Татьяна Млынчик

Ловля молний на живца

© Млынчик Т., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступительное слово

Перед вами дебютная книга победительницы издательской программы арт-кластера «Таврида» Татьяны Млынчик. Таня – выпускница факультета журналистики Санкт-Петербургского государственного университета, живет и работает в Санкт-Петербурге. Журналистика и проза занимают большое место в ее жизни, она пишет с подросткового возраста. В 2020 году Татьяна впервые приехала на форум молодых деятелей культуры и искусств «Таврида», представив там свой роман «Ловля молний на живца». Он был высоко отмечен ведущими российскими писателями и редакторами. И неслучайно.

В романе исследуется тема взросления нынешнего поколения тридцатилетних, честно и без прикрас. Вместе с разгадыванием тайны возникновения собственной сверхсилы главная героиня Маша Депре раскрывает историю своего происхождения и свой потенциал: уникальную ситуацию, сформировавшую людей, рожденных в конце 1980-х, которые продолжают искать свою идентичность и сегодня, а когда были подростками – экспериментировали, меняли маски, безуспешно разрушали себя, цеплялись за субкультуры и собственные стереотипы.

«Ловля молний на живца» – один из самых ярких дебютных романов этого года. Мощный, как разряд электричества, бьющий и попадающий точно в цель. В наши сердца.

Алёна Ракитина, эксперт по направлению «литература» арт-кластера «Таврида»

Моим бабушкам, Зинаиде Ливановой и Стефаниде Млынчик

Задача 1

Прыгай со сцены

– Тебя прямо ими и задушить? – Мама держала в руках пару черных колготок, висевших, словно грустные заячьи уши.

Эти плотные колготки в катышках были поддеты для тепла под Машины джинсы сегодня утром, когда она уходила в школу. Теперь она вошла домой, едва успела стянуть с ног большие синие кеды и прошлепать мокрыми носками на кухню глотнуть сока (голова трещала от утренней водки), как оказалась в отеческом чистилище.

– Мы были в школе. – Мама брезгливо кинула колготки на стол. Одна нога угодила в папину пепельницу. – Нам выдали шмотки, которые принесла и сложила директору на стол мама некоего Влада. Твои шмотки, Маша! Говорят, вы устроили у них дома притон. Опять носишь эту дрянь! – Мама царапнула пальцем по Машиному лицу и задела шарик в ее губе. Больно. Вынимать сережку было поздно.

Она стояла перед родителями и крутила в голове набор несусветных отмазок. Сказать, колготки не ее, начать орать в ответ, сказать, чужие колготки, Юлькины, сказать, дала свои вещи другой девочке… Лоб будто скребли изнутри ложкой, силясь собрать с черепа остатки мозгов. Она заговорила:

– Утром гуляли с ребятами на Дворцовой… Первые два урока отменили. Хлынул дождь. Влад предложил переждать у них на Миллионной.

Маша говорила отрывисто и смотрела на свои носки. Голубые разводы краски от кед на белой ткани походили на мамины акварельные упражнения. Она ждала, что мама прервет поток вранья своим криком, швырнет что-то на пол или в саму Машу, но этого не произошло. Все-таки им ничего не известно.

– Пока шли, я поскользнулась и грохнулась в лужу. Вымочила штаны. В комнате его сестренки сняла колготки, чтобы на батарее посушить. Мы музыку слушали. Мальчики решили выпить пива. А потом вернулась с работы мама Влада. Разоралась, что Влад прогуливает. И на нас с Ваней… Мы убежали в школу. Колготки остались там, дома.

Мама смотрела, не моргая. Папа хмуро пялился в ленту сигаретного дыма.

– Есть уверенность, что ты по-человечески готовишься к поступлению в политех? – вступил он наконец в разговор.

Маша молчала.

– Маша, это уже2 не девятый и не десятый, – сказала мама своим обычным голосом. – У тебя на этой неделе первая олимпиада. Другие сидят и пашут. А она шляется по чужим квартирам… Я ведь этого мальчика даже не знаю. Из какого он класса?

– Из «Б», – Маша взяла в руки ступку для специй и завозюкала по дну тяжелым пестиком, – мне реально не повезло. У Влада проблемы в школе… Не надо было с ними идти…

– Забирай колготки. – Мама указала подбородком в сторону пепельницы. – И вытащи эту фигню из губы.

Маша подобрала свою вещь и отправилась в комнату. Плотно затворила дверь и первым делом стянула мерзкую, напоминавшую о сегодняшнем грандиозном позоре одежду. Конечно, никакого падения в лужу не было. Утром Маша узнала, что у Шалтая, парня с Малой Садовой, на которого она запала пару месяцев назад, появилась телка. Это известие сразу пришибло ее, и захотелось напиться. Даже не захотелось, а понадобилось. Пошла к Владу. В пятикомнатной, недавно расселенной коммуналке на Миллионной улице, где вовсю шел ремонт, началась злая тусовка с Ванечкой, распитием литра водки под музыку с компа, курением «Таволги» прямо в комнате.

Ванечка перекрикивал панк-рок:

– Дался тебе этот Шалтай? Никогда его не понимал. Мрачный черт. В путяге учится…

Ванечка был Машиным однокашником и, пожалуй, единственным близким другом. Когда бутылка «Охты» была раздавлена, возникла олигофреническая затея: «А давайте, чтобы протрезветь, примем холодный душ». Бессвязный бред. Разделись до нижнего белья: Маша – до трусов с лифчиком, Влад и Ванечка – просто до трусов, затем все залезли в старинную чугунную ванну. Тут-то в замке и заколупался ключ. Как ошпаренные выскочили из ванны и, оставляя за собой лужи, кинулись в комнату натягивать шмотки. В это время мама Влада вошла в квартиру и начала голосить. Ванечка никак не мог найти одежду и принялся открывать шкафы. В карусели пьяного безумия ему попалась полка с одежонкой младшей сестры Влада, и он стал хватать крошечные кофточки, шапочки, мама Влада выдирала их из его рук и несвойственно для взрослой тетки крыла ребят матом. Маша быстро оделась и вышмыгнула в прихожую. Ванечка нашел какие-то широкие штаны и первый попавшийся свитер, тоже выбежал, они впрыгнули в кеды, Влад крикнул: «Сваливайте!», и они, схватив рюкзаки, скатились вниз по лестнице, мчались по Миллионной, а когда увидели, что погони нет, встали, закурили и побрели в школу. Очень хотелось пить.

В гардеробе Маша стянула куртку и увидела, что впопыхах напялила кофту задом наперед. Спряталась за вешалками и, пока переодевалась, несколько раз больно ударила током сама себя. Потом в столовой выпила три стакана компота подряд и отправилась на химию. Ее тошнило от водки, но к пятому уроку это прошло. О том, что мама Влада пришла в школу и рассказала обо всем увиденном завучу, который тут же вызвал Машиных и Ваничкиных родителей, она не подозревала. Сейчас хотелось забыть эту жуткую грязь. Чтобы не думать о том, какие выводы из пересказа сцены сделают учителя, Маша достала методички и принялась взаправду готовиться к олимпиаде. Хотя и было понятно, что по олимпиадам ей не поступить: это будет лишь репетиция. Скоро мама позвала ужинать.

Пока ели, папа рассказал о бестопливном генераторе Джона Серла, и Маша пообещала себе назавтра железно пойти на лекцию в политех. Тем более в расписании стояла лекция профессора Кьяницы. Маша обожала этого наглого мудреца с первого визита в Политех. Тогда миниатюрный человек в пушистом свитере вскочил в аудиторию, как мяч, и изобразил на доске знак вопроса.

– Думали, намалюю какой-нибудь хитрый график? – спросил он, обращаясь не столько к трем десяткам сидевших на трибунах удивленных абитуриентов, сколько к воздуху сводчатой старинной аудитории.

Ему не ответили.

– Или накатаю формул до потолка, как умница Уилл Хантинг, и объясню по ним устройство вселенной? Видите это? – Он ткнул пальцем в белую пластиковую розетку под доской, а потом достал из-под волосатого свитера мобильник, взял со стола провод со штепселем и воткнул в сеть. – Каждый из вас делает так по два раза в сутки. Мы сидим на электрическом токе, как на героине!

Он вышел вперед и посмотрел на студентов, вцепившись кукольными ручонками в столешницу у себя за спиной.

– Думаете, его дали нам для этого? Чтобы заряжать погремушки, которые обращают нас в зомби? Нет? А для чего тогда? – Он откинул седую голову назад. – Может, чтобы казнить людей в тюрьмах, как у Ильфа и Петрова? Девушки скажут: бить злодеев электрошокером! Или, предположим, прикупить электрозабор для собаки на даче, чтобы не убежала? Или… реанимация, поддержание жизни в больнице, богоугодное дело, так ведь? Для этого? Есть версии? Стройка? Нет?!

Соседи Маши по партам ловили каждое его слово.

– Правда состоит в том, что ни я, а я здесь сорок лет, ни еще хоть один ученый в мире до сих пор так и не поняли, что же такое электричество! Зачем его спустили вниз. Я говорю «спустили», потому что его выдали нам как стопку белья в плацкарте. И разобраться, где у этого пододеяльника изнанка, какие клопы в нем прыгают, нам с вами предстоит в ближайшие пять лет. Смотрю на вас, зелень, и думаю: в их-то потоке и сидит тот, кто раскусит тайну, над которой мир бьется с тех времен, когда Никола Тесла сбрил свои усы.

Маша сразу примкнула к братии фанатов эксцентричного профессора. Он стал единственным привлекательным фактором будущей учебы, на которую с щенячьим энтузиазмом смотрели все вокруг, кроме самой Маши.

* * *

На следующий день после уроков она успела спуститься в метро «Невский проспект», но получила сообщение от Юльки о том, что Шалтай на Садовой. Один, без бабы. Она сделала шаг назад от дверей электрички, опустилась на скамейку. С пять минут смотрела на плывшую мимо массу людей, а потом вскочила и зашагала к выходу в город. Стояла последняя весна ее детства, и жизнь была гораздо хитрее, чем законы физики. В конце концов, профессор Кьяница сидит в политехе уже сто лет. А Шалтай может исчезнуть в любой миг. Она даже не знала его настоящего имени, как не знала имен многих ребят. Да и какие имена, когда есть Тощий, Дырявый, ЧиЧи, Жижа, Мех? Ведь так интереснее. А интересным на Малой Садовой, в конце девяностых превращенной в пешеходную зону со скамейками и причудливым шаром-фонтаном, где во дворах и в окнах легендарного магазина «Парнас» в начале двадцатого века днем и ночью терлась альтернативная молодежь Петербурга, было все: широкие штаны, стихи Лехи Никонова, пирсинг, скейтборды, музыка.

На улице пахло апрелем, и в одном из дворов на детской площадке, как обычно, гулял весь зоопарк их компании. Пили портвейн «Алушта» и обсуждали пост-рок, сидя на поребриках. Маша поздоровалась. Шалтай тоже тусовался здесь, она еще из арки приметила его красную кепку. Маша только столкнулась с ним взглядом и сразу наклонилась к зажигалке: слишком хороши были эти кофейные глаза. Говорили, что он работает на ночном мусорном грузовике, чтобы оплачивать учебу в техникуме. Он был помешан на ню-мéтале, независим и груб. Машу не замечал. А она наблюдала за его диковатостью, злой гордыней, так отличавшей его от других парней, нелепых и несобранных, а увидев однажды, как он взрослым метким жестом сыпанул мелочь местному бомжу Робинзону, Маша влюбилась окончательно.

Сегодня он топтался во дворе один. Может, врут все про его девчонку? Поправил прядь черных волос на лбу. Его кеды были в порядке. По кедам можно легко понять, что перед тобой за тип. Скейтовый «Электрик» – как раз для Маши. Она попросила плеснуть ей портвейна. Выпила один стаканчик. Потом еще один. Во рту стало пряно. Захотелось добавить туда дыма. Закурила. К ней подсел Влад, и они принялись обсуждать утреннее отключение электричества в школе. Похоже, переклинило проводку и в классах замигал свет. Их учительница Галиша застыла с открытым атласом в руках и молча уставилась на потолок, где как цикады гудели длинные, похожие на мечи джедаев люминесцентные лампы. Когда Маша вместе с другими вышла из класса и во тьме зачарованно наблюдала водопад искр, лившийся из щитка в рекреации, ее схватил за руку Ванечка. И пока школа ждала возвращения света, они целовались за вечно отключенным лифтом. С Ванечкой так было всегда. Ванечка был привычный как матрац на даче. Занятно: один и тот же человек – тот же запах, те же шершавые губы, та же белая футболка. Но стоит неведомому реле внутри отойти, и былых разрядов больше нет, убежали навсегда. Прозвенел звонок, она вынула его руку из своих штанов, они глупо разоржались и побрели каждый на свой сорванный урок через толпы визжавших как щенки третьеклашек с лазерными указками.

Маша вспомнила эту руку на своем теле и уставилась на собственную ладонь. Розоватая кожа и парочка формул для алгебры, начирканных красной гелевой ручкой. Было в этой руке кое-что странное. От изучения ладоней ее оторвал появившийся в поле зрения черный кед «Электрик». Он носком врезался в ее кед, ярко-оранжевый, замшевый.

– «Борланды»? – Он кивнул на кеды. – Как у барабанщика «Дефтоунс». Где ты такие достала?

– На углу с Невским большой «Адик», – ответила Маша и потянула носок на себя, делая вид, что любуется. На самом деле ее сердце стучало на кончике этого носка, как огонек святого Эльба на мачте корабля в грозу.

– Это сумасшедший стиль. Я думал, у нас их не бывает. Разве что на секондах. Мажорка, что ли? – И он отступил от ее носка.

– Копилку разбила, – бросила Маша в ответ. На самом деле папа на прошлой неделе выдал ей деньги на новые кеды. Но сказать об этом было стыдно. Быть богатым стыдно. И благополучным тоже. Стыдно и скучно. С этими мажорами сразу все ясно. Маше не хотелось, чтобы ему про нее что-то было ясно. Он наклонился. Так близко, что она увидела круглую сережку в мочке его уха и учуяла запах пива и еще чего-то, вроде березового сока. Бесцеремонно обогнул ее и затушил окурок о край урны прямо рядом с ее алевшими в вечернем солнце волосами. А потом отошел к стайке парней. У нее в ушах стучала кровь, казалось, ее тело просвечивает, как пляжная пластиковая сумка сорокалетней тетки, только вместо лосьона и трусов все вокруг видят у нее внутри нелепое намерение потащиться за Шалтаем и вписаться в беседу про гитары и комбики, в которых она ничего не смыслит. Мысль о комбиках навела на воспоминание о колдовских приборах в лаборатории политеха. Удачу, которую ей посулила секретная примета. Она отклеила себя от скамейки и, перебросив копну волос с одного плеча на другое, незаметно пристроилась к кружку, где пускал клубы дыма и разглагольствовал о музыке он.

Однажды, еще до новогодних каникул, Машин папа, который время от времени читал лекции в политехе, подбросил ее на машине. Она притащилась в лабораторию на час раньше начала занятия и бродила среди наваленной здесь электрической снеди; амперметров, ретомов, вольтметров, других спящих исполинов для низковольтных и высоковольтных испытаний. Приборы напоминали блоки разобранного космического корабля и валялись тут со времен, когда профессор Кьяница только начал свои философские поиски. Вдруг в аудиторию завалилась стайка старшекурсников. Долговязая девица с конским хвостом брезгливо покосилась на Машу, она поспешила ретироваться в дальний угол и провела пальцами по пыльному экранчику миллиамперметра, чтобы занять руки и спрятаться от оценивавших взглядов.

– И этот дебил будет мне доказывать, что закон Кулона – херня, не имеющая под собой никакого теоретического обоснования, – басил один из студентов, грузный кудрявый кавказец. Маша украдкой покосилась на них, но тот обдал ее взглядом, полным такого нескрываемого энтомологического интереса, что она покорно опустила глаза. Тут-то и заметила, что стрелка под стеклом амперметра следует за ее пальцем. Отняла руку, стрелка упала на ноль. Приподняла прибор. В стороны полетели клоки пыли. Провода не наблюдалось, амперметр был не подключен к сети. Маша подошла к другому прибору, зеленому вольтметру. Тронула его. Магия повторилась! Она вдруг оказалась в том эфемерном состоянии, когда от удивления можешь рассказывать о приключившемся с тобой чуде хоть продавщице в магазине, и на грани того, чтобы, отбросив стеснение, обратиться за объяснением к студентам, но их позвали, и они гуськом вышли из лаборатории. Профессору Кьянице сказать побоялась. Потому что он ведь вытащит на трибуну перед группой и устроит суд Линча, а потом ее не примут на факультет ни за какие коврижки. Она стала водить пальцами по приборам каждый свой визит в политех и по живучести стрелок определять, удачные сложатся выходные или нет. Удачей в Машином универсуме последние недели числилась случайная встреча с Шалтаем. Накануне дней, когда ее жизнь навсегда переменилась, стрелки всех приборов радостно прыгали.

Маша топталась в кружке ребят и не решалась вставить слово: как бы Шалтай не счел ее идиоткой. Рядом возникла ее приятельница Юля, протянула Маше банку джин-тоника и затрещала о своем мудачке бывшем. Маша ухватилась за синюю банку, как за буек, и долго не выпускала ее из рук, а когда разжала пальцы, реальность плыла мимо отрывистыми клочками. На одном из таких клочков они с Шалтаем, который накинул поверх кепки капюшон, вдвоем стояли в арке, снаружи в сумерках лил и погружал Малую Садовую в прозрачную слизь дождь, а они обсуждали последний альбом «Дефтоунс». Маша не знала этого альбома, но притворялась, что диск уже у нее есть, и паниковала, что следующий вопрос оголит ее невежество. Шалтай долго чиркал зажигалкой возле ее рта, а та все не хотела загораться. А когда Маша взяла ее из его влажных рук, взорвалась с хлопком, от которого Маша в один миг протрезвела. Потом он ушел с парнями за добавкой, они с Юлей стояли на Садовой около квадратных клумб, и Юля ревела, потому что бывший при ребятах обозвал ее шлюхой, и тянула Машу за рукав уйти, а та ждала, что Шалтай вернется, но сказать об этом стыдилась. К ним подбежал Влад, попросил сигарет и сообщил, что послезавтра после школы все едут в Сосново. Послезавтра Маша не могла никуда ехать, потому что в политехе была олимпиада, но, когда Влад принялся перечислять, кто собирается в поездку, и в списке искрой мелькнуло «Шалтай», ее щеки налились горячим, она поддалась наконец Юле, и они зашагали в сторону подземного перехода через Невский, а в метро Маша уже не могла думать ни о чем другом, кроме как осуществлении бешеного желания оказаться в Сосново вместе со всеми. Вместе с Шалтаем. И там, в чаду тусовки, панк-рока, алкоголя, а главное, целой нереально длинной совместной ночи, у них точно бы все завязалось. Оставалось придумать, кого отправить вместо себя на олимпиаду.

Дома Маша закрылась в комнате и взялась за телефон. Пообещала одному вечно красневшему Снусмумрику с курсов поход в театр за то, что тот попробует написать две работы ручками с разными чернилами. За себя и за нее. Маме сказала, что после олимпиады едет с ночевкой к Юле, и мама даже как-то сразу поверила. Слово «олимпиада» затмило прочие слова – «с ночевкой» и «рисовать газету».

* * *

На Фин Бан он притащился с телкой.

– Кто это? – Маша подбородком указала Владу на эту парочку.

– Как кто? Шалтай. Вы ведь знакомы, – Влад рассеянно рылся в пакете с провиантом, который состоял из батонов-нарезок и многочисленных кирпичиков лапши «Доширак», – да и дама его. Лиза, кажется.

На дачу приглашал добродушный панк Юрка. Участок в трех километрах от станции Сосново. Два дома – старый и новый. Отсутствие родителей гарантировано. Маша курила сигареты одну за другой и старалась не смотреть на Шалтая и его девицу. Та потрясала длинными кудрями цвета патоки из-под красной вязаной шапки: миниатюрная. Маша начала помогать Юрке с организационными вопросами: он не мог подсчитать, сколько нужно еще докупить колы для водки, как вдруг из метро возник Ванечка. Маша бросилась ему на шею.

– Воу, Машка, – с улыбкой выдохнул тот. – Полегче. Током бьешься.

Спустя полчаса в электричке Шалтай с бабой сидели спиной ко всем, делили одни наушники на двоих, а Маша мрачно пила водку с Владом и главным дурачком их компании – Спанч Бобом. Ванечка и другие парни ушли в пахнувший мочой и грохотавший, как шкаф с кастрюлями, тамбур. Им взбрело в голову покурить зеленый чай. Скоро оттуда понеслись вопли, хохот и пение. На дачу шли больше часа, сбились с пути от станции, Маша по колено вымочила джинсы в снегу, который, несмотря на весну, обильно лежал за городом. Парни продолжали горлопанить песни и беситься. Спанч Боба дважды вырвало: один раз в электричке и один раз на пустынной станции.

Наконец подошли к даче: Юрка открыл ржавую калитку, сделанную из спинки кровати с шариками на столбиках, и через веранду запустил всех в старый дом. Тусовка рассредоточилась: второй этаж, комнаты со свернутыми матрацами, обои в ромбик родом из пятидесятых. Пахло сыростью, сеном, и не было света. В мезонине нашелся треснутый кальян, и парни завозились с растопкой. Маша потащилась с Юркой в запертый новый дом, ключей от которого не имелось, чтобы залезть внутрь и включить везде электричество. Шалтай исчез. Перешагивая талые лужи, обогнули новый дом, зашли на просторное крыльцо, а потом влезли внутрь через узкое окно около входной двери, стекло из которого Юрка бережно вытащил. Внутри было темно.

– Аккуратнее, Маш, тут все в мелу. Вон щиток. Разберешься?

Маша вскарабкалась на тумбочку и открыла пластиковую дверцу размером с учебник по английскому. На самом деле она открывала электрический щиток первый раз в своей жизни и не представляла, что делать, чтобы включить свет. Но все знали, что она поступает в политех и высокопарно треплется об электричестве. В щитке рядками тянулись разноцветные пластиковые рычажки и валялась пара мертвых бабочек. Маша чихнула. А потом отважилась коснуться выключателей и потянула крайний рычажок. Мир схлопнулся в тот же миг, и ее втащило в щиток.

Она увидела чердачную комнату. Деревянные стены в грубых досках исписаны баллончиками, две односпальные кровати близко, как в купе поезда, и мутное квадратное окошко. За ним – сосны на фоне бледного неба. На кровати, прислонившись к стене, как были – в куртках, шапках и кедах, сидели Шалтай и Лиза. Она распутывала провод от наушников, а он смотрел перед собой. Прямо на Машу.

– Зачем ты меня сюда притащил? Вов, если честно, я в шоке, – сказала Лиза.

Вова. Вот, оказывается, как его зовут.

– Лиз, а чего ты хотела? Поехали за город… с ребятами…

– С ребятами? – она перешла на яростный шепот. – С этими маргиналами? Знаешь, что я видела, когда от станции шли? Лысый стал ссориться с девчонкой, она плакала, а потом он ей пощечину отвесил. Они же в неадеквате. Я спать тут не собираюсь.

– Могла еще в городе сказать, что тебе в падлу ехать? Я предупреждал, что это не мажорская дача. В Питере ты походами бахвалилась…

– Я знала, что тут такая публика? Давай назад. Мы успеем обратно. Электрички еще ходят.

– Не пори ерунды! Вина выпьем… Подружишься с девчонками.

– Они на меня смотрят, будто сейчас сожрут. Особенно эта, с красными волосами. Неприятная, если честно. А еще страшная. Фу.

Маша хотела ответить, но ее поставили на тихий режим. Она спустилась вниз на первый этаж. Тут вовсю пыхтел кальян, а где-то в клубах дыма кашлял Спанч Боб. Потом оказалась на улице и проследовала ко входу в новый дом. Стекло по-прежнему было вынуто, и она заглянула внутрь. Там на полу Маша увидела себя. Вся одежда в меловых разводах, волосы растрепались, а над ее лицом склонился Юрка и отрывисто ее целовал. Она попыталась оттолкнуть его и всхлипнула. Закашлялась. Села. Ноги проехались по грязному полу.

– Юрец, – раздался голос Ванечки, – что со светом? – Ванечка просунул голову в оконный проем, а когда различил Машину фигуру на полу, мгновенно заскочил внутрь.

– Вань, – простонала Маша. Тело пронзали сотни иголок. Словно она отлежала его целиком.

– Машу током долбануло, – сказал Юрка. – Она копалась в щитке, а потом на метр отлетела, как в клипе «Кардиганс».

– Вот черт! Надо скорую!

– Не надо, – произнесла Маша, садясь. – Дай лучше попить.

Ванечка помог ей подняться на ноги. В тело вернулась чувствительность, только пальцы слегка покалывало.

– Как ты? – спросил Ванечка.

– Уже лучше, – соврала Маша и полезла через окно на воздух.

Покачиваясь, побрела в сторону уличного сортира с окошком на облезлой двери. Ванечка крутился рядом, спрашивал, как она, а убедившись, что она более-менее в сознании, присоединился к бухающей во тьме старого дома братии.

Маша сидела на скамейке за сараем, смотрела на утопавший в сумерках лес за наполовину поваленным забором и размышляла. Разглядывала свои ладони как что-то чужеродное. По телу гулял ток.

Из-за угла дома показалась голова Юльки:

– Ты чего тут одна? Прикинь, эта шалтаевская Лиза убежала… Свалила на станцию.

– Как же это… А он что?

– Он отрубился на веранде. Парни адски накурились.

– Так зачем было ее отпускать? Видела, какие тут гопари?

– Слушай, мне сейчас не до нее. Ей три раза сказали, что это бредовая затея. Как горох об стену. Тупая, по ходу.

– Надо ее догнать.

Есть ее номер?

– У всех сели трубки. Света-то нет. Не, я пас. У меня ноги мокрые. Пойду пацанов пну.

Маша вздохнула. Вернулась в дом, намотала на шею шарф, который висел на плешивых лосиных рогах при входе. В комнатах было тихо. Она не стала никого ждать, взяла рюкзак и вышла за ворота. В какой стороне станция, помнила четко. Если эту дуру изнасилуют, у всех будут грандиозные проблемы. Долго брела мимо пустых черных дач. В это время года сюда никто не приезжал. Уже на подходе к станции, в месте, где обрывались многочисленные рельсы, она увидела в самогонном свете фонаря силуэт, напоминавший Лизу, только без шапки. Силуэт быстро приближался. Маша махнула рукой. Когда Лиза подошла, стало заметно, что по ее щекам текут слезы.

– Эй, – прошептала она, – драпать надо! Там человек десять, пристали. Пьяные.

Маша посмотрела в сторону перрона. Из тьмы показались бредущие в их сторону фигуры.

– Иди сюда, – донесся до Машиных ушей наглый и убедительный бас.

– Спокойно пойдем, – сказала Маша, – отстанут.

– Не отстанут. Лучше в участки… Надо уйти с дороги. У них машина.

Лиза взяла Машу за локоть, и они побежали. Сначала медленно, как люди, которые давно не бегали, а потом быстрее и быстрее. Рюкзаки неудобно скакали на спинах.

– Нам бы из пятна света вырваться, в деревья…

Маша слышала погоню. За ними действительно гнались. Если вначале она решила, что там стайка пьяных деревенских парней: отойдешь на сто метров, как от лающих псов, они и отцепятся, то это был не тот случай. Пробежали метров пятьсот, Маша успела вспотеть, а потом оказались на шоссе. У нее мелькнула мысль, что можно и машины останавливать, махать руками, орать. За асфальтной дорогой чернел лес, и они стремглав нырнули в деревья. Отбежали от дороги – по колено в снегу, а потом опустились на четвереньки и просто поползли. Земля уходила вниз покатым уклоном, и девочки очутились в яме, похожей на минную воронку. Там обе остановились и осмелились обернуться. Преследовавшие их фигуры ринулись в разные стороны по шоссе. Подъехала тонированная «девятка». Хлопнули дверцы. Машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к даче Юрки.

– Что делать-то? – шепотом спросила Маша.

– Не знаю. – Лиза терла пылавшие щеки, которые после совместного бега уже были Маше не так противны. – У нас дача в Орехово, в десяти километрах. Я туда хотела.

– Может, обратно к Юре? – Маша судорожно застегивала куртку на верхние кнопки под подбородком.

– А вдруг эти туда завалятся? Я бы к нам на дачу лучше… Но пешком долго, часа два. Не прятаться же от каждой машины… Вообще, там ночует брат. Если бы откуда-то ему набрать…

Машин телефон тоже сел. Она подняла глаза на бледно-янтарное небо в каемке из сосновых крон. Потом посмотрела на свои пальцы.

– Дай-ка телефон.

Взяла в руки розовую, похожую на кусок мыла «Нокию». Зажала трубку между ладоней. От Лизы отвернулась. Что делать, не знала, действовала наугад.

– Маш… – шепнула Лиза.

Маша не отреагировала.

– Маша, мне кажется, там…

В момент, когда «Нокия» победно завибрировала, Лиза накинулась на нее сзади, повалила ее в ежистый весенний снег, а с шоссе раздался чудовищный гром выстрела. Чиркнуло стволы деревьев над головами.

– Твою мать, – прошептала Маша и посмотрела на экранчик телефона. Батарейка показывала двадцать процентов заряда. Она сунула трубку Лизе. Выстрелы прекратились. Машино тело била дрожь. Через полчаса они сидели на заднем сиденье белого джипа, а брат Лизы смачно отчитывал их. Они подкатили к забору, перед которым росли аккуратные пушистые ели. Ворота отъехали вбок, и Маша увидела отделанный голубой вагонкой дом.

– Ты не против у нас заночевать? – спросила Лиза.

– Не против, – ответила Маша. На самом деле она ликовала от возможности оказаться в чистом доме, где был водопроводный туалет и горел камин. Где им навстречу вышел смешной черный кот и в комнатах пахло чистым бельем. Брат угостил девочек глинтвейном в причудливых бокалах с ручками. Лиза постелила Маше в гостевой спаленке с дюреровским кроликом на стене, и она спала долго и самозабвенно, а утром даже не поняла, где находится. Внизу Лиза во фланелевой пижаме, напевая, жарила блины. Открытка. Маша зарядила телефон и позвонила маме. Потом они собрались, и Лизин брат довез ее до Просвета. Дома час отмокала под душем, а очнулась от стука в дверь, в которую, голося, ломилась мама.

– У тебя телефон разрывается, возьми трубку!

Звонил незнакомый номер.

– Ты где? Что с вами стряслось? – Маша с изумлением осознала, что говорит с Шалтаем. – Я слышал, за вами местные упыри с сайгой гонялись! Где Лизка?

– Я дома. Да все хорошо уже. – У нее перехватывало дыхание. – Нас с шоссе забрал ее брат. Переночевали у них в Орехово.

– Спасибо, что пошла за ней. Какой же я мудак!

– Да ладно тебе. Ты просто уснул. Так бывает.

– Должен был сам за ней пойти. И за тобой. И вообще никуда вас не пускать. Как шавка себя повел.

– Брось. Мы ведь целы.

– И я этому страшно рад. Слушай… На вечер какие планы? Сегодня в «Молоке» играют «Кирпичи». У наших вписок на целый полк. Пойдешь?

– Можно.

– Супер. Встретимся там? Или на Восстания?

– Давай я туда сразу приеду.

– А ты Лизе передашь, что мы идем все? Мне до нее не дозвониться.

Лиза в самом деле дала Маше номер, когда они прощались на Просвете. Лиза готовилась к поступлению на филфак. Маша сомневалась, что та продолжит общаться с тусовкой. Это была девчонка иной среды. Из среды фондю с подружками. Фортепьянных концертов. Пеналов с разноцветными ручками. Всего такого. Невинного. Но от просьбы Шалтая уклониться не посмела и позвонила. А Лиза с готовностью согласилась пойти. И, как показалось Маше, не из-за парня: о нем Лиза даже не спросила, а в продолжение их общения с Машей.

* * *

В подвальном клубе «Молоко», названном так в честь старого советского универсама, было шумно, в воздухе стояла пахучая дымка, а из зала несся глухой барабанный стук. Стены дрожали, повергая публику в сладостное предвкушение концерта. Маша с пластиковым стаканом пива сидела в вестибюле, обклеенном пестрыми афишами. Наконец в дверях она увидела Шалтая и других парней с Малой Садовой. Он послал ей котовью улыбку и вздернул подбородок в знак приветствия. Она ждала, что он подойдет, поцелует в щеку, а она расскажет о ночи. Она десятки раз репетировала эту историю, пока ехала в метро. Но он жестом изобразил идущего человечка и указал в сторону бара, а потом отвернулся и исчез в толпе. Маша глотнула пива.

– Маша! – Неожиданно к ней подсела Лиза. Она была в клетчатой рубашке, а на голове снова возникла глуповатая шапка, но уже горчичного цвета. – Давно приехала?

– Привет!

– Что за группа выступает? Так прикольно, никогда не ходила на такие вечеринки. Только в Финляндии на концерт. – Лиза энергично крутила головой. – Финны прыгали со сцены, и их передавали по залу прямо на руках.

– У нас тоже прыгают, – хмуро отозвалась Маша. Ей не хотелось болтать. Проводить Лизе экскурсию. А тем более озвучивать, что Шалтай уже здесь. Ей хотелось напиться вдрабадан и найти его. Чтоб вокруг никого лишнего. Из зала раздались призывные аккорды, и толпа из бара, тесных проходиков, туалетов повалила туда, где под низким сводчатым потолком расположилась камерная сцена, освещенная лучами фиолетовых софитов. Маша с облегчением погрузилась во мрак.

– Ты чего такая грустная? – кричала Лиза сквозь волны звука.

В толпе Маша сразу же нашла глазами кепку Шалтая. Он поднял в воздух сжатую в кулак руку и двигал ею в такт музыке. Пел. Ее не видел совсем.

Несколько ребят прыгали со сцены. Маша с комом в горле наблюдала за ними, за Шалтаем, который с улыбкой ловил этих падавших ребят, передавал их размахивающие кедами в воздухе тела, чтобы по ладоням зрителей они доплыли до конца зала, и ей захотелось также оказаться на руках Шалтая. Чтобы он наконец посмотрел на нее и коснулся ее. Чтобы он поймал ее, когда она будет падать в пропасть в рожь этих татуированных рук.

– Я прыгну, – крикнула она Лизе в ухо и сунула ей свой рюкзак.

Протиснулась к сцене через толпу потных краснолицых сверстников. Рядом с колонкой дала двум бесновавшимся волосачам понять, что хочет наверх. Ее подсадили. Качнувшись, поймала равновесие на краю сцены, оказавшись спиной к музыкантам. Танцевала, подняв руки, и люди внизу хлопали ей. Она искала глазами Шалтая. Почувствовала внутри нарастающий электрический заряд. Шалтай кричал в ухо другу, отгородив рот ладонью. Сколько раз этот козел ее динамил?

– Давай! – крикнула она, но голос сгинул в сдавливавшем барабанные перепонки море звука. Закрыла глаза, и что-то внутри затрепетало. Ее пальцы мелко дрожали. Оттолкнулась кедами от липкой поверхности сцены и прыгнула.

И были бесчисленные сгущавшиеся руки людей. Шалтай, шарахавшийся в сторону, чтобы не держать ее. Ее сердце, резонировавшее с басом на сцене и обгонявшее его. Лучи прожекторов. А потом вспышка и падение. Десятки рук вдруг вырвались из-под ее тела, и она полетела в пустоту. И там рядом с ней оказалась только вязаная горчичная шапка. В глазах вспыхнули желто-черные молнии, а прямо из груди вырвалось нечто мощное. Она видела, как сверкавшая паутина, исходившая от нее, наползала на вязь шапки, как ящерица, и накрывала Лизину фигурку сеткой, расчерчивая лицо, волосы, рубашку. Маша потеряла сознание. А когда очнулась, вспомнила, кто она и где, в зале горел свет, а Шалтай стоял рядом на коленях. Его джинсы порвались, голая коленка терлась о грязный пол. Он отчаянно тряс Лизу, чьи конечности безжизненно повисли, как колготки, за которые еще пару дней назад отчитывала Машу мама.

И скоро клуб «Молоко» опустел. И стало понятно, что Лиза мертва. И Маша знала, что причина этой смерти – она. А точнее, то, что пряталось у нее внутри, а сегодня выскочило наружу, чтобы послемиться в толпе шелудивых петербургских подростков.

Через два дня папа постучался к ней в комнату. Первая олимпиада в политех была засчитана. А еще Машу ждал допрос.

Задача 2

Впишись на ночь

– Депре! – с упором на вторую «е» крикнули из-за серой металлической двери. На табличке значилось: «Майор Л. Ю. Власов». Маша поднялась со скамьи. Ее обогнала, задев полой пальто, мама. Мамину шею окутывал длиннющий газовый шарф, а в руках она сжимала кожаные перчатки. Так нарядно она одевалась, когда шла на родительские собрания или в театр. Сейчас ее торжественный видок казался Маше нелепым. Хочет даже в жуткой ситуации выглядеть холеной благополучной дамой. Лучше бы ее сопроводил папа.

В утро, когда он заглянул к ней в комнату, чтобы сообщить о допросе и зачтенном экзамене, Маша ждала, что он присядет на край кровати, сложит в замок свои желтоватые руки и они побеседуют. Она даже подумывала намекнуть на удары током, как-то спросить, что это может быть. Но папа не зашел. Когда она робко выглянула из комнаты, в прихожей пахло его одеколоном, но самого папы в квартире уже не было. Мама копошилась под раковиной на кухне, меняя в ведре мусорный мешок. Завязанный узлом распухший пакет стоял на кафеле, источая тонкий гнилостный запашок.

– Звонил следователь, – сказала мама, включила воду и принялась намыливать руки. – Из комитета при прокуратуре. Вызывают на прием. По поводу происшествия на твоем концерте.

Мама говорила ровным тоном, спокойно. Будто речь шла о бытовой проблеме: вот, кран опять потек, например. Сказались все-таки радостные новости о зачете первого экзамена.

– Я сначала решила, лохотрон. Знаешь, звонят так некоторым, мол, ваш ребенок в отделении, украл плеер из магазина. Просят денег завезти… Тетя Лена так попадалась, уже даже в машину села. А потом дозвонилась до классной Мишки и выяснила, что он на уроках. Я подумала, такая же фигня, пока он не заговорил о концерте… Во что ты опять ввязалась, Маш?

– Да не во что… – Маша отворила кухонный шкафчик, чтобы не стоять столбом на виду у мамы. – Там в толкучке у сцены одной девочке поплохело…

– Какой еще девочке? Юле?

– Нет. Другой знакомой.

– А в каком это смысле поплохело? Мне вот тоже плохо, я вчера снотворное выпила, и у меня с утра голова трещит. – Мама стряхнула воду с рук в раковину. – Только это менты почему-то не расследуют.

– Сама не знаю. В клубе душно было, народ прыгал под музыку. Она и упала.

– А следователь из прокуратуры тут при чем?

– Я без понятия, мам. Сначала люди повалились друг на друга, а когда толпа расступилась и зажгли свет, она была на полу без сознания. Нас выставили на улицу. А потом приехали менты и у меня переписали данные.

– Ей по голове дали?

– Нет, драки не было. Народ просто толкался. Под музыку. А она свалилась на пол. Все это страшно выглядело.

– Может, она наркотики принимала?

– Слушай, да нет! Какие наркотики? Она приличная, ты чего! И не пила даже! – Когда речь со взрослыми заходит о наркотиках, нужно отрицать все втройне яростно, это всем известно.

– А ты, получается, пила?

– И я не пила!

– Понятно. И что же теперь? Одной тебе туда нельзя. Несовершеннолетние с родителями ходят. Ты в курсе, что такие дела мешают поступлению?

Маша принялась аккуратно наливать в кружку чай, стараясь не выронить чайник.

* * *

Всю ночь после злосчастного концерта она просидела на неразобранной кровати у себя в комнате. Теребила влажные, источавшие пивной аромат ниточные браслеты на запястье. Мысли плавали в голове, как рыбки в аквариуме, где месяц не меняли воду. Как Лизу или ее тело выносили из клуба, Маша не видела. Машу и еще десятка три мокрых, как дворовых котят, распаренных ребят оттеснили от дверей молоденькие парни в погонах, и Маша просто стояла в толпе и смотрела на ступеньки, ведущие ко входу в «Молоко». По ним то и дело взбегали и вновь сбегали вниз сотрудники клуба, милиционеры. Потом подкатила скорая, но не остановилась возле входа, а заехала в арку, очевидно, к заднему выходу. Люди, трущиеся рядом с Машей, продолжали пить пиво и обсуждали происшествие.

– Обдолбалась подружка!

– Таких в Джанелидзе квартируют.

– Зачем было прерывать концерт, я не врубаюсь?

– Мне бабки за билет кто-то вернет?

Тело Маши дрожало под одеждой. Больше всего хотелось развернуться и побежать по улице Бакунина, спрятаться, посидеть в тишине. Переждать. Но тягостное осознание собственной причастности пригвоздило ее к месту. Шалтая нигде не было. Он остался с Лизой внутри. Мокрый асфальт переливался в свете уличных фонарей. К рассасывавшейся кучке посетителей клуба подошел мужчина в пальто.

– Вы Мария? – обратился он прямо к ней. А когда она сделала шаг навстречу, взял за предплечье. И повел в обход толпы, но не в клуб, как ожидала Маша, а к припаркованным чуть поодаль автомобилям. Открыл дверцу одного из них, белого, простого, без мигалок и надписей, вынул с переднего сиденья кожаную папку, принялся расстегивать ее по периметру.

