Макс Далин

Таракашки

Это их так дома зовут — таракашки. Потому что они маленькие, глянцевые, шустрые и чёрные с рыжим. А ещё их зовут закорючками, потому что они закорючивают хвосты: младшая — лаячьим кренделем, старшая — просто полуколечком, что ещё называется «хвост пистолетом». И ещё их зовут шкарпетками. Шкарпетка — это по-украински носок. Их так зовут, во-первых, потому что их пара, а во-вторых, у них есть одинаковые тёплые свитера из шерстяных носков большого размера.

Они вдвоём весят меньше, чем одна кошка. Правда, Тима — кошка солидная. Как сейчас пишут, «кость пушистая». Не толстая, но очень плотная, крупная, тигр, только домашний, небольшой и серый. А таракашки — они же эфир, в них же ничего земного этого, плотского нет: бархатные шкурки на невесомых птичьих косточках. Громадные уши, как у песчаной лисички-фенека, тёмные влажные очи, крохотный носик-кнопочка и тоненькие длинные ножки. Собачьи эльфы. Живые мультяшки.

Для солидных собаководов — самая низшая категория. Суровые владельцы ротвейлеров, кане-корсо и даже такс называют их в приступе великособачьего шовинизма «недособаками», «декорашками» и «истеричками». Раньше эта порода называлась «русский той-терьер», теперь их из терьеров разжаловали за нетерьерскую нежность души — и они просто тойки.

И про них на удивление многие думают, что они злобные, гавкучие и кусачие. Про них говорят, что такие всё время трясутся от злости и ужаса. Они же крохотные, их не разглядеть — с чего они там трясутся, отчего гавкают…

Впрочем, Принцесса Соль, попросту говоря — Солька, почти никогда не лает. Она тихий и невесомый собачий ангелок, абсолютно беззлобный, робкий, застенчиво любящий весь белый свет. Она очень терпелива. Даже в кабинете ветеринара только отводит кроткие глаза и нервно позёвывает, сворачивая язык колечком. Соль — разрушительница легенд: «Надо же, какая спокойная собачка! А говорят…»

Но легенды тут же восстанавливает Принцесса Пунь, попросту говоря — Пунька. Она топорщит бархатную свою шёрстку до самого хвоста и яростно лает и рычит — и на ветеринара, чтоб не лез к собаке с ручищами-то, и на этих неприятных типов в очереди, за то, что глазеют на собаку, когда ей и так нервно. И особенно на ту тётку, которая сказала: «Вот и заберу тебя, такую скандальную». Кого она заберёт? Принцессу Пунь? Щас. Пунь ей нос откусит по самые глаза, вот!

Никто же не знает, что Пуня не может кусаться: у неё нет передних зубов.

Солька может. Но не кусается: она воспитана так, как обычно пытаются воспитать овчарку. Высшая лига. Прохожие глазеют на кроху, идущую строго «рядом», замирающую, когда останавливается человек… сказать бы «у бедра», но на самом деле — у щиколотки.

Но не садящуюся. Потому что попа мёрзнет. На ней ведь почти нет шерсти.

Потому они и трясутся. Не от страха, не от злости — от холода. Этим маленьким голым бедолагам почти всегда холодно; на улице постоянно видишь их собратьев, которых корчит, трясёт от холода, а людям не приходит в голову одеть собаку.

Собака в одежде? Дурной выпендрёж, гламур паршивый.

Негламурный настрой хозяина заканчивается воспалением лёгких у собаки. Эти эльфы, выведенные в нашей стране, выведены не для неё: у нас же ветра, дожди и морозы, а у них — ни жира, ни шерсти. Громадные уши — как у тропических зверей, призванные охлаждать организм паруса, пронизанные капиллярами, — зябнут на любом сквозняке. Коротенькая, просвечивающая на пузе бархатная шёрстка не греет. Миниатюрные и точёные собачьи леди в своих маленьких чёрных платьях, элегантных невероятно, в реденьких рыжеватых чулочках — босиком на снегу…

Судьба «декорашки» непроста. В нашем лучшем из миров собачья жизнь вообще не малиновый сироп, но жизнь вот этих… Она ничего не стоит. Её ценят не больше гламурной побрякушки. Сумочная собачка. Модно. Или детям играть.

