот, значит, бабушка Меропа. Вот дедушка Сизиф. Ну и я, куда ж без меня? А больше никого, как водой смыло. Раньше, когда дедушка семью бранил, народу собиралось – уйма! Затем пол-уймы. Треть уймы. Десятая часть. Сотая. Сейчас даже мои братья не идут на шум. Надоело им.

Два года подряд одно и то же слушать – любому надоест. «Ни одной поминальной жертвы! Может, я бродяга…» Я бы тоже не слушал, правда. Мимо шел, задержался. Я-то вырос, все теперь понимаю. Но помалкиваю: язык за зубами, дедушка дома.

И вам не скажу, о чем я помалкиваю. Вдруг вы Аиду донесете? Помрете завтра от поноса, встретит вас в царстве теней Владыка Аид, вы ему и выложите как на блюде: так, мол, и так, Сизиф Эолид в своей родной Эфире ругмя ругается…

Нет уж! Помирайте на здоровье, а про дедушку – ни слова!

– Дурное известие? – дедушка запахнулся в плащ. С залива дул ветер, у стариков ныли суставы. – Есть ли что-то дурнее вас, драгоценные мои?

– Коровы, отец.

– Воистину прав ты, Главк, сын Сизифа! Корова – кладезь мудрости в сравнении с тобой. И что произошло с нашими коровами, если это важнее моих поминальных жертв?

Папа вздохнул:

– Воруют их, отец.

– Кто?

– Воры.

– Да я уж понял, что не честные люди. Кто именно?

Мимо пробежала стайка рабынь с корзинами стираного белья. Папа обождал, пока они скроются на заднем дворе. Ответил:

– Кромионцы, отец. Жители Сикиона.

– О, я их знаю! Записные скотокрады.

– Мегаряне.

– Что, и эти? Далеко забрались. Ты требовал суда?

– Требовал.

Папа вздохнул горше прежнего.

Бабушка ушла, не стала в мужские дела лезть. А мама даже и не выходила, сидела на женской половине, ткала.

– А судьи кто?

– Клеон, сын Фола. Антиох, сын Эврипида. Талай из Аргоса.

– Те еще пройдохи. В смысле, уважаемые люди. Проиграл, да?

– Проиграл, отец.

– Коров не опознал?

– Как их опознаешь? Воры коров перекрасили, клейма свели. Поди докажи!

– Перекрасили, значит?

Дедушка прошелся по двору. Остановился возле меня, ущипнул за щеку. В дедовом взгляде сверкнули хитрые искорки.

– Сын мой, – обращался дедушка к папе, а смотрел на меня. – Слыхал ли ты про такую занятную вещь, как гиппосандалии?

– Слыхал, отец.

Папа, кажется, обиделся. Такой лошадник, как Главк Эфирский, знал о конях все. Глянет на лошадь, сразу скажет, сколько волос в хвосте. Да что там папа? Даже я сто раз видел, как жеребцам и кобылам, желая сохранить копыта в целости, надевают конскую обувку. Кто победнее, тот плел чулки из лыка или тачал из бычьей кожи. Кто побогаче, гнул медную пластину, а случалось, что и бронзовую. По краям ушки да кольца: продел веревку или ремень – и давай, вяжи к ноге…

Дедушка хихикнул. Папина обида его забавляла.

– Очень хорошо. Выходит, ты не такой пустомеля, как мне думалось. А про подковы слыхал?

– Да, отец. Куреты своих лошадей куют. Не всех, только лучших. И фракийцы, случается, куют.

– А ты?

– Дорого это, отец. Металла не напасешься.

– Ты не увиливай! Куешь или нет?

– Лучших, отец. Как куреты.

– А коров ты ковать не пробовал?

– Коров? Нет, отец. Я им рога золочу, хвосты в косички заплетаю. Велишь, еще и подкую.

Нет, папа точно обиделся. Дураку ясно.

Дедушка обнял меня, прижал к себе. Ладонью смерил рост: я был ему по плечо. Ну, почти, честное слово.

– Велю, – произнес Сизиф, сын Эола. – С этого дня прикажи ковать коров свинцом, он дешевле. Всех ковать не надо, только тех, что на дальних выпасах. А на каждой подкове[39] пускай выбьют…

Он дал мне легкий подзатыльник. Это дедушка любя, я знаю.

– Пусть выбьют: «Украдено у Сизифа Эфирянина». Как мыслишь, станет вор коровьи копыта проверять?

– Отец! – всю папину обиду как ветром сдуло. – Ты воистину хитрейший из людей! Да я потом, на суде… Я их догола раздену! Наизнанку выверну! «Украдено у Сизифа…»

– Нет. Я передумал. Это не пиши.

– Почему?!

– Иное надо. Пусть выбьют: «Украдено у Главка, сына Сизифа». Так лучше, надежнее.

– Отец! Пока ты сидишь на троне в нашем дворце…

Папа осекся.

– Вот-вот, – спокойно откликнулся дедушка. – Недолго мне тут сидеть.

Прижал меня крепче, отпустил. Жестом показал: беги, играй.

– Я уже умер, помнишь? Каждый мой день – кража. Каждая ночь в чистой постели. Каждый вздох, каждое слово. «Украдено у Аида Неодолимого, владыки царства мертвых.» За мной придут, Главк, сын Сизифа. За мной обязательно придут, и хорошо, если не Арей-Кровопийца. Тебе на суде свидетельствовать, воров на чистую воду выводить. Тебе в Эфире править. Значит, будет так: «Украдено у Главка…»

2

Слепым живется легче

– К вам проситель, господин.

Двор как вымело. Отец, и тот убрался в дом. Обычно во дворе толчея: слуги бегают, рабы, советники. Все при делах: моют, готовят, советуют. Куда они подевались? Ветром сдуло, не иначе. Только я в закутке, ушки на макушке, да дедушка Сизиф на лестнице.

Еще раб горбится, втянул голову в плечи:

– Проситель, господин. К вам…

– Ты хотел сказать, к моему сыну?

– Нет, господин. Он спрашивает вас.

– Меня? Я умер.

– Он знает, господин. Боюсь, он не уйдет.

Был раб, нет раба. Сгинул. Даже позволения идти не дождался. Дедушка велит его выпороть? Кликнет слуг? Нет, не кликнул. Куда это он смотрит?!

Оставаясь на лестнице, Сизиф сверху вниз смотрел на ворота, распахнутые настежь. За воротами, в пыли, прямо на дороге стоял проситель. Стоял на коленях, склонив голову. По виду нищий, а может, бродяга. Что это за запах? Наверное, гость воняет. В пути не очень-то помоешься.

Нет, глупости. Нищий явился к владыке Эфиры? Бродяга? Это кто-то знатный, а лохмотья в знак траура и покаяния. Это убийца! Точно вам говорю, убийца! Зарезал кого-то из родственников. Теперь явился, чтобы дедушка его очистил.

Поэтому все и разбежались. Не хотят чужим грехом запачкаться.

– Войди, – наконец произнес Сизиф. – Я позволяю.

И добавил изменившимся тоном, так, что меня пробрало до последней косточки:

– Если, конечно, мое позволение что-то значит для тебя.

Убийца встал, вошел. Вместе с ним во двор вошел запах. Тина, ряска, мягкий ил. Кувшинки. Гниющая листва на берегу. Рыба. Вода чистая. Вода цветущая. Я путался в этом запахе, тонул в нем, разбирая на части, давая каждой имя – и вновь уходя на глубину.

Дедушка перестал кутаться в плащ. Выпрямился, расправил плечи. Убийца же, напротив, целиком завернулся в теплую шерстяную хлену[40], какую в наших краях называли «геройской». Край хлены он накинул себе на голову. По-моему, убийца не хотел, чтобы Сизиф хорошенько разглядел его.

– Значит, – произнес он со смирением. – Запрети ты мне входить, и я оставил бы Эфиру. Радуйся, Сизиф, сын Эола!

Дедушка кивнул:

– Радуйся и ты, Асоп, сын Океана. Полагаешь, у нас есть повод для радости?

– Вряд ли, – откликнулся гость. – Ты узнал меня?

– С тех пор, как я побывал в Аиде, – дедушка сделал шаг навстречу, – зрение подводит старика. Вот беда!

Всего один шаг, не более. Сизиф стал на одну ступень ниже, гость остался прежним.

– Я смотрю на человека, а вижу реку. Смотрю на просителя, а вижу бога. Посочувствуй мне, Асоп Океанид. Такая болезнь сильно осложняет жизнь. Вероятно, слепым живется легче.

Я сел, где стоял.

Река? Бог? Сын Океана?! Асоп тек из Сикиона в наши земли. В смысле, река текла. Но чтобы речной бог взял и явился в эфирский акрополь? Пал в пыль перед дедушкой? Так запросто?!

А я думал, он убийца. Хотя… Может, он все-таки убийца?

Убежать? Поздно.

– Слепым? – бог рассмеялся. Я впервые слышал смех, похожий на рыдание. – Среди слепцов встречаются прорицатели. Один такой направил меня к тебе.

– Зачем?

– Сказал, ты поможешь мне. Ответишь на мой вопрос.

– Спрашивай. Но не жалуйся, если оракул солгал.

– Где моя дочь, Сизиф? Где моя Эгина?

Дедушка стал ниже еще на одну ступень:

– Откуда же я знаю? Я слишком стар для того, чтобы подглядывать за нимфами. Более того, я мертв. Тот, кого ты видишь – нелепая случайность, плод судьбы и случая.

– И хитрости, Сизиф. Великой хитрости. Оракул пообещал, что в твоем дворе я узнаю, куда пропала моя дочь, моя нежная гадюка. Я верю прорицателю.

Нежная гадюка? По-моему, бог не слишком любил свою пропавшую дочь.

– Гадюка? Ты говоришь про свое дитя?

Дедушку тоже заинтересовало это сравнение.

– Эгина любила принимать этот облик, – Асоп сбросил край плаща с головы. Открыл лицо: мрачное, исчерченное глубокими морщинами, как земля, иссушенная зноем. – Струйка песка, вот кем была она. Песок и бурые пятна, словно вода пролилась. Голова же черная, как ночь. Разве это не прекрасно?

– Видел! – завопил я. – Дедушка, я ее видел!

Не знаю, насколько меня спасало мое укрытие. Скорее всего, меня просто не замечали. Вот, заметили.

– Дедушка! Ее нес орел!

Два дня назад нас с братьями возили на границу с сикионскими владениями. Там, на обильных лугах, паслись папины табуны. Главк Эфирский, сам известный лошадник, хотел, чтобы сыновья выросли достойными отца. Нас частенько отправляли на пастбища под присмотром опытных дядек – слушать рассказы табунщиков, чинить колесничную упряжь, смотреть, как случают кобыл и жеребцов, как кобылы жеребятся. Поздним вечером, устав от дневных трудов, я сбежал на берег Асопа – да-да, этого самого! – и увидел, как орел взмывает из камыша в небо, держа в когтях змею. Змея билась, вырывалась, пыталась спутать орлу крылья. Ничего не вышло – в скором времени птица растворилась в небе, унося добычу в сторону Саронского залива[41].

В багряных отблесках заката мне почудилось, что перья орла горят, трепещут языками живого огня.

– Песок! Она была цвета песка. Черная головка…

– Замолчи!

3

Можно ли испепелить реку?

Впервые в жизни дедушка кричал на меня.

– Но я видел, – я замер, как громом пораженный. – Я правда видел…

– Закрой рот!

Ну, закрыл. Пусть сами разбираются.

– Глупый ребенок, – Сизиф спустился еще на одну ступень. – Он ничего не говорил, не так ли, Асоп? Он молчал как рыба. Кому интересна детская болтовня? Только не нам.

– Он молчал, – согласился бог. – Ты не только хитер, но и мудр.

– Но ты не уйдешь отсюда без ответа. Змея песочного цвета? С черной головой? Твою дочь, Асоп, сын Океана, похитил великий Зевс. Думаю, ты скоро станешь дедом, как и я. Или пеплом, если захочешь наказать похитителя. Как полагаешь, можно испепелить реку?

Нельзя, подумал я.

– Можно, – ответил Асоп. – Если это Зевс, можно все. Я поклялся, что похититель ответит передо мной. Впервые я дал ложную клятву. Зевс не ответит, и уж тем более не передо мной. Даже рискни я пожаловаться своему седому, своему могучему отцу… Океан не вмешивается в мелкие распри, а для него все распри мелкие. К тому же мой отец не посещает собрания богов. Зевс ему племянник, но это ничего не значит. Оракул не солгал, Сизиф, сын Эола. В твоем дворе я узнал правду.

– От меня, – напомнил дедушка.

– От тебя. От кого же еще? Тут больше никого нет.

– Никого, заслуживающего внимания.

– Это правда.

Лучше бы меня выпороли вожжами! Кто ты, Гиппоной? Никто, пустота, не заслуживающая внимания. Задыхаясь от обиды, я уже был готов выкрикнуть оскорбление, не думая, кто передо мной: бог ли, царь! Но следующие слова Асопа отрезвили меня лучше, чем ушат ледяной воды, вылитой на голову. Не знаю, может, это и был ушат воды. Все-таки надо помнить, что в наш двор пришла река.

– Я не прощу, – сказал Асоп. Речной запах усилился, я задыхался. – Я не прощу похищения дочери, но и Зевс не простит. Меня за то, что я поклялся мстить. Месть невозможна, но его это не остановит. Ему достаточно произнесенных слов. Ты тоже произнес слова, Сизиф. Ты и никто иной назвал мне имя похитителя. Чем мне заплатить тебе за доброту? Если я расплачу́сь с тобой, любому станет ясно, что правду я узнал от тебя и только от тебя. Чего стоит твоя правда?

– Правда – живительный родник. Заплати мне таким же источником.

– Объяснись.

– В моем акрополе нет источника свежей воды. Мы спускаемся вниз, к роднику. Приди враг, запрись мы в крепости – без воды воинам Эфиры не выдержать осаду. Ты можешь снабдить акрополь источником, сын Океана?

– Это наилегчайшее из того, что я готов сделать для тебя. Где мне разместить выход для воды?

– Возле Пропилей. Это по дороге от главной площади к Лехейской гавани.

– Хорошо.

– Я велю украсить твой источник белым мрамором. Я построю водоем, куда будет стекать вода. Это будет сладкая вода, Асоп?

– Слаще любой другой. Более того, если раскаленную медь окунут в эту воду, медь приобретет особую, редкую окраску. Такую медь станут звать эфирской. Мне очень жаль, Сизиф. Я навлек на тебя кару, сам того не желая. Полагаю, тебя накажут.

Дедушка кивнул:

– О да, меня накажут. У Зевса есть тысяча причин, чтобы наказать меня. Одной больше, одной меньше – какая разница? Я благодарен тебе, Асоп, сын Океана. Я благодарен каждому, кто добавит Олимпу новую причину наказать старого Сизифа. Не веришь?

Асоп пожал плечами:

– Не верю.

И исчез. Лишь илистая лужа осталась на том месте, где только что стоял бог.

– Не верит, – улыбаясь, произнес дедушка. Указал мне на лужу: – Точно тебе говорю, парень: он не верит, а зря. Я хитрец, но не лгун. Хочешь правду? Еще одну правду? Мы назовем новый источник Пиренами. Всякий, кто напьется из него, вспомнит твоего брата. Это будет значить, что Пирен погиб, но не до конца. Химера убила его, я же воскрешу. Я оставлю его здесь, в Эфире, навсегда. Как тебе моя правда?

– Дедушка!

Я вцепился в него, как тонущий матрос в спасительную доску:

– Зачем ты злишь их, дедушка? Зачем ты злишь богов?!

Я все понял, все-все. Пирена дед воскресил, меня же спас. Меня, болтливого дурака! Я не хотел такого спасения. Если бы я мог, я бы его сжег, как Химера Пирена.

Поздно. Слова произнесены. Вероятно, даже услышаны.

– Боги накажут тебя. И за обман, и за цепи, и за помощь Асопу! Их наказания ужасны! Как ты можешь пить и радоваться? Как можешь смеяться?!

– Накажут?

Дед отстранил меня. Взял за подбородок, заглянул в лицо:

– Я очень на это надеюсь, парень.

– На что?

– На то, что боги меня накажут! Я хочу разозлить их. Раздраконить так, чтобы они обрекли меня на вечные муки. Но что может мне сделать Зевс Жестокий[42]? Заставит вечно крутить ворот маслобойки в Аиде? Велит кубком вычерпывать Лету? Распнет старого Сизифа на огненном колесе?!

Я представил все, о чем говорил дед. Зажмурился от страха.

– Открой глаза, Гиппоной. Добровольная слепота – не лучший выход. Подумай о другом: муки – это значит память. Это значит, что и в царстве теней я останусь Сизифом. Что проку мучить беспамятную тень? Чтобы я страдал, я должен буду помнить, кто я. Кем был, кем стал, кем пребуду вовеки. Способна ли бесплотная, беспамятная тень вращать ворот маслобойки? Страдать от тяжелой, бессмысленной работы? От огня? Голода, жажды? Нет! Им придется оставить мне память и хоть какое-то подобие тела. Мучения станут для меня вечной сладостью. Это ли не победа? Это ли не бессмертие? И это будет мой последний, самый главный обман. Новый, вечный триумф над смертью! Я буду счастлив испытывать муки – оставаясь собой!

– Дедушка…

– Утри слезы. Я буду помнить, что я Сизиф, сын Эола. Ты будешь помнить, что я Сизиф. Что где-то там, далеко, я улыбаюсь, вспоминая тебя. Все запомнят: о, да ведь это Сизиф! Был, есть и никуда не денется, пока весь мир от богов до муравьев не накроется медной лоханью. Чем не повод для радости? Радуйся, Гиппоной! А если ты не станешь радоваться, клянусь кубком Гебы[43], я выпорю тебя вожжами! Выбирай: радость или вожжи?

Я выбрал радость. Раньше я не знал, что она бывает такой – радость. Вот, узнал.

⁂

Ближе к осени торговцы посудой, приехав к нам из Сикиона с телегами, полными крутобоких амфор и вместительных пифосов, рассказали о страшной грозе, разразившей над Асопом – там, где река течет близ города, который торговцы называли Флиасом. Гроза бушевала всю ночь, показавшуюся жителям Флиаса вечной.

К утру гроза ушла дальше, через равнину к бухтам Крисейского[44] залива. Когда же местные прачки спустились к реке, желая затеять стирку, они вскоре с криками вернулись в город. В воде, обжигая прачкам руки, плавали угли, раскаленные докрасна. Вопреки ожиданиям, вода не гасила их, напротив, вынуждала светиться ярче и жечь больнее. Со временем углей стало меньше, но и по сей день они встречались в водах Асопа.

Асоп не промолчал, а Зевс не простил.

Наверное, я был единственным, кто слушал рассказ об углях в реке, содрогаясь от дурного предчувствия. Дедушка же, напротив, ахал, охал, подзуживал торговцев начать историю с начала – короче, всячески наслаждался удивительными новостями.

В эти летние дни он получал ясно видимое удовольствие от ветра, дождя, смеха, хлеба, вина, сплетен – от каждого мгновения жизни. Наверное, знал, что их, этих мгновений, осталось немного.

А может, знал, что они бесконечны.

4

Ата-Обман и Дика-Правда

Пятьдесят три колонны.

Два ряда – тридцать семь колонн снаружи и шестнадцать внутри. Легкие, изящные, стройные. Капители – пара завитков, похожих на бараньи рога. Этот портик возвели меньше чем за месяц. Вопреки мои ожиданиям, колонны были деревянные, из ясеня и бука. Сказать по правде, я расстроился.

Детским умишком я догадывался, что портик из паросского мрамора вышел бы слишком дорогим. В семье Главка Эфирского такое сообразил бы даже младенец. Не понимал я другое: сроки работы. Мрамор с Пароса и Пентеликона? Афинский известняк? Милетский? В этом случае только на доставку камня кораблями по морю и телегами по ухабистым дорогам ушло бы шесть месяцев, не меньше. А на работу? Каменщики – народ неторопливый, а резчики – и того хуже.

Дедушка спешил. Хотел увидеть Пирены, новый источник Эфиры, во всей красе. Увидеть своими глазами, омыть лицо сладкой водой под приветственные кличи горожан. Знал, старый хитрец, что время, словно песок, течет сквозь пальцы. Сколько его осталось, времени? Краденого, а?

Мало.

Я их все пересчитал. Колонну за колонной, сколько ни есть. А потом еще раз, для проверки. Я умею считать. И каждый раз, прибавляя один к общему счету, делая шаг от колонны к колонне, я вспоминал Пирена. Смех, бег, возглас. Все, что было. Все, что сохранила память.

Химеру я тоже вспоминал.

Асоп сдержал обещание. Новый источник забил без видимых причин, на самом удобном месте – за храмом Афродиты Черной, на южной стороне главной площади акрополя. Едва во дворец прибежал запыхавшийся гонец с известием о чуде, дедушка отдал приказ о начале строительства. Двухъярусное сооружение, велел Сизиф. Статуи, мозаика, настенные росписи. Торговые лавки в два ряда. В лавках переднего ряда – кроме пары крайних – вырыть колодцы глубиной в двадцать локтей. Если мало, ройте глубже, пока не достигнете подземных каналов, питающих источник. Там же устройте погреба для хранения вина и прочей снеди, подверженной быстрой порче. Через месяц я желаю присутствовать на торжественном открытии. Все, что не успеете сделать, доделаете потом. Главное, открыть побыстрее – и чтобы красиво мне, поняли?

Строители поняли.

Было красиво и даже быстрее, чем приказал Сизиф.

В храм я не пошел. Зачем? Жертвы принесут без меня. Праздник закончился, да и был ли он, праздник? Остался тут, за колоннами, возле лавки, где торговали копчеными перепелками. Народ потихоньку расходился, я догрызал жирного перепела, измазавшись по уши, и вдруг увидел его.

Ага, этого мужчину.

Приезжий, точно вам говорю. Концы легкого хитона завязаны на левом плече, у нас так не вяжут. Сандалии с плетеной оторочкой. Шляпа из войлока. Знатный человек, хотя по одежде и не скажешь. Оделся в дорогу, неброско и практично. Зато все остальное… На руке золотой браслет. Нет, два. Ишь, позвякивают! Пояс украшен бирюзой. Через руку перекинута хламида из узорчатой ткани. Жарко, вот и снял.

Краем хламиды гость утирал глаза. Плачет? Тень портика спасала от солнца, но мужчина оставался в шляпе. Широкие поля скрывали лицо. Я уверился: точно, плачет. Горе какое? Или перченого съел, вот слезы и хлынули?

– Кто это? – спросили у прилавка.

Интересовался толстый горожанин, по виду пекарь или молочник.

– Эсим из Орхомена, – с охотой откликнулась торговка, обмахивая перепелок веткой оливы. Было видно, что женщина не прочь посудачить. – Советник тамошнего басилея. Берите птичек, вкусные!

Толстый взял перепелку. Расплатился, оторвал крылышко. Сожрал как есть, с костями. Аж захрустело! Утерся платком, повернулся к торговке:

– Соли мало. Скряжничаешь?

– Сколько надо, столько и кладу.

– Ну ладно. А чего этот рыдает?

– Сын у него помер. Горюет, значит.

– Сын? Сам из Орхомена, а сын у нас, что ли, помер? В Эфире?

– У нас, ага.

– Как звали?

– Пиреном звали. Пирен, сын Главка.

– Это какой еще Пирен?!

– А который источник теперь. У всех праздник, а у отца – горе горькое. Вишь, нарочно из Орхомена приехал, чтобы поплакать!

Толстый оторвал перепелке ногу. Взмахнул, будто оружием:

– Ты, старая, думай, что говоришь! Какой он ему сын, твоему Эсиму?! Сама сказала: Пирен, сын Главка…

Я весь подобрался. Еще чуть-чуть, и я кинулся бы на торговку: убивать. Да она хуже Химеры! Если меня что-то и сдерживало, так это рыдания Эсима-орхоменца. Я впервые видел, чтобы мужчина так бесстыдно предавался горю.

– Сама сказала, – торговка взмахнула веткой, отвесила толстому слабый подзатыльник. – Сама и повторю: Пирен, сын Главка. Приемыш, как и все Главкиды. У тебя вот дети есть?

Толстый пожал плечами:

– Ну, есть.

– Они чьи?

– Мои.

– А у Главка приемные. Бесплоден он, Главк. Боги наказали.

– За что?

– За отца. Хотели Сизифа наказать, бесплодием поразить, так он уже к тому времени детей настрогал – прорву! По городкам рассадил, под каждую задницу трон сунул: правят. Рази теперь, не рази, без толку. Вот Главк за отца и отдувается. Нет, решили боги, проклятому Сизифову роду продолжения, нет и не будет!

Толстый хохотал так, что даже подавился.

– Дура! – выдохнул он, утирая лицо. – Ох и дура! Нет роду продолжения? Сама же говоришь, у Сизифа детей – прорва. Главк бесплоден, ну и пусть. Другие нарожают! Это если он бесплоден, конечно.

Молодец толстый! Голова! Уел гадину.

– Про других не знаю, – торговка подбоченилась. – А наш – пустоцвет, это тебе любая баба в Эфире объяснит. Скрывает он, стесняется. Мятежа боится: кому охота под мерином ходить? Вот он жену свою под хороших людей и кладет: уважаемых, плодовитых. А главное, приезжих. Обрюхатил и след простыл! По обоюдному, значит, согласию, для пользы дела.

На меня они не смотрели: торговка и толстый. Что им я? Зато я на них уставился, не отрываясь. Взглядом дырки высверливал. Будь я Зевсом, на месте сплетников давно лежали бы две кучки пепла. А я еще на эти кучки помочился бы.

Хорошо, что я не Зевс!

– Они потом уедут, – заливалась торговка соловьем, – а она законному мужу приемышей в подоле несет. Может, и не боги разгневались, тут спорить не буду. Может, он сам слух и пустил: божья кара! Хитер, весь в отца!

– Где ж тут хитрость, пустомеля?

– А ты умишком пораскинь, да?!

Женщина приплясывала над тушками, блестящими от жира. Казалось, она жрица Аты, богини обмана. Совершает приношение в честь бессмертной лгуньи. Ладно, на Ату я согласен. А вдруг ее богиня – Дика-Правда?!

– Если родился бесплодным – это для вас, кобелей драных, позор. Стал бесплодным – тоже ничего хорошего. А если боги наказали – какой же это позор? Да еще за отца наказали, не за твою вину… Это даже повод для гордости: смотрите, люди добрые, за родителя страдаю! Понял, дурачина?

Толстый почесал птичьей костью в затылке:

– Ну, понял. С тобой спорить, что море решетом черпать! Так говоришь, Эсим из Орхомена…

– Гиппоной! Вот ты где!

Меня схватил за руку наставник Агафокл:

– Мы тебя обыскались! Иди за мной, быстро!

Я и пошел. Шел и оглядывался. Нет, орхоменец тоже убрался, как не бывало. И толстый убрался, мелькнул за колоннадой и исчез. Дома мне влетело, только я молчал и терпел. Я бы что хочешь вытерпел, лишь бы избавиться от проклятого:

«Жену свою под хороших людей кладет: уважаемых, плодовитых. А главное, приезжих. Обрюхатил и след простыл! По обоюдному, значит, согласию, для пользы дела…»

Правда? Ложь?

Если правда, чей я сын? Кто по мне заплачет?!

Стасим

Конь, копье и молот

Ветер шелестел в кронах дубов и лип. Журчал ручей, нежась в илистом русле. Хор птиц славил великого Гелиоса. Белый конь пасся на склоне горы, возле ручья. Время от времени он поднимал голову к небу и тихонько ржал. Не дождавшись ответа, фыркал, бил копытом в землю и вновь принимался щипать траву.

Афина следила за конем издали, укрывшись в буковой роще. Дочери Зевса не составило бы труда набросить на себя плащ невидимости, принять облик ящерицы или полевой мыши, укрыться в россыпи солнечных зайчиков. Увы, богиня знала: все это не спрячет ее от коня, решись она подобраться ближе. От любой земной лошади – да, от морских жеребцов Посейдона – да, от небесных кобылиц Гелиоса – трижды да, но не от Пегаса.

Увидит, почует, улетит.

Так уже случалось не раз и не два. На собственном горьком опыте… Бывает ли у богов горький опыт? Афина никогда не спрашивала об этом у отца, братьев, сестер. К чему? Если ты дитя мысли и молнии, воплощение мудрости и военной стратегии, тебе отлично известно: опыт – горчайший из плодов жизни, а боги – не исключение из правила.

Погоня за Пегасом была Афине не по зубам.

Она испробовала все возможности. Падала с неба, восставала из-под земли. Бросала навстречу крылатому коню армию косматых грозовых туч. Секла ливнем, палила зноем. Метала вдогон свое знаменитое копье, о котором ходила дурная слава отсюда до Тартара. Преграждала путь вопящими стаями птиц. Ничего не помогало, Пегас с легкостью уходил, убегал, улетал. Ливень, зной, гроза, птицы, копье – белому жеребцу все было нипочем.

Афина убивала за меньшее. К сожалению, Пегас ей был нужен живым. Ей? Пегас был нужен Зевсу. Пегас был нужен Семье, если Семья хотела продолжить свою счастливую, свою вечную – и такую хрупкую, шаткую, подверженную тьме опасностей жизнь на Олимпе. Дай Афина волю гневу, посягни на Пегаса – кара за самоуправство не заставила бы себя ждать.

Афина помнила, как умеет карать отец. Афина помнила, что Пегас бессмертен. Афина помнила, как умирает бессмертное, и помнила, как бессмертное живет, чтобы мучиться без конца.

О нет!

Впрочем, зачем бы ей убивать Пегаса? Даже копье вслед коню Афина метала не ради убийства, а с иной целью: напугать, сбить с шага, галопа, полета. Сама идея приспособить крылатого коня для нужд Семьи принадлежала Афине. В этом замысле, имеющим сотню достоинств и один недостаток, Пегас был живым и покорным. Он и сейчас, у ручья, знать не зная ни о каких замыслах, был вполне живым.

И непокорным сверх всякой меры.

Прошлой зимой Афина обратилась к Борею. Ей плохо давались просьбы, но богиня сломила гордость. Сломил гордость и Борей – северному ветру плохо давалось послушание, но он согласился помочь. Согласился и не сумел.

– Нет, – прохрипел Борей после третьей попытки. – Он слишком быстр для меня. И слишком горяч, да. Моя стужа – ничто для Пегаса.

– Зефир? – предположила Афина. – Эвр? Нот[45]?!

Борей рассмеялся. Горек был его смех, горек и холоден. Но и тепло крылось в нем: не умел проигрывать могучий Борей, а презрение к братьям утешало в поражении. Когда ты слабее кого-то, презирай того, кто слабее тебя, тем и согреешься.

Гермий, вспомнила Афина. Младший брат.

Крылатые сандалии.

– Нет, – рассмеялся Гермий, израсходовав всего одну попытку. – Больше и пробовать не стану. Но спасибо, сестренка, позабавился всласть!

Этот умел проигрывать без горечи. А может, ловко прятал горечь за смехом.

Аполлон? Сребролукий отказался наотрез. Эфон? Орел согласился, но Зевс отозвал своего любимца, не позволив ввязаться в бесполезную погоню. Стыд орла – позор хозяина, а Громовержец не желал себе позора, заранее понимая, чем окончится эта гонка.

Проигрыш за проигрышем. Каждый из них был проигрышем Афины. Мудрость, говорила она, скрипя зубами, когда рядом не было ни души. Мудрость – это выводы из неудач. Однажды их накопится достаточно, чтобы стать победой. Я укрощу Пегаса, я сделаю из буйной воли послушного работника. И отец возрадуется великой радостью, одарив меня улыбкой.

Увы, пока что Зевс одаривал других.

Богиня трижды прокляла свой замысел, узнав, что Гефест первым справился с поставленной задачей. В планах Афины большая роль отводилась не только Пегасу, но и богу-кузнецу. Она надеялась, рассчитывала, услышала, что да, Гефест и впрямь научился ковать молнии, настоящие молнии, способные разить не хуже природных. Она возликовала – и низверглась в бездну отчаяния, выяснив, какую награду запросил у Зевса хромой урод Гефест.

Ночь с Афиной, сказал он. Отец, ты обещал!

Я обещал, кивнул Зевс.

⁂

– Отец! – вскричала Афина.

Богине мудрости хватило ума вскричать это не сразу, дождавшись, пока счастливый Гефест покинет Олимп и спустится в кузню на Тринакрии. На пороге Зевсова дворца он обернулся и подмигнул Афине. До конца своих дней, что для бога значит вечность, она будет помнить мерзкую ухмылку и масленые глазки кузнеца. Скалы раскрошились бы, угоди они между зубами Афины – так сильно она стиснула челюсти, чтобы не издать ни звука. И только потом, оставшись с отцом наедине…

– Отец! Как ты мог?

Зевс сдвинул брови. В воздухе запахло грозой, тучи стадами круторогих быков двинулись к Олимпу. С недавних пор Громовержец болезненно относился к подобным вопросам. Кто-то оспаривает решение владыки? Любимая дочь? Любимцы стоят к трону ближе других. Ты сидишь, они стоят, смотрят, переглядываются – и поди пойми, о чем они думают, глядя на твой венец.

На плечах и груди владыки замерцала эгида – шкура Амалфеи, козы с Крита, вскормившей младенца Зевса своим молоком. Выяснив, что шкура Амалфеи прочнее любого доспеха, Зевс не поленился ободрать кормилицу. Случалось, он давал эгиду Афине, если дочери предстояла опасная битва. Сейчас, вне сомнений, был не тот случай.

– Я обещал, – повторил Зевс. – Я сказал, что исполню любое его желание.

Не перечь мне, звучало в словах отца.

– Но почему я?

Зевс пожал плечами:

– Он так захотел. Прекрасный работник, золотые руки. Увы, я никогда не понимал, что творится в его косматой башке. Детские мечты, глупые восторги. Наверное, он ударился головой, когда я сбрасывал его с Олимпа. Грезит о всякой ерунде, болван.

Афина закусила губу. Детские мечты, глупые восторги. Грезы о ерунде. Каждое слово отца стрелой впивалось в сердце. Она уже пожалела, что заговорила с Зевсом.

– Его жена – богиня любви, – предприняла Афина обходной маневр. – Ему что, мало Афродиты? Она прекраснее всех нас!

– Любовь?

Зевс хохотал долго. Хватался за живот, утирал слезы.

– Дитя мое, – произнес он, отсмеявшись, – ничто не надоедает так быстро, как любовь. Уж я-то знаю! Мы, мужчины, находим любовь, как медведь – пчелиные соты с медом. Мы едим горстями, измазываемся с головы до пят, набиваем брюхо до отказа. Потом нас тошнит. При одном взгляде на мед нас выворачивает наизнанку. Что же мы делаем тогда? Пьем воду? Холодную ключевую воду? Ложимся спать? Нет, это не в нашей природе. Не утерев бороды, мы кидаемся на поиски новой любви, следующей, пятой, сотой… В итоге мы находим кое-что, что приедается гораздо медленнее, от чего не так тошнит. И удовольствия эта находка доставляет никак не меньше. Гефест – мужчина, я его хорошо понимаю. Он тоже нашел замену любви.

– Что же это?

– Насилие. Мы ищем любовь, а находим насилие. Ты видела, как он смотрел на тебя перед тем, как уйти? Ты меня поймешь.

– Но я же дева!

Зевс молчал. Этот довод он слышал тысячу раз. От каждой жертвы, вернее, каждой избранницы – по одному разу. Второго не было.

– Что же мне делать? – в отчаянии взвыла Афина.

И отец дал совет:

– Защищайся.

Афина не поверила услышанному.

– Как? Чем?!

– Всем, чем есть. В первую очередь копьем.

– И это говоришь ты?!

– Это говорю я. Я пообещал Гефесту исполнить его желание. Значит, сегодня ночью ты придешь к нему, иначе мой гнев будет ужасен. Но я не обещал Гефесту, что ты уступишь ему добром. Он забыл попросить, а я не напомнил. А может, он и не хотел просить об этом. Ему надоел мед, помнишь? Ты придешь к нему, а дальше поступай, как знаешь. Но учти: ты не оставишь его подземный дом до рассвета. В остальном ты свободна, дитя мое.

Вся горечь мира сошлась в улыбке Афины. О да, отец! Я богиня, я свободна. Кто бы спорил? Кто вообще рискнет спорить с тобой, владыка?!

Ночь с Гефестом была отвратительна. Хромой урод кинулся на Афину прямо в кузнице, едва она переступила порог. Ни слова, ни жеста, ни приглашения возлечь на ложе. Вино? Нектар? Амброзия? Ласковая беседа? Учтивое обхождение?! Нет, только напор, бешеный напор зверя. Они дрались до утра, не останавливаясь ни на миг. Проклятый калека лопался от силы. Родные стены удваивали, учетверяли его мощь. Хромота? Она не имела значения в тесноте кузни. Сверкало копье, гремел молот. Афина изнемогала. Опускались руки, дрожали колени. Неутомимость Гефеста превращалась в утес, скалу, гору; падала на плечи неподъемной тяжестью, гнула к земле. Мудрость подсказывала Афине сдаться. В конце концов, до рассвета не так уж далеко, можно потерпеть. Что Гефест может сделать такого, чего не делали другие мужчины с другими женщинами?!

Мудрости вторила военная стратегия – другая ипостась Афины. Если не можешь одолеть силой, предприми обходной маневр. Уступи, подпиши позорный мир. Отдай требуемое, вышли дань. Затаись до поры. Смейся, когда хочется вцепиться в глотку. Выиграй время, залечи раны. Собери возможности в единый кулак. Месть требует терпения. Придет и твой час, не сегодня, так через год…

Нет.

Афина не слушала мудрость, не слушала и стратегию. Она оглохла к голосу разума – впервые в жизни. Билась как смертная, до последнего. И упала ничком, едва Гефест отступил. Кузнец не обессилел, нет. Просто ночь подошла к концу, а с ней и обещание Зевса.

Потом скажут, что Афина вышла из кузни с гордо поднятой головой. Чепуха, она выползла, волоча копье. Скажут, что Гефесту так и не удалось добиться от богини желаемого. Приплетут клок шерсти, которым Афина вытерла с ноги семя насильника; превратят шерсть в дитя. Афина не опровергнет слухи, но и не подтвердит. Ни слова не слетит с ее уст, когда родня станет шушукаться – да что там! – открыто сплетничать в ее присутствии.

Мудрость и военная стратегия. Вот тут они и придут на помощь: с опозданием, но тоже ничего. Молчи, велят они, скорее забудут. А даже если и не забудут, все равно молчи. Думаешь, они чем-то лучше Гефеста? Ты не можешь так думать, ты слишком умная для этого.

Никто не знал, что сказал ей Гефест напоследок.

– Копье, – бросил он вслед изнемогшей Афине. – Твое копье. Пришли мне его, я перекую наконечник. Он выщербился о мой молот. Твое копье станет лучше прежнего.

В устах хромого бога это было равносильно признанию в любви.

⁂

Белый конь пасся на склоне горы, возле ручья. Афина следила за конем из буковой рощи. Все зря, думала богиня, кусая губы. Все будет зря, если я не укрощу Пегаса. Мой позор. Талант Гефеста. Молнии, вышедшие из-под его молота, будь он проклят. Надежды отца. Будущее Семьи. Мое будущее, в конце концов. Гефест выполнил свою часть сделки. Зевс – свою. Дело за мной, а я не знаю, с какой стороны мне зайти к этой мерзкой, этой неуловимой лошади.

Ананке, вечная Ананке[46]! Ты, кто превыше богов, мать мойр[47], Судьба и Неизбежность, чье веретено – ось миров! Чтоб ты сдохла со своей гнусной иронией! Мудрость гоняется за конем? Стратегия записалась в коногоны?! Разрабатывает план военной кампании? Представляю, как ты хохочешь сейчас, стерва Ананке. Я бы тоже посмеялась, только мне, знаешь ли, не до смеха.

Белый конь взлетел. Афина проводила его взглядом.

Эписодий пятый

Сын черногривого

1

Чудеса и диковины

– Что ж ты на корабле не поплыл?

Лепешки и сыр – скромная пастушья еда – приятной тяжестью улеглись в животе. Сами мы тоже улеглись: на краю дубравы, в тенечке. Жаркие дни лета миновали, в темной зелени дубов уже начала проступать бронза, но солнце в полдень еще припекало, не жалея. Тут, на опушке, хорошо. И табун, опять же, как на ладони.

– А, Кимон?

Кимон, сын Аристида, встретился нам на дороге, ведущей на юг, из Немеи в Аргос и дальше, к морю. Мы перегоняли табун, лошади нуждались в новом пастбище. А Кимон – по его словам, он шел из самого Пилоса – нуждался в отдыхе и компании, и еще неизвестно, в чем больше. Сбитые сандалии, дубовый посох, плащ в пыли и заплатах, сделанных на скорую руку – похоже, странник действительно прошагал весь Пелопоннес из конца в конец.

Я уже знал, что странники – это бродяги, у которых есть дело, важное или пустяковое, и общие с тобой знакомые.

«Вот у кого полная котомка новостей!» – решили табунщики. Они даже не представляли, насколько правы. Кимон много где побывал: Микены, Афины, Элида, Тиринф, Скирос и Родос, Крит и Эвбея – по возможности он старался путешествовать морем. В Эфиру он тоже захаживал не впервые. Он даже звал город Эфирой, а не Коринфом, в отличие от многих чужеземцев, чем окончательно покорил и пастухов, и нас с братьями. Чего только не было в Кимоновых россказнях: пираты, штормы, дельфины, наяды, заморские диковины, беседы с мудрецами…

Ну, врал. Так ведь не все время же? Странники склонны к преувеличениям.

– Басилей Пилоса, да хранят его боги, поручил мне составить описание Пелопоннеса. В мельчайших, сказал, подробностях. Как тут управишься на корабле? Вот, иду, составляю. Самое важное – здесь…

Кимон извлек из котомки связку вощеных дощечек для записей. Пастухи грамоты не знали, дощечки их не впечатлили. Зато мы с братьями оценили.

– И это только самое важное?!

– Остальное – здесь.

Кимон постучал себя по лбу костяшками пальцев.

Я все гадал: сколько ему лет? Жилистый, крепкий, но не сказать, чтоб здоровяк. Росту среднего. Кожу солнце пропекло, выдубило. В рыжей бороде – проседь. Морщины на лбу. Когда улыбается, сразу молодеет. Улыбка открытая, добрая, с хитрецой.

Сорок? Пятьдесят?

– Не опасаешься, а? – хмыкнул табунщик Фокион. – По дорогам бродить, а? Вот так, в одиночку?

– Точно! – поддержал его Фотий, другой табунщик. – Разбойников сейчас, что…

Он замялся, подыскивая сравнение. Сорвавшийся с дуба желудь звонко щелкнул его по макушке. Мы прыснули.

– …что желудей на дубе! – закончил Фотий, нимало не смутившись.

Милитад промолчал. Он вообще молчун, слова не вытянешь.

– Было дело, – согласился Кимон. – Встретились мне разбойники.

– Где?

– Под Аргосом.

– И что?

– Убежал?

– Отбился?!

– Ограбили?

Странник звонко рассмеялся:

– Не угадали! Повезло мне. Из леса два кентавра вышли.

Милитад присвистнул.

– Здоровенные! – врал дальше Кимон, а может, не врал. – Хвосты до земли! Копыта с мою голову! Кулаки что кувалды! У вас таких жеребцов и нету, поди…

– Нету, – кивнул Фотий. – С кулаками? Не водится.

– Ну, разбойнички и дали деру, от греха подальше. Жалко было…

– Чего тебе жалко?

– Кого?

– Разбойников?!

– А что? Разбойники тоже люди, пусть и лихие. У меня брать нечего, кроме новостей да табличек. Я им новости, они мне хлебушка, простокваши, ремешок для сандалии…

– Ты про кентавров давай! Кентавры-то что?!

– А что? Пожелал я кентаврам доброго здоровьица, поблагодарил за спасение. Вином с ними поделился. Был у меня с собой бурдючок хиосского. Кентавры – они вино больше нас, людей, любят. В общем, расстались друзьями. Я удрал раньше, чем они бурдючок прикончили. Буйные они, во хмелю-то, вот я и унес ноги, пока не оторвали…

Кимон замолчал, задумался. На лицо набежала тень:

– Не разбоя сейчас бояться надо. Ох, не разбоя! Ваш дед, волчата, – он улыбнулся нам. Улыбка была незнакомой: хмурая, кривая, – тоже славно погулял в свое время. Не с шайкой, с отрядом. Щипал соседей, аж пух летел! Там землицы себе прирежет, здесь – скота. Запомнили его по всей Арголиде. И выше хаживал: Мегары, Элевсин, Беотия. Вот Главк, отец ваш – правитель спокойный, тихий. Набегами не балуется…

Дедушка? Щипал соседей?! Это Кимон зря, дедушка не такой. Это у нас соседи коров воруют, сам слышал. Я хотел было возразить Кимону, одернуть наглеца, но язык на жаре примерз к зубам.

«Вот Главк, отец ваш…»

Кимон? Химера, трехтелое чудовище, смерть во плоти. Ревет лев: «Вот Главк за отца и отдувается. Нет, решили боги, проклятому Сизифову роду продолжения…». Хрипит, ме́кает коза: «Главк бесплоден? Ну и пусть. Другие нарожают! Это если он бесплоден, конечно…» Шипит змея, ехидна[48] подколодная: «Наш – пустоцвет, это тебе любая баба в Эфире объяснит. Скрывает он, стесняется. Мятежа боится…» Обернулась торговка перепелами чешуйчатым гадом. Льет в уши яд: «Жену свою под хороших людей кладет: уважаемых, плодовитых. А главное, приезжих…»

Дома, во дворце, было проще. Дома я об этом думал редко. Случалось, и вовсе забывал. Дома папа, мама, дедушка. Мои! Какие же они чужие? И с виду мои, и вообще. Вот еще, гнилые враки вспоминать, себя накручивать! А когда отец послал нас к табунам, конскому делу учиться, так прикрутило, мо́чи нет. Вижу Алкимена, думаю: чей он сын? Спорю с Делиадом, думаю: чей он сын? На свое отражение в ручье смотрю, ем себя поедом: чей ты сын, Гиппоной?!

Кто по тебе заплачет, если что?

– Не разбоя сейчас бояться надо…

– А чего?

– Налетов. Про Химеру слыхали? Дочурку Тифонову?!

Съеденное встало в животе колом. Чуть обратно не полезло. Накрыло меня памятью, потащило на глубину. Аж дышать нечем: крылатая громадина в черном небе. Багровое зарево над Лехейской гаванью. Пирен со всех ног бежит к спасительным скалам. Спотыкается, падает. С небес рушится гром: львиный рев. Распахивается глотка, извергает пламя. Целое море пламени. Мне опаляет лицо, волосы трещат от жара. В пламени корчатся люди. Бывшие люди, теперь уголь. Позже – название для источника в акрополе.

Два года прошло. Даже больше. А как вчера.

Как сегодня, сейчас.

В воспоминаниях ужас мешался с красотой. Да, с красотой. Я не знал, что бывает такая убийственная, опаляющая, беспощадная красота. Тень в небесах. Огонь внизу. Тьма и свет. Полет над смертью. Нет, не могу. Не хватает слов.

Могу ли я оплакивать брата, если не знаю, брат ли он мне на самом деле? Чей ты сын, Пирен? Главка Эфирского? Эсима из Орхомена?! Одно утешало: если злыдня-торговка права, мы все равно братья, как ни крути.

По матери.

– Слышали, не глухие, – долетело издалека, словно с другого края мира. – Мальчишек видишь? Чудом спаслись. Брат их, Пирен…

– …он ли один?..

– Сочувствую, – Кимон тронул меня за плечо. Я стряхнул его руку, он не обиделся. – Такое сейчас по всему Пелопоннесу. И выше Истма забирается, не брезгует. Этолия, Фессалия, Эпир. В Дельфах побывала, тварь. То тут объявится, то там…

– Химера?!

– Она самая, разрази ее Зевс!

Я моргнул. Неподалеку заржала лошадь. Порыв ветра взъерошил крону дуба, желуди посыпались в траву. Один стукнул меня по коленке.

– Где? – прохрипел я. – Где ее видели?!

И закашлялся.

– В Аркадии целое стадо овец сожрала. Вместе с пастухом. Второй успел убежать, он и рассказал. Возле Пилоса храм Колебателя Земли сожгла. Трое жрецов сгорели. В Лаконии – храм Артемиды. В Арголиде дюжину коров прибрала. Считай, повезло. Под Фарами святилище речного бога разрушила. За два года раз десять на круг прилетала. Поди пойми, где в следующий раз объявится! Вот кого беречься надо…

– Как тут убережешься?

– Как? На небо чаще поглядывай. Чуть что – прячься, сиди тише мыши. Жди, пока не пронесет.

– Верно! Прячься и жди…

– Ты сказал: прилетала. Откуда?

– Врать не буду. Но говорят, из Ликии, из-за моря.

– Из-за моря? Выходит, и кораблям опасаться надо?

– Насчет кораблей не слышал. Может, и жжет, так свидетелей нет.

– Повадилась, тварь! И что ей тут нужно?!

– Известно, что. Скот, люди…

– А храмы?! Почему она храмы жжет?!

– Куда боги смотрят?! Почему не убьют гадину?!

– Ты потише, насчет богов-то…

– Еще услышат…

– Что с Химерой делать, то у богов на коленях. Им виднее.

– У тебя, небось, совета не спросят…

⁂

Я больше не слушал. Химера возвращается: опять и снова. Прилетает из Ликии. Это все, что нужно знать.

«Убью. Я тебя убью.»

Обещать не значит выполнить. Я видел, каково чудовище в ярости. Что может ей противопоставить Гиппоной, сын Главка? А если не Главка, если кого-то неизвестного, давно забывшего о том, что у него в Эфире есть сын – тем более, что?!

«Победу в битве, – напомнил дедушка Сизиф, – приносят не только сила и храбрость. Ум и хитрость не менее важны.» Мне никогда не стать сильнее Химеры. Храбрее? Никогда. Значит, мое оружие – ум и хитрость. В каких арсеналах хранишься ты, оружие?

Сама мысль о победе – разве это не химера?!

2

Если кто-то живет, он умирает

– Ты умеешь смотреть краем глаза?

Кимон спрашивал шепотом, не разгибаясь и не поднимая головы. Как будто и не со мной разговаривал. Так, бормотал что-то себе под нос.

Я сам вызвался проводить его. Тут идти-то всего ничего, странник и без провожатого разобрался бы. Если уж он от самого Пилоса топает и не заблудился! Но мне хотелось напоследок послушать еще разок про невиданные земли, вот и навязался в проводники. Кимон не возражал. Мы уже почти добрались до торной дороги. Рассказ о путешествии на Родос, о тамошних диковинах, об искусниках-телхинах[49], чье мастерство граничит с колдовством, также подошел к концу. Кимон присел вытащить камешек из сандалии – и вдруг…

Что случилось? За нами следят?!

– Справа. Осторожно, не спугни.

Стараясь двигаться без спешки, я присел рядом со странником. На всякий случай нашарил камень поувесистей, сжал в пальцах. Камень сразу придал мне уверенности. Если что, не промахнусь! Таким подарком промеж глаз – никому мало не покажется! Вот теперь можно и повернуть голову. Чуточку, самую малость. Что там у нас по правую руку?

Почудилось: вяз, растущий шагах в сорока́, двоится. Словно у дерева объявился маленький близнец. Или сын…

Не сын, а дочь!

Волосы ее – крона древесная. Буйные, густые – зелень с осенней прожелтью. Она куталась в них, как в женский тканый пеплос[50]. Нет, она даже не куталась! Листья-волосы сами лежали на гладких плечах и маленькой, почти мальчишеской груди, притворяясь накидкой. Кожа ее – гладкая молодая кора. Руки ее – гибкие ветви. Лицо…

Как у статуи в храме. Не мраморной, нет! Деревянной. Живое лицо, только… Богини в святилищах, из какого дерева их ни вырежи, все равно были точными копиями красивых женщин. А эта… Крылось в ней что-то нечеловеческое. Я не смог бы сказать, что именно.

Кажется, я забылся. Уставился на нее в упор. Больше того, она на меня тоже уставилась во все глаза. Побледнела, прижалась к стволу. Она что, живого мальчишку никогда не видела? Или у меня рога выросли?! Ветер взметнул опавшую листву под вязом – и вот уже нет ее. Ушла в дерево, спряталась. Да и ветра-то никакого не было, почудилось.

Из-за поворота донесся шум: перестук копыт, скрип колес, голоса. Может, это не я ее спугнул?

– Дриада! – с восторгом выдохнул я. – Это ведь была дриада, да?

– Гамадриада, – уточнил Кимон.

– А в чем разница?

– Если дерево погибнет, дриада продолжит жить. Другие деревья дадут ей кров и силы. Гамадриада умирает вместе со своим деревом.

– Умирает? Как же так?!

Кимон пожал плечами:

– Как все смертные. Мы живем меньше, она дольше. Вот и вся разница.

– Но она же… она…

Я не мог подобрать нужных слов. Неужели такая красота когда-нибудь умрет?! Ее вяз, конечно, еще не старый, крепкий, но…

– Не человек? Другой породы?

– Да!

– Если кто-то живет, он умирает. Все остальное, мой мальчик, лишь дополнения к этому закону. Для муравья, например, ты бессмертен.

На дорогу выкатились повозки с зерном, влекомые быками. Быки ступали тяжко и неторопливо, возницы покрикивали на них – не рассчитывая, впрочем, на результат. Скрипели колеса. Все было сонное, обыденное, сто раз виденное…

Человеческое.

Рядом, в молодом вязе с кудрявой шевелюрой, пряталось самое настоящее чудо. Смертное чудо. Как быки, как возницы, как Кимон, сын Аристида…

Как я сам.

– Прощай, Гиппоной, сын Главка. Может, еще свидимся.

Кимон шагнул к повозкам, намереваясь продолжить путь с ними. Не оборачиваясь, он помахал мне рукой. Я помахал в ответ. Стоял, глядел вслед, пока быки, возницы и странник не скрылись из виду. Перевел взгляд на вяз.

Нет, гамадриада больше не показывалась.

Вот растет себе дерево, думал я, возвращаясь обратно. Живет в нем красавица с волосами-листьями. А тут прихожу я с топором… Ладно, я такого ни за что не сделаю! Приходит кто-то другой. Пришел, срубил. И нет красавицы?

Вот так просто?!

Была б она дриада, перебралась бы в другое дерево. Жила бы дальше! А если другого дерева нет? Если вокруг все деревья вырубили? Если все на свете деревья вырубили?! Что тогда? Наверное, Кимон не врал нам и про кентавров. Гамадриаду я ведь своими глазами видел! А расскажу – Алкимен меня на смех поднимет. Скажет, что сочиняю. Вот так и Кимон. Он нам чистую правду, а мы…

Отчаянное ржание вышибло из моей головы всю философию. Всю-всю, до последней дурацкой мыслишки. Ржание, храп, дробный топот. Кентавры?! Разум подсказывал затаиться и оглядеться. Не успев согласиться с его доводами, я ломанулся вперед, на звук, через кусты орешника. Гибкие прутья не преминули отхлестать меня за такую бесцеремонность: досталось и рукам, и щекам.

Так мне, дураку, и надо.

3

Чьи здесь кобылы?

В табуне ходило полсотни голов: кобылы, мерины, жеребята, молодняк. И вожак, царь и бог Агрий: серый в яблоках, свирепей льва. Кобыл он держал кучно, в центре табуна, а молодых жеребчиков отгонял подальше. Едва горячие юнцы входили в возраст и начинали козлить где ни попадя, соперников Агрия уводили из табуна, во избежание лишнего кровопролития. Впрочем, уводили не всех, чтобы в вожаке кровь не застаивалась. Весной, в период случки, без драк не обходилось, но это дело обычное.

Молодежь собирала вокруг себя новые табуны. Иные шли на продажу или в дворцовые конюшни. Упряжных лошадей всегда не хватало, а Эфира славилась своими конями даже за морем. Еще Эфира славилась мотовством и развратом, но об этом я узнал позже. Пословицу «Не всякому дано побывать в Эфире!» я понимал как похвалу родному городу. Ее истинный смысл – «Дорогие удовольствия не всем доступны!» – был скрыт от ребенка.

Но вернемся к лошадям.

Гнедого Пиррия, нахала и забияку, перевели в здешний табун летом, с дальних выпасов, уже после весенней случки. Сам я этого не видел, узнал из рассказов табунщиков. Нас с братьями не посылали к коням надолго – у детей Главка Эфирского, родные мы или приемные, хватало иных забот. Чтобы не опозорить отца, молодые Главкиды должны разбираться в конских ста́тях, нюхнуть лошадиного пота и навоза, но пастухами нам не быть.

Фотий, помню, все время беспокоился насчет Пиррия. Не понимал, зачем гнедого пригнали в табун. Даже строил дерзкие предположения, что это произошло без ведома басилея. Милитад жестами показывал приятелю: ты чего? Помалкивай, болван! А Фокион как-то заметил, что Главк-Лошадник способен на поступки странные, необъяснимые, порой рискованные. Зря, что ли, жрецы Афродиты Черной грозили правителю гневом их богини за то, что Главк запретил покрывать жеребцами упряжных кобылиц, которых он готовил на колесничные состязания? Наш отец упирал на потерю резвости, жрецы – на ярость богини, способной карать не хуже ее воинственных сестер и братьев. Когда отец велел выгнать жрецов вон, никто не удивился.

Сын Сизифа, понимать надо.

Так и с гнедым Пиррием – мало ли, вдруг басилей захотел проверить, не состарился ли вожак? Не пришло ли время для смены? Для правителя такие мысли вполне естественны.

Поначалу гнедой вел себя смирно. Ел, пил, валялся, справил нужду. Показал, что знаком с бичами табунщиков. Не задирался с другими конями, ходил стороной. Вожак Агрий бродил неподалеку, поглядывал. Когда убедился, что Пиррий молодчина – зубов не скалит, хвост не задирает – ушел прочь, дал новичку время познакомиться с табуном.

Через неделю вернулся.

Пиррий спал стоя. Вожак подкрался сзади, ткнул мордой в бок. Пиррий проснулся быстрей быстрого. Кони обнюхали друг дружке головы, зады, репицы хвостов. Пиррий опустил голову ниже холки, ушами вперед. Агрий отвернулся, пошел к водопою. Пиррий потащился следом: ближе, чем следовало бы, но вожак не противился. Дал напиться после себя, позволил визжать на радостях, сунул нос к куче навоза, наваленного гнедым.

Вскоре Пиррий обнаглел. Перестал уважать пространство, очерченное вожаком вокруг себя. Заработал с дюжину укусов в зад и плечи. Оба соперника отложили катышки навоза, пригласив друг друга к обнюхиванию. Агрий угрожал: прижимал уши, бил копытом оземь, задирал верхнюю губу. Шумно нюхал воздух, идущий от Пиррия. Ржал так, что с деревьев сыпались листья. Визжал и того громче, выказывая мощь легких.

Пиррий не уступал, ерепенился.

Чьи здесь кобылы? Чьи, я спрашиваю? Мои кобылы! Кто главный? Я главный! Чепуха, храпели в ответ. Дорогу молодым!

Табунщики работали бичами без устали. Разгоняли в разные стороны. Случалось, что Пиррий прекращал грызню сам, уходил без боя. Потом сердился, жеребцевал, тиранил весь табун. Держал хвост на отлете, выгибал шею, носился сломя голову, высоко поднимая ноги. Показывал: я выше! сильнее! грознее!!! Молодые жеребчики при виде Пиррия ежились, поджимали хвосты, стояли без движения. Иные беззвучно шлепали губами, вытягивали морду к гнедому: притворялись малышнёй. Впрочем, им хватало ума выказывать нижайшую, считай, детскую покорность Пиррию лишь тогда, когда свирепого Агрия не было поблизости.

Вернуть гнедого туда, откуда привели, табунщики боялись: Главк разгневается. Зря, что ли, прислал этого задиру?! Будьте вы прокляты, причуды господина!

Ворчали: жди, мол, беды! Вот, дождались.

4

Как они посмели?!

Пиррий и Агрий сцепились всерьез.

С визгом и храпом кони вставали на дыбы. Молотили соперника копытами в грудь. Пытались ухватить зубами, выдрать клок шкуры. Ни один не уступал.

Гнедой отскочил, вильнул в сторону. Разъяренный вожак кинулся следом: догоню! обойду! прижму! опрокину! Маневр Пиррия был обманом: все, чего хотел гнедой забияка, так это развернуться к сопернику крупом. Пара задних копыт, тяжких, как Гефестов молот, ахнула распаленного погоней Агрия в бок. Вожака отбросило, он едва устоял на ногах. Бешеный Пиррий лишь того и ждал: налетел вихрем, ударил грудью, желая повалить. Вожак чудом вывернулся, вцепился гнедому в шею: загрызу!

Лев, как есть лев! Казалось, на дворе весна.

Залихватский свист. Оглушительный щелчок. Еще, еще! От дальнего конца лощины, где в испуге жались кобылы и молодняк, спешили припозднившиеся табунщики. «Проморгали, – читалось на их лицах. – Тартар побери этих драчунов!» Я прочел там и кое-что про своего папу, но вслух повторить такую крамолу я бы не рискнул. На бегу Фотий с Фокионом щелкали бичами, но жеребцам их угрозы были до подхвостья! Милитад отстал – шкандыбал, кривился. Похоже, ногу подвернул.

Тащил жердь, какой не раз оттеснял коней друг от друга.

Агрий и Пиррий боролись шеями, пытаясь пригнуть голову врага к земле. Агрий высвободился, раздул ноздри, укусил Пиррия за верхнюю губу. Он уже было повалил гнедого, рассчитывая затоптать того насмерть, но гнедой с жутким визгом прянул прочь. Не останавливаясь, презирая боль в рваной губе, он засадил передними коленями в плечо вожака. Миг, и оба жеребца взвились на дыбы. Грудь-в-грудь, копыта мелькают, гривы разметаны. Бешеный оскал, пена с губ. Глаза – недозрелые гранаты: кровь пополам с белой, слепой яростью.

Кто кого?!

Ум и хитрость, советовал дедушка. Ум подсказывал: сопливому мальчишке не совладать с разъяренными жеребцами. Растопчут и не заметят! Сиди и не рыпайся, братец. Табунщики справятся, им не впервой.

Хитрость молчала. Соглашалась с умом? А может, не отросла она у меня. Вместо нее криком кричало что-то другое. Сердце? Давай, горланило оно. Давай, пока не поздно! Они ж поубивают друг друга!

Убьют. Жалко.

Кого жалко?! Этих четвероногих наглецов?! Да как они смеют выяснять, кто тут главный?!

При мне?!!

Дикая, чудовищная страсть взбурлила в душе. Закипела, обожгла крутым кипятком. Гнев? Ярость? Нет, что-то чужое, незнакомое. Ребячье? Жеребячье?! Я словно стал не я, а сразу двое таких, как я, или даже трое. Все мы были здесь, на пастбище, кто телом, кто краем, тенью, эхом неистового ржания.

Меня швырнуло вперед.

«Стой! – вопил разум, не в силах остановить плоть. – Пропадешь!» Пропадет, соглашалась хитрость. И мы вместе с ним. Не послушал дедушку, теперь нахлебается. Заткнитесь, велел я. Оба. Слыхали?

Да, вот такой я дурак. Ну, какой есть.

Громады беснующихся жеребцов надвинулись рывком. Были в двадцати шагах, и вот уже – вплотную. Я завопил – заржал?! – ворвался между соперниками, нырнул под бьющие копыта. Скользнул, увернулся, уклонился.

– Прочь! Разошлись! Кому сказал?!

Не уверен, что я кричал что-то членораздельное. Слова? Они рождались только в моей голове. Наружу вырывалось иное: невнятное, дикое, страшное.

Я толкнул Пиррия. Да, толкнул. А что? Высоко вскинул руки, уперся ладонями в горячую, содрогающуюся от храпа грудь жеребца. Гнедой отшатнулся, налитый кровью глаз уставился на меня с гневом, изумлением…

С ужасом?