– Моя фамилия Кубик, я оперуполномоченный уголовного розыска. Давайте я перепишу ваши данные, нам надо будет встретиться на днях.

Уголовный розыск… Вообще, ментов Маша опасалась. Иногда во время пьянок во дворах в окрестностях Невского к ним подкатывали милицейские курсанты неряшливого вида, почти ровесники, только в форме, с погонами. Они тыкали корочками в бордовом картоне, упоминали несусветные указы и неизменно требовали деньги за распитие алкоголя на улице. Триста рублей. Пятьсот. Сто пятьдесят. Сколько наскребут школьники-алкаши. В случае неуплаты, грозились забрать в отделение, покачивая дубинками, пристегнутыми к серым штанинам. Если ребята вовремя не успевали смыться, оброк приходилось платить. Кому нужны приводы и проблемы с родителями? Сейчас она была настолько обессилена, что ей хотелось ухватиться за шерстяной рукав ментовского пальто, разреветься и выложить этому комиссару Каттани все как на духу. О многочисленных ударах током, о невозможности понять, что это, черт подери, бродит по ее телу. Приникнуть к клочку мира, в котором существует подобие логики, где люди выполняют последовательную цепочку действий из кем-то написанной инструкции, знают, что делать, что говорить… Как клоп, запрыгнуть внутрь этого пальто и схорониться в понятной темноте до конца времен.

– Можете кратко описать, что случилось на концерте? – спросил он, щелкнув ручкой.

– Народ стоял у сцены, там сильно толкались, и в итоге попадали… Свалка началась. Я тоже упала… Когда свет зажгли, все встали, кроме Лизы… Что с ней? – тихо спросила Маша.

– Мы как раз пытаемся это выяснить. Паспорт с собой?

– Ученический.

Он записал ее данные и попросил расписаться. Она хотела еще раз спросить, умерла ли Лиза, но струсила. Маша не соображала, можно ли задавать такие вопросы. Если произнести слова «жива», «мертва», то он решит, что она что-то такое знает…

– По идее, я должен вас оставить на месте происшествия для опроса, но уже поздно. Езжайте-ка домой, Мария.

Он захлопнул дверь машины, положил руки в карманы и посмотрел на нее в ожидании, что она пойдет в другую сторону от клуба, к метро. Как бы преградил ей дорогу, чтобы она не вернулась на место событий. Тогда она развернулась и зашагала через поставленный на паузу город, улицы, ничего не подозревавших редких прохожих – к горевшему равнодушным светом входу в метро. Стоя возле двери в дребезжавшем вагоне, Маша перерывала содержимое испачканного о грязный пол рюкзака – тетрадки, косметичка, ручки – и вспомнила, как Лиза бережно держала этот рюкзак, когда Маша поперлась на сцену. В горле засаднило. В то, что еще пару часов назад возле такой же двери электрички она, сияя обмазанными блестками скулами, предвкушала встречу с Шалтаем и придумывала, как эффектнее подать историю приключений в Сосново, было невозможно поверить.

Дома пахло запеченным болгарским перцем, стоял обычный терпкий запах с нотками папиного табака, маминых тяжеловатых духов, а в глубине квартиры бубнил телевизор.

– Ты чем-то расстроена? – кинула мама ей в спину, когда Маша наливала воду в стакан из глиняного кувшина на кухне. Хотелось смыть вяжущую рот горечь.

– Устала.

Лизе домой звонить струсила. «Алло, добрый вечер. Это я пригласила вашу дочку на концерт, а там прибила». Маша бродила по квартире босиком, не выпуская из рук мобильник. Ждала, что позвонит Шалтай, расскажет про Лизу, хоть что-нибудь объяснит. Но телефон молчал. Обычно в такой ситуации Маша уже все бы растрепала Юльке, та бы взялась выяснять по знакомым новости, изобрела бы план-капкан, приехала ночевать. Но в этот раз… В этот раз все было слишком тягостным. Это не мама Влада и школьная администрация. Не набухавшийся до галлюцинаций одноклассник. Не двойка в триместре. То, что тут творилось, было неизъяснимо. И было понятно, что проявиться это что-то может через события, обстоятельства, через саму Машу, ее тело, голову, руки. Подобно высоковольтному кабелю, пронзающему здания, заводы, подземелья, эта подспудная сила способна проникнуть решительно всюду. Но сформулировать это словами она не могла.

* * *

Через два дня Маша и ее мама отправились на прием в следственный комитет. Они переступили порог и оказались в комнате, похожей на обычный задрипанный офис. Пахло лапшой быстрого приготовления. Ни компьютеров, ни шкафов, только потрепанный потолок «Армстронг», в котором отсутствовало несколько секций, и домашний торшер с красным абажуром, источавший бессмысленный посреди солнечного дня за окном свет. Вдоль стен – два массивных деревянных стола с пыльными компьютерными креслами, в каждом из которых сидел сотрудник при погонах.

– Добрый день! – произнес тот, что был ближе к двери, – тощий, долговязый человек в синем форменном пиджаке. Рыжие волосы как у Дэвида Боуи, почти полное отсутствие бровей. Лет примерно столько же, сколько Машиной маме. Его коллега с усами-щеточкой, сидевший за дальним столом, оживленно говорил по телефону.

– Здравствуйте, мы Депре. Мария и я – ее родитель. Мать, – сбивчиво обратилась к ним мама.

– Паспорта, – прервал ее рыжий. Принял из рук мамы паспорт в блестящей обложке под мрамор и брезгливо, за краешек Машин в наклейках, при этом обшаривая Машу одним глазом. Медленно переписал их данные. Потом вытянул вперед невероятно длинную руку и резанул ей воздух, указывая Маше на табуретку перед столом. Ей захотелось вжаться в крашеную казенную поверхность стены, лишь бы эта рука не добралась до нее.

Мама снова вступила в коммуникацию первая:

– Она несовершеннолетняя, в присутствии родителей…

– Да-да, – тускло отозвался мужчина, медленно водя головой из стороны в сторону, – присаживаемся.

Маша села на край табуретки. Сердце в груди тягостно бомкало.

– Второго стула нет? – Мама беспокойно озиралась по сторонам. Человек не ответил. Коллега приглушенно бубнил в телефон, отвернувшись в окно.

– Мария Депре? – произнес рыжий и глянул на Машу черным расфокусированным взглядом, как будто смотрел одновременно на нее и куда-то за ее спину.

Обычно люди сразу принимались спрашивать, что это за фамилия такая, иностранная, а родители и Маша наперебой рассказывали про прадеда, рожденного на территории Польши, про предков французов, державших булочную в Варшаве, про потомков мельников, которые рассредоточились по деревням и оказались уже в Белоруссии, про партизан, а собеседники при этом кивали, проникаясь расположением к диковиной фамилии. И произносили ее потом уже с удовольствием человека, уплетавшего багет. Но по лицу рыжего человека пробежали лишь холодные тени.

– Меня зовут Лев Юрьевич Власов. Я юрист первого класса, старший следователь прокуратуры.

Маша молчала.

– Давайте начнем с самого начала. Вы знаете Соловецкую Елизавету Георгиевну?

– Лизу?

– Как понять, Лизу… – Он слегка дернул костлявыми плечами. – Соловецкая Елизавета Георгиевна, ученица школы номер двести тринадцать. Это имя вам о чем-то говорит?

– Речь идет о девочке, которую Маша почти не знает… – встряла мама.

– Тихо, – Власов повысил голос. – Я не с вами веду беседу, – в Машино лицо впился взгляд голубиных глаз.

– С Лизой знакома. Да. – Маша глядела в пол. «Детская комната милиции» – пульсировала у нее в голове угроза учительницы начальных классов, которой та угрожала, как копьем, всякий раз, когда мальчишки разбивали стекло или убегали от группы на экскурсии. Казалось, малейшее шевеление, даже если она оправит кенгуруху, задравшуюся сзади над джинсами, приведет к тому, что он вскочит и схватит ее за грудки.

– Как давно?

– Познакомились… в начале апреля.

– Какого года?

– Этого. Апрель две тысячи четвертого.

– При каких обстоятельствах?

Вопрос повис в воздухе. Мама стояла у нее за спиной. Почему она не продумала ответы заранее? Маша полагала, что ее спросят, посещала ли она концерт, и поведают о судьбе Лизы. Что же теперь делать? Сказать, что познакомились с Лизой на улице? А если он уже допросил и других?

– Мы с Лизой из одной компании. Гуляем вместе…

– Где гуляем? В одной школе, одной секции? Что такое компания? Компания – это объединение по интересам. Разве нет? – Он впервые поглядел на маму. Мрачно, но, казалось бы, ища некоей поддержки. – В мое время, по крайней мере, так было.

– Обычная компания. Тусовка. В центре. – Маша выдохнула. Он взял ручку и стал молча писать в своих бумагах.

– В самом деле? – Власов вдруг хлопнул руками по поверхности стола. – А эпизод, когда брат Елизаветы… гражданин Соловецкий подобрал вас на Приозерском шоссе в три часа ночи, вам что-то напоминает?

У Маши перехватило горло.

– Что вы делали с Елизаветой ночью в лесу, на шоссе? А?

Воцарилось молчание. Маша робко оглянулась на маму. Та кивнула с олимпийским спокойствием.

– Мы были там… На даче у друга.

– На даче? Где эта дача расположена? – Власов взял новый шквальный темп. – А потом пешком пошли в город? А что там со стрельбой? А, Мария? Может, мы побеседуем как взрослые люди? – спросил он резко, и его костлявое лицо заметно осунулось. – Маму задерживаем…

– Стоп-стоп, – вступила мама совершенно хладнокровно. – Я могу переговорить с ней? С глазу на глаз.

– Нет. Вы за дверью недостаточно наговорились?

– Мне хотелось бы убедиться, что нам тут не требуется адвокат.

– Подождите вы с адвокатом. – Интонация Власова стала похожа на капризный рыночный лад. – Дайте ей сказать. Хотите, могу и адвоката вызвать, но ждать придется часа три, при этом я вас отсюда отпустить никуда не смогу. Надо вам это?

– Ладно, – по Машиному телу прокатился озноб. С каждым произнесенным словом ей становилось все холоднее. – Мы ездили на выходные на дачу к приятелю Юре. В Сосново. Добирались на электричке. С Финляндского вокзала. Как раз там мы с Лизой и познакомились. Она пришла как новая девушка Шалтая. До этого я ее не знала.

– Чья девушка?

– Вовы. Одного парня. Шалтай – это кличка.

– Кличка? Как у животного?

– Прозвище. У многих ребят есть прозвища.

– Дальше.

– Лизе не понравилось на даче, и она ушла на станцию. Решила вернуться в город. Электрички вроде еще ходили. Я ее догнала.

– Так. А что Лизе не понравилось на даче у Юры?

– Дом был сырой и без света. Компания чужая.

– Сколько вас было человек?

– Я не считала. Может, двадцать…

– Она чего-то испугалась? Почему ушла одна? А этот парень с кличкой что?

– Может, она с Вовой поссорилась. Он остался в доме. Спать. Я пошла за ней. На станции к ней кто-то привязался…

– Кто?

– Какие-то мужчины. Я только фигуры видела. Нетрезвые. Мы убежали. Спрятались в лесу. И она сказала, что у них недалеко дача, в Орехово. Позвонили ее брату, и он приехал. Подобрал нас.

– А стрельба?

– В лесу мы слышали несколько выстрелов.

– Почему же вы не позвонили в милицию? – Он удивленно поднял брови.

– Мы боялись, что телефон сядет.

– Куда повез вас брат Елизаветы?

– К себе и к Лизе на дачу.

– Теперь к концерту, – Власов резко перевел тему, потеряв интерес к ночи за городом. – Вы пришли туда с Лизой? Зачем вы ее туда позвали?

– Как понять зачем… Послушать музыку. Посетить вместе концерт. – Маша не узнавала своего голоса.

– Вы сами решили ее пригласить или вас кто-то об этом попросил?

– Мы подружились, и я решила ее позвать. В благодарность за то, что у них ночевали.

Власов потер переносицу.

– И что же там происходило? В клубе «Молоко». На Перекупном переулке Санкт-Петербурга.

– Концерт. Группы «Кирпичи».

– Какой стиль музыки играет эту группа?

– Не помню точно.

– Почему я не удивлен? – Теперь его тон напомнил тон завучихи. Маша прежде не видела, чтобы человек за несколько минут так перевоплощался в каждой своей реплике: как из матрешки, из этого Власова выходила с каждой сессией вопросов новая ролевая модель.

– Теперь опишите, что помните о концерте.

Маша набрала в легкие воздух.

– Я-я-я, – начала она, – я-я-я-я-я. Я-я-я-а-а-а-а, – буквы зыбью вываливались изо рта в пространство кабинета.

Власов откинул голову назад, пятнышки его глаз равнодушно разглядывали Машу. Мама отделилась от стены и аккуратно положила руки Маше на плечи.

– Она заикается, – тихо произнесла мама.

– Заикается? – переспросил Власов.

– Это редкость. Она прошла курс лечения в детстве. Но когда переживает… Случается.

– Я п-п-п-пришла в клуб, – выговорила Маша, – там встретила Лизу. Мы слушали концерт в зале. Потом я решила прыгнуть со сцены. – Она сделала паузу, ожидая, что Власов попросит пояснить, зачем бросаться со сцены в толпу, но тот молча писал, и она продолжила: – Я залезла на сцену и прыгнула. Обычно тех, кто так ныряет, ловят на руки. Но меня никто ловить не стал. Я полетела на пол. Лиза оказалась подо мной. Помню нечетко.

– Почему вдруг нечетко? Что-то употребляла?

– Пива выпила. Потом увидела, что горит свет, в зале мало людей, а Лиза лежит…

– Как лежит?

– На руках у Вовы. На полу. И меня выгнали. Администраторы.

– Вы наркотики принимали?

– Нет.

– А что тогда?

– Я выпила стакан пива. Лиза – не знаю.

– Стакан это сколько?

– Это пол-литра.

– Кто тебе его дал? – резко тыкнул он.

– Я купила пиво в баре клуба.

– Так что случилось с Лизой?

– Я упала на нее. Может, задела ее, ударила…

– Ударила? Чем?

– Ну, ногой там, в голову… Придавила.

– Ты же не толстая, как придавила?

– Я не знаю, почему она… У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у, – Маша горловыми спазмами давила из себя злосчастное слово.

– Давай-давай, выговаривай, мы не торопимся. – Власов откинулся на спинку кресла с одеревеневшим лицом.

– У-у-умерла.

Воцарилась могильная тишина. Слышно было, как снаружи шепотом переговариваются какие-то женщины. Мама все еще стояла за спиной и держала руки у нее на плечах. Машины губы, покрытые мелкими пузырьками слюны, заметно дрожали.

– А с чего ты взяла, девочка, что Елизавета мертва?

После того как Маша с мамой вышли из кабинета, сосед повернулся к Власову:

– И зачем ты их так, Юрич? Там же все ясно.

– А за шкафом. Пусть знают. У меня племянник в такой же «ком-па-нии». – Власов изобразил кавычки в воздухе костлявыми пальцами. – Закончил тем, что у брата и жены деньги таскает. Сявка. Маргинал. Та же конъюнктура, что у этой: железо в харе, патлы в черный красит. И девица дрянь. Невестку мою толкнула. Пусть знают. Мамаше я потом шепнул. Да и вообще, у нас пока только результаты предварительного исследования… Экспертизу еще месяц ждать. Мало ли что там?

На улице мама набросилась на Машу с расспросами:

– Что еще за дача? Почему ты нам не сказала?

– Вы бы не отпустили.

– Что, если бы тебе сейчас нужен был адвокат? Ты должна была все, что связано с этой девочкой, выложить нам с папой с самого начала. Хочешь будущее себе перечеркнуть? Как же ты не понимаешь, что любое дело, заведенное на тебя, потом будет поганить тебе всю жизнь! Что еще ты скрываешь?

– Я у вас только и делаю, что что-то скрываю…

Мама пиликнула сигнализацией от машины.

– Я пешком. – Маша смотрела на нее, держась руками за лямки рюкзака.

– Испугалась? – Мамин голос смягчился. – Он мне, когда ты вышла, рассказал. Что там на самом деле случилось.

– Да? И что?

– Садись в машину, по дороге расскажу. Говорю же. Нет, она упирается!

И пока они ехали, мама рассказала. Выяснилось, что Лиза, упав, угодила в лужу пива на полу. При этом ногой или рукой зацепилась за металлическое ограждение у сцены. Ограждение было заземлено. А один из кабелей звуковых приборов, похоже, повредился. Возможно, изоляцию порвали во время давки у сцены, когда концерт уже вовсю гремел. И Лиза, соприкоснувшись с жидкостью, приняла телом электрический удар. Потому что жидкость – это проводник. Стоявших людей ударить не могло. Они были в обуви: резиновые подошвы изолируют ток. Но Лиза соприкоснулась с пивом открытой частью тела. Скорее всего, задралась рубашка. Ее тело превратилось в звено цепи, провело ток. В момент удара автоматы в клубе вырубило, свет и звук пропали. С самого начала было понятно: что-то случилось в результате Машиного прыжка и давки. А когда свет вернули, раздались крики, и все увидели Лизу, распластанную на полу с синими губами. И главное, что сказала мама: Лиза не погибла, но находится в реанимации. Виновных в деле нет, в клубе случилась авария. Менты и эмчеэсовцы начали экспертизу, но результат, скорее всего, не разойдется с предварительной версией.

– Я этого Власова, конечно, спросила, зачем он опрашивал тебя в такой форме… Это ни в какие ворота не лезет… Знала бы, с юристом проконсультировалась… Почему он сразу все не обозначил? А он, знаешь, что сказал? «Посмотрите на свою дочь. Я ее от этих маргиналов спасаю. Вы мне потом спасибо скажете». Идиот. А на подстанциях такое сплошь и рядом. На предприятиях. Людей бьет током. Тут никто не виноват, кроме слабых мер безопасности. Слышишь?

– Слышу.

– Но вот эти дачи, непонятные поездки, лес… Это кошмар какой-то. Без ножа меня режешь.

Маша не ответила. Она глядела на проплывавший мимо город, рифленую поверхность строительного забора, пульсировавшую в мигавшем светофорном свете, и радовалась, что Лиза жива.

* * *

Эта стройная версия об оголенном кабеле была достоверна как финальная исповедь комиссара Коломбо, пролившая зрителям свет на простую и гениальную истину. Будто бы кто-то специально написал Машино алиби. Только на задворках совести она чуяла, что это – ерунда. А правда схоронена под тройной, а то и пятерной стопкой логических доводов и попыток разобраться, что покалечило Лизу. Объяснение с аварией хоть и покрывало изоляцией внешнего спокойствия Машины оголенные нервы, и давало гарантию, что ее не заберут в тюрьму, все равно не могло заглушить осознание, что все началось с Машиного оголтелого желания, чтобы Лизы не было, чтобы она исчезла, зародившегося в день, когда они пили водку у Влада. И несмотря на то, что произошло потом, на то, каким симпатичным человеком оказалась Лиза, Машино желание исполнилось. И ударил ту вовсе не звуковой кабель.

– Иди есть суп, – крикнула мама с кухни через десять минут после того, как они зашли в квартиру.

У себя в комнате Маша стянула кенгуруху и джинсы, подошла к зеркалу. Красные волосы до плеч, самая обычная фигура: не худая и не толстая, бледная кожа в родинках. За свои шестнадцать лет Маша так и не поняла, красивая она или нет. Признанные красавицы с узкими плечами, кукольными глазами и персиковой кожей всегда смущали Машу: что-то подсказывало ей, что она не их крови. Но запущенные ботанички, которые не красились, одевались как старухи, щеголяли сальными лбами, отталкивали ее. Она подозревала, что находится где-то посередине и уж конечно не может рассчитывать на то, что один ее внешний облик способен заставить кого-то полюбить ее. Для этого требовалось нечто большее. С Ванечкой, веселым низкоросликом, все началось с болтовни на переменах. Жюль Ренар, «Голова профессора Доуэля», почему бы не покончить с собой, и если да, то какой способ вернее, курение, музыка, Бог. Ванечка уступал место, а на Восьмое марта дарил блокнотики с пахучими страничками. А потом они с одноклассниками все вместе пробовали токсичные баночные коктейли, и во время распития джин-тоника на Дворцовой площади, когда они лежали на своих куртках на гранитных ступенях Александрийского столпа и тот факт, что он ниже Маши на целую голову, временно устранился положением их тел в пространстве, он зачем-то повернулся к ней и сквозь смех, как бы между делом поцеловал. Они жадно и пьяно целовались, накрывшись чьим-то шарфом.

– Что это? – оторвавшись, спросила Маша. – Мы ведь друзья.

– А кто мешает друзьям целоваться? – Ванечка стянул с носа очки, и они продолжили.

Стоя перед зеркалом в зеленых трусах и белом лифчике, она разглядывала свое тело. Повернулась боком. Сюда бы пару татуировок… Тронула предплечье. Как только палец соприкоснулся с поверхностью кожи, она ощутила в мышце предплечья какой-то легкий толчок. Как будто мускул расширился. Отдернула палец. Посмотрела на подушечку. В узоре кожи не было ничего нового: бежевые линии на розовой коже, палочка чернил от шариковой ручки, обломок ногтя в черном лаке, торчавший сверху. Она снова дотронулась до руки. На этот раз ничего, только мурашки. Положила ладонь себе на живот. Сначала от руки по коже опять разлился холод, а потом Маша почувствовала нечто непонятное. Внутри под рукой стали проявляться волнообразные шевеления. Но двигались не органы, это было не похоже на бульканье желудка, а как будто что-то раздувалось под Машиной ладонью, тесня все, находившееся в брюшной полости. Грозовые тучи, которые шмякались друг о друга и чесали нутро… Дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла мама. Маша стремительно отвернулась и напялила свою снятую только что кофту. Ее лицо заливала краска. Пульс отдавал в живот.

– Суп остывает.

Ложка за ложкой суп проливался в желудок, гася остатки неведомого вихря.

– Ну, – завела мама привычную шарманку, нацеленную на то, чтобы как рыбку на крючке выволочь Машу на откровенность, – что думаешь об этой истории?

– Ничего, – отрезала Маша. Откровенничать с мамой она не собиралась.

– Никогда не хочешь со мной разговаривать.

– Мам, я не хочу к этому возвращаться…

– Ясно. Я в твоем возрасте все рассказывала родителям.

– Спасибо, очень вкусно. – Маша вышла из-за стола и поставила тарелку в раковину. Супа в ней было еще наполовину. Она аккуратно вылила бульон в сливное отверстие раковины.

– Пойду погуляю.

– Тебе нужно заниматься!

– Так олимпиаду же засчитали. Следующая только через две недели, до нее полно времени.

– Только не допоздна.

В своей комнате Маша оделась, накрасила губы и, взяв рюкзак, вышла на улицу. Там достала из кармана мобильник и позвонила Юльке.

– Ты куда пропала? Тут все на ушах! – кричала Юлька в телефон.

– Я сегодня на допрос ходила, – сообщила Маша.

– Ого! Я на Садовой. Приедешь? Ребята хотят тебя послушать.

– А Шалтай там?

– Ходит с Тощим где-то рядом.

– Рассказывал что-нибудь?

– Давай при встрече! – Юля бросила трубку. Машу раздражала эта привычка недоговаривать. Ехать решила на троллейбусе. Перво-наперво хотелось обсудить все с Шалтаем. Теперь они были живыми свидетелями трагического происшествия, а значит, союзниками, и она могла говорить с ним на равных.

Здание Елисеевского магазина и другие дома на Малой Садовой заливал солнечный свет. На подоконниках возле огромных стеклянных окон магазина «Парнас» сидели разноцветные ребята в широченных джинсах, пестрых шапках и кепках, капюшонах, с косичками и дредами на головах. Прохожие глазели на свору тинейджеров как на стаю экзотических зверьков, никто из которых давно не обращал на зевак никакого внимания. Хотя стрельнуть у зрителей мелочь порой не брезговали.

Завидев Машу издалека, Юлька подбежала к ней и поцеловала в щеку.

– Рассказывай! Что менты? – В руках Юлька сжимала пакет жевательных червяков, которые они обычно воровали из «Парнаса», пряча их от глаз охранника в рюкзаки.

– Ходила в следственный комитет… – начала Маша, а сама выглядывала в толпе красную кепку, – там дядька в погонах задавал вопросы. Майор – юрист какой-то, я так и не поняла. Откуда знаю Лизу, про побег из Сосново был в курсе и что было на концерте…

Юля нетерпеливо перетаптывалась с ноги на ногу.

– Так, а что стряслось-то? В «Молоке». Почему она вырубилась? Я тут слышала версию с бутиратом…

– А ты ничего не знаешь? Он что же, не говорил?

– Он отбитый какой-то, молчит! – Она запихнула в рот очередную конфету. Маша автоматически сунула руку в пакет, выудила червяка и смяла розовое сахарное тельце пальцами.

– Да я прыгала со сцены в слем… – и Маша сбивчиво пересказала подруге историю лейтенанта Власова.

– Жесть! – Юля вглядывалась в Машино лицо, не переставая жевать. – Стремно в ментовке было? Тебя в клетку сажали?

– Я заикаться опять начала…

– Ого! Я думала, это прошло.

В другой части улицы, там, где стояли ряды скамеек, кто-то взорвал петарду. Маша и Юля обернулись на хлопок, и Маша сразу увидела красную кепку, белые щеки и черные волосы.

– Вот и он, – констатировала Юлька, – позвать к тебе?

– Я сама. – Маша решительно двинулась в сторону Шалтая. Поймала его медовый взгляд и улыбнулась. Однако он смотрел на нее как на тень.

– Здравствуйте, – произнес он и остановился. Руки в карманах джинсов, расстегнутая ветровка, кофта с капюшоном, пахнет вкусными духами.

– Хотела с тобой поговорить, – начала Маша, заливаясь краской.

– На тему? – осклабился он.

– Про Лизу. Про «Молоко».

Его друг отделился от них и отошел в сторону подоконников. Шалтай достал исцарапанный телефон и уставился на экран.

– Я тебя потеряла тогда после концерта… А сегодня… На допрос ходила…

– А я Лизу потерял тогда на концерте. И что теперь?

Маша опешила.

– Хотела узнать, как она.

– Как она? Она в коме. Знаешь, что это такое? – Его ноздри, раздуваясь, втягивали воздух, – К-О-ЭМ-А.

– Следователь сказал, там кабель был оголенный на полу… Провод.

– Там много чего было.

– Ну… – Маша повела носком кеда по тротуарной плитке, – как я поняла, произошла авария…

– Маловероятно, что ты что-то поняла. Если бы ты на нее не прыгнула, она бы не упала на провод.

– Я же не на нее прыгала…

– А на хер ты вообще туда полезла? – уголки его губ дрогнули.

– Я-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ааа, – Маша набрала полную грудь воздуха, – н-н-н-н-н-н-н-н, н-н-н-н-н-н-н-н… – И снова проклятый ком в горле, который она силилась вытолкнуть, но сил для этого не хватало.

Шалтай смотрел ей в лицо. Его челюсть слегка шевелилась. Было ощущение, что он хочет ее ударить. Что скрипит зубами от ярости. В горле у Маши засвербело. Мысли и слова сливались в баланду, в мешанину, похожую на содержимое бабушкиного компостного ведра под раковиной на дачной летней кухне. Она заморгала. Шалтай слегка завис рядом с ее плечом, а потом спешно зашагал по направлению к Невскому проспекту. Не к ребятам, не к дружку, а просто-напросто прочь. Маша отвернулась от его удалявшейся спины, стала глубоко дышать и двинулась в сторону Манежной площади, чтобы никто из знакомых не увидел передернутого судорогой от детского рыдания лица. Она закрыла рот ладонью. Ее догнала Юлька. Обняла.

– Ты чего? Машка! Успокойся. Пойдем в «Блины» посидим, хочешь? Или в каштановую аллею… – Она гладила Машу по голове, как маленькую.

Но Маша не хотела в каштановую аллею. Она хотела идти рядом с Юлей и беззвучно плакать. Выговорить она толком так ничего и не смогла. Заикание душило ее на каждом слоге, и, даже когда она вытерла слезы и они присели на оградку около сквера на Манежной площади, она хотела спокойно все рассказать, но горло сжималось.

– Слушай. Что за жесть? – Юля прикурила сигарету и передала Маше. – Хочешь, я за валерьянкой сгоняю в аптеку?

Маша помотала головой. Достала телефон и в тексте сообщения напечатала: «Потом расскажу. По ходу, у меня срыв. Сначала дача, потом концерт, ментовка. Высплюсь, приду в себя».

Юля прочитала и кивнула.

– Так, а Шалтай чего? Нагнал на тебя?

Теперь кивнула Маша.

– Вот ублюдок.

На этот раз Маша кивать не стала. Встала и помахала рукой.

В метро Маша не смогла произнести фразу: «Один жетон, пожалуйста». Она заикалась, пока мужчина, стоявший позади, не обогнул ее и гаркнул в окошко:

– Дайте ей уже жетон, а?

У Маши в горле клокотали слова, слюни, слезы. Она сунула в окошко горсть монет и, получив жетон, поспешила к эскалатору. На нем силилась вспомнить профилактические упражнения, которым учил логопед еще десять лет назад, когда ей удалось полностью победить заикание. Первое правило каждого упражнения гласило: «Успокоиться. Найти тихое место и сосредоточиться на связках». Вокруг кишело людьми. Визгливо орали малыши парой ступенек ниже. А еще Маше снова хотелось плакать при воспоминании о Шалтае. Она решила доехать до дома и там в тишине настроить речь на спокойный лад.

В прихожей ее встретил папа.

– Как жизнь? – добродушно спросил он. – Мама рассказала о допросе. Что скажешь?

Маша посмотрела на него многозначительно и, не ответив, стянула кеды.

Опустила рюкзак на пол, расстегнула молнию и выудила оттуда тетрадку с ручкой. Написала на листке в клетку: «Опять заикаюсь. Не могу говорить».

Папа спустил со лба на нос очки и прочитал.

– Так ты говори, как можешь. Не волнуйся. Ты же дома. – Он погладил Машу по спине. Она вынула тетрадь из его рук: «Не хочу. Пойду к себе, поделаю упражнения».

– Понял тебя.

И она зашла к себе в комнату. Не спеша переоделась. Торопиться не стоило. Села на край постели и принялась один за другим делать упражнения. Комплекс, который она знала назубок, но повторять ленилась, потому что последние три года не заикнулась ни разу и полагала, недуг навсегда остался позади. В дверь постучались. В проеме показалась голова мамы.

– Папа сказал… – она не договорила.

Маша подняла ладонь и показала, что все под контролем и маме предписано подождать.

– Приходи к нам на кухню. – Вид у мамы был встревоженный.

Круг за кругом Маша повторяла упражнения. Потом решила произнести заготовленную фразу: «Вода проводит электрический ток». Она улыбнулась, набрала в легкие воздух, посмотрела на мягкую игрушку, лилового лиса и начала:

– В-в-в-в-в-в-в… В-в-в-в-в-в-в-в-в-вода пр-р-р-р-п-п-п-п-п-п-п… – Проклятая П! Ничего не вышло. Она сжала пальцами ткань своих домашних штанов.

После этого пытаться снова не хотелось. Немо сидела с закрытыми глазами еще минут сорок. Думала о Лизе. Будет она жить или нет? Где она? Когда стрелки часов на стене показывали полночь, в комнату зашла мама. В одной руке она несла кружку, над которой поднимался парок, другая рука была сложена лодочкой.

– Машенька, надо принять лекарства. Тут успокоительные. И поспать. Я звонила доктору Ивченко…

Маша подняла брови.

– Слушай, мы ведь думали, что окончательно решили проблему. Он сказал, в напряженные периоды, как у тебя сейчас, это бывает. Жизнь меняется, все это здорово давит на организм. Да еще и эта история… Хочешь, завтра в школу не ходи… Отлежись.

Маша замотала головой.

* * *

Перед первым уроком Маша протянула уличке по географии записку: «Мария Депре в результате стресса испытывает проблемы с речью. Прошу освободить ее от устных ответов и войти в положение, пока речь не нормализуется».

– Так, может, тебе вообще домой пойти? – спросила географичка. Ее малиновые губы презрительно изогнулись. Учителя все еще не забыли историю с Владом и колготками.

Маша помотала головой.

– Будешь вольным слушателем?

Маша с рассеянным видом протопала мимо рядов и кинула рюкзак на заднюю парту. День в школе пролетел незаметно. Маша написала на листке: «Я немного заикаюсь. Проблема давно не возвращалась, но сейчас переживаю рецидив. Сегодня буду молчать. Без обид».

Одноклассники реагировали по-разному. Ванечка обнял и держал в объятиях, пока Маша в конце концов его не отпихнула.

– Узнаю тебя, – улыбнулся он, подкидывая зажигалку одной рукой, – бесишься, значит, жить будешь!

Кто-то пугался надписи, обходил Машу стороной. Кто-то писал вопросы на листках, на что она отвечала: «Я же не глухонемая, просто не хочу тут мычать».

После уроков в гардеробе к ней подскочил Влад.

– Маш, мы в «Грибок» идем, там это самое… У Витька день рождения, он проставляется. Пойдешь? Я всех предупредил о том, что ты молчишь…

Маша опустила глаза.

– Слушай, да забей ты! Развеселим тебя. Чего ты сейчас домой поволочешься в четырех стенах гнить? Давай хоть на полстаканчика.

И Маша вдруг подумала: а действительно, почему бы не пойти? Ради чего она опять будет крутить по кругу упражнения, забившись в угол комнаты? Хотя бы чуть-чуть постоять рядом с ребятами, послушать их, подышать холодным воздухом будет не лишним. Во дворе между Мойкой и улицей Желябова было людно. На детской площадке в маленьком сквере, состоявшем из шести голых рахитичных деревец, где после уроков зависали компании из окрестных школ, кучковались ребята из разных классов. Маша топталась рядом с Владом, который замерзшими красными пальцами пытался отвинтить пробку огромной бутылки «Охты».

– Машк, тебе налить?

Она показала пальцами: чуть-чуть. Влад протянул ей стакан. И, не ожидая тостов, ни с кем не чокаясь и не прося двухлитровую колу-запивку, она одним глотком махнула водку. В горле вспыхнуло, как будто она заглотила бенгальский огонь.

– Воу, – удивился Влад. – Дать колы?

– Не надо, – неожиданно для себя четко выговорила Маша.

– Голос прорезался? – Влад, ухмыляясь, с бульканьем начислял себе новую порцию.

– Нормально, – Маша пробовала слова на вкус как диковинки. – Нормально, – еще раз сказала она. Закрепила.

– Всегда знал, что водка лечит все болезни!

– Не знаю. – Маша старалась использовать короткие фразы. Вынула сигарету, затянулась и выдала: – Вода проводит электрический ток.

– Чего?

– Налей еще!

Он тотчас протянул ей новый стаканчик. Она кинула пустой на землю и снова выпила алкоголь залпом. Щеки вспыхнули. Ей хотелось говорить.

– Слушай, я вчера ходила на допрос и так психанула, что начала заедать.

– К ментам? И что было?

– Много чего было. Так сразу и не расскажешь. Допрашивали как рецидивиста. А в итоге оказалось, что Лизу ударило током. Кабель на полу, на который она грохнулась. Это случайность. Авария.

Вокруг них стал собираться народ.

– Маша заговорила?

– А я сразу решил, что это блеф. Чтобы с вопросами не лезли.

Ребята наперебой подступались к ней, как к какой-то знаменитости. Маша не могла наговориться.

– Надо к Лизе этой сгонять.

– В реанимацию не допускают не родственников.

– Но ты, Маш, себя винишь, да?

– Не знаю я, кого винить. Такие аварии случаются. Всех может дернуть током.

– Вспомним Сосново? – К ней подошел Ванечка.

– Вот именно. Я сама пострадала от тока недавно, – с серьезным видом тараторила Маша. Она не помнила дня, когда столько болтала. Вскоре ее замутило.

– Проводишь до метро? – спросила она Ванечку.

Они пошли по аллее на Желябова, а потом свернули на Невский проспект. Прохожие спешили домой и по своим делам, а Маша, оперевшись на Ванечку, шла неспешно, аккуратно переставляя ноги. Лямка рюкзака съехала на локоть, но ей было невдомек.

– Что собираешься делать? – спросил Ванечка. – Что там тебе Шалтай навешал?

– А что я могу делать?

– Ты же после встречи с ним заикаешься, а не от ментов.

– Я стала заикаться на допросе, – отозвалась Маша. Хотелось создать иллюзию максимального равнодушия к Шалтаю. Не быть тряпкой, которую отшили. Не показывать Ванечке, как важен Шалтай. Наверное, так же как она сама для Ванечки. Его от этого чужого чувства подташнивало.

– Не заливай, я же вижу. – Ваня провожал глазами проплывавшие мимо машины.

– Я ему обрисовала все это. Он сообщил, что Лиза в коме. И все на том.

– Да ну?

– Так, а чего еще? Мы с ним не закадычные друзья, чтобы лясы точить.

– Но он мог бы тебе еще там, в «Молоке», все объяснить. Его не интересовало, каково тебе было в этот момент?

– Я думаю, он был в шоке от произошедшего.

– А я думаю, он ублюдок, от которого тебе стоит держаться подальше. Мое мнение. Ничего личного.

– Ладно, Вань, до завтра. – Она поцеловала друга в щеку и зашла в метро. Пока ехала на эскалаторе, стояла в вагоне, шла по своей улице, алкоголь выпаривался из головы легкой мигренью. В парадной остановилась, выудила из рюкзака расческу, причесалась, а потом напихала полный рот жвачки.

– Как ты? Лучше? – Мама напрыгнула на нее прямо с порога, как рысь.

– Вроде, – пробурчала Маша.

– О! Говоришь. Значит, лучше.

– Не хочу много.

– Поняла. Не лезу.

* * *

Следующим утром Маша почистила зубы и вышла к завтраку. Когда собиралась поблагодарить папу за чай, опять залипла на букве П.

– Говори, говори, не молчи! – Папа крутил ладонями в воздухе. – Только через речь ты это преодолеешь. Ясно, что в школе неохота краснеть. Но тут-то все свои. Говори, Мань. Не уходи от нас!

Стало ясно: бухло избавляет ее от заикания.

«Можно я у Юли переночую?» – написала она на листке после завтрака.

– Валяй, – кивнул папа.

– Это еще зачем? А вдруг хуже станет?

«Мне с Юлей, наоборот, легче», – этот джокер маме было нечем крыть.

Вечером молчащая Маша отправилась на Малую Садовую. «Достань мне алко», – значилось на листке, который она протянула Юльке. Та кивнула и через пять минут всучила Маше пол-литровую банку джин-тоника. Маша дернула серебряное колечко и залпом выхлебала треть газированной жидкости с привкусом грейпфрута.

– Ништяк. – Маша облизала губы.

– Уже можешь говорить? – Юля была при параде в честь пятницы. Розовые пластиковые сережки в виде молний и черные стрелки на веках. Маша же была без пирсинга и без макияжа. Утром ей было не до того, хотелось как можно скорее выпить и заговорить, поэтому она просто завязала волосы в хвост, кинула косметичку в рюкзак.

– Я поняла, что, когда бухаешь, проходит, – сообщила она наконец, расслабившись. – Пойдем в бистро – в толчок, и я накрашусь, а? И еще ночую я сегодня типа у тебя. Хочу вписаться куда-нибудь.

– Супер! – Юлька запрыгала рядом с Машей, пока они шли к дверям ближайшего кафе. Обычно Машу не отпускали на ночь. Юлина же мама через день работала в ночную смену и с девятого класса мало ее контролировала.

– Сегодня все на Петру собираются. Там, говорят, огромная хата.

– Я в деле. – Маша икнула и заговорчески улыбнулась. – Главное, не переборщить. Так это здорово… Говорить.

– Мама рассказала, Гришка в детстве тоже заикался. Ему было три или около того. Напугала собака во дворе. Знаешь, как он вылечился? Сеансы Кашпировского… Мама утверждает, что сажала его перед теликом и скоро он совсем перестал заикаться!

– Это ведь профанация. Шарлатанство. Твоя мама же врач! Блин! – воскликнула Маша.

– Врач не врач, а до этого Гришке ничего не помогало, у них в больнице только руками разводили. Слушай. Шалтая, между прочим, с тех пор никто и не видел.

– Не хочу об этом, Юль, – оборвала Маша. Ей надоело мусолить эту тему, силясь хоть что-то выведать. А еще ждать, что Шалтай выйдет на связь, позвонит, догонит где-то на Невском…

– Поняла, – отозвалась Юля. – Забила на него?

– Нет. Все стало только хуже.

Они уже вошли в кафе, проскользнули мимо барной стойки, чтобы не попасться на глаза администратору (иначе пришлось бы покупать чай или сок, а денег у обеих было в обрез), и оказались в туалетном предбаннике с двумя раковинами и зеркалом.

– Блииииин. – Юля водрузила на полочку пухлую косметичку в бантиках. – Надо же нам с тобой вечно западать на всяких козлин! Может, найдем сегодня себе нормальных парней? А? – Она водила по губам кисточкой с прозрачным блеском. – Там много кто будет. На этой тусовке. Дырявый, например, тебе как?

– Туповат.

– Вообще, не туповат! Он же уже на втором курсе. Кино и телевидения.

– И что? Я с ним в Сосново от станции шла. Если с него содрать пирсинг и переодеть, обычный задроченный сынок маминой подруги.

– А я бы так не сказала. Окей. А Лопез? Смазливый…

– И что, что смазливый?

– Так заморочиться можно…

– Ты серьезно?

– На ночь. А что такого?

– Я так не могу.

– Пожалуй, трахну его сегодня. Надо же как-то отвлекаться от этого зверья…

– А кто еще собирается?

