Макс Далин

Зной

…Горит и кружится планета…

Б. Окуджава

Вентилятор гудит, гудит без конца. Нудно, надоедливо, сонно. Отвратительный звук.

Гонит лопастями поток сухого горячего воздуха. Зачем я вообще включаю вентилятор? Иллюзия. От него не прохладнее, нет — но воздух все-таки не так мертвенно неподвижен. Правда, одежда липнет к телу и волосы ко лбу, но если подставить потный лоб под струю искусственного сквозняка, на миг становится чуть прохладней.

Жалюзи — как рыцарское забрало. Серый пластик кажется раскаленным кованым железом; между полосками пластика — колючий безжалостный свет. Даже так его слишком много. Солнечные шрамы на полу — палас выгорел полосами. Солнце жрет все, до чего дотрагивается.

Выходной.

Пару лет назад в такой день пошли бы на пляж… Бред, о чем это я?! Пляж?! Что такое — «пляж»? Гриль для людей? Место аутодафе? Ах, это песок у воды! У какой, простите, воды?

Вода — это то, что тоненькой, теплой, желтоватой струйкой течет из-под крана. Если течет. А еще это потрясающая субстанция неизреченного вкуса, которая продается в пластиковых бутылях за бешеные деньги. Если работаешь, можешь заказать такую бутыль и радоваться. До рассвета или после заката тебе ее доставят. Водичку… Которая не пахнет ни гнилью, ни хлоркой, ни старым ржавым железом. Кажется, сразу литра полтора выпил бы — остальное в холодильник. Хорошо бы купить, но до получки — неделя.

Киса только что лежала на полу в коридоре — распластавшись по плитке, чуть более прохладной, чем паркет в комнатах, тряпочкой, неживой шкуркой. Теперь — мяучит, обивает ноги. Что, подруга, есть хочешь? Консервов с тунцом хочешь? Ах, пить…

Тебе из-под крана тоже не пьется? Ну, прости. Хочешь со мной кипяченой? Из холодильника? Ага…

Киса — странный подкидыш. Угорелая кошка. Раньше-то я всегда думал, что для кошек никогда не бывает слишком тепло. Они вечно греют животы на батареях парового отопления, растягиваются в солнечных лучах — балдеют от жары… До этого лета, однако.

После работы на улице подобрал. Ошалевший комок опаленного меха, глаза больные, с капельками присохшего гноя по уголкам, нос сухой — ей бы схватиться за меня, уцепиться жалкими своими крючками за рубаху, но все понимает: ей жарко и мне жарко. Принес домой — и она тут же залезла в раковину, где остатки прохлады. Тогда пила воду из-под крана, не брезговала; сейчас избаловалась.

Наверное, Киса в стародавние времена пушистая была. По строению тела видно, по головке этой, длинноносой, по глазам, по очертаниям тела — порода… Но сейчас линяет, линяет и линяет. Разделась до майки и трусов; если не случится чуда и жара не спадет, у меня будет совершенно лысая ангорская кошка. Кисе лень лишний раз пошевелиться; она жадно напилась и снова развалилась — хорошо, что не надо добывать пищу охотой. В такую жару движение — смерть.

Слышно, как за окном грохочут тяжелые грузовики. Интересно, как водитель существует в кабине, раскаленной, как духовка? Говорят, сейчас таким работягам платят по-настоящему много… но это именно из-за того, что никто не задерживается на работе. Работать надо ночью. Все, кто могут, перешли на ночной образ жизни. Вампиры, говорите? Ха!

Хорошо, что у детей каникулы. Интересно, учиться они тоже будут по ночам? Когда спать, спросите вы, господа присяжные? А никогда! Все равно никто не спит. Впадаешь в потный бред на пару часов — и просыпаешься, задыхаясь. Скоро человечество вообще спать перестанет. Незачем. Только время терять — последний-то нонешний денечек!

Грохот грузовых шаланд время от времени перемежает вой сирен. Скорая помощь и пожарная бригада. Тут, по крайней мере, не возникает вопросов, куда они прутся в такую погоду. Горит все. Из открытых окон тянет гарью, все уже отвыкли от запаха воздуха без примеси гари, выхлопных газов и падали. Дохнет, конечно, тоже все. Трава сгорела, листья на деревьях — фигня, горят легкие. Астматики уже догорают. Мой шеф умер от сердца, у нашей бухгалтерши — инсульт. Странно, что еще жива Верочка с астмой… но я вижу, как она дышит.

В такую пору радуешься, что совершенно одинок. Не стоило подбирать кошку — тогда вообще ни за кого душа не болела бы… кроме земли. В смысле — Земли. Лучше уж сидеть перед выключенным телевизором и трындеть самому с собой, чем пытаться сохранить жену, детей и родителей без всякой надежды на успех.