– Уходи!

– Беги оттуда!

Фотий с Фокионом задыхались, спеша ко мне, отчаянно щелкали бичами. Даже молчун Милитад орал, ковыляя из последних сил:

– Стопчут! Беги!

Это я вспомню потом. Сейчас мне не до них.

– Ах, ты так?! Ну, смотри у меня!

Агрий рвался в бой. Вслепую я увернулся от копыта, качнулся в сторону. Пропустил Агрия мимо, ухватился за жесткую, спутанную гриву. Взлетел вожаку на спину. Легко, будто всю жизнь только это и делал.

Вожаку?! Это кто тут вожак?

Ха!

Ложбинка на спине коня. О ней мы говорили с отцом. Кажется, боги придумали ее нарочно для меня. Попона? Конский пот разъест ноги? Еще посмотрим, чей пот кого съест! Отец обещал, что через год позволит мне сесть на лошадь верхом. Два года минуло. Не сложилось: то одно, то другое…

Вот, сложилось.

Сесть на коня было лучшим, что случалось со мной в жизни! Знай я раньше… Я сделался больше во сто крат. Я и Агрий. Нет, просто я! Я повел коленями, сжимавшими мои конские бока. Я подчинился приказу, развернулся. Ко мне бросился Пиррий. Я стукнул себя пятками, требуя от тела законного возмездия. Мои задние копыта с силой врезались в грудь гнедого, отшвырнув его прочь.

Знай свое место!

В лицо ударил ветер. Я засмеялся, заржал. Гнедой рванул было следом, но я на всем скаку обернулся и закричал на мятежника. Глотка исторгла дикий визг, он накрыл лощину, раскатился далеко окрест. Так визжит взбешенный вожак табуна, теряя голову от ярости. Пиррий будто на стену налетел. Едва не упав, он помчался прочь, гонимый ужасом, как закатное облако в объятиях северного ветра. Я снова засмеялся. Пронесся мимо разинувших рты Фотия с Фокионом, мимо бледного Милитада, мимо братьев моих…

Их взгляды. Их лица. О, как это нравилось мне!

Лошади табуна сливались воедино, превращались в кипящее море. Имя этому морю было обожание. Поклонение. Боязнь. Восторг. Имя мне было…

Гиппоной-Лошадник?

Кентавр?!

Еще круг, и я поскакал к водопою. Вот илистый берег речки. Я зашел в воду по брюхо – она приятно холодила ноги. Не слишком ли я распалился? Можно ли сейчас пить? Можно. Вода не повредит. Мало что способно повредить мне сейчас! Я пил, а на берегу стоял дрожащий Пиррий. Бока гнедого ходили ходуном, словно это он только что скакал, утверждая свою власть, вытянув хвост струной, выгнув шею по-лебединому, высоко задирая ноги и презирая раны, полученные в схватке.

Скакал? Летел.

Пиррий косился на меня с испугом. Всем своим видом гнедой показывал, что и близко не подойдет к воде, пока я не напьюсь. А может, и потом не подойдет.

5

Рассказ табунщика Фотия в присутствии Главка, сына Сизифа, и Сизифа, сына Эола (выдержки)

– …да, господин мой Главк. Укротил, как есть укротил! Объездил? Да не то чтобы… Агрий у него навроде ручной зверушки. Хорошая собака – и та хозяину меньше позволяет…

– …Агрий, господин мой Сизиф, клянусь. Ага, тот самый. Волков гонял что твой лев! Табун держал, молодняк у него по струнке ходил. Всем укорот давал! Ежели репей под хвост попадет – бичом не вразумишь, пока сам не перебесится! Никого над собой не признавал. Нас? Нас терпел, если честно. А тепереча…

– …не отходит, да. Бегает за парнем, как стригунок за мамкой. Больше, правда, на себе возит. Парень с него, почитай, и не слазит! Даже спит, бывалоча, на конской спине. А тот стоит смирно, не шелохнется. Упаси Зевс разбудить!

– …это вам и брат мой Фотий подтвердит. И Милитад, и сыновья твои. Да вы приезжайте, своими глазами посмотрите!

– …нет, без попоны. Без шкуры. Без подстилки самой завалящей…

– Виноват, господин мой Главк! Как есть, виноват! Велите выпороть? Благодарю за доброту! Говорили мы парню, сто раз говорили. И я, и брат мой, даже Милитад-молчун – и тот говорил. Возьми, мол, подстели. Пот конский, он тово… А парень смеется: «Свой пот не е́док!» И ведь правда: ничего ему, окаянному, в смысле, благословенному, не делается! Будто ему задницу Гефест ковал…

– …Пиррий? Ходит тише воды ниже травы. Агрия десятой дорогой огибает. Да, даже если парня и близко нет. Такое, правда, редко случается. Как-то сунулся к Агрию, так парень спиной почуял. Мы у костра сидели, кашу ели. Обернуться не обернулся, а кулак Пиррию показал. Что там того кулака? Уж прости дерзкого, господин мой Главк. Малец, два локтя от земли! Гнедой прочь рванул, словно ему рой шершней под хвост залетел! Алкимен, старший твой, еще пошутил…

– Договаривать? Как прикажешь, господин мой Главк. И ты, господин мой Сизиф, как прикажешь. Сынок ваш старший, в смысле, внук ваш… Ну, вы поняли. Он и говорит, значицца: «Теперь ты, Гиппоной, вожак! Весь табун затабунил! Все кобылки твои – пользуйся!» Пошутил, значицца…

– …нет, не обиделся. Вместе со всеми смеялся. Жеребчиком молодым ржал. И потом не обиделся, когда брат мой его назвал… назвал его… брат, значицца…

– Что, господин мой Главк? Обратно договаривать? Как прикажешь, я со всем усердием… Брат мой, Фокион который… Он ведь со всем уважением, господин мой Сизиф! Лошадиным царем назвал, вот! Это ж не обидно, правда? Это ж даже хорошо. Почетно, вот!

– …да я не это… Не умалчиваю я, господин мой Главк! Не виляю… не вихляю… ага, не увиливаю! И то правда, Фокион парня не царем – лошадиным богом назвал! Это ведь еще лучше, да? Он только глянет, рукой поведет, а они все делают, что ему на ум взбредет. Пегая кобылица ногу поранила, мы б и не заметили, а он…

– Выпороть? Как прикажешь, господин мой Сизиф! Это Фокион опять же придумал. Ну да, маловат твой внук для бога, все верно. А для божьего сына в самый раз. Фокион так и брякнул: сын, мол, Черногривого Жеребца, Посейдона-Гиппия[51]! Прости, господин мой Главк! Это он сдуру твоего сына не в твои записал! Ты ж лошадник великий, сынок весь в отца… А мы дураки! Я ж никому, ни словечка! И брату молчать велю, и Милитаду. Милитад и так молчун, слова не вытянешь. Ты уж прости, господин мой Главк, мы не со зла, по глупости мы…

– Что, господин мой Сизиф? Можно говорить? Можно?! Нужно даже?! А кому можно говорить? Мне, значицца, ага. И Фокиону, Милитаду? Честь оказал? Черногривый оказал честь твоей драгоценной супруге, господин мой Главк? Госпоже Эвримеде? И тебе честь, ее мужу? За твое благочестие, ага. И за любовь к лошадям. Я понял, я все понял, господин мой Главк! И брату говорить велю, криком кричать, и Милитаду, и всем, кому ни попадя! Благодарю за щедрость, господин мой Сизиф! За доброту! Еще раз благодарю…

– …ухожу, бегом бегу. Не смею боле докучать…

Стасим

Месть, любовь и снова месть

– Нет, мама, – сказала Химера. – Я его не прощу. Его и его детей.

Человек ничего не понял бы в ее рыке, меканьи и шипении. Бог или титан уловили бы смысл без труда. Мать понимала все, даже то, о чем Химера молчала.

– Ты так горишь местью? – спросила Ехидна.

В пещере было много места. Но казалось, что мало. Женское тело Ехидны потрясало не только красотой, но и мощью. В этом титанида-отшельница не уступила бы любой богине, будь та хоть самой воительницей Афиной. Длина же змеиного хвоста, заменявшего Ехидне ноги, была такова, что мать могла обвить трехтелую дочь, тоже славившуюся размерами, не только руками.

Были времена, когда пещера эта служила темницей искалеченному Зевсу. Сейчас темница стала домом. После того, как сила Громовержца и коварство Афины сразили буйного Тифона, обрекая великана на вечный и мучительный плен, скорбящая Ехидна переселилась сюда, в Киликию, в любимое убежище своего несчастного мужа. Здесь до сих пор пахло Тифоном – яростным, страстным, непобедимым. Он приходил к Ехидне не в боевой ипостаси, способной устрашить сам страх. Нет, иные он здесь одерживал победы, иная страсть владела им. Как Ехидна обнимала Химеру, даря всю любовь, какая скопилась в сердце, так и беспощадные руки Тифона, способные раздавить мир, как яйцо, обнимали жену, все – нежность и забота, и пальцы с драконьими головами делались просто пальцами: робкими, настойчивыми, ласковыми.

Здесь пахло и Зевсом – не грозным богом, одержавшим победу, но пленником, ничтожеством, калекой с подрезанными жилами. Эти запахи утешали Ехидну холодными ночами, когда милосердный сон шептал ей: все осталось по-прежнему, девочка моя. Тифон вот-вот вернется, встанет у входа, рассмеется так, что звезды посыплются с неба…

Она просыпалась, давилась слезами. Выползала на скалы: охотиться.

К заливу Ехидна не спускалась. После того, как мстительный Зевс убил Дельфину, свою чудовищную охранницу – подругу Ехидны, такую же дракайну[52], как она сама – Тифоновой вдове опротивел залив. Тифон, помнится, горел от гнева, узнав, что Дельфина упустила пленника. Но Тифон простил. Зевс же не простил. Вздыхая, хватаясь руками за уступы, Ехидна ползла в другую сторону: на северо-запад, к Таврскому хребту. Под ней кипела, пенилась река. Билась в мертвой хватке теснин. Летом река пересыхала, в сезон таяния снегов делалась выше на шесть локтей. Вода прогрызла в здешних горах глубокое, обрывистое ущелье. Крутизна склонов пряталась в густой поросли: черная сосна, серебряная береза, граб и бук.

Курчавился можжевельник. Пчелы вились над цветущим тамариском.

Здесь было легко укрыться быстрой, смертоносной охотнице, даже если ты Ехидна. Козы, которых она ловила, утоляли голод в достаточной степени. Козы, дикие свиньи; если повезет, медведица с медвежатами. В ручьях водилась форель. Не брезговала Ехидна и случайными путниками. Дети разбрелись по свету, змеедева коротала век одна. В гости к матери залетала только Химера, да и то лишь потому, что обитала поблизости.

– Ты так горишь местью? – повторила Ехидна вопрос.

– Месть?

Лев передернулся, коза выгнула спину. Так Химера пожимала плечами.

– Не знаю, – прошипела змеиная голова, венчавшая хвост. – Что это такое: месть?

– Твой отец в плену. Ты не в силах его освободить. Ты хочешь убить того, кто пленил твоего отца. Ты не в состоянии это сделать. Поэтому ты хочешь убить его детей. Это месть, дитя.

– Это слишком сложно для меня. Я не умею прощать, вот и все. Ты не умеешь летать, я умею. Я не умею прощать, ты умеешь. Разве это трудно понять, мама?

Умею ли я прощать, спросила Ехидна себя. Нет, правда: умею ли?

– Прощение, – вслух сказала она. – Дитя, я говорю о другом. Ты жжешь храмы, надеясь, что их гордыня превыше твоей. Что боги не выдержат, примут бой. Огонь в тебе нашептывает такое решение.

– Тифонов огонь, – напомнила Химера. – Тебе ли не знать?

– Да, Тифонов. Твой огонь одной природы с отцовским. Возможно, ты добьешься своего. Победишь: раз, другой, третий. Тебе сложно понять, что значит месть? Но удовольствие от содеянного – о, его ты поймешь с легкостью! Поймешь и захочешь испытать снова. Опять и опять, пока сила не найдет силу. Погоди, дай мне умереть первой. Я не хочу оплакивать дочь. Или ты считаешь, что я бессмертна?

– Бессмертие? – рыкнул лев. – Что это такое?

Льва в Химере стало больше, козы – меньше. Змея осталась прежней. Пропорции тел часто менялись, когда Химера испытывала какие-то чувства или затруднялась с ответом. Мать знала это с момента рождения дочери. Отец не знал, вернее, не обращал внимания на изменчивое соотношение тел. Не знали и боги, избегая встреч с Химерой.

Люди? Кого интересует мнение двуногих червей?!

– Вот-вот, – Ехидна погладила дочь по спине. – Когда мы не понимаем, что такое бессмертие, мы можем убить себе подобного.

Щетина под пальцами. Она имела мало общего с гладкой шерстью льва или с жесткими лохмами козы. К этому Ехидна привыкла давно, с того момента, когда Химера покинула чрево матери, измученной родами, и закричала на три голоса.

Щетина досталась Химере от отца. Щетина и огонь.

– Но и нас в этом случае можно убить, не забывай. Меня убьют, дитя. Рано или поздно с Ехидной покончат, это лишь вопрос времени. В сердце своем я уже согласна отправиться в царство теней. Забыть? Все забыть? Обрести вечный покой? Это ли не счастье, Химера? Кого-нибудь пришлют, он убьет Ехидну. Подожди, не рискуй собой до этого часа.

– Нет.

Упрямица, подумала Ехидна. В пещере становилось жарко, хотя снаружи царила зимняя прохлада. На камнях стен выступила испарина. Еще чуть-чуть, поняла Ехидна, и пот с меня хлынет градом. Костер, горевший в Химере, с ворчанием пожирал чувства и страсти хозяйки, словно сухие дрова.

– Ты одной огненной природы с отцом. Но ты и со мной одной природы: водной. Я двутелая, как моя мать Кето. Ты трехтелая, что тоже не исключение в нашей семье. Для морских титанов облик – не более чем сосуд, в который нас наливают, как воду. Мы можем менять сосуды, но у нас нет запасной воды. Если мы выльемся, мы впитаемся в землю или растворимся в прибое. Подожди, умоляю. Дай мне спокойно дожить оставшиеся дни. Дай разлиться по полу этой пещеры, уйти в трещины между камнями.

– Нет. Я не стану ждать.

– Почему?

– Огонь, мама. Отцовский огонь горит во мне.

– Я знаю. Вода и огонь. Ты кипяток, Химера.

– Он жжет моих врагов. Но он жжет и меня.

– Потерпи.

– Я не в силах терпеть эту боль.

Химера заворочалась, высвобождаясь из материнских объятий. Мелькнуло раздвоенное жало: змея поцеловала Ехидну в щеку. Лев потерся боком о чудовищный материнский хвост. Коза прижалась, вздохнула, отпрянула.

Миг, и Ехидна осталась в одиночестве.

В пещере пахло Тифоном. Зевсом – слабым, ничтожным. Ехидной: мускус и пот. В пещере пахло и Химерой, но этот запах быстро выветривался. Странно, подумала Ехидна. Когда она здесь, она пахнет сильно и резко. Но стоит ей покинуть меня, как мне не остается даже запаха. С другой стороны, она все-таки прилетает. Хочет поговорить со мной, побыть рядом.

Это ли не счастье?

Обвив себя змеиными кольцами, устроившись на них, как на ложе, Ехидна вспомнила свою собственную мать. Они были похожи: змеедева Ехидна и старуха Кето, Молчаливая Пучина. Женский торс, змеиный хвост. Но Кето была не из тех матерей, к которым приходят за лаской и сочувствием. Пришла? Хорошо. Ушла? Ладно. В Кето можно было утонуть и не вернуться. Дочери и сыновья не торопились навещать мать. Даже явившись в подводный дворец родителей, они старались держаться от Кето на почтительном расстоянии.

Пучина все-таки, как ни крути.

Муж Кето, морской старец Форкий, детьми не интересовался вовсе. Шторм, буря, самый захудалый ураган, превращавший море в кипящую лохань, пожирательницу кораблей, был Форкию милей любого из Форкидов, многочисленного потомства морского старца.

Химере повезло, улыбнулась Ехидна. У нее есть я.

– Примешь гостя, хозяйка?

В черном проеме входа стояла ночь. Светились звезды: крупные, яркие. Нет, не звезды – глаза. Рассыпанные во множестве по лицу, плечам, всему телу, они горели холодным огнем, так непохожим на огонь Тифона и Химеры.

Кто бы ни пришел к пещере, он был великаном.

– Как твое имя, гость?

– Аргус.

– Аргус Всевидящий? Аргус Панопт[53]?

– Ты слышала обо мне?

– Это правда, что ты никогда не спишь?

– Правда. Какие-то из моих глаз всегда открыты.

– Худшая из пыток, Аргус. Входи, я рада тебе.

Рано или поздно, повторила Ехидна, не издав ни звука. Ты слышишь, дитя мое? Рано или поздно с Ехидной покончат, это лишь вопрос времени. В сердце своем я уже согласна отправиться в царство теней. Уснуть? Обрести вечный покой? Это ли не счастье, Химера? Кого-нибудь пришлют, он убьет Ехидну. Подожди, не рискуй собой до этого часа. Тебе недолго осталось ждать, поверь.

До утра. Вряд ли дольше.

⁂

Афина ждала.

Она заблаговременно явилась сюда, к подножию суровой Озии. Гермий сказал, что Химера согласна встретиться с глазу на глаз. Согласна на переговоры. Осталось загадкой, как Лукавый исхитрился передать дочери Тифона и Ехидны послание от Афины – и остался при этом невредим.

Гермий не рассказывал, Афина не спрашивала.

За спиной богини молчал храм, пустой как кенотаф – посмертный дом для тех, кто умер на чужбине или утонул в море. Повинуясь знамениям, недвусмысленно указавшим, что следует делать, люди покинули святилище. Жрицы, служанки, паломники.

Все до единого. Лишь голуби ворковали на карнизах.

Святилище Афины Гиппии, Афины Конной. Портик с потолком из необожженного кирпича. Шесть колонн. Статуя богини, выточенная из дикой груши. Резчик изобразил Афину рядом с конем, задравшим морду к небу. Конь ржал, возвещая победу.

Дочь Зевса видела в этом добрый знак.

Вокруг храма росли сосны с кривыми стволами и раскидистыми кронами, похожими на облака из хвои. В жаркие дни воздух здесь был насыщен терпким и густым ароматом. Выше по склону рядами стояли кефалленские пихты. Ближе к вершине их сменял темный ельник, а там уже недалеко было и до границы снежной шапки.

Зимой Озия мерзла.

Пегас, думала богиня. Если нельзя укротить Пегаса, может быть, удастся договориться с Химерой? Между ними так много общего! Оба крылаты и стремительны. Оба способны нести пучок молний. Химера даже лучше: огонь в ней сродни огню, из которого Гефест кует новые молнии. Она поднимет больший запас. Оба непокорны, это плохо. Но с Химерой можно говорить, а значит, можно договориться.

Дочь мятежного Тифона и отшельницы Ехидны? Надо обещать послабления отцу. Плен останется пленом, но силы Тифона несложно поддержать амброзией. Силы эти пригодятся, Гефест тому свидетель. Погаснет огонь, из чего ковать перуны? Надо заверить, что мать пребывает в полной безопасности. Пусть живет в своей глуши: ползает по скалам, ест козлятину. Главное, надо дать понять, что на службе у Олимпа самой Химере ничего не будет угрожать. Скот для пропитания? Сколько угодно. Человечина? В разумных количествах. Кровавые жертвы кормят Тартар, подрывают основы олимпийской власти. Люди не должны умирать на алтарях. Это опасно и ни к чему. Но просто съесть жирного, упитанного человечка? Разгрызть косточки, высосать мозг? Побаловать живот время от времени – разве это жертва?! Людей на земле много, что листьев на деревьях. От них не убудет. Поклонение? Посыльная Олимпа, разносчица молний заслуживает уважения от жалких смертных.

Той, что жжет чужие храмы, возведут ее собственные.

Любой согласится, утверждала мудрость. Любой, если в нем есть хоть капля здравого смысла. Сначала откажется, возражала военная стратегия. Выставит условия, попытается выторговать еще что-нибудь. Потом согласится, да.

Идеей переговоров с Химерой богиня не поделилась ни с кем, кроме младшего брата. Даже Зевс ничего не знал о встрече у подножия Озии. Афина хотела явиться к отцу с триумфом, явиться спасительницей, верной и незаменимой дочерью. К счастью, за день до этой встречи Зевс был целиком и полностью поглощен самим собой. Ходил по дворцу, сотрясая своды, хохотал без причины, сверкал очами. Велел призвать к себе Аргуса Панопта, великана из Аркадии. Чувствовалось, что отец придумал новую, развеселившую его затею.

Афина покинула Олимп раньше, чем Аргус явился на зов владыки богов. Что там задумал Зевс, ее не интересовало. Как и ее могучий отец, богиня была целиком и полностью поглощена собой.

Сейчас. Вот-вот.

Недолго осталось.

⁂

Когда с неба рухнул огонь, исключающий любые переговоры, когда вся ярость дочери Тифона упала на дочь Зевса, выжигая дотла самый громкий голос разума, Афина бежала, не вступая в бой. Зевс Фиксий, Покровитель Беглецов, был благосклонен к ней. Что бы ни придумал владыка богов, кричала мудрость, зачем бы ему ни понадобился многоглазый Аргус – Зевс сорвал тебе весь замысел. О да, соглашалась военная стратегия. Химера как союзница?!

Забудь. Теперь это невозможно.

Возвращайся к Пегасу.

Горели сосны. Горели пихты и ели. Пылал храм. Рассыпалась кучка углей – голуби вспорхнули с карнизов, но улетели недалеко. Корчилась в пламени статуя из дикой груши. Скоро от Афины Конной не останется и следа.

Эписодий шестой

Мы, великаны

1

Острая бронза и грязная тряпка

Зеленая пакость не отчищалась, хоть умри.

Я тер и тер, бранясь сквозь зубы. Тряпка, которой меня одарил Алкимен, была уже вся в дырах, а гадостный налет сошел с клинка едва ли наполовину. Это мне еще пару кинжалов выдали, и все! А у остальных – мечи, копейные наконечники, секиры… Как они справляются? У Алкимена три меча сияют, глазам больно! Гелиос с неба смотрит и радуется. Мне, неумехе, зайчики в глаза пускает: учись, дурачина! У Делиада – два меча и наконечник от копья. Сыновья папиных советников тоже стараются, пыхтят. Трое взрослых оружейников, надзирающих за арсеналом – про них и речи нету.

Трудяги!

Скажете, не басилейское это дело – оружие чистить? Что, у Главка Эфирского простых воинов мало? Слуг? Рабов? Вмиг бы все заблестело! А я вам вот что отвечу: воин сызмальства обучен с оружием управляться. Не только колоть-рубить, но и чистить, точить, чинить, в порядке содержать. Лошадей обиходить, в колесницу запрягать. Мало ли дел на свете? Костер разведи, еду приготовь, доспех почини. А мы кто? Мы тоже воины, так папа объяснил.

И гаркнул: марш бронзу драить!

Он нас поэтому и к табунщикам отсылает время от времени. Там слуг нет, всё – сами. Вот, позавчера вернулись. Не знаю, как в других городах, а у нас – так. А я что? Я не жалуюсь. Когда еще настоящий меч в руках подержишь?! Года через три, если позволят.

А тут – держи на здоровье!

Да что ж это такое! Не отчищается, зараза! Я прекратил елозить тряпкой по клинку. Скосился на Делиада – он ближе других сидел. Может, Делиад как-то иначе трет? Тер брат точно так же, как и я. Только не тряпкой!

– Эй, Делиад! Что это у тебя?

– Меч, – пожал он плечами.

– Ксифос, – с важностью знатока уточнил Алкимен.

– Вижу, что меч, не слепой! Чистишь ты его чем?

– Кожей. Сыромятью. А ты?

– А я тряпкой…

– Где ты ее взял?!

– Алкимен дал…

Алкимен не выдержал, прыснул. Вот же гад! То-то я смотрю: у всех дело движется, один я завяз, как в болоте. И зелень на клинке – точь-в-точь тина болотная!

– Сходи к наставнику, возьми у него кусок сыромяти. А то до ночи провозишься.

Я поднялся на ноги.

– И пусть порошком своим посыплет! – добавил Делиад. – Лучше оттираться будет.

Порошок? Очередная подковырка?!

Переспрашивать я не стал. Видя, как ухмыляется шутник Алкимен, я изо всех сил швырнул недочищенный кинжал в соломенное чучело. В него обычно копьями тычут, но и для броска сгодилось. Я ведь представил что? Я представил, что чучело – Алкимен. Кинжал вонзился ему в голову, прямо в пустую, нет, набитую глупыми затеями башку – и ушел в солому по самую рукоять.

Полегчало.

Не умею я долго злиться. На Алкимена – в особенности. Его надо или сразу убивать до смерти, или привыкнуть к вечным насмешкам.

Брата? Убивать?!

Вот я и привык. А что мне оставалось?

– Ха! Деда попросим, пусть новые состязания учредит!

– На Истмийских играх!

– Какие новые?

– По швырянию! Всего во все!

– Гиппоной, ты их точно выиграешь!

– И выиграю!

Мы расхохотались. Я вытащил кинжал, вернул на место и потопал в оружейную, где наставник Поликрат перебирал оружие. Рядом толклись два раба: выносили наружу то, что требовало ухода.

Истмийские игры, если вы не знаете, учредил дедушка Сизиф. Давным-давно, когда нас и на свете не было. Говорят, в честь Посейдона. Мы с морских торговых путей живем, кого нам еще славить? Предыдущие игры я, считай, не запомнил. Их не каждый год проводят, я тогда еще маленький был, сопливый. Шум помню, гвалт. Колесницы большущие, страшные! Лошади – драконы. И орут кругом: «Главк! Главк!»

Папа, конечно же, победил. На колесницах он всегда побеждает!

Следующие игры – ближайшей весной. Уже скоро! Пройдет скучная зима – и вот, пожалуйста. Весна! Состязания! Праздник!

И Посейдону приятно. С недавних пор я очень хочу, чтобы грозному Посейдону было у нас приятно.

Алкимен заявил, что на новых играх он победит в беге. Он уже полгода бегает при всяком удобном случае. Не бегает – носится! Как-то оленя догнал. Мы у табунщиков были, Алкимен на опушку забежал, потом дальше, в лес, а тут олень. Алкимен – за ним, что есть духу. Только олень злой попался: чуть рогами Алкимена не поддел. Еще копытом решил наподдать. У брата с собой ни копья, ни дротика: пришлось снова бежать. Теперь уже от оленя. И ведь удрал!

Он и на играх всех обгонит. Наденет венок из сосновых ветвей. Почему нет?

Если дедушка и правда что-нибудь такое учредит – метание дротиков, например, – я тоже могу стать победителем. Если на точность. На дальность – вряд ли, мне не по годам. Для меня дротик – как для взрослого копье. Зато в цель я бью без промаха! Знаете, почему?

Потому что я Беллерофонт, Метатель-Убийца!

2

Меч не для меня

– Наставник Поликрат! А, наставник Поликрат!

– Чего тебе?

– Можно мне кусочек кожи?

– Зачем? К языку пришить?!

– Оружие чистить. А то тряпкой плохо получается…

Откуда у меня тряпка, наставник спрашивать не стал. Усмехнулся в бороду, и все. Ну да, он, небось, таких шуточек насмотрелся – хоть в арсенал складывай. Сунулся в угол, разворошил кучу тряпья – кряжистый, широкоплечий. Ни дать ни взять, медведь разрыл груду осенних листьев в поисках чего-нибудь лакомого.

Лакомое нашлось. Наставник протянул мне обрывок сыромяти – такой же был у Делиада. Я вспомнил про загадочный порошок, хотел спросить, но Поликрат вспомнил сам. Извлек мешочек, из него – щепотку серого порошка. Посыпал кожу, растер пальцем.

– Этой стороной чисти, – напутствовал он меня.

– Спасибо!

Пока я шел обратно, успел подумать: если басилейским сыновьям не зазорно оружие чистить, то сыну Посейдона – как? Если, конечно, я и вправду сын. Об этом уже весь город болтал. Хочешь, не хочешь – поверишь.

Сын Посейдона – это, наверное, хорошо. В Эфире говорили: Черногривый папе большую честь оказал, а маме – еще бо́льшую! Если я – честь для родителей, значит, надо гордиться. Вырасту, стану героем, тут уже их черед придет мной гордиться!

И братья пусть гордятся, я не против. По маме мы ведь все равно братья, верно?

Одна беда: герои все больше в одиночку воюют. Ни слуг, ни помощников. Так что я вернулся и быстро-быстро дочистил оба кинжала. Блеск, красота, любо-дорого посмотреть! Лучше, чем у Алкимена. Солнце мне с лезвия подмигнуло: молодец, герой, так держать!

А еще я нашел свободный точильный камень и наточил клинки. Так остро, что даже порезался. Отнес кинжалы наставнику Поликрату. Он меня похвалил, но больше ничего точить-чистить не велел. Ясное дело, порез заметил.

Ну и ладно. Зато теперь можно мечи в руках подержать. С деревяшкой я упражнялся, а бронзу мне в руки не давали. Я и с деревяшкой-то, если честно, не очень. Вот придут папа с дедушкой посмотреть, как наследники геройствуют, а тут я мечом машу, как раб цепом на молотильне.

Стыдоба!

А они ведь придут. Дедушка в Аид не торопится, тут и к оракулу не ходи. До весны точно задержится, до Истмийских игр. Он эти игры учредил, ему и открывать. Может, у меня деревянный меч неправильный? Может, если правильный взять, все сразу получится?

Я подошел к Делиаду. Он уже целых четыре меча в порядок привел. И два копейных наконечника. Мечи были одинаковые – ксифосы, как назвал их Алкимен. Клинок длиной с мою руку; нет, не мою – Делиадову. На древесный лист похож, к концу расширяется. Клинок и рукоять из цельного куска бронзы. У одного меча рукоятка кожей обмотана, у другого просто насечки сделаны.

Который тут самый легкий?

Я ухватил ближайший ксифос: нет, тяжелый! После деревяшки особенно. Для пробы взмахнул раз, другой. Сверху вниз, справа налево, крест-накрест. Загудев шмелем, острая бронза рассекла воздух. На последнем взмахе меч едва не вывернулся у меня из руки. Противно заныло запястье.

– Эй, эй!

– Шел бы ты в Тартар!

– Ухо отрубишь, дурила!

Я с сожалением вернул ксифос на место. Думал, как боевой меч возьму, у меня сразу все лучше получится. А оно ничего не лучше. Надо другой меч пробовать! Вот этот, например. Ух ты! Зуб дракона, не иначе!

Длиннющий, прямой. К концу сужается. Не плоский, а граненый, что ли? Нет, это ребра такие вдоль клинка идут, а к острию сходят на нет. Темный, почти черный…

– Фасганон, – пояснил всезнайка-Алкимен. – Микенский меч, черная бронза. Его еще «рогатым» называют. Вот, гляди.

Он указал на два выступа, нависающих над рукоятью:

– Это чтобы руку защищать.

Разыгрывает? Нет? Я ухватил «рогатый» меч за рукоять. Ничего себе, громадина! По сравнению с черным рогачом ксифос показался бы деревянным. Я замахнулся, Алкимен проворно шарахнулся в сторону:

– Им не рубят, балбес! Им колют! Из-за щита!

Остановить движение я уже не мог. Меч прочертил дугу и потащил меня за собой. Я едва не упал.

– Умора! Я ж тебе сказал: фасганон!

Ну да, фасганон – это жало. А еще прут. Жалящий прут?

– А это что?

Я указал брату на щербины.

– Бывает, что и рубят, – с неохотой признал Алкимен. – Иногда. Такие дураки, как ты. Иди, на чучеле упражняйся!

По дороге к чучелу я через шаг делал пробные выпады «рогачом». На всякий случай я держал его двумя руками, как копье. Мимо просеменила рабыня с корзиной поздних гранатов: румяно-пунцовые, они полыхали огнем.

– Эй, Гиппоной! Смотри, девчонку не проткни!

– Кто ж девчонок мечом протыкает?

– У него протыкалка не выросла!

Взрослые заржали: шутка им понравилась. Рабыня фыркнула – точь-в-точь молодая кобылка – и удалилась в сторону кухни, плавно покачивая бедрами. Кажется, ей тоже понравилось, запоздало сообразил я. И удивился: ей-то что могло понравиться?

Со второго раза «рогач» завяз в плотно скрученной соломе. Я его еле вытащил, и то не сразу. Полон уныния, я вернул фасганон на место – и увидел его.

Если микенский меч был большой, то этот выглядел огромным. Одного роста со мной, клянусь! Мощный клинок шириной чуть ли не с лопасть корабельного весла – он плавно сходился на конце к хищному острию и сиял так, что я чуть не ослеп. Золотой?! Радужные блики стаей стрекоз мельтешили перед глазами. Я проморгался, присмотрелся. Нет, не золото. Бронза, любовно начищенная и отполированная.

Ноги сами несли меня к чудо-мечу. Я шел, улыбаясь, как старому знакомому. Я тебя и не подниму, приятель. А и подниму, так не взмахну. Хорошо, не сейчас. Когда вырасту? Стану большим и сильным? Очень большим? Очень сильным?!

Издалека, будто с другого края света, донесся голос Алкимена:

– Это аор. Он не для тебя…

Для меня!

Пальцы легли на рукоять.

3

Великан в тумане

На этот раз он не спал, притворяясь береговым утесом.

Великан вознесся над островом, встал во весь свой исполинский рост – и остров съежился, сделался маленьким, с кулачок ребенка. Десять шагов из конца в конец – вот и вся суша. Он стоял, широко расставив ноги, словно изготовившись к бою. Вглядывался в туманную мглу, взявшую остров в осаду. В правой руке великан держал…

Аор! Тот самый меч.

В руке гиганта меч смотрелся естественно. Оружие было ему впору. Пальцы сжали рукоять: не слишком крепко, не слишком свободно. Чьи это пальцы? Мои? Его?

Наши?!

Мгла забурлила, вскипела. В ней обозначились две смутные фигуры. Живые? Морок? Две женщины проступили из тумана. Вознеслись над морем. Хлопнули орлиными крыльями, расплескав вокруг себя золотые отблески…

Они не просто приближались. Они росли, раздавались ввысь и вширь. Блестела чешуя – несокрушимый доспех, защита тел, столь же прекрасных, сколь и могучих. Из пальцев выдвинулись, тускло блеснули металлом острые когти. Оскалились рты, сверкнув львиными клыками. В ответ великан взмахнул мечом – легко и свободно. Он не рубил, он угрожал. Убийственно-острый металл со свистом и гулом рассек волглый воздух. Клинок взвихрил мглу, заставил в страхе шарахнуться прочь. Львицы, орлицы, чудовища – женщины замедлили полет, не решаясь перейти опасную черту…

⁂

Я стоял. Держал аор воздетым над головой. Легко и свободно, как великан на острове. Я стоял, а они смотрели. Все смотрели: братья, сыновья советников, взрослые воины, наставник Поликрат, выбравшийся на двор из оружейной…

Они так на меня смотрели!

Будто я – чудовище. Или бог.

Меч сделался непомерно тяжелым. Пальцы разжались. С глухим лязгом меч упал на землю. Чуть ногу мне не отсек! Еле успел отскочить.

И тут они все на меня бросились.

Нет, ко мне.

– Ты б себя видел!

Себя я не видел. Зато я видел Алкимена. Делиада. Их глаза. Лица. Говорю вам, они не шутили! Какие сомнения?

– За меч схватился…

– …окаменел!

– Статуя! Чисто тебе статуя!

– Будто на тебя Медуза глянула!

– …или ты на нее…

– Глаза белые, пустые. Меч над головой…

– Как ты его поднял?!

– Он же тяжеленный! Я проверял…

– Гиппоной, не молчи!

– Что на тебя нашло?

– Не знаю… – с трудом выдавил я.

– Как не знаешь? Врешь!

– Взялся за меч. Дальше не помню. Все в тумане…

Я почти не соврал. Туман ведь был? Был! Вот.

– А потом ты ка-ак оживешь!

– Мечом ка-ак махнешь!

– …мы шарахнулись…

– А ты опять каменный.

– …белый весь…

– …вот-вот грохнешься, копыта откинешь…

– …или рубить нас начнешь!

– Свихнулся?!

– …одержимый!

– Одержимый?

– Это из взрослых кто-то сказал.

– Никандр это сказал.

– Какая разница?!

– Ну да…

Тут я, говорят, упал. Не помню. Ничего не помню.

Меня занесли в дом. Раздели, обтерли водой с уксусом. Дали выпить разбавленного вина. Этого я тоже не запомнил, очнулся позже. Рядом сидели братья, переглядывались. Рассказали про вино, про уксус. Зачем сидели? Ну, лекаря позвать, если я помирать стану.

Хорошие у меня братья. А шуточки – ерунда. Плюнуть и растереть.

– Наставник Поликрат велел аор тебе больше не давать.

– Никогда?

– Никогда. До самой смерти.

– Будешь просить, не дадим!

– Даже близко не подпустим!

– Почему?

Не дадут они! Я бы теперь и сам к этому проклятому аору не притронулся. Ни за какие медовые коврижки! Но одно дело, когда ты сам, и совсем другое – когда тебе запрещают.

– Это оружие Посейдона!

– От него у тебя помрачение…

– Врите больше! У Посейдона трезубец!

– Точно! – ухмыльнулся вредина Алкимен. – Я так и сказал Поликрату!

– А он?

– А он мне подзатыльник дал. Хочешь, и тебе дам?

– Ты объясняй давай…

– Посейдон, он же морской бог, верно?

– Ну да…

– Значит, облик меняет, как вода. Каким захочет, таким и предстанет.

Я кивнул. Жеребцом Посейдон точно делался. Еще я слыхал про быка и барана. Зевс вроде тоже быком оборачивался. Зевс не морской… Ох, что-то я совсем запутался!

– Морские все такие!

– У него и оружие – оборотень!

– Если море взвихрить, волны поднять – трезубец.

– А землю колебать – меч.

– Как ударит им в дно близ побережья…

– …земля и трясется!

Я вспомнил великана с мечом. Нет, не Посейдон. Черногривый на суше не спит, утесом не прикидывается. Борода у него вся из пены. Я видел на фреске в мегароне. А великан – молодой, безбородый. И землю он мечом не колебал, я точно помню.

Он им женщинам грозил. Страшенным! Если бы я не очнулся, он бы их убил, точно вам говорю.

А может, и убил.

4

Боги и города

– Убил? Как?!

– Как убивают, парень? Ножом.

– Но ведь она чудовище! Как он справился?

Ночь. Звезды. Холодно.

Мы сидим во дворе: я и дедушка Сизиф. Я устроился на земле, которую с утра посыпали свежим песком в честь гостей. Подстелил кудлатую овчину, завернулся в плащ. Край накинул на голову, чтобы уши не мерзли. Дедушка сидит на лавке. Он в легком хитоне, больше ничего. Шерстяной гиматий, который Сизиф накинул поверх хитона на пиру, из уважения к собравшимся, дедушка отдал мне. В этот плащ я и завернулся. Дедушке гиматий достает ниже колен, а меня хоть два раза заворачивай.

По-моему, дедушка не чувствует ни жары, ни холода. А может, просто радуется обоим: и жаре, и холоду. С тех пор, как он вернулся сами знаете откуда, он одевается, как говорит бабушка Меропа, невпопад. Притворяется, добавляет бабушка, когда злится на мужа за то, что он выпил лишнего или разбил ее любимую вазу.

Сизиф-Притворщик. Сизиф-Хитрец. Сизиф-Лжец. Мне он ни разу не лгал. Или лгал, а я не заметил?

Я откидываюсь назад. Затылком и спиной упираюсь в дедовы колени. Только что Сизиф рассказал внуку сказку. В этой сказке силач Аргус, великан из Аркадии, убил чудовищную Ехидну. Убил не дома, в Аркадии, где он уже прикончил огромного быка и дикого сатира, ворующего скот. Новый подвиг Аргус совершил далеко отсюда, за морем, в Киликии.

Что ему море, если он великан? Вброд перешел.

Сказка, думаю я. Дедушка так и спросил: «Хочешь сказку, парень?» Я сказал: да, хочу. Я знал, что это быль, знал с первых слов. Утром в Кенхрейскую гавань прибыл торговый корабль из Ханаана. Все сразу поняли, что это финикийцы – нос корабля венчала статуя Афродиты Выныривающей[54], обязательное украшение каждой финикийской ладьи. Днем купцы явились во дворец, принесли подарки. Пошлину они заплатили еще в гавани, значит, к правителю могли и не приходить – невелика птица ханаанский купец! Папа их принял, выслушал с глазу на глаз. Пригласил вечером на пир. Когда финикийцы убрались, папа заперся с дедушкой: поговорить.

Слуг выставил, говорили наедине. Поздно – служанки омывали торговцам ноги, наливали вино, рабы вносили подарки в мегарон, потом уносили в сокровищницу. Куча народа, и у каждого – язык! Еще до пира весь акрополь знал, что в Киликии убита зловредная Ехидна. Сейчас, наверное, весь город знает, сверху донизу. Завтра по Пелопову Острову разбежится с севера на юг – у молвы ноги длинные.

Да и то, разве это тайна?

– Убил, – повторяет Сизиф. – Ножом.

– Как?

– По приказу Зевса.

– Нет, как убил? Каким способом?!

Я вспоминаю меч по имени Аор. Вспоминаю, как был великаном. Наверное, нож Аргуса похож на этот меч. А может, еще больше. Это же великанский нож!

– Отделил змеиное от всего остального. Разрезал пополам.

– Она, небось, не давалась! Билась до последнего!

– Глянь на небо, парень. Что видишь?

– Звезды, дедушка.

– Смотри внимательно. Моргай пореже. Что видишь?

– Звезды…

– Не отвечай. Просто смотри.

Смотрю. Звезды моргают, подмигивают. Одна сорвалась, покатилась на запад. Черное небо. Колючие искры. Моргают. Подмигивают. Светят. Катятся. Моргают. Не сосчитать. Подмигивают. Одна, другая, третья…

– Эй, парень! Проснись!

Вздрагиваю. Падаю. Больно ударяюсь плечом. Заснул, надо же!

– Так и Ехидна, – дедушка без труда мог бы меня поймать, не позволить упасть. Мог, но не сделал этого. – Аргус никогда не спит. Зато в его присутствии любого клонит в сон. Чудовище, бог, человек – любого, понял? Резать спящего – одно удовольствие. Запомни, если хочешь жить долго и счастливо!

Я хочу закричать, что это стыдно, недостойно. Хочу возмутиться. Мало ли чего я хочу? Я молчу, запоминаю. С недавних пор меня очень интересует, как можно убить чудовище. Ага, лучше спящее. Трудное дело: у Химеры три головы, какая-нибудь да бодрствует. Отделить змеиное от остального? Берем нож, отрезаем льва от козы, козу от змеи…

Длинная история. Вряд ли Химера подождет, пока я управлюсь с разделкой. Интересно, если я попрошу ее смотреть на звезды, она согласится? Уснет?!

– Посейдон, – говорю я. – Почему он не защитил Эфиру?

– От кого?

– От Химеры. Вдруг она явится снова?

Сизиф пожимает плечами:

– А что, должен был?

– Эфира – его город! Он, наверное, был занят…

Закрываю глаза. Вижу могучего бога морей с трезубцем, на колеснице. Ну конечно, он был занят в тот день, когда сгорел бедняга Пирен. Мало ли дел у бога? Моря пенить, землю колебать… Потом услыхал, устыдился. Эфира – его город. Да и я тут живу: родная кровь, не кто-нибудь. Небось, Колебатель Земли после гибели Пирена дал клятву следить за Эфирой без устали, беречь как зеницу ока!

Можно жить спокойно. Нет, правда, можно?

– Эфира не посвящена Посейдону, – разрушает дедушка мои мечты. – Акрополь, где мы с тобой сидим, и вся гора посвящены Солнечному Гелиосу, но Гелиос позже уступил их Афродите. Нижний город посвящен Аполлону Заступнику. Молись им о защите, парень. Глядишь, услышат.

– Но Посейдон! Алкимен сказал…

– Алкимен любит подшучивать над тобой. Он соврал, а ты и уши развесил! Если по правде, Алкимен соврал не до конца, просто умолчал кое о чем. Посейдону посвящен Истм, узкий переешеек между нами и Элевсином. Двести сорок стадий в длину, тридцать с хвостиком – в ширину. Торный путь для повозок, ослов и лошадей. Я бы счел это издевкой, но боюсь оскорбить великого Посейдона…

Дворец спит. В мегароне тихо, слышится только храп гуляк, не вставших после пира. Часть гостей удалилась, кое-кто уединился с рабынями. Мне известно, что они там делают. После жизни во дворце, а при табунах – в особенности, такие вещи не секрет. Алкимен утверждает, что делал то же самое сто раз. Делиад интересуется подробностями.

Дураки они. Ничего интересного.

– Морской владыка даже судился за Эфиру, – добавляет дедушка. – Хотел быть нашим защитником и покровителем. Суд он проиграл. Еще счастье, что после проигрыша он не захотел нам отомстить. При его-то горячей натуре…

– Отомстить?!

Дедушка выделяет меня среди братьев, это не секрет. Говорит чаще, чем с ними. Рассказывает то, о чем молчит в их присутствии. Когда я сижу с дедом, меня гонят со двора спать. А когда он сидит со мной – не гонят. Я научился различать, когда я с ним, а когда он со мной. На самом деле это большая разница. Раньше я думал: все потому, что я мелкий. Ну, самый маленький из Главкидов. А может, потому, что я сын Посейдона. Полубог, не кто-нибудь! Сейчас я так не думаю. Не знаю, что во мне такого, а спросить боюсь.

Вдруг это такое вовсе не такое? Вдруг оно мне совсем не понравится?!

– Почему нет, парень? За Арголиду Посейдон судился с Герой.

– Проиграл?

– Проиграл. Три речных бога выказались в пользу жены Зевса. В итоге Посейдон одарил Арголиду засухой, после засухи – потопом. Что же до судей… Запомни эти имена: Инах, Кефис, Астерион. Посейдон иссушил эти реки. Даже в сезон дождей они не бывают полноводными, как когда-то.

Я плотнее заворачиваюсь в плащ. Мне холодно. Не так я представлял себе своего божественного отца. Мстительный сутяга? Какой дурак после этого решится стать судьей в споре богов?!

– Он судился за Родос с Гелиосом, – каждым словом дедушка добивает меня, словно метко брошенным дротиком. – За Эгину с Зевсом. За Дельфы с Аполлоном. Сама Фемида, богиня правосудия, отдала Дельфы Сребролукому. С высшим правосудием Колебатель Земли враждовать не посмел. Как утешительный приз, Посейдону взамен Дельф выделили остров Порос. Клочок земли в Саронском заливе, жителей раз, два, и обчелся. Храм поставили: убогий, какой смогли. Колонны червь источил, держатся на подпорках. Не слыхал я, чтобы бог морей, чьи сундуки ломятся от драгоценностей, был особенно щедр к поросятам…

Молчу. Слушаю.

– За Аттику он судился с Афиной. За Орею – опять же с Афиной…

– Проиграл?

– Как обычно. В Орее суд решил не рисковать. Здравомыслящие люди, не находишь? Вынесли решение в пользу обоих. Афина и Посейдон, покровители и защитники орейской земли, но Посейдон – второй. Как полагаешь, он был доволен?

Я ёжусь. Молчу. Закрываю глаза, вижу затопленную Орею. Орею, разрушенную землетрясением. Безлюдную Орею. Открываю глаза. Уж лучше звезды!

– Не везет ему, парень. В смысле, с землей не везет. Колебать – это сколько угодно. А покровительствовать – не очень. Говорят, было у него одно владение – Атлантида, так и та утонула. Правда или нет, не знаю…

– Зато ему с сыновьями повезло! – пылко возражаю я.

Теперь умолкает дедушка.

5

Сын своей матери

Я жду. Я очень долго жду.

– Это да, – наконец произносит Сизиф. – Сыновей много, спору нет. Кто хочешь обзавидуется.

– Я не про много! Я про то, какие!

– А какие они, сыновья Посейдона? Ты хоть одного знаешь?

– Одного знаю, – бурчу я.

– Ну, с этим не скажу, чтобы повезло. Нахал и болтун. Мелочь пузатая. Кто еще?

Я кусаю губы. Не помогает. Засовываю в рот кулак. Не помогает. Прикусываю что есть сил. Помогает. Боль не дает ответить Сизифу дерзостью.

– Сарпедон, – вместо меня продолжает дедушка. – Вот кто еще: Сарпедон Фракиец, сын правителя Айны.

– Как сын? Какого еще правителя?

Дедушка ехидно хмыкает. Хорошо, что ночь! Никто не видит, как мои щеки заливает краска стыда. Ну да, конечно. Сарпедон, сын правителя Айны. Как я – сын Главка Эфирского. Что тут непонятного? Эх я, дурень! Мог бы сразу сообразить!

– Великан, – утешает меня дедушка. – Ходячая гора. Силища! Это я о Сарпедоне. Кстати, нахал и болтун. Болтает, не подумав, потом наглеет, лезет в драку. Все, кто приезжает во Фракию, плачут от его наглости. Я имею в виду тех, кто остался жив. Остальные уже не плачут. Полагаю, однажды Сарпедона убьют.

– Он великан!

Я живо представил себе этого Сарпедона. Медведь размером с гору. Ручищи волосатые, кулаки что твои кувалды. Голова под облака. Поди убей такого!

– Застрелят из лука. Отравят, – дедушка размышляет, постукивая меня пальцем по макушке. Каждый тычок вколачивает в меня толику здравого смысла, отчего на душе становится пусто и горько. – Столкнут с обрыва. Великаны падают громче прочих. Так, кто у нас еще из сыновей Посейдона? Ага, Полифем.

– Великан?

– Хуже, циклоп. Полифем Юрский, по названию родного острова.

– Нахал? Болтун?

– Насильник и людоед. Ходят слухи, что он домогается даже местных сатиров. Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю! Не маленький!

– Да ты уже совсем большой! А ну закрой левый глаз! Циклоп, как есть циклоп. Пусть сатиры держатся от тебя подальше. Спору нет, у Посейдона могучие дети. Сарпедон, Полифем, Орион-охотник. Орион, кстати, по воде ходил, будто посуху. Дубину себе выковал медную.

Злюсь. Завидую. Если я по воде пойду, сразу утону. О медной дубине и речи нет.

– Кто у нас еще? Антей Ливиец, Амик, царь бебриков. Антей – борец, Амик – кулачный боец. Каждого чужеземца они заставляют драться с собой до смерти. Народу перебили – целый город заселить можно! Но всех больше были братья Алоады, От и Эфиальт. Эти взяли в плен самого Арея, бога войны. Посадили в бочку, держали там больше года.

– Как ты Таната?

– Я взял Таната хитростью. От и Эфиальт брали силой. Громоздили гору на гору, хотели взойти на небо.

– Взошли?

– Погибли.

– Как? – вскинулся я.

– Никто толком не знает. Одни говорят, Зевс поразил их молнией. Другие грешат на Аполлона: мол, застрелил мятежников из лука. Я слыхал, что От и Эфиальт убили друг друга сами, в ссоре или по ошибке. Думаю, это и есть правда. Я видел их в царстве мертвых, только спросить не успел.

– Видел?

– Да, парень. Их привязали к столбу, лицами в разные стороны. Вместо веревок у них змеи. А на столбе сидит сова.

– Сова? Зачем?!

– Сова кричит, не давая им ни минуты покоя. А змеи жалят несчастных. И знаешь, что? Братья смеются. Они рядом, они помнят, кто они. Это ли не счастье? Когда я услышал их смех, я впервые подумал, что наказание может стать наградой.

Я уже не слушал деда. Зря, конечно, сейчас он говорил самое важное. Но так устроен мир, что в детстве, на скользком пороге отрочества, самое важное – сила. Мои далекие братья, которых я не знал, многочисленные сыновья Черногривого, Колебателя Земли, Владельца Трезубца и как там еще называли нашего общего божественного отца – каждый из них был силой, исполином, великаном. Буйство, склонность к насилию, презрение закона гостеприимства – все я готов был простить им, если однажды кто-то перечислит в этом могучем, великанском ряду: «Гиппоной из Эфиры, приемный сын Главка-Лошадника…»

Я встал. Повернулся к деду лицом:

– А я? Почему я не великан?!

Слезы навернулись на глаза. С черного неба на обездоленного малыша Гиппоноя смотрели звезды – тоже глаза. Они были не мои: крошечные, тусклые, заплаканные. Бесчисленные глаза силача Аргуса, победителя Ехидны, спрашивали: «Ну что, парень? Когда же ты вырастешь? Уткнешься головой в облака?!» Насмешка язвила, ранила. Слезы склеивали звезды друг с другом, превращали серебряное сияние в радужное. Колоссальная радуга раскинулась надо мной в ночи. Огнистая грива полыхала над ней, словно радуга была конем, несущимся в дальние дали.

– Не великан?

Сизиф тоже встал. Крепко взял меня за плечи, удерживая плащ, готовый соскользнуть наземь. Дедушка боялся, что я простужусь.

– Ты уверен? Я вот сомневаюсь. Как по мне, ты настоящий великан. Просто еще не вырос достаточно, чтобы узнать об этом. У тебя все впереди. Они тоже не выросли – Сарпедон, Полифем, Антей. Потому и лезут к каждому встречному со своей силой, доказывают. Думаешь, они другим доказывают? Они себе доказывают, потому что не верят, сомневаются. Вот я и говорю: не выросли. Расти великаном, парень, будь великаном. Настоящим! А доказывать всему миру, что ты великан, не надо. Это лишнее, пустое. Сколько бы врагов ты ни убил, это убьет тебя еще вернее.

И тогда я спросил напрямик:

– Дедушка, я сын Посейдона?

– Сын, – ответил Сизиф. – Не сомневайся.

Ответ его был прям, как и мой вопрос. Ничего двусмысленного не читалось в прозвучавших словах. Но надо мной, выгнувшись золотым луком, сияла радуга. Я смотрел в лицо Сизифа и не детским скудным умишком, а нутром, тайным чутьем понимал, что дед говорит больше, чем сказал. Сизиф, тюремщик смерти, беглец из Аида, никогда не был прост в своих ответах.

Я хотел спросить еще раз, но побоялся. Вдруг за этой дверью прячется чудовище? Лучше ее не открывать, да.

– Но ведь я же все равно сын папы? – вместо этого спросил я. – Моего папы?!

И мотнул головой, показывая на спящий дворец.

Дед все понял верно:

– Разумеется. Сын Главка, сына Сизифа. Внук Сизифа, сына Эола. Никакой бог этого не отменит. Так бывает, парень. Бог приходит и уходит, а мы остаемся. Ты не первый, кто угодил в эту ловушку, но ты и не последний. Меня скорее удивляет другое: почему ты не задал мне главный вопрос?

– Какой?

– Тебе следовало спросить, сын ли ты своей матери. Но ты не спросил, а я уже не отвечу.

Не оглядываясь, Сизиф пошел прочь. Я вытер глаза ладонью. Радуга погасла, вернулись звезды. Так было легче, не знаю почему. Сын ли я своей матери? Что за дурацкий вопрос? Мне и ответа не надо, я и так знаю.

Дедушка пошутил.

Стасим

Облака, радуга и снова облака

Белый конь парил в облаках.

Афина следила за ним, стоя по пояс в тумане. Тоже в облаках, если задуматься, только внизу. Туман курился над густой, зябкой водой старика Океана. Стоять было тяжело, все время тянуло заснуть, забыться, пойти ко дну.

Здесь начиналась граница, отделяющая мир живой жизни от мира жизни мертвой. Так говорили смертные, имея в виду вовсе не подземное царство теней, куда им всем суждено было явиться в свой срок. Бессмертные говорили иначе, понимая, что жизнь везде жизнь, как ее ни назови. Вернее, бессмертные старались вовсе не говорить о том, что скрывал в себе Океан, что он прятал на островах Заката.

Сюда, в седую мглу, уходили боги, нарушившие священную клятву Стиксом. Уходили без возврата, сами имена их стирались из памяти. Возможно, жизнь клятвопреступников длилась; возможно, она даже длилась вечно. Но разве это жизнь – без имени? Заточение в безднах Тартара выглядело милосердием в сравнении с этим.

Сюда, за грань существования – нет, на грань! – изгонялись мятежные титаны, проиграв битву с Олимпом. Здесь жили те, кто не заслужил вечного заточения в Тартаре, прозябания под неусыпной охраной Сторуких. Тут был приют для упрямцев, кто отказался войти в сонм богов на правах младших. На острова изгонялась опасность, недостаточная для более серьезного наказания, но все же представляющая собой угрозу. В конце концов, сюда уходили и по собственному желанию, не дожидаясь изгнания, в поисках забвения, покоя, смутного подобия смерти.

Белый конь прилетал сюда часто. Кружил над границей, но дальше не забирался. Ржал, словно обращаясь к кому-то невидимому, далекому. Неужели Пегас хочет уйти в туман? Хочет, боится, колеблется?!

Облака, вздохнула Афина. Нет, не поможет.

Видя, как Пегас любит купание в млечных перистых омутах, дочь Зевса не в первый раз подумывала обратиться к Нефеле, пастушке небесных стад. Пусть превратит облака в тучи, испугает Пегаса, погонит в западню…

Нефела не откажет. Эта трусиха, шарахающаяся от первого дуновения ветра, никому не отказывает. Помнится, буйный царь лапифов[55] Иксион, внук воинственного Арея, будучи приглашен на Олимп для пира, спьяну возжелал не кого-нибудь, а Геру Крони́ду, законную жену владыки богов и людей. В хмельной похоти Иксиона крылось и определенное знание жизни: утомленная изменами мужа Гера, вероятно, не отказалась бы наставить рога гулящему супругу. Мстительность царицы Олимпа вошла в поговорку. Увы, холодная к постельным утехам Гера предпочла иное удовольствие: донесла Зевсу о приставаниях наглеца. Расчет был прост: Зевс должен был отметить привлекательность жены для посторонних и устыдиться. Увы, Зевс не отметил и не устыдился. Пьяней Иксиона, законный муж придумал лучшую потеху: велел Облачной Нефеле принять облик Геры – и подсунул любовницу-оборотня на ложе гостя.

Что облако? Мягче глины. Лепи, кого вздумается, отказа не будет.

Итогом божественной шутки было рождение гиганта-кентавра, похотливого как его забулдыга-отец. Магнесийские кобылы надолго запомнили мужскую удаль сына Иксиона и Нефелы, произведя от него на свет целые табуны конелюдей, дуреющих от первого глотка вина.

Еще один вздох колыхнул прекрасную грудь Афины. Нефела согласится, спору нет, но первый же удар Пегасова копыта погонит облачную рать прочь. Грозовые тучи, и те не помеха белому коню. Афина видела, как тот в грозу купается в жгучем сверкании молний. Это делало Пегаса еще более пригодным для замысла Афины, но превращало ловлю коня в каторгу, бесконечную и бессмысленную.

«Зачем ты летаешь к Океану? Хочешь вернуться в материнскую утробу?!»

Идея эта была столь же безумной, сколь и допустимой. Афине довелось быть свидетельницей рождения Пегаса, и да, это случилось в седой мгле, на одном из островов Заката.

Свидетельницей? Ну, в какой-то мере.

⁂

Пересечь границу? Посетить мир мертвой жизни? Зайти на территорию ссылки бессмертных, рискуя остаться там навсегда? Нет, этого не позволила бы ни мудрость, ни военная стратегия, составлявшие сущность могучей дочери Зевса. В тот день, который Афина считала днем своего триумфа, чуть больше восьми лет назад, богиня так же стояла по пояс в тумане – и так же вглядывалась, вслушивалась, дрожала от плохо скрываемого нетерпения.

Там, в тумане, куда Афине не было доступа, герой Персей убивал Медузу Горгону. Мусорщик на службе Олимпа сражался с чудовищем, прибирая за богами то, что боги не хотели – или не могли – прибрать.

Афина сама снарядила героя в поход. И не поскупилась: брат, как-никак! В ножнах на поясе сына Зевса дремал серп Крона – кривой клинок из адаманта, которым владыка богов и людей сражался с ужасным Тифоном. На плече висела чудесная котомка, готовая принять драгоценный груз – змеевласую голову Медузы. На ногах трепетали таларии – крылатые сандалии, одолженные Гермием. Афина помнила, каких трудов стоило убедить Лукавого поделиться обувью. «Украдут! – сетовал Гермий, вор из воров. – Не вернут! Испортят, стопчут, порвут…» На лице младшего из богов ясно читалось, что лично он ни за что бы не вернул чужое добро, окажись оно у него в руках.

Выпросить после этого у дядюшки Аида его шлем-невидимку было легкой забавой.

Стою, вздохнула Афина. Слушаю. И что же я слышу? Звон оружия? Нет. Боевой клич? Нет. Скрежет медных когтей по панцирю? Нет, тишина и все. Время от времени до меня доносится эхо, похожее на отзвук женского крика. Медуза кричит, погибая? Эхо стихает, возникает снова, чтобы опять исчезнуть и явиться. Это продолжается без конца. Те, кому отрубили голову, так долго не кричат. Разве что Персей решил насладиться предсмертными муками своей жертвы. А что? Жестокий, беспощадный нрав моего земного брата известен отсюда до Аргоса. Вспорол Медузе живот? Отошел, отвернулся, не желая попасть под случайный взгляд, уже затуманенный близостью смерти? Весь обратился в слух, как я? Дрожит от ненависти, как я? Зевс Вседержитель, как же я ненавижу Медузу!

Это было правдой.

Не нашлось бы женщины среди богов и людей, титанов и чудовищ, которую Афина ненавидела бы больше Медузы Горгоны. Взор, превращающий живое в камень? Нет, такой убийственный дар не вызвал бы ненависти в богине, обладательнице не менее смертоносных талантов. Красота? В отличие от многочисленных сестер и тетушек, Афина не ревновала к чужой красоте. Сила? Дочери Зевса хватало своей.

Но когда Медуза…

Нет, когда Посейдон…

Нет, Медуза! Эта камнеглазая сучка могла увести Черногривого в другое место. В лес, на берег моря, в любой дворец, какой пришелся бы по сердцу. Кто бы ни владел дворцом, он сбежал бы на край света, узнав, что великий Посейдон, Колебатель Земли, и Медуза Горгона, дочь Форкия-Морского и Кето-Пучины, решили возлечь на здешнем ложе. В конце концов, Посейдон мог пригласить любовницу в свой собственный дворец на морском дне, близ северного побережья Ахайи! Законная супруга Черногривого – та еще тюха, небось, сама бы и постелила муженьку!

Кто тебе подсказал, Медуза? Кто надоумил?

Тварь, зачем ты предалась любви в храме Афины, на полу у алтаря?! Храм не просто посвящен богу, храм в какой-то степени и есть бог. Частица божества неотлучно находится здесь, внимая звукам молений, вдыхая аромат жертв, возлагаемых на огонь. И что же вдыхала сероокая Дева в тот день? Какие ароматы? Что слышала, оглохнув от страстных воплей?!

Большего оскорбления и представить нельзя.

Медуза не была ткачихой Арахной, которую можно превратить в паука, не была она и прорицателем Тиресием, которого можно ослепить безнаказанно. Чтобы ослепить Медузу, требовалось приблизиться к ней вплотную, да так, чтобы она сама не посмотрела на тебя в упор. Афина знала, что проклятая мерзавка способна делать взгляд оружием по своему усмотрению. И что же? Приблизься к ней Афина со сладкими речами, накинь на себя покрывало невидимости – богиня не сомневалась, что в глазах Медузы она увидит свою смерть, вернее, свою статую, точную копию девственной мудрости в шлеме, с копьем в руках. О, эта мудрость! Разве не была бы она кромешной глупостью?! Знала Афина и то, что волосы Медузы становятся змеями по желанию хозяйки. Даже когда Горгона спала, эти змеи бодрствовали.

Подкрасться незамеченной? Пустые мечты.