– Туча народу. Половина Садовой. Громадная хата. Непонятно чья. «Вертушки» обещали.

Через пару часов шайка пестрых полупьяных бесов перемещалась по набережной реки Карповки в сгущавшихся сумерках и поисках нужного дома. Маша под руку с Юлькой болтали в ожидании, когда кто-то из ведущих разберет, дозвонится и откроет путь в нужную квартиру. Наконец они оказались в мрачноватом сквере рядом с темно-серыми стенами готического дома, напоминавшего декорации к «Бэтмену». Маша вспомнила, как в детстве они приезжали на троллейбусе в этот район в гости к маминой подруге. В руке у мамы болтался на веревочках квадратик торта, а окна зданий горели милым желтым светом. Тогда все было благостно, понятно. Не надо было, как сейчас, искать чужую незнакомую квартиру, где их явно не ждут, навязываться туда, «вписываться», прозябать…

– Заходим, – крикнули призывно от дверей парадной, и вся шобла, гремя пакетами, полными бутылок, шикая друг на друга, взлетела по лестнице на второй этаж и ввалилась в приоткрытую трехметровую дверь, задевая еще не отклеенную строительную пленку. Внутри было светло и пахло ремонтом.

– Разуваться надо? – крикнул Дырявый в глубь квартиры.

Из тоннеля длиннющего узкого коридора с высоченным потолком доносились клочки музыки.

– Пофиг, короче. – Дырявый расстегнул куртку и пошлепал по мраморной плитке подошвами красных кед с белыми полосками.

Маша и Юля вместе с остальными двинулись по коридору. Маше не терпелось выпить: действие джин-тоника стало ослабевать, и она уже воображала, как сейчас начнет заикаться. Они яркой на фоне светлых стен процессией шли через анфиладу просторных комнат с лепниной на потолках, блестящими где-то в обоях, где-то в камне поверхностей. Кто-то присвистнул. А потом уперлись в просторный зал, в углу которого белоснежным айсбергом громоздилась дореволюционная изразцовая печь. Здесь стояли и сидели на полу разные ребята, свои же, малсадовские, и другие незнакомые с бокалами в руках, кто-то пританцовывал, пара девчонок расположилась на полу у печи, мебели в зале не было совсем. Возле необычного окна с множеством секций громоздился диджейский пульт, за которым в пухлых наушниках хозяйничал Машин знакомый, низенький рыжеволосый скейтер по кличке Витамин. Он подмигнул ей, продолжая пальцами шевелить бегунки на пульте. Из колонок лилась какая-то электронщина. Глядя на все это, Маша решила, что в кои-то веки оказалась на приличной вечеринке.

Потому что обычно вписка выглядела так.

На закате, перед закрытием метро плелись до Гостинки и ехали обязательно на забытую богом станцию метро, вроде «Купчино» или «Ленинского проспекта». Затаривались водкой, коктейлями в банках, «Дошираками» и вваливались в квартиру, откуда на выходные или в отпуск свалили родители. Квартира чаще всего находилась в хрущевке или доме-корабле с крошечной кухонькой и двухместным столом под клеенкой. Врубали музыку, клипы, скейтовые видео и начинали самозабвенно бухать. Ели руками квашеную капусту из банок с подоконника, заваривали лапшу или пельмени. А потом что-то из еды или кефирные баночки с бабушкиной рассадой вдруг падали на пол, и начинался угар. Война едой, выбрасывание мебели из окон. Любили начать массово мыться в ванной. Потом кто-то обязательно блевал, запирался в туалете на два часа, так что остальные агонизировали на диванах и коврах. Хозяин квартиры или не протестовал вовсе, будучи в неадеквате вместе со всеми, или просто боялся показаться душнарем и кайфоломом. Маша была на таких сборищах несколько раз, старалась веселиться, но внутри все равно трепыхался вопрос: зачем так адски? Зачем выбрасывать из окна диван или ломать трубой от пылесоса старинную этажерку под визгливый хохот, пихать кому-то уснувшему статуэтку Дзержинского в рот. Или пойти на улицу, найти там какого-то бродягу и отдубасить подошвами своих кед, рыча, как стая койотов. Но сидеть за столом и чинно столоваться будет значить уподобиться взрослым. Спецфакам, погрязшим в быту. А разве мы намерены стать нормальными взрослыми людьми? Разве этого мы хотим? Неужели? Вырасти и мутировать в очередную занятую потреблением личинку? Смотри на мои сережки, дреды и портаки, на мои чейнболы и кеды, я озарю твою промозглую реальность своей лучезарной пропитанной ягуаром улыбкой с приветом с той стороны баррикад сверкающего детства.

Тем не менее сейчас Маша стояла посреди нарядного зала, глядя на блестки, разбросанные на полу, Юля принесла ей бокал, настоящий хрустальный бокал игристого, ни чашку, ни банку, а тонконогий, какие стояли у мамы в серванте, бокал, и радовалась чистоте, свету и музыке. Люди вокруг были настроены мирно и приветливо, они обнимались, с ней все здоровались, улыбались, народ продолжал прибывать. Машино лицо сияло, все вокруг казались такими милыми и праздничными. Играл приятный трек. Она несколько раз ходила с Юлькой курить на лестницу, а когда они выходили в очередной раз, Маша увидела, что Юлю, почесывая дреды, ждет Лопез. Он неуклюже шлепал за ней в широченных рваных джинсах, а его верхнюю губу пересекал первоклассный шрам. Даже он сегодня умилял Машу. Она вернулась в зал. Музыка помогла забыть о хламе последних недель, заикании, Шалтае, хищном Власове и слиться с межнотным пространством. Ее кто-то обнял.

– Салют. – Это был Ванечка.

– Привет, дорогой! – Она обняла его в ответ.

– Ты такая клевая сегодня. – Он взял ее за талию. Маша слегка отстранилась. Он глядел добро, по-медвежьи, немного кося в сторону.

– Ты уже пьян?

– Машок, – он разоблаченно зарылся лицом в ее волосы, а потом вдруг принялся жадно и как-то слишком похотливо для места, где вокруг было полно народу, целовать ее шею, – пойдем со мной?

Она тряхнула его за плечи:

– Ты чего?

Одной рукой он разминал другую. Его нагнуло вбок, но он успел подставить ступню в черном носке с дыркой и устоял. Маша взяла его под руку и повела в сторону кухни. Там вокруг длинной барной стойки толпился народ, они пили шоты, что-то смотрели на ноутбуке. Маша усадила Ванечку на стул в уголке, поодаль от всех. Долго не находила стакан, везде были одни проклятые бокалы для шампанского, как будто в этом доме пили исключительного игристое. В итоге сдалась, налила воды из-под крана в бокал и всучила его Ване.

Он щурясь и шмыгая носом, вылакал бокал воды, икнул и сложил голову на кухонную столешницу из экзотического дерева. Маша же подошла к барной стойке и взяла рюмку. С ней тут же чокнулся парень с волосами цвета ржи, в узких джинсах и гипсом, покрытым аляповатыми узорами на руке. Черные жирные полосы шли то наискосок, из одного ряда перпендикулярно возникал другой. Все вместе напоминало не то калейдоскоп, не то оптическую иллюзию.

– Клевый гипс, – улыбнулась Маша.

– Благодарю. – Ржаной разглядывал ее сквозь стопку светло-голубыми, почти белыми, но с темной каемкой по краю радужной оболочки глазами. – Сам украсил. Ослепляющий камуфляж.

Маша хихикнула. Не сразу решилась спросить, что это значит, но ржаной продолжил сам, не дожидаясь ее ответа.

– Это придумали в Первую мировую для военных кораблей. Такие узоры искажают геометрическую форму судна на фоне волн. Оценить расстояние до корабля становится нереально, – он проглотил еще полстопки, поднес ко рту тыльную сторону руки, шумно вдохнул, – человеческий глаз не тянет. Прикинь, целые эсминцы были вот так раскрашены. Это изобрел один морской офицер, художник. Тогда только кубизм появился…

Маша была ослеплена необычными знаниями этого парня:

– А ты кого отпугнуть хочешь от руки?

– Например, чудика, который мне ее сломал, – он подмигнул Маше. Она удивленно подняла брови. – Ладно, шутка! Вот он тут, за баром. Это мой друг. Небольшое приключение.

Маша глупо улыбалась.

– А это, кстати, твой кореш там? – Не выпуская стопку из пальцев, он мизинцем указал в сторону Ванечки. Маша обернулась. Ванечка сполз со стула и спал уже на полу, раскинув руки, как уносимый по горной реке индеец.

– Одноклассник. – Маша машинально обозначила их связь, чтобы ржаной не решил, что это ее парень, и стала поднимать тело с пола, вставив свои руки ему под мышки.

– Помочь? – спросил ржаной.

– Сама. – Маша продолжала тянуть тушу друга за ткань кенгурухи. Ванечка разлепил глаза и сел на колени, начал умывать ладонями лицо.

– Спать… – промямлил Ванечка. Она повела его за пределы кухни, по коридору, чтобы найти комнаты с кроватями и уложить его на часок, когда услышала, как в спину сказали:

– Ты подумай только, какая забота!

Маша не оглянулась и не отреагировала, предпочтя не продолжать странной беседы с переломанным парнем. Он походил на ужа. Двинулись по коридору. Маша держала Ванечку за предплечье и по очереди дергала позолоченные ручки белых – в стиле американской классики – дверей. За одной оказался такой же пустой зал, за другой стены представляли собой ряды пустых полок, видимо, библиотека или кабинет, в который не успели привезти книги. За третьей дверью обнаружилась исполинская ванная. Влекомая пряным запахом косметического магазина, Маша вошла в нее. Это была не простая ванная, а целое банное королевство. Стены и пол, отделанные кафелем под дерево, сбоку кубический домик, украшенный сломанными лесными ветками, сауна. В центре же помещения на постаменте, достававшем Маше до колен, на ножках, заканчивавшихся головами морских котиков, высилась огромная медная ванна, по которой тут же хотелось, как по гонгу, ударить чем-то тяжелым и проверить, какой получится звук. Эта комната единственная из всей квартиры выглядела жилой: на полках стояли баночки, свечи, около баньки висела пара дымчатых пушистых халатов. Знали ли милые владельцы, которые с заботой и старанием обустраивают эту крепость, свое пристанище, что по нему будут, как бандерлоги, шататься неприкаянные подростки? И пока она разглядывала бережно сложенные стопками полотенца, Маше стало жаль хозяев, хотя она даже не знала, чьи это родители. Она взобралась на постамент, заглянула в ванну и тут же взвизгнула. Внутри, на дне, лежали, переплетясь телами Юля и Лопез. Медные блики полосовали их животы. Юля злорадно расхохоталась.

– Черт! Вы меня напугали! – Маша держалась за край ванны, старясь не свалиться назад.

– Знаешь, сколько народу уже отлить успело, пока мы тут прячемся?

Маша поспешила удалиться. Взяла опять за локоть Ванечку, который стоял как чучело, прислонившись головой к стене коридора, и повела его дальше. В одной из комнат обнаружился детский диван. На него-то она и посадила друга, а потом уложила на бок. Сама села рядом чуточку передохнуть. Хотелось в туалет, но не пойдешь же в тот большой – при ребятах. Маша вошла в зал, в котором уже не было света и вместо легкой электронщины врубили хардкор. Пара ребят слемились в центре комнаты, а Витамина не было за пультом. Маша сунулась на кухню. Ванечка спит, Юля с Лопезом, ей некуда приткнуться, она стеснялась примыкать к чужим компаниям и вписываться в разговор. Не знала, что говорить. А еще чувствовала, что, если уйдет сейчас, этого никто не заметит. Чтобы развеять тоску, подошла к бару и налила себе сама в чью-то использованную стопку украинской горилки из квадратной бутылки. Потом сходила покурить на лестницу, помолчала, затем горилка достигла своей цели и Маша перестала поглядывать на часы. На кухне что-то жарили или варили на плите.

– Там еду раздают? – отрешенно спросила Маша кого-то рядом.

– Ага, еду, – ответили ей с издевкой.

– Курила крэк? – голос ржаного раздался прямо возле ее уха.

Парень с гипсом молча улыбался. Тонкие обветренные губы изогнулись в ласковой улыбке, будто он спрашивал, встречала ли она в лесу цветок папоротника. Маша перевела взгляд к плите. Около кастрюльки возились двое парней с тоннелями в ушах. Один держал в руках запотевшую стеклянную колбу. На столешнице валялись обрывки фольги. Маше показалось, что в воздухе уже разносится запах крэка, смесь ацетона и какой-то жженой синтетики. Она поспешила ретироваться. В зале наткнулась на Витамина. Он показал ей, где туалет, а сам поволок чемоданчик с пультом к входной двери: пора было уезжать домой. Маше тоже хотелось домой: алкоголь испарялся в ней уже не весело, а вязко и тягостно. Мысли стали топорными, походя на примитивные команды допотопных компьютеров из энциклопедии профессора Фортрана, которую она штудировала в детстве. Одна из команд гласила: «Упросить Юлю уехать к ней на такси». Если скинуться, денег хватит: Юля жила на Фонтанке, рядом с цирком. Но когда Маша пьяным движением распахнула дверь в ванную и позвала Юлю, из медной посудины послышалось сдавленное и шипящее:

– Выйди, пожалуйста.

В зале массово плясали, бесновались под мéтал; дзынькнул разбиваемый бокал, кто-то блеванул на пол у окна. Маша снова чокалась с кем-то и снова закурила. Смотрела, как люди с крэком орут, словно макаки, кровавый румянец расползается по их щекам. А потом люд вокруг закопошился, завозился, зашнырял туда-сюда, зашептался, и Маша вместе с еще парой ребят пошла по коридору, а там у двери стояли эти с тоннелями. Один из них, по пояс раздетый, медленно чесал синеватую кожу на впалом животе, покрытом редкой шерстью.

– Чего там такое? – спросил один из тех, кто подошел вместе с Машей.

– А ты еще одну привел? – тоннель уронил голову на стену и по-лошадиному оскалился, косясь на Машу.

– О чем это? – слабо подала голос она.

– Ты куда собралась-то, мать?

Тоннель взял ее руку за запястье и остановил.

– Не думаю, что ты по адресу. Хотя… – И он провел потными пальцами по ее коже. Но рывком отдернул руку. – Ай! – Он встряхнул ладонь.

– Да что там? – Маша подергала ручку, но дверь оказалась заперта.

Второй тоннель вдруг почему-то обнял Машу за плечи, да стиснул так сильно, что ей стало больно.

– А давай мы и тебя туда впишем?

Внезапно Машу за предплечье вырвал у тоннеля, как будто она была какой-то вещью, кофтой или книгой, непонятно откуда возникший ржаной. Его лицо распустилось добродушной прямотой.

– Давай-давай, живо, не стой тут. – Он потянул Машу на кухню.

– Что там такое? – Она ничего не соображала.

Жуткая догадка химерой трепыхнулась в загустевшем Машином мозгу. Ржаной наклонил голову и скривил рот. Маша почуяла, как глаза наливаются горячим, горло сжимается в удушающем кольце. Она сцепила руки в замок и больно сжала. Хотелось бежать туда, колотить в дверь, дубасить ногами, разбудить Ваню холодной водой, звать на помощь… И хотя в тот момент она была уже такой пьяной, что едва ли могла бы различить напитки или посчитать деньги, да и потом могла реконструировать происходящее в квартире с большим трудом, но то, что в следующий миг сказал ей ржаной, резко притянув ее голову к своей и упершись сухим и горячим лбом в лоб Маши, как будто они пили на брудершафт, она запомнила превосходно:

– Слушай сюда. Мою подругу вот-вот напичкают радиацией, она станет худой и лысой, как Добби. Мы кричим, что она поправится, и мы вместе будем гонять на досках в Швейцарии, но это маловероятно… Все, что происходит за той дверью…

Из зала, объятого тьмой, слышался грохот переворачиваемой мебели. По квартире гулял ветер, будто во всех комнатах распахнули окна.

– Маша, – ее громко окликнули со стороны коридора. Она оглянулась. В дверном проеме стоял Шалтай. Он деловито подошел к ней, поцеловал в щеку и зашептал:

– Давай сваливать.

– Куда?

– У тебя вещи где? Куртка? Мы уходим. Это понятно? – Он слегка подтолкнул ее за плечо.

Маша, как робот, пошла с ним в сторону выхода. В коридоре уже никто не толпился. Наверное, все, кто рвался внутрь, поняли, как открыть дверь. Маша не знала, что стало с ржаным. Казалось, он должен так и остаться посреди кухни, охреневший от сказанного. Но она не оглянулась. Ее уводил Шалтай.

* * *

Они шли по набережной Карповки. Маша засунула замерзшие руки в рукава куртки: перчатки забыла в туалете бистро на Садовой. Она смотрела на густую воду в реке. В ушах гудело. Во рту горчил вкус горилки. По крайней мере, заикаться она не будет.

– Я на входе встретил часть наших… – начал Шалтай. Его голос звучал так, словно он оправдывался. – Дырявый сказал, там ад какой-то. Мажоры какие-то, обхерачились все. До него докопался один… Атмосфера стала слишком злостной!

– Так там же ребята остались еще! Вернемся!

– Вечно хочешь спасать других, да? – спросил Шалтай, наклонив голову. – Со мной Влад, он их соберет. Я тебя сразу вывел, решил, ты тоже уже не в себе. Этот тип тебя так агрессивно держал. Кстати, хочешь апельсин? Может, полегчает.

Он достал из кармана маленький оранжевый шарик и протянул Маше.

– Хочу извиниться. За грубость, там. И остальное. Я опять мудак. Сам виноват, а злюсь на весь мир. Я ошалел от всего… В «Молоке»… И Лиза… Я к ней ездил.

– И как?

– Как-как… – Его лицо опять приняло обвинительную гримасу, только направлено теперь это было не на Машу, а просто в воздух. Или внутрь его самого. – Трубки, вонь. Меня на одну минуту пустили. Одну, прикинь? И то пришлось санитару забашлять. Она лежит вся голубая. В бинтах.

– Кошмар.

– Думаешь, мне паршиво, потому что любимая девушка в коме?

– Она разве не в коме?

– Я не о том. Мы с ней встретились типа раза три. Потом на эту дачу ее потащил. И уже там, уже по пути и в Сосново понял окончательно, что Лиза – ну не мое. Какая-то она… Приторная… Я ее и на концерт тебя попросил позвать, чтобы извиниться за дачу и сказать, что отношения мне не нужны. Ведь с первой встречи чуял, что это уголь один. И от этого вдвойне паршиво. Притворялся чего-то. А девчонка из-за этого пропала. Там ворох планов был, стажировки, скандинавские языки, голубых кровей девчонка… Вот она теперь там вся голубая и лежит. А виноват кто? – Он шумно шмыгнул носом.

– Никто не виноват. Такие аварии случаются постоянно. Электричество. Это просто рок.

– Любишь рок? – Он переменил тему стремительно, будто кто-то внутри него выключил лампочку с надписью «Исповедь» и завел обычный режим.

– Люблю. – Маша исподтишка разглядывала его. Кончик носа покраснел от ветра, он курил, причудливо зажав сигарету загнутыми пальцами. Не как она сама, не как другие ребята, прямыми указательным и средним. А как бы создав пальцевую петлю, внутрь которой была просунута папироса. Он лихо подносил эту конструкцию ко рту.

От сквера у готического дома отделилась группка людей: Влад, Ванечка, который ковылял нетвердой походкой, и Юля, ведущая Лопеза за руку чуть позади себя, как породистого пса.

– Йоу! – крикнул Влад.

– Ну что там?

– Дурка. – Юля выглядела трезвой и замерзшей. – По квартире бегает голая девка и по очереди со всеми трахается.

– А мне какой-то хрен предлагал гéрой поставиться…

Маша ждала, что Юля предложит поехать к ней. Но к ее ужасу, Лопез провозгласил:

– Мы ко мне.

– Ой. А я с вами впишусь? – Маша многозначительно глянула на Юлю. Не хотелось при Шалтае обнаруживать, что ей некуда идти.

– Не выйдет, сорян, – качнул головой Лопез. – У меня маленькая кровать. А дома отец после смены. Без обид?

– У меня никого, – спасительно встрял в разговор Ванечка.

Шалтай молчал, а потом достал из кармана мобильник и отвернулся, прижав его к уху.

– Я поймаю тачку. – Ванечка ступил на проезжую часть с вытянутой рукой.

– Все тогда, пацаны. До скорых встреч.

В тачке Маша сидела одна на заднем сиденье. Ванечка молчал и смотрел на проносившиеся мимо реки и улицы.

– Заедем в «Мак»? – спросил он.

У Маши завибрировал телефон.

«Ты так скоро уехала. Приятного вечера», – это был Шалтай.

По нутру Маши разлилось густое концентрированное блаженство. Хотелось попросить Ванечку докинуть ее обратно, оставить ее там, но делать так было нельзя. Точно нельзя.

* * *

Она переночевала у Ванечки в комнате, на мальчишеской односпальной кровати, сам он галантно лег в спальне родителей. Утром сидели у него в комнате, умытые, и Маша рассказывала Ванечке, что творилось в готической квартире, пока он спал. К ее удивлению, заикание не возобновилось. Возможно, от крепких напитков оно проходило на длительный срок. Ванечка бренчал на гитаре.

– И потом… – говорила Маша, – Шалтай меня оттуда дернул. Взял и увел от этого парня. Так… – Уголки Машиных губ сами собой поползли вверх.

– С ума по нему сходишь, да? – спросил Ванечка.

И, не дожидаясь ответа, начал перебирать струны: громко, на всю квартиру разнеслось заливистое, многостопное электрическое соло, выражавшее весь пир Машиных эмоций.

– Ничего себе! – Ванечка оборвал игру.

Маша распахнула глаза.

– Ты ведь сейчас слышала, как я играл? – воскликнул он с детским изумлением. – Смотри! Комбик не включен в розетку! Вот моя нога, а вот штепсель, и я его не трогал! Где комбик взял ток?

Задача 3

Полезай в мусорный грузовик

– Вставай, пора убираться! – прокричала мама, распахивая дверь в Машину комнату.

Маша ненавидела эти воскресенья, полные уборки, когда мама врывалась в комнату, в коридоре гудел пылесос, а на кухне орал телевизор. Предписано было подниматься и присоединяться к еженедельной чистке квартиры: вытирать пыль, приводить в порядок заваленный тетрадями письменный стол, разбирать по парам таз папиных носков.

Со времени мрачной тусовки на Петроградской минул месяц, Маша сдала еще одну олимпиаду, по математике, и от поступления ее отделял единственный экзамен. В то, что, если он будет сдан, она поступит в политех еще до выпускных экзаменов в школе, было сложно поверить. Поэтому, когда выяснилось, что две олимпиады зачтены, родители тихо радовались, хотя и подозревали, что основной поток отсеивается именно на последнем испытании. После прощания у готического дома Маша видела Шалтая несколько раз, но он не замечал ее.

– Слушай, мне надоел этот дебилизм, – говорила Юлька. – Я уже сегодня стреляла у него сигареты и в прошлый раз. Он про меня хер знает что думает. Если ты так на нем помешалась, почему не подойдешь сама, не наладишь контакт?

– Юля, тебе что, сложно? Не могу же я просто так подкатить? – обиделась Маша.

– Что тут невозможного? Вон же он, сидит пиво пьет. Подошла, подсела, стрельнула сигу, завела разговор… Он же тебя с той хаты увел. Думаешь, просто так?

– Он что-то говорил?

– Да ежу понятно, он тогда хотел с тобой дальше… Вы уехали, он сразу распрощался. Ни с нами не стал проситься, хотя его-то уж Лопез бы вписал, ни с Владом. Почапал в сторону метро. Понурый. Не дрейфь!

– Я не могу, Юль… Вообще не могу. Боюсь заикания.

– Ты думаешь, само разрулится? Само ничего никогда не бывает. Если чего-то хочешь, борись! Или как там… Короче, я сейчас просто пойду к нему и сама все сделаю. Намекну парню, что ты на него глаз положила…

– Не вздумай! – Маша схватила Юлю за рукав парусиновой куртки.

Маше было ясно одно: если бы Шалтай был заинтересован, сам бы сделал первый шаг. Позвонил бы. Подошел здесь, на Садовой. Она десятки раз прокрутила в голове эпизод со спасением из готической квартиры и в конце концов решила, что ей померещилось. Что он мог просто вытолкать ее оттуда по чьей-то просьбе, а потом так вышло, что они гуляли вдвоем. В отличие от Юли, она не верила, что нужно действовать нахрапом, что ее, Машу, могут по доброй воле выбрать, захотеть проводить с ней время, а уж тем более пригласить на свидание. Она считала, что обстоятельства сказочным образом сами сложатся в судьбоносный витраж, столкнут их, а ее задача – не прошляпить момент. Поэтому Маша таскалась туда-сюда по Садовой, кидала монетки в бронзового кота на карнизе и ждала. Один раз пошла на вечеринку, которые проходили по средам в клубе «Пятница» около Сенной площади, в надежде встретить там его, и, не сказав ничего Юльке, там простояла одна у бара часа три. Шалтай не появился. Тогда Маша прекратила появляться на Садовой. Чтобы угомонить этот надрыв, стала усиленно заниматься. Хоть частенько зависала над текстом учебников и мало что в нем разбирала, но одергивалась, решала подряд по три задачи по физике и уходила в эти расчеты, исчезала.

* * *

Дни тянулись невообразимо медленно. Заикаться она действительно перестала. Один раз ощутила было металлическую, будто там гремела цепь, щекотку в горле, когда на лекции ее внезапно призвал к ответу профессор Кьяница.

– Что такое релятивистское замедление времени? – Он подошел к рядам скамеек и разрубил воздух своей маленькой рукой прямо по направлению к Маше.

– Эффект специальной теории относительности, – цепь поднималась по горлу, но Маша набрала в грудь воздух и продавила ее усилием воли, ощутив легкую тяжесть в животе, – это когда в движущемся теле физические процессы проходят медленнее, чем следовало бы для неподвижного тела по отсчетам времени неподвижной системы.

– А вы почему замедлились во время ответа? – кивнув, спросил профессор.

– Вспоминала определение. – У Маши защипало глаза. Смотреть на профессора она боялась.

– Мария Депре, я не путаю?

Аудитория с шелестом завертелась, на Машу уставились сразу несколько человек. Откуда профессор знает ее имя? Может, уже следит за теми, кто сдал олимпиады?

Вечером за ужином она рассказала об эпизоде папе.

– Да, он тебя знает… Сашка… – Папа цеплял вилкой вареные картофелины.

– Сашка? Ты с ним тоже знаком? – изумилась Маша.

– Знаком. Конечно, знаком. – Маше показалось, что папа покосился на маму, которая подошла к столу со сковородой и выгрузила котлеты на голубые тарелки, стараясь не запачкать пестрый передник. – И ты, можно сказать, знакома. Мы с Кьяницей вместе трудились над одним экспериментальным проектом. Довольно давно. Ты тогда была карапузом. Бегала с нами по лабораториям.

– Над каким проектом? В девяностые? Я думала, ты тогда ушел из института.

– Имелись у нас некоторые задумки. Как-нибудь поведаю. С электромагнитным полем. Но тогда творился такой кавардак… У нас в итоге ничего не вышло с Сашей. Мы часто спорили, а потом совсем разошлись.

– Как это разошлись?

– Примерно как корабли, которые идут по руслу реки в одном направлении, но в отдалении друг от друга, так можно сказать. Здороваемся в политехе, если видимся. Но за один стол с ним я бы уже не сел.

– Ты знаешь, что он любимый препод у кучи народа?

– И у тебя? – Папа принялся разминать картофель вилкой.

– Он так все подает… Слушаешь лекцию про полупроводники: вроде в школе сто раз пройдено, а он будто через эти полупроводники объясняет, как жизнь устроена. Вот. – Маша тоже взяла вилку и принялась за еду.

– Он эффектный лектор. Умеет зарядить. Но все не так просто, Мань. – И папа отправил в рот половину котлеты.

– Лучше расскажи, что вы на выпускной придумали. – Мама уселась за стол, и разговор плавно перетек в другое русло.

* * *

Наступил май, улицы Петербурга покрылись влажной испариной, которая умыла все вокруг, расчистила тротуары. И уже можно было надеть белые кеды. Подходило время школьных выпускных экзаменов. В первые майские выходные Маша с одноклассниками отправилась в театр. Классная руководительница решила последний раз сводить их на спектакль. Маше сначала идти не хотелось, а потом она подумала: почему, собственно, нет? Отвлечься, надеть платье и туфли, стать похожей на девочку, посмотреть пьесу, съесть пару конфет.

Ванечка ждал ее в фойе театра «На Литейном». Возле гардероба гудели и хихикали другие одноклассники. Влад достал из кармана фляжку, которая теперь ходила по рукам, то и дело пряталась, чтобы не попасться на глаза классной.

– Какой хоть спектакль? – спросила Ванечку Маша, стягивая с плеч бежевый, позаимствованный из маминого гардероба плащ.

– Так «Митина любовь» же. – Ванечка тряхнул головой, как будто это был единственный возможный вариант. Маша когда-то заставила его прочитать «Темные аллеи».

Отправились искать свои места в зал. В антракте, размышляя о том, до чего же она похожа на Митю, словно Бунин успел покопаться в ее собственном мозгу, Маша пробиралась в буфет. Что, если события жизни, все ее акты синтезируются не из высшего замысла, не диктуются физическими процессами галактики, а вытекают прямиком из прочитанных Машей книг? Не будь в этом списке Бунина, то она бы легко перешагнула диковатые переживания? Ванечка с другими парнями пошел курить на улицу. Маша должна была занять очередь. Договорились выпить сока. Маша пристроилась в хвост вереницы нарядных людей, растянувшийся через все фойе. Ее окликнула классная руководительница, низкая женщина с рыжими завитыми волосами, стоявшая у заветной стойки с пирожными. Решительным жестом поманила Машу и поставила прямо за собой, смерив поверх очков презрительным педагогическим взглядом тех женщин, которые принялись было протестовать.

– Два яблочных, – бросила Маша бармену в бабочке и начала рыться в сумочке в поисках монет. Монеты гулко ударились о бордовую лакированную поверхность.

– Не знал, что вы театралы, – вдруг донеслось до ее ушей. Маша подняла глаза. За деревянным баром, в черной жилетке поверх белоснежной рубашки, с волосами, собранными в смешной хвостик, возился с пирожными «картошка» Шалтай.

– Что ты тут… – Она вцепилась руками в бокалы и всем телом потянулась к нему, за бар.

– Не видно? – Он торопливо вытер ладонь о жилетку. – В моем мире людям приходится работать, чтобы было что кушать. – И он отошел в другую часть бара.

Маша продолжала стоять на месте. Скоро он опять оказался перед ней с бумажной тарелкой, на которой лежали два бутерброда с красной икрой, и протянул их одной из мымр, что хотели выгнать Машу из очереди.

– О! Привет! – Ванечка протянул Шалтаю руку через Машино плечо. Вот кто всегда знал, что говорить. – Давно тут трудишься?

– У меня батя здесь работал, – ответил Шалтай. – В театре с детства на побегушках.

– Круто. – Ванечка бережно, чтобы не расплескать, вынул стаканы из Машиных рук и повлек ее прочь. Мол, разговор окончен, нам пора, чего тут застряла? У высокого столика она в три глотка опустошила сок.

– Идем в зал? – бросил Ванечка. – Третий звонок.

Маша двинулась за другом в сторону больших двустворчатых дверей. На входе приостановилась и оглянулась. Фойе опустело.

– Я догоню. – Развернувшись, она зашагала в сторону буфета.

Она не сразу нашла его. Вначале ей показалось, что за баром пусто, но когда она заглянула за стойку, то увидела черную макушку. Стоя на корточках, Шалтай возился с ящиком, полным стеклянных бутылочек колы.

– Есть сиги?

Поднял на Машу хмурые глаза.

– Ты такие курить не будешь. – Он рвал полиэтилен, вытаскивал бутылочки и по одной ставил их на пол.

– Почему?

– Не знаю девчонок, готовых курить черного «Петра». Поторопись, сейчас двери закроют.

– Да я покурить не успела, может, составишь компанию? Все равно два часа сидеть.

– Я-то пойду, только ты опоздаешь и потом не поймешь действие.

– Пять минут погоды не сделают.

Двор у входа в театр тонул в сумерках.

– Занятная постановка, – сказала Маша добродушно. Разглядывать его лицо было неловко, но, когда он поднес зажигалку ко рту, она заметила под его глазами серые тени. – Смотрел?

– Я тут больше работаю.

– Твой папа тоже сотрудник театра, да?

– Мой папа мертв. – Шалтай плюнул в сторону.

– Черт. Прости.

– Все нормально. – Он выпустил дым и посмотрел наверх, в стылую синь неба. – Батя сильно пил. Тут работал светиком. Прожекторы настраивал. Рассказывал, помню, как в девять часов утра, заныкавшись под сцену среди декораций, они с бригадой работяг пили спирт. А вечером спектакль «Овод». Знаешь такой?

Маша мотнула головой.

– О революционерах. По сюжету, бунтаря Овода расстреливают. Звук выстрела создают специальной хлопушкой под сценой. И вот актер, офицер, который должен расстрелять Овода из ружья, прицелился, а пьяный хлопушечник уснул: актер целится, а звука все нет. Актер находчивый, бродит вокруг Овода с ружьем, ругает его. Выстрела нет. Актер импровизирует дальше, начинает прочищать ружье, заглядывает в дуло и в этот момент… – Оставив сигарету меж губ, Шалтай хлопнул в ладоши. – Что же делать – офицер театрально падает. А за ним под лютый хохот зала падает и занавес. Папа до слез смеялся, когда травил эти байки… Но водка снесла даже его чувство юмора.

– Мой тоже всякое рассказывает. – Маша вдавила окурок в край фарфоровой урны. – Жаль твоего папу.

– Да все в норме… Они с мамашей были в разводе с моего младенчества, он с нами и не жил. Но в театре я все равно как дома.

– Давно не была в театре. Чаще в Малый драматический хожу.

– С парнем со своим? – Шалтай наклонил голову в сторону входа в театр.

– Ваня не мой парень! Мы одноклассники.

– Вы тогда ночью вместе укатили, смотрю, вы часто вместе.

– Нет, нет. Мы просто друзья.

– Ясно. – И он протянул ей зажигалку. В момент, когда кончики Машиных пальцев коснулись зеленого пластика, та взорвалась оглушительным хлопком.

– Вот и выстрел подоспел, – улыбнулся Шалтай. Он докурил: пора было возвращаться в театр. Маша потянула за длинную ручку деревянной двери.

– Постой-ка.

Маша застыла на пороге. Тяжелая дверь тянула ее руку. В наряде официанта Шалтай уже не казался таким недосягаемым.

– Ничего не забыла? – К ее ужасу, он протянул ее же пачку сигарет. Видимо, выпала из предательского кармана, когда они выходили, и Маша натолкнулась на дверь.

Она взяла пачку подрагивающими пальцами:

– Это Ванины.

– Не хочешь прогуляться как-нибудь вечерком?

– Можно.

– Тогда я напишу. Или наберу. Хорошего спектакля.

– Хорошего суицида?

– Что?

– Ну… «Митина любовь»!

– А… Не понял.

Когда они с Ваней вышли из зала после финальных аплодисментов, свет в буфете приглушили и за барной стойкой никого не было. Будто сцена отыграна и осветитель деликатно увел луч прожектора вместе с вниманием зрителей куда-то в другое место.

* * *

В школе Маша то и дело косилась на экран телефона. На уроках, потом, пока стояла в очереди за полосками и пила чай в столовой. На истории все-таки выключила и убрала в рюкзак. Но через несколько минут испугалась, что Шалтай будет звонить и наткнется на «Аппарат абонента выключен», и снова полезла за ним. Ее копошение заметила учительница.

– Маша! – выкликнула она, прервав тираду о путче девяносто первого года и Собчаке. – Давай сюда телефон!

– Я уберу, – взмолилась Маша. – Уже убрала.

– Клади на стол. – Училка была непреклонна. – Заберешь после уроков.

Маша смиренно положила мобильник на покрытый стеклом учительский стол. Теперь точно проворонит. Но когда включила телефон после пятого урока, никаких сообщений о пропущенных звонках на нем не было. По дороге домой в метро соображала, а не написать ли первой, ведь он сам уже предложил встречу? Чего же тогда молчит? Он позвонил только через два дня.

– Привет, это Шалтай, – послышалось в трубке. – Еще не передумала погулять?

– Нет, – просто ответила Маша.

Хотя что-то подсказывало ей, что следует говорить увертками, заигрывать или передразнивать его, как это делали многие девчонки. Маша так не умела, не могла в столь ответственный момент решиться на игру, боясь показаться неуклюжей. Одна телочка с Малой Садовой – по кличке Щель, – крошечная голубоглазая обладательница русого каре, только и делала, что в присутствии парней ржала как конь над каждым произнесенным вслух словом. И к удивлению Маши, это работало. Щель пользовалась колоссальным успехом, меняя бойфрендов как перчатки.

– Слушай, – продолжил Шалтай, – тут подстава образовалась. Я работаю по вечерам на этой неделе. Начальник, сволочуга, смены переставил…

– То есть ты сможешь только на следующей неделе? – Его сообщение показалось Маше неправдоподобным. Возможно, он так плавно ее отшивает?

– Да. Это если гулять идти. Но можешь составить компанию на время, пока я работаю. Если такой расклад тебя устроит.

– Я не против, – ответила Маша.

Вечер в театральном буфете, пусть и по другую сторону барной стойки, виделся ей очаровательным. Да и провести время в совместном занятии будет не так стремно, как сидеть напротив друг друга в кафе. Париться, как не предстать свинтусом за едой или не облажаться при обсуждении музыки.

– Супер! Приезжай на Новочеркасскую часов в восемь, завтра. Вечером.

– Но театр ведь на Литейном.

Он усмехнулся.

– Я не театр имел в виду. Другую работу.

* * *

Маша в новой куртке, с блеском на губах и в чрезвычайном волнении стояла на эскалаторе станции метро «Новочеркасская». Рылась в рюкзаке в поисках пачки успокоительных таблеток, которыми мама кормила ее от заикания. Проглотила сразу две штуки. Воды с собой не было, и пришлось много раз сглатывать, чтобы таблетки провалились в горло. По рту разлилась омерзительная горечь. В вестибюле набрала Шалтая.

– Выходи наружу. Мы стоим чуть дальше входа в метро, напротив «Сабвея».

Напротив «Сабвея», к Машиному ужасу, был припаркован громадный мусорный грузовик. Шалтай в своей красной кепке, комбинезоне и в великанских перчатках сварщика копошился с замызганным зеленым баком.

– Здорова! – Он подошел и вытянул руку так, чтобы она дала ему пять. Рукавица была покрыта маслянистыми пятнами и коричневыми разводами. Маша легко коснулась ее.

– Готова к смене?

Она кивнула, робко поглядывая на грузовик. Он отстегнул бак от подъемного устройства, приделанного к кузову.

– В кабине напарник. Шофер. Жека. Мы ездим по району от дома к дому и разгружаем баки в кузов. Ты, наверное, видела это в городе. Можешь в кабине кататься, а можешь мне помогать, если не брезгливая. Я комбез дам.

От грузовика поднимался медленный зловонный пар. Шалтай подвел Машу к кабине, протянул наверх руку, чтобы открыть рыжую, поеденную ржавчиной дверь. Маша с трудом взобралась в салон. Внутри сильно пахло сладкими машинными елочками вперемешку с кислым мусорным душком. На водительском месте сидел и качал головой под рэп человек в синем комбинезоне и капюшоне. Тут же повернулся к Маше, сверкнув маленькими живыми глазами на длинном лице с крупным грушевидным носом.

– Приветствую! – сипло провозгласил он.

– Здравствуйте. – Машин затылок тронул холодненький спрут девичьего древнего страха. Залезать в кабину к ханыге-дальнобойщику, к мутному, взрослому парню в компании с Шалтаем, которого она толком-то и не знала. Куда они ее сейчас увезут?

– По коням? – весело провозгласил Шалтай и плюхнулся на сиденье рядом с Машей. Когда их бедра плотно соприкоснулись, спрут отклеился от ее шеи и улетел в маленькую треугольную форточку, открытую рядом с торпедой и пропускающую внутрь салона огурцовый майский воздух.

– Меня Евгений звать, – сказал капюшон, когда они тронулись.

– Маша, очень приятно.

– А это Вова, – усмехнулся Евгений. – Мой падаван.

– Эй! Непонятно еще, кто тут чей падаван! – отозвался Шалтай.

Сегодня его лицо, жесты и вообще весь образ отличался от привычного Маше, надменного и отстраненного от других. Голос звучал радушно.

– Давно так работаешь? – спросила она.

– С девятого класса, как в техникум поступил. Платить за учебу чем-то надо.

Маше хотелось спросить, почему за учебу не платит его мама, но она не осмелилась это сделать.

– Смены по утрам, с шести и до девяти, до пар управляюсь. Но на этой неделе все пошло кувырком из-за того, что я много отпрашивался.

Они подъехали к одному из светлых и ампирных зданий, которыми славится Малая Охта. Около высокой арки гнездились целых три бачка. Шалтай резко распахнул дверь.

– Идешь?

Маша конечно пошла. Жека расслабленно откинулся на спинку сиденья и зажег сигарету. На улице Шалтай пристегивал механизм кузова машины к крепежам на бачке. Когда все было готово, кулаком в перчатке бил по кузову. Очевидно, в этот момент Жека нажимал на какую-то хитрую кнопку, механизм тут же поднимал бачок высоко над их головами и потрошил его. Из бака летели синие и черные пакеты, пластик, консервные банки, тряпки, лилась желтоватая мутная жидкость. Все это грохалось в кузов с задорным стрекотанием, и начинало вонять чем-то кислым.