Защита собак — не защита животных. Это защита детей человеческой цивилизации. Собаки — уже не совсем звери, собаки — человеческая совесть и человеческое зеркало. Чем сильнее порода исковеркана искусственным отбором, тем больнее эта совесть, тем чище это зеркало. Тем меньше люди хотят об этом думать.

Собаки — уже не совсем звери.

В лучшем случае, звери — это собаки одичавшие. Кинологи говорят: они уже стали особой породой, одичавшие дворняги. И без человека прекрасно обойдутся. Вернулись обратно, в дикий мир… хотя… Марк — как раз бывшая одичавшая собака. Дворняга классическая, чёрно-буро-рыжая, тот самый тип, который кинологи и описывают. Крупный, но не такой массивный, как овчарка, стройнее. Поджарый, упругий, сильный. Отважный, независимый и суровый. Но живёт с людьми уже пятнадцатый год — и настоящая собака. В смысле — восприимчивая к любви, не вполне звериная душа.

А Солька, Принцесса Соль — брак породы. Между бровей — плешка, голое местечко, без шерсти. Отходы коммерческого производства — живая душа с корейским именем. В детстве ужасно стеснялась своей лысинки, закрывала её лапами, прятала личико куда придётся — под свой матрасик, человеку под мышку: не смотрите на меня, я безобразная! Она очень хорошенькая, совсем игрушка — тойка кровей настолько голубых, что аж в синеву, как игрушечный оленёнок Бэмби, с раскосыми, впрямь корейского разреза, глазами. Но лысинка.

Может, кто-нибудь заберёт?

Наверное, часто брали в руки, рассматривали: дефектная живая игрушка — фу! — и возвращали в щенячий манежик. И нежная девчоночья душа Сольки корчилась от ужаса: я — урод. Не смотрите на меня, нет, нет, нет…

Да ты самая красивая, говорили мы ей потом. Очаровательная. Принцесса. Солька-Солнышко. Потребовался год, чтобы она поверила, чтобы научилась шалить и кокетничать, но до сих пор ей неприятно пристальное внимание чужих. Что ты на меня так смотришь, человек? Я лысая, да?

А вот Марк, суровый пёс, был поражён.

Ему как-то не случалось видеть вблизи маленьких собак. При виде Марка владельцы таких крошек тут же хватали питомцев на руки и пропадали из виду: такая страшная зверюга, съест и не поморщится. Не написано же на страшной зверюге, что оная зверюга трепетно любит кошек и очаровывается всяческой маленькой жизнью…

Марк смотрел на Сольку, как умудрённый и хмурый пожилой мужик смотрел бы на внезапное чудо, вроде ожившей, тёплой и ласковой куклы Барби. И робкий собачий ребёнок лизнул в щёку существо, чья голова была значительно больше самого ребёнка.

С тех пор Марк Сольке старший товарищ, покровитель и вожак. Самое безопасное место на прогулке всегда было у Марка под животом. Самая вкусная вода всегда находилась в миске Марка, самая интересная кость — тоже: крупный пёс усмехался, глядя, как малявка с натугой пытается затащить его кость в свой домик. Жалеть, что ли, те крошки мяса, которые она сумеет отщипнуть?

Гуляя с Марком, Принцесса Соль многому научилась. Например, бегать великолепной волчьей походкой одичавшей собаки, закидывая задние лапы вбок, смотря одним глазом вперёд, одним — в сторону. Но она далеко не всегда изображает волчицу, а при виде таких же крохотных, как и она сама, кавалеров — принимается гарцевать, изящнейшим образом крутя худенькими бёдрами. И останавливается в полудюжине шагов от носа восхищённого поклонника, взмахнув ресницами, вскинув уши и приподняв тонкокостную и длиннопалую лапу: «Ах, мужчина, я вас боюсь!» — готовая при малейшей опасности удрать под защиту громадного, молчаливого и угрюмого рыцаря.