Месть вышла долгой. Сперва Афина убедила отца изгнать Медузу и ее сестер-Горгон во мглу Океана, на острова Заката. Они опасны, сказала Афина. Они опасны, повторила богиня позже, когда ссылка состоялась. Ты же видишь, отец: каменные люди на улицах городов. Эта змеевласая возвращается, я тому свидетель. Она способна покидать место ссылки, посещать мир жизни живой и снова прятаться там, где мы не в состоянии ей навредить. Где уверенность, что однажды ей не захочется взлететь на Олимп? Ее любовник, твой мятежный брат, обрадуется, если грозный Зевс станет Зевсом из безобидного мрамора. Не лучше ли упредить беду? Нужен Мусорщик, отец, нужен герой, убийца чудовищ, твой великолепный сын от Данаи Аргивянки.

А я помогу ему, чем сумею.

Зевс согласился не с первого раза. Для владыки богов и людей все идеи, которые родились не в его кудрявой голове, были подобны открытому мятежу. Нередко советчики начинали с благих намерений, а заканчивали Тартаром. Но мудрость умела намечать цель, а военная стратегия выстраивала пути достижения.

Персей отправился в путь.

И вот: туман, холод, эхо криков. Чувствуя, что мерзнет, Афина переступила с ноги на ногу. Посмотрела вниз, на стылую воду, размышляя, не подняться ли повыше – и упустила момент, когда небо над ней расколола белая молния.

Крылатый конь прочертил над богиней крутую дугу. Конь? Новорожденный жеребенок. Бессмертные не в силах укрыться от взгляда бессмертного, спрятать свой истинный облик. Вид жеребенка, во всем подобного взрослому жеребцу, не смутил богиню. Может ли такой пустяк смутить ту, что появилась на свет в полном боевом облачении, со шлемом на голове и копьем в руках?

Сын Черногривого, поняла Афина. Медуза родила. Живая или мертвая? Живая роженица – это в порядке вещей. Умершая родами – тоже. Такие оставляют детей сиротами. Случалось, что женщины, в чьих жилах текла не кровь, а божественный ихор[56] – богини, титаниды, чудовища – рожали, уже распростившись с жизнью. А если принять во внимание, что роды начались в седой мгле Океана, в мире жизни мертвой…

Проклятье, что там творится? Где Персей?!

Новая молния расколола небеса. Млечную белизну полета крылатого коня сменила огнистая радуга. Эта дуга была много круче первой, ее начало и конец остались скрытыми в тумане, пожравшем территорию ссылки. Даже не радуга – пылающий столб. Кто родился вторым, Афина не разобрала. Ей почудился воин-исполин, а может быть, воительница – в доспехе, с оружием. Правда? Ложь? Греза, плод воображения, созданный памятью о собственном рождении Афины?!

Крылья, подумала богиня, вспомнив летучего коня. Крылья – это от матери. Все Горгоны крылаты в боевой ипостаси. Второе дитя тоже крылато? Я ничего не слышу, Тартар вас всех забери, я ничего не вижу…

Эхо криков смолкло. Ему на смену пришло эхо детского плача. Такое слабое, едва различимое, что богиня уверилась: старик Океан морочит ей слух. Дети Медузы и Посейдона, сколько бы их ни родилось, плакать не станут. Буйствовать – да. Летать, биться о небосвод, поднимать шторм на море – сколько угодно. Но плакать?

Исключено.

И все-таки – где Персей?!

Она стояла. Ждала. Слушала. Не дождавшись возвращения Персея, ушла. Плач ребенка преследовал Афину по пятам, словно кто-то мелкий, слабый, беззащитный имел смелость насмехаться над богиней – ее ревностью, мудростью, местью. О том, что Персей убил Медузу, Афина узнала позже – от Гермия, принесшего весть о чудесном спасении Андромеды, дочери царя эфиопов, и морском чудовище, обращенном в камень. Как все новости Лукавого, эта содержала столько же правды, сколько и лжи.

Потом были иные вести, сотрясшие Олимп до основания. Когда волнение улеглось, Зевс от имени всех богов дал клятву никогда не вмешиваться в жизнь Персея – страшную клятву черными водами Стикса. Каждый бессмертный знал, чем грозит ему пренебрежение к словам Зевса. Персей же в ответ поклялся сохранить втайне историю своего похода за головой Медузы Горгоны. Каждый бессмертный знал, что смертный сын Зевса не нарушит данного слова – если, конечно, его к тому не вынудят[57].

Буря улеглась. Голова Медузы украсила щит Афины. Гефест, бог-кузнец, был мастером своего дела – голова вышла как живая.

⁂

Белый конь парил в облаках.

Афина следила за ним, стоя по пояс в тумане. Тоже в облаках, если задуматься, только внизу. Стоять было тяжело, вспоминать – еще тяжелее. Словно груз, привязанный к шее, воспоминания тянули на дно.

Не уходи, попросила богиня Пегаса. Если ты вернешься к месту своего рождения, если уйдешь во мглу, ты будешь потерян для мира живой жизни. Потерян для Олимпа. Сейчас же ты еще не потерян. Ты просто не найден.

Найти для дочери Зевса значило укротить.

Часть третья

Остров в тумане

Детей интересуют боги и чудовища.

Если вы встретили взрослого, кому они тоже интересны, знайте: перед вами ребенок. Даже если у него курчавая борода, морщины на лбу и пудовые кулаки – дитя, право слово. Таким человеком движут два властных, два непобедимых чувства, как колесницу движут два коня: Ужас и Надежда.

Ужас перед могуществом богов и злобой чудовищ. Надежда на то, что первые окажутся к тебе благосклонны, а вторые равнодушны.

Дети не признаются вам в этом. Но это так.

У взрослых тоже по два коня на брата: Надежда и Ужас. Надежда на то, что в твоей жизни никогда не появятся они, боги и чудовища. И ужас от понимания тщеты своих надежд, которым не сбыться. Появятся, не сомневайся. Даже если они будут выглядеть как люди, даже если они будут людьми – ты их сразу опознаешь. Как? Очень просто: они могущественны и злобны. И еще: ничем не отличаются друг от друга.

Молись, чтобы кони вынесли тебя из этой бури.

Эписодий седьмой

Змеиный жезл и старая липа

1

«Я не собирался жить вечно»

Он пришел днем.

Весна полыхала на склонах кострами маков и золотом одуванчиков, вскипала волнами молодой зелени, сиреневой пеной гибискуса и колокольчиков. В неумолчный гул моря вплеталось деловитое жужжание первых пчел. Резкие крики чаек взлетали к небесам, им вторил разноголосый щебет и переливчатые трели лесных птиц. Месяц Элафеболион[58] уверенно вступал в свои права.

«Радуйтесь! – возвещала Ауксия, легконогая богиня весны и привратница неба, объявляя свою волю. – Скоро! Уже совсем скоро!»

Она была права. До Истмийских игр оставалось всего-ничего. Священное перемирие было объявлено, хотя каких-то особых войн никто не вел. Приготовления шли полным ходом. Папа отправился смотреть дорожки для колесничных состязаний, во дворце заправлял дедушка Сизиф.

Работа кипела. Рабы, слуги и служанки муравьями сновали туда-сюда. Таскали со складов амфоры с вином, съестные припасы, доски для скамей, полотнища, скатанные в рулоны, плетеные корзины. Захламили двор, не пройти! Теперь жди, пока они унесут все это добро на стадион. Ага, вон тащат циновки для навесов. Солнце еще ласковое, теплое, но к открытию игр с полудня начнет припекать. У нас с братьями выдался перерыв в воинских упражнениях. Потные, разгоряченные, плеснув на себя водой из каменной лохани и кое-как обтеревшись, мы вышли сюда, в суету и гомон.

Зачем я прихватил с собой дротик? Не знаю. Хотел похвастаться успехами? Метнуть без промаха в какую-нибудь цель, чтобы дедушка мной гордился? Он ведь так и не зашел взглянуть на достижения внуков. А скорее, я просто забыл поставить дротик на место – настолько привык ощущать в руке узкое крепкое древко с хищным жалом из выщербленной бронзы.

Воздух за воротами задрожал. Так бывает, только не весной, а в летний зной. Что-то сверкнуло: молния?! Нет, откуда? Ни туч, ни грома. Небо – безмятежная бирюза. Я еще размышлял над странной молнией, когда ворота отворились. Сами, клянусь! У меня даже мурашки по спине побежали.

Я сразу понял, что вижу бога. Настоящего бога. Не дриаду, не речного Асопа – Олимпийца. Он сиял, смотреть на него было больно. У меня заслезились глаза. Ослепну, подумал я. Вот сейчас ослепну. Как же я тогда буду метать дротики?

Что за ерунда лезет в голову, правда?

Бог не шел – шествовал. Весь в золотом сиянии. Высоченный, как… «Как кипарис, тот, что у ворот, – вспомнились давние слова Делиада. – Он тоже ночью заявился. Эниалий, в смысле.»

Ночью. Как до того – Танат, бог смерти.

А этот пришел днем.

Это не Танат, решил я. И не Арей Мужеубийца. Смерть и Война приходят по ночам. С другой стороны, боги являются, когда им вздумается. Кто же это? Аполлон? Зевс?! Сам Посейдон?! Зачем он пришел? Хочет открыть игры? Это великая честь, величайшая…

– Сизиф, сын Эола!

Голос рухнул с небес, заполнил весь двор, а может, всю землю, сколько ее ни есть. Гром, камнепад, горный поток, лавина.

– Я здесь, – откликнулся дедушка. – Не кричи.

После божьего возгласа ответ Сизифа должен был прозвучать комариным писком. К моему удивлению, прозвучал он вполне обычно, даже обыденно. Бог обратился, человек отозвался. Что тут такого?

Золотое сияние потускнело. Голос бога, когда он заговорил вновь, звучал величественно, но уже не потрясал, как в первый раз.

– Сизиф, сын Эола! Я, Гермий Душеводитель, сын Зевса, явился за тобой от имени Владыки Аида. О, старый лжец! Ты не оправдал доверия Владыки и его сиятельной супруги Персефоны! Есть ли у тебя что сказать в свое оправдание?

Гермий Душеводитель? Явился забрать дедушку? Как же так?! Нет, я понимал, что рано или поздно дедушке придется вернуться в царство теней. Наверное, я знал это с самого первого дня его возвращения. Но знать – одно, понимать – другое, а столкнуться нос к носу, признать, принять – совсем третье! Время шло, ничего не происходило, дедушка оставался с нами – старый хитрец (старый лжец?!), к которому я привык, которого любил, родной он мне или не родной. И вот, когда «рано или поздно» вдруг превратилось в «сейчас», я совершенно растерялся.

Как же игры? Ведь это дедушка их учредил! В честь Посейдона, моего отца! Неужели дедушке даже не дадут их открыть? Это нечестно! Подло! Как папе родных сыновей подарить, так «прочие моления не услышаны»! А как дедушку к мертвецам забрать, так вот мы здесь, явились не запылились!

– Радуйся, Гермий-Харидот[59], – дедушка спустился на одну ступеньку. – Мне нет оправдания, да я и не собирался оправдываться. Скажу лишь, что во всем виноват я один. Это я запретил жене и сыну приносить мне поминальные жертвы. Это я обманул Владыку Аида и его добродетельную супругу, упросив отпустить меня в мир живых. Это я по возвращении притворялся, что намерен исполнить обещанное Владыке, хотя на деле вовсе не торопился обратно. Я, Сизиф, и никто другой! С другой стороны…

– Что? – заинтересовался бог. – Что ты хочешь сказать?

– Уместно ли приносить поминальные жертвы тому, кто обретается в мире живых? Уместно ли поминать самого себя? Любопытный вышел парадокс, не находишь?

– Правдивость делает тебе честь. Но не избавит от наказания!

– Я смиренно приму приговор, каким бы он ни был.

– Смиренно?

– А что, по мне не видно?

– Не очень.

– Жаль. Я старался, правда.

– А когда ты выдал илистому дурню Асопу моего злопамятного отца, ты тоже старался?

– Еще бы! Можно сказать, перестарался. Позволь встречный вопрос: кто выдал меня Зевсу? У меня есть подозрение, но я не хочу его озвучивать.

– Ах, Сизиф! Ты что, так плохо обо мне думаешь?

– Я думаю о тебе хорошо, сын Майи Плеяды. И знаешь почему? Мы одной породы, скроены по одной мерке. Кто еще донесет, если не Лукавый? Я рассчитывал на тебя и ты не подвел.

Они говорили, как два закадычных приятеля. Так, словно кроме них во дворе никого не было. Золотое сияние померкло, Гермий утратил величие, сделавшись ростом с обычного мужчину. То, что Сизиф по-прежнему стоит на лестнице, выше бога, Душеводителя не смущало.

Прямой нос, ямочки на щеках. Шапка кучерявых волос закрывает уши. Пухлый девичий рот. Было трудно, нет, невозможно представить этого изнеженного красавчика на темных дорогах, ведущих в подземный мир, во главе вереницы душ, только что покинувших тела.

– Владыке о тебе напомнил не я.

– Верю.

– Мне кажется, Аид вообще не спешил забирать тебя. На кой ты ему сдался? Если бы отец не громыхнул с Олимпа…

– Я не собирался жить вечно.

– Неужели? Какое благоразумие!

– В конце концов, я украл у смерти достаточно лишних дней. Пора и честь знать.

– Честь? Хорошее слово, громкое.

2

Живой жезл, мертвый человек

Гермий улыбался: юноша в дорожном плаще и шляпе, лихо сбитой на затылок. Лишь пояс и сандалии по-прежнему блестели золотом. В правой руке бог держал жезл, обвитый змеями. Жезл был из серебристого металла, а змеи – живые, настоящие! Обе повернули головы к дедушке, вперили в него холодные взгляды.

Сизиф развел руками:

– Оставим честь в покое. Я готов, а путь далек. Тебе хорошо, у тебя сандалии с крылышками. А мне топать и топать! Скажи напоследок: почему за мной явился ты? Почему не Железносердый[60]?

Гермий скорчил уморительную гримасу:

– Танат отказался. Наотрез, представляешь? После твоей ловушки он к тебе ни ногой. А вдруг у тебя еще какая-то пакость в запасе? Кстати, мне ты ничего не приготовил?

Прищурившись, бог оглядел двор. Рабы попрятались меж штабелями досок и грудами припасов. Большинство пало ниц, оглохло, ослепло. Но кое-кто все же таращился исподтишка на Гермия. Мы с братьями стояли столбами. Пасть ниц мы не сообразили, а теперь уже было поздно.

На ловушку внуки Сизифа Эфирского не тянули.

А жаль.

– Даже жаль, признаюсь, – бог подслушал мои мысли. – Я разочарован. О, тетушка! Радуйся, тетя Меропа! Давно не виделись.

Никто, как всегда, не заметил, в какой момент из дверей вышла бабушка Меропа. Никто, кроме Гермия. Этот, похоже, замечал, как паук тянет паутинку на другом краю света.

– Радуюсь, племянник, – мрачно согласилась бабушка.

Она тихо подошла к мужу, встала сзади, положила руки ему на плечи. Словно хотела удержать, оставить здесь, с собой. Хотела, зная, что не получится.

– Прости, тетушка, – Гермий помрачнел. Змеи тоже сникли, спрятали головы. – Сама понимаешь, не я решаю. А ты, дядя, похоже, теряешь хватку?

Сизиф потерся щекой о руку жены:

– Ловушка? На тебя? Только время зря тратить. Я слишком уважаю тебя, племянник. Ты вывернешься из любой западни.

– Ну так уж и из любой…

Гермий сделал вид, что смущен. Впрочем, было видно, что слова Сизифа – лесть или похвала, не важно – пришлись ему по нраву.

– Рад был бы еще поболтать, – дедушка вздохнул, отстранился от бабушки. – Нам пора, Лукавый. Долгие проводы, лишние слезы. Меропа, передай Главку, что я его люблю. И еще скажи: дети всегда дети. Он поймет.

Все смешалось перед моими глазами, в моем разуме. Сизиф и Гермий. Человек и бог. Дядя и племянник…

Вот Сизиф Эфирский, облаченный в пурпур и золото, входит в ворота. Он вернулся из Аида, он громогласно распекает жену и сына за отсутствие поминальных жертв – так, что и на небесах слышно! Но вскоре он пожимает плечами, сбавляет тон и идет пить вино с гостями, как ни в чем не бывало.

Вот ворота отворяются сами. Возникает величественный бог в золотом сиянии, звучит голос, от которого хочется стать муравьем, забиться в самую дальнюю щель, какая сыщется. Но сияние гаснет, Гермий умаляется в росте – и вот уже он запросто беседует с дедушкой.

Почему мне кажется, что оба раза происходит одно и то же?

– Да, нам пора.

Улыбка исчезла с губ юноши. Лицо сделалось жестким, бесстрастным, как у храмовой статуи. Змеи на жезле с шипением потянулись к Сизифу. Племянник? Дядя? Бог пришел за душой человека. Имя бога не Танат? не Арей?! Это не имеет значения.

За моим дедом пришла смерть.

«…кстати, мне ты ничего не приготовил?»

Уши наполнил далекий гул. Море? Волны? Разум утонул во мгле: соленой, пахнущей водорослями. Пальцы до боли сжали древко, отполированное ладонями. Меч? Лук? Дротик. Это дротик. У Гермия жезл, у меня дротик. Наконечник в щербинах, но еще острый. Очень острый.

«Рехнулся? – орал здравый смысл. – Ты вообще понимаешь, кто это? Пропадешь, дурачина!» Хитрость молчала. Что-то другое, нет, третье – сердце? – толкнуло меня вперед. Не знаю, как я оказался между ними. Как успел.

Не помню.

Выщербленная бронза уставилась богу в горло:

– Не тронь его!

Если Гермий и ожидал ловушки, то не такой. Он даже отступил на шаг от неожиданности.

Бог отступил?

На миг я поверил: получится. Ей-богу, получится!

– Уйди, – севшим голосом выкрикнула бабушка. – Убирайся, дурачок!

Бог рассмеялся. В словах Меропы, дочери Атланта, он услышал что-то смешное, то, чего не слышал никто. Дротик в моих руках шевельнулся. Только что пальцы сжимали твердое и гладкое древко – и вот уже под ними живое, скользкое, холодное.

Я вскрикнул. Хотел отбросить предательское оружие, но дротик прилип к ладоням. Изогнулся, раздвоился, обвил руки.

Не дротик – змея! Две змеи!

Живые струйки песка. Бурые пятна, словно вода пролилась. Головы черные, как ночь. Гермий, Податель Радости, был тот еще весельчак. Неужели он знал, как речной Асоп описывал Сизифу свою дочь, похищенную Зевсом? Подслушивал? Тогда он знал и то, кто на самом деле выдал Асопу похитителя.

Всезнайка играл с жертвой в убийственные игры.

Две пары глаз – желтых, с черными щелями зрачков – уставились на меня. Раздалось шипение, мелькнули раздвоенные языки. Я заорал так, как, наверное, не кричал никогда. Отчаянно замахал руками, пытаясь стряхнуть змей. Увы, отвратительные путы лишь туже стянули мне запястья и локти. Головы змей качались у самого лица.

Сейчас как вцепятся! Отравят ядом…

Две аспидные молнии метнулись вперед. Я задохнулся. Сердце пропустило удар. В голове помутилось, не сразу я понял, что жив, все еще жив, а змеиные головы куда-то исчезли. Я хотел выдохнуть с облегчением – и не смог. Гибкие, сильные тела – корабельными канатами они заскользили по моему собственному телу, обвивая, притягивая руки к бокам.

Бог превращал меня в свой жезл!

Гиппоной? Керикион[61]!

Меня передернуло от ужаса. Я рванулся зайцем, угодившим в силки. Нет, змеиные объятия сделались только крепче. Скользкая петля захлестнула горло: раз, другой. Головы змей вынырнули из-за моей спины, глаза не мигая изучали живую добычу. Казалось, гады растут из плеч, будто крылья. Накорми нас, требовали они. Чем? Да хоть собой!

Я захрипел.

Гермий что-то сказал, но я не расслышал. В ушах гремел рокот моря. Перед глазами сгустился туман. В нем мелькали радужные сполохи: ближе, выше. Умираю, понял я. Было холодно, очень холодно. Я бы дрожал, не стисни меня безжалостные кольца. Было страшно: до одури. Я бы орал, не перехвати глотку живая петля.

Орать? Я и дышать-то не мог.

Радуга сделалась ярче. Надвинулась, превратилась в змею. Вот-вот рухнет с мглистого неба, скрутит меня поверх Гермиевых змей…

Что это? Что со мной?!

Удивительное дело: я обнаружил, что сижу на заднице. Кашляю, хриплю, взрыкиваю от боли в горле. Какое же это счастье: дышать! Кашель – ерунда. Боль – пустяки. Главное – дышать, заталкивать воздух в себя.

– Это и есть твоя ловушка?

Голос шел с небес. Голос? Шипение.

Отталкиваясь руками от земли, я пополз назад. Какая ловушка? Кого спрашивают? Я должен что-то ответить?! Я посмотрел на бога, ожидая, что бог в свою очередь смотрит на меня. Нет, Водитель Душ глядел на дедушку Сизифа. Время от времени взгляд Гермия перебегал на небо: как мне почудилось, с тайной опаской. Я тоже глянул на небо: ни тумана, ни туч. В далекой голубизне таяли огнистые перья – остатки радуги. Я моргнул, перья расточились. Только небо: чистое, безмятежное. Словно и не было ничего.

Небо. Не было. Небыль.

Что за глупости в голову лезут? Он ведь меня чуть не убил! Почему хотел убить – это я понимаю. Почему не убил?!

Сизиф медлил с ответом.

– Недурная шутка, – Гермий улыбнулся без малейшей тени веселья. – Если бы его…

Кивком он указал на меня:

– Если бы его здесь стало больше, я бы, пожалуй, отступил. А так, знаешь ли, маловато.

Дедушка молчал. Змеи сгинули. Даже те, что обвивали настоящий жезл Гермия, выглядели безобидными, серебряными. Неподалеку валялся дротик, но я даже не сделал попытки до него дотянуться. Горло болело, я с трудом сглатывал слюну. Тело хорошо помнило скользкие объятия. О ком это бог? Обо мне?! «Если бы его здесь стало больше…» Если бы я был большой? Взрослый? Сильный?!

Если бы рядом со мной оказался Посейдон, мой божественный отец?!

Ну да, против своего могучего дяди, владыки морей, Гермий не пошел бы, побоялся. Может, он меня поэтому и пощадил? Месть Черногривого – дело серьезное, кто хочешь испугается.

– Ладно, Сизиф. Ты меня удивил, на этом и закончим.

Мелькнули чешуйчатые плети. Я дернулся, откатился в сторону. Вскочил, готов бежать без оглядки – и все-таки оглянулся. Дедушка лежал на ступенях, левая рука его свесилась вниз. Кончики пальцев касались песка, которым был усыпан двор. Казалось, Сизиф, сын Эола, решил прихватить в царство мертвых горсть родной земли, да вот, не успел.

Над мертвецом встала тень: зыбкая, едва различимая. Змеи подтянули ее к Гермию, вернулись на жезл, замерли. Бог приобнял тень за плечи, направился к воротам. Тень безмолвно шла рядом. Шаг, другой, третий. Я не уследил, в какой момент они исчезли: Гермий и Сизиф. Порыв ветра? Вспышка? Ничего такого. Просто были; просто исчезли.

– Дедушка!!!

Он лежал лицом вверх. Глаза открыты, в глазах – небо.

– Дедушка!

Я подбежал к нему, упал на колени. Ткнулся лбом в быстро холодеющую ладонь. Прости, дедушка! Я пытался. Я не смог. Меня здесь слишком мало. Все, на что я способен – это плакать. Видишь? Слышишь? Я плачу, никого не стыдясь.

⁂

Я плакал последний раз в жизни.

3

Эвримеда, дочь Ниса

Эта липа старше меня. Старше папы. Я так думаю, что она старше дедушки. Не знаю, кто посадил ее на заднем дворе. Должно быть, сам великий Эллин, сразу после потопа. Эллин – мой прапрадедушка, если что. Мог и посадить, мало ли?

Чем еще заниматься после потопа? Строй дома, сажай деревья. Земля мокрая, жирная, семечко бросил – раз, и проклюнулось.

Я тут часто отдыхаю. Залезу, сяду в развилке и прячусь. Прятаться лучше летом, весной с этим делом труднее. Листья проклюнулись не так давно, но уже пошли в рост: сверху зеленые, блестящие, с тыльной стороны сизые. Если меня никто не ищет, тогда не находят. Если ищут, тогда другое дело: хоть летом, хоть когда. Но мне приятно думать, что я спрятался. Можно поразмыслить о том, о чем обычно не очень-то поразмыслишь.

То времени нет, то желания.

Сначала я размышлял об играх. Истмийские игры закончились, вспоминать их не очень-то и хотелось. Прошли они грустно: за каждым состязанием, за каждым чествованием победителей маячил призрак дедушки Сизифа. Папа перед началом игр хотел посвятить их дедушке. Нет, Посейдону – это само собой, но еще и дедушке.

Жрецы запретили.

За главной площадью, если идти от центра на юго-восток, есть храм Зевса Тройного. Почему Тройного? Возле храма, прямо под открытым небом, стоят три статуи: Зевса Подземного, Зевса Высочайшего и Зевса Безымянного. Три – это ведь лучше, чем одна? И Зевсу приятно. Правда, в этот раз ему не было приятно. Жрецы сказали, что владыка богов и людей возвестил им свою волю. Бог гневается, предупредили жрецы. Дедушку Сизифа наказали, как он и надеялся – в подземном царстве ему велели катить в гору огромный камень. Дедушка катит, камень, скатывается. Дедушка катит, камень…

Короче, посвящать игры Сизифу никак нельзя. А то камень свалится – и прямо нам на головы!

Я еще подумал, что камень – это не так уж плохо. Змеи-веревки, сова над ухом орет, вечная жажда, как у Тантала – это, небось, похуже, будет. А камень – ничего, терпимо. Зато дедушка – дедушка, а не беспамятная тень. Я когда умру, к нему приду, помогу катить. У нас двоих, небось, обратно не скатится. Затащим на вершину, чем-нибудь подопрем. Если жердь подсунуть, а лучше две, останется на месте. Должны в Аиде быть жерди? Они везде есть. Дедушка мне скажет: «Радуйся, парень!» Я и обрадуюсь. Надо будет сделать так, чтобы и меня наказали, а то потеряю память – какая тут радость?

Небось, и не узнаю дедушку. Так, катит кто-то камень, и пусть себе.

Я стал прикидывать, что бы такое натворить – ну, для наказания. В голову ничего подходящего не лезло. Взгромоздить гору на гору? Пленить Арея? Выдать Гере проделки ее гулящего мужа?! Ладно, поживу с дедушкино, натворю, небось. Кстати, я на бога с дротиком полез. Оно, если по правде, не очень-то грозно вышло. Змеи меня чуть насмерть не задушили. Но ведь полез? И речному Асопу я про его дочку рассказал, кто ее на самом деле похитил. Дедушка вину взял на себя, но ведь это я, а? Могу и признаться, если что.

Глядишь, сойдет для приличного наказания.

А игры – что игры? Алкимен прибежал третьим. Расстроился, сказал, что ногу перед забегом подвернул. Иначе точно бы пришел первым, как папа. Папа действительно пришел первым – как обычно. Не пришел, разумеется, приехал, даже примчался. Папина колесница – вихрь! Все орали: «Главк! Главк!» Я вот думаю: что они орать будут, когда папа состарится?

«Гип-по-ной! Гип-по-ной!»? Хорошо бы.

Состязания поэтов и музыкантов – скучища. Еле высидел. И вам рассказывать не стану, а то вы заснете, как я. Лучше я вам про маму расскажу, это интереснее.

Я про маму до сих пор ничего не рассказывал. Знаете, почему?

Сейчас узнаете.

Что про нее говорить? Красивая? Очень. Хозяйственная? Даже слишком. Каждый пифос вина, каждая корзина оливок на счету. Дедушка маму для папы сам выбирал: давным-давно, меня тогда еще не было. Хотел не просто знатную да богатую. Плодовитую хотел. Должно быть, учел, что его сын Главк не слишком-то хорош по части деторождения. Мысль о приемных отцах – а как их еще называть? – тоже в дедушкину голову пришла. Ну, я так думаю. Раньше не спрашивал, а теперь поздно.

Мой второй дедушка, который по маме – Нис, басилей города Мегары. Прошлым летом все в Эфире только и говорили, что про флот критян, осадивший Мегары. Нис сражается, Нис шесть месяцев удерживает стены; Нис – истинный сын Арея-Мужеубийцы… Ждали, что дедушка Сизиф пойдет родичу на помощь. Зря, что ли, из Аида вернулся? Не дождались. Мама свекру в ноги падала, умоляла: нет, и все. Я дедушку Ниса никогда не видел. Теперь и не увижу – когда критяне захватили город, дедушка Нис покончил с собой. Сперва бежал, а потом упал на меч. Не вынес, значит, позора. А может, по второй своей дочке горевал – критский ванакт[62] ее за ноги к корабельной корме привязал. Волочил по морю, пока она не утонула. И потом волочил, до самого Крита, уже мертвую. Болтают, что она не умерла, а в птицу превратилась. Врут, точно вам говорю.

Ладно, хватит про них. Я обещал про маму.

Я с мамой никогда не был особенно близок. Да и не особенно – тоже. Мальчиков лет с семи-восьми перестают пускать в гинекей, на женскую половину дома. Пусть растут с мужчинами! А до того – сколько угодно. Я сбежал из гинекея в четыре года. До того жался к материнским коленям, все хотел, чтобы мама меня по голове погладила. Я хотел, она не гладила. Смотрела мимо, будто меня не то что рядом – на белом свете нет. Не обижала. Следила, чтобы в чистом ходил, чтобы поел вовремя, умылся.

Ну и хватит, что еще?

Вместо мамы у меня были братья. Я таскался за ними хвостом, терпел подначки, сносил подзатыльники. Я знал, что такова мальчишеская любовь. Когда другие мальчишки, ошибочно решив, что я в семье – паршивая овца, пытались тоже одарить меня подзатыльником или насмешкой… О, они дорого платили за ошибку! Трудно сказать, кто первым кидался в драку: Алкимен, Делиад или Пирен. Кто стоял ближе к обидчикам, тот и был первым. Другие Главкиды не слишком-то от него отставали. Кулаки работали без устали. А где не требовался кулак, там разил острый язык Алкимена. Неизвестно еще, что бьет больней: удар или оскорбление. По-моему, эфирская детвора предпочитала кулаки – Алкименовы слова ветер разносил так, что до седых волос не отмыться.

К маме я иногда подбегал, стоял рядом. Слушал, как она командует служанками и рабынями, прачками и стряпухами. Настоящий полководец! И убегал, так и не заполучив хоть толику внимания. Случалось, шалил, надеясь на оплеуху или упрек – что угодно, лишь бы не равнодушие.

Шалости прекратились, едва я понял, что это не решение. Наказывали меня другие, не мама. Если в старости меня, как и дедушку Сизифа, накажут – это тоже сделают боги, не мама. Эвримеда, дочь Ниса, жена Главка Эфирского – по отношению ко мне она делала все, что должна была делать для младшего сына, и этим ограничивалась. Долг, не любовь.

Жаль.

– Этот несносный мальчишка! Боюсь, из-за него пострадаем мы все…

Я навострил уши.

4

Главный вопрос

Липа росла у задней стены дома. За стеной располагался гинекей, царство женщин. Щель видите? Ага, между верхом стены и карнизом крыши. Ну да, если снизу смотреть, она почти не видна. А если отсюда, с ветки…

Папа все грозится щель заделать. Не сам, конечно, каменщиков позовет.

В щель я видел маму. Она сидела у ткацкого станка, но не работала: руки лежали на коленях. Рядом с мамой стояла Аглая: мамина подруга, доверенная служанка. Аглая раньше была нашей кормилицей. Всех выкормила: меня, Пирена, старших братьев. Грудь – во какая! Два бурдюка с козьим молоком, не вру. Мне Аглая сказала, что я когда сосал, кусался. Дикий звереныш, улыбнулась она.

Ну, не знаю. Это вряд ли.

– Мало нам было свекра? Мне казалось, Сизиф нарочно злит богов. Ночами не спала, думала: зачем? Что за дурные выходки? Хочет призвать зло в наш дом?! Подвести сына под молнию?! Хочет, не иначе…

– Хотел, – поправила Аглая. – Больше не хочет.

– Когда жрецы возвестили о высшем наказании, я вздохнула спокойно. Зевс мудр, он сам отец и дед. Зевс не станет карать всю нашу семью из-за одной паршивой овцы. Камень? В гору? Пусть тащит, это занятие как раз для свекра. Но каков внук? Если бы я не знала, кто он, я бы решила, что этот мальчишка – весь в деда.

Мама избегала называть меня по имени. Этот мальчишка, этот несносный мальчишка… А раньше? Как-то не обращал внимания. Я попытался вспомнить, когда мама в последний раз звала меня Гиппоноем – и вскоре бросил это пустое занятие. Толкать камень в гору – и то легче, честное слово!

Вы удивитесь, но я обрадовался. Несносный мальчишка? Это была та самая оплеуха, о которой я втайне мечтал. В ней пряталось отношение. Все лучше, чем равнодушие.

«Если бы я не знала, кто он, я бы решила, что этот мальчишка – весь в деда.» Ну да, конечно. Я – сын Посейдона. Я не могу быть весь в Сизифа, мы не кровная родня. Камень, увидел я. Камень, гора, долгий путь к вершине. Память. Имя. Человек, не тень.

Может, я все-таки могу быть хоть чуточку в дедушку? Самую малость, а?

– На бога с копьем? Безумец!

С дротиком, поправил я. Мама – женщина, ей простительно.

– Убей Гермий его прямо там, во дворе, я сказала бы, что так лучше. Так я хотя бы знала, что бог не озлится на всю нашу семью. Я уже потеряла одного сына. Не хватало еще потерять двух остальных по вине этого сумасброда!

Потеряла одного. Потерять двух остальных. Двух, не трех. По вине этого…

Мне стало холодно.

– Да, госпожа, – согласилась Аглая. – Я тоже терзаюсь опасениями. Что говорит ваш сиятельный муж?

– Ничего! Даже слышать не хочет. А ведь я с самого начала была против! Не надо его брать, кричала я. Пусть несут куда угодно, хоть на край света! Только не в наш дом! Это не ребенок, это беда! Но разве мужчины послушают женщину? Молчи, велел мне Сизиф. Закрой рот. Каково, а?

– А ваш муж?

– Мой муж? Он всю жизнь пел с голоса отца. Даже сейчас, когда отец наконец-то умер так, что не вернется – он говорит, а я слышу Сизифа! Тень свекра ушла в Аид, а упрямство – в сына! Ну да, теперь-то мальчишку не выгонишь. Что скажут люди? Что Главк Эфирский не только мерин, но и осел? Что он разбрасывается сыновьями, словно они ничего не стоят? Они все числятся в сыновьях, и мои, и этот… Если правда откроется, будет только хуже. Не надо было его брать! Теперь поздно, теперь можно только молчать…

– Молчу, – согласилась Аглая. – Как рыба.

Мама ее не слушала:

– Откройся правда, и мы позавидуем свекру. Камнем, небось, не обойдемся. Нам еще при жизни чего похуже отыщут, а после смерти – и подавно. На бога с копьем! Взяли на свою голову, теперь расхлебываем…

Аглая подперла грудь руками:

– Вот-вот, госпожа. Я когда от вас узнала, кто его принес, вся сомлела. Кормлю, а сама думаю: пропадем. Вот ей-богу, пропадем пропадом. Такие люди так просто по ночам не приходят. Да еще с младенчиками… Ваш муж объявил его сыном, а я чую: это неспроста. Боится, как есть боится. Это ваш свекор ничего не боялся, даже смерти. Дохрабрился, герой! Вы со свекровью об этом не говорили?

– С Меропой?

Имя бабушки мама произнесла, как выплюнула.

– Свекровь не человек. Что ей до наших горестей? Я вообще не понимаю, что она в свекре нашла. Выйти за смертного, рожать ему детей… Мало того, она и нас за людей не считает. Слушает, а сама мимо смотрит. Ждешь от нее хоть словечка, ан нет – не дослушает, уйдет. А ты, значит, весь дом держи на себе, хоть упади! Весь дом, как небо! Плечи болят, сердце ноет. Нельзя было его брать, этого мальчишку. А и взяли, так отослали бы: на пастбища или еще куда. Все меньше опасений…

Стараясь не шуметь, я слез на землю. Надо мной шелестела старая липа. «Почему ты не задал мне главный вопрос? – шептала она голосом дедушки Сизифа. – Почему? Тебе следовало спросить, сын ли ты своей матери. Но ты не спросил, а я уже не отвечу.»

Стасим

Вино, просьба и остроумие

– Пришла? – изумился Гефест. – Ко мне?

Афина кивнула:

– Пришла. К тебе.

– Своей волей? Не по приказу?!

– Своей волей.

– Я сейчас, – засуетился бог-кузнец. – Я мигом…

Он хлопнул в ладоши. Золотые слуги-изваяния сорвались с мест. Казалось, под металлом забились сердца, ринулась кровь по жилам. Боятся хозяйского гнева, поняла Афина. Мертвые, рукотворные, а боятся. Ну да, гнев тяжел, а молот тяжелее.

Знаю, пробовала.

Не двигаясь, сама уподобясь статуе, богиня ждала, пока накроют стол и приготовят пиршественные ложа. Втайне она радовалась, что застала Гефеста здесь, в главном зале его подземного дворца, вместо того, чтобы спускаться за ним в кузню. Гефест не пытался поддерживать разговор, за что Афина была ему признательна. Вместо этого он велел принести таз с водой, сбросил кожаный, прожженный во многих местах фартук, который носил не только во время работы, и поковылял к тазу. Две прислужницы подхватили хромого господина под руки. Прислужниц ковали из золота тщательнее других, а в местах, отмеченных особым вниманием мастера, украсили драгоценными камнями в изящных розетках.

Мылся Гефест долго, не смущаясь присутствием Афины. А может, поэтому и мылся дольше обычного – фыркал, пыхтел, обтирался губкой. Обнажившись по пояс, он оставил на себе лишь юбку из жесткой ткани, к ношению которой пристрастился после бегства в Черную Землю. Когда Гефест стоял на месте, колченогость сына Зевса и Геры не так бросалась в глаза. Зато мощью телосложения он мог удивить кого угодно – даже Посейдон, тот еще здоровяк, рядом с племянником выглядел убого.

Афина ждала, не торопила. К счастью, Гефест не вздумал наряжаться по-праздничному. Просто махнул прислужницам рукой, и те задрапировали его могучий торс в легкий гиматий с багряной каймой по краю. Хитоном, надеваемым под плащ, Гефест пренебрег.

– Ты ложись, угощайся…

С красноречием у хозяина было туго.

Афина прилегла, потянулась за чашей, сделала глоток. Слуги заранее наполнили чашу вином: густым, терпким, похожим на сладкую кровь. Нектара и амброзии здесь, под землей, не подавали, в отличие от более привычных Афине олимпийских пиров.

– Хорошее вино, – красный от смущения, Гефест возлег напротив. – Этот афинтитес[63] мне доставляют с Крита. Критяне мне обязаны, я сделал для них Талоса, медного стража. У него гвоздь в пятке. Знаешь, зачем?

– Зачем?

– Если гвоздь вынуть, Талос умрет. Я долго думал, какое место сделать уязвимым. По-моему, пятка – лучший выбор. Какой дурак станет стрелять врагу в пятку? В нее еще поди попади! А сам Талос к своей пятке никого не подпустит… Ты согласна?

Афина кивнула:

– Я согласна. Пятка – отличное решение.

– Ты пей, это вкусно. Я им еще выковал трехголового пса. Золота ушло – страшно вспомнить. А им хоть бы хны! Эти критяне богаче всех. Обещали мне храм поставить, но все откладывают. У них на Крите виноград замачивают в морской воде. Слыхала, чем они осветляют вино?

– Не слыхала, – вежливо ответила Афина, поощряя собеседника.

– Золой и молоком. На Хиосе предпочитают белую глину, но тогда вино горчит. От полыни оно горчит правильно, а от глины – не очень. Почему ты не пьешь?

Афина сделала еще глоток:

– Я пью. Прекрасное вино.

– Полыни не многовато?

– В самый раз.

Ремесленник, подумала Афина. Ни о чем не может говорить, кроме как о ремеслах. Помнит, что я ткачиха; полагает, мне интересен такой разговор. Велел подать афинтитес, желая сделать мне приятное. Я и это вино – тезки. Тонкий намек для такого, как он.

– Ты же пришла не для того, чтобы возлечь? – внезапно спросил Гефест. – Я имею в виду, возлечь со мной? Не для пира?

– Не для того.

Афина решила быть честной. Ложь могла провалить всю затею.

– Жаль, – огорчился Гефест. Ему не надо было решаться на честность. Гранича с простотой, честность была его природой. – Я думал, ты из этих женщин.

– Из каких?

– Которые любят насилие. Для виду сопротивляются, а на деле любят. Потом приходят, просят еще. Я надеялся…

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Жена.

– Афродита?! Что она понимает в насилии?

– А что ты понимаешь в любви?

Удар попал в цель. Когда он этого хотел, Гефест бил без промаха.

– Меня дважды сбрасывали с Олимпа, – в бороде кузнеца мелькнула усмешка. Казалось, горный склон, поросший густым лесом, приоткрыл зев черной пещеры. – Оба раза я падал на ноги, а не на голову. Я калека, но ты зря считаешь меня дураком. Тебя зовут Девой, Воительницей, Стражем Городов. А меня? Я Амфигей, Хромой-на-обе-ноги. Киллоподион – Кривоножка. Кандаон – Пылающий. Я не только молотобоец, помнишь? Забыла, да? А вот отец не забыл, нет…

Возбуждение не превратило его в оратора. Но обычное косноязычие куда-то делось.

– Я все-таки бог огня. Любой огонь – я, даже если это Тифонов огонь. Никто другой не сумел бы превратить это пламя в молнии. Говори, чего ты хочешь. Если смогу, я сделаю.

– Почему? – не удержалась Афина. – Ты ведь еще не знаешь, о чем я попрошу. И знаешь, что я не расплачусь за помощь. Той платы, которой ты жаждешь, у меня нет. Я не люблю бессмертных.

Она сама не знала, как вырвалось это признание.

– Я тебе должен, – Гефест взял утку, жареную в меду, с хрустом разорвал пополам. – Ты приходила ко мне. По приказу отца, да. Дралась со мной до утра. Но ты пришла, а остальное неважно. Я и не рассчитывал на большее. Ты не любишь бессмертных? А за что нас любить? Афродита тоже не любит, представляешь? По-моему, она вообще никого не любит. Со всеми спит и никого не любит. Говори, я слушаю.

И он вгрызся в птицу.

– Цепи, – решилась Афина. – Золотые цепи, которыми сковали Зевса. У тебя сохранился обрывок? Ты бережлив, ты не разбрасываешься полезными вещами. Если нет, ты можешь выковать что-то вроде этих цепей?

Гефест ел утку. Афина ждала. Ждать пришлось долго.

– Когда мы бежали от Тифона в Черную Землю, я превратился в быка. Представляешь?

Сказать по правде, Афина надеялась на другой ответ, но пришлось довольствоваться этим. Мудрость подсказывала, что Гефеста лучше не перебивать. Военная стратегия была согласна. Если кого-то, подобного Гефесту, оборвать на середине речи – он начнет с начала и не остановится, пока не дойдет до конца.

– Мне не понравилось. Отцу нравилось быть быком. Дяде нравилось. Мне – нет. Черный бык со светлыми отметинами. Рога, хвост. На спине пятно в виде жука-навозника. Кому понравится? Копытами не удержать молот. Мерзкая судьба, грязная. Я не позволю тебе заново сковать Зевса.

– Зевса?!

– А кого еще ты собираешься пленить моими цепями? Я ковал их для отца. Это была глупость, теперь я понимаю. Преступная глупость. Если придет новый Тифон – или вырвется старый – я опять стану быком в Черной Земле. Или погибну здесь. Бессмертные смертны, тебе это известно лучше других. Нет, пусть отец сидит на троне, в силе и славе, а не в цепях.

– Но я вовсе не посягаю на отца!

– Тогда зачем тебе цепи?

– У тебя есть обрывки? Да или нет?!

– Есть. Отец об этом знает. Если ты донесешь ему на меня, это ни к чему не приведет. Он рассмеется, и только.

– Уже хорошо. Ты можешь выковать из обрывка уздечку?

– Уздечку?!

Гефест пил долго, жадно. Чувствовалось, что мысль об уздечке была для него внове.

– Отец не превращается в коня, – фыркнув как лошадь, заявил бог-кузнец. – Уздечка тебе не пригодится.

– Да при чем тут отец? Я для него же и стараюсь!

– Зевс хочет, чтобы ты его взнуздала?

Мудрость, подумала Афина. Мудрость, где ты? Говорить с Гефестом о любви было вдесятеро проще.

– Уздечка мне нужна для Пегаса. Ты слышал о Пегасе?

Гефест кивнул.

– Так ты можешь или нет?!

– Я слышал о Пегасе, – вслух произнес бог-кузнец, знаком показывая слугам, что время наполнить чашу. – О да, я слышал. Например, я слышал, что ты ловишь его. Хочешь, чтобы он возил мои молнии отцу на Олимп. Отличная идея, не спорю.

Мои молнии, отметила Афина. Мои, не отцовские. Случайная оговорка? «Я все-таки бог огня. Любой огонь – я, даже если это Тифонов огонь…» Любой огонь. Молнии – тоже. Всякое изделие Гефеста – это он, в той или иной степени. Чем рискует отец, соглашаясь на эти молнии?

Чем отец рискует, не согласившись?!

– Ловить не значит поймать, – вновь наполнившись, чаша в мгновение ока опустела наполовину. – Говорят, тебя преследуют неудачи. Ты преследуешь Пегаса, тебя преследуют неудачи. Хо-хо! Отменная шутка! Я умею быть остроумным, не находишь?

Не нахожу, подумала Афина. Днем с огнем.

– Ты бог философов, – она улыбнулась, стараясь, чтобы издевка не выбралась наружу. – Твое остроумие соперничает лишь с твоим умом. Шутки ты куешь лучше, чем треножники. Так что насчет уздечки?

– Треножники я тоже кую неплохо, – Гефест обиделся. – Не одна ты желаешь помочь отцу с доставкой молний. Я думаю над этим днем и ночью. Я даже выковал железного коршуна. Железо дороже золота, да и плавится оно труднее. Ничего не вышло, представляешь? Коршун растекся лужей, едва поднявшись в воздух. Наверное, есть металл, способный нести такой груз. Адамант? У меня нет нужного количества адаманта. Хо-хо!

Хмель, вне сомнений, ударил ему в голову:

– Вряд ли отцу пригодится воробей, способный принести на Олимп жалкий огрызок молнии. Туда-сюда, туда-сюда! Крылышками фыр-фыр-фыр! За десять полетов одна молния наберется…

Афина сцепила зубы. Желчь переполняла богиню: желтая и черная желчь, чистый яд. Гефестов юмор[64] проникал в жилы Афины, доводил ее до белого каления. Казалось, хозяин подземного дворца сунул гостью в пылающий горн и ухватил клещами. Крепись, велела богиня, приказывая той Афине, которая была готова схватиться за копье. Он тебе нужен, сохраняй хладнокровие.

– Если ты найдешь решение первым, я буду только рада.

Наклонившись вперед, она нашла в себе силы похлопать кузнеца по руке. Впечатление было такое, будто хлопаешь по камню.

– А пока что я стану ловить Пегаса.

– О да, – согласился Гефест, сверкнув кривыми зубами. – Будешь ловить, а как же! И убеждать себя, что делаешь это с одной-единственной целью: оказать услугу нашему драгоценному отцу. Ты так убедительна, что убедить себя – для Афины это пустяк.

Афина встала:

– Что ты хочешь этим сказать?

Гефест взял лепешку, макнул в мед.

– Ты не любишь дядю, – тяжелые капли падали на стол, собирались в лужицу, в маленькое янтарное море. – Посейдон ревнует к отцу, к его власти. Тебе это против шерсти. Твоя ненависть к Медузе Горгоне – тоже не секрет. Приспособить их четвероногого, крылатого, непокорного сына на службу Олимпу? Взнуздать Пегаса? Превратить ураган во вьючную лошадь?! Это не только услуга, Дева. Это еще и месть.

Афина ждала, пока он доест лепешку.

– Месть подают на стол холодной, – Гефест смотрел на нее снизу вверх. Могучий, бородатый, он ухмылялся так, будто и впрямь был не ремесленником, а философом. – Я кузнец, это не по мне. Все, что подаю я, пышет жаром. Но я не отвечу тебе отказом, сероокая. Да, я сделаю для тебя уздечку. Узда из золотых цепей, выкованных для бессмертных? Для самого Зевса?! Я дам тебе желаемое – и бегай за Пегасом хоть до скончания веков! Боюсь, уздечка скорее пригодится тебе, чем этому коню. Неутоленная страсть раздирает рот, уж я-то знаю…

Он наклонился вперед:

– Так с чем, говоришь, соперничает мое остроумие?

Эписодий восьмой

Сильная и попрыгунья

1

Кровь в воде

Три шага до дверей.

Их я проделал бы и с закрытыми глазами. Три – это если по прямой. Мне понадобилось пять: три вдоль стены, поворот и еще два. По привычке я обошел ложе брата: то место, где оно стояло раньше. Который год, как Пирена нет, а привычка осталась.

Я закусил губу. Распустил нюни на дорожку? Стыдись! Лучше проверь еще раз, ничего ли не забыл. Котомка с хлебом, сыром и плащом. Фибулы: серебряная, с Пегасом, и две бронзовые на обмен. Мешочек с солью. Мешочек ячменной муки. Огниво и трут. Спасибо табунщикам: огонь я разведу в любую погоду. Нож на поясе.

Вроде, все.

Дверь открылась без скрипа. Коридор я знал как свои пять пальцев. Вот и выход наружу. Я шагнул на задний двор, и перед глазами зарябило. По двору текли лужи лунного молока, соревнуясь в беге с угольными тенями. Ночной Зефир гнал по небу рванье облаков, луна выглядывала из прорех: краешком, целиком, наполовину. Случалось, она исчезала с глаз полностью. Тогда во дворе разверзались черные провалы: добро пожаловать в Аид, глупый мальчишка!

Я мотнул головой, гоня наваждение. Двинулся напрямик, совсем не так, как намеревался раньше: по краю, в тени ограды. Плевать! Никто не увидит, все спят. А и увидят – все равно плевать.

Всем плевать. Значит, и мне тоже.

Дротик лежал там, где я его припрятал: под северной стеной, присыпан прошлогодними прелыми листьями. Здесь, в глухом закутке, рабы подметать ленились: никто сюда не заглядывал, кроме меня. Это был не тот дротик, которым я угрожал Гермию. К тому я больше не притронусь! Я стащил другой, с новеньким блестящим наконечником и крепким ясеневым древком. Да, стащил. И не стыдно.

Ну, может, самую малость.

Задняя калитка запиралась изнутри. Это чтобы кто ни попадя во дворец не шастал. А отсюда наружу, в акрополь – пожалуйста, если надо. Мне было надо. Дубовый брус перекосило в пазах, насилу вытащил. Калитка, открываясь, зашлась мерзким поросячьим визгом – не иначе, вознамерилась перебудить весь дворец. Я замер, по спине потекли ручейки пота.

Тишина. Спят как убитые. Ладно.

Закрылась мерзавка на удивление тихо.

Небо очистилось. Свет луны залил все, до чего смог дотянуться. Резко очерченные стены домов казались девственно-белыми. Днем они выглядели невзрачней. Небесная странница Селена, омыв здания из сверкающего ведра, стерла со стен грязь и пыль, выбелила слоем извести. Говорят, Селена охоча до юношей: крадет их, прячет у себя. Пускай, я еще маленький – авось, не позарится. Вот, иду, ничего во мне хорошего! Тоже мне сокровище, красть его…

Вытертые тысячами ступней, тускло отблескивали плиты главной площади. За храмом Афродиты Черной началась роща: ровные стволы с плоскими кронами. Черное и белое. Белое и черное. Колоннада портика вокруг источника, подарка Асопа.

Мне сюда. У меня дело.

⁂

Каменная чаша. Ребристый бортик.

Источник Пирена.

– Я пришел прощаться. С кем, если не с тобой?

Сажусь на край чаши. Опускаю руку, касаюсь прохладной воды. Крохотный фонтанчик бьет рядом, поднимаясь едва ли на ладонь. Здесь всегда бьет эта струя воды. Но сейчас мне кажется, что Пирен слушает меня, что он здесь.

– У меня никого не осталось, только ты и дедушка. Знаешь, почему? Вы мертвые. Вас я унесу с собой, как хлеб и сыр. Живым я не нужен, живые мне чужие. Нет, хуже: это я им чужой. Никто, пустое место. Гиппоной, сын Главка? Это насмешка. Даже мама – вас с братьями она хотя бы рожала! А меня принесли, как сверток ткани, передали на сохранение. Ты знал про это?

Ночь. Луна. Нет ответа.

– Теперь уже все равно. Знал ты, не знал – ты погиб раньше, чем я сам узнал правду. Когда я вспоминаю тебя, Пирен – там, в прошлом, я еще сын Главка и Эвримеды. Когда вспоминаю дедушку – тоже. Не понимаешь? Скажешь, я сошел с ума? Я и сам себя плохо понимаю. Ничего, я скоро уйду.

Рука уходит в воду. Скрываются пальцы, ладонь, запястье.

– Они врали мне. Папа, мама, братья. Может, братья и не врали. Если так, они все равно однажды узнают. Спросят: «А ты кто такой, парень? Ты нам не родня!» Ты не спросишь, Пирен, ты умер. Ты – источник. Здесь ты вода; там, внизу – тень.

Облако закрывает луну. Тень ложится на воду.

– Вот дедушка, он говорил мне правду. Я просто не понимал, что он мне говорит. Глупый был, сопливый. Если бы понял раньше, было бы не так больно.

Колонны уходят в темноту. Лес, настоящий лес.

– Ты пойди к нему, Пирен. Где там у вас гора? Скажи, что я его помню. Все помню, до последнего словечка. Ему будет приятно тебя увидеть. Вы присядете на склоне, дедушка отдохнет от работы. А ты ему станешь рассказывать обо мне. Не можешь? Не пойдешь? Ты пил из Леты, ты лишился памяти? Ничего, я помогу тебе. Хочешь крови? Кровь возвращает мертвым память, я знаю.

Нож покидает ножны. Бронзовая рыбка.

– Я бы привел тебе овцу. Барана, ягненка, хоть кого. Но как? Да и красть нехорошо. Папины овцы – они теперь чужие.

Мне не больно. Нож глубоко рассекает ладонь, но мне совсем не больно. Вчера было больнее, и безо всякого ножа.

– Вот, пей. Это хорошая кровь, честная. Я принес тебе ячменной муки…

Сыплю муку в источник.

– И соли. Ты стоишь своей соли, клянусь! Теперь ты вспомнишь, кто ты. Вспомнишь, кто я. Сходи к дедушке, пока не забыл, а?

Был бы день, я бы увидел, как туманное облачко крови кружится в прозрачной воде. Танцует, растворяется. Был бы день, я бы поверил, что Пирен пьет. Сейчас ночь, сейчас все иначе. Вода темная, кровь темная, не различить. Блики играют в чаше, морочат.

– Я пойду. Я боюсь уходить, вот и тяну время. Напился? Все, прощай. Если не забудешь, оставайся у деда, на его горе́. Аиду, небось, без разницы, где твоя тень бродит. Ты дедушку забудешь, крови надолго не хватит. Только он тебя не забудет, понимаешь? Ты пройдешь мимо, а дедушка скажет: «Вот мой внук Пирен идет. Эй, парень, как дела?» И ему станет легче. Даже если ты не ответишь, не оглянешься – ему станет легче, точно тебе говорю. Ладно, извини. Заболтался я…

Ребристый бортик. Каменная чаша.

Источник Пирена.

2

Потерянная тень

Колоннада осталась за спиной. Я выбрался из леса теней, пересек открытое пространство, направляясь к южной стене акрополя. Не выдержал, оглянулся. В лунном свете на плитах темнела прерывистая дорожка из пятнышек. Кровь. Моя кровь.

Порез на ладони не спешил затягиваться.

Так не годится. Кровью я вряд ли истеку, но измараюсь и след оставлю. Я сбросил с плеча котомку, пошарил в ней здоровой рукой. Нашел тряпицу, не стал думать, что в нее было завернуто. Чистая? Сойдет. Кое-как замотал ладонь, зубами затянул узел. Капать перестало – и ладно. Боли я по-прежнему не чувствовал.

Ничего я не чувствовал. Разучился.

Куда я пойду? Куда глаза глядят. Куда они глядят? На юг, по известной дороге, ведущей от Истма к Аргосу. Только дорога – это потом. Сначала – к южной стене акрополя. Наш акрополь – крепость с высоченными стенами, башнями, воротами. В воротах день и ночь стража стоит. Ночью – особенно. Днем-то много кто ходит по делам – торговым или еще каким. А вот после заката…

Не стоит и пытаться.

Я нырнул в лабиринт рыночных пристроек, сараев, складов. Лунный свет в здешние закоулки не проникал, под сандалиями копилась кромешная тьма. Иди, братец, осторожней, не то ноги переломаешь! Когда я выбрался на каменистый склон холма, там было куда светлее. Вот тропинка, она ведет к стене. Хорошо, южный склон пологий – не чета северному, который к морю. Там обрыв на обрыве. Точно убился бы! А тут ничего, идти можно. Место знакомое, я его три года назад разведал…

Продрался сквозь кусты. Пошел вдоль стены, ведя рукой по прохладным ноздреватым камням. Ну, где же ты? Неужели заделали? Или я промахнулся?

Ф-фух, вот ты, красавица!

Дыра в стене была на месте. Раньше она казалась мне больше. Ну да, это я вырос, а не дыра уменьшилась. Пролезу? Пролез. Локоть ободрал. Ерунда, царапина.

Не выходя из тени, я осмотрелся. Склон спускался к нижнему городу. По склону бежали тропинки – в потемках не очень-то разглядишь! – но ни одна не вела к моему тайному лазу. С обеих сторон его скрывали кусты. Взрослый тут не пролезет, я и то с трудом протиснулся.

Прямоугольники крыш, выбеленные луной, перемежались узкими провалами улиц и переулков. Город показался мне плоским, нарисованным. Я моргнул, наваждение сгинуло. Куда идти, я знал. Ну как знал? Знал направление. В нижнем городе я бывал редко, всегда – днем. Так недолго и заблудиться. Буду блуждать, как потерянная тень в Аиде, аж до рассвета. Меня хватятся, поймают и обратно отведут.

Даже если я никому не нужен. Все равно ведь отведут!

Зачем? К кому?!

Отец мне не отец. Мать – не мать. Братья – не братья. Один дед меня любил, и тот умер. Даже два раза умер. Спасал я его, не спасал – какая разница? И Пирен умер, сгорел заживо. Я тогда тоже пытался…

Мать, которая не мать, боится. Говорит, что из-за меня остальные братья погибнут. От меня семье одни беды. Вдруг она права? А даже если нет, кому я тут нужен, раз деда не стало? У матери семья, у отца город. Братья? Переживут как-нибудь.

Забудут обо мне через месяц.

Внизу царила темнота, ни огонька. Нет, вру: над южными воротами горели два факела. А может, масляные фонари, не разобрать. В смутных бликах я различил человеческие силуэты. Бронзовые отблески на груди – стражники.

Как быть? В городе я тайных троп не знаю, дыр в стенах – тем более. Через стену? А что? Эфирские стены я помнил. Одно название! Это вам не акрополь. Перелезу, решил я. Дам крюка, чтобы от ворот не увидели, выйду на дорогу – и вперед, через Аргос и Тегею до самого Пилоса. Или лучше через Микены? Ладно, там видно будет.

Я начал спуск. Время от времени из-под сандалий вылетали камешки, с шуршанием катились вниз. Поначалу я всякий раз замирал, но вскоре перестал. Никто не услышит, спят все. А до ворот со стражей далеко.

К счастью, темень оказалась не такой непроглядной, как это казалось сверху. Переулками я протискивался в намеченную сторону. Волнами накатывали запахи: сушеная рыба, пряности, отхожее место, кислое вино, замоченные кожи, конский навоз. Знай я город получше – чутьем бы определил, где нахожусь. А толку? Вот я миновал кожевенную мастерскую, справа – лавка торговца рыбой, слева – постоялый двор. Как это поможет мне добраться до стены?

Никак.

Может, я хожу по кругу, а?

На постоялом дворе фыркнула, всхрапнула во сне лошадь. Отозвалась собака: лениво гавкнула, умолкла. Я старался двигаться как можно тише, но подошвы сандалий предательски щелкали на камнях, шлепали, чавкали, если под ногами оказывалась грязь. Эхо отражалось от стен, разносилось отсюда до островов Заката.

Только глухой не услышит!

В Эфире, похоже, жили одни глухие. Никто не проснулся, не вышел посмотреть, кто это шастает по улицам глубоко за полночь. Здесь на меня тоже было всем плевать.

Когда передо мной внезапно выросла стена, я поначалу решил, что забрел в тупик. Сунулся вправо, влево. «Да это же городская стена, – с опозданием дошло до меня. – К ней я и шел!» Перебросив дротик на ту сторону, я принялся карабкаться по камням, вкривь и вкось выступавшим из кладки. Раз-два – и мы уже наверху. Теперь свесимся на руках…

Прыжок!

Земля чувствительно толкнулась в пятки. Я не удержался на ногах, упал. Рука нащупала дротик. Хорошо еще, не напоролся, Посейдонов сын! Сын? Владыки морей?! Ха!

Табунщики наплели, дураки подхватили. А я, самый главный дурак, поверил! Ну, лошадник. И что с того? Главк Эфирский тоже лошадник, а сам сын Сизифа. Кто-то поет, кто-то на кифаре мастак. Я вот – с лошадьми. Если Эвримеда мне не мать, о Посейдоне можно забыть. Был бы Посейдон мне отец, помог бы с Химерой, с Гермием, встал бы за меня горой, девятым валом…

И вообще.

Я никто, я ничей. Уйду и гнев богов от семьи уведу. От семьи, которая мне не семья.

Оглядевшись, я двинул напрямик, срезая путь. Ну как – напрямик? Спотыкался о камни, обходил валуны, когда они без предупреждения вырастали передо мной, прикидываясь спящими чудовищами. Налетишь, разбудишь – тут-то тебе и конец! Один раз все-таки налетел, рассадил коленку, зашипел и потопал дальше. Забрел в заросли: хорошо, миртовые, судя по аромату. Угоди я в кусты можжевельника, так бы легко не отделался. Я все шел и шел, а дороги все не было и не было.

Что это? Тропа?

Идти стало легче. Тропа – хорошо, но где дорога? Промахнулся, заплутал? Развиднеется, заберусь повыше, высмотрю, что да как. Делов-то!

Подвернулась нога. Упал. Встал.

Заморгал, как спросонья. Протер глаза. Ныл ушибленный палец. Спросонья?! Это я что же, на ходу сплю? Вокруг – заросли. Луна серебрила ветви и листву деревьев, свет увязал в густом подлеске, не в силах пробиться дальше. Вокруг слышались подозрительные шорохи, шелест, писк. Стрекотало, трещало, ухало. Филин? Захлопали крылья; умолкли. До боли в пальцах я сжал дротик. Вперед! Несмотря на усталость, я едва сдерживался, чтоб не припустить по тропе бегом. Когда выдохся, пошел медленней.

А лес все не кончался.

Наконец деревья поредели. Я выбрался на гребень холма. Светало: так, самую малость. Все было серым, зыбким – ничего не разглядишь, хуже чем ночью! Мутный кисель затопил мир. В нем тонули низины и кусты. Кроны деревьев выступали из мглы призрачными островками.

Глаза отчаянно слипались. Встанет солнце, тогда и осмотрюсь. От Эфиры я далеко ушел, не найдут. Спешить некуда.