– Блюз мусорных баков, – улыбнулся Шалтай. – Консервные банки вступают как бас. Всегда вовремя.

– Неплохо.

– Не говори. Потом под душем два часа отмокаю. – Он дернул бровями. Из кузова выпрыгнула и пушистым шаром прокатилась по Машиным кедам черная крыса с лысым розовым хвостом. Маша даже не успела взвизгнуть, а только отпрыгнула.

– Ха! Их тут полно. Привыкнешь после третьей.

В кабине Маша тревожно оглядела свои кеды.

– Крысы это детский сад, – со знанием дела усмехнулся Жека. – Пусть Вова тебе расскажет, что мы иногда находим… Жмуров, для начала.

– Жмуров?

– Не знаешь, что такое жмур? Жмурки-то смотрела? Их заворачивают в ковры и выбрасывают в помойки. Вовка не даст соврать.

– Да не пугай ты ее!

– Может, и сейчас там кто-то притаился. В кузове. Кто-то живой еще… Хочешь проверить? А, Мария?

– Какая жесть!

– А чего ты хотела? Только сиропную сторону жизни наблюдать? Собачек, кошечек и цветочки? Ты кидаешь мусор в помойку и не думаешь, куда он держит путь дальше. А там целая тайная мусорная жизнь… Я из мусора гербарий собираю.

– Заткнись, Жек, а?

– А чего такого? Может, девушке интересно?

– Что тут интересного? Дрянь одна. Я на прошлой неделе поскользнулся и в бак упал. – Он повернулся к Маше и неловко положил руку на спинку позади нее. – Пришлось шастать по поликлиникам. Отходы человеческого существования. Омерзительные. Как и сами люди. Человеки.

– Не любишь ты, Вовка, людей.

– А за что мне их любить? Мне никто из них ничего хорошего не принес. Родители слабаки. Отчим быдлоган. В техникуме порядки как на зоне… И все это люди. Только музыка меня спасает.

Через час Жека высадил их на Большой Пороховской улице.

– Мне бы домой заскочить, ополоснуться по-быстрому. К себе пригласить не смогу, там мама с мелким братом. Тут кафе есть, возле магазина, там можно кофе выпить.

Когда он зашел за ней через пару десятков минут, она допивала второй чай.

– Шокирована моей работкой?

– Есть немного. – Маша наматывала шарф. Ей показалось, что от одежды тянет мусорным ведром. – Крысы страшные… Но мне кажется, любая профессия достойна уважения. Особенно в нашем возрасте.

– А ты уже работала где-то?

– Чуть-чуть. Летом после девятого. Секретарем.

Они брели рядом по широкому слабоосвещенному проспекту.

– От меня пахнет помойкой?

Маша приблизилась к нему. Пахло только терпким парфюмом с нотками дерева.

– Вкусно пахнет.

– Правда?

Маша кивнула. В ее голове копошилось множество вопросов, которые хотелось задать, но это было явно не в тему.

– Смотри, – он остановился и показал на бежевое элегантное здание с высоченными колоннами, – это пленные немцы строили. А еще тут парикмахерская, куда я хожу.

Маша поглядела на здание, а он приблизил лицо, так что она не успела ничего понять и прочувствовать, и вжался губами в губы Маши. Она приоткрыла рот и подалась ему навстречу. Он взял ее за шею.

Ночью Маше снилось, как она тонет в кузове мусорного грузовика, в стаканчиках из-под сметаны, вате из матрацев, бутылках, шприцах и бесконечных картофельных очистках. И этот мусор пах леденцами и мороженым, Маше хотелось слиться с ним, пока она уходила в него все глубже, а дно так и не приближалось.

* * *

Они впервые появились на Садовой вместе. Когда заворачивали с Невского (Шалтай зашел за Машей в школу, она на глазах у изумленных парней схватила из гардероба куртку и удалилась с ним, ни с кем не попрощавшись), он деловито взял ее за руку. Она сделала вид, что не придала этому значения, но дышать стало сложнее. Подошли к подоконникам. Из-за скопления ребят выпрыгнула Юлька.

– Какие люди! – хрипло закричала она. – А потом заметила, что они держатся за руки, и фамильярно обняла обоих за шеи. – Да вас, дети мои, можно поздравить?

Маша смущенно захихикала. Шалтай вывернул голову из-под Юлиного объятия, выпустил Машину руку и отошел в сторону, здороваться с парнями.

– Пойдем в бистро, Машка, ну? – Юлька повисла на ее плече. – Помру, если не узнаю подробности прямо сейчас!

Маше хотелось остаться и насладиться общением с тусовкой в новом статусе, в статусе настоящей девушки Шалтая, но отказать Юльке она не смогла.

– Рассказывай! – Юлька с готовностью подперла мордочку кулаком, когда они приземлились за столик, заказав один сок на двоих. – Вы встречаетесь? Официально?

Маша отпила сока.

– Ходили на свидания…

– Куда?

– Гуляли, а еще я с ним по работе ездила (рассказывать о мусоре было стыдновато), еще в театре… – Маше хотелось увеличить значимость их свиданий и их количество, чтобы не осталось сомнений, что они по-взрослому встречаются. – Мне нравится.

– Вижу. У тебя физиономия довольная. Секс?

– Ну а где бы мы успели?

– Да где угодно!

– Мне бы хотелось по-человечески.

– Это как?

– Это не на чужой хате. И не в туалете «Дачи». – Маша бросила на Юлю лукавый взгляд.

– Возьмем по водке?

Скоро в бистро зашел в туалет кто-то из парней, их заметили, и тусовка присоединилась к ним. Шалтай пододвинул деревянный стул прямо к Маше и, когда в очередной раз чокнулись, наклонился к ее уху и спросил:

– Хочешь чего-нибудь?

Подозвал официантку. Спросил, что есть из десертов. И заказал крем-брюле с клубникой. Это происходило в гробовом молчании; ребята глазели на них, Маше стало невыносимо душно. Даже простую закуску, не то что десерт, никто за столом не мог себе позволить. А Маше принесли и поставили перед ней тонконогую вазочку, наполненную жирной гротескной клубникой.

– Ты даешь, брат, – хлопнул Шалтая по плечу Дырявый.

– Угощайтесь, ребята, – призвала Маша, и все завозились, совали чайные ложки в розетку, облизывали пальцы, топили клубничины в стопках. Маша поняла вдруг, что крем-брюле ее любимый десерт.

– У меня в пятницу все уезжают, – шепнул он, когда они прощались у Гостинки. – Приедешь?

* * *

– Готовишься к следующему экзамену? – Вечером мама погладила ее по щеке.

– Уже готова. – Маша копошилась с тетрадками.

– Он ведь в эту субботу. – Эти слова грохнули Машу в затылок, как молот великана. В субботу. А в пятницу Шалтай пригласил ее к себе, она собиралась, как обычно, отпроситься к Юльке.

– Знаю. – Она открыла тетрадь и как бы невзначай продолжила, водя глазами по строчкам конспекта. – Как раз хотела спросить… Одна девчонка с курсов живет рядом с политехом… И мы вместе думали подготовиться… Она предложила остаться у них.

– Никаких ночевок вне дома, пока не поступишь. У тебя что ни неделя, сплошные гулянки…

– Так это не гулянка! Мы хотели ночь позаниматься!

– Ночь перед экзаменом надо спать. А позаниматься… С тобой лучше папы все равно никто не позанимается. И ты это знаешь.

– Ты не понимаешь, мам!

– Я как раз все отлично понимаю. Чего это ты так хочешь туда пойти? Не верю, что такое рвение – к учебе, – мама злорадно усмехнулась. – Идем, поможешь мне с занавесками, в большой комнате развесить надо, а одной никак.

С этими словами мама вышла из комнаты.

«Не смогу в пт. Предки не отпускают. В сб олимпиада. P/S В сб вечером получится?» – написала она Шалтаю.

Когда волокла по коридору серую металлическую стремянку, телефон в кармане пиликнул сообщением.

«Каждый расставляет приоритеты по-своему. Забей, потусим потом как-нибудь».

Маша зашла в туалет, заперлась, включила воду и набрала его номер.

– Здравствуйте, – ответил он как когда-то, когда они еще не были толком знакомы.

– Я к тому, что в субботу последний экзамен перед поступлением, меня не отпустят на ночь из дома. Хотела предложить субботу…

– Печально, что я могу сказать, – сказал он в трубку и засмеялся кому-то в сторону. Вообще говорил он так, словно занят чем-то еще, а разговор его отвлекает.

– Обижаешься?

– Да кто обижается, Маш? Все замечательно. Чýдно. Или как там вы все говорите?

Маша молчала.

– Ты что-то еще хотела?

– Маш, ты тут? – Мама забарабанила в дверь туалета. – Ты с кем там разговариваешь?

Маша выключила воду и вышла в коридор:

– Мне позвонили.

– Я тебя жду уже минут десять. Разберемся с занавесками, и будешь трепаться.

Маша поволоклась за мамой. Голова пылала, как мешок с раскаленными углями. Хотелось снова звонить ему, выяснять, что же это такое. Она-то думала, их роман набирает обороты. Писала пачки страниц о том, какой он необычный. Его независимость. Нереальная свобода. Мрачная харизма, суть которой на фоне его грубости, в моменты заботы и снисходительности, сияет ярче салюта в новогоднюю ночь. И стоя посреди комнаты под ступеньками стремянки, на последней платформе которой мама босиком балансировала со шлейфом карминовой парчи, Маша остро ощутила, что все вдруг оказалось под угрозой. Из-за дурацких экзаменов, этой упрямой мамы, досадных обстоятельств, которые всегда действуют против нее.

– Держи нормально, – крикнула мама.

Маша вцепилась в металл лестницы и изо всех сил удерживала ее на месте, чтобы та не качалась под маминым весом.

– Что там у тебя опять случилось? С кем это ты беседуешь, заперевшись на все замки? – Внезапно мамин голос отслоился от реальности, как будто Маша уходила под воду. Она прижалась лицом и ухом к холодному живительному металлу лестницы и словно услышала поднимавшийся из недр полых труб гул. Этот гул зарезонировал с Машиными внутренностями, между которых стремительно сгущались потоки, вихри, они сталкивались, грохотали. Заряд нарастал, шум становился громче, пока не затмил все вокруг и не перешел из Маши в металл, опоры, в ступени и, наконец, в квадратик последней станции, которой касалась босая кожа маминых ног. Стремянка качнулась со свистом в воздухе, раздался электрический треск, и все вместе – Маша, занавеска, лестница, карниз и мама – с грохотом рухнули на пол. Маша открыла глаза и увидела потолок комнаты. Замедленно тикали часы, слегка покачивалась люстра. Быстро села. Мамина нога в лосине торчала рядом из-под парчи, стремянка же, к ужасу Маши, примостилась сверху. Она вскочила, силой отбросила лестницу так, что та грохнула в стену, и откинула занавеску. Мама будто спала, щеки побледнели, а глаза были полуоткрыты.

– Мама! – крикнула Маша. А потом еще раз: – Мама!

Мамино веко слегка дернулось. Маша залепила ей пощечину. Вспоминался курс ОБЖ, что предпринять в первую очередь… Главное, не менять положение тела… Она кинулась на кухню, пока набирала воду в первую попавшуюся кружку, обдумывала технику массажа сердца, сбиваясь с ног, понеслась обратно, с размаху плеснула всю кружку маме на голову и только после этого отрывистого жеста поняла, что мама привстала и с глупым выражением лица озирается вокруг.

– Ты что? – спросила она Машу, часто моргая.

Маша опустилась рядом с ней, больно ударившись коленом о паркет.

– Что случилось?

Мама жамкала пальцами ткань злосчастной занавески.

– Ты с лестницы упала. – Маша принялась сгребать занавеску с маминых ног. Мама осторожно оперлась на руки.

– Ногу тянет. Левую. Где ступня. Блин, не пошевелить.

– Давай помогу встать?

– Нет. Нельзя вставать. Набери-ка папу. Надо в травму, чтобы снимок делать… Слушай, я с утра не помню, что сегодня было. Почему занавески сняты?

– Ты попросила помочь развесить. Я держала лестницу. А потом она сильно качнулась, видимо, я не удержала, и все полетело.

– А ты не ударилась?

– Я на секунду тоже отключилась.

– Тогда у тебя сотрясение. Едем вместе.

В травме выяснилось, что у мамы перелом лодыжки со смещением, нужно ставить спицы, а для этого на неделю ложиться в больницу. Маша на рентген не пошла, соврала, что совсем не ударилась и чувствует себя нормально, хотя ее подташнивало, а в затылке образовалась свинцовая тяжесть. Папа на руках вынес накрытую плащом маму на улицу и бережно усадил на заднее сиденье. Поехали сразу в больницу на Литейный.

– Я так не могу, мне нужно вещи дома собрать, – ныла мама. – Пижаму, косметику, книжку, в конце концов.

– Вещи мы сами привезем, все равно стоять нельзя. Я тебя второй раз наверх не поволоку, – усмехнулся папа.

– Да, мам, напиши список, я сегодня же притащу, – с готовностью предложила Маша.

На Литейном папа выгрузил маму и понес ее в приемное отделение, а Маша осталась сторожить заведенную машину на аварийке, которую против правил припарковали прямо перед въездом на территорию больницы. Она сделала радио погромче, вынула из кармана телефон и написала: «Приеду в пятницу». Ответ не заставил себя ждать. «Я знал, что ты находчива».

– Вот и все, комфортная палата. – Папа уселся обратно в машину. – С врачом поговорим завтра. – Он повернул ключ зажигания, выключил аварийку, и они тронулись. – Мама как обычно. В прошлый раз я видел, как она, пока занавески вешала, по телефону с тетей Светой трещала, представляешь? – Папа наклонил голову к плечу и одновременно поднял руки, состроив убийственную гримасу. – Могла шею сломать…

Маша глядела в окно:

– Да это я виновата, не удержала лестницу.

– Прекрати.

– У меня в субботу уже олимпиада. – Маша перевела тему стремительно.

– Да? Я и забыл… Как, готовишься?

– Да, но у нас с однокурсниками идея собраться накануне у одной девочки с курсов и ночь вместе порешать.

– О, мы так тоже делали в общаге. – Папа бодро ударил по рулю, блуждая взглядом в садах студенческой ностальгии. – Я так на первом курсе сложнейший сопромат на отлично сдал. Все диву давались!

– Вот и мы хотим. Отпустишь меня к ней переночевать? Она живет прямо около политеха, утром пешком пройти пять минут.

– Да без проблем, Мань. Главное, не подведи нас с мамой. Мы очень хотим, чтобы у тебя студенчество началось на благополучной ноте.

– Знаю. – Маша удовлетворенно вздохнула.

Накануне ночи у Шалтая она, конечно, не заглянула ни в какие задачи. Ворочалась под одеялом, где ей было то холодно, то жарко, пару раз вставала и курила в окно, приклеившись животом к пластиковому подоконнику. Мозг атаковали раздумья о мамином падении. Маша старательно гнала эти мысли прочь: они просто упали. Стремянка – опасная штука.

Утром она нервно собирала рюкзак. Помимо тетрадей, запихнула свернутые валиком чистые джинсы и рубашку, комплект нижнего белья и косметику, в которую напихала все, что только можно, включая зубную щетку и стыренный у мамы тональник.

«Собираюсь в крестовый поход», – мелькнуло у нее в голове. На уроках она отвлеклась, а во время перемен даже почитала конспекты к олимпиаде.

– Сегодня едешь к нему, да? – спросила по телефону Юлька.

– Откуда ты знаешь?

– Да он тут пол-Садовой обломал. Сначала пообещал всем вписку, а потом слил всех. Потому что ты придешь. Грядет секс века?

– Заткнись!

* * *

В шесть часов вечера Маша поднялась по пыльной лестнице в хрущевке неподалеку от того места, где еще недавно их из мусорного грузовика высадил Жека, и нажала на кнопку звонка квартиры Шалтая. На выданные папой и разменянные в обменнике сто баксов купила бутылку виски.

Он открыл дверь в шортах и смешных желтых тапках. У него были внушительные мощные икры.

– Это тебе. – Маша протянула ему квадратную бутылку с черной этикеткой.

Он принял подарок и обнял ее:

– Где ты взяла «Джека»?

– Украла. – Маша отдала ему куртку. В маленькой квартире было всего две комнаты и тесная кухня, размером с гардеробную Машиных родителей. Зато на окнах висели милые шторы из разноцветных лоскутков, которые пришлись Маше по вкусу гораздо больше, чем их вычурная парча.

– Твоя работа? – спросила Маша, неторопливо продвигаясь в глубь квартиры, разглядывая наивные детские рисунки на стенах.

– Малого. – Шалтай торопливо поправлял подушки на маленьком раскладном диване.

– У вас уютно.

– Да можешь не притворяться. У тебя дома небось дизайнер все оформлял…

Маша не ответила. Она зашла в следующую комнату и обалдела от пасторальных голубых обоев с облаками. Диван, шкаф с книгами, стол с компом; в принципе, комната не особо отличалась от Машиной.

Шалтай защелкал мышкой и включил музыку.

– Голодная?

Пока он колдовал у плиты в зыбком свете крошечной кухни, Маша пригубила виски, который оказался горьким и сильно отдавал спиртом. Голова кружилась от мысли, что она сидит у Шалтая в гостях, а он готовит для нее пищу, и все это действительно Машина реальность.

– А почему ты так отреагировал, когда я сначала сказала, что не приеду? – Она хотела глотнуть еще вискаря, но рвотный позыв заставил вернуть стакан на клеенку. – Как будто надулся.

– Хм… А что ты хотела? Взбесился. Я их уже с тех пор, как мы с тобой начали встречаться, выдворить пытался. И вот они свалили, я даже купил тебе зубную щетку, пообещал мамаше все тут отдраить взамен на отъезд, а ты раз – и «не получится»… – Он щелкнул пальцами.

– Потому что я действительно не могла.

– Но ты же здесь. В итоге.

– В итоге… Случилось кое-что… Мама, которая меня никуда не пускает, сломала ногу и теперь в больнице. – Маша залпом допила виски.

– Тем не менее, – Шалтай вдруг повернулся, наклонился и приблизил свое лицо к Маше, помахивая шумовкой, – так сложилось, что это было неизбежно. – Его ноздри воинственно раздувались. По Машиному нутру пробежал неприятный холодок. Неизбежно – это когда человек, услышав о том, что мама его девушки сломала ногу, выражает хоть каплю сожаления по этому поводу.

– Все, сварились. – Шалтай повернул кругляш вензелька на старенькой газовой плите «Беларусь» и переставил кастрюлю на полотенце рядом с конфорками.

– Помочь разложить?

– Стой. – Он подошел к Маше и за руку поднял ее со стула. – Я давно этого ждал.

Они стали целоваться, он рывком содрал с себя футболку. Маша тоже потянула себя за ворот кенгурухи. Его глаза блестели, как две капли нефти, а вискарь все-таки добрался до Машиного мозга. Лифчик полетел на пол. Маша вдруг опять ощутила внутри себя разряженные грозовые тучи.

– Подожди…

Но он продолжал тактильное путешествие по ее телу. А тучи в ней росли, толкались, им делалось все теснее внутри. Маша мягко отстраняла его, но он туго и безапелляционно прижал ее к себе, а она не успела произнести: «Стой, Вов», как его грузное, раздетое по пояс тело подхватила неведомая, словно лопнувшая внутри Маши, дуга. Эта волна отшвырнула его, как тряпичную куклу, куда-то под потолок кухоньки, о который он ударился так, что сверху посыпалась штукатурка, а потом ничком повалился вниз. Кастрюля с пельменями перевернулась, и белые комки теста с ошметками кипятка брызнули, ошпарив Машино плечо. Шалтай мешком свалился на пол. Маша в облаке пыли так и стояла полуголая посреди кухни. Что-то дзынькнуло, и она увидела, как по оконному стеклу, словно по льду, быстро пробежала длинная кривая трещина. Шалтай не потерял сознания. Он сразу же сел на корточки, а потом вскочил на ноги и взревел как лесной зверь. Когда его рот разверзся в вопле, Маша увидела, что он полон крови.

– Что ты сделала? – крикнул Шалтай, кропя кровавым облаком ее лицо.

Маша прижала ладонь к лицу и стала утирать его.

– Сука! Это то же, что с Лизой! Ты меня долбанула! – Он шарил руками по столешнице позади себя, словно искал, чем бы ее ударить.

Маша попятилась к двери. У нее стучали зубы.

– Клянусь, не знаю, что со мной творится. – Из глаз и носа полилось. – Это началось, когда…

– Когда? Говори!

– Когда тебя встретила!

Задача 4

Укроти свои руки

Маша вжалась в плешивый краешек дивана. Желтый прямоугольник двери озарял силуэты кубиков и машинок братика Шалтая, разбросанных по потертым паркетным доскам. Игрушки отбрасывали зловещие тени на сервант и изрисованные фломастером обои. Маша замерла, окруженная этими огромными доисторическими скелетами. Она еле заметно раскачивалась вперед-назад, вперед-назад. В горле было сухо и горячо. Сам Шалтай ушел на лестничную площадку. Десять минут назад из происходящего на кухне их вырвала трель дверного звонка. Он, споткнувшись, поднял с пола кофту, напялил шиворот-навыворот, подошел к раковине и принялся спешно умываться, громко сплевывая кровь, сгустки которой звучно ударялись об эмалированную поверхность. Его волосы, еще наэлектризованные, парили в воздухе, как почерневшие стебли семян одуванчика.

– З-з-з-з-з-з-з-з-з-з, з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з, – силилась выговорить Маша, но заикания душили ее с утроенной силой. Шалтай не отвечал, он выключил воду и теперь стоял, оперев руки на столешницу, к ней спиной. Отшатнулся от раковины, вытер рот рукавом, быстро подошел к Маше и за локоть вывел ее из кухни в комнату, пихнул на диван.

– Сиди, поняла? – рявкнул полушепотом и прошлепал в прихожую в одном тапке.

Маша сжала сложенные лодочкой ладони между колен. В прихожей один за другим отщелкнулись замки, со скрежетом отворилась дверь квартиры.

– Добрый… – слышались клочки его робкой речи. – Шкафчик перевесить решил… Они на даче…

Спустя несколько минут дверь захлопнулась. Но в комнате он не появлялся. В прихожей и коридоре воцарилась тишина, и Маша решила, что он вышел с соседями. Тогда она поднялась с дивана и выглянула из комнаты. Тут же вздрогнула: он сидел на ящике для обуви и смотрел перед собой, как огромный незрячий голубь. Его глаза слегка выкатились из орбит. Она плавно занесла руку и тронула его за плечо. Он поднял лицо, но смотрел сквозь нее: в отражении глаз мерцали крохотные огни. Накрыл ладонью ее пальцы и наконец перевел взгляд на нее, его брови расползлись, ослабились, и выражение стало жалобным, как у ребенка, готового расплакаться.

Маша беззвучно всхлипнула.

– Что с тобой такое?

Она покачала головой, старясь унять рот, который так и норовил скривиться. Отвернулась и пошла в комнату. Там взяла с маленького стола фломастер и написала наискосок на своей ладони: «Я заикаюсь». Вернулась в прихожую и поднесла ладонь к его глазам, будто прося пощады.

Он прочитал, затем медленно поднялся с ящика и обнял ее. Вскоре в месте, куда она прижалась лицом, его кофта сделалась мокрой. Тогда она отлепилась, ткнулась в стену, как слепой котенок, в комнате взяла с дивана тетрадь, одной рукой при этом растирая остатки слез вместе с тушью по щекам. Села на обувной ящик и принялась калякать фломастером прямо под задачей по физике.

«Могу написать. Говорить не получается. Я думала, что алкоголь лечит заикание».

– Дать вискарь? – спросил Шалтай.

Маша покачала головой.

«Еще в Сосново меня дернуло током, я поняла, со мной что-то… Что-то творится. Мы с Лизой прятались в лесу, и я руками зарядила ее моб».

– Как понять, руками?

«Было не позвонить, мой и ее мобы сели. Я сжала его руками, и он включился. Потом концерт. Я на нее упала, и из меня… Что-то вырвалось. Как будто бьет током от розетки, а потом это переходит на все вокруг. На людей. В глазах плывет, челюсть сводит, внутренности дрожат».

Шалтай присел рядом и читал появлявшиеся строки. Маша стала водить рукой проворнее. Сладостно было сидеть с ним бок к боку.

«Потом этой мешанине в клубе нашлось объяснение. Решила, глюки. Упала ведь тоже, мало ли что там за кабель. Может, головой ударилась. Родители сказали, что аварии – норма. Но я ощущала что-то не то. В туловище. – Маша постеснялась написать слово «тело» и выбрала существительное из детской раскраски. – Один раз Ваня играл на гитаре, а потом мы увидели, что комбик не включен в розетку».

– Твой Ваня, – Шалтай усмехнулся, – играть не умеет!

«И я забила на это, убедив саму себя, что все окей, потому что, – она на секунду остановилась, – кому такое расскажешь? Еще заикание. Я с детства не заикалась. А тут опять. И экзамены. А когда ты обнял на кухне, оно началось. Гроза внутри. Я хотела сказать…»

– Я думал, ты ломаешься просто, – наконец его голос зазвучал благосклонно.

«Нет, я ощутила эту хрень. Даже сильнее, чем было раньше. Я не хотела тебе навредить, Вова. Я…»

У Маши задрожала губа. Она кинула фломастер на пол и отвернулась в стену. По поверхности обоев плыли уродливые коричневые загогулины. Он провел рукой по ее коленке, нащупал кисть и крепко сжал ее.

– Хочешь, в магазин сгоняю за вином?

Маша поднялась с ящика и прошла на кухню. Взяла со стола бутылку и сквозь рвотные позывы сделала несколько внушительных глотков. С хрустом тикали часы на стенке над столом.

– Кажется, лучше…

– О. Говоришь! – Шалтай вскочил с ящика. – И что думаешь со всем этим делать?

– С чем? – Маша взяла с пола кастрюлю и принялась собирать ошметки пельменей.

– С этой суперспособностью? – он сказал это с таким твердым знанием дела, что она остановила руку с белой кашицей теста, не донеся ее до кастрюли. Не верилось, что он серьезно это спрашивает. – Все то, что ты описала, – это же американский комикс чистой воды. Ты проверяла, как это работает?

– Нет. Я вообще не признавала это. До сих пор надеюсь, что это просто уйдет.

– Давай проверим!

– Да в каком смысле?

– Так, а что делать-то еще? Ты хочешь с этим к врачу пойти? Тебя живо в дурке закроют. – Он нервно потирал ладони. – У меня дядя на Пряжке. А если узнают о Лизе, решат, ты агрессор. В школе одни идиоты. Родителям… Я с твоими не знаком, но, думаю, они тебя изучать начнут. И не жизнь, а цирк будет. Поэтому они там все и скрывают.

– Где скрывают?

– Ты что, не смотрела «Бэтмена»?

– Что же ты предлагаешь… Нацепить шапку с треугольными ушами и погонять по крышам?

– Нет же! Надо выяснить, как это можно использовать, – произнес он со значением и налил себе вискарь.

– Не думаю, что могу это контролировать. Оно само мной пользуется. Я боюсь навредить другим…

– Да ты гонишь? Надо научиться управлять, – с этими словами он встал и скрылся в своей комнате. Вскоре оттуда раздался крик: – Иди-ка сюда.

Всучил ей четыре черных кирпичика. Это были старые мобильники с исцарапанными корпусами.

– Подохшие. Зарядок нет, все севшие.

– И что мне с ними делать?

– Попробуй включить. Как Лизкин. Что ты тогда конкретно делала? Как стояла?

– Я на коленях была. Мы же прятались в лесу.

– Сядь так же.

Маша опустилась на колени, прямо на пыльный пол, а Шалтай уселся по-турецки рядом. Она отложила три трубки в сторону, на паркет, а самую новую на вид сжала между ладоней как тогда, в минной воронке.

– Я вот так положила трубку.

– Сколько на это ушло времени?

– Минут пять…

– Давай, сосредоточься.

Маша закрыла глаза. Внутри размеренно толкалось сердце. Во тьме под веками плавали желтые поперечные линии. Она сконцентрировалась на куске пластика в своих руках. Постаралась устремить некие внутренние силы на трубку. Только что это такое – внутренние силы? Там пусто, лишь едва колышутся приделанные друг к другу органы, по которым, как по рельсам, с урчанием передвигаются пузырьки воздуха.

– Мне кажется… Гроза начинается, когда я волнуюсь. Тогда в лесу страшно было. Причем сильно. На концерте я злилась.

– На что это?

– Потому что ты внимания не обращал.

– А сегодня?

– Сегодня загналась, потому что впервые у тебя в гостях. Ночью.

Тогда он взял ее за шею и смачно поцеловал. Она не успела среагировать, и из правого глаза выкатилась и оставила блестящий след на щеке маленькая слезинка. Шалтай повалил ее на пол и залез рукой под кофту. Она сжала трубку в ладони. Послышался треск. Они сразу остановились, трубка упала на пол, они сели. От телефона шел еле заметный дымок, а по комнате разносился синтетический запах горелого пластика.

– Тааааак. – Шалтай аккуратно поднял телефон над полом двумя пальцами. – Ты расплавила его! Охренеть!

– Не я. Оно.

– Похоже, мы переборщили. Но меня же ты не ударила, как там, на кухне.

– А не боишься, что ударю?

– Пффф. Еще чего.

– Там ты был в ярости.

– На тебя бы посмотрел, если бы тебя о потолок шмякнуло. Решил, ты нарочно.

Он поднялся с пола, подошел к окну, открыл форточку и отправил туда расплавленный мобильник.

– Давай еще попытку.

Маша бы без конца целовалась и без всяких экспериментов. Он вложил в ее руки другой телефон и опять поцеловал, но уже не так настойчиво, одними губами. Через минуту телефон зажужжал.

– Эврика! – воскликнул Шалтай. – Или как там эти спецы ученые орут? – Он удивленно разглядывал включенный телефон. Маша тоже ошалело смотрела на маленький зеленый экранчик в своих руках. Если честно, ей хотелось вскочить и вопить от удивления, но позориться было нельзя.

– Смотри, да он заряжается! Положи-ка его. Ага! Перестал. Возьми снова! Воооот! Охренеть!

– Охренеть, – только и повторяла Маша.

Так они зарядили все телефоны, которые были в квартире. Маша млела от того, что можно вот так запросто хохотать с ним; он хлопал ее по плечу как старого друга, ей хотелось, чтобы он говорил и говорил, распоряжался, и это бдение не кончалось.

На часах было три часа, когда Маша вспомнила про завтрашний экзамен.

– Мне поспать надо, утром олимпиада. – Маша подошла к своему рюкзаку и принялась в нем рыться. – Туда почти нереально поступить… На факультет ломятся сильнейшие выпускники со всей страны…

– В университет-то твой? – Шалтай настороженно глянул на диванные подушки у нее за спиной. – Забыл, что ты мажорка. – Он криво усмехнулся, – Окей. Ложись, – втянул губы, – а я пойду погром разгребу.

– Я помогу! – Маша с готовностью откинула рюкзак.

– Мне еще им все это объяснять, – его голос переменился, словно укушенный каким-то ее неосторожным словом.

– Можно подкрасить потолок, – пыталась найтись Маша.

– Ага, а денег на штукатурку мне кто даст? Жека? Я заколебался одалживать. – Он принялся поднимать с пола игрушки, как будто и их раскидала она.

– Я скину денег.

– Да ты что! А может, я сам как-нибудь?

– Вова. Я виновата. Я все куплю.

– Ежу понятно, что купить ты много чего можешь.

– Перестань…

– А что? – Он стремительно взвился над ней. – Ты же соришь баблом. Вискарь этот. Он стоит, как мой оклад за месяц на помойке!

– Я хотела тебя порадовать.

– Ага, знаем, проходили уже. Показать, насколько я убогий, вот что ты хотела! О таком не подумала? А? Я сразу заметил, что ты не знаешь цену деньгам. Куда там, у тебя же нет необходимости их зарабатывать, ты получаешь их просто так. От папы. В универ – по блату.

– Я работала… И не по блату, сама зубрю.

– Конечно. Если бы сама учила, у тебя не было бы времени на тусовки. Ты бы сюда не приехала сегодня, например. Знаю я этот ваш мирок, где все покупается. Штукатурка, вискарь, наркота, диплом.

Маша не знала, что ответить на это зубоскальство. Все возможные оправдания про «Запорожец», одежду из гуманитарной помощи, девяностые, про папу, вкалывавшего на бирже, чтобы у нее, как он сам выражается, был благополучный старт, не выстаивали против этого обреченного тона, против советского серванта с треснутым стеклом, раковины в ржавых разводах, да и пустой обувной полки с полинявшими женскими тапками при входе в это унылое жилище. Она наблюдала, как он злобно прибирается в комнате, когда еще десять минут назад, во время экспериментов, был таким восторженным, и ей стало невыносимо жаль себя и свои наивные порывы. Хотелось надеть куртку и свалить. Вот что они, оказывается, зовут дурацким словом «бытовуха». Но уехать домой она не могла.

– Где мне лечь?

К ее ужасу, он кивнул на диван.

– Я думала, мы…

– А я думал, моя девушка не бьет током. – Он хлопал веками как ни в чем не бывало. – Вдруг ты во сне меня коротнешь, как электрический стул?

Маша молча разделась, надела принесенную с собой тайно – полагаемую ненужной – футболку для сна и отправилась в ванную чистить зубы. Когда вышла, свет в квартире потух, а дверь в комнату Шалтая затворилась.

– Спокойной ночи, – постаралась произнести как можно более равнодушно, распахнув дверь. Шалтай сидел за компьютером. На экране загружался «Дум 2».

– Решил не мешать, поиграю чутка, тебе ведь вставать скоро.

– Окей… – Маша закрыла дверь. Легла на услужливо разложенный диван и натянула одеяло по подбородок. Какой смысл было сюда приезжать? Мирно отдыхала бы дома, в своей кровати, поужинав с папой. Еще внезапно стало горько и мучительно жаль маму. Будто это Шалтай был виноват в том, что она в больнице. Он находился за стеной хрущевки, но по ощущениям – дальше, чем за всеми стенами мира. Протянуть к нему руку теперь было невозможно, страшно, унизительно. Обидно осознавать, какая она ничтожная перед ним со своим кошельком, полным бумажек, и новенькими кедами. Маша свернулась калачиком, силясь скомкать никчемное тело, которого Шалтай не хотел касаться даже палкой.

В семь утра проснулась от будильника. Косой луч пронзал штору и озарял комнату, в которой вчера столько всего произошло. Маша вскочила, быстро почистила зубы, собрала диван и зашла к Шалтаю. Он спал распахнутый, в трусах и футболке. Увидев полуобнаженное тело, Маша отшатнулась, словно уличенная в преступлении.

Он перевернулся на живот, не раскрывая глаз, и угодил ногой в старомодный квадратный вырез пододеяльника.

– Мне пора, закрой за мной.

– Захлопни… – Вставать он явно не планировал.

Маша шла по проспекту к ближайшей трамвайной остановке через травянистый весенний воздух, который омывал ее с ног до головы, как будто не было этой странной ночи.

* * *

В политехе у монументальной мраморной лестницы нетерпеливо переминались Машины одногруппники и другие абитуриенты. Лица затравленные, голоса приглушенные, по рукам гуляют пушистые стопочки бомб. Пока катилась в метро, Маша просмотрела конспекты, но все равно была совершенно не готова к экзамену. И уже не сомневалась, что его-то она точно провалит. А ведь если бы послушалась маму и осталась дома, сейчас бы так же, как Снусмумрик, беззаботно посмеивалась над шуточками про клетку Фарадея или грызла яблоко.

Вместо этого, перекатывая по ротовой полости горечь с оттенками злосчастного вискаря, она стояла поодаль от остальных и хмуро водила глазами по строкам в тетради, чтобы ни с кем не разговаривать: она не могла быть уверенной в том, что от нее не тащит алкоголем. Перевернула очередную страницу и увидела вчерашние, накаляканные фломастером реплики, адресованные Шалтаю. Просветы клеточек – это места, в которых говорит он. Ничего бы не случилось, если бы она не заикнулась об универе. Проклятая необходимость поступать! Вот если бы ей, как Юльке, разрешили годик поработать…

– В нашем возрасте рано выбирать профессию, – рассуждала Юлька. – В Европе принято после хай-скул на год отправляться смотреть мир. Традиция. А у нас что? С 12 лет – к станку. Ударники херовы.

Но о вальяжном европейском сценарии Маша не смела заикнуться дома. Хотя и в Петербурге знала ребят, которые после школы собирались путешествовать или отправляться в волонтерские экспедиции. Вот бы и ей так вместо того, чтобы зубрить несусветную белиберду. Теперь ее поступление зазвенит у Шалтая в сознании колокольчиком прокаженного.

Из размышлений ее вырвало сухое покашливание. Она подняла голову от тетради и увидела в десяти шагах дальше по коридору, чем стояла вся абитуриентская братия, профессора Кьяницу. На его голове пушилась странная меховая кепка, на плечи, несмотря на майское тепло, накинут дутый пуховик зеленого цвета. Такой пуховик подошел бы пришибленному посетителю рейвов, а не преподавателю. Профессор как идол стоял посреди коридора и смотрел на Машу. Руки по локоть в карманах. Медленно достал кисть и поманил пальцем. Маша посмотрела в другую сторону: может, зовет кого-то из коллег? Но там по-жеребячьи ржали стайки ребят, которые не смотрели в их сторону и не обратили на профессора никакого внимания, как будто его видела только Маша. Она с усилием отлепила спину от стены и сделала несколько шагов к профессору. При этом приложила руку к груди и вопросительно на него глянула:

– В-в-в-в-в-в-в-в… – «Вы мне?» – хотела спросить, но заикания не дали этого сделать. Он промолвил:

– За мной. – Развернулся и зашагал прочь.

Она покорно следовала за ним, хоть ничего и не понимала, но подать голоса не могла. А отстать не смела. И тронуть его за руку было бы немыслимым. Стремительно шли, минуя лестничные пролеты, поднялись на пол-этажа выше, потом он открыл обитую рваной холстиной дверь, за которой был еще один проход, плохо освещенный, наконец, через высокую старинную дверь попали в просторную аудиторию, где Маша прежде не бывала. Профессор подошел к кафедре, открыл один из ящиков и достал стопку листов одной рукой, продолжая держать другую в кармане.

– Смотри, – внезапно тыкнул он. Маша смутилась фамильярности, хотела ответить, но лишь беспомощно зашипела. Он махнул рукой.

– Память у нас развита?

Маша кивнула.

– Не зря сюда поступаем? Другие девки по филфакам кукуют. Значит, смотри. Я покажу три листа, а ты прочитаешь содержимое и постараешься запомнить. Ясно?

От волнения у нее дрожали бедра. Он встал перед ней и перевернул первый лист.

– Читай. Только внимательно.

Маша принялась водить глазами по напечатанному мелким шрифтом тексту. На листке были задачи и ответы на них. Она вопросительно глянула на профессора.

– Живо, живо, время же! Хочешь срезаться? Всех будут срезать, там есть задачи, которые только олимпиадники сдюжат. Номера три, восемь и двенадцать. Их особенно.

Маша продолжала читать. Непонятно было, через сколько он заберет листы. Ухватила один из них за край. Сердце елозило в груди, как попугайчик. Он перешел ко второму листу, а потом к третьему, который был, к счастью, заполнен лишь наполовину.

– Все, время! Удалось запомнить?

Он ловко выудил листок из Машиных пальцев и повернулся к столу.

– Обратную дорогу, надеюсь, показывать не надо.

Маша выкатилась в коридор. Она сильно вспотела. Дверь за спиной щелкнула замком, судя по всему, профессор Кьяница заперся изнутри. Скрипнул паркет под ногами. Она кинулась обратно. В вестибюле уже никого не было. Уборщица в цветастом платке показала наверх, в сторону лестницы, палкой от швабры. Через три ступеньки Маша влетела наверх, а на втором этаже увидела спасительный хвост потока, который медленно затекал в аудиторию. Маша показала женщине в очках с кичкой паспорт, вошла в аудиторию и уселась на задний ряд, подальше от других. Рюкзаки школьников попросили сгрузить при входе, и в руках у нее осталась только ручка. Раздали задания. К ужасу Маши, их содержание не совпадало с тем, что только что показывал профессор. Она дала себе отдышаться и спокойно принялась изучать задачи. Узнала тройку этих заковыристых. Решения плавали на поверхности памяти. Другие номера тоже оказались знакомыми: перепутан был только порядок расстановки. Маша принялась за работу. Через сорок минут из отведенных двух часов вывела последнюю строчку. Колебалась: писать ли решение бонусного задания; вдруг, увидев слишком уж идеальную работу, контролеры заподозрят неладное? Маша вглядывалась в синие каракули своего почерка, по третьему разу проверяя написанное, когда что-то легонько коснулось ее волос. Она машинально провела по голове рукой и увидела краем глаза белый призрак, скользнувший вдоль плеча. Записка. Комочек бумаги лежал рядом с ее подошвой. Маша покосилась на преподавательскую комиссию. Две женщины: одна – та, с кичкой, и вторая – худая, похожая на мурену старуха в шерстяной жилетке поверх бадлона, она клевала носом, кичка же читала что-то на столе. В аудиторию никто не смотрел. Маша медленно опустила руку вдоль спинки стула и повела плечами вбок, так, что смогла подцепить ногтями комок.

«Что у тебя в седьмой? Есть формула?» – вопрошал почерк Снусмумрика.

Писать ответ и кидать или просить кого-то передать было рискованно. За такое могли аннулировать работу, об этом предупредили до начала экзамена. Маша быстро нацарапала решение и сжала бумажку в ладони. Затем взяла свою работу и стала спускаться по лестнице.