Кошка Тима сперва новую жилицу не одобрила, но вскоре рассмотрела. Одарённый щенок, решила Тима. Не из самых глупых. Время ещё не упущено, возможно, удастся воспитать из него котёнка.

Принцесса Соль смотрела на кошку в очарованном ужасе. Это был такой великолепный и страшный зверь… меньше Марка, но вооружён тяжелее, а сам ловчее, гибче. Опасная воительница снизошла до ничтожного щенка — такое у Сольки было выражение лица. Кошке польстило.

Поначалу обучение пошло хорошо: щенок научился довольно неуклюже, но бойко запрыгивать на диван и на кресло. Прекрасно, решила Тима, продолжим, — и показала, как запрыгнуть на подоконник.

Собачий ребёнок честно пытался, тоненько тявкая. Кошка показала ещё несколько раз. Солька скакала внизу на двух ножках, тянулась вверх изо всех сил, но собачье тельце определённо не приспособлено для кошачьего прыжка-полёта.

Тима спрыгнула на пол, обняла Сольку за шею и вылизала ей ухо. Это означало: «Да, дитя, к сожалению, ты такой же нелепый уродец, как и все собаки. Но я не брошу тебя, ты, в сущности, милое создание».

С кошачьей вольной борьбой у Принцессы Соль пошло лучше. Было сложно понять только, что кошка заваливается на спину вовсе не для того, чтобы сдаться на милость победителя: так она готовит к страшному удару когти на задних лапах. Тима бросала Сольку через себя, как тренер по самбо, мускулы собаки превратились в стальные пружинки, но главное, что Соль научилась понимать беззвучный кошачий язык.

И с тех пор стала в доме переводчиком, понимающим и собак, и кошек, и людей.

Характер, привычки, личность Принцессы Соль — отличная тема для мультфильма. Её повадки так же очаровательны, как её раскосая ушастая головка. Её высочество обожает старую плюшевую сову-перчатку, любимую с младенчества игрушку; оставаясь одна дома, ложится спать в обнимку с совой, обижаясь, забирает её и уходит горевать в кресло; наслаждается массажем совой — и иногда массаж переходит в возню. Солька определённо научилась у Марка грубым шуточкам, но в её исполнении они выглядят куда элегантнее: «Я тебя — кусь!» — приподнимает губу над резцами и «кусает» воздух в микроне от пальца, с самой лукавой усмешечкой в глазах. Зовёт на диван: «Афь!» — и пристукивает лапой. Человек: «Нет уж, лучше иди сюда». Солька кланяется классическим собачьим игровым поклоном, который выглядит реверансом: «Афь!» — и пристукивает лапой: нет, ты иди, ты! Берёт у человека кусочек чего-то очень вкусного — куриный хрящик, ломтик варёного лёгкого, крошку сыра — бежит и бросает его рядом с носом кого-нибудь из друзей, Тимы или Марка. Но не кусочек персика. Персик они не едят, его Соль съест сама.

Так они и жили втроём, когда появилась Принцесса Пунь.

* * *

«Пунь» — тоже корейское слово. Означает старинную мелкую медную монетку, грошик. Вроде той, которую отдали за измученную частыми родами собаку: больше она не могла рожать, а потому стала не нужна. В том доме, где собака была маленькой машиной для зарабатывания денег на щенках, её звали иначе. Довольно-таки презрительной кличкой. И то: старушка в шесть неполных лет, беззубая, болезненно толстая, в тусклой, шершавой, с проплешинами, шёрстке… Точно не принцесса.

Она, конечно, обо всём догадалась. Собаки — телепаты; то, что они понимают человечьи слова — уже доказанный факт. Именно поэтому она яростно лаяла и скакала до одышки, крохотный толстый дракончик с развевающимися ушами. Именно поэтому и перестала лаять, когда её уносили из дома, где она жила и рожала щенков, а на её личике, тонком, длинноносом, с невероятно громадными, томными, тропическими очами и трагически заломленными рыжими бровками, застыло неподъёмно тяжёлое, слишком большое для маленького тельца горе.