Дерево. Буря сломала, выворотила. Под узловатыми, торчащими к небу корнями – нора, устланная сухой древесной трухой. Она показалось мне уютнее, чем постель во дворце. Пристроив рядом дротик, я улегся. Подтянул под себя ноги, сунул озябшие ладони под мышки.

Заснул мгновенно.

3

Внезапная встреча

По лицу кто-то полз.

С воплем я подскочил, смахнул тварь со щеки. Змея?! Гусеница: толстая, бледно-зеленая. Тьфу, пакость! Но главное – не змея. Не змея!

Нежно-розовое, будто спросонья, солнце поднималось на востоке. Туман редел под его лучами. Мир стремительно наполнялся красками и жизнью. Проснулись птицы, в воздухе мелькали стрекозы, потрескивали слюдяными крыльями.

Комары тоже проснулись.

А может, и не ложились. Руки, ноги, левая щека – все, что не было ночью прижато к земле или прикрыто хитоном, отчаянно чесалось и зудело. Тело как деревянное. Ныли спина и ноги. Я начал прыгать и махать руками, чтобы разогнать кровь и согреться.

Разогнал. Согрелся.

Пару раз метнул дротик шагов на двадцать, в замшелый пень. Оба раза попал в шишковатый нарост. Меткость моя, хвала богам, никуда не делась. Туман истаял, с холма я разглядел дорогу на Аргос. Далековато она отсюда! Круто я в темноте к востоку забрал!

Ладно, не страшно. Зато теперь знаю, куда идти.

В животе заурчало. Лепешки, вспомнил я. Овечий сыр. Нет, сперва выберусь на дорогу.

Идти напрямик не получалось, как и вчера. Я угодил в непролазный бурелом, едва не скатился с предательской осыпи. Двигался вдоль дороги, видневшейся вдалеке, но приблизиться к ней не получалось. Заколдованная, что ли?! А может, меня боги прокляли?! Так я до Пилоса и к старости не доберусь.

В Пилосе я надеялся отыскать Кимона. Помните странника? Упрошу взять меня в спутники, будем бродить по свету. Земли опишем сверху донизу. Грамоте я обучен, костер разведу, дротик бросать мастак. Кто ж откажется от такого спутника? Глядишь, у Кимона про моих настоящих родителей что-нибудь разузнаю. А не у Кимона, так по пути…

Пологий склон весь зарос буйным весенним разнотравьем. Ну наконец-то! Вниз что-то порскнуло с громким шорохом. Я аж подскочил. Тьфу ты! Олененок. Огненно-рыжий, в светлых пятнах. Не знаю, кто кого больше напугал. Я по крайней мере на месте остался, а бедолага рванул, будто за ним гонятся. Вот уже и не видно его. Откуда и взялся? Когда у оленей гон? Или этот не в сезон родился?

Говорят, бывает такое, хоть и редко.

Рычание пригвоздило меня к месту. Низкое, утробное – я чувствовал его всем телом. Казалось, кишки в животе дрожат, шевелятся. Сейчас наружу полезут. Медленно – очень медленно! – я повернулся.

До нее было шагов пятнадцать. Она стояла, смотрела на меня. Как будто исподлобья, хмурясь. Глаза светились хищным янтарем. Грязно-желтая – заляжет на песчаном склоне, не заметишь. Стояла, смотрела, рычала.

Львица.

Раньше я их только мертвых видел. Охотники трофеи привозили. Живьем – в первый раз. Похоже, в последний. Дротик? С одного броска львицу не убьешь. Разъяришь только. Может, не бросится? Сытая? Кого о спасении молить надо? Артемиду-охотницу? Гермия-Куротрофоса[65]?

Нет, только не Гермия!

Я стал шепотом взывать к Артемиде, едва заметно шевеля губами. Отступил на один шаг: нет, не бросилась. Благодарю тебя, божественная заступница! Если жив останусь, принесу тебе жертву, какую пожелаешь! А ну, еще шажок. Не бросилась, но вся подобралась.

У меня задрожали колени.

Я ее завтрака лишил! Спугнул олененка, теперь сам – олененок. Справедливо? В Тартар такую справедливость! Я жить хочу! Ну почему я не остался дома, а? Свои, чужие – мне что, не все равно?!

Рычание сделалось громче. Хвост львицы зажил отдельной жизнью, хлестнул по бокам: раз, другой. Бросится. Точно, бросится.

Бежать!

Ноги отказались мне повиноваться. Руки были храбрее ног: правая занесла дротик для броска, левая легла на рукоятку ножа. В небе разгоралась заря: златоперстая Эос торопилась полюбоваться на забаву. Какая заря?! Солнце давно взошло! Вон, к зениту подбирается.

Не заря. Радуга.

Огненная, буйная, она полыхала в полнеба. Выгибалась из-за горизонта, спешила. Куда? Ко мне?!

Львица не стала это выяснять. Первым прыжком она покрыла больше трети расстояния между нами. Я заорал, метнул дротик что было сил. Попал, только это ее не остановило. С оглушительным ревом львица прыгнула снова. Дротик трепетал, торча из плеча зверя. Я качнулся назад, споткнулся, опрокинулся на спину.

Выхватил нож.

Все, конец. Нож не спасет, сейчас меня будут есть.

Клыки щелкнули у самого лица.

4

Хрисаор Золотой Лук

Клыки щелкнули у самого лица.

Зазубренные когти, отлитые из чистейшей меди, впились в плечи. Скользнули поперек груди, прочертили по телу кровавые борозды. Снова вцепились, держат. Хватка усилилась, спиной меня ударили о скалу: раз, другой. Досталось и затылку. Каким-то чудом я удержался, не рухнул в беспамятство. Перед глазами все поплыло, закачалось на багровых волнах.

Я болтался в чужой хватке, как крыса в пасти охотничьего пса.

Львица? Чудовище!

Чудовище было высоченным: страсть! В два, а может, в три раза выше табунщика Фотия. А уж Фотий вымахал – всем на зависть! Чтобы встать со мной лицом к лицу, ему – чудовищу, не табунщику! – пришлось бы опуститься на колени, да еще согнуться в три погибели. На колени? Перед жалким ничтожным Гиппоноем?! Вряд ли такое решение пришлось бы чудовищу по нраву. Оно поступило проще: вздернуло меня вверх, словно пушинку, и распластало по утесу.

– Что? Опоздал, дурила?

Насмешка прогремела как гром. Я чуть не оглох.

– Пустил на берег? А я знала, я ждала…

Зрение вернулось, но лучше бы я остался слепым. Лик, страшней которого не представишь и в ночном кошмаре, заслонил целый мир. Кривились губы, похожие на мазки свежей крови. Над гладким, белым как алебастр, лбом клубились, извивались, шипели разозленные змеи. Вот-вот укусят!

Ненавижу змей. Вечно боги меня всякими гадами травят!

– Не тронь! Убери руки!

Знать бы еще, как вырвалось:

– Убью!

Это, наверное, меня и спасло. Безумцев щадят.

– Ты? – лязгнули клыки. – Меня?

– Да!

Я вспомнил, что уже обещал это Химере, и залился краской стыда. Чудовище, должно быть, решило, что я покраснел от гнева, и расхохоталось, хлопая крыльями. Солнце играло на золотых перьях, швыряло блики мне в лицо.

– Каков наглец, а? Мог бы, уже убил бы!

– Давай, вырастай! – поддержали откуда-то. – Мы на твердой земле, не над волнами. На твоей земле! Вот потеха! А ведь ты, небось, уже считал эту землю своей, да? Каждый камень обнюхал, каждую песчинку облюбовал. Пропустил на берег, теперь не жалуйся! Вырастай, дерись!

Пропустил? Я?! Кого, куда?!

– Я вырасту, – пообещал я. – Вот я вырасту и всем вам задам! Я знаешь каким вырасту?

– Ну?

– Что – ну?

– Почему не растешь? На жалость взять хочешь?

– Дура! Я так быстро расти не умею. Мне время нужно.

– Сколько? Год?

Издевается, тварь. Нет чтобы просто съесть, надо еще и унизить.

– Лет десять, может, больше. Обождете, а?

Я, если надо, тоже насмешничать умею. Сам погибай, а врага оскорбляй!

– Десять лет? Эвриала, он смеется над нами!

Надо же, догадалась!

– Поставь меня! А ну быстро поставь меня на землю!

Чего я не ожидал, так это того, что меня послушаются. Ноги коснулись земли. Колени подогнулись, но я устоял. Спасибо утесу, было на что опереться. Чудовище, которое преграждало мне путь к морю, быстро пятилось прочь. Нет! Оно не пятилось, оно оставалось на месте – просто уменьшалось в размерах, а казалось, что пятится, удаляется. Втягивалась в кожу чешуя, крепкая и блестящая как бляшки доспеха. Поверх нарастала одежда: обычный женский пеплос, длинный, до пят.

Так же одевалась моя мама. Я вспомнил, что она мне не мама и загрустил. Лучше бы чудовище меня убило! Ушел бы в царство мертвых, встретился с Пиреном, с дедушкой…

Змеи стали волосами: черные, вьющиеся локоны. Когти – ногтями. Расточились, сгинули крылья. Львиные клыки, острые как ножи, сделались не больше человеческих. Спрятались за губами: по-прежнему ярко-красными, но уже не похожими на кровь.

Женщина. Высокая, сильная.

А вон и вторая.

Их обычность испугала меня больше чудовищности. Ноги подкосились, я сполз по камню. Сел на землю. Мелкие камешки впились мне в ягодицы.

Море?

Почему здесь море? Откуда?!

– Ты не думай, – предупредила вторая, которую первая звала Эвриалой. – Если что, я прыгаю быстрее кошки. Раз, и я уже на другом конце острова. А тут до тебя рукой подать. Схватишься за оружие, разорву. Понял?

Я кивнул. Что тут непонятного? Попрыгунья и есть[66].

– Что ты с ним, как с ребенком? – вмешалась первая. – Все он понимает, не маленький. Девять лет скоро, большой уже. Видишь, сообразил, уменьшился. Убрал боевую ипостась. Как тебя зовут, щенок?

Девять лет скоро… Она что, знает меня?!

– Гиппоной.

– Врать вздумал? Какой ты Гиппоной?

– Какой есть, – я обиделся. – Кто же я, по-твоему?

– Хрисаор. Хрисаор Золотой Лук[67]. У тебя имя на лбу написано. Пахнет от тебя этим именем. Ты что, умом тронутый? Такие, как мы, не могут укрыться друг от друга. Мы друг друга видим насквозь: имя, природа, возраст. Вот ты – ты видишь меня насквозь? Какая я?

– Сильная, – признался я. – Очень.

– Вот! Я Сфено, Сфено Ужасная[68]. А это Эвриала Грозная.

– Вы сестры?

– Молодец, угадал. Я же сказала: все ты видишь…

Что тут было видеть? Они же близнецы! А я, значит, Хрисаор. Лучше не спорить: схватит, тряхнет, рявкнет. Буду Хрисаором, мне без разницы. Если выживу, так точно без разницы.

– Я Хрисаор, – вслух повторил я. – А что я тут делаю?

– Какой умный мальчик, – буркнула Эвриала. – Просто сама рассудительность. Вот и мы хотим знать: что ты здесь делаешь? Что ты, Кербер тебя раздери, делаешь здесь вот уже девять лет?!

– Почти, – напомнила Сфено. – Девяти еще нет.

Пользуясь моментом, я огляделся. Берег как берег. Скалы до неба. Тропинка наверх. Галька кругом, ракушки. Водоросли. Дальше – море. Еще дальше – туман. Горизонта не видно, все тонет во мгле.

…мгла забурлила, вскипела. В ней обозначились смутные фигуры. Две женщины проступили из тумана. Вознеслись над морем. Хлопнули орлиными крыльями, расплескав вокруг себя золотые отблески.

Они не просто приближались. Росли, раздавались ввысь и вширь. Блестела чешуя, из пальцев выдвинулись острые когти. Оскалились рты, сверкнув львиными клыками…

– Я вас знаю! – закричал я. – Я вас видел!

– Где?

– Во сне!

– Убью, – пообещала Сфено. Совсем как я ей обещал, только убедительней. – Толком говори, дурила!

– Я толком! Я меч взял, тут смотрю: вы! Вы обе! А он на берегу…

…в ответ великан взмахнул мечом. Он не рубил, он угрожал. Клинок взвихрил мглу, заставил в страхе шарахнуться прочь. Львицы, орлицы, чудовища – женщины замедлили полет, не решаясь перейти опасную черту…

Я им все рассказал. Как во дворе мечи пробовал. Как взял аор. Как увидел великана, Сфено, Эвриалу. Войну их увидел. Очнулся на ложе, весь больной. С самого начала до конца рассказал.

Они слушали. Не перебивали.

– Он не врет, – пробормотала Эвриала, когда я замолчал. – Сфено, он говорит правду. Может, он действительно Гиппоной? Гиппоной из Эфиры?!

– Пахнет, – возразила Сфено. – Пахнет Хрисаором. Я что, нюх утратила?

– Насквозь, – напомнил я. – Вы видите меня насквозь.

Дикая идея пришла мне в голову. Надо было хватать коня за гриву, пока есть такая возможность.

– Если да, кто мои родители?

Сфено пожала плечами:

– Понятия не имею. Имя, природа, возраст – помнишь? Природой ты в нас, морских. Скоро девять лет стукнет. Зовут Хрисаором. Гиппоной? Ну, не знаю. Может, немножко и Гиппоной. Особенно сейчас. А родители… Это же не ты, правда? Это совсем другое дело. Откуда нам знать?!

– Ладно, – вздохнул я. – Пускай. Тогда скажи, как я здесь появился? Это хоть тебе известно?

Эвриала отвесила мне подзатыльник. В боевой ипостаси пришибла бы, как комара. А так ничего, только голова закружилась.

– Он еще спрашивает! – громыхнула Попрыгунья. – Мы гостили у сестер-гесперид[69], на Счастливых Островах. Ели яблоки, сплетничали…

– Где?!

– Дальше на Запад. Медуза осталась здесь. Она ходила на сносях, никуда не хотела…

– Кто?!

– Медуза, наша третья сестра.

– Медуза Горгона?!

– Разумеется, Горгона. Кто же еще?

Стасим

Имя, природа, возраст

– А почему она не превратила вас в камень?

– Сфено, ты ему что, все соображение отбила?

– Нет, ну почему? Взглядом, а?

– Ты, баран безмозглый! С чего бы ей нас в камень превращать? Родных сестер?! Вот тебя бы она точно превратила: не в камень, так в кучу дерьма. Говорю тебе: мы у гесперид были. Не ждали ничего дурного. Если что, она бы и сама родила без нашей помощи.

– Надо было остаться, – хрипло бросила Сфено, сжимая кулаки. – Ты говорила, я не послушала. Никогда себе не прощу.

Старшая из Горгон – по праву рождения и признанию сестер – Сфено Ужасная сама себя не узнавала. Для этого ей не надо было глядеться в воду залива. По-хорошему следовало трясти щенка, пока из него не посыплется правда вперемешку с рыданиями. Не выдержит? Кинется в боевую ипостась? Убить, убить сразу, пока не набрал полной силы. Даже если он бессмертен – здесь, в мире мертвой жизни, бессмертное гибнет едва ли не быстрее всего остального. Сколько таких ссыльных прекратило свое жалкое существование? Сколько родившихся здесь предпочли небытие прозябанию?! Умереть от когтей и клыков лучше, благороднее, чем гнить заживо, утратив счет времени, вспоминать былое величие, словно старуха, скорбящая по былой красоте.

От мальчишки несло Хрисаором. И все же… Зная лукавство себе подобных, видя подвох в любом пустяке, Сфено не могла отделаться от мысли, что щенок не притворяется. Он действительно ничего не понимал. Наивный как ягненок. Беззащитный как ягненок. Храбрый как лев. Как великан в доспехе, с мечом в руках.

– Не прощу, – повторила Сфено. – Никогда.

Она в мелочах помнила тот день – страшнейший даже в сравнении с днем, когда обе Горгоны приняли решение отправиться в ссылку вслед за младшей сестрой. Можно было оспаривать приговор Олимпа, воззвав к тем, кто стоял при творении мира. Можно было унизиться, пасть в ноги Зевсу, умолять о милости сероокую Деву, мстительную тварь, известную своей безжалостностью. Что взамен? Шанс остаться в итоге там, дома, в обжитом кольце Океана, где живые живут бок о бок с себе подобными. Жизнь – слово, которое хочется повторять вечно. Горгоны приняли иное решение, о чем временами сожалели: втайне, пряча оскорбительное сожаление от Медузы. День ссылки снился им по ночам, пока не уступил место иному кошмару.

Теперь им снился другой день.

Криков Медузы они не слышали: слишком далеко, туман глушил звуки. Ели яблоки, не подозревали худого. Видели белую молнию: кто-то унесся на восток. Кто? Какая разница?! Если у беглеца есть право покинуть эти гиблые острова – Олимп позволит. Если нет, если он сам наделил себя этим правом – пусть на себя и пеняет. Видели огнистую радугу; вернее, радужный столб, дугу такой ошеломительной крутизны, что ее начало и конец вряд ли отстояли друг от друга дальше, чем на пять сотен шагов. Защемило сердце, в душе поселилось беспокойство. Олимпийцы? Нет, этим путь сюда заказан. Олимпиец-изгнанник, нарушивший клятву Стиксом? Тогда почему молния? почему радуга?! Смертный? Не бывало такого доселе. Да и какой вред от жалкого смертного?!

«Возвращаемся?» – спросила Сфено.

Геспериды убедили их задержаться еще ненадолго. Будь проклято ваше гостеприимство, нимфы!

Когда Горгоны вернулись, они не застали сестры на прежнем месте. Перерыли весь остров – тщетно. Медуза исчезла, как не бывало. Зато на северной оконечности острова, в бухте, огороженной неприступными скалами, объявился новый жилец – великан, вооруженный до зубов. Он был ребенком; он был Хрисаором. Золотой меч в его руках оборачивался луком, лук – мечом, в зависимости от желания хозяина.

«Мы друг друга видим насквозь: имя, природа, возраст…»

Увы, ни возраст, ни имя, ни явное родство – природа морского происхождения – не могли помочь Сфено в главном: узнать, куда делась Медуза и откуда взялся Хрисаор. Эвриала, та и знать ничего не хотела. Убить, требовала Попрыгунья. Отомстить за Медузу! Простая в решениях, Эвриала была уверена, что с младшей сестрой стряслась беда. Что же еще, если не беда? Беду Попрыгунья намертво связала с упрямым великаном.

Родство? При том безумном количестве родни, которое было у Горгон, дочерей Пучины и Морского Старца, общее происхождение никогда не мешало самой яростной войне.

Убить, соглашалась Сфено. Но сперва допросить.

«Да что он может знать?!»

Он мог знать что угодно. Что-то, что пролило бы свет на исчезновение Медузы. Младенчество – не помеха. Те, в чьих жилах течет божественный ихор, с рождения способны на многое. Иные так и рождаются – старцами, хитрецами, завоевателями. Золотой лук? Сфено взлетела на третий день – крылья, чешуя, клыки, когти. Чем не доспех?

Для убийства или допроса требовалась сущая безделица. К сожалению, проникнуть в бухту, облюбованную великаном, Горгонам не удавалось. Год за годом, попытка за попыткой. Перелет через скалы – великан встречал их стрелами. Атака с моря – великан встречал их мечом. Он никогда не спал до конца. Чуял приближение заранее, был начеку. Над великаном сияла радуга – верная собака, доносчица, уведомлявшая хозяина о приближении врага. Сфено, недаром носившая имя Сильной, была способна оценить чужую силу. В полете или над волнами им великана не одолеть. А высадиться на сушу Хрисаор не позволял. Высадка грозила обернуться тяжким ранением или даже гибелью одной из Горгон. Слишком высокая цена для допроса; слишком высокая даже для мести.

И вот – мальчишка. Заветный миг.

Зачем ты ему все это рассказываешь, Сфено Ужасная? Почему не выбиваешь правду? Почему не отдаешь в руки Эвриале?!

– Так вы не знаете? Ничего не знаете, да?

– Чего мы не знаем?

– Медузу убили. Это у нас каждый ребенок знает.

– Убили? – взвыла Эвриала. – Я чувствовала!

Сфено вцепилась в сестру, не позволяя ей растерзать парня:

– Стой! Пусть говорит!

– Я предупреждала!

– Остановись! Ты, сопляк – как убили? Когда?!

Я похожа на него, ужаснулась Горгона. Задаю те же вопросы.

– На мой день рождения. Так говорили в Эфире…

– Где убили?!

Сфено не раз пеняла младшей сестре, что та тайком возвращается в мир жизни живой. Это было запретно; это было опасно. Зевс не терпел ослушания, изгнание могло смениться куда более суровой карой. В последнем случае Зевса вряд ли бы удовлетворило наказание одной только Медузы.

Удрала, холодея, поняла Сфено. Улетела, там ее и прикончили. Пока мы были у гесперид, она решила оставить остров. В тягости? Это бы Медузу не остановило. Отправила нас к гесперидам, а сама туда, к любовнику. А может, хотела родить в мире живой жизни, под солнцем. Там ее и нашла молния – на Крите, близ Аргоса, Фив, Микен. Какая разница, где? И Посейдон не вступился. Он и насчет ссылки, помнится, промолчал, не захотел спорить со вспыльчивым братом.

– Где-то здесь, – мальчишка отпрянул, но не замолчал. Отваги ему было не занимать, у кого другого язык примерз бы к зубам. – Может, прямо здесь.

– Тут, на острове?

– Ага. Медузу убил герой Персей, сын Зевса. У него крылатые сандалии, шлем-невидимка… Ему сама Афина помогала. Мы ее славим за это.

– Афина! Будь ты проклята!

От вопля Эвриалы вздрогнули скалы.

– Значит, убили, – Сфено еле сдерживалась, чтобы не дать волю отчаянию и гневу. – Значит, здесь. Каждый ребенок знает, об этом Афина позаботилась. Каждый ребенок, только не мы, сестры. Ты жестока, Дева, кто бы спорил?

– Великан, – напомнил мальчишка. Похоже, история Хрисаора и Горгон интересовала парня куда больше истории Медузы и Персея, которая успела ему приесться. – Он вас не пускает, так?

Сфено кивнула, думая о своем. Горе качало ее на соленых волнах.

– А вы к нему как являетесь?

– То есть? – рявкнула Эвриала.

– Ну, как ко мне? Когти, крылья, да? Клыки опять же. В боевой гиппо…

– Ипостаси.

– Ну да, в боевой ипостасии. Правильно?

Сфено кивнула еще раз.

– Я бы вас тоже не пустил, – с уверенностью произнес мальчишка. – Махал бы мечом до последнего. Этакие страшилища лезут, кто же вас пустит? Добром, а? Вы бы пришли, как сейчас, сказали бы: «Радуйся!» Он, может, и обрадовался бы. Я бы точно обрадовался. Одному тут в бухте – скучища, небось! Тоска зеленая…

Радуга ударила в него, не дав закончить. Сфено едва успела отпрянуть, чтобы не зацепило. Дальний конец радуги прятался далеко на востоке – Аргос, Фивы, Микены, какая разница? Ближний стоял столбом прямо здесь, утопив в своем сиянии малолетнего собеседника Горгон. Огнистая дуга вынулась луком из мира жизни мертвой в мир жизни живой, соединяя их воедино, делая невозможную связь возможной.

Сфено не знала, что станет делать, когда радуга погаснет. Когти, крылья? Клыки?! Вся природа Горгоны кричала: готовься к бою! Вся природа, и кто бы с ней спорил? Только глупый молокосос.

«Вы бы пришли, как сейчас, сказали бы: «Радуйся!» Он, может, и обрадовался бы. Я бы точно обрадовался…»

Радуга погасла.

– Радуйся! – сказала Сфено Ужасная.

Эписодий девятый

Бьют как родного

1

Великан под корягой

Они мне не поверили.

Я бежал всю дорогу. Откуда и силы взялись? Увидел ворота Эфиры, тут силы кончились. Сел – упал! – на обочину. Сидел бы не знаю сколько, но люди наскочили. Подхватили под руки, повели. Я им рассказывал, кричал, так они не слушали. Сами орали наперебой. Я только и понял: их послал правитель. Зачем? Меня искать.

Их послал, еще много кого.

Кто-то ринулся вперед: сообщить басилею. Когда меня привели, отец ждал на лестнице, на верхней ступеньке. Увидел блудного сына – и я, честное слово, услышал грохот. У Главка Эфирского гора с плеч свалилась! Тяжеленная, с Олимп величиной.

Тут папа и громыхнул: куда там Зевсу! Да что Зевс? Куда там дедушке, когда он родню во дворе распекал! Я думал, меня по двору размажет. Молчал, глядел под ноги. Неблагодарная я, значит, свинья. Все, значит, с ног сбились. Мать в обмороке, лекарь травами отпаивает. Отец себе места не находит. Братья на поиски рвутся, хоть связывай их. А я, такой-растакой…

Хватились меня после рассвета. Отец вызвал к себе Алкимена с Делиадом, но те клялись, что ни сном, ни духом. Допросил слуг, служанок, стражу. Наставник Поликрат недосчитался дротика. Кто-то увидел дорожку из подсохшей крови: от источника к южной стене. Отец выслал поисковые отряды – пешие и колесничные. На север, в Аттику. На юг, вдоль Пелопоннеса…

Но это все потом. В смысле, я узнал потом. Сейчас-то я ничего не знал. Я просто кричал, срывая глотку. Плевать, что весь дворец собрался. Плевать, что басилея перебивать нельзя. Львица, объяснял я. Бросилась! Я ее дротиком! А тут радуга! Остров! Горгоны! Крылья, клыки. Когти! Хрисаор! У меня, сказали, на лбу написано. Хрисаор Золотой Лук. Золотой Меч. Ничего я не путаю! Я его во сне видел. Всех видел! Я им… А они мне! А я… Радуга! Дротик сломался. Прости, наставник Поликрат. Без спросу взял, да еще и сломал. Виноват…

Говорю же, они не поверили.

– …из-за дедовой смерти переживает…

– …его самого Гермий убивал!

– Змеями душил…

– …рассудком повредился.

– …боги покарали…

– Пошлите за лекарем!

– Если боги, какой тут лекарь?

– Жреца зовите…

– Не надо лекаря! – орал я благим матом. – Не надо жреца! Я вам чистую правду! А вы, вы!..

Порывался бежать обратно. Схватили. Я дрался. Вопил: правда! Львица! Радуга! Я вам покажу! Сами увидите! Ушам не поверил, когда отец приказал запрягать. Четыре колесницы. Нет, пять. Или шесть. Пеший отряд собрать, да побыстрее. Дюжины хватит. Выдвигаемся. Да, сейчас, пока не стемнело. Ты едешь со мной. Покажешь дорогу.

– Да, отец, – только и смог сказать я.

Все слова у меня кончились.

Уже по дороге, когда мы выехали за ворота, я испугался. А вдруг мы ничего не найдем? Вдруг это – божья кара? Боги лишили меня разума, я вижу то, чего нет? Что тогда?

Пока ехали, я грыз ногти. До мяса сгрыз.

Приехали к закату. Гелиос был багров, гневался на меня, дурака. Пожар полыхал в полнеба. Вспомнилась Химера: как она жгла храм, людей…

Сделалось зябко.

– Здесь, – сказал я отцу.

Он кивнул. Поднял руку, подавая знак тем, кто ехал позади. Остановил упряжку.

– Там! – я указал на склон.

Хорошо, что склон был западным. Кровавые лучи били прямо в него. Надо торопиться, подумал я. Пока солнце не зашло. Хотел бежать вперед, но отец крепко, до боли, ухватил меня за плечо. Мы поднялись по склону вместе. Впереди всех.

– Вот!

Торжествуя, я указал рукой.

Не привиделось! Они тоже видели: отец и остальные. Вмятина в земле. Оргий[70] пять в длину, точно вам говорю! Пару локтей в глубину. На дне, в середине – кровавая каша. Кишки выдавлены, расплющены. Обрывки грязно-желтой шкуры. Обломки костей. Все, что осталось от грозной львицы.

Три старых ясеня, росшие по краям ямы, были сломаны.

Кашу тучей обсели мухи. Клубились, жужжали. Пировали. Вонь стояла, хоть нос затыкай. Падалью несло. Я закашлялся. Стоял, смотрел. Все стояли и смотрели.

Молчали.

Растоптал. Он ее растоптал. Просто наступил, и все. Даже мечом рубить не стал. Что ему львица? Мышь, ей-богу. Он и дворец растопчет, если наступит. Что ему…

– …кто?

– Циклоп?

– Циклоп на Истме? Рехнулся?!

– Чудовище?

– Какое?

– Не знаю.

– Может, и правда великан?

– Откуда он взялся?

– А откуда в Аркадии Аргус? Родился.

– Когда? Вчера?! Мы бы знали.

– Куда делся?

Люди с опаской оглядывались по сторонам. Один даже под корягу заглянул. Будто великан мог там спрятаться, а! Великан – под корягой! Умора! Умора же, правда?

Я зашелся диким смехом.

Хохотал и хохотал, остановиться не мог. В животе больно, слезы из глаз, дышать невмоготу. А все хохочу. Когда мне ожгло щеку, я упал и подавился смехом. Это отец пощечину дал. Спасибо, папа. Все хорошо. Теперь ты мне веришь?

Верю, сказал отец. Или не сказал? Я и так понял?!

Не знаю. Не помню.

– О том, что видели – не болтать.

Главк Эфирский обвел собравшихся тяжелым взглядом. Припечатал к земле, как Хрисаор – львицу:

– Всем ясно? Едем обратно. Не на что здесь смотреть.

Всю дорогу он молчал. Я тоже.

2

Что такое страх?

Я лежал на животе.

Старался лишний раз не ворочаться. Лежать на спине, а тем более сидеть на заднице было решительно невозможно. Теперь я знал, какое наказание ждет меня в Аиде, когда я проживу свой век и натворю побольше, чем дедушка Сизиф. В царстве мертвых меня станут пороть каждый день, а потом укладывать на спину до следующей порки.

В царстве живых меня выпорол отец. Вожжами, между прочим.

К ложу я дошел своими ногами. Ну как дошел? Большей частью ноги волочились по земле, а я кулем висел на плечах Делиада и Алкимена. Те несли молча, сопели, хмурились. Я был признателен им за сочувствие, а за молчание – втройне. Представляю, что они могли бы сейчас сказать!

Делиад остался рядом: вдруг я воды попрошу? Алкимен сбегал за оливковым маслом. Натер мне спину, разукрашенную папой. Когда он еще только предложил масло в качестве лекарства, я подумал, что это одна из его шуточек. Отказался бы, да сил не осталось. Нет, не шуточка: полегчало. Похоже, Алкимен знал толк в этих делах.

Бережный, можно сказать, нежный Алкимен. Тихий Делиад. Вот что мне запомнится из этого сумасшедшего дня. Спина пройдет, а чудо останется.

Кажется, я задремал. Снилась львица. Она меня съела, я был рад. Честное слово, лучше чем так. Потом я ее съел, львицу. Потом Сфено прилетела, крыльями хлопнула. Потом радуга. Потом папа пришел.

И я сразу проснулся. А кто бы не проснулся?

– Кыш отсюда! – велел папа братьям.

В смысле, сыновьям.

Мы остались наедине. С папой был раб, он поставил для папы складной дифрос – табурет с сиденьем из перекрещенных ремней и ножками в виде львиных лап. Когда раб ушел, а папа сел, я обрадовался. Смотреть на ремни было больно. На львиные лапы – тоже. Отвернуться?

Папа обидится.

– Что ты понял? – спросил он.

– Сбегать из дома нельзя, – ответил я.

– Что важнее: сбегать – или из дома?

Я вздохнул:

– Из дома.

– Где твой дом?

– Здесь.

– Что еще ты понял?

– Больно, когда лупят. Очень.

Делиад тихий, Алкимен бережный. А я честный.

– Что еще?

– Ты бил меня как родного, – сказал я.

– Уже лучше. Теперь мы можем поговорить. Как?

– Как отец с сыном? – предположил я.

– Как мужчина с мужчиной. Это значит: начистоту. Я знаю, почему ты сбежал.

– Не знаешь, – возразил я. – Не можешь знать.

– Липа, – Главк был серьезен. Лишь в уголках глаз собрались лукавые морщинки. – Старая липа на заднем дворе. Тебя видели на ветке.

– Кто?

– Раб-прибиральщик. Дальше: щель. Щель между крышей и стеной гинекея. Я все собираюсь ее заделать. Теперь заделаю, не сомневайся. Наглухо! Дальше: мать. Твоя мать наговорила лишнего.

– Она призналась? – ахнул я. – Тебе?

– Аглая призналась. Мне даже не пришлось грозить ей. Едва узнала, что ты пропал… Ей еще тогда показалось, что она видит твои наглые, твои блестящие глазенки. Щель, если ты забыл, открыта с обеих сторон. Аглая заподозрила, что ты там, но было поздно. Говорит, приметила тебя, когда ты уже слезал на землю. Если бы раньше, и сама молчала бы, и госпоже намекнула… Ты знаешь, что было с матерью, когда выяснилось, что ты удрал?

– Что? – бросил я со злостью, которой сам не ожидал. – Обрадовалась?

– Кинулась за ворота. Босиком, простоволосая. Искать тебя, дурака. Прощения просить. Когда ее схватили, билась в истерии[71]. Женщины, они такие. Им на слово верить нельзя. На словах они тебя убить готовы, а на деле за тебя кого хочешь убьют. И наоборот…

Папа вздохнул:

– Учись, сынок, понимать женщин. Дело бесполезное, все равно что сажать оливы на море. Но развивает терпеливость. Все равно ведь не научишься…

– Кто меня принес? – спросил я.

Он все понял. Все-все, клянусь.

– Не знаю.

– Врешь!

– Сынок, я сейчас не поленюсь, схожу за вожжами. С отцом так не говорят, а с правителем – тем более. Правда, не знаю.

– Как такое может быть?

– Очень просто. В те дни Эфирой правил Сизиф, мой отец. Помнишь дедушку? Он похож на человека, который будет советоваться с сыном? С кем угодно?! Тебя принесли ночью. Мужчина и женщина, оба закутанные в плащи. Женщина высокая, мужчина не очень. Я их не видел, мне привратник рассказал. Спросили Сизифа Эфирского, привратник доложил. Твой дед вышел. Мужчина что-то сказал ему, привратник не расслышал, что именно. Твой дед пригласил их в дом, они отказались. Привратника выгнали за ворота. В дом твой дед вернулся с тобой на руках. Мужчина с женщиной ушли. Вроде бы на юг, точно не скажу.

– Ушли?!

– Не улетели. Не расточились. Не обернулись птицами. Ушли своими ногами, за это поручусь. Ты огорчен? Твой дед разбудил меня. Сказал: вот твой четвертый сын. Мама узнала утром, ночью за тобой смотрела Аглая. Боялась, что ты будешь вопить как резаный. Нет, ты проспал до утра. Ты вообще рос спокойным ребенком.

Я увидел это воочию. Мужчина и женщина. Женщина высокая, мужчина не очень. Сверток на руках. Ночь на подходе. Разговор с дедушкой. Кто же это был, если Сизиф Эфирский после краткой беседы с незнакомцами принес чужого ребенка домой? Нарек внуком?!

Посейдон, подумал я, задыхаясь. А вдруг?

– И еще, – папа встал, собираясь уйти. – Привратник сказал мне, что чуть не обмочился.

– С чего бы?

– От страха. Гости были самые обычные. Но стоять рядом с ними… Страшно, сказал привратник. Так страшно, что дышать нечем. В прошлом – колесничный воин, ветеран, участник многих битв, он ничего в жизни так не боялся, как этих людей. Они ему не грозили, просто спросили Сизифа. И тем не менее у привратника тряслись поджилки. Тебе не кажется это странным? Мне вот показалось.

– А дедушка?

– Что – дедушка?

– У него не тряслись поджилки? Он не испугался?

Главк кликнул раба. Подождал, пока тот унесет табурет, двинулся следом.

– Твой дед, – папа задержался на пороге. – Полагаешь, он знал, что такое страх?

3

Соринка в глазу

Вепрь ломился через сухой валежник.

Да, никакого вепря, вы правы. Никакого валежника. Площадка для упражнений. На площадке – мы с Делиадом. А треску как от вепря. Хоть уши затыкай!

Уши заткнуть нечем: обе руки заняты. На одной щит, в другой меч. Деревянный, учебный. Рубимся почем зря, как в последний раз: только щепки летят! Ну, это я – почем зря. У Делиада вовсе не зря выходит, получше моего. Не вели наставник Поликрат ему защищаться и только, он бы меня давно зарезал, как мясник свинью. К великому Делиадову сожалению, нападать Поликрат велел мне.

Нападаю как могу. А как я могу? Не очень. Делиад мои удары принимает на щит. Меч опустил, издевается.

– Не молоти его, не на току́.

Это наставник:

– Двигайся, иди в обход! И коли, не руби.

Ага, как же! Делиад тоже не дурак: я в обход, а он разворачивается. И опять передо мной щит, куда ни сунься!

– Коли! Не руби, коли. Ищи щель!

А если так? Сверху, снизу! Справа, слева… Нет, слева неудобно. Ноги, голова, ноги! Тычок справа. Голова, голова – ноги! Тычок…

Ну никак!

Обливаюсь потом, пыхчу, кряхчу. Без толку. Что там кричит наставник? Не слышу, в ушах кровь стучит боевым барабаном. Лоб в лоб! Бросаюсь на Делиада: щит в щит. Сомну, опрокину, добью!

Ага, разогнался! То есть я таки разогнался – и как на стену налетел. Делиад старше, тяжелее. На ногах стоит крепко. Зря это я…

Хорошо быть умным. Плохо быть умным задним числом. А с размаху сесть на задницу и отчаянно махать мечом, отбиваясь от наседающего Делиада – хуже некуда! Брату надоело защищаться. Прет на меня, не дает встать, молотит почище, чем я его! Закрываюсь щитом. Сунулся подсечь Делиаду ноги – огреб сверху, в плечо, через щит.

И еще раз.

– Убит!

– Ранен!

– Хватит.

Делиад послушался, отступил. Я махнул вслед мечом, не достал.

Поднялся на ноги.

– Перерыв, – велел наставник Поликрат. – Ополоснитесь, переведите дух. Делиад – хорошо. Нельзя все время защищаться, убьют. Гиппоной – плохо. Почему тебя убили?

– Потому, – буркнул я. – Он жирный, тяжелый. Зря я в лоб полез.

– Только это? Ладно, иди умывайся.

– Сам ты жирный, – шепнул мне Делиад. – И тупой.

Мы разделись, умылись над лоханью. Сейчас бы на море: искупаться, поплавать. Помню, как не мог дождаться, когда же мне разрешат с оружием упражняться. Вот, дождался. И что?

Теперь на море хочу.

Я натянул хитон на мокрое тело. Дольше сохнуть буду, по сегодняшней жаре – самое то. Вернулся на площадку. Наставник Поликрат куда-то запропастился. Делиад сидел в тенечке, ухмылялся. Остальные бились на копьях. Мне копья не давали, даже близко не подпускали. Боялись: кину и в кого-нибудь попаду. Я взял пращу, назначил соломенное чучело изменником и стал побивать его камнями. С двадцати шагов. С тридцати. С пятидесяти.

На семидесяти площадка кончилась. Позади высилась стена.

Я и со ста попаду. После позорного проигрыша Делиаду меня мучило желание отыграться. На чучеле? Да хоть на ком! Праща, лук, дротики – вот это мое! Я Беллерофонт, Метатель-Убийца! Камни, метательные ножи… Нет, ножей не напасешься. Дорогие они, чтобы ими расшвыриваться. И дротиков сотню не потаскаешь. Даже полсотни. Зато камней везде навалом!

Бац! – в голову. Бац! – в грудь. В ногу, в плечо. Ага, с семидесяти шагов. Говорю же: и со ста могу…

– Какой смысл упражняться в том, в чем ты мастак? Пустая трата времени. Трудись над тем, что не получается. Вот, держи меч.

Что это?

Должно быть, соринка в глаз попала. Щиплет, колется.

Я заморгал. Смотрю, понимаешь, на наставника Поликрата, а вижу гарпии знают кого! Вроде наставник, а вроде и нет. Помолодел, что ли? Похудел. Выше стал. Руки тонкие, гладкие. Ой! Что это у него в руках?! Тоже мерещится?!

Нет, не мерещится. Меч, в отличие от наставника, я видел ясно.

– Мне запретили…

– Я запретил. Я и разрешаю. Бери, пробуй.

Он протягивал мне аор!

Остров. Великан с мечом. Горгоны.

Ноги подкашиваются. Темнота.

Тревога на лицах братьев. Острый запах уксуса…

– Нет!

Я попятился.

– Я-то думал, ты храбрец. Бери, не бойся.

Голос! Я слышал в нем вкрадчивое шипение змей.

– Ты не наставник! Ты не Поликрат!

Я визжал как резаный. Краем глаза заметил: копейщики оборачиваются в нашу сторону. Почему они оборачиваются так медленно?! Не люди, водоросли в стоячей воде.

– Кто же я?

Улыбка. Фальшь. Притворство. Медяшку выдают за золото. Такую обманку мне однажды подсунул Алкимен, надраив медь до блеска.

– Я тебя знаю. Ты бог, Гермий-Олимпиец.

– Да?

Он был удивлен. Даже изумлен.

– Ты видишь, кто я? Под личиной?!

– Имя, возраст, природа, – я повторил слова Сфено Ужасной. Я видел только имя, но мне казалось, что так, в тени Горгоны, я выгляжу грознее. – Ты вернулся, чтобы добить меня?

Брови Гермия поползли на лоб:

– Вот даже как? Любопытно, крайне любопытно…

Бог говорил сам с собой. Но он быстро вспомнил обо мне. Лучше б не вспоминал!

– Добить? Не смеши меня. Хотел бы, так уже провожал бы тебя в Аид.

Я ему не верил. По спине тек холодный пот.

– Тогда зачем ты пришел? Зачем притворился наставником?!

– Хочу потолковать с тобой. Ты парень умный, я тоже не дурак. Предлагаю честный обмен: правду за правду.

Честный обмен?! С богом-обманщиком? С тем, кто душил меня змеями?! С другой стороны, разве у меня есть выбор? Откажусь – точно убьет. А так хоть поживу подольше.

– Не здесь, – подмигнул Гермий. От меня не ждали ответа, племянник моей бабушки Меропы и так все знал заранее. – Есть место получше.

Бог повел рукой, воздух потек зыбким маревом. Я помнил, как это было за воротами, когда Гермий явился за дедушкой. Место получше? Должно быть, царство мертвых. Последнее, что я увидел – копейщиков, застывших подобно храмовым статуям. Повернуться в нашу сторону, выяснить, что происходит, вмешаться или склонить колени – ничего они не успели, ничего.

Меня толкнули в грудь. Я упал навзничь.

4

Вестники и радуги

– Где мы? Что это?

– Гора Киллена.

Я встал. Дрожа всем телом, огляделся. Мы действительно стояли на склоне горы. Ниже нас склон зарос миртом, вереском и дикими маслинами. Реши я удрать, для спуска там не было никакой возможности. Выше росли буки и молодые дубки. Ветви деревьев и кустов щеголяли молодой клейкой листвой. В ближней дубраве паслись лани, ничуть не встревоженные нашим внезапным появлением. В лучах солнца рога самцов отблескивали золотом, а копытца медью. Шкурки ланей потеряли зимнюю, темно-пепельную окраску, но еще не набрали настоящей летней пятнистости.

Живых ланей я раньше не видел, даже у табунщиков. Только мертвых, убитых на охоте, когда их приносили во дворец.

– Киллена? Где это?

– В Аркадии, – Гермий рассмеялся. Мой испуг его забавлял. – В счастливой Аркадии. Разве ты не счастлив, а? Дыши глубже, тебе понравится.

И добавил, уж не знаю зачем:

– Я здесь родился.

– В Аркадии?

– В пещере. Видишь?

Да, я видел. Рядом с нами распахнулся черный зев пещеры, не сказать чтоб слишком гостеприимный.

– Здесь жила Майя, моя мать, – Гермий указал рукой вглубь пещеры. – Здесь она родила меня. Отсюда я сбежал, чтобы обокрасть Аполлона. Отсюда Аполлон утащил меня на Олимп для суда. Глупец, он не понимал, что уже проиграл!

Я пристально смотрел на его руки. Нет, змеиного жезла не было. За поясом тоже. Подлизывается? Прикидывается добрячком?!

– Ты меня убьешь?

– Нет, – он снова засмеялся. – Во всяком случае, не здесь и сейчас. Но если ты умрешь от страха, я провожу тебя в Аид. По дороге могу спеть песенку. У меня отвратительный голос, так что не умирай, не советую.

– Зачем ты приволок меня сюда? Для суда, что ли?

– Какого суда, дурачок?

– Ну, не знаю. Аполлон для суда притащил тебя на Олимп. А ты меня – на Киллену. С меня и этой горы хватит, правда? По-моему, все складывается.

Он присел на камень у входа. Юноша, на вид лет шестнадцати. Шапка кудрявых волос. Нежное, девичье телосложение. Похож на Алкимена, только Алкимен покрепче будет. Оба – насмешники. Увы, все насмешки Алкимена – ласковый летний дождик в сравнении с шутками вечно юного бога.

– Я тебе не судья, – Гермий стал серьезен. – Я хочу поговорить.

– Со мной?

– С тобой. Знаю, ты мал и глуп. И все-таки… Побеседуем наедине, с глазу на глаз? Если ты будешь честен со мной, я вознагражу тебя.

– Как? Чем?

Волшебный меч, подумал я. Шлем-невидимка.

– Своим покровительством. Это много, очень много. Больше, чем ты в силах представить. Твой куцый детский умишко лопнет, а не сможет. Ты только не пытайся мне угрожать, а то разговор свернет в опасное русло.

– Да ну? – я дерзко подбоченился. – Это еще почему?

Сейчас, решил я, холодея от предчувствия. Нет дротика? Ничего, возьму камень. Заслужу наказание и пойду к дедушке Сизифу в Аид, другой камень таскать, большой. При куцем детском умишке и трезвой памяти. Под плащом моей дерзости прятался страх. Я ни за что не признал бы это вслух, но от самого себя правды не скрыть. Такой страх, что я согласен был умереть, напав на бога, лишь бы перестать бояться.

– Я слабейший из Олимпийской Дюжины, – он изучал меня, как гончар изучает кусок глины, прежде чем взять в работу. – Отец, дяди-тети, братья и сестры – все они сильнее меня. Кроме разве что тетки Гестии. Полагаю, она скоро покинет Олимп, уступит место кому-то сильнейшему. Но это дела семейные, тебя они не касаются. Для тебя я – бог, понимаешь?

Я кивнул.

– Нет, не понимаешь. Ты смертный, я бог. Такова наша природа. Что она значит? Если ты, смертный, мне угрожаешь, я, бессмертный, тебя убиваю. Убиваю так, как это свойственно моей природе. Аполлон разит стрелой, чаще – моровой. Зевс – молнией. Афина…

– Копьем! – догадался я.

– Бывает, что и копьем. Но чаще она превращает тебя в какую-нибудь гадость. В паука, например. Хочешь быть пауком? Сплетешь паутинку, скушаешь муху…

Я содрогнулся.

– Природа Афины тоньше, чем честный удар копьем. В любом случае, мы – такие как я – не терпим соперничества. Стань мне соперником, только намекни на это, и я покончу с тобой. Даже если я чего-то от тебя хочу, если ты мне полезней живой, если твоя смерть невыгодна для меня – обо всех этих доводах я вспомню потом. Я буду сожалеть. Но в момент соперничества… Я прикончу тебя весело, затейливо, хохоча и наслаждаясь. Такова моя природа, не испытывай меня.

Он говорил со мной, как со взрослым. Я не до конца понял, о чем он. Какое там! Я и десятой доли не понял. С годами понимание сделается полней, пропитается горечью жизненного опыта. Но сейчас я был мальчишкой на пороге девятилетия. Ребенком, с которым говорят по-взрослому. Никакие драгоценности не купили бы меня вернее, чем этот подход. Я имел дело с богом, ведающим путями, в том числе и путями к сердцу собеседника.

– Я буду осторожен, – сказал я. – Почтителен.

– Добавь: «Я постараюсь».

– Я постараюсь. А какова моя природа?

– Ты голоден? – он встал. – У меня есть сыр, лепешки и мед.

Все мои благие намерения пошли прахом:

– Сыр? Лепешки? Ты что, пастух?! Ты же бог! Сотвори фиги с миндалем! Белый хлеб! Свинину с тимьяном и уксусом! Бараний горох с чесноком! Жаворонков, набитых маслинами…

– Сыр, – терпеливо повторил Гермий. – Лепешки.

– Молоко?

– Вода.

– Ладно, – вздохнул я. – Давай лепешку.

– В пещере или здесь?

– Здесь. В пещере, небось, сыро.

Опомнившись, я добавил нараспев:

– Я, Гиппоной из Эфиры, взываю к тебе, Благодетельный! Услышь меня, будь милостив ко мне! О малом молю тебя, бог…

– Заткнись, – буркнул Гермий. – Вот же на мою голову…

И скрылся в пещере.

Я надеялся, что еда хотя бы прилетит ко мне на подносе с крылышками. Увы, Гермий вынес все своими руками, в корзинке из ивовых прутьев. Поставил на камень поменьше, первым взял лепешку, разломил. Я ждал, что он предложит мне кусок, как хозяин гостю. Не предложил. Бесстрашная лань подбежала к Подателю Радости, ткнулась носом в плечо, потянулась губами к лакомству. Гермий взял из корзинки щепоть соли, хорошенько присолил лепешку – и только потом отдал лани.

Я пригляделся и ахнул. Копыта хрупкой лани и впрямь были из меди, а рога из червонного золота.

– Встретишь в лесу, – предупредил Гермий, провожая лань взглядом, – не вздумай поохотиться. Природа моей сестры Артемиды более жестока, чем моя. Затравит псами, нашлет вепря, принудит броситься в огонь. Ты слышишь меня?

Я кивнул.

– Считай это первым знаком моего покровительства. Ешь, это второй знак. Ешь и слушай. Я буду перечислять, что знаю. Не перебивай, я разрешу тебе говорить потом. Итак, я собирался тебя убить – там, во дворе вашего дома…

К сожалению, я успел откусить от лепешки. Горло сжалось, кусок застрял. Я закашлялся, схватил плошку с водой. Глоток, другой, и кашель унялся. Неужели Гермий сочтет, что я его перебил?

– Я собирался тебя убить, – повторил бог. – Тебе уже известно почему. Я развлекался, глядя, как змеи душат тебя. Я собирался продлить развлечение, иначе ты умер бы сразу.

– Такова твоя природа.

Ну почему, почему мой дурацкий язык бежит впереди здравого смысла? Он же велел помалкивать!

– Такова моя природа, – согласился бессмертный юноша. – Арей убил бы сразу. Я должен быть благодарен своей природе за это промедление. Пока ты задыхался, в небе проступила радуга. Я знаток радуг, тебе это известно?

С набитым ртом я замотал головой: неизвестно, мол!

– Я вестник моего великого отца. Когда я лечу с поручением, мой полет отмечает радуга. Златокрылая Ирида, сестра гарпий – вестница богов. Она летает с быстротой ветра, а за ней…

– Радуга! – догадался я.

Замечу, что ел я как не в себя. И воду хлебал: любо-дорого посмотреть! Не от голода, нет, и не от жажды. Бог угостил меня, принял как гостя, у себя дома. Значит, закон гостеприимства на моей стороне. Зевс, отец Гермия, на моей стороне! Захоти Гермий теперь обидеть меня, и закон гостеприимства ему не позволит. От такого не очистят даже бога, мне дедушка говорил.

Уверен, Гермий это тоже знал. Иначе не предложил бы еду.

– Да. Наши радуги похожи, но любой бессмертный, имеющий острый взор, сразу скажет: вот летит Гермий, а вот Ирида. Не спутает, понял? Радуга Ириды облачная[72], моя же обычная.

Я кивнул. Облачную радугу над рекой мне показывал табунщик Фотий. Он только не сказал, что это летит Ирида.

По малолетству я не мог понять, зачем Гермий рассказывает мне про вестников и радуги. Надо вырасти, хлебнуть горя, чтобы узнать: такие, как этот бог, не рассказывают – они размышляют вслух. Говорят с тобой и не с тобой; укладывают свои знания, домыслы, предположения стройными рядами, камень к камню. Собеседник для них – инструмент, с помощью которого они думают.

– Тритон, сын Посейдона – вестник глубин. Когда он трубит в рог, возвещая волю своего отца, над ним тоже вспыхивает радуга. Эта радуга – отраженная, ее рождает морская гладь.

Сын Посейдона? Вестник отца? Я чуть не заплакал. Вестник! Не то что я, неудачник. Нет, стойте! «Пока ты задыхался, в небе проступила радуга…» Пока я задыхался? Мне что, надо умереть, чтобы прославиться?!

– Лунные радуги оставляют вестницы Гекаты, Владычицы теней. Твоя радуга иная, ты знаешь.

Он подождал. Ну да, я должен был крикнуть, спросить: «Какая?» Я промолчал. Кажется. Гермию это понравилось. Хотя, имея дело с ним, я ни в чем не был уверен.

– Твоя радуга огнистая. У нее есть хвост и грива. Я ничего не слышал о вестниках, чей путь отмечала бы огнистая радуга. А ты?

Неужели он рассчитывал, что я отвечу?!

«Победу в битве приносят не только сила и храбрость. Ум и хитрость не менее важны. Это так же верно для богов, как и для людей. Ум и хитрость! Запомни это, парень, и слушай дальше…» Я слушаю, дедушка. Я слышу твой голос. Да, я не так умен, как ты, мне не заковать смерть в золотые цепи. Но каждый из нас катит в гору свой камень. Ты рядом, Сизиф, сын Эола. Толкаешь, держишь, подставляешь плечо.

«Какой смысл упражняться в том, в чем ты мастак? Пустая трата времени. Трудись над тем, что не получается…»

Не знаю точно, кто это сказал мне: Гермий, Водитель душ, или наставник Поликрат. Но я больше не хочу: лоб в лоб, щит в щит. Мне не взять всего сразу, нахрапом. Так я могу только потерять. Значит, будем брать по частям, отчаянно выторговывая каждую кроху.

«Запомни это, парень…»

Стасим

Правда, ложь, правда

Гермий надеялся, что мальчишка ответит.

Нет, жевал, моргал. Даже не подавился. Откуда, мол, нам знать про такие чудеса? Это смущало бога. На месте парня Гермий вел бы себя так же – из притворства. Скрывал бы за личиной простака, что знает кое-что. Скрывает? Или и впрямь простак?! Мастер на хитрости, Лукавый всегда терялся, встречая простоту.

Не мог поверить.

Столкновение во дворе эфирского дворца не давало Гермию покоя. Являясь за Сизифом, бог не ждал подвоха. Родство, причем не кровное, по матери Гермия и жене Сизифа, не имело значения. Сам хитрец, Сизиф прекрасно понимал, что его время вышло. Гермий даже втайне надеялся на ловушку, хотел сразиться с Сизифом Эфирским тем оружием, которым отменно владел. Когда мальчишка полез на него с дротиком, Лукавый сник от разочарования – так глупо, так по-детски это было.

«Не тронь его!»

Он бы простил дурака. Но вся природа Гермия, о которой он только что поведал Гиппоною, требовала наказания для дерзкого. Против естества не попрешь, особенно если ты один из Олимпийской Дюжины. Все это знали, даже Зевс.

– Пока ты задыхался, – повторил Гермий, – в небе проступила радуга. С хвостом и гривой из пламени. Тебе это что-то говорит?

Мальчишка замотал головой.

– Я тебе верю.

Верил ли Гермий? Он и сам не понимал.

– Ты еще помнишь: имя, возраст, природа?

Мальчишка закивал.

– До радуги твоя природа была такая же, как у любого смертного. С приходом радуги она не изменилась: смертный, и все.

Разочарование сверкнуло во взгляде парня. Он-то ждал!

– Но у твоей природы появилась тень. Тебя как бы стало больше. Ты можешь объяснить мне это?

Мальчишка пожал плечами.

Болтун превратился в молчуна. Внезапная перемена смущала Гермия. Сегодня мальчишка разглядел сущность бога под личиной. Он даже проболтался: имя, возраст, природа. Будь внук Сизифа бессмертным или хотя бы провидцем… Может, все-таки провидец? Дар в зародыше, не развился полностью?

Смертность ребенка была для бога очевидной. Ошибка исключалась.

– Что ты умеешь? – сменил тактику Гермий. – Лучше, чем другие?

– Управляться с лошадьми.

– Гиппоной-Лошадник, сын Главка-Лошадника? Это объяснимо.

– Я ему неродной.

– Главку? Всем известно, откуда у Главка Эфирянина дети. Родной, неродной – талант к лошадям не передается по праву рождения. Отец превосходно обучил тебя. Хотя… Тебе известно, чей ты сын? На самом деле?!

Рот парня превратился в шрам – так плотно он сжал губы.

– Не хочешь говорить?

– Не знаю. Правда, не знаю.

– Попей водички. Здесь прекрасные ключи.

Парень пил долго. Тянул время.

Время, думал Гермий. Что за время на дворе! Афина помешалась, охотится на Пегаса. Ничего больше не заботит Деву, словно ей передалась ловчая природа Артемиды. Зевс помешался на молниях – на своих новых молниях, вышедших из-под молота Гефеста. Ни о чем больше отец говорить не хочет. Ах, нет – временами он говорит, что неплохо было бы иметь под рукой человека-молнию. Героя из героев, Мусорщика-Одиночку, способного разить чудовищ без помощи Олимпа. Куда его пошлешь, туда он пойдет и победит. Безумная идея, безумная и опасная, но Гермий не рискнул бы сказать об этом отцу. Природа, помните?

Зевс скор на гнев и расправу.

Кто еще? Химера помешалась на мести: прилетает из Ликии, жжет храмы. Вызывает Зевесово потомство на бой. Это она зря, честное слово. Никто не хочет ответить на вызов дочери Тифона. Делают вид, что ничего не замечают, что это ниже их достоинства.

Какая-то Химера? Пусть жжет.

В мутной воде хорошо ловить рыбку. В суматохе никто не обратит внимания, чем занялся Лукавый, мелкий пройдоха. Радуга? Умора! Да, умора. Моя находка, улыбнулся Гермий. Мое сокровище. А если я рою на пустом месте – тоже ладно.

Никто не станет смеяться надо мной.

– Ты будешь смеяться, – он повернулся к мальчишке, – но я видел радугу не только над вашим двором. Огнистую? С хвостом и гривой? Я видел ее буквально на днях. Один конец ее упирался в холм южней Эфиры. Другой был далеко, так далеко, что я даже смутился. Тебе говорили, что я любопытен?

Парень напрягся. Уставился в землю.

– К дальнему концу я не пошел. Не уверен, что я сумел бы до него добраться. Тебе известно, куда не добраться такому, как я?

– Нет, – хрипло откликнулся мальчишка. – Неизвестно.

– Я пришел к ближнему концу. Там была яма. Яма и мертвая львица. Я никогда не слышал, чтобы львиц убивали таким необычным способом. А ты?

– И я не слышал, – согласился мальчишка.

– Позже на холм приехал ты. С отцом и его людьми. Твой отец велел вам помалкивать. Здравомыслящий человек этот Главк! Не удивлюсь, если он доживет до глубокой старости. Так кто же убил львицу, Гиппоной-Лошадник? Неужели ты?

– Великан.

– Какой великан? Ты его видел?!

– Нет.

– Имя? Природа? Возраст?

Парень заскрипел зубами.

– Если ты скажешь мне правду, – Гермий наклонился к мальчишке, – я не только возьму тебя под покровительство. Я сделаю кое-что большее.

– Что?!

– Я отнесу бурдючок вина твоему деду в Аид. Когда трудишься, как проклятый, хорошее красное вино очень кстати. Не знал? Никто не сделает этого, кроме меня. Я стану носить вино Сизифу раз в тридцать дней.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Поклянись!

Гермий похолодел.

«Сейчас он заставит меня поклясться Стиксом! Черные воды Стикса, клятва – и я буду ходить к Сизифу до скончания веков. Попробуй я пропустить хоть одну ходку…»

– Клянусь пещерой, в которой родился!

– И пусть тебя засыплет в ней, если ты меня обманешь, – добавил скверный мальчишка. – Но если ты найдешь себе замену, я не буду против. Лишь бы у дедушки было вино…

– Имя? – закричал Гермий. – Природа? Возраст?

Парень все понял верно:

– Хрисаор. Хрисаор Золотой Лук. Природу не знаю. Сказали, морская.

– Кто сказал?

– Тетя Горгона.

– Кто?!

– Тетя Горгона. Ну, Сфено Ужасная.

Тартар тебя забери, ужаснулся Гермий. Горгона? Бог ожидал всего, но не этого.

– Где вы виделись со Сфено?

– Наверное, во сне. Львица прыгнула, я упал. Лишился чувств. Мне снились Горгоны. Проснулся, а тут яма. Говорю же, великана не видел.

Сон, отметил Гермий. Надо повидаться с Гипносом, сны по его части. А что по моей части? В мальчишке видна природа: смутная, трудноуловимая. Как она проявляется? Опознал меня под личиной. Ловок с лошадьми. Лезет на рожон. Делается невменяем, если держит в руках аор. Дворцовые сплетники так и болтали: невменяем. Что еще? Видит во сне Горгон. Хрисаор? Кто бы это мог быть? Выдумка? Ладно, возьмем на заметку.

Аор. Хрисаор. Совпадение?

Парень не удивился, попав сюда, на Киллену. Спросил: «Где мы? Что это?» Не спросил: «Как мы тут оказались?» Дромосы, тайные коридоры мироздания – пути богов. Редким смертным открыты секреты этих дорог. Парень хаживал Дромосами? Ему не впервой? Ерунда, может, он просто слишком мал. Не понял, отмахнулся, списал на божественное могущество…

Радуга?

«Радуга появилась, когда я убивал парня. Радуга появилась, когда парня убивала львица. Парень смертен, в том нет сомнений. Радуга появляется, когда ему угрожает смерть? Это легко проверить…»

Нет, понял Гермий. Нелегко.

Очень даже нелегко.

– Ты решаешь, убивать меня или нет, – тихо произнес мальчишка. Все-таки он был не так прост, как казался. – Ты думаешь, что если начать меня убивать – появится радуга. Радуга и великан. Может, ты прав. Ты справишься с великаном?

– Справлялся, – ответил бог. – Веришь?

Он повел рукой. Воздух задрожал, пошел рябью. Парень отшатнулся, предполагая, что сейчас проявится Дромос, что их зашвырнет на другой край света. Но нет, это был не коридор – окно. В дрожании воздуха проявилась ночь, полная звезд. Звезды? Глаза. Многоглазый великан сидел у костра, привалясь спиной к стене. Напротив великана сидел пастушок, играл на дудочке. Тягучая, как мед, мелодия текла по пещере, вила кольца, опутывала, чаровала. Гасли звезды, глаза великана закрывались один за другим.

Десять огней. Три. Два.

Ни одного.

Пастушок встал. Дудочка играла без него, не нуждаясь в теплом дыхании. В руках пастушка сверкнул змеиный жезл, превратился в меч. Когда лезвие вспороло плоть спящего, великан даже не вздрогнул. Власть дудочки была сильнее боли.

– Аргус, – Гермий закрыл окно. – Здесь, в Аркадии. Я убил его, Гиппоной-Лошадник. Он стал не нужен и я убил его. Ты не сомневайся, я прикончил Аргуса без шуток, по-настоящему. Великаны смертны, они просто большие. Когда я провожаю их в царство мертвых, им приходится наклонять голову. Под землей не очень-то выпрямишься в полный рост.

Парень молчал, катал желваки на скулах. Сжимал кулаки, не замечая этого. Под глазами мальчишки залегли тени.

– Тогда попробуй, – наконец предложил он. – Начни меня убивать. Дождись радуги, явления великана. Сыграй ему на дудочке. Проводи в Аид, прикажи наклонить голову.