– А куда вы? – спросила кичка, рассеянно оторвав голову от своих фолиантов. – У вас вопрос?

Маша протянула ей свою работу и, когда та приняла бумагу из ее рук, показала два больших пальца.

– Уверены? Если выйдете из аудитории, обратно не пущу.

Маша размашисто кивнула.

– Быстро. – Кичка поморщила нос.

Маша скромно улыбнулась и пошла к разноцветной груде рюкзаков, но, словно что-то вспомнив, повернула назад. Вернулась к президиуму и взяла ручку, которая лежала рядом с кичкой. Та отстранилась от стола и ошеломленно воззрилась на Машу, пока та уже привычным движением писала на своей ладони.

«Я наверху ручку оставила, могу забрать?»

– Конечно, идите, идите!

Маша поднялась к парте, взяла ручку, а когда шла обратно, уронила скомканный листок рядом с партой Снусмумрика. Довольная хитрым планом, она вышла в коридор. Заглянула в туалет. Умыла лицо, достала косметичку и накрасилась. Хотелось позвонить Шалтаю и рассказать о своем невероятном везении. Говорить она все еще не умела, поэтому написала сообщение: «Я все сдала». Сообщение отправилось. Она вышла из туалета в коридор. Прямо напротив двери стоял и улыбался во весь свой гуттаперчевый рот ржаной. Парень с той дикой вечеринки. На плече еще висел исполосованный ослепляющим камуфляжем гипс.

– Ба, а я решил, мне померещилось! – с радостным вызовом воскликнул он.

Маша застыла на пороге туалета. Объяснять ему про заикания было невмоготу. Она достала тетрадь и ручку и, пока он глядел на нее, как на диковинного зверька, ловя каждое движение, накатала: «Не могу говорить. Я заика. У меня обострение. Пишу».

Он прочитал, и его длинные обветренные губы разъехались еще сильнее.

– Привет для начала! – И наклонил голову, ожидая, что за этим последует.

«Привет», – написала Маша.

Он приблизился к ее правому уху и сказал, театрально понизив голос:

– Ты в курсе, что за такие выкрутасы снимают с экзаменов?

«Какие».

– Ты дала карлику записку. Я все видел.

Маша подняла брови.

– Я тоже поступаю на электромех. Разве не говорил? – он разговаривал так, словно они были знакомы по меньшей мере лет сто.

– Все решила?

Она кивнула.

– И я. Не задачи, детский сад!

Маша топталась на месте. Поддерживать беседу было лень. Он был некрасивым, этот странный парень. И пугал Машу своей бесцеремонностью.

– Покурим, а?

Пошли по направлению к лестнице.

– Вы тогда так стремительно смылись. Помню, что трепался с тобой и мне было безумно любопытно… А потом всех как корова языком слизала.

Маша написала: «Мы уехали, друзья сказали, что стало стремно. Ты долго еще был? Говорят, треш начался».

– Как сказать… Куда мне сваливать из своей квартиры?

Маша вытянула шею и подняла руки в вопросительном жесте.

– Вернее, из маминой. Моей во вторую очередь, так, наверное, будет вернее.

«Никто же не знал, чья это квартира!»

– Почему это? Все знали… Вас ко мне, наверное, диджей вписал.

«Виталик?»

– Ага. Я его нанял на сет. Он спросил, можно ли друзей пригласить, чтобы его послушали, и я, в общем-то, был не против. К чему отказываться от приятной компании? Я фанат новых знакомств. Мы еще ремонт толком не закончили… А потом вы пришли. Тебя сразу заметил.

Машу пугал такой откровенный и одновременно наигранный тон.

«Чем же кончилась тусовка?»

– Да много чего было… По правде, мы не такие адские, как могло показаться. Обычно играем в настольные игры, на чем-нибудь катаемся. А в этот раз решили устроить вечеринку и переборщили с колесами.

«Я заметила».

– Да ты что! – Он картинно взмахнул здоровой рукой. – Кстати, то, что я тебе про раковую подругу затер, – липа… Слишком остро реагирую на Солженицына. Без понятия, кто вписал эту телку. Тебя, кстати, как зовут-то?

«Маша».

– Так и знал! Я Родион. Фамилия Кьяница.

Маша покрутила пальцем в воздухе.

– Да, да. Это отец.

«Ого. Мне нравятся его лекции».

– Я этого потока сознания еще в младшей школе накушался.

Получается, в те выходные ночью Маша тусовалась в квартире у профессора Кьяницы?

«Он не ругает тебя за тусовки?»

– Он меня вообще не ругает. Это не его квартира, он живет один на Черте. А даже если бы мы у него тусили… Ему вообще побоку быт. Рубится по науке. Думаю, ты догадалась. – Родион придержал перед Машей дверь здоровой рукой, и они выбрались на улицу. Достал пачку сигарет и протянул Маше, угощая. – Я родился, когда ему было уже за сорок. И ему было мало дела… Мама не хотела сидеть со мной у него за спиной, которой он поворачивается ко всему, чтобы часами нависать над своими исследованиями. – Родион выпускал густые клубы дыма и глядел на Политехнический лесопарк. – Талдычит о каком-то открытии… Звучит как байки. Наверное, если бы он что-то мог открыть, давно бы открыл. Я же с ним играю в шахматы, он меня по математике и физике натаскивает. В этом направлении и общаемся.

«А почему ты решил сюда поступать?»

– Я увлекаюсь электричеством. Дэвид, мамин муж, предлагал поступать в Гарвард… Только я не горю желанием нырять в капитализм. Хочу сначала у папы поучиться. А потом уж мозговать…Тем более работать или жить в общаге мне не надо… А ты какими судьбами?

«Тожа папа. Да и дедушка… Я с пятого класса знала, что буду тут учиться».

– Добрый день!

Внезапно со стороны аллеи к ним подошел Шалтай с заспанным лицом. У него в руках покоился мятый букет белых хризантем.

Маша обняла его, однако он на объятие не ответил.

– О, привет! Тебя тоже помню. Ты ее увел тогда, да? Родион. – Родион протянул ему руку.

Шалтай кивнул и пожал руку, но сам не представился.

– Идем? – обратился он к Маше.

Маше сделалось неловко, но сказать ничего она не могла. Помахала Родиону рукой.

– Не смею задерживать. Увидимся на результатах. – Родион салютовал и, ссутулившись, зашагал обратно ко входу в университет. Когда Маша увидела его спину, перечеркнутую повязкой гипса, ей почему-то стало жаль его.

– Что за козел, а?

«Помнишь, квартира на Петре?»

«Тоже поступает. Столкнулись».

– Смотрю, ты времени даром не теряешь! Когда меня нет, сразу с какими-то ублюдками тусишь. Мажорскими.

«Я должна была его отогнать?»

– Забей. Уже не важно.

Они двигались ко входу в метро. Маша не понимала, почему он приехал без предупреждения и что намерен делать теперь. Он, не глядя, протянул ей букет. Упаковка порезала ей ладонь, но Маша не подала виду. Он же опять надуется, черт возьми.

«Что делать будем?» – написала она, когда они стояли на эскалаторе.

– Я не знаю. Хотел в кино тебя сводить.

«Так пойдем».

– Нет желания.

«Тогда, может, на Садовую?»

В метро он обнял Машу. Неловко поцеловал в лоб и спросил об экзамене. Она написала, что экзамен прошел удачно, но про ответы и профессора говорить не стала. Не хотелось в очередной раз демонстрировать, что ей все дается на халяву, в то время как он вынужден вкалывать на помойке. Пока стояли в вагоне, он поведал, что произошло. Оказалось, что один из телефонов, которые они вчера тестировали и который он выбросил в форточку, оказался запасным телефоном его отчима. Если отчим узнает, что он выкинул его в окно, Шалтая ждет жестокая расправа. Шалтай уже показывал ребятам на Садовой принесенные из дома кровоподтеки и синяки. Чтобы объяснить пропажу телефона отчиму внезапным ограблением гопарей, его сегодня должен кто-то избить. Ведь если он придет домой и скажет, что телефон потерян, отчим сам отметелит его.

– Если жизнь ставит тебе шах за шахом, – кричал он Маше в ухо сквозь вагонный лязг, – ты будешь отмудохан, пусть лучше своими корешами, согласна?

Маша хотела предложить купить такой же телефон, но струсила. Поэтому уже через пару часов, в окружении кучки ребят с Садовой, она расположилась на лужайке на Манежной площади и наблюдала, как Шалтай готовится получить по щам. Он глотнул «Медового» из полуторалитровой бутылки с желтой этикеткой, снял кепку, аккуратно спрятал за проколотые уши блестящие пряди черных волос.

– Куртку-то сними, – посоветовал кто-то.

– Кровь на куртке – улика! – Шалтай сделал пару шагов назад и, сощурившись, посмотрел на своего палача, коренастого белобрысого Мишу: – Че, валяй!

Миша ковырнул резиновым носом кеда траву и подступился к Шалтаю.

– Смотри, челюсть не сломай! – Шалтай по-детски шмыгнул и провел по ноздре подушечкой большого пальца.

– Как ты можешь на это смотреть? – шепнула Маше Щель.

– Готов? – Миша размахнулся.

– Привет, пацаны-девчонки, девчонки-пацаны, – раздался радостный возглас откуда-то сбоку. Маша обернулась и заметила непонятно откуда возникшего и немыслимого, неуместного здесь Родиона. С ним были парни с тоннелями, которых она видела в квартире, и Витамин. В руках эти парни держали коричневые стеклянные бутылки какого-то явно дорогого пива. – А что вы тут затеяли?

– Давай, Миш, не тормози. – Шалтай призывно махнул рукой, игнорируя Родиона и его свиту. Но Миша узнал одного из них, поспешил пожать руку, и теперь они трепались, глядя на остальную тусовку. Маша так и сидела на своей куртке в траве. Шалтай с отсутствовавшим видом разглядывал фонтан, в брызгах которого пушилась радуга. Родион отделился от галдевшего круга и окликнул Шалтая:

– Миша сказал, тебе по щам съездить надо? Вова, правильно?

– Типа того… – Шалтай плюнул себе под ноги.

– Давай подсоблю, я тайским боксом занимался.

– Вот этого-то мне и не хватало, – надменно усмехнулся Шалтай.

– Могу так ударить, чтобы синяк остался, но ни челюсть, ни нос не задену серьезно. А фингалы будут что надо.

– Ты же в гипсе.

– Да бог с ним, он не помешает. Через неделю снимать.

– Вов, пусть реально он это сделает, – вступил Миша, – я не уверен в себе, ох как не уверен, руки дрожат. Изуродую еще тебя…

– Фиг знает. Ну, давай. – Шалтай наклонил голову и дерзко отшвырнул бычок. Маше захотелось, чтобы он так же дерзко подступил к ней.

Родион встал напротив Шалтая. Левую ногу расположил впереди, принял стойку. Следующие движения со скоростью света пронеслись перед Машиными глазами, и мир в один миг воронкой скрутился в точке, где белый кулак Родиона впился в кожу Шалтая: волной колыхнулись щеки, мелькнула гусеничка черных ресниц… Исполинской оригаминой Манежная площадь расхлопнулась назад, явив свету шестнадцатилетних ребят, фонтан, бутылку «Медового» на зеленой траве и Шалтая, который теперь лежал на земле, закрыв лицо руками, и стонал. Ему было больно и смешно. Родион стоял рядом и быстро сжимал-разжимал боевую пятерню, как делают люди, у которых берут из вены кровь.

– Ты как, старик? – Сел на корточки рядом с Шалтаем и положил руку ему на плечо.

– Как? – тоже спросил Шалтай у окружающих. – Девки, дайте зеркало!

Маша спешно протянула ему пластмассовую пудреницу. Ее сердце быстро билось.

– Нормалек. Глаз поплыл уже вроде… – Шалтай довольно улыбался деформированным от отека ртом. Увидев улыбку, Маша немного успокоилась.

– Может, еще раз?

– Не, старик, – сказал Родион и подмигнул Маше рысьим глазом, – с тебя хватит…

– Это еще почему? – Шалтай, покачиваясь, поднялся на ноги.

– У тебя и так лицо хрупкое.

– Чего? – Шалтай выпучил глаза.

– Сосуды близко к коже расположены. – Родион похлопал себя по щекам. – Так у девочек чаще бывает.

– Ты охренел, что ли?

– Я тебе всего лишь твою физиологию объясняю, чувак. Расслабься.

Шалтай схватил его за плечо и грубо толкнул. Родион покачнулся, с невозмутимой физиономией поймал равновесие.

– Я не просил мне ничего объяснять.

– Ты полегче давай, Вова. – Родион резко повернулся и с силой толкнул его в ответ.

– Эй, парни, – вмешался Миша, – хватит, уже побились.

– Так пусть этот мудила не гонит… Ты откуда тут взялся? Валил бы к своим мажорикам…

– К кому? – Родион вальяжно засмеялся, сморщив брови. Но было поздно: Шалтай кинулся на него резко, как цепной пес, и они вдвоем повалились на траву. Все, кто сидел на лужайке, вскочили и отпрыгнули, сметенные волной внезапной агрессии. Маша хотела разнять их, оттащить Шалтая, но подступиться к парням было невозможно. Во-первых, у нее не было голоса, во‐вторых, драка приняла серьезный оборот. Родион покраснел и пытался вылезти из-под Шалтая. Тот нелепо совал кулак ему в подбородок. Потом Родион все-таки выскользнул и поднялся на ноги. Шалтай успел встать на колени и со всей силы двинул по гипсу. Родион издал протяжный стон.

– Вова, харэ, – крикнул кто-то из очнувшихся от оцепенения парней. – У него рука сломана! – Шалтая трясли за шкирку.

Родион отдышался и крикнул, оскаливаясь:

– Какой клевый парень! Нравится твоей девчонке, как ты по сломанной руке ногой херачишь, да? – Со злым смехом он подступал к Шалтаю.

– Пошел ты, сука! Вали отсюда! – орал Шалтай, которого держали за руки Миша и Витамин.

Родиона же оттеснили друзья с тоннелями. Они отвели его к ограде сквера, а потом все вместе стали быстро уходить мимо блинного ларька по направлению к Садовой.

Шалтай отряхивал штаны и матерился, раздувая щеки. Маша оробело приблизилась к нему.

– Классные у тебя дружки! – крикнул он на нее. Она хотела было погладить его по руке, но он резко вырвал конечность.

– Я домой. – Он схватил с земли кепку и тоже зашагал в сторону Садовой. Маша кинулась за ним.

– Поеду на метро. Один, понятно? – Он сделал останавливающий жест. – Позвони бате, пусть за тобой тачку пришлют.

Маша осталась одна посреди Манежной площади. Вернулась к ребятам, сгребла куртку и рюкзак, кивнула в ответ на сочувственную улыбку Щели и тоже отправилась домой. Поехала на троллейбусе.

В квартире было светло и накурено. Папа явно смотрел телик на кухне.

– Сдала? – весело крикнул он, когда она хлопнула дверью. Маша выглянула из прихожей и приложила ладонь ко рту.

– Ты что? Опять?

Маша написала на листке: «Все в порядке. Я в душ. Устала».

– А я хотел предложить маму навестить и поужинать после этого!

Маша кивнула. Она долго стояла в водяном коконе и размышляла о драке. Жалела униженного Шалтая, который отправился домой разбираться со зверюгой отчимом, и все по ее, Машиной, вине. С другой стороны, было обидно за этого Родиона. Должно быть, удар по сломанной руке – это невыносимо больно.

* * *

В Мариинской больнице в субботу пахло кислой столовской едой, туда-сюда по коридорам сновали люди в бахилах с тряпичными сумками, навещающие. Маша с папой второй час сидели у мамы в палате. Непривычно не накрашенная, слегка заспанная мама не могла наговориться и лихо мерила пространство палаты новенькими белоснежными костылями. Родители оживленно обсуждали юбилей свадьбы папиных коллег, а Маша сидела на краешке кровати и тихо листала книгу.

– Слушай, Маш, – мама оторвалась от болтовни и хлопнула Машу по коленке, – тут слышала в коридоре про девочку после удара током. Лежит этажом ниже. Я решила…

Маша показала маме большой палец, поднялась с кровати и шагнула. Выскользнула из палаты и по тусклому больничному коридору подошла к стойке дежурной медсестры. Там нашла ручку и написала на каком-то старом направлении:

«Где лежат дети после аварий? Ищу одноклассницу. Ее током ударило».

Строгая дама с фиолетовыми губами посмотрела на Машу поверх очков:

– Этажом ниже. Только вас могут туда не пустить.

Этажом ниже находился идентичный длинный коридор. Под потолком хаотично мигали длинные металлические лампы. Вдоль бежевых стен бродили дети в пижамах и халатиках. Мальчику с перемазанным зеленкой лбом, сидевшему в не по размеру большом кресле-каталке, что-то горячо втолковывала миниатюрная молоденькая медсестра с жидким снопиком полупрозрачных светлых волос. В руках она держала железное эмалированное судно. К ней-то и направилась Маша. Встала рядом, а когда мальчишка и медсестра удивленно уставились на нее, многозначительно протянула бумажку.

– А ты немая, что ли?

Маша кивнула.

– Она тебя знает?

Еще уверенный кивок.

– Значит, это прямо, а потом налево, она в пятьсот первой, платной. Постучись только. По-моему, кто-то из родителей там сидит.

Не хотелось бы Маше сталкиваться с Лизиным семейством! Она пошла в сторону палаты, стараясь не задевать маленьких пациентов. Отыскала нужную белую дверь и слабо постучала.

– Да! – звонко крикнули изнутри.

Маша приоткрыла дверь и заглянула. Внутри пахло не больницей, а цветочными духами. Лиза лежала на кровати посреди палаты. Через окно проглядывался сквер на Литейном. Лиза сильно похудела, как-то скукожилась, но подушку венчала все та же копна желтых кудрявых волос, хотя во время страшилок и обсуждений последних недель Маша почему-то воображала ее лысой.

– Маш! – воскликнула Лиза и резко села на кровати, помогая себе руками. Рядом с ней стояла высокая капельница, но никаких трубок, присоединенных к Лизе, Маша не разглядела.

– Привет! У меня мама сюда загремела, я и тебя отыскала! – Маша заговорила с ходу, ей даже не пришлось ничего продавливать в горле. Спазмы испарились.

– Как круто, что ты пришла меня повидать! Здесь ужас как скучно. Садись же!

– Ты… – Маша стала с опаской подходить к кровати. Лиза все еще сидела. На ногах у нее обложкой вверх покоилась толстая распахнутая книга. – Ты на меня не в обиде?

– Нет же! А тебе не звонил мой брат? Вот болван, я ведь просила… Нет, конечно, не обижаюсь. Там все смешалось в этой толпе, кони, люди… Я и не поняла, что было, не помню ничего. Совсем.

– Я на допрос ходила, – зачем-то сказала Маша. Ей не хотелось возвращаться к мотивам своего прыжка и концерту.

– Серьезно? Сюда вроде как тоже какой-то следователь заходил, но родители не пустили ко мне. Они говорят, надо сосредоточиться на выздоровлении.

Маша присела на край кровати около Лизиных ног в носках с мишками.

– Как ты вообще? Я думала, ты в реанимации!

– Сначала была. Но это помню плохо. И всего несколько дней. А потом пошла на поправку. Правда, сначала ничего не слышала. Доктор говорит, при электротравмах часто пропадают слух и зрение. Но с каждым днем, когда я просыпалась утром, слух становился все лучше. Теперь вообще почти как раньше. Доктор говорит, нонсенс. Родители в Германию летали за какими-то лекарствами.

– Как здорово, что все обошлось. – Маша глубоко вдохнула. – А я вот заикаюсь после этого допроса. Иногда говорю нормально целыми днями, иногда клинит. Последние сутки заикалась. Но когда зашла к тебе, сразу смогла говорить. Видишь? – Маша достала из кармана мятую бумажку направления и протянула Лизе. – Пишу так. Думала, сейчас тебе писать тоже придется. Но я говорю!

– А я знаю о заикании, – сказала Лиза и лучезарно улыбнулась. – Ты мне снилась. Сны были такие подробные, что я даже их хотела начать записывать. Но я не понимала, по-настоящему это или нет.

– И что там было? – Маша слегка отодвинулась от Лизиных ног. Ей в нос ударил запах какого-то травяного лекарства.

– Например, недавно ты вроде ходила в квартиру с белой печью. Изразцовой, как в домике Петра… Еще видела, как ты по Невскому идешь. – Лиза провела рукой по воздуху. – А еще… С Вовой.

Маша сглотнула слюну. Может, сказать ей, что это фуфло? Вспомнился эпизод с крем-брюле, и сделалось гнусно.

– Получается, про Вову признаваться мне уже не надо…

– Маш, я тебя умоляю. – Лиза по-взрослому нахмурилась. – Мне тут не до шур-мур. Вова мне не очень нравился… Он завистливый человек. Я вообще все переосмыслила, пока тут лежу. Если тебя устраивает…

У Маши в голове колыхнулась мысль о том, что Лиза права.

– Как ты видишь эти сны?

Лиза подтянулась на руках и села.

– Если честно, это не совсем сны. Я каждый день лежу под капельницей. Вон она, видишь? Когда жмурюсь, на веках появляются разные образы. Изнутри. Доктор говорит, из-за расстройства нервной системы может страдать и зрение. Вначале подумала, что это оно и есть. А потом увидела вполне себе четкие картинки. Как кино.

– А ты видишь меня со стороны?

– Не совсем, – она озадаченно протянула последнее слово.

– То есть?

– Я вижу все так, как если бы я была внутри тебя.

Маша встала с кровати.

– Что?

– Я вижу все это из тебя. – Лиза глядела виновато, как нашкодивший щенок.

– А что именно? Конкретнее.

Лиза выдержала паузу.

– Сегодня утром я видела, как ты экзамен пишешь. Даже задачи читала. Там про какой-то газовый баллон…

– Офигеть! Я утром писала олимпиаду.

– Серьезно? Я думала, может, с ума сошла. Не говорила об этом никому.

Воздух палаты прорезал перезвон Машиного телефона.

– Маруся, ты где? Я тебя обыскался! – папин голос барахтался в уличном гомоне.

Маша повесила трубку и перевела взгляд на Лизу:

– Меня зовут. Пора уходить.

– А ты сможешь еще зайти? Дай свой номер. Я напишу.

– Может, ты подашь знак, когда смотришь через меня, – улыбнулась Маша. Поцеловала Лизу в щеку и ощутила легкий удар током, как от кофты или кота. И покинула Лизину палату.

– В «Пицца хат»? – задорно вопросил папа, когда Маша пристегивала ремень.

– Хочу!

– Ух ты! Шпаришь?

– Ага.

– Ты где была? У той девочки?

– Представляешь, я зашла к ней в палату и, как только переступила порог, заговорила.

– Надо понять, почему твоя речь так скачет. То по три дня слово сказать не можешь, то болтаешь, как попугай. Мы с мамой думаем, это от перепадов стресса, экзаменов. Но к Ивченко все равно пойдем. А новость отличная! Я думал, будем за ужином переписываться, как дураки.

Они припарковались на набережной Фонтанки и отправились в ресторан. Маша заказала гренки, пила ледяную колу. Гавайскую пиццу испекли быстро, и папа тут же накинулся на нее, спросил с набитым ртом:

– Как олимпиада-то? Есть шансы?

Маша сосредоточенно отрывала кусок пиццы. Сырные нити растянулись от сковороды к тарелке, и она отсоединяла их пальцем.

– Решила все задачи. Даже бонусную. Но… Сама бы я точно не справилась. Мне кое-кто помог.

– Кто еще? Скатала? – Папа неодобрительно потер тронутые сединой виски.

– Нет. Вот ты говоришь, работал с Кьяницей.

– Так. Это он помог? – Он нахмурился.

– Можно и так сказать. – Маша не хотела раскрывать все карты. А вдруг папа заставит пойти признаться? С его педантичностью он вполне мог отколоть что-то такое.

– Маша, давай без этих финтов! Говори, что он тебе сказал.

– Он подозвал меня перед экзаменом и показал листы с ответами. Велел внимательно прочитать и запомнить. Показал три олимпиадные…

– Маша, ты не обманываешь?

– Да нет же, я и хотела узнать, что…

Папа резко поднялся из-за стола. Крошки от пиццы с его свитера полетели на стол и на Машу.

– Сиди. Мне позвонить надо. – Через мгновение папа хлопнул дверью пиццерии. Маша кинула недоеденный кусок пиццы на тарелку. Он вернулся пять минут спустя.

– Ты что, ему звонил?

Папа ничего не ответил, а только поджал губы, усаживаясь.

– Зачем ты меня сдал?

– Маша, это не сдал. Происходит существенная вещь… Во-первых, ты фиктивно поступаешь…

– Да ладно тебе, пап… На войне все методы хороши. Что же я должна была сказать ему, уберите ответы, я сама все знаю? Он все-таки преподаватель! Вас не понять. То поступление – самая важная вещь на земле и смысл моего существования, а теперь, значит, когда я все сделала, опять не так. Я у вас на каждом шагу виновата.

– Ты должна была самостоятельно поступить, своей головой. Если бы ты была троечницей, как твоя Юля, то черт бы с ним, заплатили бы мы уже как-нибудь. Но ты не ровня всем остальным, Маш, в том-то и дело… А во‐вторых, Саша так хотел тоже своеобразно вину загладить.

Папа стал жадно пить колу через трубочку.

– Кстати, я с его сыном знакома.

– С каким сыном?

– Родионом. Он тоже поступает.

– Правда?

– Да, пап, говорю же тебе…

Папа стукнул себя по лбу.

– Ты чего?

– Ну, вот что. Хочу тебе кое-что сообщить. Думаю, теперь ты уже довольно взрослая и можешь знать… Мы с Александром Кьяницей сильно перед тобой виноваты.

– Передо мной? – Маша в недоумении свела брови. Это походило на какой-то фарс. За окном раздался удар и послышался стекольный звон. Видимо, столкнулись машины, и все посетители пиццерии как один повернули головы в сторону окон. Толстяк в очках даже вскочил в страхе, что разбили его припаркованную машину.

– Перед тобой. – Папа не обратил на переполох никакого внимания. – Почему, думаешь, ты заикаешься?

– Потому что у меня врожденный дефект. Клоническая…

– Это не так. Я тебе сейчас расскажу… И пойму, если ты станешь ко мне относиться… Хуже…

– Папа, да говори же!

– Мы с Кьяницей сделали один прибор, и этот прибор ударил тебя током. Тебе тогда было три. После этого начались проблемы.

Кончики Машиных губ поползли вниз. Казалось, это какая-то проверка, розыгрыш.

– Прибор?

– Да. Устройство экспериментальное. Не важно. Важно то, что потом я положил все силы на то, чтобы восстановить твою речь и чтобы у тебя всего было в достатке.

– Ясно. – Маша откинулась на обитую мягким спинку деревянного сиденья.

– После этого происшествия мы с Кьяницей прекратили вместе работать. Я сосредоточился на твоем лечении, бросил все. Корил себя. Я до сих пор не могу думать об этом, все время воображаю, что мы могли тебя загубить. Маленькую. Саша, конечно, тоже переживал. По-своему. И видишь, не забыл… Подобные поступки точно не в духе Саши.

– Что он тебе сказал?

– Да что он… Он меня застебал. В своем стиле. Но разговор был позитивным. Впервые, наверное, с тех самых пор.

Маша молчала.

– Все, уже ненавидишь меня? – Папа взял со стола меню и спрятал в нем глаза. Он уже плохо сдерживал улыбку, поняв, что Маша не шокирована.

– Да нет, я же понимаю, что это не специально. Я же не дура. Только один вопрос.

– Валяй.

– Зачем ты заставляешь меня учиться именно в Политехе?

– А что? Я думал, ты туда хочешь, разве нет?

– Ведь я могла бы еще подумать.

– Так думать уже времени нет… Чего ж ты раньше…

– Я могла бы взять год тайм-аута. Подумать, чем хочу заниматься. Поработать в разных местах. – Маша на миг замолкла, а потом решилась произнести: – Мне бы годик на раздумья. Мне не нравится физика. И электричество…

– Брось! Это у тебя мандраж! Я тоже в твоем возрасте боялся, что не справлюсь. Себя ищут только творческие личности, которые потом по чердакам спиваются. А у тебя будет профессия, которую уже никто не отберет. И которая ценится по всему миру. Русские инженеры… – Он пристально посмотрел на Машу и остановился: – Вижу, ты еще что-то хочешь сказать.

– Ничего, – Маша глядела прямо ему в глаза. Ее веки потяжелели. Волосы у папы на голове в одну секунду взвились в разные стороны, словно под действием невидимого мощного магнита.

– Уверена?

К ним подошел официант, и папины волосы улеглись на свое место. За окнами ресторана стремительно темнело.

Задача 5

Получи по щам

– Прочь с дороги! – Машу отпихнула к проезжей части пьянчуга c сосисочными губами. Маша волоклась по Невскому и мало что замечала на своем пути. Уроки кончились полчаса назад. Она выпила пару стаканов компота в столовке, съела яйцо под майонезом. А потом через скрипучие двери выкатилась на улицу. Вообще-то, нужно было ехать на очередной подготовительный семинар в политех, но Маша твердо решила прогулять, и теперь у нее были четыре часа, пустые и бессмысленные, как терракотовое здание Думы. Бабка окатила Машу спертым мыльно-кухонным духом коммунальной квартиры. Перед глазами пронеслись пельмени с лавровым листом в алюминиевой кастрюле, зеленая облупившаяся стена и мутное окошко с марлей на форточке.

Когда Маша была маленькой, они с родителями несколько лет ютились в комнатушке гигантской коммуналки в районе площади Александра Невского, в доме купца Полежаева, похожем на романтический рыцарский замок. Четырехлетняя Маша с удовольствием разглядывала башенки, пряничные балюстрады и резные флюгеры на треугольных крышах. Играла с чужими котятами и ползала по коричневым доскам на полу безразмерного, слабо освещенного коридора, увешанного скелетами салазок и велосипедов. Сценки той жизни порой болотными кочками разбухали в памяти, густые, пахучие. Например, два мальчика в коротких шортах, обмазанные зеленкой, словно леопардики, стоят перед ней, и один громко шепчет другому в ухо: «Не тронь ее, она больная…»

Маша отправилась поглядеть на дом купца Полежаева, перешла Аничков мост и продолжила шествие сквозь пеструю равнодушную толпу – прямехонько к площади Восстания. А там мимо БКЗ, по Советским, вдоль старинных фасадов, пилястр, кариатид, оглядывавших Машу с беспокойством, по улицам, утопающим в парной сиреневой дымке. Волоклась по Мытнинской. Сюда, на угол с восьмой Советской, через магическое пространство многоступенчатой лестничной анфилады затхлой парадной с потускневшим витражом, за деревянную дверь с вставками из фацетированного хрусталя, Машу частенько приводили в гости в начальной школе. В одной из комнат тут жила со своей мамой Машина подруга детства, Наташа Ермакова. Девочка в толстом ободке на русых коротких волосах, которая вечно прятала свои руки, стесняясь диатеза.

Когда Наташа отмечала день рождения, ее мама, за неимением в узкой длинной комнате с пятиметровыми потолками обеденного стола, способного вместить десяток ребятишек, расставляла миски с крабовым салатом, тарелки с кругляшами колбасы на полу – для импровизированного пикника на шерстяных пледах и покрывалах. Разноцветные салфетки, хрустальные салатницы, бутылки с только появившимся в магазинах импортным лимонадом, мандарины, конфеты «Мишка на Севере».

Гости Наташи рассаживались на коленях или по-турецки по краям пледов и, расправив плиссированные юбочки, начинали праздник. Этот пир мама Наташи, щуплая женщина в свитере с горлом, ниточкой губ на узком лице, копной серых волос и огромными, как блюдца, тоскливыми глазами, звала ковром-самолетом. Она и Наташкин низенький лысоватый папа были художниками. Ковер-самолет парил в тесном пространстве комнаты среди больших и маленьких, прямоугольных и круглых причудливых полотен. Глядя в них, как в оконца, через масляные мазки или акварельные волны, можно было перенестись на набережную Пряжки или Крюкова канала, во дворы-колодцы, познакомиться с горгульями и печальными каменными стражниками Петербурга, которые, совершенно непонятно, существовали на самом деле или были лишь плодом воображения этих людей. Дни рождения с ковром-самолетом, нелепыми играми, которые придумывал лилипут-папа, иногда рисовавший угольком длинноносые шаржи или учивший их песне про колпак («Колпак мой треугольный. Треугольный мой колпак. А если не треугольный, то это не мой колпак», – кричали они хором, заливаясь смехом), были настоящим сокровищем среди Машиных воспоминаний. Сказка зарождалась здесь, в темноте возле свечек, по очереди задуваемых забывшей про диатез Наташей, мерцала в отражениях крошечных, как копеечные монеты, детских глаз. Что-то безумно важное витало в воздухе вокруг пассажиров ковра-самолета. В противовес дням рождениям состоятельных одноклассников, когда их водили в цирк или «Баскин Робинс», где нанятые клоуны и профессиональные аниматоры натужно смешили детей и Маше делалось неуютно: все казалось ужасно глупым.

Маша топталась напротив дома с горгульями, выпускала дым через нос и вглядывалась в пыльное окно, за которым когда-то обитала эта невозможная семья. Наташа сильно отставала от остальных детей в классе. Большеглазую маму часто вызывали в школу, и в конце концов после третьего класса Наташу куда-то перевели. С тех пор Маша ее не видела. Интересно, стоят ли еще за этим окном облитые разноцветным воском винные бутылки на полочке вдоль стены? Хотелось взбежать вверх по старинной лестнице и проникнуть в эпоху, где все было определено за нее. Ходи на дни рождения, лови ртом яблоко в тазу с водой, жди, когда родители отведут тебя домой. Только сменку, смотри, не потеряй. Почему тогда быть частью мира чужих правил, придуманной кем-то за тебя реальности, было так отрадно? И отчего потом эта реальность вдруг обратилась хищным монстром, который смотрел на Машу глазами лейтенанта Власова, готовился сделать прыжок и заглотить ее целиком, со шнурками от кед? Бродяга в мятом буром рубище смачно раздавил ногой в кирзовом сапоге жестяную банку. От неряшливого звука она вздрогнула и побрела дальше. Решила сделать великий круг пешком через мосты, а потом сесть в метро и двигаться к дому.

* * *

Ветер на Синопской набережной врезался в прохожих: казалось, можно опереться на воздух и уснуть стоя. «Пой свою песню Балтийскому ветру и мокрым проспектам!» – бормотала Маша про себя, бредя наперекор ветряным массам. Ажурный мост Александра Невского кипел дорожным движением, и Маша вспомнила, что тут, прямо через Неву, живет Шалтай. Он не выходил на связь с момента драки на Манежной площади. Юля посоветовала Маше не донимать его.

– Этим насекомым нужно время, пока до них дойдет, что к чему в этой жизни крепится, – заявила она в трубку, – игнорь, он приссыт и сам прискачет. Сечешь, о чем я?

Мрачная тяжесть шалтаевской натуры, бесконечные взрывы одновременно притягивали Машу и коробили. Как это – ударить человека по гипсу? Глубоко в затылке зудело понимание, что, если она прекратит к нему тянуться, настаивать на встречах, он просто пропадет. Маша этот противный голосок затыкала. Он был единственным человеком на свете, которому она открыла свою тайну. Нева лоснилась черным перламутром, сырой ветер облизывал Машино лицо, играл с ее красными волосами, и, стоя в окружении гранита Синопской набережной, она решилась ему позвонить. Трубку подняли сразу же.

– Привет! Как дела? – выпалила она, накрыла лоб ладонью и поморщилась от собственной беспомощности.

– Все ровно. Как ты?

– Супер. На самом деле… Соскучилась.

Он помолчал.

– Давай я наберу ближе к концу недели. Пересечемся.

– У тебя работы много, да? – с надеждой пролепетала Маша.

– Ага. Еще и в техникуме проблем жопой жуй, – он желчно усмехнулся.

– Я переживала после той драки. Так… Неприятно получилось.

– Согласен. – И снова молчок. – Я в целом тоже косякнул. Словил белку. Все из-за спеца.

– Ты с ним выяснил, кстати?

– Он и не спросил про тот телефон. Можно было не париться. А насчет шкафчика я задвинул, что сам рухнул. Мать повелась.

– А может, я с тобой опять работать? Увидимся пораньше. – Машу обнадежило его доверие.

– Фиг знает, как смены поставят. Может, лучше придешь к нам на репу?

– На репу?

– Да, завтра днем. Полобаем чутка на «Научфильме».

– Хочу! Очень хочу!

– Да? А еще чего ты хочешь? – ухмыльнулась трубка. Маша замялась и ощутила, как щеки наливаются пурпуром. Даже по телефону он может это с ней сделать. – Тогда я напишу сообщение.

– Супер! – Маша сунула телефон в карман и бодро зашагала в сторону метро, оглянувшись на пьяницу, который стоял на гранитном парапете в длинном коричневом плаще и дирижировал ветром, словно оркестром. К черту расспросы родителей! Сегодня папа привезет маму из больницы; они не обратят внимания на временные нестыковки. Со времени откровения в ресторане папа был сдержан в общении. Маше не терпелось добраться до шкафа, вышвырнуть на кровать содержимое всех полок и, чередуя сочетания широких штанов, кенгурух, футболок и кожаных браслетов с шипами, выдумывать, в чем завтра пойдет к нему на репу.

На репу группы «Игрушечная боль». Она никогда не была на настоящей репетиции. Ванечка играл на гитаре, но группу собрать ему так и не удалось, и Маша лишь слышала отголоски историй, декорациями которых выступали репетиционные базы. Самая дешевая и злая в народе звалась «Леннаучфильм» и находилась в заброшенном здании бывшей советской киностудии на Обводном канале. За пару сотен на несколько часов снимали комнатушку с обитыми яичными коробками для звукоизоляции стенами. В каждой каморке стояла барабанная установка, имелось музыкальное оборудование. Микрофоны, тарелки для ударных и прочее давали за отдельную плату. Маша слышала от знакомых девчонок о том, как они тусовались на точках во время репетиций разных групп, и, конечно, ей тоже жуть как хотелось побывать на точке, собственными ушами принять разрывающий перепонки барабанный стук, посмотреть, как прямо из воздуха сочиняются треки, причаститься к сакральному процессу. Шалтай писал музыку для своей группы сам, о чем с чрезвычайной важностью вещал в моменты благодушного настроя. Маша размышляла о его многогранной природе: пишет музыку, играет на гитаре, работает на помойке по ночам… Какая пропасть разверзается между ним и ее плоскомордыми одноклассниками, которые только и умеют, что пить водку во дворах и визгливо ржать. Парни из университета, судя по их видку и повадкам, уже окукливались в спецфаках, были без пяти минут мини-мужиками. Пара лет, и вот он карманный обыватель: ходит в контору, зевает в торговом центре в выходные, строит дачу на плешивом клочке земли и смотрит юмористическое шоу под пивасик. Машу от всего подобного тянуло блевать. Шалтай же был квинтэссенцией инаковости. И его грубость, даже подлость тоже были диковинными отличиями, частью гипнотического узора его сущности. Жилками редчайшей породы.

* * *

Вечером мама, устроившись на застеленной кровати, подперев спеленатую эластичным бинтом ногу подушками, окликнула Машу:

– Посиди со мной. – Она похлопала рукой по покрывалу.

– Как нога? – спросила Маша.

– На лыжах этой зимой вряд ли кататься поедем. – Мама потерла рукой бинт, из-за которого нога напоминала конечность мумии. – А я посекретничать хотела, – она прищурилась, – у тебя, говорят, мальчик завелся.

– С чего ты взяла? Нет, – автоматически соврала Маша.

– Тетя Оля видела тебя с мальчиком на Невском. За руку тебя держал. – Она лукаво склонила голову.

– Это так, – смутилась Маша, – ерунда.

– Точно? А то нам с тобой ведь сейчас мальчики никакие не нужны. Время сосредоточиться на учебе.

– Ты ведь с папой встречалась еще в одиннадцатом классе, – нашлась Маша. Хотелось поскорее отвязаться от мамы, но чувство вины за казус с занавесками пригвоздило ее к поверхности кровати.

– Тогда не выгоняли из институтов так кровожадно. У папиного коллеги сына в прошлом году отчислили, потому что он матом на лестнице, там, у себя в главном здании, ругался. Теперь гораздо строже. А первый курс – он самый сложный. Физику одну сдать чего стоит.

Маша водила по покрывалу рукой и на маму не смотрела.

– Не согласна? Я же чувствую, что у тебя не учеба в голове последнее время.

– Если честно, я и не уверена, что хочу туда поступать. – Маша посмотрела в окно.

– Как? – Мама слегка приподнялась на руках. – Ты ведь уже, наверное, поступила. Хотелось бы так думать.

– Юля вот год работать собирается. Многие как бы… Берут перерыв.

– Не городи ерунды. – Она махнула рукой. – Юля твоя потом окажется на бирже труда, посмотришь.

– Она уже работает! Что в этом плохого-то?

– Потому что прекращать учебу нельзя. Обратно не влиться. Будешь кассиршей в «Пятерочке» работать.

– Я даже толком не знаю, кем быть хочу.

– Знаешь. Инженером. Как мы все. Тут и вариантов нет. А кем еще? Менеджером? Или юристом каким-нибудь? Так этих гуманитариев как собак нерезаных…

– А что если, – Маша поднялась с кровати, – я не такая, как вы?

– В каком плане? Ты что же… Хочешь на улице остаться? Маша, брось эту ерунду. Равняешься на каких-то неблагополучных детей… Потом поймешь. Когда студенткой станешь.

