Макс Далин

Песок и белое солнце

2367438.7934.2345. Фья-Скоу. Запись № 28

«А ещё хотел сказать вам, любезная моя Катерина Матвеевна, что сеансов связи с вами жду особенным образом, потому что являетесь вы посреди здешних песков, как чистый ангел — и, глядя на вас, от сильных чувств даже дышать невозможно.

А температура, по моим данным, ниже сорока восьми по Цельсию не спускалась уже неделю, даже в тени — если кому удастся тут тень найти. Вы, дражайшая моя Катерина Матвевна, по нашим координатам сами видите: до ближайшей пещерной агломерации отсюда — километров пятьдесят, да это и хорошо. Сами знаете, какая у меня команда и как бы их там приветили. А по мне, так эта группа товарищей — народ, против всех местных философствований, неглупый, даже, можно сказать, душевный…»

Сухов вздохнул и выключил диктофон. Группа товарищей сидела на раскалённом песке, укутавшись в псевдокрылья, и Сухов подумал, что их предки, вероятно, всё-таки умели летать. Не может же быть, чтобы такой шикарный рудимент ничем эволюционно не обусловливался… Впрочем, эти плащи из хитиновых пластин, вероятно, защищали фья от свирепых солнечных лучей. Иначе не выжить бы им под открытым небом, изнеженным пещерным жителям.

Но никто не жаловался. Фья вообще больше молчали, хоть и понимали английский, а Седьмой — даже русский — и могли говорить вполне сносно, очень просто, но понятно. А их собственного языка — жестикуляции и запаха феромонов — Сухов не понимал. Так что, быть может, они и общались между собой молча. Бог знает, что они сообщали друг другу, шевеля антеннами.

Вряд ли что-нибудь весёлое. Смертники.

«А конденсатор для воды — устройство, всё ж таки, довольно сомнительное. Воздух тут такой сухой, что даже по ночам, когда делается прохладно, при всех наших стараниях оседает на плёнку не больше пары стаканов. Так что пить нам всем постоянно хочется, всё время думаем о воде — в подземных городах в ней недостатка нет. И мой пищевой концентрат им усваивать тяжело. Они не капризничают, но я вижу, что ребятам нездоровится. Пятый и Третий даже попытались поискать чего-нибудь съестного в «саксауловых» зарослях, но целлюлозу в таком виде они усваивать не приспособлены, а пожевать им некому — сестрички-работяги остались далеко, да и, как сами понимаете, драгоценная моя Катерина Матвеевна, сестрички им нынче не помощницы.

Четвёртый нашёл что-то странное — лишайник или грибок, не пойму, — но явно несъедобное и жжётся не хуже крапивы. В общем, все местные деликатесы остались в их родном пещерном городе, куда дорога нам с ними закрыта строго-настрого. Первый намекнул даже, что надо было остаться — судьба, мол такая. Ну, Первый-то своё отжил. Будь другие постарше — они и остались бы, я думаю. А так — молодые ещё слишком. Жить хочется. Осознают себя, значит, хоть в то, что они могут себя осознавать, ни наши, ни здешние особенно не верят.

Вы, Катерина Матвеевна, так биологам и скажите: ребята в курсе, что будут экспериментальным материалом. Они согласные. Потому что иначе смерть им: дворцовый переворот штука суровая. Стража останется, стража новой Владычице нужна, да и спорить воительницы не обучены — им всё равно, лишь бы от госпожи пахло властью. Работягам и подавно наплевать. Только гарем идёт на съедение однозначно — гарему не всё равно. Супруга у них бывает только одна, да и та может порешить, если прогневается. Такие дела…»

Сухов, щурясь, посмотрел на небо. Пустое небо было белым от зноя, и маленькое солнце раскалилось до ослепительной белизны. Белый песок пустыни блестел, как толчёное стекло; тёмные фигуры фья отбрасывали крохотные тени.

Седьмой запел. Не будучи ксенобиологом, Сухов довольно смутно представлял себе физиологию фья — ему вспоминались то термиты, то пчёлы, то цикады, — но догадывался, что рот имеет слабое отношение к этим звукам, нежным и чистым, слегка похожим на пение бамбуковой флейты, а что имеет — не знал. Странные эти импровизации никогда не повторялись — и гарем пение Седьмого молча не одобрял. Петь полагается для Владычицы, Владычицу убила соперница. Гарем жив по чистейшей случайности, но петь — незачем. Даже, наверное, аморально, подумал Сухов.

А этот — поёт. Рой — унифицированная система. Индивидуальность в каждом Государстве одна — Владычица. Остальные, по идее, одинаковые, совершенно одинаковые. Это Владычицы объединяют свои крохотные Государства в агломерации, заключают договоры и ведут войны; все прочие — их орудия, отдельно движущиеся части их тел: и сёстры-воительницы, бесполые и безжалостные, и сёстры-работяги, тоже бесполые и безразличные, как живые механизмы. И братишки. Крылатые особи, для ухода за своими Владычицами и оплодотворения. Самые слабые существа в сообществе. Их немного, но много и не надо.

По земным меркам — не рабы. Все, кроме Владычиц, гораздо, гораздо меньше, чем рабы. «Говорящие орудия», как сказал какой-то античный мудрец — к ним это куда больше подходит, чем к людям в положении рабов. Рой. Своего разума и мнения у них быть не может. У них нет самости. У них нет имён. У них есть только функции.

Но Первый хотел, чтобы сёстры убили и его, и всех остальных. Второй хотел умереть вне агломерации — его ужасал сам факт смерти от жвал собственных сестёр; потом передумал. Третьему, кажется, всё равно. Пятый и Шестой в ужасе обратились за помощью к торговцу с Земли, потому что хотели жить, но не знали, что делать. Четвёртый жалеет, что не наелся напоследок. А Седьмой поёт.

Как это может быть, если все они одинаковые? Сухов их не путает, а ведь он чужак. Логично было бы путать — похожих.

И если сёстры-воины и впрямь абсолютно покорны, абсолютно одинаковы и абсолютно бесполы — как одной из них могло прийти в голову убить Владычицу, пропитаться её запахом, съесть её тело и обрести таким образом священную женскую суть?

Земные биологи недопонимают глубинную сущность фья. Похоже, сами фья тоже недопонимают собственную глубинную сущность…

«А песчаный скутер просто сдох, простите за грубое слово, любезная моя Катерина Матвеевна. Да ещё в таком месте, где мы могли нарваться запросто: синие фья чёрных в принципе не жалуют. Пришлось бросить всё, что нельзя с собой унести, и уходить пешим ходом. Поэтому мы и не прибыли на базу ещё позавчера, а мыкаемся по пескам до сих пор и ждём, когда же наконец засекут мой маяк — а насчёт атмосферных помех я в курсе, поэтому никого и не виню. Зато добрались до мест малонаселённых, можно сказать, почти необитаемых. Это нам на руку, потому что против здешних бойцов я, можно сказать, не вооружён, и меня бы местные дамочки съели за милую душу вместе с прочими ребятами.

А ребят жаль. Что-то в них есть.

А солнышко здесь такое белое, что глазам больно…»

Content

Макс Далин
Песок и белое солнце