– А если он не явится? Если я просто убью тебя?

– Чем же я могу тебе помешать? Если каждый раз, когда меня убивают, я стану надеяться на великана… Так я умру еще раньше. Тебе нельзя убивать меня понарошку, нельзя притворяться. Так тебе радуги не дождаться. А всерьез, без шуток, по-настоящему…

Он повторил слова Гермия, подражая интонациям бога.

– Великан может и не прийти, да? Я умру навсегда. Второй попытки у тебя не будет, Податель Радости. Кроме того, ты обещал не убивать меня, а взять под покровительство.

Природа, сказал себе Гермий. Здесь, на Киллене, я родился. Здесь, выбравшись из пеленок, обворовал Аполлона, угнав его стадо. Здесь я вынудил его притащить меня на суд отца, тем самым подтвердив мою победу, победу бога над богом – вора над лучником, хитреца над гневливцем. Суд не имел значения. Я вернул стадо; я взошел на Олимп. Природу не обмануть. Однажды она проявит себя и у Гиппоноя. Надо запастись терпением, дождаться удачного стечения обстоятельств…

Гермий простер руку:

– Я, Гермий, сын Зевса и Майи Плеяды, беру тебя, Гиппоной, приемный сын Главка и Эвримеды, под свое покровительство. Хочешь о чем-то попросить?

– Подари моему отцу сына, – парень вскочил. Глаза его сияли. – Настоящего сына, родного! Ты же можешь, да?

И взгляд угас, когда прозвучало:

– Нет. Я обещал покровительство тебе, а не твоему отцу. Главк умрет бездетным. Это решил не я, не мне и отменять.

– Тогда, – мальчишка вздохнул, – сделай хотя бы так, чтобы меня не выпороли. Вернусь, точно выпорют.

– За что?

– За отсутствие. Скажут: опять сбежал, дайте сюда вожжи…

Гермий взял кусок сыра.

– Не бойся, – пообещал он. – Никто и не заметит, что тебя не было. Бог я или кто?

Парень задумался.

– Бог, – согласился мелкий паршивец. – Может, и не заметят.

Часть четвертая

Кровь в источнике

Всю жизнь меня сопровождали они: кони, боги, чудовища.

Притворялись, морочили: конь делался чудовищем, бог – конем. Переплетались так, что не разберешь, где кто. Случалось, я смотрел на людей, а видел все равно их: богов, коней, чудовищ. В каждом человеке столько понамешано!

Нужно было состариться, чтобы научиться другому искусству. Смотришь на бога или чудовище, а видишь человека. Ничего, приспособился. Вот с конями у меня это не всегда получалось. У иной лошади норов – словно в ее брюхе отряд воинов сидит!

А я смотрю: конь. Конь и все, без примесей.

Эписодий десятый

Лучшие кони на всем Пелопоннесе

1

Золотое руно мудрости

– Где находится дворец Посейдона?

– На морском дне близ города Эги.

– В какой области?

– В Ахайе. На севере Пелопоннеса.

– С каких ремесел живет Эфира?

– Кузнечное ремесло. Бронза.

– Еще!

– Кожа. Ткани.

– Еще!

– Бронза. Нет, я уже говорил…

– Гиппоной! Балбес, тебе тринадцать лет! Какие ремесла кормят нас?

– Виноделие?

– Идиот[73]! Откуда на Истме виноград? Еще раз, где дворец Посейдона?

– Близ города Эги.

– На какой реке стоят Эги?

– На Кратисе. Между Бурой и Эгейрой.

– На каком берегу Кратиса?

– На левом.

– Почему?

– Правый низок. Он часто затопляется.

– Что делают ремесленники Эфиры?

– Ткани?

– Керамику, безмозглая твоя голова! Керамику и черепицу.

– Ага, черепицу.

– За что берется пошлина?

– За проезд по дорогам. За стоянку в портах.

– Еще!

– За во́лок кораблей.

– Как осуществляется волок?

– По мощеной дороге. Поверх камня кладут дощатый настил…

– Чем смазываются доски?

– Маслом, наставник?

– Нет, он меня прикончит! Жиром, балбес! Жиром!

– Жиром, ну конечно! Я помнил, просто забыл.

– За что ханаанские купцы платят двойную цену?

– За шлюх, наставник?

– За пользование общественными банями! В каком облике Посейдон возлег с Арной из Беотии?

– В облике быка.

– С Меланфией Черной?

– В облике дельфина.

– С Ифимедеей Пилосской?

– В облике речного бога.

– Как следует обустроить торговые ряды?

– Поставить лавки. Замостить окрестные дороги.

– Еще?

– Послать глашатаев по городу?

– Вымостки между лавками! Крытые вымостки! Тринадцать лет! Боги, что из него вырастет к двадцати? Это не урок, это козлиная песня[74]! В каком облике Посейдон возлег с великой богиней Деметрой?

– В облике коня. Не возлег, а покрыл.

– Кто у них родился?

– Конь, кто же еще? Говорящий. Болтал без умолку, ржал над хозяевами.

– С Феофаной-фракиянкой?

– В облике барана.

– Кто у них родился?

– Баран. С золотым руном.

– Имя барана?

– Крий.

– Ты, баран! Почему ты знаешь о Посейдоне все – и ничего не смыслишь в жизни родного города? Собрался в жрецы?! Достанься тебе в наследство золотое руно, ты обдерешь с него последние шерстинки… Где расположен Олимп?

– В Этолии?

– В Фессалии. Боги, милостивые боги, оглянитесь на него…

– Наставник! А правда, что к источнику Пирена по ночам прилетает Пегас?

– Охломон! Нет, ты не человек. Ты лошадь…

2

Погоня – дело долгое

– Гони! Давай, Гиппоной!

– Хай! Хай!

Пара гнедых шла ходко. А стоило мне прикрикнуть, да еще «пустить волну» поводьями, так у коней будто крылья выросли. Волну я сам изобрел. Значит, так, учитесь: встряхиваем вожжи, будто капли воды с пальцев сбрасываем, и ремни идут волной над лошадиными спинами. Видели морскую воду над рифами? В хороший ветер? Запоминайте: поводья коней не подхлестывают, просто воздухом обдают. Шелест, а в конце – мягкий щелчок. Шлепок? Ну, может, и шлепок. Мокрый такой, как прибой в скалы ударил.

Лошади сразу быстрее идут. Вроде они ладья, подхватило их.

Нет, второй раз не покажу. Учитесь, бестолочи, не учитесь – это только у меня выходит. Пошлины? Вымостки? Керамика?! Вы с колесницей управьтесь, тогда поглядим. Кто ни пробовал – или волна в пену разбивается, или лошади фыркают, ржут. Бывает, что и вовсе останавливаются.

Делиад оглянулся через плечо. Засмеялся: отстали, да? Я тоже покосился назад. Здоровяк Исидор и не думал нахлестывать свою упряжку, чтобы нас догнать. Верзила Каллимах привстал – зачем? он и так торчит, что твоя мачта над кораблем! – крикнул нам что-то. Небось, велел коней придержать.

Ага, как же! Тащитесь сонной черепахой? Ваше дело.

– Давай, Гиппоной!

– Хай! Хай!

Сказать по правде, Исидор не догнал бы нас, даже если бы захотел. Перевернулся бы и шею сломал: себе и Каллимаху. Это у нас колесница, а почему? Мы – сыновья басилея. У Исидора телега: грузовая, двухколесная. И запряжены в нее не лошади, а мулы. Колеса цельные, поверх крест набит – тут не до гонок! Скрипу больше, чем скорости. Отцовы люди везли табунщикам припасы: муку, вино, соль. Еще всякое по мелочи, чего не добыть на выпасах или в лесу.

Лепешки табунщики пекли сами. Сыр делали из кобыльего молока, сушили на солнце. Кашу варили. Охотой пробавлялись, били птиц, оленей. Я по охотничьей части был у них навроде Артемиды. Пустым из дубрав не возвращался, куропаток и дроздов из пращи валил.

Только без муки лепешек не испечешь. Из съедобных корешков? Нет, эту дрянь вы сами пеките. Корешки – они в похлебке хороши. И вина в дубраве не сыскать.

Мы давно свернули с накатанной дороги. Исидор? Какой Исидор? Отстал, скрылся из виду. Теперь колесница неслась по зеленой долине, самими богами предназначенной для скачек. Стадион? Кому он нужен, ваш стадион?! Нас потряхивало, но мы держались крепко – и вопили от восторга во все горло.

Ветер в лицо! Свобода!

Верхом, конечно, лучше. Но и на колеснице нестись без дороги, напрямик, тоже здо́рово! Впереди – месяц, а то и два привольной жизни. Рядом – табунщики да лошади. Никаких тебе скучных занятий, дворцовых правил, наставников с палками. Мне лошадиная жизнь только в радость. Делиад тоже проникся, кажется.

Алкимен остался в городе, с отцом. Главк Эфирский все чаще призывал старшего сына к себе, проводя с ним немало времени. Учил управлению, наставлял в торговле, строительстве. Когда правитель вершил суд, Алкимен присутствовал. Случалось, разрешал споры, если они были не слишком сложными. Алкимен – не просто сын. Алкимен – наследник. Нас с Делиадом ждали свои города, но поменьше, в окрестностях Эфиры.

Алкимен – воин. Мы – его меч и щит.

Холмы, окаймлявшие долину, надвинулись, окружили нас, взяли в осаду. Казалось, мы въезжаем в горлышко лежащей на боку амфоры, во чреве которой разрослась сочная трава. Эй, гончар! Косорукий неумеха! Горло сузилось еще больше, вильнуло вправо, влево. Где табунщики? Где лошади? Почему никого не видно? Почему нас не встречают?

– Эге-гей!

Если не стук копыт, то уж наш клич, небось, было слышно отсюда до Олимпа.

– Там! Смотри!

В лощине у поворота рос старый, расколотый молнией вяз. Крона дерева цеплялась за крутой склон, уходивший вверх. Под вязом шевелились, ворочались, пытались встать на колени.

Человек?!

Я придержал коней. Остановил колесницу шагах в двадцати: мало ли, кто там? Вдруг ловушка? Наставник Поликрат предупреждал: разбойники любят оставлять такую приманку. Полезешь спасать, тут тебя и прихватят из засады.

Человек под вязом дергался, мычал. Что это на нем? Веревки?

Делиад спрыгнул наземь.

– Осторожно! – крикнул я брату.

– Это Фокион!

Точно, Фокион! Связанный. Кляп во рту. Делиад присел на корточки рядом с несчастным. Вытащил кляп, достал нож, принялся резать путы.

– Там! З-са дх-кх-кх…

Фокион кашлял, плевался. Язык с трудом ворочался во рту, пересохшем от жары и скомканной тряпки.

– За деревом! Фокх-кх-кхтий! Мил-кхатт…

Я кинулся за дерево. Между узловатыми, выпирающими из земли корнями спина к спине лежали двое других табунщиков. Их тоже связали по рукам и ногам. При виде меня Милитад заворочался, замычал – точь-в-точь Фокион. Фотий лежал без движения, мертвец мертвецом. Я подскочил к Милитаду, выдернул кляп, едва ли не вместе с зубами.

Возбуждение. Предчувствие. Удивительный, незнакомый восторг. Сердце превратилось в литавры. Умелый барабанщик колотил по ним палками, зовя на поле боя. Быстрее. Еще быстрее. Бегом! Я не думал, что причиняю Милитаду боль. Я вообще ни о чем таком не думал.

– Фотий! Фотия убили…

Губы Милитада. Они были разбиты. Нос сплющен всмятку, распух перезрелой сливой. Под глазами синяки. В бороде засохла кровь. Живой, он выглядел не лучше мертвого Фотия. Я наклонился к мертвецу, сам не знаю зачем. Увидел: голова в бурой корке, словно в войлочной шапке. Через щеку – ссадина. Грязная, широченная, будто табунщика возили рожей по земле. Приложил ухо к груди: жуткое мгновение тишины. Глухой удар; второй, третий. Впору было поверить, что это тень Фотия спускается в царство мертвых, стуча пятками по каменистой дороге.

В груди табунщика натужно захрипело, свистнуло.

– Жив!

– Хвала богам!

– Дышит. И сердце бьется.

Освободив Фотия от кляпа, я рассек веревки. К счастью, нож был при мне: маленький, чуть длиннее ладони, острый как бритва. Рукоятку я сам выточил из ореха.

– Кто это вас? Разбойники?!

– Разбойники? Конокрады!

Милитад от злобы и бессилия ударил лбом в землю:

– Сукины дети! Сожри их проказа!

Закончив с Фотием, я освободил Милитада. Рядом возник Делиад: хотел помочь, но я уже справился.

– Табун где?

– Угнали.

– Куда? Куда повели?!

– Туда.

Милитад махнул рукой на запад.

– Кто они? Чьи?

– Не знаю. Думаю, мегарцы.

– Сколько?

– Шестеро. Может, семеро.

– Давно ушли?

Милитад прищурился. Глянул на небо, что-то прикинул.

– Недавно. Около полудня.

Из-за вяза вышел Фокион, растирая запястья. Охнул, качнулся, схватился за дерево, чтобы не упасть. Крепко им досталось!

– Вы на колеснице, – просипел он, задыхаясь. Похоже, у табунщика были сломаны ребра. – Давайте к отцу, быстро. Доложите: табун угнали.

– Отец погоню вышлет!

– Это он сам решит.

– Конечно, вышлет!

– Долгое это дело: погоня. Уйдут. И коней уведут.

– Уйдут!

Делиад уставился на меня. Я – на Делиада. Ну да, у братьев мысли сходятся.

– Погнали?

– Погнали!

– Вы куда?! – опешили табунщики.

– Рехнулись?!

– Вдвоем?!

– Не вздумайте!

– Во дворец гоните!

– К отцу!

Фокион сделал неуклюжую попытку перехватить Делиада. Куда там! Делиад легко увернулся, табунщик упал. Я перепрыгнул через него, рванул за братом. На колесницу мы вскочили одновременно. Я схватил вожжи:

– Хай! Хай! Пошли!

– Стойте!

– Вернитесь!..

– Басилей нам головы снимет…

3

Все, кто повинен

Кони взяли разбег. В лицо ударил ветер. Понеслись, ринулись назад обрывистые склоны. Стаи птиц кружили в небе, заполошно крича. Лощина вильнула, изгиб ее скрыл табунщиков от нас. Крики затихли позади. Мы неслись молча, потом Делиад что-то сказал, наклонившись ко мне. Он стоял рядом, как стоит копейный воин подле возницы, но я не расслышал его за грохотом копыт. Эхо отдавалось от склонов, возвращалось к нам, путалось с биением сердца, гулом крови в ушах.

Брат завопил мне прямо в ухо, брызжа горячей слюной:

– Они правы! Табунщики!

– В чем?!

Я тоже орал во все горло.

– Ну, догоним мы этих! Что дальше?!

– Отберем табун!

– Вдвоем?! У шестерых?

– Отберем!

– У нас и оружия-то нет!

– Есть!

Я рассмеялся чужим смехом. Злой, бешеный хрип рвал горло когтями. В груди саднило, как после удара.

– Какое?!

– Лошади!

– Ты сошел с ума?

– Агрий!

Агрий все еще ходил в вожаках. С того памятного дня, когда я впервые оказался у него на спине, ни один жеребец не пытался оспорить главенство свирепого тирана. Его – или мое?

– О чем ты?!

– Запрыгну на него! Уведу табун!

Брат замолчал, бледный от потрясения. Я же гнал поводьями волну за волной, принуждал гнедых нестись со всех ног. Колеса гремели на камнях, нас трясло, подбрасывало. Как мы не опрокинулись, не знаю. Испуганные нашим безрассудством, склоны расступились. Лощина обернулась долиной, распахнулась широким зеленым ковром. Он полого уходил вверх, к близкому плоскогорью. За ним лежали чужие владения. Зигурийские? Немейские?

Какая разница?!

В ветре я уловил острый запах конского пота. Табун близко! Нагоняем!

– Уверен?!

– Конечно! Вон они!

Впереди по земле стелилась, вздымала клубы пыли разномастная туча, сотканная из конских тел. Даже отсюда чувствовалось: лошади растеряны, сбиты с толку. Куда их гонят? Зачем? Откуда взялись новые, такие шумные люди? Что им надо?

Мысли? Нет, страсти, ощущения. Ими был пропитан воздух, земля, взрытая копытами, трава, смятая на пути прошедшего табуна. Конокрадов я не чувствовал. Зато лошадей – еще как! Ага, вот и люди. Их я просто увидел. Конокрады облавной дугой окружили табун. Бегали туда-сюда, горланили. Теснили лошадей длинными шестами, щелкали бичами, подгоняли. Табун шел неохотно, не набрав еще полной скорости. В лощине лошадям некуда было деться, но выбравшись на широкий склон, они норовили разбежаться, повернуть обратно.

Конокрады не позволяли.

Я летел как на крыльях. Быстрее птицы, стрелы, ветра. Пластался в полете, пожирал пространство стадию за стадией. Единственное, о чем я жалел – будь у меня настоящие крылья, я бы ринулся ввысь, к облакам, чтобы коршуном пасть на испуганную добычу.

Добыча. Кто же еще?

Не имея возможности взмыть в небеса, я привстал на носки. Где Агрий? Ага, вот ты, мой славный: позади всех, подгоняешь. Табун вела старая опытная кобыла Меланиппа, Агрий же следил, чтобы никто не отставал. На моих глазах конокрад огрел вожака жердью по крупу. Агрий встал на дыбы, ударил воздух передними ногами, оглушительно заржал. Прянул в сторону, не решаясь вступить с человеком в открытую схватку. Надо отдать им должное, конокрады свое дело знали.

Потерпи, Агрий. Я рядом.

Конокрады заметили нас. Они что-то кричали друг другу, но слов не разобрало бы и самое чуткое в мире ухо. Махали руками, один кинулся было наперерез, но вовремя остановился. Сообразил, простофиля, что мои кони его стопчут, как соломенное чучело, а колеса довершат казнь. Оставшись без присмотра, табун начал замедлять бег. Я зашелся диким хохотом, взял левее. Надо добраться до Агрия. Вожак – это все, что мне требуется.

– Держи!

Я передал Делиаду вожжи. Ухватился за бортик, меняясь с братом местами. Сила и дерзость пели во мне, дерзость и сила. Я могуч. Ловок. Непобедим. Я родился в броне, с оружием в руках.

– Не сбавляй хода!

Делиад тоже колесничий не из последних. Все сыновья Главка Эфирского…

– Ближе! Ближе к Агрию!

Что тут сложного? Всего лишь подъехать поближе. Конокрады, пугавшие вожака, сбежали с нашей дороги. Ваше счастье, мерзавцы. Кому охота умирать?

– Ближе! Я прыгну!

Я изготовился для прыжка. Чуть присел, напружинил ноги. Что-то чиркнуло меня по волосам. Воздухом обдало ухо – словно жук мимо пронесся. Колесница вильнула, я едва не упал.

– Делиад! Безрукая ты…

Я едва успел его подхватить. Не выпуская поводьев, брат медленно оседал на днище колесницы. Еще миг, и вывалился бы! Правой рукой я перехватил вожжи, придержав коней, левой попытался усадить брата. Он обмяк, сделался тяжелым как куль с зерном. Я не понимал, почему он не хватается за бортик. Я вообще ничего не понимал…

– Делиад!

Кровь. На виске, на щеке. Кровь.

Откуда?!

– Делиад! Очнись!

Молчит. Не отзывается.

Я хотел похлопать его по щекам. Не смог, не сумел заставить себя прикоснуться. При взгляде на лицо Делиада рука моя замерла. Восковая бледность. Заострились скулы. Открытые глаза. Пустые, мертвые. Так смотрел в небо Сизиф Эфирский, когда Гермий забрал его душу в Аид.

Жук взъерошил мне волосы? У жука было имя: камень.

Камень из пращи.

– Делиад!!!

Я не мог в это поверить. Брат жив! Сейчас он очнется. Верь, ответил кто-то взрослый, бесстрастный и беспощадный, не верь, как хочешь. Хоть на ремни себя нарежь, а твой брат мертв.

Его убили. Здесь, сейчас.

– Гермий! – воззвал я в отчаянии. – Ты же обещал!

«Я обещал покровительство тебе, – ответил бог, прячась в моей памяти. – Тебе, а не твоему отцу. И не брату твоему. Был бы он тебе хотя бы родной…»

Удар в плечо. Я пошатнулся, чуть не упал с колесницы. Правая рука безвольно повисла плетью. Боли не было. Просто руки тоже не стало. Можно было решить, что какой-то бог наказал руку-изменницу за отказ тронуть Делиадово лицо.

Они бежали ко мне. Конокрады. Трое? Четверо? Вихрастый парень на бегу вкладывал в пращу новый камень. Совсем еще молодой, на два-три года старше меня. Ровесник Делиада. Убийца Делиада.

Вы все убийцы. Все, без исключения.

Я выпрямился. Встал в полный рост, сколько там его у меня было. До Агрия не добраться. Оружия нет. Рука не действует. Не важно. Это пустяки. Жалкие оправдания.

– Убью. Я убью тебя.

Произнес ли я это вслух? Не знаю.

Передо мной больше не было конокрадов. Люди? Откуда здесь люди?! Передо мной бесновалась Химера, многотелое чудовище. Рычала, блеяла, шипела. Храм сожжен, брат убит. Я дал обещание, я сдержу слово.

Набирая силу, взревел шторм. Жалкий щенок на колеснице, я был бурей. Тяжкий гнев бросал тучи на скалы. Гнал валы, вскипал пеной ярости, рвался наружу – захлестну, опрокину, утоплю. Размозжу о крепостную стену утесов…

Всех, кто повинен.

Что это? Радуга? Ее не было в небе над долиной, радуга горела во мне. Косматый огнистый лук звенел от напряжения. Лук? Меч? Пламенный аор в руке великана. Исполин, рожденный латным и оружным, достал макушкой до облаков, расправил плечи.

Топтать. Рубить. Рвать.

Я был великан. Я был бог. Я был чудовище. Тысяча глаз Аргуса? Сто драконьих голов Тифона? Сотня рук гекатонхейра? У меня были ноги – столько, что и не счесть. Сильные ноги с твердыми как бронза копытами. Есть ли в мире что-то, чем лучше раскалывать черепа? ломать кости?! Пара гнедых в упряжке? Это я! Серый в яблоках Агрий, свирепей льва? Я! Старая кобыла Меланиппа? Табун, который она ведет?

Тридцать раз я!

Десятки глоток, не имеющих ничего общего с человеческими, исторгли рев, безумный хохот, бешеное ржание. Делиад, брат мой! Хочешь жертвенной крови? Пей вдосталь!

Кровь на вкус соленая, как любая другая. Как моя собственная.

Кровь на вкус сладкая.

4

Допрос конокрада Эвбула

Главком Эфирским, сыном Сизифа

(выдержки)

– …да, господин мой, твой сын. Твой младший сын.

Казни меня. Казни любой смертью.

Только не отдавай ему на растерзание.

– …да, он стоял. Люди так не стоят. Нет, господин мой, я далек от оскорблений. Он стоял на двух лошадях. Тех, которые были в упряжке. Он стоял на их спинах, широко расставив ноги.

Стоял и не падал.

– …они тоже стояли, господин мой. Упряжные лошади. Если бы я не знал, что они из плоти и крови, я счел бы их статуями. Они не шевелились, вросли в землю. Даже ушами не стригли. На них устоял бы и ребенок.

Нет, ваш сын не ребенок. Я не знаю, как его назвать.

– …табун. Они кинулись на нас, ваши кони. Кинулись точно волчья стая. Они были пальцы. Нет, я не сумасшедший. Они были как пальцы одной руки. Я никогда не видел, чтобы табун вел себя так.

Говорят, у вас лучшие кони на всем Пелопоннесе. У вас самые страшные кони, господин. Лучше бы я пошел охотиться на львов.

– …да, зубами. Вы видели трупы, господин мой. Я не вру, это легко определить с первого взгляда. Помните: волчья стая? Если бы лошади просто били нас копытами, я бы еще понял. Они рвали нас зубами, как хищники. Я сам видел, как вожак вцепился Автомедонту в шею. Мотнул головой, поднял в воздух. Когда Автомедонт упал на землю, вожак оторвал ему кисть руки.

Да, Автомедонт. Это он убил второго вашего сына.

– …мне повезло. Я калека. До конца моих дней.

А может, не повезло. Сколько их осталось, этих дней? Казните меня, господин мой. Самой лютой казнью, какую сочтете достойной местью за сына. Я буду благословлять вас до последнего вздоха.

Только ему не отдавайте.

5

Богов не обмануть

Женщины рыдали. Царапали ногтями щеки. Рвали на себе волосы. Посыпали головы пеплом, взятым из очага. Раздирали одежды. Эвримеда молчала, словно онемела.

Окаменела.

Она молчала и раньше, когда я привез во дворец мертвого брата. Молчала, омывая тело Делиада. Служанки дивились: ни слезинки. Ни всхлипа. Ни вздоха. Жили только руки: вот они берут тряпицу. Вот смачивают тряпицу в воде. Скользят по трупу сына. Все повторяется: тряпица, вода, движение. Пирена мать омывала иначе, крича и стеная. Обугленного Пирена было страшно видеть, не то что мыть для погребения. Ягненок на вертеле, забытый нерадивым поваром над огнем, выглядел бы лучше.

Делиад лежал, как живой.

Я не видел омовения. Это дело женщин, мужчин туда не пускали. Я его слышал. Плач, вой, горестные выкрики. И молчание мамы. Его я слышал громче всего. Про руки и тряпицу позже рассказала Аглая. Она это рассказывала всем желающим. Люди слушали, затаив дыхание, словно рассказ о небывалом подвиге.

Чистого Делиада умастили оливковым маслом, смешанным с благовониями. Увенчали сельдереем и еловыми ветвями. Облачили в белый хитон. Скололи ткань на плечах золотыми фибулами. Формой заколки напоминали боевые шлемы. Казалось, два воина пришли охранять молодого господина.

Кусочек золота в рот – заплатить Харону-перевозчику, иначе не пустит в челнок. Медовую лепешку в сжатые пальцы – задобрить пса преисподней, трехглавого Кербера. Аромат гиацинта и майорана – посвященные Гермию Душеводителю, эти запахи должны были обеспечить душе покойного удачу на подземных дорогах.

Все, дело сделано.

Тело вынесли в мегарон, где уже подготовили погребальное ложе. Здесь – головой к стене, ногами к дверям – Делиад должен был лежать до завтрашнего дня. Закончить погребение сегодня до захода солнца не представлялось возможным. Хоронить же после заката значило оскорбить светоносного Гелиоса. Мертвому все равно, в Аиде солнца нет. Солнце нужно живым, никто не хотел навлечь на себя гнев сияющего бога.

Женщин пускали в главный зал без разбора: кто, откуда, чья родня. Такой день, все можно – лишь бы плакали. Они расселись на полу вдоль стен: хор в белых масках. На щеках красные пятна, глаза тоже покраснели от слез. Мама стояла у очага, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской, как у всех. Чисто белой, без яркой краски.

Рядом с ложем выставили глиняные черпаки. У порога стоял сосуд побольше, с водой. Каждый, кто явился для скорби, при входе и выходе омывал руки. Затем влажными ладонями он проводил по лицу, дабы очиститься от скверны. Воду принесли из источника Пирена, так приказал отец.

Да, отец.

Безмятежный, сосредоточенный, он пугал окружающих не меньше безмолвной мамы. Мы с Алкименом тенями ходили за ним. Время от времени отец подзывал меня жестом, обнимал за плечи. Ничего не говорил, просто касался. Когда же отпускал, голос его делался тверже. В следующем году ему исполнится сорок лет, думал я, глядя на седые пряди в отцовских волосах. Боги, да ведь он уже старик! Ну конечно, старик! Как он выносит все это?

Еще вчера старость и отец были несовместимы.

Задыхаясь от ужаса, я ждал, что он обвинит меня в смерти Делиада. Не кинься мы в погоню за конокрадами… Один раз не выдержал, сказал отцу об этом. О чувстве вины, о готовности понести наказание.

– Он старший, ты младший, – ответил Главк Эфирский. Голос отца звучал ровно, словно он обсуждал со мной новую упряжь для коней. – Ты щит, он копье. Сочти он необходимым, он бы остановил тебя. Не смог? Не захотел? В любом случае вина на нем, не на тебе.

И отец посмотрел на Алкимена, словно о чем-то предупреждая.

Во дворе складывали дрова для завтрашнего костра. Принесли урну для праха: черную, расписанную желто-коричневым орнаментом. Подготовили смолу: залить крышку. Послали за флейтистами: предупредить, чтобы явились к утру.

Пришел жрец из храма Зевса Тройного. Он был в темных одеждах: сегодня жрец служил Зевсу Подземному. Зимой я спросил отца: что же это за Зевс, если он Подземный? Зевс должен быть на Олимпе! Владыка Аид, объяснил отец, не интересуется поклонением живых. Храмов, возведенных в честь Неодолимого, мало: в Пилосе, во Фригии, где-то еще. Когда мы хотим почтить Аида, старшего из сыновей Крона, мы называем его Зевсом Подземным.

«А настоящий Зевс не гневается?» – удивился я.

Аид старший, повторил отец. Другого ответа я не дождался.

– Горе тебе, Главк, – возгласил жрец, едва шагнув за порог. – Великое горе!

– Горе, – согласился отец.

– Главк Эфирский умрет бездетным! Ты помнишь эти слова?

– Помню. Как такое забыть?

– Когда ты их услышал впервые? От кого?

– От тебя. Ты сказал это за три года до рождения Алкимена.

Жрец воздел руки:

– Не я их сказал! Я лишь донес до тебя волю богов. И что же сделал ты? Что подсказал тебе твой хитроумный родитель?!

Отец промолчал.

– Богов не обмануть, Главк, – будничным тоном произнес жрец. – Это не колесничные гонки, где ты обходишь соперников одного за другим. Состязание с богами – путь в никуда. Даже если на старте тебе кажется, что ты вот-вот победишь, на финише тебя ждет разочарование.

– Может быть, – отец пожал плечами. – Но я все-таки попробую.

Для меня их разговор был лишен смысла. Главк Эфирский умрет бездетным? Разумеется. Папа бесплоден, о чем тут спорить?! Мы все приемыши, живые и мертвые. С одной лишь разницей – братьев родила мама, меня же принесли ночью. Принесли и оставили по настоянию деда.

⁂

Понадобилось время, чтобы я узнал, о чем говорил жрец.

Наверное, поэтому, спустя годы, когда у меня родился сын, я назвал его Гипполохом – тем, кто знает лошадиное слово. А внука – внука я велел назвать Главком.

Я не ошибся. Если Главк Первый воистину сражался с судьбой, то Главк Второй прославит себя под Троей. Храбрец среди храбрецов, он не отступит перед сильнейшими из ахейцев – и падет, сражаясь за тело Ахилла. Тело моего внука отнесет домой для захоронения сам Аполлон. Согласитесь, это кое о чем говорит.

Главк – хорошее имя. Сильное.

Впрочем, о гибели Главка Второго мне сообщат уже после моей смерти.

Стасим

Совет бессмертных

– У кого-нибудь есть предложения?

Предложений не было.

– Дельные предложения?!

Дельных – тем более.

– Дочь моя! – вскричал Зевс. – Наши глотки пересохли. Ну-ка, поторопись! Кто же размышляет насухую?

Вечно юная красавица Геба обнесла собравшихся кубками с нектаром. Здесь все были красивы, многие – вечно юные. Но природа Гебы была такова, что чужая юность меркла рядом с ней. Поэтому с кубками Геба управлялась быстро, опасаясь, что ее задержку возле кого-нибудь из богинь сочтут злым намеком. Убедившись, что никого не пропустила, дочь Зевса взяла еще один кубок, вдвое больше прочих, и пошла на двор – кормить Эфона, отцова любимца.

Там она перелила нектар в деревянную плошку – пить из кубка Зевесов орел не умел, проливал вниз, на землю. Тогда в небесах начиналась гроза, а владыка богов бранил ветреную Гебу, называл безрукой.

Боги выпили. Пир продолжился.

Нет, не пир – совещание.

– Свои стрелы я ношу с собой, – задумчиво сказал Аполлон. – В колчане.

Зевс ожег сына взглядом, как кнутом:

– Ты предлагаешь мне носить молнии в колчане?

Аполлон промолчал.

– В колчане! – не унимался Зевс. – Сравнил молнию со стрелой! Кстати, что ты делаешь, когда стрелы заканчиваются?

– Колчан, – напомнил Аполлон. – Он неиссякаемый.

Зевс посмотрел на Гефеста.

– Забудь, – кузнец допил чашу, отер усы. Даже с отцом он был груб, иначе не умел. – Колчан для молний? Пусть делает кто-нибудь другой.

– Другой?

В голосе Зевса прозвучала угроза.

– Ага, – кузнец остался хладнокровным. – Всех-то дел: найти мастера лучше Гефеста. Найти или родить, без разницы.

По бороде хромого труженика текли ручьи соуса: мед, уксус, тимьян. Со свининой бог давно покончил, сейчас он доедал остатки гороха с чесноком. Черпал руками, прямо из золотой миски, украшенной по краю фигурками пляшущих сатиров. Даже на олимпийских пирах Гефест не желал довольствоваться нектаром и амброзией, предпочитая еду посущественней.

Кто хорошо работает, говаривал он, тот хорошо ест.

– Морем? – предположил Посейдон. – Если морем, я готов подумать.

Зевс повернулся к брату:

– Как ты себе это представляешь?

На советах богов Посейдон или молчал как рыба, или спорил до хрипоты. Сегодняшняя идея не была ни спором, ни молчанием. Тем больше подозрений она вызвала у хозяина Олимпа. Все необычное – опасно. Учитывая ревность брата к могуществу Зевса, младшего годами, но старшего титулом, все, что предлагал Посейдон, следовало трижды взвесить, оценить, измерить.

– С Тринакрии выходим в Ионическое море…

Широким жестом Посейдон нарисовал в воздухе карту. Все было как живое: острова, волны, барашки пены. Где-то закричали чайки.

– Идем на восток, между Кефалленией и Закинфом. Берем южнее, спускаемся, огибаем Пелопоннес. Дальше на северо-восток, проходим Киклады. Возле Андроса входим в Месогийское[75] море…

Все притихли. Следили за крошечной ладьей, плывущей по воле Посейдона.

– Плыть в обход? – нарушила молчание Афродита. – Зачем? Пелопоннес вон какой большой!

На советах богиня любви обычно молчала. Но не всегда.

– Это долго, дядя. Почему бы не пойти напрямую, как все?

– Это как?

– Через Крисейский залив.

– Крисейский? – Посейдон стал багровым, как спелый гранат. – А через Истм как? Потащим молнии волоком? По перешейку? Быков запряжем?!

Афродита обиженно поджала губы:

– Вели смертным прорыть Истм. Их как муравьев, за год справятся. И кораблям проще будет ходить. Корабли, между прочим, по твоей части, еще спасибо мне скажешь. Маяк поставь…

– Нельзя, – вмешался Аполлон.

– Почему?

– Моя пифия в Дельфах сказала: «Не снабжай перешейка башней и не прорывай его!» Я ей верю, она без причины слова не вымолвит. Было, значит, видение. Пророем Истм – пожалеем.

– Повторяю для слабоумных…

Посейдон взмахнул рукой так, словно держал трезубец. Кое-кто из пирующих даже начал озираться: не поднялись ли волны?

– Делаем крюк, заходим в Месогию. Затем на северо-северо-запад, вдоль побережья Эвбеи. Входим в Фермейский залив, причаливаем. От берега до Олимпа – сотня олимпийских стадий[76], всего-ничего. Тут мы что-нибудь придумаем. Или ты, – он мотнул головой в сторону брата, – будешь ждать на берегу. Так даже проще…

– На берегу? – вызверился Зевс. Грохнул кулаком по столу: – Я громовержец или береговая стража? Ладно, даже если на берегу… Возить, возить кто будет? Молнии, а? По морям, по волнам? Сцилла? Харибда?!

Посейдон почесал затылок:

– Нет, к этим гадинам доверия нет. Даже если обещать прокорм… Нет, нельзя. Они не слишком-то плавучие. Сцилла в пещере сиднем сидит. Харибда лежит на дне, воду заглатывает. Их только за смертью посылать…

Он сделал Гебе знак, что хочет повторить. Богиня юности заторопилась к могучему дяде с чашей, полной багряного нектара. Терпение не числилось среди добродетелей властелина морей, Геба это знала не понаслышке.

– Тавмант? – предположил Посейдон, ополовинив чашу. – А что, хорошая мысль! Могу переговорить. Вдруг согласится? Все-таки великан…

Боги притихли. Тавмант Чудесник действительно был подводным великаном, способным поднять тяжкий, смертельно опасный груз. Но главное, Тавмант был божеством морских чудес. А где чудеса, там и молнии поплывут. В пользу Тавманта говорило еще и то, что он был отцом Ириды, стремительной вестницы богов, а по матери великан приходился близкой родней мятежнику Тифону, чей огонь Гефест пустил на молнии. Сам же Тавмант в мятежных поползновениях замечен не был: сидел на дне, пускал пузыри.

Удивительное дело! Предложения Посейдона, обычно безумные или требующие усилий стократ бо́льших, чем те, что могли бы окупиться, на сей раз оборачивались реальной выгодой.

– Остынут, – нарушил молчание Гефест.

Зевс повернулся к сыну:

– Кто остынет? Тавмант?

– Молнии. Если везти по морю, остынут. Если везти под водой, погаснут.

– Это точно?

Олимпиец сдвинул косматые брови:

– Если ты лжешь, хромой… Самого заставлю с молниями бегать!

– Я вам не мальчик на побегушках, – куском лепешки Гефест подчищал миску. – Зачем мне лгать? Знаю, что говорю, который год у наковальни! Если хочешь, отец, могу разнести чаши с нектаром. Вместо Гебы, а? То-то вы посмеетесь…

– Надо создать Дромос, – перебила сына Гера.

– Что?

– Создать, говорю, коридор, – покровительница семейных уз мыслила практично, иначе не умела. – Путь богов: из кузни сюда, на Олимп. Если что, могу сделать. Мне не в тягость. И так весь дом на мне.

– Смерти моей хочешь? – вкрадчиво поинтересовался Зевс у жены. – Кто клялся не покушаться на любимого супруга, а? Забыла?!

После «бунта золотых цепей» – так Олимпийская Дюжина звала меж собой неудачное восстание Семьи – Зевс с крайней настороженностью относился к советам жены. В каждом видел подвох, посягательство на власть, честь, здоровье.

Гера вздохнула:

– Ты ко мне несправедлив, господин мой, – сама невинность, она была сейчас чудо как хороша. Афродита, и та скисла от зависти. – Есть ли в мире что-то, о чем я пекусь так же сильно, как о твоих делах?

– Чистая правда, – буркнул Зевс. – Чем ни займусь, ты уже тут как тут.

Боги отвернулись, пряча улыбки. Все знали, чем по большей части занимается владыка богов и людей. Поголовьем внебрачного потомства с ним мог поспорить разве что Посейдон, тот еще жеребец. Гера мстила изменнику, как могла, но за всеми соперницами не поспевала – силы богини брака воистину были несравнимы с мощью ее властительного мужа.

– Дромос, – напомнила Гера. – Как насчет коридора? Строить?

– Когда ты в последний раз принимала боевую ипостась? – ответил Зевс вопросом на вопрос. – Ты вообще когда-нибудь бывала в боевой ипостаси?

– Я в этом не нуждаюсь, – с достоинством парировала Гера. – У меня есть муж. Если я в опасности, он меня защитит. Если я чего-то не понимаю, если я выступаю с сомнительными заявлениями – муж мне объяснит, и я пойму. Замечу, объяснит, а не подвесит несчастную жену между небом и землей!

– Отец прав, – внезапно сказала Афина.

– Отец прав, – подержал Арей.

– Отец прав, – согласился Аполлон.

Эхом слов был блеск копья, меча, стрел.

– Отец прав, – произнесла Артемида.

– Отец прав, – улыбнулся Гермий.

– Отец прав, – бросил Гефест.

– Мой брат прав, – рокотнул Посейдон.

Сверкнули лук, жезл, молот, трезубец.

– Я надеюсь, – на щеках Геры, обычно бледных, вспыхнул румянец, – вы потрудитесь…

– Такие коридоры, как Дромосы, неустойчивы, – объяснение прозвучало от дверей. Голос был тих, но услышали все. – Я бы сравнил их с глазом урагана, но такое сравнение будет неполным. Если бог войдет в Дромос, находясь в боевой ипостаси, коридор может не выдержать напора явленной божественности. Если же готовым к бою в него войдет такой бог, как мой брат, величайший из великих…

Зевс встал, поднял кубок:

– Я рад приветствовать тебя, Старший. Ты редко посещаешь наши пиры, Аид!

Темная фигура на пороге не двинулась с места. Невесть откуда взявшийся сквозняк игривой собачонкой ластился к ногам гостя. Трепал полы длинного, до пят, плаща, завивал крошечными смерчами.

– Скажем честно, Младший, – в ответе Аида крылся намек на усмешку, – я не посещаю их вообще. Ничего личного, просто я домосед. Не люблю, знаешь ли, покидать мои владения. Еще больше я не люблю пользоваться Дромосами.

Старший, Средний, Младший. Три брата, Аид, Посейдон и Зевс, так именовали друг друга, встречаясь для важных разговоров с глазу на глаз. Чаще это случалось под землей, во владениях Аида, реже – в морских глубинах Посейдона. На Олимпе, в чертогах Зевса, в присутствии Семьи – ранее такого не бывало никогда.

– Сестра, дорогая моя…

Холодный взгляд Аида уперся в Геру:

– Даже я не рискну войти в Дромос, если не снял шлем-невидимку и не оставил дома свой посох, увенчанный троицей бронзовых псов. Что же говорить о твоем муже, храбрейшем из храбрых, уже готовом метнуть молнию? Дромос лопнет, приняв Зевса в боевой ипостаси. Взорвется, как вулкан во время извержения. Где после этого окажется Зевс?

– Где? – задохнулась Гера.

Глаза добродетельной супруги мечтательно сощурились.

Аид склонил голову:

– Я даже боюсь это представить. Мне не хватает воображения. Не надо искушать судьбу, хорошо? Я уже не говорю о той ужасной, той опаснейшей возможности…

– Какой?!

Зубодробительные паузы Аида, его привычка вечно обрывать все на полуслове, заставляя собеседника ждать и беспокоиться – это бесило Геру с детства.

– Допустим, сестра, Тифон однажды освободится. Накопит силы, вырвется, полон ярости, жажды мести. И что? Первым делом он…

– Сожрет меня, – Гефест сжал чашу в кулаке. Когда кузнец разжал пальцы, чаша превратилась в бесформенный комок золота. Отпечатки пальцев пятнали его как оспины. – Я ближе всех, с меня он и начнет. Сожрет, а я и убежать не сумею. Какой из меня бегун?

Аид отмахнулся:

– Можешь не беспокоиться, племянник. Тебя он оставит на закуску. Первым делом Тифон ринется в созданный вами Дромос, торопясь сюда, на Олимп.

– Ты же сказал, что Дромос не выдержит!

– А если выдержит? Если Дромос лопнет, когда Тифон будет близок к выходу на Олимп? Тысяча если, и каждое – катастрофа.

– Ты пришел испортить нам пир? – Зевс нахмурился.

Громовержец и раньше был мрачен. Сейчас же стал туча тучей.

– Пир? – удивился Аид, невинней младенца. – Я полагал, это совет. Но если это пир, я, пожалуй, удалюсь. Пиры – не мой конек. Я только хочу напомнить, что Тифон погребен в земле. Можно сказать, Младший, что твоими усилиями он родился вспять, вернулся во чрево матери. А можно сказать иначе: Тифон сейчас ближе к Аиду, чем любой из вас. Да, Гефест, я говорю и о тебе. Добавлю, что Тифон опасно близок к Тартару, своему отцу. Нужно ли напомнить вам, кто заточен в Тартаре?

Слабый, едва уловимый плеск волн. Где-то качнулась черная вода реки, которой клянутся боги. Кивнули бледными венчиками цветы асфодела, растущие по берегам Стикса. Плеск сменился гулом. Дыхание спящего исполина, ропот гигантского сердца; безнадежный, бесконечный стон мириадов теней в Эребе. От порога к пиршественным ложам поползли щупальца тьмы: вязкой, плотной. Багровые сполохи мерцали в живом мраке, словно кровавые жилы. Стало жарко, так жарко, что всех пробил озноб.

Тьма. Сполохи. Духота. Рокот воды.

Всюду, куда бы Аид ни приходил, он приносил частицу своих владений, а значит, себя самого.

– Сторукие еле сдерживают напор Павших, – тишина, воцарившаяся в чертогах, была сродни могильной. Слова Аида казались некой разновидностью этой тишины. – И не сдержат, дорогие мои братья и сестры, племянники и племянницы! Не сдержат, если таскать их по одному на Олимп! Тоже мне, нашли дело гекатонхейрам – рвать драгоценные цепи, которыми вы награждаете друг друга!

Впервые бог царства мертвых повысил голос:

– Если вы допустите ошибку, Тифон вырвется. Если построите Дромос, Тифон вырвется. Если станете отвлекать Сторуких на ваши дрязги, вырвется не только Тифон. Возможно, я не буду первым, кого он кинется убивать. Но я буду первым, кто столкнется с ужасными последствиями вашей небрежности. Молнии, выкованные из огня сына Тартара? Допустим. Но пусть огонь остается в плену.

Он обвел всех тяжелым взглядом:

– Радуйтесь, семья! Радуйтесь, но будьте осторожны! Радуйся и ты, – взор Аида нашел Деметру, богиню плодородия, молчавшую весь совет, – любимая теща! Нечасто мы видимся, тем приятнее каждое свидание!

Деметра кивнула без особого радушия.

С тех пор, как Аид похитил ее дочь, взяв Персефону в жены, владыка подземного царства перестал звать Деметру сестрой. Теща и все, хоть разбейся. Сперва это злило Деметру едва ли не больше похищения, потом она привыкла. Ее устраивало хотя бы то, что дочь две трети года проводит на земле, вместе с матерью, и лишь треть – под землей, с законным мужем.

Аида это тоже устраивало. Он всегда говорил, что Гера знает толк в здоровой семейной жизни. Совет разделить год на три части – две в пользу матери, одну в пользу супруга – принадлежал, разумеется, Гере.

– Радуйтесь!

Был Аид, нет Аида. Чист порог, открыты двери. Лишь сквозняк, забывшись, играет с исчезнувшим плащом.

– Мы будем осторожны, – проворчал Зевс, жадно допивая нектар. – Эреб тебя заешь! Осторожность – это мое второе имя! Значит, так, никаких Дромосов. Что же тогда?

– Пегас, – спокойно ответила Афина.

– Пегас? Да ты помешалась на этом Пегасе!

Афина должна, обязана была вспылить. Зевс ждал этого от воинственной дочери. Искал повод, чтобы дать выход накопившемуся гневу. Но нет, Афина молчала. Она и без напоминаний знала, что отец несправедлив. Ревнив, мстителен, горяч. Афина любила отца не за это. Она и сама была такой.

Если подступала нужда, Зевс бился до последнего.

Эписодий одиннадцатый

Сын Медузы и Посейдона

1

У всех по-разному

– Гиппоной! Оглох, что ли?

– А? Что, наставник?

Поликрат глядел исподлобья, хмурился. Похоже, не в первый раз меня окликает. Сердится на тугоухого ученика? Нет, во взгляде наставника крылось что-то иное. Сочувствие? Понимание?

Узловатые, как древесные корни, пальцы сплелись в «замо́к». Поликрат хрустнул ими, словно сухой хворост ломал.

– Есть, говорю, иди. Хватит над чучелом измываться.

Я поглядел на плоды своих усилий. Кишками, выпущенными из брюха, из чучела вывалились клочья и целые пуки́ соломы. Это я копьем постарался. Рядом валялась отрубленная рука. Это мечом. Из головы торчали четыре дротика. Три прошли насквозь.

Никто не хотел сражаться со мной, даже деревянным оружием. А я, знаете ли, не особо и рвался. Жаловаться наставнику? Такая жалоба – стыд и позор. Вот и приходилось упражняться самому. Пару чучел я уже успел привести в полную негодность. Вчера, пока рабы вязали новые, разнес в щепки дощатый щит для метания копий. Посылал в него копья одно за другим, а когда под руку попался боевой меч, всадил в щит и его – на добрую ладонь.

С тридцати шагов.

В итоге щит тоже пришлось сколачивать новый, а я с утра вернулся к чучелам. С утра? Все обедать ушли, а я и не заметил.

– Да, наставник. Сейчас.

Противореча собственным словам, Поликрат придержал меня за плечо:

– Спишь плохо.

Он не спрашивал. Ну да, по мне, наверное, видно.

– Плохо, – кивнул я.

К чему отпираться?

– Брат во сне приходит?

– Каждую ночь.

Дело было не только в Делиаде. Но я не стал откровенничать.

– Измором себя берешь? Понимаю. Сам так делал, помню.

Брат наставника погиб на войне. Давно, меня тогда еще на свете не было.

– Помогло?

– Отчасти, – наставник вздохнул. – Иначе вообще заснуть не мог. Только когда с ног валился от усталости.

– Вот и я. Валюсь, значит.

– Главное, вином глушить не вздумай.

– Ага, – пообещал я. – Ни за что.

Вино, как лекарство, я уже пробовал. Неразбавленное. Мне такое по возрасту не положено. А братьев терять – положено?! Поборов стыд, я втихаря умыкнул бурдючок крепкого лемносского – и в одиночку прикончил его, запершись у себя в каморке. Может, и не прикончил: наутро возле ложа меня ждала подсохшая лужица. Экая подлость! Я в нее угодил босой ногой, когда вставал. Вино, не блевотина. Точно вам говорю, вино! Тяжелое, муторное забытье сморило меня, дурака, на очередном глотке, вот бурдюк и выпал из рук.

Хорошо хоть, на ложе сидел: на него и рухнул.

Пьяный сон походил на горячечный бред. Год назад я подхватил лихорадку, знаю, настрадался. Ничего связного, жалкие обрывки. Волнами накатывал жар: горит погребальный костер, ревет пламя Химеры, пылает море, мерцают обугленные фигуры. Скачут лошади, грохочут боевые колесницы. Лязг мечей, полет копий. Хищными черными росчерками они проносятся по небу, на миг рассекая гневный лик Гелиоса: багровый, косматый. В вышине зловеще хлопают крылья, вниз падает, леденит душу ужасная тень. Великан Хрисаор топчет назойливых букашек: людей, лошадей. Тень бросается на него, великан взмахивает мечом. Золотой высверк окрашен кровью…

И снова: пламя, лошади, копья.

Не этот кошмар преследовал меня каждую ночь, заставляя с криком просыпаться в холодном поту. Увы, кошмар-победитель оказался не лучше побежденного. Я снова проснулся в поту, на этот раз горячем, липком. В голове ярился громовой прибой, катал шершавые валуны. Мышцы были вялыми, чужими. С третьего раза я встал, держась за стену. Покачнулся, вступил в лужу – помните? – глянул на нее, родимую, и едва успел добежать до отхожего места. Откуда и прыть взялась!

Там меня вывернуло наизнанку.

Славься, холодная вода! На голову, внутрь, снова на голову. Полегчало. Окончательно пришел я в себя лишь к вечеру, после чего зарекся искать забытья в вине. Лекарство хуже болезни, говаривал дворцовый лекарь Агатон. Мудрый человек, а главное, опытный!

Короче, обещание наставнику я дал, не покривив душой.

– Со временем попустит.

– Совсем?

– Нет, не до конца. Просто станет легче.

– Год? Пять? Десять?!

– Не знаю. У всех по-разному.

– И что делать?

– То, что делаешь. Только смотри, не загони себя!

А неплохо было бы загнать себя. Как лошадь. Вот она с хрипом падает, вся в мыле. Вот не может встать. Вот ей перерезают горло. Чтоб не мучилась. Все равно не выживет. Кто бы меня добил, чтоб не мучился? Нет же, лечить примутся, ухаживать…

– Что любишь?

Я пожал плечами:

– Мечу всякое. В цель. Дротики, копья. Ножи, камни…

– Заметил, не слепой. Скоро икру метать начнешь. Еще что-то?

Я снова пожал плечами.

– Найди, чем заняться. Тоже мне, средство: швыряться чем попало! Ищи такое, чтобы обо всем забыть. Иначе пропадешь.

Я кивнул. Поликрату мой кивок, похоже, не понравился.

– Разное пробуй. Бегай, плавай, – таким многословным я его видел впервые. – Ослов из дерева вырезай! Бери камень, приседай. Пока брат являться не перестанет.

– Может, жертвы ему принести? Погребальные?

– Может, и жертвы. Младший не приходит? Пирен?

– Нет.

Младший, подумал я. Пирен старше меня. Был старше. Теперь он навсегда младший. Так я скоро стану старше Делиада. Не хочу.

– Ну, уже хорошо.

– Спасибо, наставник.

– Ладно, иди.

Поликрат был добр ко мне. Он просто не догадывался об истинных причинах моей бессонницы. Являйся мне в снах тень Делиада, это было бы еще полбеды.

Дело обстояло хуже.

2

Каша с мясом

Когда я вошел, все уже сидели за длинными дощатыми столами. Наворачивали за обе щеки чечевичную кашу с конскими бобами и луком. Не забывали откусывать и от лепешек с сыром, как всегда подгоревших по краям. Я прошел на свое место в углу, возле масляного светильника, что свисал с закопченного крюка. Едва я опустился на скамью, объявилась рабыня-служанка. Надо же! Обычно дворцовые служанки не слишком расторопные. Передо мной возникла такая же, как у всех, миска с кашей, накрытая лепешкой.

Нет, не такая же.

Я украдкой покосился на соседа – Метиона, сына отцовского советника. Перевел взгляд на Праменида, сидевшего дальше. Еще дальше; напротив… У всех миски были одинаковые: меньше моей и без орнамента из морских волн. Такую, какую мне подали сегодня, я видел впервые. Ну и ладно. На кухне, небось, всякой посуды полно.

Взяли, какая под руку попалась.

Каша пахла вкусней обычного. Или это я проголодался? В серо-буром вареве попался кусок козлятины. Еще один, с жирком. Вот откуда идет дразнящий запах! Кто это расщедрился? С чего бы? Я попытался припомнить, нет ли сегодня праздника. Вроде, нет…

Главк Эфирский был богачом. Нас могли бы кормить мясом два раза в день. Мясом, медовыми коврижками, вялеными смоквами, жареными перепелами – в кладовых любой вкуснотени завались. Не обеднели бы! Но отец учил: «Пировать каждый день? Тогда праздник превратится в будни. Чем же мы почтим богов? Усладим себя? Доведись вам отправиться в поход, на третий день начнете жаловаться: где перепела? финики? бараньи ребра в меду? сладкое вино?! Нет уж! Привыкайте. Тогда пир будет в радость, а поход – не в тягость.»

Правильные слова. На полный желудок – так и вовсе мудрость. А на пустой – ничего особенного, старческая болтовня. Бывало, так хотелось мяса, что аж в брюхе урчит! Праздник же не наступал, хоть за уши его тащи…

И вот – пожалуйста!

Набив рот праздничной кашей, я обвел взглядом трапезную. Странное дело: никто вокруг не радовался, не удивлялся. Замечательную во всех отношениях кашу мои сотрапезники поглощали без особого рвения, словно самую обычную.

У меня закралось дурное подозрение. Я бросил взгляд в сторону кухни. Это что, только для меня? И миска лучше, чем у других. Эй, неведомый благодетель! Объявись, откройся!

У прохода, ведущего на кухню, стояла женщина, закутанная в темное покрывало. Служанка? Нет, служанки одеваются иначе. Стряпуха? Стряпухи не стоят без дела у всех на виду. Если уж увиливают от работы, то прячутся, боясь попасться кому-нибудь на глаза.

Впрочем, там, где она стояла, ее вряд ли бы кто заметил. И я б не заметил, если бы не подумал о благодетеле и не взглянул в сторону кухни. Я смотрел на женщину, забыв жевать, женщина смотрела на меня – на меня, точно вам говорю! – и сердце ударило шесть раз, прежде чем я скорее догадался, чем разглядел в полутьме: это Эвримеда, жена Главка.

Моя мать.

Сдобренная мясом каша – ее рук дело.

«Этот несносный мальчишка! – прошелестело в ушах. – Боюсь, из-за него пострадаем мы все… Убей Гермий его прямо там, во дворе, я сказала бы, что так лучше. Не хватало еще потерять двух остальных по вине этого сумасброда…»

На колеснице, во время погони, Делиад опомнился. Хотел повернуть обратно. Это я его не послушал! Настоял на своем. Делиад погиб из-за меня! Поверни мы, мама, твой сын был бы жив. Я Делиада под смерть подвел, а ты меня за это мясцом подкармливаешь? Раньше, замечу, ты так не делала. Я потянул носом: пахло жарким из козлятины, кашей, жареным луком. Ничего особенного. Ничего подозрительного. Может, для того и мясо, и лука больше обычного, чтобы я запах не учуял? Запах отравы, которую мне в кашу сыпанули? Заодно, сынок, и вкусненького поешь в последний раз. А что? После смерти Делиада ты, мама, совсем отчаялась, вот и решила меня отравить. Пока я и беднягу Алкимена, отцова наследника, в Аид не спровадил.

Я поднял взгляд. Глядя на маму с молчаливым вызовом, зачерпнул каши. Полную ложку, с горкой. Отправил в рот. Прожевал. Проглотил. Зачерпнул. Прожевал. Проглотил. Зачерпнул…

Эй, парень, спросил я себя голосом дедушки Сизифа. Хотел, чтобы кто-нибудь тебя добил? Как загнанную лошадь, а? Держи и радуйся. Ты права, мама. От меня одни несчастья. Пусть Алкимен живет тебе на радость, а я отправлюсь к дедушке, камни таскать. К Пирену с Делиадом…

Едва я подумал о Делиаде, как тень брата встала у меня перед глазами, заслонила маму. Мне показалось или в трапезной потемнело? Я тонул, опускался в морские глубины, а может, в мрачное подземелье Аида. Яд уже действует? Где ты, Гермий, Водитель Душ?

Отведешь к деду?

…нет, не трапезная. Не пучина вод. Не царство мертвых. Зеленый ковер: склон зарос густой травой. Вместо Гермия по склону бежит вихрастый конокрад с пращой. Еще миг назад он бежал ко мне, а теперь в панике спешит прочь.

Это он зря. От меня не убежать.

Меня много. У меня десятки ног: сильных, быстрых. Я – со всех сторон. Я – бешеный Агрий. Я табун. От моего топота дрожит земля. Окружаю. Тесню горячими, тяжко вздымающимися щитами конских грудей. Бью копьями копыт. Опрокидываю наземь. Этого мало. Мало! На земле копошатся искалеченные жуки. Кричат, просят пощады. Мой ответ, мой смех вырывается громовым ржанием. Зубы впиваются в шею убийцы Делиада. Рвут живое. На языке – вкус крови. Пьянящий. Упоительный. Хватаю руку. Отрываю кисть.

Видишь, брат? Слышишь? Хочешь?

Тень Делиада рядом. Стоит, смотрит. Молчит. Угольные провалы, невидящие глаза. Одобрение? Отвращение? Равнодушие.

Пей, Делиад. Пей!

Зову брата, но вдоль лощины несется все то же неистовое ржание. Забыл, как говорить. Я человек? Как меня зовут? Кто я? Что такое – «я»?! Накатывает, вздымается кровавая волна. В ней тонут истерзанные конокрады. Тонет безмолвная тень, склон, трава, небо, холмы…

Тонет все, что осталось от меня.

3

Вина и надежда

Кто кричал?! Что случилось?!

Перед глазами, совсем близко – дощатая столешница. Расписной бок миски…

Я вскинулся, заморгал. Мотнул головой, приходя в себя. Медленно таяла багровая пелена. В ней тонули лошади. Лошади, которые – я.

– Кошмар?

Она сидела на скамье напротив. Стол разделял нас.

Мама.

– Угу, – кивнул я.

Во рту пересохло. Я схватил со стола малый кратер с родниковой водой, принялся жадно пить, захлебываясь, проливая на грудь. Кроме нас с мамой в трапезной никого не было. Светильники погасили – все, кроме того, что висел над нашим столом. Все, что дальше пяти шагов, тонуло во тьме. Снаружи, наверное, сумерки, а здесь, под крышей – уже ночь.

Сердце колотилось так, словно я выиграл состязания по бегу на Истмийских играх. Нет, не по бегу. Это от меня бежали, да. Я выиграл состязания по кровавым убийствам. Сегодня я впервые выиграл их средь белого дня. Но раньше… Прошлая ночь. Позапрошлая. Перед ней. Едва смежив веки, я снова жаждал крови. Наслаждался убийством. Многотелое, многоглавое чудовище. Лошадиная Химера! Каждую ночь я становился ею. Боялся – до одури, до прокушенных губ, до незаживающих отметин от ногтей на ладонях – что однажды не сумею вернуться к прежнему себе. Останусь кровожадным чудищем, растворюсь в бешенстве табуна, как соль в воде. Забуду, кто я, перестану быть собой…

Я Гиппоной, сын Главка, внук Сизифа. Я Гиппоной, сын Главка. Я Гиппоной… Всякий раз, вынырнув из кошмара, собирая себя по кусочкам, я повторял эту спасительную ложь снова и снова. Сердце замедляло безумный галоп, в глазах прояснялось, разум возвращался.

Ну да, я заснул за столом. Вымотал себя за день.

Мама! Яд в каше!

Я что, живой? Если умер и попал в Аид, откуда здесь мама? Кратер с водой?! Живот не болит, голова тоже. Пить не хочу. Еще бы, целую реку выхлебал! Отрава не подействовала? Подействует позже? Через день? месяц? Говорят, есть такие яды…

Мама терпеливо ждала.

Ее взгляд. Она не видела во мне убийцу. Не видела про́клятого. Она видела сына, родного сына. Словно я и впрямь вышел из ее чрева. Верите? Не помню у мамы такого взгляда. Может, это я был слеп? Плохо смотрел?!

В маминых глазах светилась надежда. Казалось, перед ней сидит бог. Мама ждала от бога чуда. Доброго чуда.

Не было яда, уверился я. Что еще за яд? Напридумывал себе глупостей, дурачина. Вот она на меня смотрит, мясом подкармливает. А я… Чем оправдаюсь?!

Во рту опять пересохло. Нет, пить нельзя. Тянуть время нельзя, откладывать. Иначе до седых волос не решусь. Да, с отцом было легче.

– Мама, я виноват.

– Ты ни в чем не виноват.

– Делиад хотел повернуть обратно. Это я настоял: вперед!

– Ты ни в чем не виноват.

– Он погиб из-за меня.

Ну что, парень, спросил я себя голосом дедушки Сизифа. Полегчало? Нет? Ладно, ты хотя бы сказал, что должен был. Сбросил золотые цепи.

– Нельзя обмануть богов, – мама похлопала меня по руке, словно утешая. – Даже не пытайся.

О чем это она? Кто обманывал богов? Я? Делиад?

Пройдет время, и я пойму, о чем говорила мне в темной трапезной Эвримеда, жена Главка. Не сейчас. Сейчас рано; потом будет поздно.

– Делиад все равно бы погиб. Через месяц, через год. На тебе нет вины, Гиппоной. Ты не мог его спасти. Береги себя, хорошо?

Я кивнул.

Кажется, мама не в себе. Лучше ей не перечить.

– Спасибо за козлятину. Очень вкусно. Только не надо так делать, хорошо? Если всем, тогда ладно. А мне одному – лучше не надо…

– Ты много трудишься, – мамин голос сделался тверже бронзы. – Ты должен хорошо кушать.

Я ужаснулся. С мамой мне не справиться, это точно. Тут к пифии не ходи! Что все скажут, если узнают? Маменькиным сынком дразнить станут.