– Да я уже понимаю. Что там будет? Пять лет учебы, а потом работа в проектном институте? Работа-дом? Я этого не хочу. Совсем. И знаю это уже сейчас.

– Без высшего образования ты ничего не добьешься! Это ежу понятно. Вот получи его для начала, а потом гуляй хоть на все четыре стороны! – Мама злобно взяла пульт от телевизора и стала щелкать каналы. – У всех дети только рады поступлению, не могут дождаться начала студенческой жизни. А тебе это по барабану? Думаешь, ты отличаешься от других? Я это давно заметила. Так вот, что я тебе скажу: это очень гордая мысль, Маша. Помнишь дядю Женю Линковского? А? Он у нас тоже был творческой личностью, а-ля вы все плебеи. И где дядя Женя сейчас? Торгует в секонд-хенде, вот где!

– А что в этом плохого? Что плохого, если ему так нравится?

– Нравится? Это тебе сейчас легко говорить, когда ты сидишь в квартире, ездишь в машине, на которые твой папа пахал много лет, и ни в чем не нуждаешься. Ты что, хочешь все папины усилия пустить псу под хвост?

– Не хочу я ничего пускать… – Маша отскочила к двери, – я не буду больше это обсуждать! – Она выскочила в коридор и хлопнула дверью своей комнаты. Бросилась на кровать, схватила фиолетовую лису и уткнулась в нее лицом. Скоро Маша увидела, что пластиковые глаза лисы расплавились и поплыли, превратившись в две жидкие вонючие слезины. Она опять излучала проклятый ток!

– Чем это воняет? – Папа резко раскрыл дверь в ее комнату. – Ты что-то жжешь?

Маша обратила на него красное распаренное лицо. Он присел на корточки возле розеток.

– Проводка, что ли, горит? Канифолью какой-то тянет.

– Когда я вошла, тут уже так пахло. – Маша сунула лису под подушку. Белый след глаза мазком прошелся по краю наволочки.

– Сейчас проверю розетки. Слушай, не злись ты на маму. Она нервничает! Мы два года ждем твоего поступления, а ты тут заявляешь, что учиться передумала. Не говори об этом хотя бы вслух.

– Пап, она меня спросила, я честно отвечаю, что думаю. Что я, врать должна?

– Может, промолчать стоило бы. Зачем накалять атмосферу? Маму драконить… Она же только из больницы. И потом, все эти твои идеи – действительно туфта.

– Спасибо, пап, на добром слове.

– Мань, ты не смыслишь, о чем говоришь. Хочешь, я расскажу пару историй о людях, которые после школы стали работать, как ты хочешь… И что все-таки… Чем тут так воняет? – Он пристально посмотрел на Машу.

– Не знаю.

– С тобой точно все нормально? Больше не заикаешься? Завтра едем на прием к Ивченко.

– Зачем?

– Хочу разобраться, почему заикание возобновилось, – с этими словами папа вышел.

Маша принялась механически прибираться в комнате. Теперь из-за слез завтра у нее опухнет физиономия.

* * *

На следующий день она приехала в метро на площадь Александра Невского, где Шалтай договорился встретиться с товарищами по группе. У ларька напротив выхода из метро уже терлись Лопез и волосатый барабанщик Вэл, сутулый парень с белесыми ресницами под проколотой бровью. Ребята поприветствовали Машу.

– Ты сегодня с нами? Когда дамы на репе, играется легче, – улыбнулся Вэл и затушил потертым кедом бычок, – хлев превращается в сад…

– Юлю с собой не взяла? – Лопез подмигнул Маше.

– Не-а. Давно ее не видела.

– И я тоже… О! Вот и Вова!

От вестибюля к ним приближался Шалтай. За спиной виднелся гриф гитары в черном чехле, закрепленный за рюкзаком. Из-под кепки выбивались кисточки черных волос, которые показались Маше значительно более короткими, чем раньше. Он пожал парням руки, а потом смазанно проехался губами по Машиной щеке.

– Подстригся?

– Да, – он снял кепку, – нормально?

– Очень даже… – Она слегка улыбнулась. – Погнали! Опаздываем! – Вэл махнул рукой.

Отправились мимо Александро-Невской лавры в сторону промзоны, которая начиналась сразу за Обводным каналом. Через трухлявую маленькую дверь они вошли в обшарпанное здание бывшей советской документальной киностудии. Поднялись по пыльной лестнице, заваленной грудами разломанной мебели, на второй этаж. Доски с множеством щелей и клочками запачканного краской линолеума скрипели под их подошвами.

– Пойду к Слесарю. – Вэл двинулся по коридору, оставив их стоять перед одной из дверей.

– Здесь админ – Слесарь из «Психеи», – пояснил Лопез.

– Крутая новость, – прошептал Вэл заговорщически, когда вернулся и принялся с хрустом отпирать покрытую вмятинами дверь. – Слесарь сегодня будет искать банду на разогрев. Угадайте что? Он зайдет нас послушать!

– Ого. Значит, вы будете выступать с «Психеей»? – спросила Маша, но вопрос оставили без ответа.

– Надо как следует отточить четвертый трек. – Под собственный приглушенный галдеж они завалились в каморку. Квадратное окно было наполовину замалевано бурой краской, из-за чего вся обстановка погрязла в красноватом свете; в лучах, продиравшихся через прозрачную половину стекла, мерцали стада пылинок. На стенах яичные коробки – на дюжину яиц каждая, из-за этих углублений фактура стен напоминала поверхность исполинской мягкой губки. Справа – барабанная установка, уменьшенная версия тех, что Маша видала на концертах, по полу змеились черные и серые провода. Вэл расстегнул круглые чехлы с тарелками, достал наружу бронзовые диски, похожие на артефакты скифов из Эрмитажа. Шалтай бережно раскрыл, словно оголил плечи девушки, свою гитару. Маша позавидовала этой вещи, пока наблюдала, как он касается темного дерева, ведет пальцами по плавному канту, очерчивает форму, изящней которой еще никто не придумал. Ребята подсоединяли инструменты к металлическим джекам, блестевшим на кончиках проводов. Темные штепселя гитар и усилителей, как пиявки, присосались к пожелтевшим расколотым советским розеткам.

– Кинь дисторшн, – попросил Шалтай Лопеза и глянул наконец на Машу, которая замерла возле двери, вжавшись спиной в яичные коробки, – не стой столбом, найди куда присесть, вон там. – Он указал на старый стул, от спинки которого остался лишь пустой металлический каркас. Наконец все было готово, гитары повисли у парней на плечах, закрепленные пестрыми ремнями, оборудование подсоединилось к сети, Вэл четырежды ударил палочками у себя над головой, затопал ногой, и от нижнего барабана забилось звуковыми волнами густое ритмичное бомканье. Лопез ловко пробежал пальцами со смешными детскими ногтями по струнам баса, Шалтай качал головой в такт товарищам, а потом, как флагом, взмахнул медиатором и резко опустил его на струны. Когда зазвучала его игра, по телу Маши пробежала та особая грубая рябь, что рано или поздно захлопывает в ловушку каждую, чей парень умеет хоть каплю играть на гитаре. Ритм игры в начале был довольно четким, но потом стал вдруг съезжать.

– У меня коротит. – Лопез жестом оборвал ребят. Звуки мигом стихли.

– Что за хрень?

– Кажется, тут не все входы рабочие.

В дверь громко постучались снаружи, она приоткрылась, и в проем влезла лысая, как Машина коленка, бритая голова бородача, в ушах которого болтались круглые пиратские серьги.

– Здорово, салаги, – пробасил он, обшаривая комнату маленькими лукавыми глазами.

Шалтай и Вэл по очереди пожали его забитую татуировками кисть. Двигались скованно, улыбались заискивающе, боясь на него глазеть, и, судя по всему, были дико смущены.

– Чего тут у вас наколдовано. – Он плюхнулся на пол, прямо рядом с барабаном. – Показывайте самую лучшую тему. Вот чем гордитесь, реально. – Он рассеянно оглядывал ребят, погрузив пальцы в густую рыжеватую бороду. – А ты чего тут? – он подмигнул Маше. – Музой работаешь? Поехали, парни, мне уезжать пора. – Бородач призывно хлопнул в ладоши.

– Нам бы переподключиться… – заныл Лопез. – Может, поможешь нам?

– Потом переподключитесь, времени в обрез. – Слесарь покровительственно потер руки.

Ребята покорно взяли инструменты. Вэл снова ударил палочками друг об друга, и группа заиграла. Поначалу музыка лилась ровно, как раньше, но потом звук будто поехал в сторону, исказился, как на замедлявшейся под гнетом севшей батарейки кассете.

– Стой-стой!

– Ты чего делаешь? – злобно окликнул Шалтай Лопеза.

– У меня звук скачет. Я сбился, – жалобно вымолвил тот.

– Парни, парни! – Слесарь встал с пола и сложил руки на груди. – Соберитесь-ка. Давайте еще попытку, и я пойду. За стенкой «Шарп Мустаж» с самого утра стучат, у них пободрее.

– Дашь нам минуту собраться? А то ты нас врасплох застал!

– Хер с тобой, покурю пойду. – Слесарь взялся за ручку двери. – Но когда вернусь, у вас будет ровно четыре минуты меня удивить.

Шалтай выразительно глянул на Машу.

– Парни, свалите, – произнес он, не отрывая глаз от ее лица.

– Давай провода проверим! – сказал Вэл.

– Свалите, мы сейчас все разрулим. Она же электрик.

– А зачем нам выходить?

– Тем, не тупи, а! Выйдите. Все будет. Идите Слесаря умаслите пока.

Вэл и Лопез нехотя прошли к двери, подозрительно косясь на провода под ногами. Шалтай подошел к Маше, которая уже вскочила со стула и собиралась выйти вслед за остальными.

– Ты можешь их зарядить? – он кивнул на кабели и комбики.

– Что?

– Заряди аппаратуру, как те телефоны. А? Будущее на кону. Ты же видишь!

– Но я не могу!

– Можешь!

– Не уверена…

– Зато я уверен. – Он подобрал с пола провода и пластиковые тюнеры и водрузил их ей на колени, прямо на джинсы.

– Видишь, Лопатин играть не может из-за того, что все коротит? Другого шанса не будет. Не тупи! Если он нас отметет, то потом еще и слухи пустит, что мы дерьмо. Путь на концерты, даже самые чмошные, захлопнется, – он говорил торопливо и очень тихо, прижав ладонь к щеке. Глаза шарили по полу вокруг Маши. Потом встал на колени и коснулся ее ладоней. Ее руки дрожали.

– Не получится…

Тогда Шалтай как-то неуклюже подался спиной назад, а потом с размаху ответил Маше такую оплеуху, что на секунду она будто умчалась куда-то под покрытый спекшимися пятнами потолок. Она обхватила голову руками.

– Ну же! – проорал он.

Маша вскочила со стула. Провода повалились на пол. Ее голова готова была лопнуть. Уши пылали и бешено чесались.

– Давай, что ты? Эмоции же нужны… – теперь он шипел.

Дверь раскрылась, и в комнату заглянул Лопез:

– Как успехи?

– Херово, – провыла Маша, цапнула рюкзак и выскочила в коридор.

– Не получилось, – слышала она спиной голос Вэла, когда удалялась. – Я изоленту нашел, подклею вход…

Путаясь в ногах, Маша стремительно ковыляла по лестнице. На улице курил и говорил по мобильнику Слесарь. Он махнул рукой и игриво улыбнулся. Она побежала прямиком к выходу из промзоны. В душе бился и пульсировал зародыш надежды, что он догонит, опомнившись. Она даже обернулась на здание «Научфильма», когда переходила Обводный канал. Оттуда выезжал одинокий желтый каблучок. Лишь около ограды Александро-Невской лавры Маша наконец остановилась и достала сигареты. Нашла в рюкзаке зеркальце. Отметин на лице не осталось: только болезненный, похожий на родимое пятно Горбачева румянец расцвел на щеке в месте, на которое пришелся удар. Съездил ей по лицу ради заряда лопезовского баса? Безусловно, он перенервничал из-за Слесаря. Но почему не поцеловал ее, в конце концов?

– Я уже свободна, – сказала Маша в телефон. Мимо нее, видимо, тоже на репу топали ребята в пестрых одеяниях с черными башенками чехлов, торчавшими из-за спин. Маша затушила бычок о кладбищенскую ограду, выслушивая папины логистические инструкции.

* * *

– Рад встрече, друзья. – Доктор Ивченко, похожий на поседевшего ризеншнауцера нетерпеливо тер перепачканные мелом ладони. – В общих чертах я в курсе событий…

Центром тенистого кабинета, а заодно и гнездом доктора служил заваленный бумагами антикварный письменный стол.

– Присаживайтесь, прошу! – Доктор церемонно указал на стулья, а сам лихо плюхнулся в кресло с высокой спинкой.

– Она опять заикается. Причем хаотичными приступами, – возвестил папа.

– Давайте с самого начала. – Он достал из нагрудного кармана халата металлическую ручку и отщелкнул кнопочку. – Когда это началось?

Папа поведал доктору о событиях последних месяцев. Тот дергал лохматыми бровями и кивал, слегка прикрывая глаза. Его маленькое, как сморщенное яблочко, лицо мрачнело.

– Это вы верно говорите, что стресс мог повлиять на ситуацию, – произнес он после того, как несколько минут молча перебирал затертые листы с Машиной историей болезни. – Однако мы нормализовали работу ее речевого круга еще десять лет назад. Они не могли вот так ослабнуть. – Он щелкнул пальцами в воздухе. – Это ведь не гитарные струны. Рефлексы закрепляются в сознании человека. Обратный процесс маловероятен. Для начала проведем неврологический осмотр.

Папа вышел из кабинета, а Маша осталась с доктором наедине. В свете настольной лампы он, запрокинув голову, изучал ее глаза, горло, слушал дыхание, простукивал конечности старинным молоточком с костяной ручкой в мелких трещинках.

– Куришь, дорогая моя? – спросил доктор, пока Маша натягивала кофту за антикварной ширмой.

– Нет.

– Уж мне-то не ври. – Он мерил кабинет шагами, заложив руки за спину. – Тебе нельзя курить.

– Я из-за этого заикаюсь?

– Не из-за этого. Но курево усугубляет. Все, что бы там ни было. Давай на электроэнцефалографию сходим.

Через двадцать минут Маша лежала на продолговатой поверхности, а ее голову облепили присоски, от которых к медицинским приборам тянулись пестрые провода. На подбородок надели специальный чехольчик. И хотя выглядело это как гротескные сцены из научного кино, Маша не удивлялась. В детстве она прошла десятки электроэнцефалографий, пока лечилась от заикания. Лежать предстояло как минимум полчаса. Папа, собравший в руки ее цепочки, сережки и фенечки, остался ждать на креслах в коридоре. Маша перебирала в голове неприглядные события сегодняшнего дня. Шалтай врезал ей. Где взять объяснение достаточно веское, чтобы перевесить правду, которая состоит в том, что он просто-напросто заурядный ублюдок? Эти десять минут на репетиционной точке сбили Машу со всего, в чем она укреплялась месяцами. Ее сердце отчаянно желало найти оправдание, чтобы вновь купаться в сладко-горьком соке обожания. Скоро деликатные руки принялись освобождать ее череп от присосок.

– Это несусветно, – доктор держал в руках полупрозрачные листки с результатами ЭЭГ. – Похоже, у нас неполадки!

– Что там? – Папа вытягивал шею, силясь заглянуть в бумаги, которые вертел перед глазами доктор.

– Тут отображается такое положение дел, будто Марию подряд бьет инсульт за инсультом. Но это, конечно, маловероятно. Надо вам будет повторить исследование в другом месте. Я напишу… Еще выписываю на первое время курс нейролептиков, а уже с результатами нового ЭЭГ мы собиремся таким же составом и все основательно обсудим. Добро?

– Хорошо, – замялся папа, – но чего нам ждать-то глобально? Может быть, есть какой-то промежуточный диагноз?

– Все будет нормально. – Доктор махнул рукой. – Полагаю, это несущественный сбой, вызванный гормональными изменениями. Возраст сложный. Но мы эту проблему вовремя схватим за шиворот. Никаких отклонений психики или срывов у Марии не наблюдается. Поэтому поправим. – Он слегка постучал папу по плечу и пожал ему руку. – Главное, спать как следует и не переживать по пустякам.

* * *

На протяжении следующих дней Маша готовилась к школьным экзаменам. Сидела за своим столом, читала билеты, тексты своих старых сочинений и старалась делать вид, что совсем не думает о Шалтае. На самом деле ей до жути хотелось заглянуть на Садовую, но она боялась тамошней обстановки, боялась, что придется объясняться, если Юля уже в курсе событий, примется сочувственно гладить Машу по плечу, но главное – боялась повстречать его. Чтобы развеяться и сменить обстановку, решилась навестить Лизу в больнице. В троллейбусе приехала на Литейный, миновала сквер, приемный покой и длинный коридор: куда идти, она помнила не хуже билетов по истории.

В палате было тихо. Маша приоткрыла дверь. На кровати под одеялом кто-то копошился.

– Лиз, – шепотом позвала Маша.

– Ааааа, – мурлыкнуло из-под одеяла.

– Спишь?

– Нет, заходи… – В полоске двери, осветившей палату, показались Лизины кудряшки на белом белье. Маша не стала включать свет, оставила приоткрытой дверь, а сама села на край Лизиной кровати.

– Как ты? – Лиза терла заспанные глаза и слепо шарила руками по одеялу рядом с собой.

– Да как сказать…

– Я видела, как он тебя треснул. Это немыслимо!

– Значит, ты в курсе…

– Мне самой в голову отдало, ой-ой-ой как отозвалось. Теперь видишь, какой он?

– Видеть-то вижу… Понимаешь, тут все немного сложнее… На самом деле он просил о помощи. Это важно для него. Он ведь, с тех пор как мы познакомились, мечтал о концерте.

– Никакая мечта не стоит такой жестокости.

– Не хочу спорить.

– Неужели ты не согласна?

– Да я вот наблюдаю за нами всеми… – Маша сунула ладони между колен. – Все вокруг сами не знают, чего хотят. Берутся, бросают, путаются как котята в нитках. Взять хоть Ваню. Сегодня гитара, вчера были компьютерные игры, теннис… Завтра будет плавание, а послезавтра еще попса какая-то. – Маша сама не заметила, как стала использовать выражения Шалтая. – Никто не видит горизонт, не говоря уже о том, чтобы к нему двигаться. А он видит.

– Хочешь сказать, можно бить других людей, если у тебя великая цель? Это патетика, Маш. Вот моя тетя, к примеру. Замужем за алкашом и шизофреником. Вместо того чтобы развестись, возится, таскает его по врачам. А он ее обворовывает и руку ей сломал. Брат дважды ездил его усмирять. И все талдычат, уйди, брось, ну чего с ним нянчиться? А она – ни в какую.

– Может, она любит его?

– Только любовью можно оправдать такую глупость… – Лиза запнулась. – Ты что же, тоже его любишь?

– Я вот на него, честно, даже не злюсь. Просто все понимаю.

– Вова мне сначала тоже жутко понравился. Такой загадочный, порочный. Волосы эти. Но потом я поняла, что он злой. И завистливый, очень, Маш…

– Откуда такие выводы?

– Да возьми хоть… Вот он сначала со мной гулял, а потом с тобой. Чего, думаешь, он нас выбрал?

– Не думала об этом, – слукавила Маша.

– Он тебя мажоркой обзывал?

Маша поежилась.

– Да и не отвечай, я сама слышала. И меня обзывал. А мне потом Тощий рассказал, что Вова выбирает девушек, исключительно исходя из уровня достатка их семейств.

– Это бред…

– Не такой уж бред, как тебе кажется. Он пользуется людьми.

– Он у меня ни разу ничего не просил…

– Что же, думаешь, он такой глупый, чтобы напрямую у тебя деньги брать? Потом другим возьмет. У меня попытался взять. А когда я, еще не зная о его этой милой особенности, интуитивно ему отказала, быстренько на меня забил.

– Ты о чем? – Маша ерзала на кровати. – Если о сексе, так мы даже не…

– Как раз если бы он с тобой спал, было бы ясно, что ты его хотя бы привлекаешь…

– А так… – Маше стало не по себе от этих колючих слов, – не привлекаю?

– Маш, я же видела… И сама, когда с ним была, и твои эпизоды. Ты не замечаешь, потому что одурманена эмоциями. Он же смотрит сквозь тебя. Так не смотрят на тех, кого… Ему что-то нужно… И пора выяснить, что именно.

– Не собираюсь я ничего выяснять…

– Хотя бы пообещай, что ты не примешь его назад.

Маша раскачивалась из стороны в сторону.

– Слушай, после того, что он сделал, только дура пустила бы его обратно.

– Мне неприятно это мусолить. Расскажи лучше про свои видения.

– Ладно уж. – Лиза поджала губы. Вылезла из-под одеяла, сунула ноги в шлепки, подошла к окну и захлопнула форточку. – Это началось сразу после того, как я вышла из коматоза. Примерно месяц назад. Каждый день, два раза, утром и вечером мне ставят капельницу, – Лиза закатала рукав кофты на правой руке и продемонстрировала Маше белый прямоугольник пластыря, – под этим делом я как бы засыпаю. Доктор советовал расслабиться. И я сначала думала, что вижу картинки из своего подсознания… – Она на несколько секунд замолкла. – Пока не оказалась с тобой в туа– лете.

– Фу… – воскликнула Маша. – Как это?

– Именно. – Лиза криво усмехнулась. – Подумала, уж больно сны реалистичные, сказала доктору, что они больше смахивают на галлюцинации или кино, которое меня пугает. А он посоветовал в таких снах концентрироваться на звуках. Это успокоит. Тогда я стала ловить звуки. Услышала музыку, когда ты была на вечеринке. Мне было так любопытно ходить с тобой, что я растерялась, когда все кончилось. Ты тогда влила в себя какой-то алкоголь.

– А что доктор говорит?

– Как я поняла, у многих пациентов после комы красочные сны, но не до такой степени. Он, похоже, считает, я впечатлительная.

– А ты пробовала этим управлять? Видениями… Или тем, что там происходит. Вмешиваться, короче?

– Да, мне вначале постоянно казалось, что я могу как бы прямо тобой двигаться. Но потом осознала, что ничего не выйдет, и стала просто твоим пассажиром. Как на автобусной экскурсии в Финку.

Маша перевела взгляд на деревья за окном, а потом спросила:

– А если… Если я не хочу, чтобы ты видела мою жизнь?

– Тут ничего не сделать. Мне это неподвластно. – Лиза развела руками.

– Как это не сделать? Не закрывай глаза во время капельниц. И все.

– Мне скучно тут.

– Но это неправильно. И просто-напросто мерзко! Долго ты будешь принимать эти капельницы?

– Еще полгода. – Лиза ухмыльнулась, и ее глаза недобро блеснули. Или Маше так показалось.

«Хоть мысли не читает, и на том спасибо», – подумала Маша, когда вышла из больницы и зашагала к Литейному. Больше Лизу решила не навещать.

* * *

Когда Маша набирала код на двери парадной под привычное пиканье домофона, от тьмы в арке слева от входа в дом отделилась бесформенная фигура, которую Маша зацепила краем глаза. И лишь спустя несколько секунд, через вихрь пространства, осознала, что фигура – Шалтай. Без кепки, с мятыми слежавшимися волосами, он приблизился и потоптался прямо перед ней. Его полные щеки слегка обвисли, лицо выглядело обветренным.

– Маша, – впервые за все время их общения он обратился к ней по имени охрипшим голосом. Всегда было просто «ты» или «моя девушка». Она отпрянула и с силой рванула на себя дверь парадной.

– Выслушай меня, пожалуйста… – Он подступался, мусоля в руках белый полиэтиленовый пакет, внутрь которого были завернуты красные цветы. Маша никогда такого не видела: не прозрачная упаковка, не бумага, а пластиковый пакет, будто он купил цветы и сунул их в мешок стеблями вверх. Она уже всем телом подалась в парадную, но он остановил ее, попытавшись втиснуться между ней и проходом.

– Мне так паршиво еще в жизни не было…

– Угу, – Маша кивнула.

– Я потерял контроль, я хотел тебе сказать… Мол, давай, выпусти свой ток, давай я тебя в шутку ударю… Только вот произнести вслух забыл. Я только потом понял, как все это… Я… – Он потоптался на месте, а потом вдруг упал на корточки и закрыл глаза ла– донью.

– Маша, – внезапно сбоку раздался голос мамы. Хромая, она подходила к ним от своей машины, припаркованной в десяти метрах от них, из которой мама, очевидно, только что выгрузилась с пакетами в руках.

Шалтай вскочил.

– Я помешала? Здравствуйте! – Мама с любопытством его разглядывала. – Что же ты молодого человека к нам не приглашаешь?

– Мам! – Маша обреченно выдохнула и опустила голову вниз.

– Здравствуйте, – Шалтай учтиво поклонился. – Меня зовут Володя, много о вас слышал. Как ваша нога?

– Очень приятно, Володя. Нога, как видите, заживает. Что же вы тут стоите, пойдемте чай пить.

– Мама. Мы договорим.

– Как скажете, исчезаю. – Она похромала внутрь парадной, затворив за собой дверь. Маша осталась на улице. Шалтай выжидающе бродил взглядом по ее лицу.

– Я знаю, что ты не со зла, – произнесла она наконец.

– Правда? – Он наклонил голову, как пес.

– Ты столько говорил об этом концерте. Я же не дура.

– Значит… Простишь меня?

– Да. – У Маши только и было сил на это «да», она боялась, что губы заметно задрожат.

– Спасибо. – Он накинулся на нее с объятием, приподнял над землей. Ее больно кольнул в бок стебель одного из цветков, которые он вместе с ней продолжал держать в руках.

– Голова кружится. – Маша неловко чмокнула его в район переносицы.

Он поставил ее на землю.

– В итоге прошли отбор с «Психеей»?

– Слушай, да. Он вернулся, мы собрались с духом, дал второй шанс. В итоге играем в середине лета у них на разогреве, представляешь?

– Это же здорово!

– Здорово-то здорово, только там программа нужна минут на тридцать-сорок, а у нас всего на двадцать написано.

– Ты ведь сочинишь?

– Попробую. Но все равно гоняю. Чем занималась все эти дни?

– Училась. Скукота. Да, к Лизе еще ходила…

– В реанимацию?

– Она давно не в реанимации. Просто лежит в Мариинке, ходит, общается.

– Значит, у нее получится восстановиться? – Он полез в карман за сигаретами.

– Думаю, да. – О Лизиных видениях и разговорах Маша решила не упоминать. – Пойдем ко мне, правда, чай попьем? – предложила она.

– Не, я стесняюсь. – Он поджег сигарету.

– Забей! Ты же только что видел маму.

– Давай лучше я на неделе в театр тебя приглашу. «Сон в белую ночь» выходит… Мне на репу пора, я побегу. – Он протянул ей розы.

Она взяла цветы и побежала наверх – к двери в квартиру. Когда отпирала дверь, на кеды капнуло. Отвела руку с цветами и обнаружила, что полиэтилен расплавился, как воск укутал бутоны и теперь капал на пол. При взгляде на мгновенно умерщвленные, запечатанные жженым пластиком бутоны, ее лоб покрылся потом. Зашла в квартиру и сунула эту мешанину в мусорное ведро.

Вечером позвонила Юля:

– Тебя где носит-то вообще?

– Экзамены. Родители дома заточили.

– Хочешь сказать, что к Шалтаю сегодня ты не едешь?

– Чего? – ошеломленно спросила Маша.

– Мужик твой вечеринку устраивает! А ты, получается, не в курсе?

– Он говорил что-то такое, но мне рано вставать… – соврала Маша. На самом деле она встала с кровати, на которой валялась, и теперь нервно расхаживала по комнате.

– Все с тобой ясно, зубрилушка моя. Не смею задерживать!

– Стой, Юль. А кто там будет-то?

– Человек десять, пятнадцать… Точно не знаю. Лопез говорит… – В трубке зашкворчало. – Отмечаем их будущий концерт. Точно не хочешь приехать?

– Мне в школу утром. – Маша кинула телефон на покрывало. Как ей следовало это понимать? Зачем он это скрыл? Намеренно решил ее не звать… Из кухни раздался голос мамы. Надо было идти ужинать. После еды Маша скрылась у себя и попыталась заниматься, но мысли о тусовке у Шалтая не давали ей покоя, трепали и так и сяк, кусали. В конце концов она взяла телефон и набрала Ванечку.

– Готовишься?

– Не-а, – задорно прокричал он в трубку. – С Владом пиво иду пить.

– Вы что? Завалите ж!

– Да мы шпор целый талмуд заныкали в туалете, все в ажуре. – Ванечка голосил в трубку, словно обращался к толпе со сцены. Из окна тянуло сладостным летним духом, захотелось забыть об этой скверне и выбраться наружу.

– Где вы?

– По Фонтанке движемся. Хочешь, до тебя доберемся?

Через десять минут Маша была на улице и большими горькими глотками пила пиво из Ваниной бутылки. Они брели сквозь ночь, веселые, пьяненькие. Маша слушала шуточки ребят о завтрашнем экзамене, парни махали руками, вскрикивали. Когда взбегала домой по лестнице, телефон завибрировал. Маша проигнорировала сообщение, потом чистила зубы, кралась мимо комнаты родителей, чтобы мама не окликнула, укладывалась, а перед самым сном все-таки заглянула в телефон. На экране сияло сообщение от Юли.

Оно состояло всего из двух слов.

«Брось его».

Маша набрала Юлин номер. Но сколько бы ни звонила ночью, утром, пока собиралась в школу, ехала в метро и пока телефон не вынула из ее рук со словами «Выключаем, сдаем, забираем после сдачи работы» их морщинистая учительница по русскому, Юля трубку так и не подняла.

Сдавали сочинение по русскому языку и литературе. Маше попался «Гранатовый браслет». Она писала: «В повести автор рассказывает историю неразделенной любви: Желтков любит Веру, но не может быть с ней. Обстоятельства против этой пары. Во-первых, у них разное положение, Желтков страшно беден и является представителем другого сословия. Во-вторых, Вера замужем. В-третьих, она верна мужу и ни за что не согласилась бы изменить ему. Это лишь основные причины, почему герои не могут быть вдвоем. Казалось бы, при такой безнадежности невозможно продолжать во что-то верить. А если не верить, чем питать чувство любви, лишенное даже надежды на взаимность? Желтков смог». Пока проверяла орфографию, задумалась. В современном мире никаких сословий давно нет. Но как тогда трактовать то, что Шалтай постоянно напирает на ее причастность к сословию мажоров? В школе одни месяцами не меняли платьев, а другие наматывали на шею утыканные логотипами брендов шарфы, стоящие в несколько раз больше зарплаты любого учителя. Однако вещи и деньги родителей все равно не мешали людям общаться. Кем они станут, было пока неясно: все поступали в разные вузы, собирались получать профессии, работать. А сейчас оканчивали школу. На Малой же Садовой многие ребята начали работать, снимали квартиры отдельно от родителей, кто-то был музыкантом и собирался посвятить жизнь концертам и гастролям. Конечно, Маше хотелось скорее окунуться в независимость. Представить себе, как она еще пять лет будет, словно в школу, ходить в университет и терпеть родительское давление по поводу каждого экзамена, было совершенно невыносимо. Хотелось, чтобы ее поскорее оставили в покое.

Она сдала несколько сложенных друг в друга двойных листков своих умозаключений о Желткове и княгине Вере, решив, что в ее истории с Шалтаем Желтков – однозначно она, и спустилась в гардероб. По пути включила телефон. Вестей от Юли все еще не было. Маша не стала ждать никого из одноклассников: Ванечка и остальные, судя по их обреченному виду, собирались зависнуть в классе до самого упора в надежде на то, что, когда останется человек пять, русичка начнет помогать. Побрела в сторону Садовой. Что это за странное сообщение? На Невском купила мороженое и набрала номер Шалтая. Он тоже не взял трубку. Если у него дома и правда состоялась вечеринка, наверное, еще не проснулся. Малая Садовая пустовала в такую рань. Но на подоконниках сидели двое: Дырявый и незнакомая Маше девушка с короткой стрижкой и жирно подведенными глазищами.

– Хай! – Дырявый вскочил, как только она подошла, чмокнул Машу в щеку и тут же добавил: – Долбанешь меня током? – От него сильно пахло спиртом.

Маша решила, что ослышалась.

– Шалтай вчера доказывал, что ты телефоны можешь от рук заряжать. Да. – Он схватил ее руку и потряс ей в воздухе. – От этих самых нежных рук! – Он закашлялся и захихикал.

– Что за бред? А ты был у него в гостях?

– Там много народу тусило… да Вова белку схватил. Приносил допотопные трубки, типа это ты их зарядила. Совсем душный стал…

– Не знаю… – Маша принялась рыться в рюкзаке в поисках сигарет.

– Да он звезду поймал. Из-за концерта. Чесал, что его гитару будешь ты питать. Как генератор… Там, кто накуренный был, по полу со смеху катались… Слушай… А у тебя кеш с собой есть? Мож, возьмем бухнуть?

– Есть. – Она протянула ему мятую сотню. Вообще, это было невиданной щедростью, но сейчас Маше было побоку.

– О! – восторженно выкрикнул Дырявый, разглядев номинал купюры. – Так ты сегодня фея похмелья! Малыш, сходишь за пивком? – Он повернулся к девице, которая все это время занималась распутыванием браслетов на худом веснушчатом запястье. Девушка поднялась, недовольно цапнула сотню и удалилась в сторону входа в магазин.

– Это Светка. – Дырявый щурился на солнце. – Моя пассия новая… Да что ты стоишь, садись!

– Я постою, – отрезала Маша. – Скоро уходить нужно.

– Куда? Шалтай тебя явно не ждет. – Дырявый наклонил голову. Говорил он таким алкоголично-саркастичным тоном, что невозможно было разобраться, всерьез он или просто издевается.

– Это еще почему? – Маша приставила ладонь ко лбу, чтобы заслонить взгляд от солнечных лучей и внимательнее рассмотреть мимику Дырявого.

– Он сказал, вы все…

Дырявый заерзал на подоконнике, словно ему что-то мешало сидеть. Его штанины покрывали черные следы почвы, он явно где-то валялся совсем недавно. Возможно, они с девицей даже спали в траве на Манежке, как делали многие бомжи. Некоторые ребята с Садовой там спали, когда не получалось найти вписку, пьянка во дворах затягивалась и кто-то не успевал на метро.

– Я вчера так выкупил, что он с Юлькой теперь.

– Почему? – Маша сглотнула.

– Да епрст. – Она заметила, что он картавит. – Наверное, мне стоит заткнуться…

– А что они… Что было-то?

– Слушай, это ваши дела, – он пожал плечами и посмотрел на Машу равнодушно и даже раздраженно, – не хочу я быть гонцом-самоубийцей. – Его взгляд обратился вбок, мимо нее. У Маши в голове пронеслось, что на нее последнее время никто не хочет смотреть. Все отводят глаза.

– Дыркин, скажи мне, что там было? А?

– Я не видел ничего. Честно. Маша, давай они тебе сами скажут.

– Так я звоню, они трубки не берут! Послушай… – Машин голос срывался. – А ты не можешь со мной туда поехать?

– Ты сбрендила, мать? Да я только из этой задницы досюда докатился на пяти трамваях. Не спал толком. Нет уж. Да ты выпей с нами пивка лучше…

В это время к ним подошла девица и протянула Дырявому две баклахи пива.

– Пойдем в «Ромашку» с нами, Мань. – Дырявый приобнял ее. Это «Мань», обращение, которое использовал папа, этот доверительный тон повлекли, загипнотизировали Машу. И она поплелась за ними во двор, который на Малой Садовой называли Ромашкой, потому что там на песке стояли детские качели в виде мутантской ромашки.

– Ты чего такая грустная? – спросила Машу эта девчонка с короткими волосами, когда они уселись на скамеечки, что стояли на детской площадке. Дырявый ушел в ларек по соседству с двором, чтобы купить стаканчики, оставив баклажки на земле рядом с ногами девочек.

– Да так… – отозвалась Маша. – С парнем проблемы. – Всем известно, что рассказать о своих бедах незнакомцу много проще, чем другу.

– А как парня зовут?

– Вова.

– Вова? Это тот, что ли, у кого вчера вписка была?

– Он.

– Ой, Маш… Тебя же Маша зовут, верно?

– Да.

– Маша, мой тебе совет, – она оглянулась на вход во двор, где минуту назад скрылась долговязая фигура Дырявого, – они все тебя дурачат.

– В каком смысле?

– Этот Вова вчера вовсю мутил с блондинкой.

Эти слова тараном врезались в Машину грудную клетку.

– Она у него на коленочках сидела весь вечер. – Девушка наклонилась к своим кроссовкам и принялась закатывать джинсы. Дело шло с трудом. – А еще они тебя песочили… Я бы тебе, веришь, нет, даже и говорить ничего не стала, если бы сама так не попадала. Меня парень год назад зверски предал. Я вот также ничего не подозревала, думала, все в шоколаде… А он, помимо меня, еще с двумя, прикидываешь, с двумя путался… Они говорили, ты богатенькая, блаженная… Извини меня, конечно. Хочешь, продолжу, хочешь, могу заткнуться? Только Дима тебе вряд ли это будет рассказывать.

Маша взяла бутылку пива, отвинтила пробку и стала залпом заглатывать напиток.

– Ты полегче. – Девочка ткнула Машу локтем.

– Расскажи мне, что там было. – Маша вытерла рот и поставила бутылку на скамейку.

– Ничего выдающегося, тусовка как тусовка. Про тебя запомнила, потому что сначала тебя грязью поливали, а потом, когда все накидались, он стал себе противоречить… Вообще сюр…

– Что?

– Да бред… Типа ты заряжаешь телефон руками, хвалить тебя. И это шло как бы наперекор тому, что он до этого говорил. А девица ему руками затыкала рот.

– Что конкретно он говорил про меня?

– Ой, да чушь полную. Уже плохо помню. Из серии «Машенька – моя девочка-супергерой» и все такое. При этом был как бы с блондинкой. Звучало все это довольно чмошно.

Маша поднялась со скамейки. В носу гулял солодовый дух, а земля раскачивалась под ногами. Частички гравия хрустели под подошвами кед.

– Ты в порядке?

– Нет.

– Ты об этом не знала? Совсем? Реально? – Глаза девчонки расширились от удивления.

Маша покачала головой. Плакать не хотелось, но нужно было только придумать, как отмотать все это, чтобы теперь укрыться от этой информации, удалиться, не знать. Чтобы этого дня не было. Она села на корточки и обхватила голову руками.

– Эй! Ты чего? – Света подошла к ней вплотную. Маша ощутила, как внутри сжимается уже знакомая пружина.

– Не прикасайся ко мне! – крикнула она.

– Да ты что? Я только помочь хотела. Ты пьяная, что ли?

Маша качнулась. Поставила руку на землю позади себя, чтобы не завалиться. К ним подошел Дырявый. А вслед за ним во двор закатилась небольшая процессия ребят. Маша увидела Шалтая и Юлю.

– Что с ней? – спросил Дырявый Свету.

Света встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, и стала что-то туда шептать, отгородившись ладонью. Маша подняла глаза на подошедших.

– Какого хера ты не сказал, что вы не одни? – рявкнул Шалтай Дырявому, словно Маши тут не было вовсе.

Тогда она выпрямилась и, так и не подняв ни на кого глаз, побежала, сбив ногой баклаху пива. На пути возникла песочница, она не успела обогнуть ее, зацепилась кедом за деревянный бортик и угодила лицом в грязный песок. Он попал ей в рот и в глаза, она услышала, как кто-то матернулся, но тут же вскочила вновь, как загнанный зверь, и что есть мо2чи побежала к выходу из двора. На Итальянской улице она не остановилась, а рванула дальше. Хотелось как минимум попасть под машину. Но автомобили тормозили с визгом, она проскочила мимо и оказалась на набережной Фонтанки. Там увидела вход в рюмочную. За высоким круглым столиком стояли два пожилых господина в кепи. Трясущимися пальцами Маша полезла в карман. Она ведь отдала проклятую сотню Дырявому…

– Что, девушка… – Один из мужиков встревоженно разглядывал ее испачканное в песке лицо, – кошелек потеряла?

Маша мотнула головой как лошадь.

– Давай-ка мы тебе организуем… – Он поднял над столом и потряс пузатым графинчиком с водкой.

– Обидел кто? – спросил второй дядечка. Вид у обоих был вполне мирный.

– Экзамены, – выдавила из себя Маша, – нервы.

Ей протянули стопку.

– Это ничего… В Ленинграде своих не бросают. Давай, чтобы твои дела разрешились благополучно. Маша заглотила водку, поставила стопку на стол, кивнула дядечкам и выбралась обратно на душную набережную. Перешла проезжую часть. Смотрела на сгущенную воду в реке. Будущего не существовало. Петербург обесцветился, полинял. Все, чем она жила последнее время, оказалось фальшивкой. Она обняла себя за плечи. Ее дергало током. Хотелось упасть в черную воду и закутаться в нее навсегда.

Задача 6

Зажги свечу с обеих сторон

Из небытия Машу вырвал монотонный механический гул. Рот вязал привкус ацетона. Язык приклеился к небу. Она пошевелила рукой и нащупала источник гула: вибрировал телефон.

– Где ты? Алло! Ты слышишь меня? – визжал, срываясь на ультразвук, мамин голос в трубке. – Мы в милицию звонили!

– Мам, все в порядке… – Маша с трудом оторвала голову от бархатной диванной подушки. – Я у Юли…

– Что ты врешь? Нет тебя там! Я звонила Юлиной маме! Быстро говори, где ты! У тебя сегодня списки вывешивают, ты хоть в курсе? – Яростные слова сыпались из трубки с таким напором, словно параллельно с ними мама громила мебель вокруг себя.