А что? О детях в такую погоду я даже думать не могу. Дача? Деревянные дома горят чаще. А если уцелеет, то что в нем, домишке посреди обугленного участка с черными трупами деревьев, а вокруг тлеет лес, торфяники дымят день и ночь… Сухие русла лесных речушек, в которых грязь запеклась, как гнойная короста на запущенной ране… И многая божья тварь лезет в руки человеку, как моя несчастная Киса — надеется, что человек-то уж ее спасет. Она, эта божья тварь, не знает, что он и себя-то спасти не может.

Что смешно — комаров нет. Им плодиться негде — лужи-то высохли. Мух тоже почти нет. А говорили, «насекомые живучие»! Ну да. Только тараканы, быть может… Периодически я нахожу на окне засохших бабочек, иногда дневных, пестреньких, иногда — пушистых ночных мотыльков. Они прячутся в тени жалюзи — и все равно умирают от жары. Я собираю их в коробку из-под сигарет и думаю устроить им похороны во дворе. Кажется, от зноя у меня окончательно расплавились мозги.

Птицы тоже постепенно умирают. Начали голуби — они забираются в тень, но это их не спасает, все равно превращаются в невесомые мумии. Над «жареными воробьями» теперь даже законченные циники не хихикают, а когда я увидел первую ворону, это было как удар в сердце. Болтали, что уж вороны-то, особенно городские, могут хоть в эпицентре ядерного взрыва выжить… Идиоты.

Интересно, как крысы себя чувствуют. Дохлых мышей я видел во множестве, а крыс — нет. Интересно, сколько они протянут. Может, переживут людей? Даже забавно…

Читать тяжело; даже веки в поту, строчки слипаются в глазах. Включить телевизор — нестерпимо. Между репортажами с пожаров — бодренькая болтовня, дрянные фильмы, попса… Неделю назад метеорологическое светило изволило пошутить в интервью. Его спрашивают: «Когда похолодает-то?» — а он ухмыляется и говорит: «Опыт подсказывает, что к январю должно бы! Подождите ещё пару месяцев!» Ах ты же, дрянь! Все, телевизор больше не смотрю.

Компьютер иногда включаю. Послушать, о чем народ говорит. А о чем он говорит! О смертях, о пожарах, о том, что кислорода все меньше и о том, что урожай по всему миру сгорел на корню. Скоро начнем драться за жратву, но это пока незаметно. Киса, Киса, иди сюда… хочешь еще паштета с тунцом? Ешь сейчас, пока можешь, девочка; через годик не будет у нас ни паштета, ни тунца…

По последнему прогнозу, который я слышал, мировой океан покрыт нефтяной пленкой на четверть. Этого уже от души хватает, чтобы ни черта не испарялось. Может, нефть будет разливаться и дальше. Может, не будет. Но осенью же должны пойти хоть какие-нибудь дожди, нет?

Хотя, наверное, если пойдут ядовитые, то это никого не обрадует.

Зря я сказал, что одинок… А мир? Вот кто мне сдохнуть спокойно не дает — планета, будь она неладна. Мама. Мамочка. Черт со мной, черт с нами со всеми, но какое мы имели право гробить ее, вот вы что скажите, господа присяжные? Подыхающий с голоду убил собственную мать и сожрал? Черта с два! И с голоду он не пух, вполне себе хватало жратвы, мать же и подкидывала, и нужды особенной не было! Просто вздумалось отрезать от нее куски, от живой — чтоб не скупилась на деньги! Не подумал, сынок, что кровоточить начнет? Не захлебнись маминой кровью…

Я брежу тем, как она умирает. И тогда мне хочется ласкать кошку, будто кошка — это все, что мне осталось от всех зверей, рыб и птиц всего мира. А старый кактус — все, что мне осталось от растений. Кактус еще не понял, что все ужасно; он к жаре привычный и к жажде привычный. Ему даже хорошо, наверное…

Я пытаюсь поспать, но заснуть не могу. От запаха гари и тухлой помойки дышать тяжело, да и кислорода в воздухе маловато, кажется… Киса уходит с моей подушки на пол, где прохладнее. Мне хочется выть от безысходности. Мне хочется удавиться, чтобы не видеть, что будет дальше… с мамой. Это было бы отличным выходом — я умер, пока она была еще жива. Но какой-то гнусной частичке сознания надо непременно домучиться до конца. Досмотреть. Все равно из нас двоих я умру первым…

И Кису жалко. Кто ее кормить будет? На улице жрать нечего — что не сгорело, то гниет…

А вентилятор все гудит, томно, однообразно, сонно… Кондиционер — невозможная роскошь. Даже будь у меня деньги, очередь на установку — на год вперед. Наплевать.

Зато у меня востребованная специальность, по нынешним временам не останусь без работы. Техник по холодильным агрегатам, ха-ха. Отменная работенка. Позавчера, к примеру, работали на хладокомбинате, возле мороженого — очень способствует!

Завтра, правда, монтируем новый холодильник в морге… Но до завтрашней ночи еще дожить надо.

Content

Макс Далин
Зной