Она поняла, что уносят её навсегда. Но не понимала, куда. Убивать?

Но она не может убежать. Во-первых, ей не хватит сил — тонкие ножки мелко дрожат от постоянного напряжения, всё болит, одышка… а во-вторых — куда?

Собачьи эльфы не умеют, не могут жить одни. Они такие маленькие — а вокруг огромный, холодный, страшный мир. Бежать некуда.

А тут ещё Марк.

Он подошёл с самыми мирными намерениями: обнюхать нового жильца, маленькую собаку из тех, что очень ему нравились. Но будущая Принцесса Пунь замерла на месте в ужасе: похоже, ей приходилось видеть только отцов своих будущих детей. «Это чудовище?! Вот это?! Люди окончательно обезумели!» Защищаясь от нестерпимого страха, будущая Пуня яростно лязгнула клыками рядом с носом Марка. Тот виновато ухмыльнулся, облизнулся и отошёл.

Но ужас не отпустил сразу. Он проходил постепенно.

И Пуня постепенно понимала, что плохое прошло, совсем прошло. Сперва вдруг обнаружилось, какой вкусной может быть еда: она хватала кусочки фарша торопливо, едва прожёвывая, а тут ещё оказалось, что бывает и творог, и крошки яйца, и ещё много чего нестерпимо прекрасного… И еда есть всегда. Голодная жадность прошла через пару недель — и это был первый шажок.

Второй был — прогулки.

Трудно сказать, в клетке её держали или просто не выпускали из квартиры, вывозя в сумке-переноске только по делу. Как бы то ни было, выяснилось, что Пунь обожает любые сумки. Увидев, что люди собираются уходить, готова лезть в каждую случайно подвернувшуюся авоську: «Возьмите, возьмите меня с собой!» Первые прогулки давались тяжело: Пуня постанывала, охала при каждом шаге, а потом её ножки мелко дрожали. Но ножки массировали, а в ритм прогулок она потихоньку втянулась — и вдруг начала худеть, да не просто худеть, а красиво худеть! Выправляться и подтягиваться: на бёдрышках обрисовались мускулы, появилась талия, хоть и не девичья, как у Принцессы Соль, но всё же… И с тех пор они начали бегать рядышком. Шкарпетки.

Пуня — старшая — не стала заводилой в этой паре. «А побежали туда?» — всегда предлагает Солька. Она абсолютно уверена в себе и весело доверчива к миру. Пуня подчиняется. Иногда кажется, что щенячьего в ней даже больше, чем в её подруге.

Солька равнодушна к бабочкам. Она была совсем мала, когда впервые увидела порхающую бабочку. Наивный собачий ребёнок восхитился и поскакал за ней: ам! — и бабочка в пасти. Но оказалось так невкусно, что пришлось долго отплёвываться. С тех пор бабочки могут летать вокруг совершенно спокойно.

Птицы Сольку тоже не интересуют: птицы — это обман. Их невозможно понюхать — они улетают. Ленивые городские голуби могут пастись у Сольки под самым носом — она их принципиально игнорирует.

А вот Пуня — нет.

Голубей она гоняет со счастливым гавканьем, даже не пытаясь их ловить. Ага, боятся! — и несётся, развевая ушами. Так здорово, когда ты такая маленькая, а тебя кто-то боится! Щенячий восторг! Бабочек и мух Принцесса Пунь тщательно выслеживает, ловко хватает, прикусывает и плюёт — вправду невкусные, но всё равно охотничья добыча. Вдобавок мухи пытаются сесть на ноги друзьям Пуни, людям — она охраняет, бдит, убивает агрессора. Она очень полезная и отважная собака.

Это Соль может беспечно бродить по травке, обнюхивая всякие интересные места. Пунь всегда начеку. В ней сидит овчарка, тревожный страж: уши почти не опускаются, бровки нахмурены, загривок на всякий случай взъерошен. Принцесса Пунь каждую секунду готова к битве. Есть вещи, которых она боится смертельно: одиночество, предательство… но собак и людей она не боится вовсе. Готова встретить лицом к лицу — и высказать всё. А если вдруг нападут — защищать людей и глупенькую подружку в схватке с кем угодно, хоть с волкодавом.