– Уже на пути туда… Тихо. – Маша скосила вниз глаза и тут же натянула на себя одеяло: под ним она была абсолютно голая.

– Где ты? Говори, не то я в милицию пойду!

Маше хотелось ответить: «Ну и иди, черт с тобой».

– У Вани. Мы на метро опоздали.

– А вчера почему телефон отключила, а? И он выключил! Его родители тоже уже билеты меняют в Турции… А ну дай мне его! Быстро!

Маша ткнула лежавшее рядом тело локтем.

– Чееееее, – заворчал явно находившийся в глубокой стадии сна Ваня.

Маша закрыла рукой трубку и прошептала прямо ему в ухо:

– Мама тебя просит. Подтверди, что мы у тебя. Твоим звонила.

– Да. – Ванечка сел и, утирая ладонью щеку с розовым отпечатком подушки, прижал трубку к уху. – Мы у нас. Телефоны сели… Хорошо… Да… Сейчас позвоню. Да, господи, все под контролем. Понял. – И он протянул трубку обратно Маше.

– Сейчас же езжай в политех, и чтобы результаты были у нас с папой незамедлительно. Поняла?

– Мам, это ведь даже не поступление… Всего лишь олимпиады… – Маша хотела укрыться под одеялом, чтобы не обнажаться, но, как только залезла под него глубже, поняла, что неумолимо соприкасается с телом Вани. Ее передернуло.

– Хочешь, чтобы я приехала и за шкирку тебя туда отволокла? Собирайся и дуй в университет. Мы ждем. У тебя час!

Маша повесила трубку. Она сидела на бархатной поверхности дивана. Ванечка плюхнулся в подушки. На нем была красная баскетбольная футболка. И никаких трусов.

– Приехали, – пробормотал он, – дурку устроили.

– На, – Маша сунула ему телефон, – будешь своим звонить?

– Блин, я сыт этим дерьмом по горло, – он, не глядя на Машу, стал пикать кнопочками, – дождаться не могу, когда в общагу съеду…

У Маши вертолетом кружилась голова, она по-прежнему была сильно пьяна. Надо было встать и поискать одежду, хотя бы трусы с лифчиком, но где взять на это сил? В комнате ощутимо пахло перегаром. На паркете елочкой, рядом с диваном Маша увидела две открытые, блестящие, как конфеты, упаковки из-под презервативов.

– Где мои шмотки? – произнесла она, когда Ванечка поговорил с кем-то из своих родителей и стал стягивать покрывало, чтобы потуже в него завернуться.

– Может, в ванной…

Маша резко сдернула с него плед, неловко обмоталась им, проползла по дивану и поднялась на ноги. Ее качнуло.

– Я в душ.

– Ээээээ… А покрывало?

– Не видишь, я без одежды?

Возле входа на кухню об Машину ногу стал тереться и громко протяжно выть огромный черный кот Венька.

– Венька есть просит! – крикнула она в сторону комнаты и закрылась в ванной. В углу на небольшом подиуме высилась душевая кабина, а в другой части находилась наполовину заполненная мутной водой ванна. По ее стоячей поверхности в жирных разводах плыли два распухших, как утопленники, хабарика. На бортике мостилась открытая бутылка «Советского шампанского». Фольга от бутылки тоже плавала в воде, которая приобрела коричневатый оттенок. Пахло вином и пустынной сухостью. Маша включила воду и набрала полный рот зубной пасты. Выплюнула и посмотрела на себя в зеркало. Лицо жутко оплыло: раздувшиеся веки наплывали на глаза, как у бомжихи с Обводного канала. Тушь образовала вокруг глаз угольные ореолы, делавшие Машу похожей на толстую больную панду. Щеки были бледны, как грим мима. Она несколько раз умылась ледяной водой. После этого сделала шаг в душевую кабину и на дне увидела свои джинсы и кофту. Ткань обеих вещей темнела от влаги. Она приподняла кофту за капюшон: от воды та набухла и стала неестественно тяжеленной. А еще от нее несло тухлятиной. Маша запихнула вещи в стиральную машинку. В чем, блин, теперь ехать в политех? Высушить феном? Так ведь вонять будет еще сильнее. Благо на крышке машинки Маша увидела свои трусы, обернутые лифчиком. Рядом стоял порошок, и она без труда запустила стирку. Сама залезла в душ. Из-за работы машинки вода в душе постоянно менялась с холодной на горячую, и Машу чуть не вырвало от этих перепадов. После тщательного тройного мытья головы и пропаривания тела ей стало капельку легче. Она обернула волосы полотенцем и еще раз почистила пальцем зубы. Потом взяла с полки под зеркалом крем Ваниной мамы и густо намазала лицо. Высушила волосы феном. Сняла с гвоздика вафельный халат и вышла в коридор. На кухне шебуршали. Наверное, Ваня кормит Веню. Ваня кормит Веню – Маша засмеялась такому сочетанию и с глупой ухмылкой вошла в кухню. Дверь холодильника захлопнулась, и перед Машей вдруг предстала долговязая седая дама с волосами, убранными в высокую прическу-ракушку, – бабушка Вани, Клавдия Никитична. Знаменитый на весь Петербург акушер-гинеколог.

– Добрый вечер! – Бабушка презрительно скривила губы, разглядывая Машу. Очков она не носила. В этот момент у нее из рук выскользнула и шмякнулась об пол открытая коробка молока. Клавдия Никитична досадливо крякнула и ринулась к раковине.

– Вечер? – только и выпалила Маша, мысленно благодаря пакет за провал этой неловкой сцены. – Давайте я уберу!

– А сколько времени, вы хоть смотрели? – Бабушка Вани открыла воду и принялась отжимать в раковину фиолетовую губку.

– Извините. – Маша ринулась в коридор и влетела к Ванечке. По пути у нее мелькнула мысль, что нужно бы закрыться в ванной и спустить там эту гадкую воду, уничтожить улики, но молоко дало ей кое-какую фору.

– Вставай! Там твоя бабушка. – Она стала судорожно трясти Ванечку, который так и спал на диване с голой попой. – Шмотки стираются, мне, блин, нечего надеть. Дай мне что-то свое!

Ванечка приподнялся и стал оглядывать комнату мутными глазами, но, увидев метавшуюся в неподдельной панике Машу, вскочил, достал из ящика треники и быстро оделся. Маше протянул извлеченные оттуда же джинсы и футболку.

– Сиди тут. – Он вышел.

– Там еще в ванной… – кинула Маша ему вдогонку.

– А Влад где? – Ваня вдруг сунул голову обратно в комнату.

– А что, с нами был Влад?

Маша стала натягивать большие жесткие вещи Вани. Забавно. Почти как тот случай у Влада дома, который теперь казался настолько далеко на временной оси, что Маша успела о нем позабыть. Джинсы оказались ей сильно велики и не держались на талии. Маша придерживала их одной рукой, а второй сгребла с пола упаковки от гандонов, какие-то брошенные тут же наволочки и пихнула все это под крышку дивана. Уколовшись о высокий кактус на подоконнике, распахнула форточку. Исчезнуть бы в эту секунду. Но ехать в метро в таком виде, а уже тем более зайти в политех, она не могла. В комнату заскочил взъерошенный Влад с мокрыми, будто он сильно вспотел, волосами.

– Вот так поворот. – Влад искал глазами куда бы сесть. – Там бабушка… Прикинь?

– Знаю, сама на нее наткнулась.

– Он ее умасливает. Уговаривает уйти, чтобы мы прибрались или типа того.

– А она что?

– Упирается. Говорит, не для того с Академки ехала в трамвае. Пирог печь собирается. Валить нам с тобой надо подобру-поздорову.

– Мне никак. Шмотки в стиральной машинке крутятся.

В комнату вернулся Ваня.

– Так. Она не уедет, но согласилась из кухни пока не выходить, чтобы мы тут как бы навели порядок.

– Злая?

– Относительно. «Скажите спасибо, что я интеллигентный человек», – сказала. Маше советует провериться в КВД. – Он злорадно засмеялся. – Если бы это был отец, я бы точно по башке получил.

– Вань… – встревоженно обратилась к нему Маша. – Может, найдешь мне что-то из вещей своей мамы? Мне в универ надо, а в твоем никак. – Она продемонстрировала зазор между краем джинсов и своим животом.

– Хм, – Ваня почесал затылок. – Это будет тяжело. Пойдем вместе посмотрим.

– Я все верну. Постиранное. Хоть завтра.

Через полчаса Маша стояла в вагоне метро в малиновом свитере с волнистым вязаным жабо и трикотажных штанах в гусиную лапку. Самый сносный вариант из найденного Ваней: Маша еле сдерживалась от едких комментариев, пока он перебирал экстравагантный гардероб своей мамы. В метро хотелось провалиться сквозь землю, казалось, все вокруг разглядывают ее и ржут в кулак. В политехе надо как можно быстрее подойти к спискам, а потом свалить, пока ее никто не заметил в таком обличье. А еще лучше – попросить кого-то посмотреть за нее. Хоть бы встретить Снусмумрика! В Политехническом парке Машу окутал прохладный ветерок. Она представила, как купит воды и после визита в универ пойдет сидеть на скамейке, чтобы напитывать свое прожженное спиртом тело целительным кислородом. Быстрым шагом она проследовала ко входу в главное здание, внутри миновала лестницу и сразу же увидела списки. Возле них, как на концерте у сцены, толпился народ, а у стены, победоносно сложив руки на груди, стоял и пристально взирал на Машу профессор Кьяница. Она двинулась по направлению к спискам уже медленнее, словно по дну бассейна. Когда столбики имен приблизились и она могла прочитать некоторые, заметила бледного, как манная каша, Снусмумрика. Он часто моргал. Окликать его Маша не решилась. Только сейчас до нее дошло, что творившееся здесь – чрезвычайно важно, фатально. Решается будущее людей, в том числе и ее, Маши.

– Мария, вас можно поздравить? – спросил профессор.

– Не… не знаю.

– Не спешите радоваться. В политехе считается, начинаешь учиться только тогда, когда сдана первая сессия. – Профессор легким щелчком стряхнул невидимую пылинку с Машиного плеча и испарился за стендами.

Маша протиснулась к спискам. Там, в одном из столбцов, под огромным заголовком «Зачислены» увидела свою фамилию.

– Это точно? Уже точно? – кричал в трубку папа. – Проверь еще раз!

– Точно-точно, – облегченно говорила Маша.

– Ну все… Гора с плеч. Надо маму обрадовать. Молодец, Мань! Горжусь!

– Скоро приеду.

– Давай. Ждем! Вечером отмечать? – папа тараторил как заведенный.

На улице она села на первую попавшуюся скамейку. Ну? Где ты, чудо? Я ведь поступила в университет! Она достала сигареты и сунула одну в рот. На самом деле ничего особенного она не ощущала. Она понимала, что поступит. Знала это еще с момента, когда профессор Кьяница поднес к ее лицу листочки с ответами. Чуяла, что все на мази. И ей смертельно не хотелось потеть тут до этой первой сессии. Как занятно складывается жизнь: в сложнейшей сфере, подумайте только – поступлении в университет, все понятно и легко. А в стране, которая считается чепухой и тленом – подумаешь, интрижка с парнем, – запутанно и совершенно безнадежно. Эти листки списков, над которыми люди там, в коридорах, рыдают и смеются, казались мелодраматичной мишурой. Она посмотрела на экран телефона. Там мигало сообщение. Маша вспыхнула, но это оказался Ванечка: «Бабушка нашла стругатню». Пора было тащиться к нему забирать одежду.

* * *

После того как она бежала из рюмочной, волокла ноги по гранитным плитам набережной Фонтанки, сил только и хватило, чтобы набрать Ваню.

– Салют! Мы только с экзамена вышли. Ты что, вытянула?

Машу душили слезы. Он услышал это, он всегда был чрезвычайно чутким.

– Ты что? Шалтай, что ли?

– Да, – голос Маши срывался в скрипучий писк.

– Где ты?

– У цирка.

– Стой там, сейчас буду. Подождешь?

Маша остановилась у стены рядом со входом в продуктовый магазин, а потом сползла по ней и просто-напросто села на тротуар. На нее глазели прохожие, панк с рваным шрамом на бритом черепе поставил рядом с ней бутылку портвейна со словами: «Не плачь, сестра». Скоро подлетел Ванечка и принялся поднимать ее, как ребенка, взяв под мышки.

– Где твои вещи?

– Не знаю… – теперь уже она не плакала. Рыдала.

– Где рюкзак? – Ваня держал ее за предплечье. – Что он сделал? А? Ударил?

– Нет, нет, не бил. – Маша вытирала слезы, зацепившись за эту необходимость опровержения как за спасательный круг. – Я убежала. Они в «Ромашке», рюкзак там…

– Так. Давай посажу тебя в кафе, а сам туда сгоняю. Побудешь одна?

Маша продолжала беззвучно всхлипывать. Он обнял ее за плечо и повел в сторону Манежной площади, Дома кино, в подвале которого находилась небольшая блинная, где частенько ошивались подростки с Малой Садовой. Усадил за столик, а сам отошел к витрине и скоро поставил перед ней порцию блинов со сгущенкой, бутылку воды и чашку кофе.

– Пей.

Маша не прикасалась к яствам.

– Может, возьмешь водки?

– Не надо. Давай сначала успокоимся. Окей? – Он погладил ее по голове и вышел из кафе. Маша глотнула кофе. Чашку было сложно удержать в руках, и она пролила немного коричневой жидкости себе на кофту. Вытерла глаза рукавом. Может, вернуться в «Ромашку» и все выяснить? Может, это ерунда, а та девочка просто преувеличивает?

Все предыдущие так называемые романы с мальчиками Маша начинала что-то чувствовать к ним по инерции, по наитию, словно, когда он приглашает на танец в свете софитов, полагается ощущать что-то такое особенное. То, о чем по телику крутят под тягучую сопливую музыку. Ее выбирали, она понимала, что «нравится» (это слово, начиная с пятого класса, как бы отделилось от прямого значения, вобрав в себя новый потайной смысл), и крутила в голове мысли об этом человеке, искала в нем нечто особенное. Велась на это диковинное, непонятное, что к ней якобы испытывал мальчик, любопытствовала. Но при этом глубоко внутри понимала, что очарована не самим мальчиком, не его угреватым носом, мятой клетчатой рубашкой или обкусанными ногтями, а неведомой вуалью окололюбовной эстетики. Кривое сердечко, намалеванное зеленым фломастером в тетрадке в клетку. Но то, что бушевало в ней сейчас, что тянуло ее к Шалтаю, могло швырнуть под машину безо всяких сожалений, лишало смысла поступление, родителей, друзей и все памятники Петербурга вместе взятые. И хотя она осознавала, что он обыкновенный подлец, зажатый, вечно взвинченный, как только погружалась в свое сердце, которое последние недели занимало всю ее внутренность, эта логика ухала куда-то вниз, взрывалась, а потом возрождалась под одно из величайших гитарных соло всех времен: выбирайте любое на свой вкус. Настолько крышесносно, что мощнее, наверное, была только спавшая грозовая буря внутри Маши. Шалтай был единственным человеком, который был знаком с этой бурей.

Через десять минут Ванечка показался в дверях кафе с Машиным рюкзаком на плече.

– Вот. Забрал.

– И что там? – Маша приосанилась.

– Что там… Как всегда… Бухают все.

– А Шалтай? Есть? Что сказал?

– Забей, Маш. – Он поправил очки на переносице. Обычно он носил их только в школе.

– Нет. Скажи!

Он помедлил. Потом заговорил:

– Вошел во двор, увидел твой бэг на скамейке. Взял. Они все пьют стоят. Дырявый спросил, где ты. Когда я уходил, Шалтай в спину крикнул, что меня не учили здороваться или что-то вроде того. Расскажи, что у вас стряслось-то? Мне вернуться, может, голову ему проломить?

– Нет. Просто у нас с ним окончено.

– А из-за чего? Что он сотворил? Уж мне-то можешь сказать…

– Много чего. – Маша взяла вилку и стала водить ей по поверхности остывших блинов, разматывая сгущеночные ниточки. – Я сегодня узнала, что он с Юлей мутит.

– Да ладно? – Ванечка задумался. – Она там стояла… Я давно говорю. Нечего с ним путаться. Он мутный. Посмотри, как ты похудела. Вся на нервах. Как жена несчастная. – Он сложил руки замком на столе и посмотрел на нее сквозь стекла очков, став при этом каким-то взрослым на вид. – Это не есть хорошо.

– А что хорошо? Скажи мне…Что хорошо?

Ваня молча уставился себе под ноги. Над блинами закружилась муха.

– Только без обид. С самого начала ясно, что это все надо тебе, а не ему. Вон, Стас. Помнишь, он два года сох по Насте? И что? Ходил пьяный, ныл, плакал при нас. Даже вспоминать это неохота, стыдно. А она его то к себе, то от себя. Когда удобно, он к ее бабушке на дачу гонял теплицы крыть, Стасик тут как тут. А когда надоедает или кто-то поприкольнее него на горизонте – пошел в жопу. Надо ведь как-то себя уважать…

– А ты-то себя уважаешь?

– В каком смысле?

– Ты, Вань, себя уважаешь разве?

– Я же не бегаю ни за кем.

– Ага.

– Ты о чем? – Он сконфуженно сложил руки на груди.

– Ты за мной таскаешься с восьмого класса.

Ваня саркастически улыбнулся, услышав это.

– Смотрю, он тебя неслабо так покорежил.

– Ты разглагольствуешь, что нечего бегать. А сам-то ты что творишь? Думаешь, я не знаю, что ты меня караулишь? И сейчас все это втираешь, потому что хочешь… Хочешь, чтобы я была одна. Чтобы легче до меня добраться! – Маша обхватила руками край стола и толкнула его. Пальцем ощутила приклеенную кем-то закостеневшую жвачку.

Ванино лицо посерело. Он поднялся, чуть не уронив стул, но успел вовремя поймать его, остановив падение металлической спинки своей большой ладонью.

– Я помочь хотел. А ты на меня собак спускаешь. Если хочешь, чтобы тебе только сироп в уши лили, то позвони своей подруге Юле… Это, по-твоему, дружба?

Маша шарила глазами по покрытой липкими кругами поверхности стола.

– Давай, приятного вечера. – Он взял бутылку с водой, церемонно приподнял ее и поставил поближе к Маше. Развернулся и направился к выходу.

Маша посидела пару минут, а потом вскочила, схватила со стула свой рюкзак и побежала за другом.

– Подожди. Не обижайся. – Она уцепилась за краешек его кофты.

– С обиженными знаешь что делают? Тебе, похоже, надо побыть одной. Все осмыслить. – Он, не останавливаясь, побрел в сторону Фонтанки.

– Я не хотела это говорить. Правда. Какая-то левая баба сообщает, что ночью они тусовались у Шалтая и меня там все хаяли. А потом ты со своими моралями а-ля капитан очевидность. Мне и без этого паршиво.

– Поэтому забудь о нем.

– Если бы можно было по щелчку пальцев кого-то забыть, в мире вообще не было бы никаких проблем

– Побудь с друзьями, впереди выпускной, универ, столько всего. Лето! А тебя угораздило… Он правда работает на мусорном грузовике?

У Ванечки запиликал телефон.

– Влад с бэшками в рюмочной у школы.

В маленькой булочной на улице Желябова прятался секретный зальчик, где хозяева устроили рюмочную. Никто не удивлялся присутствию тут толпы школьников: им без всяких вопросов отпускали стопки водки «Синопская» по тридцать рублей. Пахло мокрой булкой, в витрине покоились увядшие бутерброды с шпротами, которые никто не ел, из угла на пыльной стенке под потолком бубнило романсы вечное радио. Маше сразу пихнули в руку мутноватую стопку.

– За успех экзамена! – выкрикнул кто-то из орды. Они шумно чокнулись, водка выливалась за края стопок, обливая Машины пальцы. После этого ходили на улицу курить, потом снова раунд стопок, еще один, третий, пятый, их никто не считал… Следующий эпизод, в котором помнила себя Маша: она во дворике рядом с рюмочной стоит, сложившись пополам, ее рвет пирожным «Наполеон», а Влад держит ее волосы.

– Едем к Ване! – кричит кто-то.

Кажется, Маша опять заикалась, несмотря на то что была пьяна в стельку. У Ванечки сидели за кухонным столом под лампой со старинным зеленым абажуром, и Маша сильно и звучно икала. Подошла к чайнику, глотнула оттуда воды. Чайник только что вскипел, но это дошло до Маши уже после того, как она обожгла кипятком рот и губы, а потом не могла выговорить ни слова. Заперлась в ванной. В дверь кто-то долго стучался, в конце концов она открыла, и к ней проник Ванечка. Вырубил свет. Они плавали в дымящейся ванне, и Маша дала себя утопить в глубинах густой горячей воды, шампанского, влажного пара. Дальше сплошные клочки: прикосновение голой мокрой кожи к поверхности дивана, пухлые Ваничкины губы, эхо музыки из недр квартиры, лицо Влада в полоске света, обмылок вопроса к самой себе: «Зачем я это делаю?» Собственное молчание в ответ. Утро. Треск телефона, мамины вопли, чудовищная правда о том, что теперь Маша нужна только гнусной социальной системе, которая хочет натянуть ее на себя, как жирная тетка утягивающие трусы.

* * *

Пора было ехать назад к Ванечке – переодеваться. В другой ситуации она могла бы поехать к Юльке, взять ее вещи, дома быстренько переодеться. Но с Юлей теперь было покончено. Других подруг у Маши не было. Она зажмурилась. Надо собрать волю в кулак, еще раз проехать в метро в этом жутком виде.

– Маша! – к ее ужасу, сбоку раздался возглас Родиона. Гипс с причудливыми узорами исчез. – Я тебя опять еле узнал. – Он с тревогой в светлых глазах разглядывал вязаное жабо.

– Привет! Поступил? – Маша приставила ладонь ко лбу, отгораживая глаза от Родиона.

– Уже говоришь? Поступил в ряды! – Родион выудил из кармана пачку и плюхнулся рядом. – Ты, я видел, тоже. Мои поздравления!

– Спасибо! Да, я отрывочными периодами заикаюсь. Сейчас нет. А вот вчера – да. Это непредсказуемо.

– Чего-то ты не рада. – Он чиркнул зажигалкой. – Сидишь мрачная, как завод «Красный Треугольник». Если бы не списки, решил бы, что ты провалилась.

– Не особо хотела тут учиться… Меня заставляют… Я думала год поработать, посмотреть, что к чему…

– Да ладно тебе! Другие еще до конца лета свою судьбу не узнают. А мы уже поступили. Скажешь, не круто?

– У меня дикое похмелье…

– Серьезно? Тусовалась?

– Можно и так сказать. Даже шмотки потеряла… Пришлось вот надеть одежду мамы друга. – Маша небрежно оттянула краешек жабо.

– Во даешь! Да, дружки у вас свирепые… – почему-то перескочил он. – Этот твой Шалтай…

– Больше не мой, – отрезала Маша.

– А чего так? Тоже тебя побил? – желчно усмехнулся Родион. – Я тогда хотел вернуться, разобраться с ним… Решил не пачкаться…

Маша выпускала дым и смотрела туда, откуда еще пару недель назад за ней пришел Шалтай. Завидовала себе из прошлого. Тогда она не обрадовалась ему. Вот бы вернуть тот день…

– Он подло поступил. Думаю, ты его напугал.

– Да я однорукий был!

– Ты неясен ему как тип.

– Как это?

– Ты из чужой компании. Он не открытый человек. Ты из другой социальной среды. Он, например, уже вовсю работает и даже сам себя обеспечивает.

– А ты тоже работаешь?

– Нет. Я тоже для него из другой среды.

– Вот как? Не привык мерить людей кошельками их предков. Значит, у вас из-за этого все? Мезальянс?

Маша смутилась.

– Это только вчера произошло.

– Ты из-за этого в чужой одежде?

– Похоже на то. Надо тащиться обратно, переодеваться.

– Подбросить? Я на тачке. – Он кивнул в сторону проспекта.

– У тебя права есть?

– Не-а. Так гоняю.

– Как же… А родители…

– Мама в Штатах с Дэвидом. Машины пылятся. Я их иногда одалживаю. Да меня остановили только раз. У Дэвида номера дипломатические.

– Ты водить-то умеешь?

Родион звонко расхохотался, на них оглянулись проходившие мимо студенты.

– Тебя подвезти или как?

Маша не знала, что сказать, но Родион уже энергично поднялся.

– Давай лапу. – И он помог ей отлепиться от скамейки.

В самом конце ряда припаркованных вдоль парковой ограды машин громоздился сливочного цвета автомобиль чудного вида. Смотрелся он очень кинематографично, а припаркован был криво.

– Вот и наш конь. – Родион распахнул перед Машей белоснежную дверцу. Она залезла в салон. Тут оглушительно пахло каким-то мужским одеколоном. Родион уселся за руль.

– Так… – пробормотал он. – Как бы вспомнить, что тут с педалями… – Маша страшно покосилась на него, и он снова расхохотался. – Да я с пятнадцати вожу, не парься.

Дернул рычаг коробки передач, и они тронулись. Родион вел машину довольно плавно. Маша успокоилась буквально через пару светофоров, когда на площади Мужества они миновали круглую баню-шайбу, где мылся в студенческие годы папа.

– Скорбишь? – спросил Родион, глядя на отрешенно уставившуюся в окно Машу. – Могу подкинуть рецепт.

– Рецепт?

– Зелье от укусов на сердце. – Его голос понизился. – Меня пару лет назад тоже бросила девушка. И меня спас… Барабанная дробь… Спорт!

– Я физру уже два года кошу. Спорт совсем не мое.

– А что твое? Ты ведь сама говоришь, не понимаешь, что твое, и хочешь поискать… Спорт поможет это понять. Без шуток. Я тогда пошел заниматься тайским боксом. Тренировался раза по четыре в неделю. И жизнь кое-как устаканилась. Это только в кино алко глушат и мороженое жрут. Чтобы реально отвлечься, дуй в зал.

– Мама вроде ходит в фитнес-клуб.

– Даже и необязательно абонемент покупать. У тебя кроссовки есть? Надевай их и иди бегать.

– Ненавижу бег.

– Да брось ты, возьми плеер и побегай полчаса. Увидишь, как все поменяется. Ну или продолжай… – он притих, – бродить в чужих шмотках. Тебе на Чернышевскую?

Спустя двадцать минут Родион высадил Машу около дома Ванечки.

– Высохли мои вещи?

– Поднимайся.

– Бабушка еще там? Давай в парадке переоденусь?

– Мы пирог едим. Заходи!

Машина одежда, еще чуть влажная, была стопочкой сложена у Ванечки на кровати. Она быстро переоделась.

– Идешь чай пить? – Румяный Влад, похоже, домой совсем не спешил.

– Не, я домой.

– Как домой? – раздался властный голос бабушки Вани из-за Владовой спины. – Пока пирог не попробуешь, никуда не пущу.

– Здрасте. Еще раз. – Маша улыбнулась пожилой даме извинительно.

– Дольше отмазываться будешь, – шепнул Ваня, сверкнув очками.

На кухне пахло выпечкой. Маша и Влад устроились за столом, где ночью пихали во рты соленые огурцы, залитые водкой.

– Как жизнь, молодые люди? – осведомилась бабушка, расставляя по поверхности стола чайный сервиз. – Не считая гусарского бедлама, который я тут увидела… Но это мы-с… Пожалуй, опустим.

– Я поступила, – сказала Маша.

– Да ладно? – вскричал Влад. – Как это? Еще же школьные?

– По олимпиадам. Только что узнала.

– Поздравляю, Мария. А что за учебное заведение?

– Политех. Электромеханический.

– Серьезно, – заметила бабушка, помешивая чай. – Родители его оканчивали?

– Да, – Маша шумно отхлебнула, – и дедушка.

– Кем же ты будешь работать? – Клавдия Никитична вонзила в Машу цепкий взгляд.

– Сама не знаю…

– Как же так? Это ты инженером выпустишься? А папа кем работает?

– Он брокер.

– Брокер? Это на бирже, что ли? Политехник и брокер… Это же экономистом надо быть…

– Он сначала был инженером. После развала Союза сменил профессию.

– Папа, наверное, после перестройки деньги пошел зарабатывать, да? А дед?

– Дед умер, когда я была маленькая.

– Понятно. Инженер – специальность уважаемая. Не то что наш Ванька. Менеджер херов.

– Бабушка! – взбеленился Ваня.

– А чего бабушка? Чего бабушка? Надо было врачом становиться, как вся семья. Нет, он выкобенивается! Увидишь потом, что будет. Сопьешься. – При этом она подкладывала Владу куски пирога.

– Бабушка!

– Это уже заметно. Посмотри на себя. Ему шестнадцать лет, а похмелье как у мужика, давно с Большим Каретным распрощавшимся. Сейчас анатомические процессы быстрее. Глазом моргнуть твоя мать, идиотка, не успеет, как ты окажешься в нарколожке. Я же тебя сама туда и упеку.

– Какой изящный сервиз, – Маша попыталась перевести тему.

– Да, – бабушка приподняла одну из чашек, – кобальтовая сетка. Знаете, как его придумали?

Ребята мотнули головами.

– В Блокаду художница Ломоносовского завода накидала такой орнамент, наблюдая на набережной Фонтанки сотни заклеенных крест-накрест окон. От взрывной волны… Такие были источники вдохновения у молодежи, – она погрузила скуластое лицо в маленькую ладонь, – не то что у вас, друзья мои.

Маша и Влад доели пирог и засобирались. По дороге домой Маша наконец купила воды и залпом проглотила пол-литра жидкости.

Мамы дома, слава богу, не оказалось.

– Отмечать пойдем? – радовался папа и прыгал вокруг дочери как обезьянка. – Ну ты теперь заживешь! Политех – особый мир! Целая вселенная!

– Не знаю, пап…

– Брось ты эту ерунду с работой. Зачем тебе работать? Вот зачем?

– Там, говорят, учиться сложно. Надо головы не поднимать от учебников первый год…

– Так у тебя теперь целое лето впереди. Оно на что? Съезди в лагерь языковой.

В прихожей шебуршнул ключ.

– Поздравляю, доченька. – Мама забыла о том, как орала на Машу еще пару часов назад. Все грехи стерлись из коллективной памяти.

– Какая ты бледная. Не спала совсем, да?

– Кстати, как это я забыл… – произнес папа задумчиво, – давай на ЭЭГ-то запишемся. Ей же доктор второе назначил.

Не переставая переговариваться, родители удалились в глубь квартиры. Маша наконец впервые за сутки осталась наедине со своими мыслями. Целое лето… Это лето виделось ей выжженной пустыней, по которой в шлейфах зловонной пыли катались тлевшие колючие перекати-поле. Ситуацию могло исправить только одно: Шалтай придет повторно молить о пощаде, валяться в ногах и рыдать у нее на пороге. Рассудком она все же понимала, что сделанное уже не подлежит никакому человеческому оправданию. Все, что чесала про него Лиза, оказалось правдой.

– Не хочешь съездить в супермаркет? – Мама вдруг заглянула в комнату. – Пакетов будет тьма-тьмущая, а я хромая.

В магазине на Обводном в этот летний день было малолюдно. Маша терпеливо бродила за мамой, которая кидала в тележку йогурты, булки, крупы, белые кирпичики пакетов с соками. Маша водила глазами по рядам банок, разноцветных коробок, замороженным креветкам и ядовито-зеленым кругляшам восковых яблок. Вдруг около стеллажа с красными соусами заметила парочку сверстников. Они стояли у полок и, оживленно споря, выбирали кетчуп. В корзинке у парня лежало полно еды: макароны, томаты, пучки укропа. Машу пронзила сосущая тоска, отчаянно захотелось быть на месте этой девчонки вместе с Шалтаем, защипало глаза, а по затылку кто-то будто хлопнул палкой. Она толкнула тележку и ощутила едва заметный удар током от продолговатой ручки. Отряхнула руку, как от воды.

– Черт! Током бьет.

– Тут, наверное, заземление плохое. – Мама разглядывала упаковку приправы, спустив на нос очки.

– А ты почему по специальности не работаешь? – спросила Маша.

– В котором по счету магазине месяц не могу найти нормальный кардамон. – Мама слушала ее вполуха.

– Ты мне талдычишь, что надо учиться, а сама же не работаешь. Продукты вот целыми днями выбираешь…

– Я на это имею полное право. – Мама подняла очки на лоб и строго глянула на Машу. – Я отучилась и диплом получила.

– А зачем? Ты ведь им даже не пользуешься.

– Не все в этой жизни нужно делать для того, чтобы потом, как ты говоришь, пользоваться. Я работала до твоего появления. В проектном институте.

– А потом что? Может, я тоже хочу замуж выйти и дома сесть картинки калякать.

– Я, дорогая моя, не села картинки рисовать. Я занималась твоим лечением. Логопед и занятия, упражнения и логопед. Каждый, без выходных, день. Если бы не это, ты сейчас так и мычала бы. – Мама яростно кинула приправу в тележку и поковыляла в сторону касс.

– Слушай, я не собиралась ссориться. – Маша нагнала ее. – Хочу разобраться. Мне непонятен ваш мотив. Вы и сами толком не знаете, ради чего это все.

– Ради твоего будущего! Так понятней?

– Что-то не припомню, чтобы просила кого-то жить ради меня, – бросила она, выкладывая холодную тушу курицы на ленту перед кассой.

* * *

Торжественно отмечать поступление решили на выходных. Тогда сможет тетя, будет больше времени, и, вообще, так всем удобнее. Маша чувствовала, что она мало нужна на этом празднике. А если и нужна, то как некий идол, атрибут, очередной символ чужой состоятельности.

Несколько дней провалялась на диване перед телевизором, словно грипповала. Будь ее воля, она бы перемотала время назад и свалила с этих линий судьбы. Ее окутывало обнуленное пространство, тупое и безразличное. Оно с хрустом напоминало, что все вокруг не имеет решительно никакого смысла, и даже взрослые люди тайком не знают, зачем играют свои идиотские роли. Так размышляла Маша, прикуривая вторую сигарету подряд на балконе. Прислоненные к стене старые папины кроссовки выгорали на солнце. Она разглядывала этих истоптанных уродцев, и ей пришли на ум слова Родиона о чудесном исцелении спортом. А действительно. Почему бы не пойти бегать? Все равно терять уже нечего. Она затушила сигарету о балконную решетку, отправилась к шкафу, нашла кроссовки, выудила с полок мятую футболку и шорты. Гладить было лень. Да и черт с ним: на улице всем плевать на то, что там надето на очередном бегущем чудике. Напялила на себя все это, взяла плеер и вышла на улицу. Там дул теплый ветерок, а прохожих совсем не было: в это время года горожане уже разъезжались кто куда.

Зашагала в сторону Измайловского проспекта. Потом легонько побежала, как во время разминки на уроке физкультуры: одна нога, вторая, хлоп-хлоп. Скорость возрастала, она повернула направо, к Троицкому собору, и, когда пробегала мимо его длинных ступенек, ощутила легкий удар тока в затылке. Остановилась. Ощупала кожу под волосами кончиками пальцев. Рядом со входом в храм гроза внутри опять ощущалась особенно явственно. Ничего не прошло. Последнее время Маша старалась делать вид, что этого не существовало вовсе. Верила, что гроза не вернется. Несколько минут простояла около собора, как собака, глядя на его массивные двери, а потом робко побежала дальше. По Фонтанке выбежала к Старо-Калинкиному мосту, потом на набережную Пряжки, мимо дома Блока, к Мойке и к Неве. Сыроватый ветер свистел в ушах, вокруг парили чайки, Маша невольно заулыбалась. Давно не чувствовала себя такой раскованной. В мятых шмотках, с тугим хвостом, без косметики и побрякушек, шипованных браслетов и кед. Ей подумалось, что бунтарские атрибуты на самом деле тоже часть системы, загонявшей в раскрашенные маркерами, расцвеченные пивными узорами рамки. Диковинная сила нарождалась у нее внутри, подпитываемая несущимися мимо потоками быстрого речного воздуха, она вела ее все быстрее по гранитным плитам, набережным каналов – мимо желтых фасадов Коломны. Когда на своей улице перешла наконец-то на шаг, шумно дышала, заметила, как рядом с парадной вылезает из машины папа. Маша помахала ему рукой. Он зацепился штаниной за закрывавшуюся дверцу машины и неловко ее затворил. Принялся отряхиваться.

– Ты откуда это? – спросил, не глядя на Машу, занятый брюками. – С физры, что ли?

– Бегала. – Маша вынула из уха провод.

– Бегала? – переспросил папа рассеянно.

– Ага… А что такого?

– Я сегодня забрал результаты ЭЭГ… – Он обошел машину и открыл багажник. – Не понимаю… Судя по нему, ты не только бегать не можешь, а вообще передвигаешься с трудом. Непонятное заключение. Или второй аппарат сломался. Ты хорошо себя чувствуешь, Мань?

Маша вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони. Сердце учащенно стучало. Ток гулял по нутру легкими переливами. Может, взять да и выложить все папе прямо сейчас?

– Да, я только что километров семь пробежала.

– Ничего не понимаю. – Папа потоптался на месте. – А пульс замеряла?

– Зачем? Он и так нормальный.

Они вместе зашли на лестницу.

– Так что там такого на ЭЭГ?

– Ерунда там. Ишемия мозга какая-то… Нарушение кровообращения, неравномерность сигнала каких-то там структур… Сейчас с доктором переговорю. Я же вижу, что ты здорова. А они чуть ли не о госпитализации талдычат. Ты ведь больше не заикаешься, так? Что-то здесь не клеится.

Дома Маша сходила в душ, надела чистую одежду.

– Тебя к телефону, – мама ворвалась без стука и протянула ей трубку, – Юля.

Протестовать было поздно, и Маша вязла телефон. Мама удалилась.

– Привет, – голос Юли звучал будто издалека, сухой, как черствая сушка. – Надо встретиться потрещать.

– Нам разве есть о чем говорить? – Маша села на кровать. Теперь-то ее пульс точно участился.

– Не знаю, чего там тебе наговорили.

Юлин тон напоминал скорее нападение, нежели попытку попросить прощения или помириться.

– Ты куда тогда из двора рванула, волосы назад?

– Девушка Дырявого сказала, что у Шалтая ты с ним мутила, – выпалила Маша.

– Вот, значит, как?

– Скажи мне, что это вранье.

– Ты, наверное, могла у меня узнать сначала? Или нет? Дырявый с этой девицей были обдолбаны в хлам. Всегда веришь первому попавшемуся…

Маша не ответила.

– Тебе кто важнее вообще? Я вот не повелась бы, если про мою подругу стали такое чесать. Я что же для тебя, такая сука?

– А зачем ты туда вообще поехала?

– Потому что все поехали. Если хочешь знать, твой дебил сам ко мне полез.

– Не хочу это слушать.

– Понятно. Все с тобой понятно, Маш. С тех пор как ты в него втрескалась, тебе весь мир стал побоку. Ты очень изменилась, вот что я тебе давно хотела сказать. Всех променяла. По-твоему, я такая дрянь, да? Если хочешь знать, он мне нос сломал. Твой. Любимый. Шалтай. – Юля бросила трубку.

Маше в лицо словно плеснули кипятком. Челюсть сжималась и разжималась. Она услышала голоса родителей.

– Я в школу. – Маша с трудом собрала голосовые связки, чтобы слова долетели до другой части квартиры, а потом вышла на улицу. Вернулась туда, где только что так самозабвенно бежала, еще не ведая очередного удара под дых, и опустилась на скамейку. На соседней лавке, накрытая рваным куском картона, спала женщина в бархатной юбке и белых босоножках. Плакать Маша уже не могла. Сколько было этих диких слез за последний месяц? Трехлитровая банка? Кега из-под пива? Заводской чан? Она достала из рюкзака тетрадь, открыла чистый лист и принялась писать. Говорить посредством бумаги и ручки так же, как писала людям, пока заикалась. Словно рядом был кто-то, что сидел вот тут же на скамейке, нет, не эта бродяжка, а кто-то… Бог? Маша писала этому невидимому другу о событиях последних недель. Из них следовало, что она превратилась в какую-то гнусную тупую жертву. Скотину, ведомую на убой. Потакала всему, что преподносила ей жизнь. Она достала телефон и набрала номер Шалтая.

– Алло, – ответил он.

– Не хочешь поговорить?

– А о чем мне с вами говорить? – сказал он куда-то вбок.

– Например, о том, что было у тебя дома на выходных.

– Если ты о своей долбанутой подружке, то я это обсуждать не собираюсь.

– Значит, это правда.

– Не знаю, о чем ты.

– А зачем ты растрепал про ток? Мне Дырявый передал, что ты про меня всем говорил. Про ток. Он не мог такое знать.

– Не помню ничего подобного. Послушай, у меня и так полно проблем. Я подумал и решил, что мне отношения не подходят.

– Вот как?

– Я страшно устал. Все из меня лепят Люцифера… Эта твоя звонит, шантажирует. Ты тоже…

– И давно ты так решил?

– На днях. Бесконечные претензии. Ссоры. Я думал, будет спокойно, ровно. Но сама видишь, ничего не получается.

Маша бросила трубку. Это был конец. Еще один. Происходившее напоминало интеграл. Уже три или четыре раза она ставила на всей истории с Шалтаем точку. А потом какая-то злобная насмешливая сила решала, что все еще может случайно, так же случайно, как у них все закрутилось в самом начале, вернуться на круги своя. Маша поднялась со скамейки. Женщина под картонкой протяжно застонала. Маша направилась в сторону Троицкого собора. Вспомнила, как совсем маленькую бабушка водила ее в церковь, а там внутри в клубах ладана склонялась над ней и шептала:

– А ну-ка тихо! Иисус Христос не смеялся! И ты не смейся. – При этом прижимала костлявый палец к Машиному рту. Пару лет назад Маша пыталась читать Ветхий Завет, но из этого ничего не выходило: тексты были запутаны и скучны. Детская же Библия, которая сохранилась у Маши в полках, напоминала малоубедительный комикс. Во время предсонных размышлений о странностях с электричеством у нее мелькала мысль: а может, это Бог? Что-то пытается ей сказать. Может, он такой и есть?