– Прости, сынок, – бронза резала по живому. – Я знаю, ты слышал мой разговор с Аглаей. Я была не права. Несчастья? Они не от тебя. Твой дед был мудр, когда приказал оставить тебя в Эфире. Теперь я понимаю всю глубину его мудрости. Сизиф был прав, и Главк был прав, а я – нет. Лучше поздно, чем никогда. Ты меня простишь?

В груди словно костер развели.

– Мама! Зачем ты просишь прощения? Я не сержусь, честно!

– Вот и хорошо. Ты, главное…

– Беречься и много кушать. Я помню.

Встав с места, я ощутил на плечах непривычный вес. Что это? Плащ? Добротный, шерстяной. По краю узор: пенные барашки. Синие с белым, как на миске.

– Это я соткала. Нравится?

– Очень.

– Носи на здоровье.

– Спасибо, мама. Я…

Слова, как на грех, разбежались, попрятались по углам. Меня спас громкий шум, что донесся от главного входа во дворец:

– Главк Эфирский!

– Басилей!

– Господин!

– Мы пришли к тебе!

– Люди гибнут!

– Ты должен вмешаться, господин!

Чувствуя несказанное облегчение, я выскочил из трапезной. Что бы ни случилось, оно случилось вовремя.

4

Прилетает по ночам лошадь…

Закат тлел далекой полоской углей. Угли седели, превращались в золу. Во дворе сгустились тени. Их разгонял свет факелов в руках горожан. Ветер трепал пламя, блики метались по двору, по ступеням лестницы. Превращали лица людей в морды гримасничающих демонов:

– …по ночам прилетает!

– …третьего убил! Насмерть!

– Филомела-красильщика!

– Грудь копытом проломил…

– А Телефу – голову!..

– Ликаону тоже…

– Вот же тварь крылатая!

– Медузий последыш!

– Ему тут что, медом намазано?!

– Народ гибнет!

– Надо что-то делать, басилей!

– Верно!

Отец задумчиво смотрел на толпу сверху вниз. Отвечать не спешил, ждал, пока угомонятся. Перекрикивать? Ронять достоинство? Еще не хватало! Сами распалились – сами утихнут. Тогда правитель и скажет свое веское слово.

За спиной отца смутно проступали из темноты мужские силуэты. Кое-кто – с оружием в руках. Приглядевшись, я узнал Алкимена. Остальные – дворцовая стража. Так, на всякий случай.

Слухи о том, что по ночам в акрополь прилетает Пегас, ходили по Эфире уже с полгода. Поначалу в это не верили: мало ли, что болтают? Зато все чесали языки, обсуждая родословную крылатого коня, подробности его появления на свет и все, что этому предшествовало:

– Медуза родила! Горгона…

– А то я не знаю…

– От Посейдона!

– А то я не знаю…

– Черногривый ее силой взял…

– Какое там силой?! По согласию!

– Поди не согласись…

– Я бы не согласился! Я бы…

– Станешь ерепениться, в камень обратит…

– …если силой брать, тем паче обратит…

– А то я не знаю…

– Бог! Истинный бог! И не побоялся!..

– Страшилище! Жуть жуткая! А он ее…

– Истинный бог!

– …в облике жеребца взял!

– Покрыл, дуралей. Жеребцы кроют…

– Потому конь и родился…

– Ага, с крылами…

– А то я не знаю!..

Насчет страшилища я мог бы поспорить, но благоразумно помалкивал. В боевом облике те Горгоны, которых я видел, были – чешуя, клыки, когти. Ужас кромешный! Про змей на головах и речи нет. А потом ничего, симпатичные стали. Плечи, грудь. Ног не рассмотрел, врать не буду. Это я тогда маленький был, ничего не понимал. А сейчас я большой, все понимаю. Медуза младшая, значит, лучшенькая. Если когти втянуть, чешую убрать, а главное, змей завить локонами – любой польстился бы, не один Посейдон.

Время шло, слухи не утихали. Очевидцы с пеной у рта клялись, что своими глазами видели белого крылатого коня у источника Пирена. Всем известно: вода в источнике такая, что раз попробуешь – никакой другой не захочешь! Вот Пегас и повадился…

Где очевидцы, там и охотники. Всякому лестно изловить крылатое чудо! Изловить, укротить – и продать Главку Эфирскому, знаменитому лошаднику, за большие кучи золота.

Очень большие! С Олимп вышиной!

Ну и удаль свою показать, героем прослыть – не без того. Вино, выпитое в ближайшей харчевне, кружило голову бесшабашной дурью, толкало на подвиги. Ни один из ловцов Пегаса не отправился к источнику трезвым.

Ни один не вернулся живым.

Случалось, приятели несостоявшихся героев, а вместе с ними и досужие зрители, видели, как крылатый конь расправлялся с горе-ловцами. Видели, разумеется, с безопасного расстояния.

– А скажите мне, почтенные граждане Эфиры, – голос отца был тих и ласков, – что красильщик Филомел делал ночью в акрополе?

Услышали все.

– Так Пегаса ловил, господин!

– Не случайно проходил мимо, верно?

– Нет! Не случайно!

– Вот ведь молодец! Не спал ночью дома, как все порядочные люди?

– Не спал! Бодрствовал!

– Вино пил?

– Пил! Ох и пил!

– А знал ли упомянутый красильщик Филомел о печальной судьбе Телефа? Ликаона?

– Как не знать, господин! Чай, все знали!

– Весь город об том шумит!

– Еще похвалялся: они, мол, неумехи, туда им и дорога! Не чета мне…

– Так что же погубило красильщика Филомела? Что, почтенные граждане?

– Так Пегас же, господин!

– Дурость его погубила! Вино! Знал, что Пегас уже двоих убил?

– Знал…

– И все равно пошел?

– Ну да, пошел…

– Так чего вы от меня хотите? Всем глупцам Эфиры ума в головы вколотить? К каждому дураку стражника приставить? Нету у меня столько стражи, сколько дураков в городе! Могу закрыть вход в акрополь после заката. Для всех без исключения! А если кто после этого тайно полезет…

Алкимен вышел из теней, встал рядом с отцом в зыбком свете факелов. За моим плечом кто-то горестно вздохнул. Мама? Да, она тоже была здесь. Даже не заметил, как подошла. Куда ты смотришь, мама? Ага, на Алкимена. Зачем ты так на него смотришь? Будто прощаешься…

– Но как же, господин?..

– Пегас же!

– Он это…

– Кучу народу стоптал!

Пегас. Крылатый конь. Сын Посейдона и Медузы Горгоны.

Я помню твои слова, наставник Поликрат. «Ищи такое дело, чтобы обо всем забыть. Иначе пропадешь.» Спасибо за науку, старый воин. Я, Гиппоной-лошадник, сын Главка-лошадника, нашел себе дело, о котором ты говорил.

5

Белая тень

Пятьдесят три колонны.

Тридцать семь снаружи, шестнадцать внутри. Бараньи рога капителей. Легкость, изящество. Уже не ясень и бук: пентеликонский мрамор. Со дня смерти дедушки Сизифа прошло достаточно времени, чтобы корабли по морю и телеги по дорогам успели доставить камень в Эфиру, а каменщики с резчиками закончили порученную им работу. Колонны уходят во тьму: роща, посвященная мертвецу. Стволы еле заметно мерцают, отражают лунный свет. Ровные стволы с плоскими кронами, в природе таких не бывает.

Черное и белое. Белое и черное.

Колоннада портика вокруг источника Пирена.

В роще бродит белая тень. Приближается к чаше фонтана, отдаляется. Я надеялся, что услышу цокот копыт. Нет, не слышу. Думал, увижу могучего жеребца, рядом с которым забияка Пиррий – мул, а лютый Агрий – вьючный осел. Нет, не вижу. Мощи не вижу, силы. Кто бы ни бродил под сводами портика, он скорее уж сродни фессалийскому пиндосу, уроженцу речных долин Пинда. Тьма скрадывает очертания, но все, чего я не вижу, я легко могу представить. У отца в конюшнях есть такие. Мелкие: меньше пяти подесов в холке, меньше десяти талантов[77] весом. Серые, гнедые, вороные. Белых нет, врать не стану. Круп, помнится, слабый, туловище легкое, узкое, спина длинней обычного. Глазки маленькие, злые. Норов не из лучших: пиндосы – своенравные упрямцы. Хотя в горах лучше пиндосов не найти никого – папа говорит, они прыгают как критские козероги. Я на Крите не был, но папе верю.

Ты такой, Пегас?

Большой конь не прошел бы там, где сейчас ходишь ты.

Луна прячется за облаками. Тень бледнеет, сейчас легко представить, что это вовсе и не конь. А кто? Я, кто же еще?! Я смотрю на себя самого, прячась на дальней, северной стороне площади. Между нами – блеск плит, вытертых ногами горожан. Радуйся, маленький Гиппоной! Тебе восемь лет, скоро девять. Ты только что сбежал из дома, обидные слова матери горят в твоем сердце. Львица, Горгоны, встреча с Гермием – это все будет потом. А что сейчас?

Каменная чаша. Ребристый бортик.

Источник Пирена.

И слабый шепот, голос из прошлого: «Я пришел прощаться. С кем, если не с тобой?»

С кем приходишь прощаться ты, Пегас? Кого ищешь? Куда бежишь?! Возможно, сегодня я узнаю ответы. Я ведь Гиппоной, Тот-кто-понимает-лошадей. А может, ты убьешь меня, белый конь. Других ведь убил, правда? Дерзких, рискнувших приблизиться к тебе?

Почему не меня? Чем я лучше?!

«Ты решаешь, убивать меня или нет, – сказал я лукавому богу, разгадав его замысел. – Ты думаешь, что если начать меня убивать – появится радуга. Радуга и великан.» Если Пегас захочет убить меня, придет радуга, за ней великан. Меня нельзя убить. Я в безопасности. Останусь в укрытии или пойду через площадь, вернусь домой или шагну под портик, к источнику – меня нельзя убить. Я верю в это всем сердцем, это правда, непреложный закон.

Не верю. Неправда.

К тринадцати годам жизнь потрепала меня в достаточной степени, чтобы я утратил веру в добрый исход событий. Даже если все складывается в твою пользу, этим не стоит обольщаться. Радуга опоздает, великан передумает. Пегас успеет первым. Спасение от львицы? Чудо, а чудеса не повторяются. Меня принесут во двор, холодного, с проломленной грудиной. Моя тень, спускаясь в царство мертвых, станет жаловаться Водителю душ, захлебываясь от праведного возмущения:

«Нет, ты представляешь! Я ждал, рассчитывал, а он?! Где радуга? Проклятый конь прикончил меня, но где же радуга?! Обман, все обман, гнусная ложь!» И Гермий кивнет, соглашаясь.

Смешно, не правда ли?

Дети бессмертны. Неуязвимы. Победительны. Я не ребенок. Я вижу мир во всей его неприглядности. Даже если на дворе ночь, луна мелькает за облаками, мороча зрение, а от крылатого коня остается только белая тень – я вижу все, что надо, и не топорщу, как воробей, куцые перья надежды.

Боги бессмертны. Неуязвимы. Победительны. Я не бог. Я знаю, что это не так. Я помню рассказ о Танате Железносердом, золотых цепях и старом хитреце. Помню деда, вернувшегося из царства мертвых. Боги как дети?

Забавная мысль. Опасная.

Дедушка рассказывал мне про глупую красавицу Пандору, невестку[78] Прометея, подарившего людям огонь. Когда Пандора открыла крышку заветного ларца – беды и несчастья мигом разлетелись повсюду, а на дне осталась лежать она, надежда. Я еще удивлялся: «Надежда? В числе бед? Несчастий?!» Сизиф улыбался. О, как он улыбался, не вступая в объяснения с мелким дурачиной!

Мысли путаются. Вряд ли я сейчас размышляю связно. Ну и что? Поняли вы меня, не поняли, жив я, мертв – вам не все ли равно? Я сам себя не понимаю. Мне без разницы, живой я или хладный труп. Я столько ночей не спал, так недолго и обезуметь. Сегодня я укрощу Пегаса. Или умру. Или будет радуга. В любом случае я избавлюсь от ночных кошмаров. Буду спать как младенец, в этом я уверен.

Встаю. Не прячусь. Иду через площадь.

Сейчас он улетит.

Не улетает.

Отступил дальше под портик, встал в торговых рядах. Смотрит на меня? Не знаю. Зажмуриваюсь на ходу. Чую ли я его? Нет, не чую. Открываю глаза. Мелкий, ничем не примечательный конек. Крылья? Крыльев нет, с крыльями он бы там не поместился. Как ты летаешь, Пегас? Даже у Гермия есть крылышки на сандалиях.

Фыркает. Слышу.

Чем это пахнет? Водорослями? Морем?

Океаном?!

Останавливаюсь. Стою. Слышно, как журчит вода в чаше. Бойкий фонтанчик взлетает, падает, окутывается брызгами. Взлетает, падает. Пегас бьет копытом: раз, другой. Проходы между рядами не замощены камнем, там деревянные настилы. Звук от удара глухой, неприятный. Доска трескается, взвизгивает как от боли. Дубовая доска толщиной в четыре пальца. Может, больше. Она лежит на мощных брусах, укрепленных по всем правилам градостроительства. Доска и брусы скреплены прочными шипами, утопленными в гнезда, а кое-где – даже коваными гвоздями. Дедушка не скупился на расходы, когда дело касалось источника Пирена.

Удар. Треск.

Фессалийские кони не способны на такой подвиг. Никакие кони не способны. Я замедляю шаг. По спине течет струйка пота. Пот холодный. Это не пот, это вода из каменной чаши. Источник Пирена омывает мои лопатки, поясницу.

Иду дальше. Вот и колонны.

– Пегас?

Думал, он заржет. Он захрипел. Я не слышал раньше, чтобы конь издавал такой звук. В хрипе – угроза. Он что, рычит?!

– Иди сюда, не бойся.

Я сошел с ума. Это я прошу его не бояться? Да я сам помираю от страха! От страха и желания увидеть его – всего, от копыт до ушей. Там, в торговых рядах, за вереницей колонн, мне видно плохо. Не лошадь, призрак.

Что это трещит? Доска?

Боги милосердные!

Белая тень делается больше. Еще больше. Это уже не фессалийский пиндос. Это даже не Агрий. Какой там Агрий! Это Посейдон-Черногривый в мощи и славе. Ему тесно в рядах; ряды расступаются, двигаются под напором дикой необузданной силищи, дают место новому Пегасу. Каменные лавки для торговли ползут в сторону портика, упираются в колонны заднего ряда. Две колонны не выдерживают, ломаются. Оседают на землю: медленно, в облаке пыли. Пентеликонский мрамор, милетский известняк основы: пыль, пыль, пыль. Лунный свет играет с облаком, превращает в клубящийся жемчуг.

Было шестнадцать колонн. Осталось четырнадцать.

Если он продолжит расти, портик рухнет! Крыша осядет в торговые ряды, упадет на Пегаса. Передние колонны, обвалившись, довершат разрушение. Идя сюда, я ждал чего угодно: жизни, смерти, чуда. Но эта крылатая скотина ломала источник Пирена! Сам источник, наверное, уцелеет даже под обломками. Только вода уйдет, отыщет новое русло. Завтра я буду смотреть, как горожане разбирают завалы, бранясь и проклиная ночного гостя. Эфирцы скажут:

«Портик строил Сизиф. Портик сломал Пегас. Что ему взбрело в голову, а? Чем ему помешал портик? Хорошо хоть, не убил никого…»

– Прекрати! Прекрати немедленно!

Я не поверил своим глазам.

Стасим

Кровь и вода

Афина не верила своим глазам.

«Не верю!» – и так три раза подряд, всякий раз по-новому.

Впервые она не захотела верить своим божественным, прозрительным глазам, когда обнаружила этого мерзкого мальчишку, прячущегося в тени, в двадцати шагах от богини. То, что ему хватило ума (умишка!), отваги (дерзости!) и предприимчивости (медной тупоголовости!) явиться сюда ночью и изображать из себя охотника на Пегаса – это Афина еще могла бы простить. Но он явился сюда вместе с богиней, он занимался тем же делом, что и она, даже если просто наблюдал за крылатым конем, теша свое любопытство – а значит, был отвратительной, мелкой, дешевой пародией на дочь Зевса. Какой-нибудь насмешник вроде Мома или Гермия, окажись он поблизости, мог бы потом разнести от Крита до Фракии, что у блистательной Афины есть тайный подражатель, смертный афинчик, одержимый той же идеей, что и Охранительница Городов.

Афина превращала в пауков за меньшее.

Что, щенок? Ты не мог найти другого места для укрытия?! Вот Афина – она да, не могла. Укрыться на южной стороне площади, с тыльной стороны портика, и впрямь было бы разумней. Но там стоял храм Афродиты, да еще и Афродиты Черной, темной и мстительной ипостаси богини любви. Спрячься Афина там, и впору было ждать от Пеннорожденной[79] какой-нибудь каверзы. Опозорить Афину перед Зевсом – что может быть приятней для истинной, возвышенной любви, царящей между богинями-олимпийками?!

О да, вздыхала мудрость. Военная стратегия кивала.

Прогнать мальчишку? Испепелить? Но под портиком уже бродил Пегас. Кто его знает, этого коня? Почует насилие, улетит, не вернется. Приходилось терпеть унизительное соседство, скрывая себя не только от Пегаса.

Второй раз Афина отказалась верить своему гордому всевидящему взору, когда мальчишка двинулся через площадь. Сейчас он спугнет Пегаса! Все пойдет прахом по вине жалкого муравья! Он что, не знает, чем заканчиваются для здешних дурней такие попытки? Волнение вспыхнуло и погасло. Богиня успокоилась: в Эфире Пегас убивал не впервые. Еще одно убийство не отвратит коня от источника, что бы его сюда ни приманивало.

Что он там шепчет, болван?

– Иди сюда, не бойся.

Богиня с трудом сдержала смех. Смертный, ничтожество, надутый пузырь! Он уговаривает не бояться крылатого коня, сына Медузы и Посейдона? Коня, способного ударом копыта остановить рост горы?!

Тут для Афины настал черед вновь не дать веры своим глазам. Прикончить наглеца? Это Пегас мог и в малом облике, какой выбрал для прогулок у источника. Чай, не гора – комок уязвимой плоти. Но Пегас начал расти, как если бы ему действительно угрожало что-то значимое. Мальчишка – бог в личине? Нет, чепуха, ни малейших признаков божественности. В чем дело, думала Афина, пока ломались колонны. Что происходит?

Сегодня она не собиралась нападать на Пегаса из засады. Рано, Гефест еще не выковал золотую уздечку. Хромой делает на славу все, что делает – даже насилует на славу – но как же неторопливо он это делает! Афина намеревалась остаться в роли наблюдателя. Если Пегас действительно прилетает в Эфиру, к источнику – тут, в путанице лавок и тесноте колонн, под крышей, закрывшей небо, у богини будет шанс накинуть уздечку на коня, прежде чем он взлетит. Надо все предусмотреть, прикинуть заранее…

И вот блистательная идея рассыпалась в прах. Захоти Пегас прянуть в небо – он это сделает так же быстро, как делал раньше. Взлетит в пыли и обломках, оставив под собой одни руины. Ни колонны, ни крыша не задержат его дольше, чем чистый воздух – если, конечно, сам Пегас не захочет задержаться. Стоит поблагодарить гадкого мальчишку за то, что позволил богине узнать это заранее, избежать очередного позора.

На краткий миг Афине показалось, что крыша рухнула на голову ей самой. «Да ты помешалась на этом Пегасе!» – гремел в ее голове гневный возглас отца. Может, и так, без слов ответила Афина. Может, мне и впрямь следует поискать другие возможности.

Мудрость пожала плечами. Военная стратегия отмолчалась.

– Прекрати! Немедленно прекрати!

Кто это кричит? Мальчишка?!

Мучась сомнениями, Афина пропустила момент, когда Пегас перестал расти. Разрушения закончились, толком не начавшись. Не считать же серьезным происшествием десяток лавок, сдвинутых с места, и пару упавших колонн? Мальчишка стоял в центре площади без движения. Пегас же, напротив, сделал несколько быстрых шагов вперед – возвращаясь в малый облик, но не до конца. Беспокоится, поняла Афина. Куда он идет?

К человеку? К чаше источника?!

Пегас остановился у чаши. Сунул морду в воду, затем резко вскинул голову, подняв тучу брызг. Начал пить. Перестал так же резко, как и начал. Фыркнул, раздул ноздри, принюхиваясь. Ударил копытом – на этот раз без последствий. Нервничает, отметила богиня. К сожалению, причина нервозности Пегаса оставалась для Афины тайной. Принять мальчишку за повод к беспокойству дочь Зевса решительно отказывалась.

– Что это? Чем пахнет?

Афина сама не заметила, что спрашивает вслух – к счастью, шепотом.

Пахло морской водой, седым туманом, водорослями, гниющими на берегу. Пахло безвременьем, ссылкой, забвением. Океаном пахло, древним титаном, поясом мира живой жизни, отделявшим его от мира жизни мертвой. Пахло островами в Океане, существами, прозябавшими на этих клочках суши – добровольно или под угрозой наказания. Афина помнила этот запах. От него кружилась голова, клонило в сон. Она дышала им, когда ждала, вглядываясь во мглу, где молчал герой Персей и страшно кричала Медуза Горгона.

О да! Из этой мглы вылетел Пегас. В этой мгле ударил столб радуги. Из этой мглы не вышел Персей, сводный брат Афины по отцу – во всяком случае, богиня его не дождалась.

Афина подняла лицо к небу.

– Что это? – забывшись, повторила она.

В небе брезжила радуга – не огненная дуга, слабый намек на нее. Казалось, радуга сама не решила, быть ей или не быть. Тусклая, бледная, она в то же время не была порождением вестниц Гекаты – лунной радугой, какую можно видеть ночью. Рядом с ней гасли звезды. Афина попыталась связать все вместе: Пегас, мальчишка, запах Океана, ночная радуга…

Не смогла.

Пегас тыкался мордой в чашу, расшвыривал брызги. Природный фонтанчик в чаше не устраивал коня. Пегас хотел фонтан больше, выше, живей. Брызги издавали явственный запах Океана. Источник Сизифу даровал речной бог Асоп, но сейчас складывалось впечатление, что Асопом был Океан – тоже река, если мыслить буквально.

Мальчик в центре мира живой жизни. Крылатый конь в подобии мира жизни мертвой. Радуга в темных небесах: трепещущий мост, натянутый лук.

Нет. Не складывается.

Пегас возбужден. В таком состоянии он всегда улетал от Афины. Почему он не улетает сейчас? Что удерживает коня на месте? И откуда, Тартар вас всех поглоти, взялся запах Океана?!

От страшной догадки Афина похолодела.

Все сложилось воедино. Сын Медузы и Посейдона, рожденный в мире мертвой жизни, взлетал, взлетал на глазах у потрясенной Афины. Для этого особенного, ранее не виданого взлета он не нуждался в крыльях. Пегас открывал Дромос, прокладывал тайный коридор из мира в мир, от городского источника туда, где он родился – на остров в Океане, место ссылки его гордой матери. Вряд ли Пегас делал это осознанно – откуда у коня разум? Должно быть, радуга и была Дромосом, связью миров. Если она проявится до конца, оформится, зазвенит от силы…

Проклятье!

Сбеги Пегас на остров, уйди в мир мертвой жизни – он станет недосягаем для Афины. Главное, он станет бесполезен для Олимпа. Даже если своевольный конь и в состоянии вернуться обратно – можно ли быть уверенным, что он это сделает? Когда? Через год? десять? сотню лет?!

Все насмарку: планы, усилия. Все, что выстрадано.

Давай, велела мудрость. Действуй, поддержала военная стратегия.

– Я здесь!

Богиня шагнула вперед, сбрасывая невидимость. Открылась Пегасу – ну не мальчишке же, в конце-то концов! – вышла на площадь, под свет луны, в блеске и силе. Лучше я просто спугну его, сказала Афина себе. Сколько раз он улетал от меня? Одним больше, одним меньше. Улетит в горы, на луга, куда угодно. Зато не покинет мир живой жизни, пределы досягаемости. Тогда у меня в руках останется возможность когда-нибудь достичь поставленной цели. Если же он уйдет во мглу Океана, какая бы причина его туда не манила – у меня в руках останется ветер, только ветер, ничего более.

– Ты видишь меня?

О, Пегас видел. И Афина видела. Запрокинув лицо к небу, она проводила взглядом крылатую тень. Белую, небывалую для черного сонма теней. Радуга к этому моменту поблекла, исчезла; запах Океана растаял без следа. Не Дромос, ведущий из мира в мир – просто полет, обычный для тех, кто рожден с крыльями.

– Я вижу тебя.

Мальчишку никто не спрашивал. Зачем он ответил? Решил, что дочь Зевса обращается к нему? Ладно, хорошо, что он напомнил о себе. Крылатый улетел, теперь разберемся с тем, кто рожден бескрылым.

– Кто ты?

– Гиппоной, сын Главка.

Называя имя отца, мальчишка запнулся. Ну да, у Главка все дети – приемыши. Те, кто постарше, успели выяснить этот прискорбный факт. Афина не помнила, есть ли у правителя Эфиры сыновья младше этого охотника на Пегаса. Еще не хватало следить за Сизифовым отродьем! Пусть даже в Главкидах течет иная кровь…

Да, кровь. Кровь прежде всего. Как он кричал белому коню? Сыну Медузы и Посейдона? Способному обогнать северный ветер и укротить гору?!

«Прекрати! Немедленно прекрати!»

Не может быть. Но Пегас перестал расти. Совпадение, пустое стечение обстоятельств. Но Пегас перестал расти. Конь уменьшился, чтобы напиться из чаши. Выйти из-под портика. Возглас смертного тут ни при чем. Но Пегас…

– Иди сюда! Быстро!

Он подчинился.

– Дай руку.

Он протянул левую руку.

– Стой, не дергайся.

Крепко взяв мальчишку за запястье, Афина ногтем вспорола ему мясистую часть ладони. Для парня это было все равно что ножом. Он вздрогнул, закусил губу. Пошла кровь: красная, бойкая. Капли упали на вытертые камни плит. Афина наклонилась к ладони смертного – еще узкой, детской, но с мозолями от оружия и поводьев. Опомнилась, скривилась от брезгливости и запоздалого стыда. Ты кто? Ты Афина? Блистательная Покровительница городов? Или ты гнусная Эмпуза, даймон с ослиными копытами, охочая до крови юношей, не вошедших в возраст расцвета? Не хватало еще, чтобы парень схватился за дешевый кулон из яшмы, отпугивающий Эмпузу! Это будет как плевок в лицо…

Пить надо с достоинством. Даже если пьешь кровь.

Богиня выпрямилась. Смочила палец, которым рассекала плоть, в красном ручейке. Лизнула, уловила вкус, задумалась. Лизнула еще разок, на всякий случай. Подставила рассеченную ладонь мальчишки под лучи Селены, небесной странницы, изучила изменения цвета.

В крови парня не было ихора. Смертный, вне сомнений.

Мальчишка не мешал, не молил о пощаде. Склонив голову к плечу, он разглядывал Афину. В глазах его блестел интерес, не сказать чтоб чрезмерный. Страх? Страх отсутствовал. Похоже, юный Гиппоной не впервые видел бога так близко. Кого ты мог видеть, дитя? Тинистого Асопа, воняющего гнилыми карасями?! Гипноса у своего ложа? Не Олимпийца же, в конце концов?!

Отложив этот вопрос на будущее, Афина отпустила тонкое запястье.

– Жди здесь, – велела она. – Убежишь, покараю.

– Я не убегу.

– Верно. Не убежишь.

– Ты тоже охотилась на Пегаса?

Это оскорбительное «тоже» заслуживало смерти. Мучительной и долгой. Не сейчас, велела мудрость гордости. Успокойся, добавила военная стратегия. Покарать ребенка за неуместное, случайно вырвавшееся слово – унизить себя стократ больше, чем просто смолчать. Ты бесишься, продолжила военная стратегия, та еще надоеда. Пегас улетел, ты была вынуждена спугнуть его. Когда что-то вынуждает тебя к действиям, не предусмотренным заранее – ты яришься, воительница. Почему? Это противно мне, твоей стратегии. Когда ты не понимаешь, что происходит – ты яришься вдвойне. Это противно ей, твоей мудрости. Я сейчас говорю за нас обеих, потому что мудрость молчалива.

Не мальчишка всему виной. Ты, только ты.

– Жди здесь, – повторила Афина.

Не оглядываясь, она пошла к источнику.

Каменная чаша. Ребристый бортик. Веселая струйка фонтанчика. Что влекло тебя сюда, Пегас? Афина зачерпнула пригоршню воды, поднесла ко рту. Вода как вода. Прохладная. Сладкая. Солоноватая. Так не бывает: и то, и другое сразу. Соль в пресной воде? Сладость – еще ладно, Асоп мог расстараться для Сизифа. Что это за вкус? Что это…

Она задохнулась, не в силах поверить.

Богиня знала этот вкус. Она узнала его только что, три десятка шагов назад. Кровь мальчишки! Откуда она в источнике?!

– Твоя кровь, – произнесла Афина, не надеясь на ответ. – Она есть в воде, я чую. Откуда она взялась?

– Я порезал руку, – отозвался мальчишка.

– Не ты порезал. Я тебе порезала.

– Нет. Я порезал.

– Ты насмехаешься надо мной?

– Разве я посмел бы насмехаться над великой Афиной, дочерью Зевса?

– Ты знаешь, кто я?

– Имя, – ответил мальчишка. – Имя, природа, возраст.

– Ты видишь?!

– Я вижу.

Нет ихора, мысленно произнесла Афина, стараясь успокоиться. В его крови нет ихора. Ни в человеческих жилах, ни в чаше источника. Я готова в этом поклясться. Чем? Да хоть водами Стикса! И все-таки…

– Откуда здесь твоя кровь?

– Говорю же, я порезал руку.

– Когда?

– Четыре года назад. Я убежал из дома, пришел сюда. Хотел попрощаться с Пиреном. Его нет, он умер. Но я все равно хотел…

– Дальше!

– Я порезал руку ножом. Слил в воду немножко крови…

– Зачем? У тебя на плечах голова или пустой горшок?!

– Кровь возвращает мертвым память. У меня не было ягненка. У меня был только я. Еще мука была, ячменная. Я хотел, чтобы к Пирену вернулась память. Чтобы он пошел к дедушке…

– Достаточно!

Мальчишеские бредни. Он не врет, он просто дурачок. Четыре года назад? Решил угостить тень брата своей кровью, налил в чашу…

– Как твоя кровь могла сохраниться в воде?

– Не знаю.

– Четыре года? В проточной воде?!

– Не знаю.

– Пегас прилетает пить воду с твоей кровью?

– Чепуха, – уверенно заявил мерзавец. – Кони не пьют кровь.

И вдруг содрогнулся:

– Пьют! Едят человечину! Я знаю, видел. Делал…

Слабоумный, решила Афина. Припадочный. Вот же удача!

– Закрой рот. Отвечай только тогда, когда тебя спрашивают. Если от тебя будет польза, я…

– Возьмешь меня под покровительство.

Слабоумный. Припадочный. И наглец, каких мало.

– С чего ты взял?

– Боги все так обещают. Если ты будешь честен со мной, говорят они, я вознагражу тебя своим покровительством. Это много, говорят они, очень много. Больше, чем ты в силах представить. Они обещают, а потом с тобой случаются всякие гадости. В смысле, со мной. С людьми вокруг меня. Делиад умер, он умер из-за меня. Я теперь спать не могу, представляешь?

– Ты тоже хочешь умереть?

– Да.

– Ты стоишь на верном пути. Прямо сейчас?

Он промолчал.

– Кто предлагал тебе покровительство?

– Гермий, Водитель душ.

Значит, вот кого он видел из богов. Ссориться с братом? Из-за какого-то па́щенка, пусть даже он и набит странностями, как корзина смоквами? Если Гермий обратил внимание на этого Гиппоноя, значит, Гиппоной представляет интерес. Лукавый ничего не делает просто так. Но и Афина ничего не делает просто так.

– Я буду благосклонна к тебе, Гиппоной, сын Главка. Я буду очень, очень благосклонна к тебе…

Тон Афины не сулил добра. Но чтобы услышать это, надо прожить дольше, чем десять лет и три года.

– Мы еще увидимся, будь уверен. Не ходи больше по ночам к источнику. Прилетит Пегас, не прилетит – не ходи. Иначе моя благосклонность обернется кое-чем похуже. Ты понял меня?

Сейчас он падет на колени. Нет, не пал. Всего лишь кивнул.

– Иди домой. Ложись спать.

– Да, – согласился парень. – Я пойду спать. Сегодня я буду спать без кошмаров. Благодаря тебе, великая Афина. Тебе и Пегасу.

Эписодий двенадцатый

Парус в вышине

1

Польза от родословной

– Сизиф, сын Эола…

– Кем был Эол?

– Сын Эллина, сына Девкалиона, сына Прометея. Правитель фессалийцев. Люди путают моего прадеда с другим Эолом, владыкой ветров.

– Ты делаешь успехи, Гиппоной.

– Стараюсь, наставник.

– Сколько братьев было у твоего деда Сизифа?

– Пять.

– Шесть, бездельник! Шестеро братьев! А сестер?

– Шесть?

– Пять! Боги, за что караете? Беру похвалу обратно. Ты – бродяга, не знающий родства. Путаться в своей родословной…

– Это не моя родословная.

– Что ты сказал? Повтори!

– Ничего, наставник. Я нем как рыба.

– Сколько сыновей имел твой дед?

– Трех. И добрую сотню сверх того.

– Ты издеваешься надо мной? Что еще за сотня?

– Тоже мне секрет! Сейчас каждого плута, каждого обманщика, каждого хитреца, будь он старый или молодой, считают сыном Сизифа. Я поражен плодовитостью моего дедушки.

– Придержи язык! Сплетни меня не интересуют. Итак, сколько сыновей?..

– Трое. Настоящих – трое.

– Имена! Имена, охломон!

– Орнитион, басилей Тифореи. Альм, правитель селения в Орхомене. И Главк, правитель Эфиры.

– Сыновья Орнитиона?

– Фок и Фоас.

– Сыновья Альма?

– Не надо меня путать, наставник. Я и сам запутаюсь. У Альма нет сыновей, у него дочки: Хриса и Хрисогения. Золотце, значит, и Златосилка. Лучше скажите, какая мне от всего этого польза? Выходит, что никакой.

– Огромная! Вот будешь ты, к примеру, в Орхомене. Найдешь селение Альмоны, зайдешь в дом правителя. Скажешь: «Радуйся, дядя Альм! Радуйся, сестра Хриса! И ты радуйся, сестра Хрисогения! Это я, Гиппоной, сын Главка!»

– А польза? Польза-то в чем?!

– Накормят тебя. Спать уложат. Омыться дадут.

– И все?

– Примут как родного.

– И все, говорю?

– Неужели мало?

– Немного. И потом, с какой это радости я припрусь в Орхомен? Где мы, а где Орхомен?!

– Нет, я убью этого болвана! Зевс свидетель, убью…

2

Мои желания

Позади ехали три колесницы. Ближайшей к нам правил Алкимен. Последней, отстав от остальных, тащилась грузовая телега: амфоры с вином, ячменная мука, мед, священные ритоны. К задку телеги были привязаны три черных барашка с позолоченными рогами.

Эти бежали своим ходом, на то и бараны.

Я правил головной, отцовской колесницей. Правил? Вожжи держал, на дорогу поглядывал. Остальное делали лошади: пара сивых кобылиц. Случалось, я шевелил поводьями, но чаще забывал. Лошади и так исполняли все, чего я от них хотел. Ремни из кожи? Ерунда, видимость. Нас связывали другие вожжи, покрепче кожаных.

Уверен, отец это знал. По крайней мере, подозревал. Стоял рядом, молчал. На меня не смотрел. Гордился. Я это чувствовал, хоть он и не подавал виду. Кажется, он мне даже завидовал. По-хорошему, не зло.

Наверное, это здо́рово, когда видишь, что сын превзошел тебя. Однажды сам узнаю: так или нет.

Ты счастлив, сказал я себе. Нет, не сказал – спросил. Ты счастлив? Все, о чем ты мечтал, сбылось. Хотел стать искусным колесничим? Стал. Тебе завидует Главк Эфирский, великий лошадник! Хотел, чтобы отец тобой гордился? Вот, гордится. Хотел ездить верхом? Пожалуйста! Никто, кроме тебя, так не умеет. Хотел, чтобы кровавые кошмары тебя отпустили? Ушли навсегда?! Ушли, отпустили.

После ночи с Пегасом и Афиной.

Что произошло в ту ночь со мной? Между мной и Пегасом? Я смотрел на него, белого коня, такого маленького и такого огромного, и видел крылья, которые он прятал. Глаза утверждали: нет крыльев! нет! А я все равно видел. Пахло морем, рыбой, соленым туманом. В черном небе, веля звездам потесниться, прорастала радуга. Одна? Две? Три?! Глаза слезились, радуги множились. Допустим, одна моя. Другая – Пегасова. Третья, ты чья? Краями радуги наползали друг на друга, грозили срастись…

И что?

И ничего. Объявилась Афина, Пегас улетел, радуги погасли.

Думаю, что-то от радуги осталось во мне. Отблеск? Искристый звон?! В ту ночь, вернувшись домой, я спал как убитый. Ничего не снилось: ни плохое, ни хорошее. Какое-то время я так и спал, без сновидений. Позже вернулись сны. Обычные, не кошмары. Иногда снился остров, великан. Тогда я просыпался с улыбкой.

Радуйся, Гиппоной, сын Главка! Все у тебя хорошо!

Что же ты не счастлив?

Когда-то я мечтал увидеть чудовище. Увидел. Химера прилетела, это стоило жизни Пирену. Ему ли одному? Я хотел отобрать табун у конокрадов. Всем сердцем рвался в бой. Так, как могу биться только я один! Это стоило жизни Делиаду. Конокрады – не в счет. Впрочем, за их жизни я расплатился месяцем ужасных сновидений.

Будь кошмары способны вернуть Делиада – я бы согласился терпеть их до конца жизни.

Я знаю, чем оборачиваются мои желания. Каким образом они сбываются. Не желай невозможного, Гиппоной. Не желай чрезмерного. Может быть, тогда никто не пострадает.

Даже если это совпадения; даже если я все это придумал – как яд в каше! – могу ли я быть счастлив? Я потерял двух братьев. Мой отец бездетен. Мать помутилась рассудком от горя. И что, мне плясать от счастья, как ни в чем не бывало? У тебя все хорошо, Гиппонойчик, а вокруг хоть трава не расти?!

Моя семья. Кто я без них? Родной, приемный – кто я без них, спрашиваю? Без любви к живым, без памяти о мертвых?! Как быть счастливым, когда на твою семью валится несчастье за несчастьем? Наставник Агафокл терзает меня моей родословной, я путаюсь в именах, городах, степенях родства. Злюсь, огрызаюсь. Но, кажется, я понимаю, зачем он это делает. Я буду стараться, наставник. Изо всех сил.

Лошади остановились. Или это я их остановил и даже не заметил?

В любом случае мы приехали.

3

Жертва принята

Храм был прежний: портик с колоннами, три ступени, круглая крыша. Крышу перекрыли заново лет семь назад. Остальное уцелело: камень не очень-то сожжешь. Стены, колонны, ступени – все отмыли, отчистили от копоти. Где надо, заменили облицовку. Смотрелось как новенькое. А статуя – и в самом деле новенькая, из пентеликонского мрамора. Прошлая, деревянная, сгорела.

Вместе с людьми, искавшими защиты в обиталище бога.

Внутри горели факелы. Наверное, их блики пытались оживить статую, но я этого не видел. Вход от меня закрывал алтарь, на котором полыхал костер. В огне шкворчал жир барашков, принесенных в жертву. Пахло так, что меня подташнивало. Нет, я ничего не имел против жареного мяса. Просто не здесь, не в этом месте.

Солнца я тоже не видел: Гелиос спускался в свой подземный дворец за храмом. Закат обрамлял святилище багровым ореолом. Зрелище это открылось мне раньше, еще при входе в жилище бога. Казалось, весь храм объят пламенем.

Опять. Вечно.

Жрец, невидимый по ту сторону костра, нараспев взывал к Гермию. Кто угодно поверил бы, что голос звучит из огня. Мы трое – отец, Алкимен и я – стояли молча. Было время, когда мы стояли здесь впятером.

Сколько останется через год?!

* * *

После похорон Делиада в дом Главка Эфирского зачастили странные гости. Они приплывали на кораблях, приезжали на повозках, приходили пешком. Из Аттики, Беотии, с островов. Уж не знаю, откуда еще. Кого-то привозили доверенные люди басилея, кто-то являлся сам, к явному неудовольствию дворцового лекаря Агатона.

Лекари. Собратья по искусству врачевания. На кого бы еще Агатон так злился? Кто-то заболел? Отец? Мать? Алкимен? Агатон бессилен перед неведомым недугом?!

Алкимен на больного не походил. Отец, хоть и был мрачней обычного – а кто бы, потеряв сына, плясал от радости?! – тоже ходил, не спотыкался. Мать…

Вот мама, похоже, была не в себе. Знаете, на ком она помешалась? На мне! Плащом и козлятиной дело не ограничилось. Она дарила мне сандалии, пару за парой, подложила под подушку новый пояс. Мясо в каше я обнаруживал через день. Хорошо, никто пока не заметил. Хуже всего было то, что мама подкарауливала меня в самых неожиданных местах. Заводила странные, не слишком связные беседы. Из них я мало что понимал – кроме того, что мама обо мне беспокоится, заботится и хочет видеть как можно чаще. Случалось, она просто стояла рядом или садилась напротив, смотрела на меня. Ни слова, только взгляд. От ее обожания мне казалось, что я сижу на муравьиной куче.

Встать? Уйти? Убежать со всех ног?!

Я стыдился. Я оставался с мамой, сколько мог.

Вряд ли лекари пытались излечить маму от внезапной привязанности – любви?! – ко мне. В остальном она выглядела здоровой. Постаревшей? От этого не вылечишь.

Кое-что прояснилось, когда я обратил внимание на женщин, с головы до ног закутанных в покрывала. Их приводили во дворец после визита очередного лекаря. Я не мог проследить, куда их отводят, но не сомневался: в покои отца. Шепотки слуг, время от времени долетавшие до моих ушей, весьма способствовали пониманию.

Вопреки пророчеству, Главк не оставил надежд обзавестись детьми – своими, родными. Пусть и не от законной супруги. На что он надеялся? На заморские снадобья? Лекарское искусство? На молодых женщин, готовых родить басилею ребенка? На попустительство вышних сил?!

Наряду с женщинами во дворец наведывались богато одетые мужчины в расцвете сил. Я догадывался, к кому они приходят – чай, не маленький. Если не выйдет у Главка – возможно, его жена Эвримеда сумеет родить еще одного сына? Не важно, от кого! Мамин детородный возраст подходил к концу, но мало ли? Опять же, лекари, снадобья…

Происходило ли подобное раньше? Я не знал. Не помнил. Ребенку не свойственно обращать внимание на посетителей дворца, имя которым – тьма тьмущая. Сопоставлять, делать выводы. Мало ли кто, мало ли зачем? У правителя хватает дел, а значит, хватает гостей.

«Нельзя обмануть богов,» – вспоминал я мамины слова, глядя на очередного гостя или гостью. В груди возникала пустота, тяжкая как кузнечный молот.

* * *

– Жертва принята. Моления о благоденствии стад услышаны. Прочие моления не услышаны. Воля Отца Богов остается неизменной.

Все как обычно. Конец, приговор.

Сейчас нас отведут к месту ночлега. Все вкусят пищу, затем лягут спать. Я тоже прилягу, только ненадолго.

Несмотря на приближение ночи, меня ждет важное дело. Я бы с удовольствием обошелся без него, но не рискну. Ослушание будет наказано.

4

Природу не обманешь

– Теперь ты меня бросишь?

– Тоже мне, золотой самородок! – отшутился Гермий. – Я тебя не подбирал.

– От меня никакой пользы, – настаивал я. К манере бога уходить от прямого ответа, заменяя его шутками и игрой слов, я уже привык. – Зачем такому покровительствовать?

– И то верно, – задумчиво произнес Гермий.

Змеи на жезле зашипели – так, словно тоже задумались, жалить меня или нет.

Мы сидели на склоне горы выше храма. Здесь росла дикая яблоня: морщинистый ствол, ветви раскинуты низко над землей. Живой шатер, наше любимое место. Хотя, если по правде, меня в присутствии Водителя душ по сей день пробирала дрожь. Он был приветлив, доброжелателен, выслушивал меня, не перебивая – редкое умение, как я успел понять. Но я хорошо помнил, что он говорил о своей природе. Со своей собственной природой я уже успел сойтись накоротке – кони рвали людей зубами, помните? Что тогда говорить о природе хитроумного сына Зевса?

Тут конями и зубами не обойдешься.

«Не тронь его!» – крикнул я Гермию при первой встрече, направляя дротик богу в горло. Бог ответил змеями. «Ты справишься с великаном?» – спросил я его во время нашей второй встречи. «Справлялся, – ответил бог. – Веришь?» Сейчас, когда число встреч перевалило за десяток, я верил: да, справится. По меньшей мере, приложит все усилия. А еще я верил в то, что веры Гермию нет. О, в это я верил свято!

Наставник Агафокл бранит меня, зовет болваном. В общем-то, он прав. Но тут и болван не усомнится.

– Что нового? – сменил бог тему.

– Табун, – вздохнул я. – Кони-звери. Делиад умер.

– Про Делиада знаю. Кто, ты думаешь, отвел его душу вниз? Я хорошенько расспросил его по дороге, но он мало что запомнил. Про табун слыхал. Весь Пелопоннес гудит, как растревоженный пчелиный рой. Хочу услышать от тебя подробности.

– А я не хочу.

– Неужели?

– Не хочу об этом говорить.

– Тебя, Гиппоной, сын Главка, никто не спрашивает. Держи свои хотелки при себе. Я твой покровитель, я желаю тебя выслушать. Соберись и начинай.

Мы встречались один-два раза в год, когда отец приезжал в храм для молитв о приплоде, благоденствии стад, удаче в морской торговле. И еще в тех случаях, когда мне самому по той или иной причине доводилось оказаться возле храма, посвященного Гермию, или у дорожной гермы[80]. Достаточно было поднять руку и коснуться резного изображения Гермия Триглавца – таким лукавого бога изображали в облике хранителя перекрестков. Я делал это на ходу, сбавляя шаг, или придерживал коней, правя колесницей. Ближайшей ночью Гермий являлся ко мне: улыбчивый, легкий, опасный. При посещении храма от меня ничего не требовалось, даже поднятия руки. Я просто ждал наступления полуночи и покидал кров, давший нам приют.

Думаете, я крался тише мыши? Шарахался от каждого шороха? Боялся кого-нибудь разбудить?! Ничего подобного. Как я знаю, что солнце встает на востоке, так и в эти мгновения я знал, что никто не проснется, не окликнет, не остановит меня. Оказавшись вне дома, я поначалу ждал явления Гермия и следовал за ним, куда он скажет, а позже, разобравшись, какие места предпочитает быстрый сын Зевса, шел туда сам без промедления – и ни разу не ошибался с выбором.

Уверен, он подсказывал мне. Не словами, как-то иначе.

– Табун был я, – начал я рассказ. – Я был табун. Я был в гневе, нет, в бешенстве. Жаждал мести. Нет, я не смогу. Слов не хватает.

– Продолжай, – велел он. – Ты был табун. Дальше!

Все наши встречи проходили одинаково. Он говорил, о чем я должен рассказать, я повиновался. Иногда он предлагал мне рассказывать о том, о чем мне самому захочется. Что-то я в минувшие дни счел странным, что-то – удивительным, смешным, нелепым. Вперед, излагай! Я путался, заикался, начинал с начала. Понемногу привык, стал говорить более связно. Я словно заново переживал эти моменты. Кое-что делалось понятным, в бесформице проступали тайные связи.

Говорил ли я ему обо всем? Нет.

Я болван, но не дурак.

Когда я закончил рассказ о конях-волках, Гермий долго молчал. «Я был табун,» – он повторял это, не обращаясь ко мне, и снова умолкал, размышляя о чем-то своем. Мои слова значили для него больше, чем для меня. «Природа, – один раз пробормотал он. – Природу не обманешь. Но почем я ничего не вижу?!» Я ждал, что он продолжит, объяснит.

Не дождался.

Боги, как он умел слушать! Боги? К кому я взываю?! Он и был богом, потому и умел. «Природа. Природу не обманешь…» Поворот головы. Наклон. Взгляд: внимательный, но не назойливый. Располагающая улыбка. Щелчок пальцами.

И ты уже говоришь дальше, хотя собирался замолчать. Вспоминаешь каждую мелочь, выкладываешь все, даже то, что хотел утаить.

– Расскажи еще раз о табуне.

Я повиновался.

– Еще раз!

Я повиновался. Свои хотелки, как и было велено, я держал при себе.

– Тебе снятся сны? Про остров, великана?

– Временами. Не слишком часто.

5

Это точно сны

– Что он делает?

– Хрисаор? Построил себе дом. Ты бы видел, какие глыбищи он таскал! Крышу он сначала покрыл тростником. Позже заменил тростник на черепицу. Ну, что-то вроде черепицы.

– Где он ее взял?

– Понятия не имею.

– Сколько комнат?

– Две. А может, три.

– Пол?

– Глинобитный.

– У тебя острый глаз.

– Дом снился мне несколько раз. Скажи, Податель Радости… Бывает так, что у человека сразу два покровителя?

– Бывает. Если ты поэт.

– Поэт?!

– Твои долги могут оплачивать и двое, и трое богатых горожан. Главное, посвящай им хвалебные оды, и дело в шляпе.

– Я не про людей. То есть, про людей тоже… Одному человеку могут покровительствовать сразу два бога?

Он долго молчал. Он так долго молчал, что я даже испугался.

– Выкладывай, – наконец велел Гермий.

– Что?

– Кто обратил на тебя внимание, кроме меня?

– Никто.

– Ты не умеешь врать. Говори, пока я не разгневался.

– Ну, Афина.

– Афина – твоя покровительница? Ты с ума сошел? Ты кто – воин, правитель, прорицатель? Что в тебе, лесном клопе, могла найти Афина?!

Я обиделся. Лесной клоп?

– Значит, нашла. Она мне даже руку порезала, ногтем. Кому попало, небось, не стала бы резать! «Я буду благосклонна к тебе, Гиппоной, сын Главка, – обещала она. – Я буду очень, очень благосклонна к тебе…»

– Она спрашивала, есть ли у тебя еще покровители?

– Ну…

– Отвечай!

– Спросила.

– Ты ответил?

– Ну…

– Ясно. Ты сказал ей про меня.

– Нельзя было? Ты не говорил, что нельзя.

– Не скажу, что меня это радует. Но так, пожалуй, даже лучше. Начни ты лгать, и она раскусила бы тебя, как спелый орех. Выдавила бы правду силой, словно воду из мокрой тряпки. У Афины разума – полная голова. Его столько, что из головы он вываливается в шлем. Схватись ее мудрость с моей хитростью, и я не знал бы, на кого поставить. Когда это было?

– Перед отъездом сюда. Ночью.

– Ты встречался с ней после этого?

– Нет.

– Если она станет тебя расспрашивать, не говори ей про Хрисаора. Или нет, говори, не отпирайся. Лжец ты аховый, помнишь? Сестричка оскорбится, превратит в паука. Зачем мне паук?

Сейчас бог напоминал мальчишку, который набрал на морском берегу кучу прекрасных ракушек – и отчаянно не хочет делиться добычей с более сильным сверстником. Мне было приятно смотреть на такого Гермия – и неприятно чувствовать себя ракушками.

– Вернемся к твоим снам, – бог взмахнул рукой. Казалось, он отгоняет неприятные мысли, а может, сестру, посягнувшую на чужое. – На острове еще кто-то есть? Кроме великана?!

– Горгоны, Сфено и Эвриала. Их дом далеко, на другом конце острова. Но у них крылья, так что им все равно. Это мне пришлось бы бить ноги по утесам…

– Ты их видел?

– Они прилетали к великану в гости. Пили вино, ели жареную козлятину.

– Горгоны уживаются? С Хрисаором?!

– По-моему, да. Они беседовали.

– О чем?

– Я не запомнил. Это же сон!

– Раньше ты говорил, что они воюют. Они летят с океана, а он машет мечом.

– Думаю, они помирились. После моей встречи с Горгонами я ни разу не видел, чтобы они воевали. Они даже если летят теперь на крыльях, так без клыков и когтей. Он зовет Сфено тетушкой.

– Тетушкой?!

– Ага.

Кажется, я сболтнул лишнего. Лоб Гермия, обычно гладкий как у юноши, пошел морщинами. Брови взлетели на лоб. Бог наклонился вперед, заглянул мне в глаза:

– Ты же говоришь, что ничего не запомнил!

– А это запомнил. Тетушка Сфено, точно.

– Эвриалу он тоже так звал?

– Не помню. Наверное.

– Я встречался с Гипносом, – Гермий внезапно сменил тему. – Он заверяет, что не одаривал тебя этими снами. Он вообще ничего не знает про сны с Хрисаором. Таких снов нет, сказал Гипнос.

Я пожал плечами. С одной стороны, лестно, когда ты видишь такие сны, о каких ничего не известно даже богу сновидений. Но если зайти с другого бока… Два бога ведут разговор обо мне. Один – сын Зевса. Другой – родной брат Таната, бога смерти. Один удивлен, второй растерян. Что бы подумал дедушка Сизиф? Что ничего хорошего в этом разговоре не отыскать, хоть целый день ройся.

– Я встречался с сыновьями Гипноса, – гнул свое Гермий. – Морфей, Икелос, Фантас – каждый утверждает, что не имеет отношения к твоим снам. Твои сны ни добрые, ни злые, ни вещие, ни лживые. Ты уверен, что это вообще сны?

– А что?

– Что-нибудь. Воспоминания?

– С чего бы мне вспоминать то, что происходило не со мной?!

– Чужие воспоминания.

– Чужие? Как они могли забраться в мою голову?!

– Как-нибудь. Мир устроен сложнее, чем кажется маленькому жеребенку.

– Это сны.

Я посмотрел на бога, как папа смотрел на меня, когда я в детстве спрашивал что-нибудь вроде: «А почему небо голубое?»

– Это точно сны.

– С чего ты так решил?

– Я их вижу, когда сплю. Что же это, если не сны?

Бог не нашелся, что ответить.

Он бы что-нибудь придумал. Гермий был остер на язык. Но спустя миг – какой-то жалкий миг! – нам обоим стало не до вопросов и ответов.

6

Листья облетели

В небе хлопнули в ладоши.

Еще раз. Еще. Ближе.

Над нами.

Сперва я, глупец, решил, что какой-то бог или богиня (Афина?!) подслушали нашу беседу и радуются моему остроумию. А что? Я уел Гермия, указал на очевидное. Чем не победа? Боги, если верить бродячим сказителям, больше радуются чужим промахам, чем своим достижениям.

Кто бы ни подслушивал, он захлопал чаще, резче.

Ладоши? Нет, это парус на ветру. Парус? Над головой?! Было темно, я поднял лицо к небу, вглядываясь до рези под веками. Мешали ветви яблони, заслоняли обзор. Впрочем, даже не будь их, я вряд ли что-нибудь разглядел бы толком.

Откуда в небе парус?!

Большое полотнище хлопнуло на ветру. Гавань неподалеку, но паруса на ночь спускают. Хлопало, не переставая. Громче и громче. Хлопанье висело надо мной, прямо в небе, манило, звало.

Задрав голову, я увидел, как гаснут звезды над Истмом…

Стыдно признаться, но я обмочился от страха. Пустил струю, словно мелкий сопляк. Я и был сейчас мелким, был сопляком. Там, в моей памяти, где звезды гасли над Истмом, а Пирен, сын Главка, еще не знал, что он уже не мальчик, а источник, мне исполнилось шесть лет – шесть, не тринадцать. Даже еще не исполнилось.

Понадобилось время, чтобы вспомнить, кто я, где я на самом деле. Это не принесло облегчения. То же место, что и тогда. За одним исключением: вокруг меня – не храмовый приют, откуда надо бежать, и не расщелина, где надо прятаться. Склон, яблоня, чья крона вряд ли сможет послужить защитой от убийственного огня.

Общим между прошлым и настоящим была она, Химера.

Прилетела. Опять.

Я вжался спиной в шершавый ствол. Ободрал лопатку, порадовался боли: живой, я еще живой. Не уголь на дороге. Где пламя? Почему чудовище не жжет храм? Гавань? Людей?! Почему ты медлишь, трехтелая Химера?!

Гермий! Со мной бог!

Я в безопасности. «Я, Гермий, сын Зевса и Майи Плеяды, беру тебя, Гиппоной, приемный сын Главка и Эвримеды, под свое покровительство…» А если Гермий не справится с Химерой один, придет Афина-Победоносная. В шлеме и доспехе, с копьем наперевес. «Я буду благосклонна к тебе, Гиппоной, сын Главка…» Два бога, брат и сестра, два олимпийца.

Чего мне бояться?

В темноте хлопал парус, поднятый на ладье смерти. Я огляделся: Гермия не было. Вышел из-под ветвей? Грозит Химере змеиным жезлом?! Я бы не вышел ни за что, хоть ты обещай мне бессмертие и полную корзину вяленых смокв. Но то я, а то бог!

– Гермий? – шепотом позвал я. – Ты здесь? Ты где?

Страшная догадка пронзила меня раньше, чем я понял, что с яблони облетают листья. Невпопад, вопреки естественной смене сезонов, на дерево упала – нет, не Химера, но поздняя осень. Листья желтели: во тьме я не видел, как меняется цвет, но был полностью уверен, что листья желтые, сухие. Они сворачивались в трубочки, шуршали, падали мне на голову, на колени, на землю вокруг меня. Должно быть, ядовитое дыхание чудовища иссушило листву. Я не успел сосчитать до тридцати, когда от кроны дерева остались одни голые ветви. Шатер больше не защищал меня от шести глаз Химеры. Бог больше не защищал меня…

Это было страшней всего. Гермий ушел, оставил, бросил. Это значило, что и Афина не придет.

Стасим

Бегство вверх и вниз

Иссушить листья? Вынудить их опасть не в срок?

Плевое дело.

Сегодня ночью случилось многое, чего ждал Гермий. Жеребенок – так он звал парнишку про себя – сказал то, что должен был сказать, умолчал о том, о чем должен был умолчать. Это давало пищу для размышлений – не сказать, чтобы очень уж тонких, таких, от которых голова идет кругом. Ладно, какие есть.

Жеребенок? И впрямь, было в парне что-то от юного стригунка. Тощий, нескладный, голенастый. Взбрыкивает по делу и невпопад. Несется, задрав хвост, а напугаешь – и поди пойми, что он станет делать. Удирать со всех ног? Драться? Протянешь кусок соли на ладони, вот он и опять твой.

Приемный сын Главка легко приручался, особенно если за дело брался истинный мастер плетения словес. Это тоже было в числе ожидаемого. Казалось бы, до самого рассвета не случится ничего, что нарушило бы спокойное течение дел.

«Кто обратил на тебя внимание, – спросил Гермий у жеребенка. – Кроме меня?» И, поломавшись для виду, жеребенок признался: Афина. Лгать малыш не умел, зато Гермий умел. Лукавому не требовался ответ. Правда или обман – не требовался, и все тут.

Зачем слова очевидцу?

На городской площади, где Афина вспорола приемному сыну Главка ладонь, а потом долго сравнивала кровь из руки и кровь из источника, присутствовал еще один свидетель – юноша в крылатых сандалиях, со змеиным жезлом в руках. Глупый жеребенок при всех его удивительных способностях – «имя, природа, возраст!» – даже не догадывался о присутствии своего покровителя. Пегас вообще не заинтересовался Гермием: богом больше, богом меньше. Афина? Не будь могучая, рассудительная, проницательная Афина так поглощена выслеживанием крылатого коня, а потом – исследованием чужой крови, она бы, возможно, сумела уловить близкое дыхание брата. Но Гермий готов был поклясться, что дочь Зевса из тех существ, кто не умеет делать два дела одновременно – и не ошибся бы.

Когда в небе над спящей Эфирой проявилась радуга, Гермий в отличие от сестры быстро понял, что происходит. Пегас решил прикончить жеребенка, что же еще! Вступиться за беднягу? Вот еще! Риск для жалкой жизни смертного – дешевая медяшка перед золотым шансом увидеть наконец, кто же явится на помощь приемному внуку Сизифа. Кто схватится с Пегасом вместо намеченной жертвы? Эй, великан, поторопись! Лукавый весь трепетал от предвкушения. Возле источника творилось чудо, воздух насквозь пропитался запахом Океана. Путь из мира мертвой жизни в мир жизни живой – он выстраивался, звенел, обещал прийти к завершению…

Тартар тебя заешь, сестричка!

Кто просил Афину вмешиваться? Не в первый раз сестры и братья срывали замыслы Гермия. Но впервые это случилось так быстро, внезапно – и так обидно.

Все надежды рухнули. Пегас улетел, радуга погасла.

Дальнейшее мало интересовало Лукавого. Кровь жеребенка сохранилась в воде источника? Пегас охоч до этой крови? В букете странностей, каким был приемный сын Главка – еще один, не самый примечательный цветок. Четыре года прошло со дня, когда Гермий впервые заинтересовался жеребенком. Четыре года, как же долго! Вопросы множатся, а ответов нет. Ответ прячется в седой мгле Океана, и что?

Как призвать ответ сюда?!

Сидя под яблоней, выслушивая рассказ мальчишки, Гермий не нуждался в детских признаниях. «Она мне даже руку порезала, ногтем. Кому попало, небось, не стала бы резать!» Такой повод для гордости рассмешил Лукавого. Тем не менее, он сделал вид, что изумлен. Заставил собеседника завершить рассказ об Афине, о ее обещании покровительства – и слушал так, словно его кормили новостями с руки. Если позднее дитя поделится этим с Афиной – отлично! Сестра получит доказательство того, что Гермия на площади не было. Жеребенок в свою очередь получил наглядный урок – ничего не утаивай от бога. Бог все равно доищется, принудит, вызнает.

Все шло по плану, кроме Химеры.

Молния не бьет дважды в одно и то же место. Даже если это молния в руках Зевса – жертва либо сгорит, не дав повода для второго удара, либо увернется, заставив Громовержца метнуть перун вдогон. Гермий знал, что Химера нападает на храмы олимпийцев. Знал он и то, зачем дочь Тифона это делает – оскорбить, разъярить, вызвать кого-нибудь из Семьи на открытый бой. Ищи дураков! Яростный Арей, чья кровь – крутой кипяток, грозился оторвать Химере крылья. Гордец Аполлон обещал завязать Химере змеиный хвост на львиной шее. Артемида возглашала что-то вроде: «Шесть глаз – шесть стрел!» Все угрозы были на словах, до дела не доходило. Никто не спешил лоб в лоб столкнуться с Тифоновым огнем, летающим быстрее ветра. Зевс, и тот предпочитал делать вид, что не замечает дыма на месте святилищ своих детей. Пока не будет решен вопрос с доставкой молний из Гефестовой кузни прямиком в мозолистые руки Громовержца – Химере дозволено летать и жечь.

Храмов, посвященных Зевсу в любой его ипостаси, Химера избегала. В какую голову пришла эта мудрая мысль – львиную, змеиную или козью – неизвестно, но чудовище дарило владыке богов и людей ценный подарок.

Что для владык дороже возможности сохранить лицо? Только возможность сохранить жизнь. Да, жизнь. Возможность ее сохранить – и невозможность, что порой приносит куда большую пользу.

Как кстати!

* * *

– Гермий? Ты здесь? Ты где?

Вопрос жеребенка остается без ответа. Услышав хлопанье крыльев, означающее приближение трехтелого чудовища, Гермий уже знает, что станет делать. Решение он принял, как это делал всегда: без сомнений, без колебаний.