А потом впрямь напали. Выскочившая из-за угла дома хаски щёлкнула зубами над самыми таракашками — может, забавы ради, а может, действительно раздражалась всякой бегучей мелюзгой. Но сделать агрессорша ничего не успела: её атаковал Марк, вырвал из рук человека поводок — и погнал чужачку прочь, вдоль стены.

Вернулся, только когда хаски пропала из виду. Похоже, не чувствовал себя виноватым. Обнюхал маленьких подруг: «Ну что, вы в порядке?» — и Принцесса Пунь впервые не зарычала, когда её бесцеремонно ткнули носом.

Вот с того-то дня она и стала чувствовать себя членом стаи. И с того дня начала закручивать хвост.

Сперва получалось плохо: Пуня слишком привыкла носить хвост зажатым между задних ног, как можно плотнее. Ещё она сидела на хвосте, боялась простудиться, это, очевидно, была привычка ещё из прежней жизни — и на хвосте от постоянного трения об пол появились проплешинки. Но в тот день, когда Марк прогнал страшного врага, Пунь стала Принцессой и хвост немного распустила.

Чем больше проходило времени, тем храбрее поднимался Пунин хвост. На то, чтобы начать носить его «пистолетом», Принцессе Пунь понадобился целый год. За этот год на хвосте выросла свежая шерсть, глянцевая и шёлковая на ощупь. Теперь обе Принцессы блестят совершенно одинаково: две блистательные особы с точёными фигурами, элегантные, как им и положено.

Пуня привыкла, что всюду — вместе. Что рядом — Солька, что Марк — рыцарь на страже, что на прогулке спокойно и безопасно, даже если гуляем в лесу. Но вот ехать к ветеринару — испугалась.

Ведь всюду — вместе. Почему её везут одну?

Опять? Снова отдавать? Убивать?

Принцессу Пунь всю дорогу до клиники колотило крупной дрожью. Чужая тётка походя сказала товарке: «Всё время трясутся эти собачонки… слова доброго не стоят!» Свои люди пытались Пуню утешить, объяснить, что это — ненадолго, не страшно… вотще. Она знала цену человеческим ласкам. Так уже было. Увезли и отдали.

В клинике, в коридоре, сидели три собаки из приюта, которых привезли на прививки. Видимо, от них пахло растерянностью и страхом. Пуня смотрела на них в тоске — и её трясло от ужаса. Она даже не облаяла ветеринара за то, что он сделал укол и заглянул в пасть.

А потом Пуню взяли за пазуху и увезли. И выглянув из-под куртки своего человека, она увидела свой двор. Свой подъезд! Дверь в квартиру! А за ней встречали Марк, Солька и кошка!

И Принцесса Пунь кинулась к ним, крутя хвостом, с радостным лаем, впервые приседая на передние лапы! Нет! Не отдадут! Вот моя стая, вот мой домик, вот моя миска и красная сумка, в которой меня носят, когда ноют ножки! Я останусь тут жить! Я всегда буду тут жить!

Удивительное зрелище: у собаки отлегло от сердца. Как у человека, который понял, что страшная беда прошла стороной.

* * *

Всем собакам порой снятся страшные сны.

Марк в таких снах, видимо, вступает в жестокую схватку: он глухо рычит и лает одним горлом, подёргивая лапами. Солька во сне, наверное, удирает с визгом — попискивает тоненько, тихонько, как мышонок. А Пуня во сне стонет и охает, мечется, а проснувшись, оглядевшись вокруг, вдруг начинает радостно лаять и скакать, приседая на передние лапы, в собачьем реверансе. Конечно, невозможно точно сказать, что ей снится, но, кажется, она снова и снова переживает тот момент, когда её унесли из дома, от своей стаи. И вот — вернулась! И будет возвращаться всегда.

Content

Макс Далин
Таракашки