Лишить яблоню кроны – пара пустяков. Обрушив на листву беспощадную осень, бог уходит в ствол, притворяется дриадой, жалкой и безобидной. Искусству такого притворства Лукавый обучился в детстве, на лесистых склонах Киллены, играя с древесными нимфами. У них же он освоил и умение заставить яблоню облететь, покрыться листвой, зацвести по своему желанию. Не получалось только со спелыми яблоками – если не в срок, они выходили красивыми, но кислыми, вяжущими рот. Даже сатиры страдали поносом от такого угощения.

Хорошие яблоки получались только у тети Деметры.

Бог прячется. Бог ждет.

Жеребенок делает шаг вперед. Второй шаг. Третий. Его словно тянут на веревке. В небе над ним парит Химера. Круг за кругом, снижаясь, она заключает жертву в невидимую раковину, превращает из человека в жемчужину.

И впрямь жемчужина. Еще недавно, до того, как крылья захлопали в вышине, Гермий был уверен, что исчерпал ценность мальчишки до дна. Эти его россказни… Выслушивать их было все равно что голодному собирать крошки в ладонь. Жуй, глотай – не насытишься, только голод пуще раззадоришь!

Четыре года впустую. И вот: подарок судьбы.

Химера увидит жеребенка, начнет убивать. Встанет радуга, явится великан – выгода. Гермий увидит великана воочию, поймет, кто же это: имя, природа, возраст. Великан убьет Химеру? Выгода, чистая выгода. Будет нетрудно обставить это на Олимпе так, что убийство зачтут Лукавому в заслугу.

Химера убьет великана? Выгода, кто б спорил! Кем бы ни был гигант, вооруженный до зубов, он явится сюда из тех гиблых мест, которые меж богов зовутся ссылкой. Явится без спроса, без разрешения. Зевс возликует великой радостью, когда Гермий доложит о гибели опасного своевольца.

Великан прогонит Химеру, не убивая? Выгода как есть. Олимп узнает, что существует некто, мастер гонять Тифонову дочь. Кому поручат приспособить такое полезное чудо на службу? Разумеется, Гермию, как очевидцу. А у Гермия, умницы и пройдохи, уже и подход к великану имеется – жеребенок.

Химера изгонит великана, оставив того в живых? Малая, но выгода. Гермий убедится в существовании рукотворного Дромоса, радуги, соединяющей миры: дозволенный и запретный. Коридор, о котором Олимпу ничего неизвестно? Коридор, где одна из дверей определена заранее, приручена, прикормлена? Дверь по имени Гиппоной?! Из этого можно извлечь пользу для Семьи, а можно – лично для Гермия. Взвесить эти пользы, выбрать наилучшую – потом, успеется.

И наконец, последнее: великан не явится, но Химера убьет жеребенка? Где здесь выгода для Лукавого? Бог перестанет тратить время впустую, расходовать его на болтовню с бесполезным смертным. Опять же появится повод уязвить сестренку Афину: обещала покровительство, где оно? Испугалась Химеры, да?

То, что Афина в ответ попрекнет Гермия его собственным покровительством, не смущало Лукавого. Свои обязательства он исполняет. Не его беда, что честное исполнение, случается, толкуют превратно. Жалуются, проклинают обманщика. Что взять с глупцов? Жизнь смертного коротка и полна горя. Умереть в юности, не нажив мозолей и рези в брюхе – разве не счастье? А уж Водитель душ расстарается, отведет тень жеребенка в Аид наилучшим образом. Запретит пить воду из Леты, сохранит память. Проводит к горе, где волею богов трудится хитроумный Сизиф. Внук встретится с дедом? Отлично! Оба в здравом уме и трезвой памяти? Чудесно! И пусть коротают век, другой, третий без забот, душа в душу, не нуждаясь в пропитании и теплой одежде! Да и камень вдвоем толкать веселее…

Продумать все это за краткий миг, пока с яблони облетала листва, мог только бог. И то не всякий, а такой, как легконогий сын Зевса и Майи-Плеяды.

Гермий смеется. Гермий доволен.

Химера снижается.

Опускается на склон. Четыре львиные лапы мягко касаются земли. Выпускают когти, прокладывают глубокие борозды; втягивают когти обратно. Две головы, козья и львиная, обращены к жеребенку. Вскоре к ним присоединяется третья, змеиная: Химера выгибает хвост дугой, похожей на радугу.

Гермий смотрит в небо. Темнота, звезды.

Радуги нет.

В начале своей затеи он не сомневался, что Химера обратит внимание на жеребенка. Если уж Гермий видел за мальчишкой тень чего-то большего, то дочь Тифона с ее звериным нюхом должна была почуять это лучше бога. Разница между богом и чудовищем невелика, в первую очередь это чутье, подменяющее гримасы разума. Химера прилетает вызывать богов на бой. Увидев жеребенка с его великанскими тенями, что она сделает?

Любой дурак поймет.

Почему ты этого не делаешь, Химера? Почему не нападаешь?! Почему любой дурак уже понял, только не ты?!

Львиные ноздри раздуваются. Подрагивают уши козы. Мелькает раздвоенный язычок в змеиной пасти. Нюх льва острей собачьего. Тонок слух козы. Жало змеи пробует воздух, улавливая мельчайшие изменения. Почему вы медлите? Три тела, слитых в одно – почему вы не рвете, когтите, сжигаете?!

Где ты, радуга?

Гермий смотрит в небо. Звезды, темнота.

Химера делается меньше. Сбрасывает боевой облик. Убирает, прячет крылья. Сейчас чудовище едва ли вдвое больше обычного льва. Поведение Химеры должно успокаивать, но Гермия оно пугает больше огня и крыльев. Точно так же вел себя Пегас у источника, только с радугой, туманом, запахом Океана. Что видишь ты, дочь Тифона, в испуганном жеребенке? Что видишь ты больше, чем видит Лукавый? Все планы Гермия идут Химере под хвост, под чешуйчатый, ядовитый хвост, не желающий атаковать мальчишку.

Бог еще не знает, насколько он прав. Планы? Они выворачиваются наизнанку, когда Химера переводит взгляд шести глаз с жеребенка на яблоню. Багровые угли разгораются в трех гло́тках. Огонь клокочет, бурлит, вырывается наружу оглушительным ревом. Возвращаются крылья. Возвращается боевой облик.

Я вышел из дерева, понимает Гермий. Поддавшись возбуждению, я забылся, сбросил личину, оставил укрытие. Явил ей себя. Она бросила вызов; она считает, что я его принял.

Жеребенок, опомнившись, бежит вверх по склону. Ищет расщелину, чтобы спрятаться. Бежит и Гермий: нет, не вверх. Даже крылатые сандалии не помогут сбежать от той, что летает быстрее ветра. В памяти Лукавого звучат слова, которые он произнес после тщетной попытки догнать Пегаса:

«Больше и пробовать не стану. Но спасибо, сестренка, позабавился всласть!»

Забава с Химерой? И пробовать не стоит.

Гермий бежит вниз: под землю, в Аид. Водитель душ, на этих дорогах он неуловим. Он искренне надеется, что Химера откажется от идеи преследовать его в царстве мертвых. К счастью, на этот раз он не ошибается.

Часть пятая

Главк умрет бездетным

Умение рассказывать – это у меня от Гермия.

Четыре года подряд во время наших встреч я рассказывал, а он слушал. Вы спросите: чему же я в таком случае научился у него? Да, бог говорил мало. Но каждой своей фразой, каждым словом он направлял мой рассказ. Так умелый колесничий поводьями и окриком направляет упряжку.

Направлять – талант не меньший, а может, больший, чем сила и скорость. Сейчас я направляю себя сам. У меня это выходит хуже, чем у Гермия. С другой стороны, я и не бог.

Смеетесь? Потешаетесь над моим косноязычием?!

Пусть. Главное, слушайте.

Эписодий тринадцатый

Камень и вода

1

Бык Посейдона

Это случилось не вовремя, как и все, что случается со мной.

Вы когда-нибудь тонули? Я – никогда. То есть, никогда раньше. А вот сейчас тонул, захлебывался, отчаянно бил руками и ногами, сражаясь за каждый глоток воздуха. Соленый водоворот вертел меня как щепку. Горло драло хуже, чем когтями – от каждого глотка воды, от каждого глотка воздуха, полного горькой водяной пыли. Временами ноги нащупывали опору, но это была галька, мокрая и скользкая. Она лгала, морочила, дарила надежду, чтобы расползтись под пятками в разные стороны, сбежать прочь. Случалось так, что я погружался в гальку и песок едва ли не до колен, падал лицом вперед, стараясь вцепиться в рыхлую кашу. Каша сочилась между пальцами, меня тащило по колючему, острому, выворачивало из шаткой опоры, как ураган выворачивает дерево с корнем. И снова кругом вода, только вода, которой нельзя дышать. Она кипит, словно в котле, забытом на огне, а ты – жалкий пузырек, сейчас ты лопнешь, развеешься прахом, силы на исходе, мышцы вот-вот порвутся от напряжения, и грудь взорвется, взломает клетку ребер, а кругом вода, будь она проклята, вода и еще голос, неотличимый от воды, такой он горький, соленый, такой убийственно сильный:

– Мерзавец! Ах ты мерзавец!..

«Природой ты в нас, морских,» – вспомнил я слова Сфено Горгоны. Насмехалась, дрянь! Будь я морским, разве тонул бы сейчас?

– Негодяй! Силой взять думал? Я тебе покажу – силой…

Грозный голос. Девичий голос.

Вы когда-нибудь тонули? Да? Хорошо, я вижу, что выплыли. Про себя я этого сказать не могу, поэтому задам вопрос иначе. Вы когда-нибудь тонули вдалеке от воды? Во дворе отцовского дома?! Поздним вечером?!

Ладно, понял. Лучше по порядку.

Начну с начала.

С Филомелой я уже был три раза. Кто такая Филомела? Мамина новая служанка. Чернявая, носик острый. Сама худенькая, талию ладонями обхватишь. Зато грудь, понимаете ли… Я и не знал, что так бывает. Обычно, если грудь, так и все остальное. Ладно, не отвлекаюсь. Верю вашему опыту. Значит, Филомела. Старше меня на три года, а взрослей раз в десять. Мне шестнадцать, а ей прямо сто шестьдесят. Не на вид, конечно, это если по опыту. Столько всего знает… Наставник Поликрат в оружии разбирался хуже, чем Филомела в парнях вроде меня. Первый раз, когда я с ней лег на берегу, я и не понимал, что делаю, как делаю, куда, зачем. Думал, двигаться не надо. Думал, если стонут, значит, больно. И этого не надо, которое. Ну, вы знаете, о чем я. Я и сейчас не слишком-то понимаю, но уже лучше.

Филомела хвалит, показывает.

Алкимен когда узнал, смеялся. Сказал: «Своих господ все служанки хвалят. А рабыни так вообще в восторге. Можешь не утомляться, красавчик! Она все равно скажет, что ты бык Посейдона!» Мы с ним чуть не подрались. Он убежал, а убегая, продолжал смеяться. Вопил: «Бык! Бычок! Му-у-у!» Я бы погнался за ним, честное слово, да меня держали.

Поди вырвись, если наставник Поликрат… Может, вырвусь, когда он состарится, только он что-то не старится.

Ну да, Филомела. Первый раз на берегу, под звездами. Второй раз она не захотела. В смысле, на берегу не захотела. Песок ей натирает, галька впивается. Я прикусил гордость зубами, пошел к Алкимену. Спрашиваю: «Где?» Он старший, он разбирается. Алкимен отмахнулся: «Где угодно, хоть в главном зале! Кому вы нужны? Опять же, подскажут, если что…» И снова убежал, на всякий случай.

Нет, он прав. Никто не стесняется. Где легли, там и ложе. Если каждому отдельные покои дарить, никаких покоев не хватит. Дом придется возводить – до небес! Я Алкимена то тут заставал, то там, и всегда с новой. После пиров чаще обычного. Он, кстати, звал. Два быка, мол, не один бык. Житейская мудрость! И еще: «Братья последним поделятся!» И эти, которые с Алкименом, тоже, случалось, звали. Мол, они последние, согласны делиться.

Я отворачивался, спешил мимо.

Не хочу так с Филомелой. Есть возле конюшни пристройка, там старую упряжь собирают, для починки. Позвал ее туда. Покрывал натащил – кучу малу! Бурдюк с вином. Лепешки, сыр. Она голодная после этого, сама мне говорила. Думал, откажется. В пристройке старой кожей воняет, девушки носы морщат. Нет, согласилась. Хорошо все получилось, просто отлично!

По третьему разу я ее в свою каморку зазвал. Я сплю один – Пирен умер, Делиад умер, Алкимен ночует рядом с папиными покоями. Места у меня немного, но если у папы гости – купцы там, советники, правители окрестных земель – так их сыновей ко мне отправляют на ночлег. Гостей в тот день не было, никого не прислали. А я все равно беспокоился: вдруг пришлют? Вот сейчас войдет кто-нибудь, расхохочется. Скажет: «Два быка – не один бык!» Я же со стыда сгорю! А если Филомела возьмет и согласится? Вдруг нас и правда не за заслуги хвалят, а за высокое родство?

Два быка…

Да, я помню. Про утопление. Уже скоро.

Я просил Филомелу не болтать про нас. Она согласилась. Сказала, что не болтушка. Ее и назвали-то в честь Филомелы из Давлиды, знатной красавицы, которой насильник Терей вырезал язык. Спросила: хочу ли я тоже вырезать ей язык? Она не против, если сперва насилие. Я не захотел. Знаете, какой у нее язык? Она мне с языком больше нравится. Тогда она сказала, что и так все про нас знают. Что у меня на лице написано, как на глиняной табличке. Болтай, не болтай – любой прочитает, даже неграмотный.

Все знают, сказала, и никому не интересно.

Я успокоился. Но в каморку больше не звал. Очень я беспокойный в каморке, все оглядываюсь через плечо. Лучше туда, где упряжь. Она пожала плечами: все равно, мол. Можно и туда. Главное, вина захвати. И чаши – неохота из ладоней пить, как тогда.

Вот теперь вам известно, куда я шел на ночь глядя, рассчитывая на четвертый раз. Я шел, а тут – радуга. Представляете?

Ага, ночью. Опять ночью, как у источника три года назад.

2

Я дурак и скотина

Я бы радугу и не заметил.

Все мои мысли были заняты Филомелой, тут не до радуг. Случайно вышло: засвербело в носу, я чихнул. Когда чихаешь, так бывает – сперва резко кивнешь, будто согласился на что-то, а потом голова сама назад запрокидывается. У вас не бывает? Ну, значит, это только у меня.

Запрокинулась голова, вижу: радуга. Огнистая, с хвостом и гривой. Яркая-то какая! Луна рядом с ней – бледная простушка. Звезды, те вообще погасли. И сразу дурацкие мысли лезут: если радуга, значит, меня убивают. Огляделся: нет, не убивают. Стою во дворе, в одной руке бурдюк, в другой пара чаш: дорогих, оловянных. Не бурдюк же меня убивает, в самом деле?

Но радуга…

Может, меня Филомела убьет? Залюбит до смерти?!

Нет, чепуха. Вот когда до смерти, тогда и радуга, в самый последний момент. Раз, и вместо меня – великан. То-то Филомеле достанется! Пожалеет, что смерти моей желала!

Говорю же, дурацкие мысли. Алкимен смеялся: мол, я когда с Филомелой, не головой думаю. Шутил, конечно. Все люди головой думают, больше нечем. Вот и я сперва подумал головой, а потом больше не думал, хоть головой, хоть чем-то другим, потому что мне радуга на голову свалилась.

Горит все вокруг, переливается. Звенит. Свистит. И тащит меня, тащит. Бык Посейдона – в носу кольцо, в кольце веревка, а кто за веревку тянет, этого мне не видно.

А потом – плюх! И сразу – с головой.

Кругом вода, вода, вода. Вертит, крутит: где верх, где низ?! Хочу дышать – куда там! Рот открыл не то для вдоха, не то для крика. В глотку вода хлещет пополам с песком. На миг вынырнул, глотнул-таки воздуха. Так и он пополам с водой! А хуже всего голос: девичий, яростный. Был бы Зевс девицей, гремел бы точно так же. Катит крик волнами, уши пробками забил:

– Грязная твоя душонка!

За что?! Хотел спросить, чуть не захлебнулся.

– Утоплю!

И ведь утопит.

– Скотина! Похотливая скотина! Проси прощения!

Воздух! Воздух! Дышать!

Дышу, кашляю. Главное – дышу! Брызги в лицо. Брызги – ерунда. Лишь бы не на дно, рыб кормить! А она опять за свое:

– Что, скукожился? Охолостился со страху?! Будешь знать!

Уже. Уже знаю.

– Проси прощения! Клянусь папиной бородой, утоплю!

– Прости! Виноват!

Тишина. Или это я оглох? Водой уши залило? Нет, плеск слышу. Не гневное клокотанье – плеск. А в нем что? Растерянность? Удивление?! Видать, башкой об дно приложился, вот и мерещится.

– Повтори.

– Прости!

– Еще раз! Повтори, что ты сказал!

– Я дурак! Я скотина! Похотливая!

– Еще!

– Виноват я! Виноват! Прощай уже, хватит мучить…

Молчание. Волны. Просто волны. Не топят, не швыряют, как щепку. Ко дну не тянут. Качают. Ласковые – жуть. У меня от этой ласки поджилки трясутся – хуже, чем в шторм. Сейчас брякну что-нибудь, дернусь невпопад – тогда уж точно конец!

Осторожничаю. Нащупываю ногами дно. Встаю по грудь в воде. Перед глазами все плывет. Ну да, вода, потому и плывет. Была б земля, бежало бы. Моргаю: раз, другой.

Вижу. Вижу ее.

Она – вода. Или вода – она? Морская вода решила принять форму… Очень, знаете ли. Ну просто очень. Это я про форму. В целом, тощенькая, вроде Филомелы, но грудь… Куда там Филомелиным статям! В паху горячо, тяжело. Вода – не та, которая она, а та, которая вода! – мое горячо ни капельки не остужает. И тяжело не облегчает, напротив. Афродита Пеннорожденная! Умоляю, сделай так, чтобы она не заметила!

Но какая все-таки грудь!

– Ах ты мерзавец!

Опять она за свое.

– Думаешь, извинился, так и пялиться можно?!

Сердится. Не сердится? Не могу понять.

– Если нельзя, я не буду.

– Не будет он! Нет, вы послушайте! Он не будет!

– Прости еще раз. Ты только скажи, я отвернусь.

Она колеблется. Как? Очень просто. Вся ее красота, какую я вижу, идет рябью: мелкой, едва заметной. Кожа покрывается радужной чешуей. Или это вода бликует, а мне мерещится?

За ее спиной бесшумно вспухает водяной горб. Горб? Хвост! Рыбий, здоровенный. Хвост задумчиво ходит из стороны в сторону. У меня отвисает челюсть. Она идет рябью, а на воде от хвоста ряби не остается!

– Ладно, смотри, – милостиво разрешает она. – Только даже не думай!

Всем своим видом я показываю, что не думаю. И раньше не думал.

– Если нимфа, так сразу и ноги раздвинула, да? Перед первым встречным?!

– Ноги?

Я изумлен:

– Какие ноги? У тебя же хвост!

Предательское воображение рисует в деталях: как оно, с хвостатой?

Она оглядывается через плечо на собственный хвост. Впервые увидела, что ли? Смотрит. Морщит носик. И начинает хохотать: звонко, заливисто. Как тут удержишься? Я тоже смеюсь. Хохочем на два голоса, хватаемся за животы. Вода вокруг нас закручивает игривые пенные барашки.

Словно в овечьем стаде купаемся.

– Насмешил! Ишь ты, хвостом попрекает. Насмотрелся?

– Нет!

Соврешь – обидишь. Обидишь – утопит. Не хочу я врать. Не умею. Спросите Гермия, он подтвердит: лжец из меня аховый.

– Век бы на тебя смотрел.

И не только смотрел бы. Так ведь утопит.

– Я такая страшная? Боишься взгляд отвести?

– Ты красивая. Очень.

Волосы зеленые, темные, как водоросли. А что? Мне нравится. Мне все нравится, не одни волосы. Глаза синие с зелеными искрами. Морская волна под солнцем. Черты лица тонкие, точеные. Светятся, будто лампада под водой горит. Живой перламутр. Плечи, руки. Гибкие, но сильные. Талия тоньше, чем у Филомелы. Мне даже хвост ее – и тот нравится.

Ну, про грудь я уже сказал.

– Подлизываешься?

– Нет, правда! Я что вижу, то и говорю!

– Честный, что ли?

– Честный. А может, глупый.

– Тогда скажи, честный: я красивая – как кто? Как что?

«Как богиня!» – едва не брякнул я. Я не задумывался, понравится ей сравнение или нет. Просто хотел объявить и не смог. Как утренняя заря? Нет, тоже не то.

– Как не знаю кто. Впервые такое вижу.

– Как не знаю кто, – нараспев повторила она. Я ждал насмешки, но голос ее сделался мечтательным. – Впервые такое. Такое – это я. Ты случайно не аэд[81]? Где твоя сладкозвучная лира? С песен бы и начал, сказитель! А то дождался, пока заснула на камешке – и уже тут как тут, крадется! Меч у него золотой! Воткнуть собрался, да? Хорошо, я сплю чутко!

– Какой еще меч?! – возмутился я.

– Какой-какой! Его ты тоже впервые увидел?

И рукой показывает. Чтобы, значит, сомнений не осталось. Ну да, туда и показала, куда же еще? Я думал, вода меня укроет, так она воду сделала прозрачней воздуха. Все видно, хоть ложись и помирай.

Стою красный от стыда. Носом шмыгаю.

– Не зря свое имя носишь. Золотой меч? Ага, всегда наготове.

Нет уж, теперь я ученый! Мне Горгон за глаза хватило. Считает меня Хрисаором? Золотым Мечом? Пусть считает. С женщинами спорить – себе дороже. Чего доброго, разозлится и утопит уже навсегда.

Никогда не думал об имени Хрисаор с такой стороны.

– Да я что…

– А он, выходит, что!..

– Я ж ничего!

– А он, выходит, ничего!

Смеется. Наверное, это хорошо.

– Я познакомиться хотел…

Ну, не я. Уже ясно, что не я. Он познакомиться хотел, а мне отдувайся!

– Знаем мы ваши знакомства! Вроде издалека не видно, кто я.

«Имя, – прошелестел в памяти далекий прибой. – Природа, возраст.»

Я посмотрел на нее. Иначе, пристально, не смущаясь. Из морских, да. Нимфа. «Если нимфа, так сразу…» Старше меня. Понятное дело, старше! Насколько? Нет, не стану туда смотреть. Еще обидится! Начну ее возраст разглядывать, решит, что я ее в старухи записал.

Имя?

Течет. Меняется. Все время остается собой, ни на миг не оставаясь неизменной.

– Каллироя, – выдохнул я. – Прекраснотекущая.

– Каллироя, – поправила она, – дочь Океана.

«А я Гиппоной, сын Главка…»

Я вовремя прикусил язык. Если Горгон не удалось до конца убедить, с Каллироей лучше и не пытаться.

– Ты уже знаешь мое имя, – выкрутился я. – И знаешь, что я ничего дурного не хотел! Я бы тебя не обидел, ни за что!

Океанида уперла руки в бока:

– А кто за мной подглядывал? Кто скалой притворялся? Кто подкрадывался?

– Я, что ли?

Что я умею искренне, с душой, так это изумляться.

– Напомни, а? Пока ты меня топила, я, кажется, головой не слабо так об дно стукнулся. С памятью беда…

– И поделом!

Удовлетворение. Злорадство. Прощение:

– Это твой остров?

– Мой! – нагло соврал я.

– Пошли гулять? Заодно и поговорим.

– Добро пожаловать в мои владения, Каллироя, дочь Океана! Будь моей гостьей!

– Владения? – она фыркнула. – Ладно, идем.

Нет у меня опыта в общении с нимфами. Откуда бы? Я и нимф-то раньше в глаза не видел. Одну дриаду, и ту краем глаза. Я и сейчас, если по правде… Увидел! Афродита златокудрая, благодарю тебя за великую милость! Вижу как есть, до последней черточки…

Каллироя поднялась из воды в полный рост.

3

Веди меня, Хрисаор

Тропа – змея-притворщица.

Вьется меж песчаных дюн, вылизанных ветром. Уводит прочь от берега. Сбрасывает кожу, одну за другой, меняется с каждым извивом. Шуршит под ногами галька, обточенная морем: сразу и гладкая, и шершавая. Норовит вывернуться, скользнуть в сторону. Щелкает с возмущением о валун: ходить по мне вздумали?!

Гальку сменяет песок: мягкий, податливый. Он липнет к мокрым ступням, набивается между пальцами. Из-под песка проступает каменистый хребет. Скальная тварь прячется под землей, только спину выставила. Хребет заканчивается, не успев начаться, уходит в недра острова. Под ногами – утоптанная земля. Редкие кустики жесткой травы без жалости вбиты в глинистую почву. Кто здесь ходил до нас? бежал? скакал?!

Трава упряма, живуча. Топчи, не топчи – прорастет.

– Эх ты! Не умеешь притворяться? Учись.

– Это вряд ли.

– Что?

– Вряд ли научусь. Такой уродился.

Развожу руками. Бесхитростный я, каюсь. Не Сизиф, чего уж там. Похоже, Хрисаор – мне под стать. Простой, как балбис[82]. Если верить Каллирое, конечно.

– Ну, не совсем, – она меняет гнев на милость. – Когда ты утесом прикидывался, я почти поверила. А ты взял и глаза открыл. Олух! Где ты видел утесы с глазами? Отвечай!

– Нигде не видел.

– Вот! Думал, я твоих любопытных глазенок в камне не замечу? Он пялится, пыхтит, а я прикидывайся слепой? Глухой?! Я что, дура? Отвечай!

– Ну, не совсем.

– Что? Ах ты…

– Я не это хотел сказать. Я дурак, не ты.

Вот беда! Назвался Хрисаором – тяни, тащи, хоть жилы порви. Хорошо еще, она за меня сама все рассказывает. Тарахтит, как повозка на ухабах. Всей работы – поддакивай да кивай.

– Не думала, что ты признаешься.

– А что ты думала?

– Думала, врать будешь, отпираться. Честный дурак, надо же!

Похвалила? Про честного дурака она повторяет уже в сотый раз. По-моему, ей нравится, когда я признаю себя дураком. На щеках румянец, глаза блестят. Это вроде как я ее признал умницей. А мне что? Жалко, что ли? Лишний раз себя дураком назвать – язык не отвалится! А ей приятно.

Прибрежные скалы: наросты ракушек, ржавчина лишайника. Белые потеки чаячьего помета. В скальных очертаниях мерещатся развалины крепостей, остовы разбившихся кораблей. Может, и не мерещатся: мало ли? Со стороны суши склоны поросли колючим маквисом. Дальше – пологие холмы. Густая шерсть сочного разнотравья. Она не выгорает на солнце даже жарким летом.

Небо здесь всегда тучами затянуто. Откуда солнце?

Или не всегда?

– А даже если бы я твой взгляд проморгала… Думал, не замечу, что на другой день утес куда-то сбежал?

– Я не думал.

– Куда уж тебе!

– Я только о тебе думал.

– Правда?!

– Правда.

Надо же! Соврал, а она поверила. Наверное, потому что я сейчас о ней думаю и больше ни о чем. Поглядываю украдкой, как тот утес. У нее ведь теперь не хвост – ноги. И такие, скажу я вам, ноги… Ничего я вам не скажу, а то меня в дрожь кидает. Она еще там, в воде, встала – я дар речи потерял.

Видал я девушек нагишом. До Филомелы. Ну, подглядывал, да. Тут мы с Хрисаором близнецы-братья, даром что он великан, а я дурак. Все парни подглядывают! Только Каллироя…

Эх, да что там!

Вот, идет рядом. Насмехается надо мной. Идет, течет, струится. Будто всю жизнь так ходит… Чурбан я дубовый! Так и ходит, ныряет, плавает. Как же иначе?

Зачем океаниде одежда?!

– …то-то я вижу: коз в загон гонишь – через шаг оборачиваешься. На море смотришь. Смоквы с дерева обрываешь – опять косишься. По утрам, что ни день, и на закате тоже – в скалах прячешься. Возле бухты, куда я приплываю. Я сразу поняла: подглядываешь! Меня не проведешь!

Интересное дело! Это кто за кем подглядывал? Я за ней – или она за мной?! В смысле, за Хрисаором. А-а, какая разница! Сейчас я – Хрисаор! Так и запишем на глиняной табличке: Золотой Меч, отсюда до облаков. А если Золотой Лук, так в колчане стрелы имеются…

– Да! – признаю́сь я с вызовом. – Подглядывал!

– А что же не подошел? Не заговорил? Не сказал, какая я красивая?

– Стеснялся. Испугать тебя боялся!

– Боялся он! Это еще кто кого напугал!

Смеяться вместе – лучшее, что со мной случалось.

И вдруг мне делается не до смеха. Это что же выходит? Если я здесь, то Хрисаор там? В Эфире?! Во дворце?! Великие боги! Он же у нас все растопчет! Все и всех! Отца, мать, Алкимена, Филомелу… Вдруг он уже всех растоптал?! Я вернусь, а вместо дворца яма…

…на дне, в середине – кровавая каша. Кишки выдавлены, расплющены. Обрывки грязно-желтой шкуры. Обломки костей. Все, что осталось от грозной львицы.

Три старых ясеня по краям ямы сломаны.

Кашу тучей обсели мухи. Клубились, жужжали. Пировали. Вонь стояла, хоть нос затыкай. Падалью несло. Я закашлялся…

– Припомнил, как я тебя топила? – должно быть, я изменился в лице. Каллироя понимает это по-своему. – Сам виноват! Нечего подкрадываться к беззащитной нимфе!

– Это ты-то беззащитная?!

– Я! Нас у папы три тысячи дочерей. Одна беззащитней другой!

Представляю эту флотилию. Содрогаюсь от ужаса.

– Хорошо, что ты дурак, – тихо произносит она.

Дался ей этот дурак!

– Хорошо? Это почему же?!

– Будь ты умным, опытным, остался бы великаном. Как бы я тогда от тебя отбилась? Как тебя топить, если тебе море – по колено?

Сердце колотится в моей груди. Робкая надежда трепещет, готовая расправить крылья.

– Говорю же: напугать тебя боялся. Вот и стал меньше. Какой я был?

– Такой, как сейчас.

– Уверена?

– Ну, чуточку больше. Ты что, и правда боялся? Испугать меня, да?

– Правда! Чистая правда!

Ору во всю глотку. Каллироя даже отшатывается. Почему ору? На радостях. Где здесь повод для радости? Вот же он! Если Хрисаор уменьшился, как она говорит – может, там, во дворце, все обойдется? Я верю нимфе, верю и надеюсь. Вера и надежда – это уже кое-что, да?

– Ладно, – она меряет меня взглядом. Таким долгим, словно я великан. – Раз уж ты повинился… Готов искупить?

– Готов!

– Тогда приглашай в гости.

– С радостью. Только куда?

Взгляд океаниды меняется. Будь у меня вместо старшего брата-насмешника старшая сестра, она смотрела бы на меня именно так.

– Ну ты и дурак! Ну ты и… Куда? К себе!

Рукой показывает. Для наглядности.

Козий загон. За ним – сад. Или роща? Отсюда не разглядеть. За садом – дом. Неказистый, приземистый. Крепкий, даже отсюда видно. Стены из грубых, едва отесанных глыб. Черепица на крыше.

Я видел его во сне. Дом Хрисаора.

Мой дом.

Хорошо, не мой. Мне стыдно, но деваться некуда.

– Прошу тебя, Каллироя, дочь Океана. Будь моей гостьей.

Не умею общаться с нимфами. Но она улыбается:

– Веди меня, Хрисаор.

Ноги, думаю я по дороге. Грудь. Талия. И что-то еще, чему я не могу подобрать названия. Тело можно потрогать. К телу хочется прикоснуться. Могу ли я прикоснуться к тому, для чего у меня нет слов? Удержать воду в горсти?!

Каллироя, ты – вода.

4

Девятый вал

– Не дворец, однако.

Каллироя презрительно морщит носик.

– Не дворец, – соглашаюсь я.

– Тебе-то откуда знать? – она дает мне подзатыльник. – Где ты их видел, дворцы? Во сне?!

– Я, между прочим, в нем живу, во дворце. А здесь я так, по случаю.

– В каком еще дворце?

– В эфирском. У нас знаешь, какой дворец? Ого-го!

– Эфирский? Это где?

– Ну, Эфира. На Истме, у Крисейского залива.

– Впервые слышу.

– Врешь! Про Крисейский залив все слышали.

– Все слышали, а я нет. Я океанида, зачем мне про заливы слышать? Я и морями-то, если что, брезгую. Разве что самыми большими…

Брезгует, значит. Морями, значит. Цену себе набивает! Мой опыт общения с девушками невелик. Если честно, он сводится к одной Филомеле. Но все равно я успел понять, что всякая девица в разговоре с тобой – олимпийская богиня. Вода и хлеб? Нектар и амброзия. И поди усомнись!

Утопит.

Это я не в буквальном смысле. Мы сейчас на суше, тут поди утопи! В вине разве что? Должно здесь быть вино, а? Что Хрисаор с Горгонами пил?

Что бы ни пил, с Каллироей лучше не спорить.

– Не слышала – и ладно. Там у меня полы каменные, комнат не сосчитать. В мегароне фрески. Ступени из мрамора, колонны. А тут извини: чем богаты…

– И чем же ты богат?

Угостить! Срочно! Пока она во мне не разочаровалась.

– Сейчас гляну в кладовой. Я мигом! Ты осмотрись пока…

Где кладовая? В моих снах Хрисаор туда не заглядывал. Но откуда-то же он снедь доставал? И сам ел, и Горгон угощал…

Кладовая находится быстро, сама выскакивает навстречу. Дощатая дверь… Ага, дощатая! Дубовые брусья на скрепах из бронзы. Тяжеленная – еле открыл! Меня окутывает облако ароматов, от которых урчит в животе. Соленые оливки, сыр, копченая козлятина…

Свет внутрь едва проникает. Я больше полагаюсь на свой нос, и нос не подводит. Короб с лепешками, закрытая ольпа[83] с медом – они не пахли: мне просто повезло. Ну и запасы! Вот и вино. Чаши? Где чаши?! Кубки? Кратеры? Миски, блюда? Их по запаху не найдешь…

Посуда находится в комнате, в дальнем углу. Тут же стоит приземистый стол: крепкий и основательный, как все остальное. По обе стороны – обеденные ложа. Я как раз успеваю разбавить вино водой, когда в двери вплывает Калироя. Дворец, не дворец, а осматривается она с интересом.

– Угощайся!

Глаза ее округляются:

– Ты что, ждал гостей? Готовился?

– Я ждал тебя!

Она не верит, но польщена.

– Нечасто мне доводится пробовать земную пищу…

Опускается на ложе. Берет смокву.

– Вина?

Кивает: с набитым ртом не очень-то ответишь. Я наливаю. Плеснув на пол долю богов, мы выпиваем по глотку. Еще по глотку. Еще. Я наполняю опустевшие чаши.

– Это что? Передай-ка…

Передавая ей плошку с оливками, я невзначай касаюсь руки Каллирои. Нет, не отдернула. Какая у нее кожа! Прохладная, шелковистая. Будто морская вода в жаркий день.

– Ты что это творишь?

А руку не убирает. Что я творю?

– Тебе не нравится?

– Дурак.

Кто первый? Кто к кому? Кто перегнулся через стол?!

Руки. Губы. Вино и мед.

Она дрожит? Нет, правда дрожит?!

Что-то с грохотом падает. Блюдо? Кратер? Мы на одном ложе. Как? Почему? Кажется, нас разделял стол. Обеденные ложа вовсе не для этого. Узкие, неудобные. Зато теперь нас ничто не разделяет.

Жаркий озноб. Ритм. Стон.

Ныряю. Тону, тону. Меня качают волны, нас обоих качают волны. Где она, где я? Волны все выше, яростней, нетерпеливей. Шторм! Девятый вал. Гребень взлетает к небесам. Взрыв белой пены…

– Ох, Хрисаор!.. Это было хорошо.

– Хорошо – как что?

Лежим рядом. На полу. На голом глинобитном полу.

– Как не знаю что. Впервые такое чувствую.

– Ты что… никогда? Никогда раньше?!

– Никогда.

– Тебе было больно? Прости…

– Больно?

Она смеется. Хохочет. Не может остановиться.

– Ну ты точно дурак! Я морская, я вода. Ткни в воду кулаком – ей будет больно?

Для убедительности она тычет кулаком мне в бок. Больно, однако.

– Кстати, о воде!

– Хочешь пить?

– Хочу в воде! Ты великан?

– Еще какой!

Как ошпаренные, выскакиваем из дома. Наперегонки ссыпаемся к морю по узкой тропе. Падаю в ласковый прибой. Падаю, падаю. Вверх? Вниз? В море? В небо? Каллироя, где ты?!

Тону в радуге.

5

Я не знаю, что делать

– Хватит! Отпусти…

Она оттолкнула меня.

Она. Филомела.

Мы лежали на берегу, в знакомой бухте близ Лехейской гавани. Там же, где были в первый раз. Галька шуршала подо мной. Волны набегали на берег, не достигая наших тел. Мы были горячими, как угли костра. На нас можно было печь лепешки.

Филомела повернулась на бок, спиной ко мне. Уставилась в небо над скалами.

– Радуга, – удивилась она. – Ночью?

В небе таял золотой лук.

– Ну ты и бык! Бычок Посейдона.

– Я?

– Всю меня измочалил! Откуда и силы взялись? Раньше ты был…

– Раньше? – обиделся я. – Был?

– Нет, и раньше ничего. Лучше, чем…

Она замолчала. Приложила кулачки к вискам, оттопырила рогами большие пальцы:

– Но сегодня… Я и пикнуть не успела, как ты утащил меня сюда. Похитил, да? Как Зевс Европу?! Я на тебе словно море переплыла.

Хриплый, грудной смех:

– Не захотел в конюшне? Бежал по скалам, как бог. Со мной на руках. Будто они не скалы, а камушки. Ты бог, точно говорю. Бог и бык.

Никогда Филомела не говорила так долго, так много. Мы с ней вообще, считай, не разговаривали. До того ли? Теперь же ее было не остановить:

– А я, должно быть, нимфа. Если всех нимф так любят, то я, пожалуй, согласна. Только не каждую ночь! Если каждую, я не выдержу. Ноги будут подкашиваться…

Каллироя, воззвал я. Я дурак. Я не знаю, что делать.

Прости меня.

* * *

Это был лучший день в моей жизни.

Иногда я говорю себе, что следовало бы утопиться сразу по возвращении домой. Броситься в залив и мечтать, что тонешь в водовороте по имени Каллироя. Все тогда пошло бы другим путем. Умереть счастливым или жить несчастным – если судьба предлагает такой выбор, решение очевидно.

Мне выбора не предложили.

Стасим

Дядя, племянница, сын

– Радуйся, дядя!

– Радуйся и ты, племянница!

В воздухе, который на самом деле был водой, плавали морские коньки. На головах они несли крошечные светильники. Временами коньки поднимались к крыше главного дворцового зала, сложенной из раковин. Пятнистая расцветка превращала крышу в подобие леопардовой шкуры, коньки же, возносясь, оборачивались живыми созвездиями. Случалось, их узор совпадал с тем или иным участком настоящего звездного неба. Тогда с крыши на пол сыпались яркие шарики: белые, голубые, красные.

Осыпанная этим дождем, Афина шагнула к изумрудному трону. Лик того, кто занимал трон, был гневным, но это не смутило дочь Зевса. Мудрость подсказывала, что Посейдон, владыка вод морских, всегда выглядит гневным, когда спокоен и даже приветлив. Такова была природа его лица, верней, природа нрава, проявляемого в движении черт. Бояться стоило тогда, когда Колебатель Земли выглядел разъяренным. Впрочем, тогда бояться было уже поздно.

– Примешь ли гостью? – спросила Афина.

В вопросе крылся вызов.

Афина вовсе не желала злить дядю. Напротив, она всячески стремилась к спокойной, можно сказать, родственной беседе. Поэтому богиня растерялась, сообразив, как может понять Посейдон ее вопрос. Закон гостеприимства установил Зевс, он же строжайшим образом карал за нарушение этого закона. Зная ревность Посейдона к младшему брату, к любым проявлениям верховной власти Громовержца, сказанное Афиной можно было счесть угрозой: дочь Зевса спрашивала могучего дядю, не хочет ли тот пойти против хозяина Олимпа, приняв на себя возможные последствия.

Посейдон сдвинул брови:

– Тебя прислал твой отец?

– Нет. Я пришла по своей воле.

– Ты редко посещаешь мой дворец.

– Редко? Я здесь впервые.

– Я пошутил.

Смех Посейдона встряхнул все здание снизу доверху. Так пастух берет за шкирку провинившегося кутенка и встряхивает для острастки. Раковины, служившие крыше черепицей, раскрылись, будто жадные рты. Сверкнул белый огонь – жемчужины. В окна, затянутые тончайшим янтарем, ткнулись губами испуганные рыбы. Впору было поверить, что рыбы целуют темно-желтую пленку, умоляя господина о покое и благоденствии.

Афина не верила своим ушам. Шутка? На ее памяти дядя шутил в первый раз.

Не ответ ли это на ее вопрос?!

– Кресло моей гостье!

Посейдон хлопнул в ладоши. В зал вплыли два гиппокампа – не жалкие морские коньки с лампадами, но истинные жеребцы пучин из тех, кого Посейдон запрягал в свою двухколесную квадригу[84]. Работая хвостами так, что пространство вскипело волнами, они втащили в центр зала огромное золотое кресло с подлокотниками в виде спящих коз – вне сомнений, творение Гефеста.

Оставив кресло подле Афины, гиппокампы удалились.

– Как тебе мои скакуны, племянница? Не пройти ли нам на конюшню? Что-то подсказывает мне, что ты пришла поговорить о лошадях. Кто же истинный знаток коней, если не твой дядюшка? Я не обладаю даром прозрения, как ты. Но иногда я предвижу будущее не хуже других. Я верно угадал цель твоего прихода?

– Твои кони прекрасны, – Афина опустилась в кресло. – И ты прав, я хочу говорить о лошадях.

Его замысел прост, подсказывала военная стратегия. Ты сидишь в кресле, он на троне. Кресло красивое, но неудобное. Зад проваливается, колени задраны выше обычного. А что Посейдон? Он взирает на тебя свысока. Простое незамысловатое удовольствие. Отчего бы и не доставить его старшему родичу?

Сиди, дура, велела мудрость. Она-то чуяла, как Афине хочется встать, выпрямиться, достать гребнем шлема до крыши.

– Пегас? – спросил Посейдон.

Долгая игра ему претила.

– Твой сын, – откликнулась Афина. – Не отрицай, я знаю.

– Тоже мне тайна! Я никогда не отрекался от своих детей.

– Я не спорю, дядя. Я присутствовала при рождении Пегаса.

– Ты была на островах? В ссылке?

Посейдон наклонился вперед. Черты его лица исказило удивление:

– Была там и сумела вернуться? Как?!

– Я не была там, – призналась Афина. – Но я была неподалеку. Я видела, как Пегас взлетел и умчался в мир живой жизни. Я полагала, отец накажет коня за самовольство, но отец промолчал.

– Накажет? В чем вина Пегаса?!

Нотки ярости, обращенной на Зевса, зазвенели в голосе Колебателя Земли. Звон ударил в стены, обернулся слабым мерцанием в ветвях кораллов, растущих по углам. Но миг гнева прошел: звон растаял, свет угас.

– Новорожденный – не ссыльный, племянница. Он имеет право выбора.

– Это так, – согласилась Афина. – Уверена, Пегас родился не один. Я видела радугу, но она не покинула пределы Океана. Право выбора, помнишь? Даже если выбор был неосознанным, он был сделан. Может быть, тебе известно, кто родился помимо Пегаса?

Владыка вод пожал плечами:

– Мое потомство велико. Я не интересуюсь каждым, это заняло бы целую вечность. А в моем распоряжении лишь одна вечность, второй не будет.

С ветви дерева, стоявшего у стены, сорвался блестящий плод. Упал, подкатился к ножкам кресла. Выточенное из цельного сапфира дерево тряхнуло кроной – так отряхивается мокрый пес – но больше ни один плод не упал. Это, наверное, что-то значит, подумала Афина.

Что?

– Ты моя последняя надежда, дядя.

– Я весь внимание.

– Прикажи Пегасу пойти на службу Олимпу.

– Олимпу? Или на службу к моему младшему брату?!

– В конечном итоге это будет служба Олимпу. Ты достаточно умен, чтобы понять это. Гордыня затмевает твой разум, но если…

Афина осеклась. Привычка говорить с каждым так, как воплощенная мудрость говорит с ограниченными умами, подвела богиню. Сейчас дядя возьмется за трезубец…

Взялся.

Водяные пауки, кишевшие на полу, бросились врассыпную. Лилии, похожие на крохотные пальмы, сжали венчики в плотные кулачки, будто решили драться. Стекловидные губки всплыли к потолку быстрыми облачками. Это напоминало бегство отряда седобородых карликов.

Посейдон вернул трезубец на место. Разжал пальцы.

– Ты полагаешь, дочь Зевса, я способен приказать Пегасу?

– Почему нет? Ты отец, он сын.

Лесть, отметила Афина. Лесть сейчас кстати.

– Он конь. Он меня не знает. Он не подчинится.

– Любой конь подчинится тебе.

– Этот – нет. Я даже не стану пробовать.

– Боишься? – рискнула Афина. – Опасаешься, что он не исполнит твой приказ – и об этом узнает Семья? Сын противоречит такому отцу, как Посейдон?! Да, это повод для насмешек. Я понимаю тебя. Я не буду настаивать.

Она ждала чего угодно, кроме этого взгляда. Дядя смотрел на нее с печалью, тяжелой как небосвод. Так смотрят на дитя, не оправдавшее ожиданий.

– Не всегда гнев ведет меня первым, – над головой владыки вод проплыла стайка каракатиц. Их спокойствие подавало Афине знак: страшиться нечего. – Случается, мной владеют иные чувства. Что, племянница? Думала, я кинусь укрощать Пегаса? Ты уязвила меня, значит, я из кожи вон вылезу, лишь бы подтвердить свою мощь?! Свою власть?! Мудро, не спорю. И стратегически верно. Да, Пегас мой сын. Он – точное подобие меня, когда в облике Черногривого я мчусь по волнам или выбегаю на сушу. Там, где я ударю копытом, начинают бить источники. Пегас такой же. Ты все учла, кроме крыльев.

– Крылья?

Теперь настал черед для изумления Афины:

– При чем здесь крылья?

– В облике Черногривого я бескрыл. Среди моего потомства хватает великанов и исполинов. Но они твердо стоят на земле, не претендуя на небеса. Плывут в глубинах, не вздыхая по облакам. Крылья у Пегаса от матери. От той, кого я любил; может быть, единственной, кого я любил всем сердцем. От той, кого ты ненавидела; может быть, единственной, кого ты ненавидела всей душой.

Посейдон встал:

– Скажи, племянница. Медуза, младшая из Горгон… Повиновалась ли она чьим-то приказам? Хоть чьим-нибудь, а?

– Нет.

Это вырвалось у Афины раньше, чем богиня решила, что лучше было бы промолчать.

– Да, это так, – Посейдон кивнул медленно и торжественно. – Даже в ссылку она ушла не по воле Зевса, а потому что не желала оставаться в одном мире с тобой. Легенду о насилии, свершенном над Медузой, распространила Семья с твоей подачи. Мой брат-громовержец не задумался над тем, что если Медузу можно изнасиловать – зачем тогда ее ссылать? Разве она опасна? Женщина, которой овладели против ее воли?! Та, чей взор обращает в камень, не сумела оказать достойного сопротивления?! В следующий раз, когда станешь придумывать легенду, племянница, старайся лучше. Эта история кишит противоречиями. Обратись к Гермию, его ложь всегда вызывала у меня восхищение.

– Хочешь, я попрошу у тебя прощения?

– У меня? Нет, не хочу. Все, чего я хочу – это объяснить тебе природу Пегаса. Ты плохо вглядывалась в него, племянница. Он крылат; он неукротим.

– Я хорошо вглядывалась, дядя. Если Семья не подчинит его, он превратится в чудовище. Рано или поздно это случится, верь мне. Тогда придется не укрощать, а убивать его. Ты слыхал о Химере?

– Я даже видел ее.

– Зачем нам вторая Химера? В Пегасе все меньше от тебя и все больше от Медузы. Однажды мы проснемся и поймем, что уже поздно… Стой! Ты сказал, что видел Химеру? Где?

– Над Критским морем. Твой отец бил ее молниями.

– Что?!

И я ничего не знаю, сказала себе Афина. Никто не знает. Никто, кроме Посейдона, и то лишь потому, что это случилось над морем.

– Пять молний, – Колебатель Земли сел. Поднял руку, растопырил пальцы для наглядности. – Пять обычных грозовых молний, не тех, что кует Гефест. От трех Химера увернулась. Я и не догадывался, насколько она быстра. Как Пегас? Вероятно. Две молнии обожгли ее, но не поразили. Тифонов огонь слишком силен в Химере, я видел это своими глазами. У Младшего…

Забывшись, он назвал Зевса так, как не звал при посторонних.

– У Младшего под рукой была и шестая молния. Я думал, он метнет ее. Нет, он не сделал этого. Видимо, понял: бесполезно. Говоришь, Пегас станет чудовищем? Мне бы не хотелось такого исхода. Но я ничего не могу сделать, племянница. Нет укротителя коней лучше меня. Отцы властны над сыновьями, пока те не вырастут. Но Пегас… Он не по моей части.

Ночь, вспомнила Афина. Источник Пирена. Мальчишка. Пегас. Запах Океана, радуга. Коридор из Эфиры во мглу Океана. Рассказать об этом Посейдону? Нет, рано. Если рассказывать, то не все, приберегая главное.

– Эфира, – произнесла Афина, уходя от опасной темы. – Мне жаль, что город разделили между Гелиосом и Аполлоном. По совести надо было отдать Эфиру тебе.

– Ты можешь отдать мне Аттику, – парировал Посейдон. – Это будет по совести. И я утешусь.

Богиня сделала вид, что не заметила шпильки:

– Главк Эфирский. У него есть сын: приемный, как и все прочие. Младший. Зовут Гиппоноем. О Главке говорят, что он лучший лошадник среди смертных.

– Он не укротит Пегаса, – отмахнулся Колебатель Земли.

– О Гиппоное говорят, что он лошадник, подобный богу. Твердят о чудесах. Мальчик не просто скачет верхом на неоседланном жеребце. По его приказу кони ели человечину. Растерзали конокрадов, представляешь?

Глаза Посейдона вспыхнули:

– Хороший мальчик. Ели человечину? Остроумный мальчик.

Теперь встала Афина:

– Еще болтают, будто он твой сын. Как Пегас, а?

– Люди много чего болтают.

– Это правда?

Она ждала чего угодно, кроме ответа:

– Да.

В окнах сверкнуло солнце. Сквозь янтарь в оконных рамах оно виделось чашей гигантского цветка. Вокруг солнца колыхался радужный ореол.

* * *

Возвращаясь из дядиного дворца, возносясь к солнцу сквозь толщу воды, Афина бранит себя за забывчивость. Надо было спросить Колебателя Земли не только о том, отец ли он приемышу Главка. Следовало задать еще и другой вопрос: кто его мать?

Эвримеда, говорит мудрость. Жена Главка Эфирского.

Кто же еще?

Ты утомилась, предупреждает военная стратегия. Помешалась на погоне за Пегасом. Ты перестала мыслить ясно и холодно, как перед битвой. Мать приемыша – Эвримеда, жена Главка. Посейдон – известный ходок к смертным женщинам…

Он мог солгать, подсказывает кто-то. Афина не знает, кто это. Во всяком случае, не мудрость и не стратегия. Твой вспыльчивый дядюшка, продолжает незваный советник, не клялся черной водой Стикса, обещая говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Да, Посейдон не мастак лгать. Его нрав – буря и натиск. Но все однажды случается впервые, не так ли? Возможно, он вовсе не отец мальчишки. Он сказал «да»? Вспомни, сколько раз ты говорила твердое «да», скрывая за ним уязвимое «нет», как воин прячет себя за щитом! Возможно, Колебатель Земли скрывает нечто более важное, чем факт отцовства. Возможно, Эвримеда родила ребенка вовсе не от похотливого любителя помахать трезубцем…

Если отказаться от мудрости, если разрушить военную стратегию – возможно все, даже невозможное. Сомнения, думает Афина. Они мучат меня хуже, чем слепни летом терзают лошадь. Раньше все было иначе. Раньше сомнения боялись меня. Теперь я боюсь их.

Афина взлетает над водой.

В пене и брызгах она подобна новорожденной Афродите. Иллюзию разрушают две вещи: копье и шлем.

Эписодий четырнадцатый

Когда бы мы еще собрались?

1

Слова-дротики

– Океан – это река?

– Река.

– Как Асоп? Бородатый, тиной пахнет?

– Тиной? Не знаю, не нюхал. Борода, наверное, есть. Я не встречался с Океаном. Асоп – его сын. Наверное, они похожи. Сыновья, знаешь ли, имеют сходство с отцами, даже я. Даже ты, хотя ты и приемный.

– Сын?!

– Речные боги – сыновья Океана. Все три тысячи.

– Три тысячи сыновей. Три тысячи дочерей. Это когда же он успел?

– У него было много времени. Он старый.

– Старше тебя, Гермий?

– Старше.

– Старше Зевса?!

– Старше.

– Старше твоего деда Атланта?! Твоего деда Крона?

– Да.

– Ничего себе! Это когда же он родился?

– Понятия не имею. Возможно, он вообще не рождался. Был всегда, испокон времен.

– Возможно? Это невозможно!

– Старик невозможен, тут ты прав. Он никогда не участвовал в наших войнах, представляешь?

– В ваших?

– Боги. Титаны. Чудовища. Падшие. Вознесшиеся. Те, о ком ты слышал. О ком не слышал. Те, кого ты и представить не можешь. Знаешь, почему я говорю об этом с тобой? Потому что ты, муравей, песчинка на ладони, не в состоянии себе это представить. Это то же самое, что говорить с самим собой, только гораздо приятнее. Кто ни воюй, за что ни воюй, каким оружием ни сражайся, Океану без разницы. Даже когда мир трещал по швам, рушился в бездну, он оставался в стороне. Думаю, это и есть мудрость, настоящая мудрость, что бы там ни говорила Афина.

– Это трусость.

– Приятно беседовать с храбрецом. С умным храбрецом – вдвойне.

– Вообще не рождался? Как это?

– Одни считают, что Океан – первоначало сущего. Другие зовут его предком богов. Третьи помалкивают, не желая рядиться в дурни.

– Это ты-то помалкиваешь? Да ты не закрываешь рта!

– С тобой не очень-то помолчишь, жеребенок. Ты клещами тянешь собеседника за язык. Чем клянемся мы, небожители?

– Водой Стикса. Это даже дети знают.

– Стикс из дочерей Океана. Как и все реки царства мертвых.

– Если он река, где у него исток?

– У Океана нет истока. Он – кольцо. Пояс вокруг нашего мира. Текучая преграда между жизнью мертвой и живой. Слушай, откуда такой интерес к старику Океану? Решил стать жрецом? Океану не воздвигают храмов.

– Хочу жениться на океаниде. Присматриваюсь к будущему тестю.

– Отличный выбор, жеребенок. Моя бабушка по матери – океанида. Первая жена Зевса – океанида. Кстати, Зевс ее съел. Это кое-что говорит об океанидах, как женах.

– Они вкусные?

– Смотри-ка! Мы научились шутить. Не зря я трачу на тебя свое драгоценное время.

– Мы встречаемся все реже и реже, Гермий. В прошлом году – ни разу. В этом – впервые. Я прихожу в храм, жду тебя ночью, но тебя нет. Касаюсь дорожной гермы, жду, но тебя нет.

– Я бог. У меня много дел.

– Ты бог. А я уже не маленький, знаю, о чем говорю. От меня нет пользы. Зачем со мной встречаться? Поэтому я хочу поблагодарить тебя, пока ты не бросил меня навсегда. Я собирался сделать это раньше, после второй Химеры. Сперва я не понимал, что произошло на самом деле. Потом понял, но боялся заговорить об этом. Я и сейчас боюсь, но не могу молчать.

– Вторая Химера? Где? Когда?!

– Я имею в виду второй ее прилет. Помнишь? Три года назад, у твоего храма. Она не напала на меня, она бросилась за тобой.

– За мной? С чего ты взял?

– Не отпирайся. Это очевидно.

– Ты видел меня на подземных тропах?!

– Не видел. Но Химера кружила надо мной, а потом унеслась на запад. Она кричала. Она так страшно кричала, словно человек в гневе! Я видел, она кого-то ищет. Преследует. Не может догнать, обжечь. Я сперва не понимал, думал, что дело во мне. А потом понял: это был ты.

– Допустим. И что с того?

– Ты увел Химеру от меня. От храма. От людей, которые спали в приюте. От гаваней, кораблей, моряков. Ты рисковал собой. Ради нас! Ты воистину Податель Радости. Вот что я хотел сказать тебе, пока ты меня не покинул.

– Я увел Химеру? Рисковал собой ради тебя?

– Да.

– Паломников? Кораблей?

– Да. Ты никогда не признаешься в этом? Будешь отрицать? Понимаю. Скромность тебе не позволит.

– Скромность? Моя владычица Скромность?!

– Конечно. Ты лучше, чем кажешься.

– Я не ждал от тебя чего-то особенного, жеребенок. Я ошибся. Ты Беллерофонт, Метатель-Убийца. Даже слова ты мечешь без промаха. Раз, и они торчат как дротики, в самых уязвимых местах.

– Я не хотел…

– Знаю. И все же ты попал в цель.

– В какую?

– Я бог. У меня много дел. Прощай, Беллерофонт.

– Гермий! Ты где?..

2

Верный путь к самоубийству

О скрытности я не заботился.

Кто другой крался бы с осторожностью, стараясь не наступать на сухие ветки. Я же просто шел. При моем приближении смолкала перекличка щеглов и вьюрков. В настороженном, притихшем лесу звучали только самозабвенные трели беспечной птички-зеленушки: сочные переливы и характерное «вжжжиииу!» в финале, похожее на звук полета жука. Торопливое шуршание в траве выдавало ящериц – бедолаги спешили убраться подальше.

Нож. Праща. Мешочек с камнями на поясе. Дротик в руке. Трепещите, несчастные! Бегите, покуда целы! Гиппоной-Беллерофонт, Метатель-Убийца вышел на охоту!

Не знаю, как насчет трепета, но удирала мелкая лесная живность с завидной прытью. Скатертью дорога! Табунщикам я сказал, что иду охотиться, но добычи не искал. Меня интересовала одна-единственная добыча: одиночество.

Этим не набьешь живот. Но это успокаивает взбаламученный разум.

Углубившись в лес на три-четыре сотни шагов, я словно погрузился под воду. Звуки отдалились, сделались глухой невнятицей, смолкли. Ни на чем не задерживаясь, взгляд равнодушно скользил по стволам буков и ясеней, миртовым зарослям, ковру папоротника. Увиденное не откладывалось в памяти, превращалось в размытый фон, тряпку, застиранную до полной потери цвета. Вокруг царили ароматы можжевельника и цветущей лантаны. Их перебивал запах свежих грибов, но мой нос дышал всем этим с отменным безразличием.

А может быть, я забыл о том, что надо дышать.

Мыслями и чувствами я был не здесь. Как наяву, я вновь перенесся на остров, заключенный в кольцо тумана. Дом Хрисаора. Смех Каллирои. Вино в ее чаше. Касания. Прохлада кожи. Жар объятий. Вода; кипяток. «Ну ты точно дурак!» Волны, в которых я тонул. Волны, которые качали нас…

Смеетесь? Ваше дело.

Каждую ночь после моего возвращения Каллироя приходила ко мне в снах. Эти сны отличались от прежних, где были Горгоны и великан. Здесь была только Каллироя, никого, кроме нее. Остров, пенная полоса прибоя, береговые утесы, глыбы стен, крыша дома – все виделось смутными тенями, намеками, мглистыми очертаниями.

Необязательно. Неважно. Не имеет значения.

Только она.

Морскую воду пить нельзя. Океанскую, должно быть, тоже. А я пил, захлебывался и все не мог утолить жажду.

Ты манишь, Каллироя. Зовешь. Но когда я, замирая от сладостного предвкушения, спешу к тебе со всех ног, тянусь, хочу взять за руку, увести за собой, ты отдаляешься, исчезаешь, растворяешься в тумане. Тень среди теней, а вот уже и тени нет, есть только пробуждение.

Стыдно признаться, но я лечил подобное подобным. Пытался забыться в объятиях Филомелы. Других служанок. Рабынь, согласных на все. Я любил их яростно, до изнеможения, будто не любил, а воевал. Надеялся, что похоть или усталость вытеснят твой образ, Каллироя.

Не вышло.

Рабыни шептались. Шептались и служанки. Филомела охладела ко мне, хотя и не отказывала в утехах. С ревнивой мальчишеской обидой я полагал, что виной тому Хрисаор. Ну конечно! Великан ублажил девчонку так, как мне, замухрышке, и не снилось! Чепуха, глупости. Безошибочным женским чутьем Филомела чувствовала, знала, понимала: как бы ни сплетались наши тела, стремясь стать единым целым, я был не здесь, не с ней.

Я вожделел другую. Какой женщине это понравится?

Отъезд к табунщикам я воспринял как избавление, подарок судьбы. Надеялся, что вольная «лошадиная» жизнь даст мне то, что не смогли дать все женщины дворца. Я даже проспал первую ночь без сновидений.

Потом все вернулось. Океанида топила меня в себе.

Где ты, остров? Без тебя я сойду с ума. Увидеть Каллирою, остаться с ней навсегда – ничего другого я не желал с такой испепеляющей страстью. И с кристальной ясностью отчаяния понимал: слово «навсегда» – прах, пустые мечты. Но снова посетить остров – это же я могу? Я был там с Каллироей; был и раньше, когда меня едва не разорвали Горгоны.

Как превратить дважды в трижды?!

Укротить Пегаса? Не помешай мне у источника Афина, я бы мог сейчас полететь к Каллирое на крылатом коне.

Полет! Как я сразу об этом не подумал? Для Персея, когда он отправлялся убивать Медузу Горгону, Афина выпросила у Гермия его крылатые сандалии. Об этом поют все рапсоды на всех перекрестках. Медуза жила на острове, где теперь обитает Хрисаор. Раз Персей – смертный, не бог! – туда долетел, значит, и я смогу! Надо же, какое совпадение: мои боги-покровители – Гермес и Афина…

Разве это не удача?! Не знамение судьбы?!

Обратиться к Гермию? Попросить Афину, чтобы уговорила его? Ну, как с Персеем? Гермий сестру-богиню скорее послушает, чем меня…

Я запнулся о толстенный корень, некстати вылезший из земли. Потер ушибленный палец. Боль живо напомнила, кто я есть на самом деле. Персей? Сын Зевса?! Раскатал губу, болван! Есть ли твоим покровителям хоть какое-то дело до тебя? Афина после источника вообще ни разу не являлась. Гермий… Я вспомнил недавний разговор с лукавым богом. До того он не посещал меня больше года. «Прощай, Беллерофонт,» – и нет его, исчез. Надолго? Навеки? В любом случае, крылатые сандалии он мне не одолжит. Даже просить не стоит. Вот если бы меня отправляли на подвиг, тогда другое дело.

Боги не помогут, внук Сизифа. Выкручивайся сам.

До острова не дойти, не доплыть, не долететь. Что остается? – только радуга. Два конца золотого огнистого лука ждут, когда я натяну тетиву. Мне угрожала смертью львица – явился Хрисаор. Хрисаора топила Каллироя – явился я. Тот еще спаситель, конечно! Однако нельзя отрицать, что дурень Гиппоной сумел утихомирить разбушевавшуюся океаниду. Великану, небось, и в голову бы не пришло извиняться, просить прощения. Сражался бы до конца и утонул в итоге – или пришиб океаниду насмерть. А так все хорошо закончилось…

Хорошо? Замечательно! Лучше и быть не может!

Глупо надеяться, что великан снова попадет в передрягу и нас поменяют местами. Скорее уж я во что-нибудь влипну. Впрочем, за шестнадцать лет мы оба нечасто бегали по радуге туда-сюда. Ждать следующего случая можно до погребального костра. Но как же было бы здорово, а? Смертельная опасность, я на волосок от гибели – и вот, пожалуйста! Пускай мы поменяемся местами на краткий срок, ничего, я согласен. Объяснюсь с Каллироей, может, она в наш залив приплывет…

Как нарваться на неприятности? Такие, чтобы лишь Хрисаор мог меня спасти? Чудовище? Химера в третий раз не нагрянет. Война? Эфира ни с кем не воюет и не собирается. Да и кто меня на нее отпустит, на войну? Убегать из дома я закаялся. Слово, опять же, отцу дал. Разбойники? Убийцы? Когда они нужны, их днем с огнем не найдешь! Это когда они без надобности…

Корабль? Шторм?!

Зверь? Львица уже была. Вепрь? Клыкастый, здоровенный. Стая голодных волков?! Отыскать зверя мне по силам. Вряд ли повезет прямо сегодня, но за месяц, пожалуй, справлюсь.

Я раздвинул дротиком ветви каллистемона. Его соцветия – россыпь мохнатых алых вспышек в темной зелени листвы – странным образом смахивали на древесные актинии. Они напомнили мне о море. Где море, там и остров. Где остров…

Я двинулся дальше по звериной тропе.

Как быстро я найду опасного зверя? Отыщу, разъярю, суну голову в пасть? Но есть ведь и другой способ. Забраться на скалу повыше – и головой вниз! Тут ни на кого полагаться не надо. Тут все зависит от меня.

Вот, стою на краю обрыва, гляжу вниз. Едва различимая с такой высоты, угадывается россыпь камней – выкрошившиеся, посеревшие от времени зубы. Высота что надо, лететь долго. Как раз Хрисаор успеет объявиться. Ему эта скала – тьфу! По плечо, не выше.

Даже не ушибется.

А вдруг он не успеет? Вообще не прилетит? Я, как дурак, расшибусь в лепешку – и все. Кровавая каша на камнях, как от растоптанной львицы. Смрад мертвечины, мухи жужжат. Привет, Гермий, радуйся, давно не виделись! Ты отведешь меня к деду?

Но я-то хочу к Каллирое, а не в Аид! Дедушка меня по любому дождется, у него впереди вечность. Допустим, великан успеет вовремя. Что дальше? Постоит, оглядится, сплюнет под ноги – и обратно. Я и словечком с Каллироей перекинуться не успею…

* * *

Громкий хруст.

Груда сухого валежника. По правую руку от тропы.

Шевелится, ворочается.

Лес наискось пронизан копьями солнечных лучей. Копья бьют, колют, вспарывают. Свет ранит звук. Звук огрызается, делается сильнее.

Хрюканье. Грозное, утробное.

Ты искал встречи со зверем, Гиппоной, сын Главка?

Радуйся! Судьба улыбается тебе!

Груда валежника распухает. Щетинится обломками сучьев. Трещит, теряет форму. Еще миг, и мощное тело разнесет ее изнутри.

Дротик уходит в полет.

3

Метатель-Убийца

Нет зверя опасней вепря, говорят бывалые охотники.

Бывалые – это те, кто выжил.

Кто выходит в одиночку на матерого секача? Безумцы или герои, что в сущности одно и то же. Свора собак, загонщики, дюжина лучников и копейщиков – вот что значит охота на вепря. И то, случается, кое-кого приносят из леса: ноги переломаны, ребра сокрушены, живот разворочен.

Врагу не пожелаешь такой смерти!

О, вепрь! Ты воин, титан, боец животного мира! Гора мышц. Панцирь шкуры. Боевой шлем черепа. Копья клыков. Таран рыла. Строительные балки костей. Похоть сатира. Прожорливость циклопа. Если ты занят поиском съедобных кореньев или желудей, остальной мир для тебя исчезает. Проще простого напороться в лесу на груду отвратительного, хуже чем у гарпий, нрава. Другие звери почуют человека, уйдут или предупредят рыком, ты же нет, целиком поглощенный едой. Никогда не скажешь заранее, кинешься ты на врага, на досадную помеху, или фыркнешь с презрением. А если все-таки кинешься, то в какой момент это взбредет в твою уродливую башку.

Страх. Злость. Раздражение. Все это бросает тебя, о вепрь, вперед.

Тебя не испугать криком. Не смутить хлопками. Не прогнать ударами. Что ни делай, ты лишь свирепеешь. Бьешься насмерть. Не чувствуешь боли, не ведаешь страха. Не думаешь об отступлении.

Ты можешь сдохнуть, да. А кто не может?

Убить такого, как ты – подвиг. Наставник Поликрат рассказывал юнцам, дуреющим от собственной отваги: однажды в кабаньей туше насчитали семнадцать стрел и девять дротиков. Это не считая дюжины ран от мечей и копий, одно из которых в итоге достало до сердца. Победа далась дорогой ценой: домой принесли трех калек, а из своры локридских псов в живых осталась половина.

Славься, вепрь!

* * *

Валежник замер.

Из недвижной бесформенной груды, как из чудовища, убитого героем, торчало ясеневое древко. На локоть, не больше. Попал? В зверя? Если ранил кабана, дальше все ясней ясного. Или белкой взлетай на дерево, или готовься развешивать свои кишки по ближайшим кустам. Дротик? Кто же надеется завалить вепря одним-единственным дротиком? Только тот, кто заранее велел родне готовить его похороны.

Я поднял взгляд к небу. Радуга, ты здесь?!

Солнечные копья превратились в золотые иглы. Одна уколола меня в глаз. Я отчаянно заморгал, так и не выяснив, что творится в заветной вышине. И пропустил момент, когда древесное чудовище начало оседать с сухим хрустом, хрипом, стоном.

Вепрь в ярости. Сейчас бросится…

Я ждал: не человек, натянутая тетива. Я был готов стрелой сорваться с места. Бежать, петлять по лесу. Дарить Хрисаору время, чтобы он мог явиться сюда в радужном пламени, взамен зашвырнув меня на остров к Каллирое. Вскарабкаться на дерево? Нет! Мне должна грозить смерть, неминуемая гибель. Иначе…

Стон? Храп? Глухое хрюканье?

Валежник дрожит?

Послышалось? Показалось?!

Неужели вепрь так серьезно ранен?! Будь проклята моя убийственная меткость! Что мне стоило слегка его оцарапать, взбесить, превратить в живой клыкастый таран…

На негнущихся ногах я двинулся вперед. Шаг. Другой. Третий. Хрип. Теперь уже явственный. Шорох. Ближе, еще ближе. Древко дротика качнулось. Еще раз. Еще шаг.

Окровавленные пальцы судорожно вцепились в древко.

Человеческие пальцы. Нет, не мои.

Ветки и сучья взлетели в воздух. Дождем осыпались наземь. Я расшвырял эту кучу в один миг; даже не понял как.

– Алкимен?!!

Брат хрипел. Брат улыбался. На губах Алкимена пузырилась багровая пена. Из груди торчал глубоко засевший дротик. По оливково-зеленому хитону, украшенному синей каймой, расползалось пятно: уродливое, красное.

– Алкимен, прости! Прости меня! Я…

– Молодец, Метатель-Убийца, – прошептал он. – Храбрец. А я шутник, помнишь?

– Молчи! Тебе нельзя…

– Ты знал, что шутников в Аид без очереди пускают?

– Я сейчас! Я быстро! Милитад умеет лечить раны…

Я трясся как в лихорадке. Бормотал глупости, словно мог отпугнуть этим смерть. Какой Милитад? Дворцовый лекарь Агатон, и тот не поможет, окажись он здесь. Никто не поможет.

Чудо?!

Надежда. Надежда вопреки всему. Последняя из бед, хранившаяся на дне ящика Пандоры. Теперь я понимал, о чем говорил мне дедушка. Лучше бы мне никогда этого не знать!

– Не надо Милитада. Не уходи. Посиди со мной.

В груди Алкимена что-то булькало при каждом слове, каждом звуке. По лицу разлилась восковая бледность, лоб покрыла густая испарина. Но брат все еще улыбался, превозмогая боль.

Я опустился рядом, сжал его руку. Переплел наши пальцы.

Боги! Что я наделал?!!

– Помнишь? На берегу? Ты всех нас камнями уделал!

– Помню. Прости…

– Это ты меня прости. Мне редко удавались хорошие шутки. Разве что сейчас, а? Надо мной будут смеяться…

– Никто не будет смеяться над тобой.

– Будут. Отсюда до Крита… С другой стороны, когда бы мы еще… собрались, да? Все вместе?

– Кто – мы? Кто – вместе?!

– Мы. Братья.

Он смотрел мне за спину. Разыгрывает, подумал я. Подшучивает. Мысль была нелепой и болезненной, как дротик под ребрами. Захлебнувшись от мучительной рези, я обернулся и едва не бросился наутек.

Они были здесь, мои братья.

Делиад стоял в трех шагах, прислонившись плечом к стволу старого вяза. Пирен сидел на поваленном трухлявом стволе, оплетенном побегами вьюнка. Такие, какими я их запомнил. Какими они останутся навсегда.

Как теперь Алкимен.

– Помнишь? – спросил Пирен. – Ты бросил в нее камень.

4

Подарки мертвых братьев

Пирен

– Ты бросил в нее камень.

– Я? В кого?!

– В Химеру. Ты бросил камень, защищая меня. Я теперь, случается, забываю свое имя, но это я помню. Ты кричал: «Получи, гадина!» В царстве теней я слышу, как ты кричишь. Слышу и смеюсь.

– Я пообещал, что убью ее. Я не сдержал слова, Пирен.

– Это пустяки.

– Я обещал и не убил.

– Убил, не убил. Для мертвых это не имеет значения. У каждого свой камень, Гиппоной. У дедушки Сизифа – тот, который он толкает в гору. У тебя – тот, который ты бросил в Химеру. Я сейчас младше тебя. Я теперь всегда буду младше, но когда-то я был старше. И как старший, я скажу тебе: я здесь. Я с тобой. Я никогда тебя не оставлю.

– Ты умер.

– Ну и что? Я теперь живу в каждом камне, который бросает брат, защищая брата. В каждом таком броске. В каждой Химере, когда в нее попадает этот камень. Я бессмертен, понимаешь? Пойди, выпей воды из моего источника. И повтори вслух, что я умер. Повтори, если посмеешь!

– Ты со мной. Навсегда. Думаешь, это такой уж подарок?

– Ты смеешься. Это уже кое-что.

Делиад

– Ты дрался за наш табун.

– Я погубил тебя, Делиад.

– Ты спас меня. Спас мою честь, а это важней жизни. Честь – это удел. Когда Крониды[85] делили мир, они разделили его не на три части – на три чести[86]. Отец честнее сына, военачальник – рядового воина. Тот, кто обесчещен, теряет свое место на земле под небесами. Что после этого значит жизнь? Ничего, даже меньше.

– А что значит смерть?

– Я хотел отступить. Ты же рвался вперед, как истинный сын Главка Эфирского. Я гордился тобой тогда, горжусь и сейчас. Это я, как старший, должен был сражаться за отцовское имущество. Гнаться за конокрадами, мстить за брата, мучиться тем, что я жив, а он нет – все это должен был делать я. Ты принял мой долг на свои плечи. Ты несешь его с достоинством.

– Как камень?

– Как камень, да. Если бы и ты ничего не сделал, мы оба утратили бы честь. Удел, место, имя – мы утратили бы все. Остался бы только позор.

– Камень скатился бы с плеч?

– Да.

– С горы? Как у деда?

– У дедушки камень все время скатывается с горы. Он скатывается, но позора нет. Нет его и у нас – благодаря тебе. Я погиб в бою, ты отомстил за меня. Все остальное – осыпь по склону, когда камень летит вниз.

– Я тебя погубил. И ты благодарен мне за это?

– Конечно. А чего ты ждал?

Алкимен

– Я еще не привык быть мертвым. Я даже не знаю, какой я сейчас. Не с чем сравнивать. Я думал, тени уходят сразу. Не успел сосчитать до трех, а ты уже под землей.

– Тени не уходят. Теней уводят.

– Где же тогда Водитель душ? Где он летает?

– Не знаю, Алкимен. Когда надо, его вечно нет. А может быть, это такое покровительство. Он дарит мне время: большее, чем простой счет до трех. Дарит вас: раз, два, три – вот вы, мои мертвые братья.

– Он дарит время нам. Тебе-то какая разница? Считай хоть до ста.

– Прости меня. Метнуть в вепря дротик? Остаться с пращой и ножом против разъяренного секача?! Такое мог сделать только я.

– О да, ты прав. Герой Беллерофонт, Метатель-Убийца? Такое мог сделать только ты.

– Лучше бы я бежал со всех ног! Я бы бежал, а ты хохотал мне вслед. «Трус! – кричал бы ты. – Заячье сердце!» Я вернулся бы, разозлился, стал бы тебя бранить. Ударил бы в сердцах…

– Не плачь. Не надо.

– Представляешь, как все было бы хорошо? Вернулся, разозлился, ударил. Как хорошо, когда есть на кого злиться! Есть кого бить!

– Ты сейчас злишься на меня?

– Нет. Поэтому ничего уже не хорошо. Все плохо, Алкимен. Главк Эфирский умрет бездетным. Я последний, понимаешь? Я следующий, впереди никого нет. Он уже летит за мной, бог подземного царства. Железное сердце, черные крылья. Факел в руке еще горит, но скоро погаснет. Главк умрет бездетным, этим все сказано.

– Ты будешь жить долго. Не скажу, счастливо, но долго.

– «Горе тебе, – возгласил жрец, обращаясь к отцу. – Великое горе!» Горе мне! Горе нам всем! Великое горе, каждому достанется его кусочек…

– Ты будешь жить долго. Поверь мне, это правда.

– После смерти все становятся прорицателями?

– После смерти все видишь иначе, яснее. Ты не такой, как мы.

– Знаю. Вас рожала мама. Вас она хотя бы рожала! Меня – нет. Меня принесли, приняли из милости. Без приказа дедушки я бы не остался в семье. Думаешь, это делает меня особенным? Мертвый, живой – что ты можешь об этом знать, Алкимен?!

– Кое-что могу. Тебе известно, как я люблю колбасу?

– У тебя мутится разум. Колбаса? При чем здесь колбаса?!

– Кровяная колбаса. Мама варит мясо, рубит, начиняет свиной желудок пополам с жареной кровью. Скручивает, связывает нитью. Коптит на старой груше. Она долго хранится, такая колбаса. Случается, до двух лет.

– Замолчи! Мне страшно, я не хочу тебя слушать.

– Ничего страшного, просто колбаса. Ты никогда не воровал ее из кладовки? Я воровал. Мне было шесть лет. Ну, почти шесть. Как тебе, когда погиб Пирен. По ночам я выбирался на двор, тайком спускался в кладовку и брал колечко колбасы. Не каждую ночь, конечно. Иначе мама заметила бы пропажу. Я ел колбасу под звездами, в одиночестве. Следил, чтобы никто меня не застал за кражей. Так колбаса была еще вкуснее…

– Замолчи, пожалуйста.

– Слушай, это мой подарок тебе. Не только боги умеют делать подарки! Я уже съел половину кольца, когда привратник вбежал во двор. Он бы налетел на меня, но я услышал, как скрипят ворота. На мое счастье, привратник сидел не во дворе, а на улице, снаружи.

– Он всегда там сидит по ночам. Ставит скамеечку.

– Этого привратника ты вряд ли помнишь. Он умер, когда тебе исполнилось четыре года. В те дни Эфиру косил мор, многие ушли в Аид. А я помню, я испугался, когда он вбежал. Я едва успел взлететь на стену за кладовкой. Там камни выщербились, удобно лазать…

– Я знаю.

– Я все слышал. Все видел. Я думаю, он солгал.

– Кто? Привратник?

– Персей. Убийца Горгоны.

– Боги, храните нас от помрачения рассудка!

– Он сказал: «Нет». Сказал про тебя. Я ему не верю.

– Боги, сжальтесь…

– Молчи и слушай. Я не знаю, сколько времени подарил нам Водитель душ. Мертвец Алкимен – последний свидетель. Держи подарок, брат, и не перебивай. Такие подарки хрупкие, их легко разбить вдребезги.

Стасим

Четвертый внук

– Господин мой! Они ждут во дворе…

Привратник был взволнован. Испуган. У него подгибались ноги и тряслись руки. Сизиф готов был поклясться, что старик, верой и правдой служивший ему много лет, испуган вовсе не тем, чем следовало бы. Обычный привратник боялся бы господского гнева. Еще бы! Посреди ночи оставить пост у ворот. Тише мыши пробраться в спальню владыки Эфиры. Разбудить владыку, да так, что Меропа, чей сон чуток как у львицы, осталась в объятиях блаженного Гипноса. Вытащить Сизифа из постели, повести на двор. И ради чего?

Какие-то гости. Ночью!

– Зачем ты их пустил? Почему не велел ждать до утра?!

– Ты сам все поймешь, господин! Мне было страшно.

– Они угрожали?

– Нет. Ты сам поймешь, уверяю…

– Они назвали свои имена?

– Нет. Сказали: назовут тебе, не мне.

В Сизифе пробудился интерес. Разум восставал ото сна, вытеснял первое, вполне естественное раздражение. Гости? Ночью? Постучались в дворцовые ворота, обратились к привратнику. Имен привратник не знает. Это значит, что гости пришли издалека. Поднялись на холм из нижнего города. Стража их не остановила. Ни та, что стоит в ночную смену на первом рубеже оборонительных стен, ни та, что охраняет входы в акрополь.

Гости шли как нож сквозь масло. Кто же это?

Сизиф плотней запахнул плащ. Ветер, летя от залива, пронизывал тело насквозь. Старею, подумал Сизиф. Раньше бы не заметил. Раньше бы я сперва загадал кулаком в лицо привратнику, выбил бы зуб-другой, протестуя против несвоевременного подъема, а уж потом стал бы разбираться, что да как.

– Вот они, господин!

Сизиф остановился на верху лестницы. Эту привычку он перенял от своего отца – и собирался передать ее сыну. Правитель должен смотреть на гостей сверху вниз. Позже, если захочется, можно уравнять пришлых с хозяевами, пригласить в зал, велеть накрыть столы для пиршества. Или кликнуть стражу: гоните незваных дураков в тычки!

Сверху вниз, да.

Сперва он не понял, что происходит. Сверху вниз? Не получается, отметил Сизиф. Я стою на лестнице, эти двое – на утоптанной земле двора. И все равно они словно возвышаются надо мной. Что это? Он прислушался к себе. Да, это был страх. Страх рождался в животе, дрожал жильной струной лиры. Дрожь поднималась выше, захватывала, подчиняла сердце. Рассудка она не достигала. Почему? Потому что для страха не было ни малейшей причины.

«Ты сам все поймешь, господин! Мне было страшно.»

«Они угрожали?»

«Нет. Ты сам поймешь, уверяю…»

Понимаю, согласился Сизиф. И все же не понимаю.

– Кто вы? Назовите свои имена!

Голос не дрожал. Это хорошо, отметил Сизиф. Любопытство во мне всегда побеждало страх. Даже страх смерти. Всем рожденным от женщины суждено умереть, а мне любопытно: «Так ли это? Что с этим можно сделать?» Вот и сейчас: во дворе стоит страх, а мне хочется узнать, зачем он пришел.

Гости кутались в плащи, как и Сизиф. Мужчина шагнул вперед, женщина осталась недвижима, пряча лицо в тени. Кажется, она что-то держала под накидкой.

Оружие?

– Вели привратнику уйти, – сказал мужчина. – Туда, где он не услышит нашего разговора. Потом, если захочешь, ты все расскажешь сам. Ему, жене, кому угодно. Все, что сочтешь нужным.

Ты молод, произнес Сизиф, мысленно обращаясь к дерзкому. Ты в самом начале молодости. Но голос твой звучит сухо, резко. Так щелкает бич. Привык повелевать? Вряд ли. Просто не считаешь нужным тратить время и усилия на такие пустяки, как вежливость и обходительность.

– Оставь нас, – приказал Сизиф. – Выйди за ворота и закрой их снаружи.

Привратник бегом вылетел со двора. Старый вояка, он хорошо знал, что у правителя Эфиры голос временами тоже щелкает как бич.

– Твое имя? – повторил Сизиф, когда они остались втроем.

И услышал ответ:

– Персей, сын Зевса.

Гость сбросил плащ на землю, явив себя взглядам. Малорослый, сухой, жилистый, он был похож на хищное насекомое. Голову Персей брил наголо, как это делают финикийские жрецы Мелькарта, бога-покровителя мореходов. Афиняне и спартанцы, пилосцы и фиванцы, любители отрастить кудри до плеч, могли счесть это вызовом. Если так, гордыня их вряд ли прожила бы дольше мгновения. На поясе сына Зевса висел кривой меч, похожий на серп. Если приглядеться к сандалиям Персея, можно было заметить слабый золотой трепет на задниках.

Меч? Крылатые сандалии? Будь Персей наг и безоружен, он не стал бы менее опасным.

– Убийца Медузы, – Сизиф кивнул. – Я рад видеть тебя в моем доме. Почему ночью? Почему тайно? Я бы устроил пир в честь тебя. Мы бы вознесли тебе хвалу.

– Это излишне.

– Когда приходит герой, ничего не излишне.

– Я пришел не как герой. Я пришел как проситель.

– Ночью, – повторил Сизиф. – Без огласки.

Он спустился ступенькой ниже: одной ступенью из пяти.

– О да, вряд ли ты явился для пира! Если я в силах чем-то помочь великому сыну Зевса, я это сделаю.

Персей сделал шаг навстречу:

– Не торопись обещать. Сизиф, ты – один из немногих, кто рискнул бы исполнить мою просьбу. И все же сперва выслушай.

– Я слушаю. Но прежде я хочу спросить тебя: не надо ли позвать кормилицу?

– Кормилицу?

– Твоя спутница прячет под плащом ребенка. Я не раз видел, как женщины держат дитя. Вряд ли я ошибусь сейчас. Ребенок шевелится, это заметно. Он не плачет, но у меня тонкий слух. Я слышу, как он вздыхает во сне. Женщина отодвинула край плаща, чтобы он мог свободно дышать. Это твой сын?

– Нет.

По нему нельзя было понять, лжет он или говорит правду. Чувства, стремления, помыслы – ничего не отражалось на лице, в осанке, в движениях рук. Сухое дерево, подумал Сизиф, не человек. Должно быть, ты страшный противник, Персей Горгофон. Даже не знай я, кто передо мной, я бы трижды подумал, прежде чем обзавестись таким врагом.

– Тебе не нужна кормилица. Не нужен пир, – Сизиф подарил Персею еще одну ступеньку. – Не нужна огласка. Что же тебе нужно от меня, сын Зевса, убийца Медузы?

Впервые лицо Персея дрогнуло. Кажется, такое обращение было ему неприятно.

– Мы пришли втроем, Сизиф, сын Эола. Мы хотели бы уйти вдвоем.

– Ты решил подарить мне женщину?

Когда Сизиф хотел, он бил точно и безжалостно. Хороший воин в молодости, он не сравнился бы с Персеем ни тогда, ни тем более сейчас. Но в таких беседах, как эта, Сизиф не уступил бы наилукавейшему из богов.

– Нет, – Персей сократил расстояние на шаг. – Эта женщина не из тех, кого можно дарить.

– Твоя жена?

Персей ответил не сразу. Но ответил:

– Да.

Сизиф обратил взгляд на женщину:

– Как тебя зовут, жена Персея? Ты благородна, нет сомнений. Чья ты дочь?

Женщина молчала. От ее молчания каменели руки, а поясница превращалась в мраморный постамент. Ребенок под плащом завозился, начал хныкать. Женщина стала его качать, успокаивая.

Лицо она прятала по-прежнему.

– Андромеда, – вместо жены ответил Персей. – Зови ее Андромедой.

– Дочь Кефея, владыки эфиопов? Я слыхал о твоем втором подвиге, Персей, когда ты покончил с морским чудовищем. Слыхал и о третьем подвиге. Говорят, ты вырезал эфиопскую знать, восставшую против тебя. Иные болтают, что ты превратил их в камень, как и чудовище. Я не верю болтунам.

Взмахом руки Персей прервал его:

– Это не было подвигом. Это было резней.

– Пусть так. Вернемся к твоей просьбе. Пришли втроем, уйдете вдвоем? Ты не собираешься оставлять здесь жену. Надеяться на то, что Персей решил поселиться в Эфире, глупо. Ты стал бы украшением моих земель, но я еще не выжил из ума. Вы следуете в Аргос?

– Да.

– И вы уйдете в Аргос, оставив здесь ребенка.

– Если ты согласишься его принять.

– Как твоего сына?

– Я бы признал его своим. Но я не могу.

– Как сына Андромеды?

– Как твоего внука. Сына Главка и Эвримеды. У тебя уже есть трое приемных внуков. Я подумал, что ты не откажешься от четвертого. Я ошибся?

Сизиф долго молчал.

– Что скажут боги? – наконец спросил он. – Что они сделают?

Персей пожал плечами:

– У нас договор.

– Какой? Или это секрет?

– Боги поклялись Стиксом не вмешиваться в мою жизнь. Я поклялся тем же в том же. Мы теперь живем каждый сам по себе. Персей отдельно, Олимп отдельно.

Сизиф побледнел:

– Я никогда не слышал о таких договорах.

– Теперь слышишь. Олимп не заходит в дом Персея, Персей не штурмует Олимп.

– Ты смертный?

– Да.

– Я старше тебя. Вряд ли я сумею убедиться в твоей смертности.

– Поверь на слово. Твои сыновья убедятся. Если не они, то твои внуки.

Лжет, подумал Сизиф. Такой договор невозможен. Если возможен, то не для смертного. Весь жизненный опыт правителя Эфиры кричал: Персей лжет! Жизнь продолжается, сказал Сизиф себе. Опыт растет, меняется. Придет время – и я тоже задумаюсь о договоре с Олимпом. Если я не заключал этот договор, если мне его навязали, не спросив моего мнения, то нарушение закона, писаного для смертных – не нарушение. Ни один суд не признает такое. А наказание без суда – беззаконие. Я уже сейчас задумываюсь об этом: в тишине, в одиночестве, боясь навлечь беду на близких.

Персей и Сизиф? В нас есть что-то общее.

– Ваш договор, – он спустился еще на ступень, – распространяется на ребенка?

– Нет. Иначе я забрал бы его с собой в Аргос.

– У Олимпа свои планы на это дитя?

– Олимп ничего не знает о нем. Олимпу он не интересен. Если мальчик проживет обычную жизнь, если он сойдет в мир теней стариком, умрет молодым на поле боя, скончается от болезни… Олимп и не вспомнит, что такой человек жил на свете. В царстве Аида все равны.

– Не все. Впрочем, оставим эту тему. Как зовут мальчика?

– Как тебе будет угодно. Мы не давали ему имени.

– Передай мне ребенка.

– Ты согласен?

– Передай мне ребенка.

Персей не двинулся с места. Вместо него к Сизифу приблизилась женщина, которую сын Зевса назвал Андромедой. Расстояние до лестницы она пересекла так, словно летела на крыльях. Откинув полы плаща за спину, она протянула дитя правителю Эфиры. Принимая мальчика, Сизиф опустил взгляд. Меньше всего он хотел заглянуть этой женщине в глаза.

– Ты умен, – хрипло произнесла женщина. В отличие от голоса Персея, сухого и резкого, ее речь звучала низким гулом раковины, отзвуком моря. – Ты очень умен. Я учусь сдерживаться, но это получается через раз. Когда я взволнована, всякое возможно.

– О да, – согласился Сизиф. – Если герой приходит, все бывает. А если герой приходит не один…

Ребенок на его руках пригрелся, задремал.

– У вас нет детей, – Сизиф вернулся на верх лестницы. – Они еще только будут. А у меня есть и дети, и внуки. От Главка у меня четверо внуков. Четвертого зовут…

Он на миг задумался.

– Четвертого зовут Гиппоноем. Он вырастет лошадником, как и его отец.

– Как его отец, – повторила женщина.

– Я бы пожелал вам счастливой дороги, но кому это желать? Ко мне никто не приходил. Персей? Что делать сыну Зевса в Эфире? Ночью? Самый доверчивый человек не поверит в такое. Мне все приснилось. Привратнику – тоже. Он будет молчать. Если он заговорит, я вырежу ему язык. Он это знает. Он предпочтет быть немым с языком, нежели без.

– Ты скажешь Главку? – спросил Персей. – Своему сыну?

– Сыну и его жене – да. Но они тоже станут молчать. Они умеют молчать, я сам их учил. Вы будете навещать это дитя? Мой дом всегда открыт для вас.

– Нет, – сказала женщина. – Мы не будем его навещать.

Персей кивнул, признавая за ней право решать.

Эписодий пятнадцатый

Путевые столбы

1

Гори огнем, радуга

Облака. Плывут.

Раньше, давно, в другой жизни я бы разглядел в них очертания кораблей, птиц и зверей. Крепостные башни. Колесницы, влекомые лошадьми. Не вижу, не узнаю́. По голубому движется грязно-белое, вот и все. Выглядывает солнце. Прячется. Снова выглядывает. Не жжет, не согревает, не слепит. Просто блестит.

Или не блестит.

Я – камень. Жара, холод, время – мне все равно. Мне – никак. Я недвижен. Это мир движется вокруг меня. Проходят в отдалении люди. Косятся. Отворачиваются. Сплевывают, гоня скверну. Моя память хранит их имена, но мне не хочется доставать эти беды из ящика Пандоры. Ничего не хочется. Налетает порыв ветра. Ерошит листву дуба, уносится прочь. Над головой летит птица. Кричит.

Подходит лошадь.

Они все движутся: люди, ветер, листва, птица, лошадь. Облака в небе. Я – нет. Я камень. Некому втащить меня на гору. Нет Сизифа, умер. Мир течет, бежит, ползет. Ну и что?

Лошадь кладет голову мне на плечо. Мягкие губы касаются щеки. Лошадь вздыхает, совсем как человек. Пытается утешить. Будь я человеком, мне было бы приятно. Я бы что-нибудь почувствовал.

Признательность? Возможно.

У камня нет чувств. Лишь названия их выбираются на поверхность из глубин, всплывают медленно, с неохотой. Тонут, уходят обратно снулыми рыбинами. Кругов на поверхности не остается.

Темнеет.

Мне не хочется спать. Проваливаюсь в забытье. Снов нет. Просыпаюсь, иду к костру. Иду, оставаясь неподвижным. Смещается мир, не я. Сажусь у костра. Табунщики отступают, уходят. Они держатся подальше от меня. Раньше я бы обиделся. Огорчился. Что-нибудь крикнул. Теперь я разучился делать все это: обижаться, огорчаться, кричать. Я камень. Я проклят, осквернен. Ко мне нельзя прикасаться.

На огне булькает варево. Набираю немного себе в миску. Мир опять смещается: я ухожу от костра. Сажусь. Зачерпываю. Отправляю в рот. Не голоден, но ем. Не хочу пить, но пью. Не хочу дышать, но дышу.

Камни не дышат? Ладно.

Думаю. О чем? О самоубийстве. Так думает голодный о куске хлеба. Умирающий от жажды – о глотке воды. Нищий – о медяшке. Еще недавно самоубийство представлялось мне путем на остров, к Каллирое. Опасность, радуга, явление Хрисаора… Даже самоубийство у меня отняли. Упади я на меч, радуга окажется быстрее.

Я уверен в этом. Гори огнем, радуга.

Небо. Облака. Подходит конь. Коня зовут Агрием. Рука поднимается сама, без моего участия. Треплет, похлопывает. Ты помнишь меня, Агрий? Прежнего? Да, тебе не понять, что значит быть проклятым. Оскверненным. Для тебя это не имеет значения.

Спасибо.

Солнце проходит по небосводу две трети дневного пути.

Встаю. Беру у табунщиков немного припасов. Мне не нужно много. Мне вообще ничего не нужно, но я беру. Ухожу прочь от шалашей. Развожу костер. Отдельный. Мой. Варю кашу. Ем. Темнеет. Сплю без снов. Просыпаюсь. Смотрю на звезды. Вспоминаю рассказ Алкимена, живого или мертвого. Я камень, меня принесли Персей и Андромеда. Оставили в Эфире у дедушки Сизифа. Ну и что? Камню без разницы, кто его принес.

Солнце. Облака. Агрий.

Еда. Сон. Пробуждение.

Это не смерть. Это не жизнь.

Звук. Новый звук вторгается меж шорохов, шелеста, щебета, топота, фырканья, которые для меня равны тишине. Колесница. Сюда едет колесница. Для камня это ничего не значит. Почему я встаю?

Смотрю.

В упряжке пара вороных. По луговине колесница идет ровно, как по укатанной дороге. Передок и деревянные борта, кажется, потемнели от горя. На них нет украшений. На колеснице – двое в черном. Траурные одежды. Мужчина и женщина. Отец. Мать.

Камень трескается.

Больно. Очень.

2

Это случилось давно

Я не могу сказать им: «Радуйтесь!» Скорее я вырву себе язык.

– Отец. Мама.

Смотрю в землю. Взгляд тяжелее неба со звездами. Мой прадед – Атлант, только это ничего не значит. Я не в силах поднять эту тяжесть. Опускаюсь на колени:

– Я виноват. Мне нет прощения. Я проклят…

– Замолчи.

Сперва мне кажется, что отец кричит. Нет, он говорит тихо, не повышая голос. С опозданием до меня доходит: Главк Эфирский не желает, чтобы его слышали табунщики.

– Ты не виноват.

Это мама. То же она говорила, когда погиб Делиад. Но Делиада я хотя бы не убивал собственными руками.

– Это была случайность, – говорит отец. – Роковая случайность.

Хочу возразить. Жестом отец не дает мне себя прервать. Он стоит напротив, но по-моему, он стоит на вершине лестницы. Пять мраморных ступеней, да. Я вижу их.

– Случилось то, что должно было случиться. От твоей руки или от чьей-то другой, неважно. Мы с матерью так и будем стоять перед тобой, Гиппоной? Может, пригласишь нас к костру?

Я не понимаю, что происходит. Чего хочет отец. О чем спрашивает. Память, пробудившись от каменного сна, подсказывает: три года назад мать твердила мне о том же, о чем сейчас я слышу от отца. Тогда я решил, что ее рассудок помутился от горя.

Встаю. Взмахиваю рукой:

– Прошу к моему костру. Разделите со мной мою скромную трапезу. Если, конечно, вы не опасаетесь скверны…

– Трапеза? Разделим, – отец спокоен, словно речь идет о торговых делах. – Скверна? Если она есть, разделим и ее. Если нет, тогда и беспокоиться не о чем.

Идем к костру. Табунщики жмутся поодаль. По дороге я замечаю в руках матери большую корзину, плотно закрытую плетеной из лозы крышкой. Мама заботится обо мне? Или о себе с отцом – чтобы не есть мой грязный, мой кровавый хлеб?

Садимся вокруг костра. Некоторое время молчим.

– Это случилось давно, – отец бледен. Голос его впервые срывается. – Четверть века назад. Сразу после нашей свадьбы…

Главк Эфирский откашливается. Голос его становится прежним.

3

Я родной

Это случилось после свадьбы Главка и Эвримеды. Это случилось за три года до рождения Алкимена.

Это случилось, будь оно проклято.

«Горе тебе, Главк, – возгласил жрец из храма Зевса Тройного. В тот день жрец носил белые одежды, служа Зевсу Высочайшему. – Великое горе!»

Главк с женой молчали, ожидая продолжения. Молчал и Сизиф: он явился в храм вместе с сыном и невесткой. Все трое глядели в пол, словно надеялись высмотреть там пути к бегству.

«Главк Эфирский умрет бездетным! – продолжил жрец. – Такова воля владыки богов и людей.»

Было видно, что участь дурного вестника его не радует. Но жрецу не оставили выбора.

«Богов не обмануть,» – задумчиво произнес Сизиф.

Жрец кивнул:

«О да, богов не обмануть.»

Они молчали, все четверо. Жрец молчал, потому что сказал все, что требовалось. Главк с женой молчали, сокрушенные приговором. Сизиф молчал по-своему, как умел только он.

«Боги есть боги, – говорило его молчание. – Но я все-таки попробую.»

Кто первый сказал в Эфире, что Главк бесплоден? Кому? Скорняк кузнецу? Прачка стряпухе? Старуха молодке? Какая разница, если в самом скором времени об этом болтал весь город. Воля богов – материя тонкая, волю можно толковать на все стороны. А глас народа – другое дело. Молва выбралась за стены, ринулась на юг, по Пелопоннесу, на север, в Беотию и Фессалию.

Теперь о бесплодии Главка знали все.

За девять месяцев до рождения Алкимена, первенца в Главковой семье, дворец посетил знатный человек с Родоса. Был пир, много вина. Были свирельщики, шуты, танцовщицы. Гостю отвели отдельные покои в дальней части дома. Глубокой ночью туда проскользнула женщина, пряча лицо под накидкой.

Лицо, имя, намерение. Ничего не спрячешь во дворцах.

Кто первый сказал, что Эвримеда разделила ложе с родосцем? Кому? Служанка метельщику? Раб свободному? Плотник ткачихе? Какая разница, если ребенка носить долго, а у сплетни ноги быстрей, чем у лани? Когда родился Алкимен, последний нищий в Эфире знал, чей он сын. Знал и восхищался житейской мудростью Сизифа, равно как и хладнокровной предприимчивостью Главка – последний во всеуслышанье объявил ребенка своим.

Позже родился Делиад. Пирен. Гиппоной.

Дети есть дети. Правитель нуждался в сыновьях. «Богов не обмануть! – хохотала Эфира. – О, богов не обмануть!» Живя торговлей, город понимал, что в мире нет обмана, есть только условия сделки.

Над жрецом, объявившим волю Зевса, потешались.

Жрец молчал.

* * *

– Кроме Сизифа, меня и Эвримеды правду знала Меропа, твоя бабушка.

– Бабушка? Почему бабушка, отец?!

– Без нее мы бы не справились. Это она поила мою жену снадобьями. Выбирала дни, когда чрево остается пустым, что ни делай. Подмешивала гостям в вино кое-что, от чего гость спал как убитый. Затем он просыпался рядом с Эвримедой. Верил каждому ее слову о прошедшей ночи. Как тут не поверить? Возразить, что ничего не было? Что ты, пьяный мерин, храпел рядом с красивой, готовой отдаться тебе женщиной? Такой позор не снести самому отъявленному силачу.

– Но как же тогда родились мы? Я – ладно, про себя я все знаю. Но Алкимен? Делиад? Пирен? Если они дети моей мамы, то от кого?

– Ты глупей, чем я думал. Они мои сыновья.

– Твои?!

– Да. Моя плоть и кровь.

– Но ты бесплоден, отец!

– Почему? Потому что так говорила прачка стряпухе?

– Потому что такова воля богов!

– Боги не сказали, что я бесплоден. Боги сказали, что я умру бездетным. Не стану отпираться, вначале я понял их так же, как и ты. Умру бездетным? Что это, если не бесплодие? Но позже выяснилось, что мое семя приносит плоды.

– Рабыни? Служанки?

– Нет. Не скажу, что я не знал женщин кроме Эвримеды. Но они не подарили мне детей. Это укрепило меня в мысли о бесплодии. Первые два года семейной жизни Эвримеда тоже проходила пустой. А потом она понесла Алкимена. Не от гостя, от меня. К родосцу она шла, уже будучи в тягости.

– Зачем же он тогда был нужен? Родосец?

– Это была идея твоего деда. Слухи обо мне также распространяли его люди. Главк умрет бездетным? Разумеется. Откуда дети у Главка? У холощеного пустоцвета?! Все они – приемыши, сыновья Эвримеды от разных отцов. Легенда рядилась в правду. Таким образом твой дед скрывал от людей и богов, что я плодовит. Ты же помнишь? Умереть бездетным – мы понимали это, как бесплодие. Воля богов? Она свершилась. Все слышали? О, слышали все, от Эфиры до Олимпа. Когда бы я ни умер, я бы умер бездетным, чтобы приемыши благоденствовали.

– Но ты жив. Ты пережил всех их.

– Да. Я жив, мои мальчики мертвы. Главк Эфирский умрет бездетным? Теперь я понимаю истинный смысл воли небес. Судьба – насмешница, Гиппоной. Но соль ее шуток раскрывается не сразу.

– Зачем ты мне все это рассказал?

– А ты как думаешь?

– Чтобы я узнал: я вам не родной. Они родные, я нет. Но я знал это и раньше.

– Подумай еще раз. Это неправильный вывод.

– Чтобы я узнал, что я вам родной?

– Продолжай.

– С чужим ты бы не поделился семейной тайной. Ты и мама. Вы бы молчали до последнего. Значит…

– Ты нам родной. Кто бы тебя ни родил, кто бы тебя ни принес – родной. Неродной бы ничего не понял, а ты понял. Ты сын Главка и Эвримеды. Внук Сизифа. Береги себя, парень.

Он назвал меня парнем. Так звал меня дедушка. Отец – никогда раньше.

– Береги себя, понял?

– Да, отец. Я постараюсь.

– Стараться не надо. Просто сделай это. Живи долго и позволь мне уйти первым. В глубокой старости, разумеется. На меньшее я не согласен. Главк Эфирский не умрет бездетным. Воля богов? Сделай все, чтобы она не исполнилась.

Отец встал:

– Да, еще. Я хочу внуков. Запомнил?

4

Каков их гнев?!

Дорога.

От Эфиры на Зигуриес. Восточнее, в сторону Немеи. На север, до Микен. По границе с Аркадией, в Аргос. Сухая земля, кусты на обочине. Пыль. Ветер. Жара. Встречные уступали мне дорогу. Даже колесница с воинами, вооруженными как для боя, вильнула в сторону. Воины проводили меня взглядами, в которых читались изумление и страх.

Я ехал верхом.

Когда я попросил отца отдать мне Агрия, он согласился. Сперва, правда, удивился. Агрий был немолод, со дня на день его место в табуне занял бы другой, горячий и сильный жеребец.

Кому нужен старик? Мне, сказал я.

Отец предложил взять колесницу. Велел табунщикам подобрать второго коня, в пару Агрию. Я отказался. Колесница? Я не нуждался в ней. Упряжь? Это лишнее. Когда я сидел на Агрии, его ноги были моими. Они шли туда, куда велит хозяин, не нуждаясь в понукании. Его спина была моей. Можно ли свалится с собственной спины? Его голова была моей: дыхание, слух, взор.

Думаю, Агрий был рад уйти со мной. Уверен в этом.

«Ты нечист, – объявил отец перед расставанием. – Осквернен убийством брата. Все знают, что ты не виноват. И все же это скверна. Это значит, что твоя кровь дозволена для пролития. Покарать братоубийцу, пока тот не очищен – заслужить милость богов. Всегда найдется кто-нибудь, кто рискнет. Если ты останешься в Эфире, каждый твой день превратится в ожидание. Яд, нож, стрела. Копье из-за угла. Камень с крыши. Уезжай, я не в силах защитить тебя.»

Я кивнул.

«Отправляйся в Аргос, к ванакту Мегапенту. Скажи ему, кто ты, зачем приехал. Он мне должен, он тебя очистит. Не скажу, что Мегапент хороший человек. Но он человек дела, это главное. Твое очищение – его выгода. Он знает меня, он поймет.»

Я кивнул. Аргос так Аргос.

Все равно куда.

«Вот еда, – мама протянула мне узелок. Глаза ее были сухими. – Я собрала тебе в дорогу. Вот одежда. Плащ. Хитон. Пояс. Шляпа. Фибула с Пегасом. Ты ее любишь, я знаю. Я почистила ее для тебя. Переоденься, прежде чем уехать.»

Я кивнул. Я боялся заплакать.

«Оружие? – спросил отец. – Меч?»

Я отказался. Взял нож, пращу, пару дротиков. Прикосновение к дротикам стало для меня пыткой, но я стерпел. Надеюсь, при необходимости я сумею их метнуть. Дорога длинная, прокормлюсь охотой.

«Золото? Серебро?»

Я взял немного. Не хотел его обижать.

Когда я уехал, меня не провожали. Отец с матерью уехали еще раньше. Табунщики попрятались. Лишь Агрий ждал меня у костра, где я провел ночь. Фыркал, рыл землю копытом. Кажется, ему не терпелось оставить эти земли. Покинуть табун, который помнил его вожаком.

Да, Агрий. Я тоже не прочь. Я не был вожаком, но это не имеет значения.

На дороге мне встречались путевые столбы с резным ликом Гермия. Встречались чаще обычного, словно вырастали из-под земли. Я проезжал мимо герм, не придерживая коня. Отворачивался, словно не замечал. Не взывал, не просил.

Если таково покровительство богов, каков же их гнев?

Стасим

Смерть в цепях

– Радуйся, Сизиф, сын Эола!

– Всегда, – откликнулся Сизиф.

И пояснил, видя недоумение бога:

– Я всегда радуюсь твоему появлению. Как ты думаешь, кто ты такой?

– Сын Зевса? – предположил Гермий. – Водитель душ?

– Это не главное.

– Податель Радости? Килленец? Лукавый?

– И это не главное.

– Трижды Величайший?

Лицо Сизифа было ответом. Ответ этот не обрадовал Гермия.

– Кто же я тогда?

– Правильнее было бы спросить: «Что же я тогда?» Ты – бурдюк с вином. С отменным хиосским вином. Крепким и неразбавленным. Иногда я боюсь, что ты не придешь. Забудешь меня, нарушишь обещание. Но ты честен, чего трудно ожидать от твоей природы. Радуйся, честный бурдюк с честным вином! И позволь мне обрадоваться тоже.

Сизиф оглянулся на гору:

– День на исходе. Я могу позволить себе отдых. Вино будет кстати, как и беседа с тобой. Клади бурдюк на землю, садись рядом.

Гермий послушался. Садясь, он тоже бросил взгляд на гору. Вершина уходила за облака, которых не было в царстве Аида. Гор здесь тоже не было, эту создали нарочно для Сизифа. Крутой склон, тропа вьется меж чахлых безлистых кустов. Земля утоптана босыми пятками, выглажена тяжестью камня. Вот и камень: притулился сбоку, дремлет.

Ждет завтрашнего дня.

Закат, подумал Гермий. Это не закат, это иллюзия. Отблески дворца Гелиоса на дне Океана. Солнце спустилось под воду для пира и отдыха. Для смертных, живущих на поверхности земли, оно давно зашло. Закат для людей закончился. Но здесь, под землей, дворец Гелиоса сияет для теней из океанских глубин, даруя мертвым подобие света, тепла, жизни.

Когда солнечный бог опять взойдет на небо, в Аиде станет темно. Нет, тут стемнеет раньше, когда Гелиос завершит пир и уснет до утра. Дворец погаснет, давая отдых усталому светилу.

У каждого свой камень, своя гора. Назови камень солнцем, а гору небом – ничего не изменится. Странная мысль, беспокойная. Такую лучше не думать.

– Я привел гостя, – сказал бог. – Он не бурдюк, уверяю тебя.

И позволил тени стать видимой.

– Алкимен, – после долгого молчания произнес Сизиф. – Радуйся, внук.

Тяжелый ежедневный труд изменил Сизифово тело, дарованное для мучений. Мышцы налились силой, окрепла спина. Ноги стали похожи на узловатые корни дуба, выпирающие из земли. Лицо обветрилось, резче выступили скулы. Сейчас мало кто поверил бы, что эти двое – дед и внук.

– Радуйся, говорю. Здесь, правда, особо нечему радоваться. Но если поискать, можно найти кое-что. Ты пил из Леты?

– Я ему не позволил, – вместо юноши ответил Гермий. – Хотя какая разница? Здесь, у твоей горы, все помнят всё. Даже я вспоминаю такое, о чем предпочел бы забыть. Мучения без памяти – пустой звук. Ты мучишься, Сизиф?

– Да.

Сизиф не отрывал взгляда от внука:

– Я мучусь, Гермий. Но камень тут ни при чем. Почему он молчит?

– Камень?

– Мне не до шуток. Почему Алкимен молчит? Не идет ко мне?

– Три дня он не произнесет ни слова. Потом речь вернется к нему.

– Ты оставишь его? Со мной?!

– Оставлю, не оставлю – разве это имеет значение? Они приходят к тебе рано или поздно. Находят дорогу в кромешной тьме. Толкают камень вместе с тобой. Бегут по тропе, когда камень катится вниз. Орут всякие глупости. Сидят ночью у твоего костра. Ты делишься с ними моим вином. Думаешь, я их не вижу? Ты забыл, кто я, Сизиф.

– Алкимен! – закричали от камня. – Иди к нам!

Пирен прыгал, размахивал руками. Делиад, как старший, вел себя сдержанней. Но и он не сдержал улыбки, когда Алкимен шагнул навстречу братьям.

«Почему Алкимен молчит?» – мысленно повторил Гермий вопрос Сизифа. Потому что умер недавно. Потому что его привел я. Другие твои внуки, старый хитрец, нашли тебя сами. Это потребовало времени. Иначе ты бы знал про трехдневное молчание. Не спрашивай, почему я решил сократить путь Алкимену. Я и сам-то не знаю, куда мне отвечать?

– Кто его убил? – спросил Сизиф. – Враги? Разбойники?!

– Беллерофонт.

Гермий ждал, что Сизиф удивится. Спросит: «Кто это?» Нет, не спросил. По всей видимости, внуки успели рассказать деду о Беллерофонте, Метателе-Убийце.

– Вражда?

– Случайность.

Сизиф вздохнул с облегчением.

Камень, сказал себе Гермий. Этот камень не сорвался. Сизиф, сын Эола, вкатил его на вершину и вытер пот.

– Я боялся, – признался Сизиф. – Братья часто враждуют. Грызутся как звери. Убивают друг друга из-за пустяковой ссоры. Случай? Хорошо, если так. Он страдал?

– Алкимен? Не знаю. Вряд ли больше обычного.

– Гиппоной. Беллерофонт. Как ни назови, я спрашиваю о нем.

– Да. Он страдал.

– Хорошо, если так, – повторил Сизиф, сцепив пальцы рук в замок. – Останься, Гермий. Поужинай с нами.

– Ужин?

– Мне сегодня принесли поминальную жертву. Мне и мальчикам. Насчет Алкимена не знаю, но с ним мы поделимся. С ним и с тобой. Моя жена и сын теперь не опаздывают с жертвами. Да что там! Все мои дети, где бы ни были, просто осыпают меня приношениями. Пустые головы! Они что, идут против воли Зевса? Если я разжирею, отращу брюхо, как я смогу работать?!

Он подмигнул богу:

– Есть баран: черный, как ты любишь. Разведем костер, нажарим мяса. Есть мука, напечем лепешек. Вода в ручье, об этом позаботились. Твоя работа? Отличная вода, свежая. Есть жертвенная кровь. Есть вино. Ну да, кому я говорю!

Гермий хлопнул Сизифа по плечу:

– Хорошо устроился, старый хитрец! А разговоры перед сном? Возвышенные беседы? Сказка на ночь? Когда-то ты был славным рассказчиком.

– Будут, – кивнул Сизиф. – Я постараюсь. Тело устало за день, но язык бодр. Мальчики любят, когда я рассказываю им сказки. И раньше любили, и сейчас. Боюсь, правда, их вкусы не придутся тебе по нраву.

– Не может быть! Какая сказка у них любимая?

– Про смерть.

– Смерть? Воистину удивительное пристрастие! Слушать про смерть в царстве мертвых…

– Про смерть в золотых цепях. Про смерть в плену, в заточении. Бессильную смерть. Про то, что надо посылать войну, иначе смерть не освободить. Ты еще находишь вкусы моих внуков странными? Правда, Водитель Душ?

Закат гас за горой. Играл красным на сколах камня.

Сноски

1

Парод – пролог, вступительная песня хора в античной трагедии.

2

Аор – меч с прямым, широким и мощным клинком. Слово «аор» также обозначает вооружение стрелка – лук и колчан.

3

Эвбулей – «дающий благие советы». Мужское имя, а также эпитет Зевса.

4

Басилей обычно переводится как «царь». Правильнее – вождь; иногда – наместник.

5

Плеяды – семь сестер, дочери Атланта Небодержателя.

6

Багряная страна – Финикия. Сами финикийцы называли себя «ханаанеи», а страну – Ханаан.

7

Толос – круглое сооружение (святилище, гробница или памятник).

8

Стадия – мера длины. Общего стандарта не было, чаще всего равнялась 177,6 м.

9

Атаной – «Замышляющий Обман».

10

Мегарон – главный зал дома (дворца).

11

Пифос – большой широкогорлый кувшин для хранения продуктов.

12

Соль играла роль денег. За соль покупали рабов, солью платили воинам. Плохой воин «не стоил своей соли».

13

Гипнос – божество сна.

14

Стасим – песня, исполняемая хором между эписодиями в античной трагедии. Досл. «Стоячая песнь».

15

Музы («мыслящие») – покровительницы искусств и наук. Дочери Зевса и Мнемосины, богини памяти. По иной версии дочери Гармонии, богини согласия.

16

Мусагет – Предводитель Муз, одно из прозвищ Аполлона.

17

Тифон – чудовищный великан, сын Геи (Земли) и Тартара (Нижнего Неба).

18

Гекатонхейры – Сторукие, первенцы Урана-Неба и Геи-Земли; Бриарей (Могучий), Гий (Пашня) и Котт (Гнев). Сторожат в Тартаре павших титанов.

19

Серп Крона – оружие из адаманта (др. – греч αδαμας – «несокрушимый»). Этим серпом Крон, бог времени, оскопил и лишил власти своего отца Урана. Позднее Зевс, сын Крона, сделал то же самое с Кроном. Позднее серп Крона был вручен Персею, когда тот отправился на запад за головой Медузы.

20

Эниалий – Воинственный; прозвище бога войны Арея (Ареса).

21

«Фонт» (φόντης) – убийца. «Беллер» (βελόνη, βέλος) – метательное оружие (дротик, копье, стрела, иной снаряд). Беллерофонт – «убивающий при помощи метательного оружия». Ср. прозвище Персея – Горгофон, Убийца Горгоны. Есть и другие значения прозвища Беллерофонт, о чем будет сказано позже.

22

Криофор – «несущий барана (ягненка)». Эпитет бога Гермеса (Гермия), как покровителя стад.

23

Психопомп – Душеводитель. Еще один эпитет Гермия.

24

Египет.

25

Инпу (греки звали его Анубисом) – египетский бог погребальных ритуалов и страж весов в царстве мертвых, имел облик шакала или человека с головой шакала.

26

Майя, дочь Атланта и мать Гермия, была сестрой Меропы, жены Сизифа. Муж тети считается дядей.

27

Марсий – сатир, подобравший флейту, выброшенную Афиной. Во время игры у Афины потешно раздувались щеки, что возмутило богиню.

28

Ритон – священный сосуд для возлияний богам.

29

Гиппоной – «Понимающий лошадей», «Лошадник».

30

Истмийский, он же Коринфский перешеек соединяет полуостров Пелопоннес с материковой частью Греции.

31

Стремян тогда еще не знали.

32

Одно из значений имени Пегас – «бурный поток». Также имя связывают с прозвищем хурритского бога грозы Хешуба – «Сияющий» (pihaššašiš).

33

Эриуний – Благодетельный, один из эпитетов бога Гермеса (Гермия).

34

Промахос – первый боец, воин авангарда, передового отряда. Прозвище Афины.

35

Астрапей – Молнийный. Прозвище Зевса.

36

Эфиопия.

37

Тринакрия («Трехконечная») – греч. название острова Сицилии, находящегося буквально на западном краю света, в непосредственной близости к Океану.

38

Нектар и амброзия – напиток и пища богов, дарующие бессмертие и вечную юность.

39

Авторы знают, что наличие подков в древней Греции – вопрос спорный. К счастью, хитроумный Сизиф этого не знал. История с коровьими подковами сохранилась в мифах. Впрочем, болтали, что скуповатый Главк сэкономил на подковах, велев просто вырезать надпись на копытах.

40

Хлена – теплая накидка, плащ. В дороге использовалась как одеяло.

41

Саронский (Саронический) залив расположен к востоку от Истма (Коринфского перешейка). Остров Эгина в заливе назван по имени похищенной дочери Асопа.

42

Жестокий (Схетлиос) – эпитет Зевса; к людям применялся в бранном смысле.

43

Геба – богиня юности, дочь Зевса и Геры. Виночерпий на пиру богов.

44

Крисейский, позднее – Коринфский залив.

45

Зефир – западный ветер. Эвр – восточный, Нот – южный.

46

Ананке – богиня судьбы и предопределенности.

47

Мойры – богини судьбы: Клото-Пряха, Атропос-Неотвратимость, Лахесис-Жребиедательница.

48

Ехидна (έχιδνα) – гадюка.

49

Телхины (чародеи) – первые дочеловеческие обитатели Родоса. Искусны в ремеслах.

50

Пеплос – женское покрывало.

51

Черногривый – прозвище бога Посейдона. Гиппий («Конный») – эпитет Посейдона. Посейдон впервые укротил коня, считался покровителем лошадей и изобретателем верховой езды – и сам неоднократно принимал облик коня, в т. ч. для того, чтобы овладеть своими возлюбленными.

52

Дракайна (др.-греч. δράκαινα) – драконица, чаще змея с женскими чертами.

53

Панопт – Многоглаз.

54

Афродита Выныривающая (греч. Анадиомена) – непременное для финикийских кораблей изображение Астарты, древнесемитской богини любви и плодородия.

55

Лапифы – мифический народ, древолюди, потомки титанов.

56

Ихор – нетленная кровь богов.

57

Подробнее история Персея и Медузы Горгоны изложена в романе Г. Л. Олди «Внук Персея».

58

Элафеболион – апрель по одному из древнегреческих календарей (каждая местность в те времена имела свой календарь).

59

Харидот – «Податель радости», один из эпитетов Гермия (Гермеса).

60

Железносердый – эпитет Таната, бога смерти.

61

Керикион – жезл Гермия. Латинское название – кадуцей.

62

Ванакт (досл. господин, владыка) – царь. На Крите, в Микенах и в Аргосе правили цари, более высокие по титулу и общественному положению, чем басилеи.

63

Афинтитес – сладкое вино из увяленного винограда ароматных сортов с добавлением специй и трав: миндаля, кедровых орехов, шафрана, кардамона, семян сильфия, колосков нарды, полыни горькой и пр.

64

Юмор (хумор) – в Древней Греции название жидкостей, определяющих состояние организма: кровь, лимфа, желчь черная и желтая.

65

Куротрофос – воспитатель и защитник детей и подростков.

66

Имя Эвриала означает «Далеко Прыгающая».

67

Хрис (золото), аор (меч или вооружение лучника). Имя может читаться как Золотой Лук или Золотой Меч.

68

Имя Сфено означает «сильная, могучая». «Ужасная, грозная» на древнегреческом звучит как Горгона.

69

Геспериды – нимфы, хранительницы золотых яблок. По одной из версий, родные сестры Горгон.

70

Оргия – мера длины, около двух метров.

71

Диагноз «истерия» встречается у Гиппократа.

72

Облачные радуги формируются из капель воды в облаках. Они выглядят белыми, так как капли воды очень маленькие. Облачные радуги намного больше обычных радуг.

73

Идиот – гражданин, не желающий участвовать в политике и общественной жизни.

74

Трагедия – «козлиная песня», от τράγος (козел) и ᾠδή (песня).

75

Месогийское – Междуземное. Вскоре оно получит название Эгейского моря.

76

Около двадцати километров.

77

Подес (ступня) – 30 см. Талант – мера веса, около 26 кг.

78

В данном случае жена брата. Пандора была женой Эпиметея, брата Прометея.

79

Пеннорожденная – прозвище Афродиты, рожденной из морской пены близ острова Кифера.

80

Герма – столб с изображением Гермия. Гермы охраняли дорогу, их повреждение считалось святотатством.

81

Аэд или рапсод – сказитель.

82

Балбис – каменный постамент, на котором стоял дискобол во время броска.

83

Ольпа – широкогорлый сосуд с одной ручкой.

84

Квадрига – колесница, запряженная четверкой лошадей.

85

Три брата, сыновья Крона: Зевс, Посейдон, Аид.

86

Честь (греч. «тимэ») – многосмысловое слово.

Content

Генри Лайон Олди
Золотой лук

Парод

Книга первая Если герой приходит

Часть первая Люди, боги и я

Эписодий первый Тайна золотых цепей

1 «Ты уверен, что это радость?»

2 Боги, за что караете?!

3 «Ты не стоишь своей соли!»

4 В Аиде звезд нет

5 Сказка дедушки Сизифа

Эписодий второй Судьба расправляет крылья

1 Это не сказка, болван!

2 Горшок моего детства

3 Метатель-Убийца

4 Морской еж в хитоне

Стасим Память, паника и снова память

Эписодий третий Имя и ненависть

1 Бурный поток

2 «О малом молю тебя, бог! И о большом молю…»

3 Остров и радуга

4 Зато мы все увидим!

5 Спасайте детей!

Стасим Молнии, яд и снова молнии

Часть вторая Боги, кони и я

Эписодий четвертый Вода сладкая и горькая

1 Украдено у Главка, сына Сизифа

2 Слепым живется легче

3 Можно ли испепелить реку?

4 Ата-Обман и Дика-Правда

Стасим Конь, копье и молот

Эписодий пятый Сын черногривого

1 Чудеса и диковины

2 Если кто-то живет, он умирает

3 Чьи здесь кобылы?

4 Как они посмели?!

5 Рассказ табунщика Фотия в присутствии Главка, сына Сизифа, и Сизифа, сына Эола (выдержки)

Стасим Месть, любовь и снова месть

Эписодий шестой Мы, великаны

1 Острая бронза и грязная тряпка

2 Меч не для меня

3 Великан в тумане

4 Боги и города

5 Сын своей матери

Стасим Облака, радуга и снова облака

Часть третья Остров в тумане

Эписодий седьмой Змеиный жезл и старая липа

1 «Я не собирался жить вечно»

2 Живой жезл, мертвый человек

3 Эвримеда, дочь Ниса

4 Главный вопрос

Стасим Вино, просьба и остроумие

Эписодий восьмой Сильная и попрыгунья

1 Кровь в воде

2 Потерянная тень

3 Внезапная встреча

4 Хрисаор Золотой Лук

Стасим Имя, природа, возраст

Эписодий девятый Бьют как родного

1 Великан под корягой

2 Что такое страх?

3 Соринка в глазу

4 Вестники и радуги

Стасим Правда, ложь, правда

Часть четвертая Кровь в источнике

Эписодий десятый Лучшие кони на всем Пелопоннесе

1 Золотое руно мудрости

2 Погоня – дело долгое

3 Все, кто повинен

4 Допрос конокрада Эвбула Главком Эфирским, сыном Сизифа (выдержки)

5 Богов не обмануть

Стасим Совет бессмертных

Эписодий одиннадцатый Сын Медузы и Посейдона

1 У всех по-разному

2 Каша с мясом

3 Вина и надежда

4 Прилетает по ночам лошадь…

5 Белая тень

Стасим Кровь и вода

Эписодий двенадцатый Парус в вышине

1 Польза от родословной

2 Мои желания

3 Жертва принята

4 Природу не обманешь

5 Это точно сны

6 Листья облетели

Стасим Бегство вверх и вниз

Часть пятая Главк умрет бездетным

Эписодий тринадцатый Камень и вода

1 Бык Посейдона

2 Я дурак и скотина

3 Веди меня, Хрисаор

4 Девятый вал

5 Я не знаю, что делать

Стасим Дядя, племянница, сын

Эписодий четырнадцатый Когда бы мы еще собрались?

1 Слова-дротики

2 Верный путь к самоубийству

3 Метатель-Убийца

4 Подарки мертвых братьев

Стасим Четвертый внук

Эписодий пятнадцатый Путевые столбы

1 Гори огнем, радуга

2 Это случилось давно

3 Я родной

4 Каков их гнев?!

Стасим Смерть в цепях

Сноски