Она накинула на волосы капюшон и вошла в Троицкий собор. Перекреститься на входе, как другие заходившие, постеснялась: не помнила, как это делается. Наскребла в кармане двадцать рублей и купила самую короткую свечку. Бродила меж тенистых белоснежных стен. Святые с икон глядели на Машу окаменевшими взглядами. Навернула пару кругов, раздумывая, куда бы поставить свечку. Возле одного из образов заметила соседа по дому. На его плечах сидел ребенок. Они застыли перед изображением Божьей матери с младенцем. Желтые блики гуляли по маленькому удивленному лицу соседского ребенка. При взгляде на это личико, отражавшееся от иконы напротив, у Маши внутри стал закручиваться уже привычный грозовой вихрь. Живот затягивало вакуумом. Срочно поставить свечку и выйти на воздух. Она сделала несколько шагов. Ноги сводило. Ступни еле отрывались от мраморного пола, словно их тянуло вниз магнитом. Маша двигалась как зомби. Горбатая старушка в углу возле алтаря уставилась на нее и судорожно перекрестилась. Теперь Маша уже хотела вовсе кинуться к выходу, но конечности ее не слушались. Будто кто-то отключил над ними контроль. Ее несло в собственном теле, как в биокапсуле, к ближайшему резному подсвечнику. Шаг, другой, третий… Наконец островок свечных огней оказался совсем близко, рукой подать, и Маша сумела дотянуться. Своды собора разразились оглушительным кастрюльным грохотом: Маша толкнула подсвечник, и тот повалился на пол. Со всех сторон к снопу огненных брызг разлетавшихся свечей кинулись люди. Машу под руку подхватил молодой человек в подряснике.

– С вами все в порядке? – тревожно осведомился он.

– Да, д-д-д-д-да. – Машу душил приступ заикания. Она застыла около подставки в неестественной позе: руки изогнулись, как у больного параличом, подкошенные, наполовину согнутые в коленях ноги пригвоздились к напольному камню.

– Что с вами такое? – Священнослужитель вглядывался в Машино лицо. У нее же в голове пульсировала единственная мысль: выудить из кармана телефон и позвонить папе. Говорить она больше не могла. И с трепетом осознала: внутри нарождается, грохочет невиданная по силе гроза. Она жадно вдохнула полный ладана воздух, интуитивно пытаясь разбавить эти тучи, провалить, вытолкнуть из себя.

– Волосы, – закричала сбоку какая-то женщина, – ее волосы!

Маша крутила глазными яблоками, капюшон слетел, и она поняла, что все ее волосы до единого взмыли в воздух под действием статического электричества, непостижимо откуда тут взявшегося. Во рту пересохло. Гроза набирала обороты, и Машу тряхнуло, будто чьи-то невидимые руки взяли ее за плечи, подняли, как тряпичную куклу, и отшвырнули от иконостаса. Тело глухо ударилось о штукатуреную стену, с которой соскользнула и с треском грохнулась об пол икона Николая Чудотворца. Заплакал ребенок. Перед тем как лишиться чувств, Маша поняла, что лежит на каменных плитах соборного пола абсолютно нагая. А к ней бегут, мчатся со всех сторон десятки разметающих пыль ботинок. «Теперь точно не скроешь», – подумала она перед тем, как храм исчез и что-то окончательно уволокло ее во тьму.

Задача 7

Вставай на изолятор

– Сейчас-сейчас, сейчас-сейчас, – бормотал бородатый дьякон в черном одеянии и чем-то невыносимо гремел. Маша приподняла голову. Она лежала на узкой деревянной скамье в тесном, по-видимому, подсобном помещении Троицкого собора. У стены с гигантским полукруглым окном толпились штук пять массивных резных подсвечников, подобных тому, что она опрокинула у алтаря. Ее тело, укрытое огромным куском изумрудной бархатной ткани, резко и хаотично сводило судорогой. Она попробовала приподняться на локтях, но дикая слабость не дала даже отвести назад руки для опоры.

– Лежи, лежи… Не двигайся… – бородач обернулся и опасливо посмотрел на Машу, – скорая вот-вот будет.

– Где моя… – язык не слушался.

– Одежда? Вон, я тебе в ноги положил все, что собрали… Лучше не двигайся, дочка… Одежда подгорела… Мы в пономарку тебя занесли, не беспокойся, тут никого постороннего…

Спросить, что произошло, Маша не смела. Теперь она прекрасно знала, что случилось. Проклятая гроза опять вырвалась из нее, только сработала на этот раз странно: Маша оказалась голой, а удар был направлен в нее саму, а не на кого-то рядом, как это было с мамой, Лизой и Шалтаем. Гроза вышла из-под контроля. Одеться бы и бежать отсюда. Пошевелиться не получалось. Маша была в таком отчаянии, что готова была попросить дьякона одеть ее. Увидела в конце скамьи джинсы и кофту. Попробовала подтянуть их к себе. Нога слушалась плохо: джинсы шмякнулись на пол. Раздался стук в дверь, бородач отворил ее, и на пороге помещения показались врачи в синих одеждах: женщина с короткими светлыми волосами и усатый молодой парень.

– Добрый день, – деловито произнесла женщина. – Мы правильно попали?

– Да уж как сказать, добрый, – загудел священнослужитель. – Девочка повредилась!

– Давайте посмотрим, – женщина поставила на пол красный пластиковый чемоданчик и впилась глазами в Машино лицо, – мы в сознании?

– Да… – слабо отозвалась та.

– Что тут случилось? Диспетчер сказала, потеря сознания?

– А мы не знаем, что это такое… – Дьякон нервно разминал руки. – Если бы увидел подобную сцену где-то в другом месте, решил бы, что тут удар током или что… Я не специалист… Возможно, эпилептический припадок… Те, кто рядом стоял, говорят, ее скрючило, судороги пошли… А потом об стену ударилась. Основательно так…

Женщина тем временем уже раздобыла табуретку, уселась рядом с Машей, взяла ее за запястье, нащупывала пульс.

– Тебя как зовут?

– Мария.

– Хорошо. Сегодня что за день, знаешь?

– Сегодня первое июля, среда… По-моему.

– Отлично, Маш. – Она вставила себе в ухо один наушник стетоскопа, потянула кругляш к Машиной грудной клетке, отодвинула холстину. – Так. А раздел ее кто?

– Так она, это самое… Девушка, когда упала, с нее вещи слетели…

– Как понять – слетели? – Врач повернулась к дьякону. Молодой человек тем временем растворил на полу чемоданчик и перекладывал в нем блестящие упаковки медикаментов.

– Сами не понимаем.

– Где ее одежда? Вот это? Так, джинсы… Я понимаю, платье-халат слететь может… Это кто ей джинсы-то с кофтой снял? А белье тоже тут? Трусы, вы меня простите, пожалуйста, по-вашему, тоже могут сами по себе упасть? – Она воинственно вскочила и двинулась на дьякона. – А можно тут у вас еще с кем-то переговорить?

– Галина Павловна, – подал голос интерн, – спросите пациентку.

– Маша, ты помнишь, что случилось? – Все трое вопросительно на нее уставились.

– Я не знаю… – Маша сглотнула слюну. Горло горело. – У-у-у… у-у-у-у… у-у-у-уд-а-а-а-а-арилась о стену.

– Страдаешь заиканием? – спросил интерн.

Маша кивнула.

– А другие хронические заболевания? Эпилепсия? Астма?

Маша покачала головой.

– А током ее могло от чего-то дернуть? Щиток там, или я не знаю…

– Нет, можете сами место осмотреть… Мы полицию вызывать не стали, решили, что она чем-то больна. Или… Можно вас на два слова?

Врачиха и дьякон отошли к двери, и голоса зазвучали приглушенно.

Парень улыбнулся Маше. Она снова попыталась сесть.

– Лежи пока.

– Одеться хочу.

– Доктор осмотр проведет, а потом поможем. Не бойся, голую в машину грузить тебя не будем.

– А зачем в машину? – забеспокоилась Маша.

– Так в больницу поедем.

– Может… Может, не надо в больницу?

– Вот выясним, что с тобой… А там посмотрим. – Он подмигнул ей с беззаботным видом.

– А родителям м-м-м-м-м… м-м-м-м-м… можно позвонить?

– Для начала осмотр, решим, куда везти, и позвоним. Договорились? Ты, главное, не волнуйся.

Врачиха и бородач вернулись.

– Маша, скажи, пожалуйста, ты сегодня ничего такого не принимала? Лекарства, витамины какие-либо?

– Не принимала…

– Точно? Алкоголь?

– Нет. Я не п-п-п-п-п… п-п-п-п-пила.

– А… Может, какие-то препараты? Ты сегодня вообще чем занималась? Давай тебя послушаем, а ты рассказывай, как день провела. – Она снова уселась на табуретку, вставила в уши стетоскоп и, откинув холстину, прижала кругляш к Машиной груди.

– Я бегала.

– Бегала?

– Пробежка. Потом дома сидела. Недалеко живу. Решила погулять и зашла в собор.

– А дальше что случилось? Может, тебя толкнул кто-нибудь, задел?

– Нет. Просто стало сложно двигаться. Мышцы ног свело. Не очень помню…

– А в какой позе вы ее подняли? – оглянулась к дьякону.

– Поднимал не я… коллега, так сказать. Она лежала ничком возле стены. Там еще рядом с ней икона упала.

– Что значит упала? На нее упала?

– От ее удара о стену оторвалась.

– А может, у вас икона была плохо закреплена, сорвалась девчонке на голову, а вы тут нам про приступы рассказываете? Есть еще свидетели этого… – она кашлянула, – происшествия?

– Пожалуйста, могу привести. – Бородач двинулся к двери. – Но я вам со всей ответственностью заявляю, что падение иконы только следствие удара о стену. Представьте, с какой силой надо стукнуть, чтобы пятидесятикилограммовая доска сорвалась с крепежа?

Врачиха снова посмотрела на Машу:

– Давай попробуем подвигаться. Ногами шевелить можешь?

Маша попробовала. Ступни получалось слегка качнуть из стороны в сторону.

– Сядем? – сказала она Маше и в сторону: – Вы бы отвернулись пока.

Обхватила Машу за плечи и с силой приподняла ее корпус. Холстина сползла с Машиной груди и обнажила ее. Маша хотела машинально прикрыться, но руки не слушались: кожу кололо изнутри, как будто она отлежала конечности во время сна, в результате руки слабо болтались, как у марионетки.

– Руки не двигаются?

Маша продолжала попытки поднять предплечья что есть мочи: было дико стыдно предстать голой перед священником и молодым врачом, да еще и в церкви. Врачиха опустилась рядом с Машей на скамейку, осмотрела ее плечи, грудь и живот. Потом взяла кофту и, как на куклу, натянула ее на Машу, помогая просунуть руки в рукава.

– Можно штаны?

– Все-таки ты уверена, что это все и белье тоже само с тебя слетело, как тут было сказано?

– Наверное… Я помню, как оказалась на полу без одежды.

– Что за мистика такая… А что это за гарь на штанах? – Она разглядывала джинсы, нахмурив брови.

– Какие вещи сюда занесли, их там женщины с пола собрали, такие я и сложил, – подал голос дьякон.

– Ожогов на теле нет. Одежда могла обгореть от свечей или еще от чего-то?

– У нас огонь здесь только в подсвечниках, за этим строго следят. Это же вам не деревенская церквушка. Храм федерального значения. Если хоть один огарок падает, три человека сразу кидаются подбирать!

– Маша, это откуда дыра? Она была на твоих штанах, когда ты зашла в собор?

– Нет… Не знаю… – Маше хотелось, чтобы врач прекратила допрос и скорее надела на нее штаны.

– Пойду найду свидетелей. – Дьякон поспешил ретироваться от сварливо настроенной врачихи. Когда дверь за ним затворилась, она посмотрела прямо Маше в глаза:

– Может, все-таки икона сорвалась со стены?

– Нет. Я уверена. Не могли бы вы со штанами помочь?

– Я хотела твои штаны получше рассмотреть для начала.

– Пожалуйста, – взмолилась Маша. – Тут мужчины, а я голая. Мне же неловко!

– Посмотри на меня. Точно никто с тебя одежду не снимал?

– Нет. Точно. Это не человек был…

– А что тогда?

– Не знаю… Если бы я понимала, то сразу рассказала бы…

– Ладно. Давай ногу. Попробуй приподнять… Воооот. Так. А встать попробуем? Петь, помоги, а?

Парень закинул Машину руку себе за шею и потянул ее тело вверх. Она засучила босыми стопами по ледяному каменному полу, по-прежнему не в силах удержаться на ногах.

– Садимся. Аккуратненько. Петь, давай за носилками, а я карточку пока заполню.

– Так куда повезем?

– В Мариинку. Пускай невролог осматривает. По неврологическому статусу и состоянию мышц – имели место сильные судороги.

Парень скрылся. В дверь вошел дьякон, а за ним молодой священник, который кинулся к Маше в самом начале, и старуха в пестром платке. При виде Маши старуха перекрестилась.

– Добрый день, граждане. Как я понимаю, вы были свидетелями эпизода с девушкой?

– Да, – ответил священник.

Старуха молча сучила губами и с любопытством разглядывала Машу.

– Расскажите, что вы видели. Нам это важно, чтобы определиться с предварительным диагнозом.

Молодой священник окинул Машу, врачей добродушным взглядом, немного потоптался на месте и заговорил:

– Служба недавно кончилась, в храме, как видите, скопилось достаточно прихожан. Я заметил что-то странное: девушка вроде как хочет поставить свечку, но двигается неестественно. В храме часто бывают инвалиды. Мы таким обычно помогаем. Вот я подумал, что, возможно, кто-нибудь с ДЦП. Она, если можно так сказать, с трудом шагала к подсвечнику со свечой в руках. Я направился к ней, чтобы подстраховать, если потребуется. Затем девушка случайно, а может, и не случайно толкнула подсвечник, он повалился на пол. Я подхватить не успел, стоял довольно далеко. Грохот, свечи по полу разлетелись…

– Может, джинсы тогда и прожгла? – с готовностью, обрадованная хоть какой-то ясностью, перебила его врачиха.

– Не знаю. Если бы на ней одежда загорелась, думаю, мы бы не пропустили. Она уронила подсвечник, и, пока возились со сбором свечей – это ведь огонь, надо как можно скорее собрать огарки, – началась суматоха, и она… Она как бы отлетела и ударилась о стену. – Он ладонью резанул воздух рядом с собой.

– Может, ее кто-то оттолкнул? Скажем, кому-то из прихожан показалось, она специально кинула подсвечник. Храм все же место довольно эмоциональное…

– Все бы увидели, если бы ее кто-то тронул. Но к ней никто не прикасался, за это я ручаюсь. Она словно… Это так выглядело, как будто кто-то невидимый ее схватил и отнес.

– Как это понимать, отнес?

– Она пролетела до стены несколько метров… Я прежде такого не видел. Если быть честным, как такое трактовать… Затрудняюсь ответить…

– Не иначе ужастик про экзорцизм, – хмыкнул молодой врач.

Все уставились на него.

– А что? Похоже ведь на кино. То, что коллега говорит.

– Что было потом? Нам вот тут сказали, что икона упала…

– Да, после того, как она ударилась о стену, сорвалась икона. А еще девушка оказалась нагой. Ее вещи собирали по углам. Как они с нее… снялись – загадка.

– А вы лично как считаете, что это такое было?

– У меня нет объяснения. Вовсе. Я еще хочу с настоятелем посоветоваться.

– По какому поводу?

– Я слышал о случаях с левитацией… Но раньше полагал эти истории скорее метафорами…

– Спасибо вам за содействие, – сказала ему врачиха. – Петя, дуй за носилками.

* * *

Лежа в скорой, Маша глядела на переливавшиеся в лучах заходившего солнца золотые звездочки на синем куполе собора. В салоне ее оставили одну, оба врача уселись в кабину. Позвонили они родителям или нет, было непонятно. Их номеров никто не попросил. Рюкзак валялся на полу, рядом с носилками, которые вместе с Машиным телом встроили в каталку. Она вновь попробовала пошевелиться: нога двигалась. Перегнулась через край, сложилась как гусеница и потянулась к рюкзаку. Машину в этот момент качнуло, и Маша угодила на пол. Грохот от падения ее тела заглушился мотором. Руки болтались как вареные макаронины. Из рюкзака она выудила телефон и с помощью носа исхитрилась набрать номер.

– Пап? Что-то случилось… Я в скорой, меня везут в больницу. Я сознание потеряла. В Троицком соборе. Не знаю. Просто ни с того ни с сего. Не знаю. Мы сейчас… на Литейном. Да, похоже, туда же.

Скорая закатилась в ворота Мариинской больницы. Машу вернули на носилки, выгрузили из салона, рюкзак положили на ступни, по подъездной дорожке ввезли в вестибюль приемного покоя. Заполняли карточку, бумаги, поочередно подходила то одна, то другая медсестра, Маша снова и снова сбивчиво пересказывала то, что помнила про собор. Потом с полчаса лежала одна. Наконец среди людей, заходивших в больничный холл, заметила всклокоченного папу. Махнула ему с носилок, и он тут же подбежал. Сжал ее плечи, словно проверяя, на месте ли они.

– Мань! Что же стряслось? Где врачи?

– Пап, я не думаю, что они помогут…

– Почему это? Ты что? – Папа в панике оглядывался на регистратуру, очевидно ища глазами докторов.

– Помнишь происшествие на концерте? Там был не кабель, – Маша перешла на шепот. – Это из меня что-то. Электричество.

– Так… – Папа облокотился о край носилок и наклонился к ее лицу. Вена на его виске пульсировала. – И много раз… Это было?

– Раза четыре… Я думала, само пройдет. А в соборе себя ударила. И заикание… По-моему, от этого. – По ее щеке побежала слеза. – Я не понимаю, что же это… Я заболела.

– Нет, Мань, – твердо произнес папа, и его губы неестественно скривились, – не заболела.

– А что это тогда? – Маша шмыгнула носом.

– Ты двигаться в состоянии?

– Сначала не получалось, а теперь постепенно могу. Тело как будто затекло…

– Ясно. Жди, я с врачами разберусь, и поедем.

– Как?

– Наберись терпения. Все потом. – Он погладил ее по лбу и, путаясь в ногах, как будто выпил, зашагал в сторону приемного покоя.

Маша уставилась на плитку на стене. Такой обычно отделывают ванные комнаты. Мимо проследовал щуплый медбрат, как рикша, впрягшийся в инвалидное кресло, в котором сидел лысый старик. Ступни в черных измятых сапогах волоклись по полу. Старик окинул Машу беспокойным взглядом. Через пару минут папа вновь показался в конце коридора в сопровождении плечистого чернобрового врача, похожего на снеговика.

– Вам придется подписать отказ от лечения… Это непростая бумага, – торопливо басил снеговик недовольным тоном и сверкал глазами-льдинками, – если с ней что-нибудь произойдет, скажем, по дороге, пока вы ее будете перевозить… Вы, кстати, на машине?

– На машине… – Папин голос звучал рассыпчато.

– Так вот, если у нее случится еще один приступ… Диагноз ведь мы не ставили… Там могут быть непредсказуемые последствия. Вот за все, что будет происходить, пока она не окажется в руках у других коллег в лечебном заведении, вы сами, лично, несете ответственность. Вы это осознаете? Если… Хотелось бы, чтобы вы понимали последствия. Если она задохнется, к примеру, вас потом будут судить!

– Я все понимаю, это все ясно, – папа говорил скороговоркой. – Сейчас надо ее перевезти. Там уже все готово, в другом центре… – Он поправил очки. – У меня товарищ, главный врач в одной клинике…

– В какой?

– В хорошей… В одной из лучших городских клиник.

– Вы уверены, что все контролируете?

– Это же мой ребенок, не навредить же ей я намерен! Могу носилками воспользоваться, чтобы ее до машины транспортировать?

– Пользуйтесь, – вздохнул врач. – Давайте я выделю персонал, вам хотя бы до машины помогут. А пока пойдемте, бумаги оформим.

Папа взялся за борт носилок и подмигнул Маше.

– Куда мы поедем? – зашептала она.

– Тссс, Мань. В машину пересядем.

Вскоре к ним вразвалку подошел долговязый медбрат, и Машу выкатили обратно на улицу.

– Вы можете к шлагбауму машинку подогнать, я там свистну, – любезно сказал он папе.

Папа убежал за ворота. Медбрат подвез Машу к выезду из больницы.

– Что приключилось-то, подруга?

– Припадок какой-то, – равнодушно ответила она, глядя в листву у себя над головой.

Скоро она увидела папину машину рядом со шлагбаумом. Папа подошел к носилкам, поднял Машу на руки и погрузил в машину. Санитар вручил ему Машины кеды. Рюкзак кинул в багажник.

– А носки где?

– С меня вещи все слетели.

– Как слетели?

– Когда это произошло, с меня упала одежда… Даже белье.

– Знаешь, когда с людей одежда вот так слетает? – оживленно заговорил папа, усаживаясь за руль. Маша расположилась на заднем сиденье с ногами. Стоило отделиться от пропитанного медицинскими запахами подноса для тел, скорой помощи, цепких врачебных глаз, как тело стало подвижнее, словно в него закачивали какую-то целительную силу. Словно салон папиной машины был наполнен специальной целительной энергией дома. Маша смогла приподняться на руках и сесть.

– Одежда срывается с людей на подстанциях при ударах токами высокого напряжения. Я об этом не раз слышал от очевидцев. Так обычно происходит при летальном исходе…

– В смысле? – Маша приоткрыла окно. Хотелось дышать свежим воздухом.

– Когда насмерть бьет… Например, слышал про уборщицу, которая решила изоляторы мокрой тряпочкой от пыли протереть. А там триста тридцать киловольт. Конечно, ее нашли мертвую. И голую.

– Почему ты меня забрал?

Папа продолжал немо крутить руль.

– Пап?

– Потому что это не эпилепсия у тебя…

– А что? Ты знаешь, что это?

– Возможно. Помнишь, я говорил про прибор, который на тебя свалился в детстве?

– Помню. Я после этого стала заикаться.

– Да. И, похоже… Не просто заикаться. Еще кое-что произошло. Мы сейчас попробуем разобраться, – папа ответил словами майора Власова.

– Расскажи! Я ведь почти полгода гадаю! Я… я телефон заряжать могу руками.

– Вот как? Сможешь подробно все описать?

– А я что делаю?

– Не мне одному.

– А кому еще?

– Кьянице.

– Профессору Кьянице? Зачем?

– Боюсь, я один не совсем четко могу разобраться в природе происходящего…

– Это из-за того прибора? Но мне разве не надо к врачу?

– Если ты подробно нам все опишешь, будет проще. Не уверен, что врачи с таким когда-то сталкивались…

– Ты шутишь, пап? Прикалываешься надо мной?

– Я бы и сам очень хотел, чтобы это оказался розыгрыш и мы сейчас ехали в «Пицца хат», но нет, Мань. Не в этот раз.

Через полчаса он припарковался возле зеленого доходного дома с высоченной аркой на Кирочной улице.

– Жди в машине. Я скоро за тобой вернусь.

Маша принялась натягивать кеды. Мысли путались в голове, но радость, вызванная пониманием, что папа ЗНАЕТ и все-все наконец объяснит, затмевала мандраж. Дверь в машину распахнулась, и папа засунул голову в салон:

– Идти сможешь? Обопрешься? – Он подхватил Машу и помог ей вылезти из машины.

* * *

К счастью, квартира профессора Кьяницы располагалась на втором этаже и подниматься пришлось всего два пролета. Подошли к коричневой двери, рядом с которой громоздилась снизка потрепанных звоночных кнопок разных форм.

– Смотри, – папа указал на круглый звонок, от которого под потолок уходил грязный витой провод, – дореволюционный. Видишь, проводка внешняя? Так в досоветские времена монтировали.

Дверь распахнулась, и на пороге показался профессор Кьяница в клетчатых тапках и вязаной пушистой жилетке. Профессор во всю глотку зевнул. Вне стен университета он выглядел как чудной старик, от чего Маше сделалось не по себе. Из квартиры пахнуло луком: кто-то жарил котлеты.

– День добрый! – произнес Кьяница и подмигнул Маше.

Они вошли в просторную прихожую. Вдоль стен громоздились вешалки и мебельные гарнитуры разных эпох, антикварные, советские и вполне современные, из ДСП.

– Обувь можно не снимать, гостевых тапок не держу, – пробормотал Кьяница и увлек их в покрытую пожелтевшей масляной краской дверь.

– А что, уютно у тебя! – воскликнул папа, оглядывая комнатку, размером чуть больше Машиной. В углу у окна стоял заваленный бумагами стол, а на крошечной тахте вальяжно растянулся упитанный рыжий котяра. Маша присела на тахту и принялась гладить животное.

– Да не заливай ты, Федь. – Профессор был как будто смущен присутствием Маши. Он уселся на стул рядом с окном и, оправив жилетку, закинул ногу на ногу. Носков на нем не было, и Маша увидела, что его нога покрыта пушистым слоем темных хоббитских волос. Она отвела глаза. Папа опустился на тахту рядом с Машей, от чего кот спрыгнул на пол и принялся делать гимнастику на вытертом паркете, с которого давно слез лак. Папа хлопнул в ладоши:

– Ну-с, начнем!

Маша подняла глаза. Профессор уставился на нее неподвижным взглядом.

– Маня, рассказывай нам все с самого начала.

– С какого… начала? – удивилась Маша. Она-то полагала, что рассказывать наконец будут ей.

– С момента, когда ты поняла, что с тобой что-то такое… происходит…

Маша задумалась.

– Наверное, с концерта… – начала она, но осеклась.

Ей было не по себе еще и от ледяного молчания профессора. Он вонзил в нее маленькие, похожие на кусочки стекляруса глаза и смотрел так, будто они были в аудитории и Маше предстояло ответить на очередной заковыристый вопрос. За окном гудели автомобили.

– Она отправилась в клуб на концерт, – подхватил папа, – там решила прыгнуть со сцены… Как-то так это у них называется…

– Подожди, – оборвала его Маша. – На самом деле, я давно заметила, что стрелки приборов в лаборатории в универе слушаются моих рук. – Она посмотрела на профессора, как делает каждый объятый страхом: в попытке снискать одобрение выбирает для обращения того, кого боится больше других.

– В какой лаборатории? – Профессор слегка поднял подбородок.

– В двести пятой. Я трогала приборы, там амперметры… И стрелки двигались за моим пальцем. Приборы при этом не включены в розетки, я проверяла. – Она старалась держаться с ними на равных, избегать сленга, быть электриком. Впервые в жизни ей вдруг этого захотелось.

Кьяница перевел взгляд на папу.

– Ты как-то это сама себе объясняла?

– Я думала, какой-то, может, магнетизм… – Маша пожала плечами. – Еще один раз меня довольно сильно ударило током. На даче у товарища. Я даже слегка отключилась.

– Серьезно? – спросил папа.

– Да! Меня просто дернуло, я выключатели хотела проверить в щитке. Я упала, но сразу очухалась… А потом концерт…

– На концерте она прыгнула со сцены на людей.

– Так… – Профессор наклонил голову.

– И из меня как бы что-то вырвалось… – У Маши при произнесении этих угловатых слов было ощущение, что она пересказывает сюжет мультика. – И девочку ударило…

– Девушка, на которую Маня угодила, попала в реанимацию, – продолжил за нее папа. – В клубе тогда решили, что она пострадала от кабеля, нашли пробоину в звуковой аппаратуре. Но Маша утверждает, что это от нее… Саш, ты понимаешь, с чем мы тут имеем дело?

– Хм. Понимать-то… Давай до конца ее дослушаем.

– Потом я решила, что это что-то такое во мне… Я еще раз так ударила одного мальчика…

– Какого мальчика? – Папа поднял брови. – Ваню?

– Ты не знаешь. Он меня обнял… И это опять случилось, его вот о стену ударило.

– Подожди, о стену же тебя ударило?

– Стоп-стоп. – Профессор вскочил, взял со стола засаленный блокнот и ручку. – Давайте четко разберем порядок событий. Может она с датами все это проговорить? – он обратился к папе таким тоном, словно Маши не было в комнате.

– Ты прав. Давай по порядку. Когда ты впервые заметила и что именно?

– Сначала стрелки приборов. Потом щиток, и меня дернуло. Потом концерт… – шаг за шагом Маша изложила все, что происходило с ней последние месяцы.

– Почему же ты ничего не говорила?

– Да как такое расскажешь? Я не думала, что это взаправду. Случилось в клубе и случилось, мама убедила, что такие аварии все время происходят. Заикания начались. Экзамены. Все навалилось. Потом с другом. Кстати, – Маша увидела на столе маленький телефон профессора, – мы выяснили, что я телефон могу руками заряжать.

– Как это мы? – вновь вступил в разговор профессор.

– Мой друг.

– Значит, друга ты посвятила, а родителей нет?

– Только одного. Но мы уже всё… Не общаемся.

– Что он знает? – Кьяница перевел суровый взгляд на папу.

– Знает про концерт, как я, собственно, его самого ударила, а еще про телефоны. Когда это с ним произошло, я ему тогда и призналась… Вы, может, мне объясните, что все-таки творится?

– Подожди, – перебил ее папа. – Давай про сегодня. Ты сегодня бегала. Правильно? Где ты бежала?

– По Фонтанке… Мимо Невы еще.

Профессор принялся рыться в чешской горке. Выудил бумажный квадрат, сложенный в несколько раз. Развернул. Карта Петербурга.

– Сможешь наметить маршрут?

– Зачем?

– Мань, нарисуй, как бежала, а?

Кьяница протянул Маше огрызок карандаша, разложил карту на столе. Включил настольную лампу. Она принялась чертить свой маршрут. Троицкий проспект, Коломна, Нева, площадь Труда, Никольский собор, Садовая… Кьяница и папа склонились над картой. Кьяница бессловесно показывал что-то папе кукольным пальцем. Ткнул в несколько точек, Маша не успела уловить, куда именно, а потом опустил перст на Троицкий собор и несколько раз стукнул по поверхности карты. Поднял на папу увеличенные глаза.

– Видишь это, да?

– Вижу. Ты хочешь сказать, что…

– Погоди, Федь. Сядь. Расскажи, что сегодня было в соборе. Только ничего не пропускай!

– …первый раз за это время этот удар был направлен внутрь меня самой, а не наружу… – спустя несколько минут окончила Маша.

– Слушай, а зачем… – Папа сверкнул стеклами очков. – Как ты вообще попала в Троицкий?

– Хотела свечку поставить…

– С каких пор ты в церковь ходишь?

– Потянуло, – смутилась Маша.

– Ладно, – профессор вдруг хлопнул в ладоши, – предлагаю в лаборатории посмотреть, что мы имеем. Чтобы все, здесь сказанное, подтвердить. – Он покрутил пальцем в воздухе.

– У меня, кстати, еще ее ЭЭГ есть…

– А чего энцефалограмму делали?

– Она ведь не заикалась с тех самых пор. Было непонятно…

– Теперь тебе уже ЭТО понятно?

– Нет, Саш…

– Когда вы мне объясните, что это? – Маша капризно обратилась к обоим. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Родион.

– Ого! Вот так гости! – Родион тотчас вошел в комнату, разводя руками.

– Здравствуй, сын. – Профессор Кьяница, к удивлению Маши, не пожал руку Родиона, а ласково приобнял его. – Как видишь, я не один.

Родион поцеловал Машу в щеку, не стесняясь папу, которому протянул руку и представился.

– А вы что же знакомы между собой? Это мой старый коллега, Федор Депре, я тебе о нем говорил.

– Папа много рассказывал о ваших былых экспериментах!

Это радостное расшаркивание отвлекло всех от нависшей в воздухе тайной проблемы.

– Ты ведь, наверное, заниматься пришел, я и запамятовал… – Профессор хлопнул себя по лбу. – У нас тут небольшие пертурбации. Все вместе едем в университет!

– Вот как? И Маша едет? Может, мы с тобой пока…

– Она в первую очередь едет.

– Саш, можно тебя на два слова. – Папа увлек Кьяницу к окну, и, склонив головы, они стали тихо переговариваться. Родион схватил кота.

– Что это тут происходит? – спросил он Машу.

– Даже не знаю, как сказать… Кстати, я бегала… Ты был прав. Что-то такое необъяснимое и правда включается.

– Вот видишь! Что я говорил?

– Все, мы порешали. – Папа взял Машу за плечо. – Едем вместе.

– По дороге обсудим твою задачу. – Кьяница повлек Родиона к выходу из комнаты, и, не переставая переговариваться, компания поспешила на улицу.

* * *

Всю дорогу в машине профессор Кьяница тоном, каким он читал лекции, расспрашивал Родиона о решении какой-то замысловатой задачи. Маша озадаченно смотрела в окно, папа периодически ободряюще похлопывал ее по коленке, а дочь кидала на него вопросительные взгляды. Присутствие Родиона не давало говорить о происходящем открыто. А профессор и папа были как будто этому только рады.

– Замечательный, Федор, у тебя автомобиль, – Кьяница взялся руками за подголовник водительского кресла, – сколько же такой нынче стоит?

– От комплектации зависит… – Папа смотрел на дорогу.

– Это тебе не на метре, конечно, ноги стирать, – продолжил Кьяница.

Папа не ответил. Они припарковались около невообразимо длинной политеховской ограды.

– А что вы там хотите-то? – спросил Родион рассеянно, когда все вместе двинулись по направлению ко входу в главное здание.

– В лаборатории проверить одну вещь, – ответил ему папа. Они с профессором обогнали Машу и Родиона и пошли впереди.

– Чего они задумали, а? – Родион щурился на солнце.

Они поднялись по лестнице и проследовали по запутанной системе коридоров, миновали пару этажей, оказавшись под самой крышей. Наконец профессор выудил из кармана гремучую связку ключей и отворил небольшую, по сравнению с дверью аудитории, в которой он демонстрировал Маше листы с экзаменационными ответами, дверку. Внутри стоял запах, похожий на аромат заброшенных книжных шкафов, лишь с тем небольшим отличием, что был сдобрен ноткой озона. По вытертому линолеуму Маша шагнула в пространство, напоминавшее склад, густо заставленный разнокалиберными приборами: изоляторами, металлическими шкафчиками с кучей разноцветных кнопок, щитками и вольтметрами. Посередине в квадратной клетке она увидела здоровенную, похожую на шар под корабликом Адмиралтейства серебристую сферу.

– Что это?

– А это трансформатор такой. – Профессор тем временем уже по-хозяйски рылся в исполинском деревянном шкафу, полки которого были уставлены сотнями старых картонных папок, отворив стеклянную библиотечную дверцу.

– Давненько я тут не был, – выдохнул папа, озираясь.

– Да уж, – отозвался Кьяница. – Пожалуй, с того дня, Федь.

– С какого дня? – подал голос Родион. Он подошел к клетке возле сферы и попытался просунуть ладонь сквозь мелкую сетку.

– Ничего там не трогай, – окликнул сына профессор, выбираясь из недр шкафа. Опустил круглые очки на нос и с какими-то бумагами в руках подступил к Маше.

– Значит, задача сейчас такая… – Глазами он продолжал шарить в бумагах. – Ты, Мария, встаешь вон на ту штуку, на изолятор. Иди-иди, не робей.

– Как я, по-вашему, на нее залезу? – Маша оглядывала ребристый изолятор из белого фарфора размером с уличную урну.

– Да вот так и вставай, – папа лихо вскинул ногу на изолятор, – или… можешь сесть, в принципе. Только ноги на землю не ставь. Хотя… У тебя подошва резиновая? – Он наклонился и пальцем потрогал подошву ее кеда. Маша опустилась на изолятор, как на кухонную табуретку. Профессор Кьяница выудил откуда-то похожий на прибор для кардиологического скрининга серый прямоугольник с небольшим экраном и водрузил его на пол рядом с Машиными ногами.

– Что вы делаете? – Родион с любопытством наблюдал за суетливыми движениями отца.

– Осциллограф. – Папа кивнул Маше на прибор.

– Федь, помоги-ка мне тут, – крикнул профессор из-за нагромождения мебели в углу, – и ты, Родь, – тут втроем не справиться…

Папа и Родион поспешили к нему. Маша осталась на изоляторе. Ее джинсы выпачкались пылью, она принялась отряхиваться и чихнула; казалось, эти приспособления никто не использовал десятки лет. Желтые цилиндры люминесцентных ламп воинственно жужжали у нее над головой. Из угла послышался скрип. Папа, профессор и Родион с трудом выволокли небольшой черный ящик, на крышке которого высились три уменьшенные игрушечные копии изолятора, на котором сидела Маша. Сложно было поверить, что эта штуковина, по габаритам схожая с черным ящиком из передачи «Поле Чудес», с трудом дается шести мужским рукам. Родион закатал рукава свитера, а по линолеуму, вслед за ящиком, уже тянулись светлые мохнатые царапины.

– Измерительный трансформатор. – Папа тяжело дышал.

Наконец ящик подполз вплотную к осциллографу, и руки разжали.

– Теперь кабели. – Профессор шумно выдохнул и тут же, как кузнечик, отскочил к шкафам.

– У тебя шина заземления тут есть? – бросил ему папа, отряхивая ладони.

– Смотрю, немного времени нужно, чтобы память отшибло, – ответил Кьяница.

– Тринадцать лет…

– Шину сняли еще при тебе, Федь. – Профессор раскручивал в руках моток черных проводов.

– А клеммы тут зачем? – не унимался Родион. – Ими же аккумулятор заряжают в машине. – Он ухватился за металлический крокодильчик на кончике витка, который продолжал бережно распутывать профессор.

– Сейчас поймешь. – Он подмигнул сыну.

– Батареей, получается, заземлять будем? – Папа пропустил колкость мимо ушей.

– А как еще-то? Видишь, до какого состояния оборудование довели? В этой лаборатории один хозяйничаю уже лет пять. Представь. И ни один студент… Ни одна лабораторная…

– Давай я подсоединю. – Папа взял у профессора кончик провода с крокодильчиком и прикусил им ржавую секцию батареи, крепившейся к стене под единственным окном. Второй конец вставил в отверстие на одной из стенок черного ящика. Еще подсоединил к нему тонкий белый провод осциллографа. Затем вонзил штепсель осциллографа в розетку на конце валявшегося тут же, обернутого изолентой удлинителя. Экран осциллографа вспыхнул тревожным зеленым светом.

– Мы фиксировать это как-то будем? – Папа задумчиво перемещал бегунки на стенке прибора рядом с экраном, сидя на корточках.

– Протокол хочешь? – усмехнулся профессор. – Думаю, нужды пока нет.

– Не веришь в это? – Папа внимательно посмотрел на профессора снизу вверх.

– Федь, давай вот только без этого. – Профессор отвернулся к шкафу. – Смотрю, ты не только про шину запамятовал… Это у вас на бирже в верю – не верю играют. А здесь любая гипотеза все еще требует доказательств. Давай, Мария, бери в руки кабель. – Он протянул Маше крокодильчик.

– Стой! – папа перехватил его. – Надо прямо на ней закрыть его. – Он сжал прорезиненные ручки и слегка прикусил Машину кисть пониже большого пальца. – Больно?

– Терпимо… – Маша прикоснулась к холодному металлу, – меня не ударит током?

– А ты не паникуй! – воскликнул профессор, словно вспомнивший, что она тоже находится в комнате и не является одним из приборов.

– Что вы с ней делаете? – Родион подошел к Маше. – Объясните мне! Что они делают? – Теперь он шарил глазами по ее лицу.

– Кое-что проверяют, – Маша ободряюще улыбнулась, – сама не до конца…

– Таааааак… смотри-смотри! – Кьяница рухнул на колени перед экраном осциллографа. – Вот-вот должно пойти!

Папа еще раз взялся за крокодильчик на Машиной кисти, проверил контакт с кожей, потом подошел к батарее, отсоединил-подсоединил клемму и там.

– Пока ноль. – Профессор сверлил глазами экран. – Глянь.

Экран, как в кино про хирургов, прорезала прямая толстая линия.

– Ждем пять минут? – Папа сложил руки на груди.

– Мне можно шевелиться? – подала голос Маша.

За окном несколько раз каркнула ворона. Все участники эксперимента замерли, гипнотизируя экран, но линия не менялась.

– Ты все проверил, точно соединено?

– Проверь сам, – хмыкнул папа.

Через пару минут он повернулся, пристально оглядел замершую, подобно скульптуре в Летнем саду, Машу и заговорил, обращаясь к профессору:

– Знаешь, что я думаю? Руки и ноги-то последние по кровоснабжению… Слабо очень…

– Так и чего? Мы ж не кровоснабжение тут с тобой измерить пытаемся, а…

– Да ведь и это дело, пожалуй, не в пальцах у нее копится…

– Что ты хочешь?

– Давай к животу попробуем.

– Ха, может, еще на язык ей нацепим его? – издевательски воскликнул профессор.

– Что? – Маша сняла крокодил с кисти и поднялась на ноги. – Зачем еще к животу?

– Мань, вот ты говорила, что это внутри себя ощущаешь? А где именно внутри?

– Где-то тут, да, – Маша прижала ладонь пониже груди, – но я не собираюсь тут раздеваться… – Она покосилась на Родиона. Тот сидел на стуле рядом с окном, сунув кисти рук себе под бедра, и молча следил за происходившим.

– Попробуй прицепить его к себе под кофтой к коже живота, захватить ее, там же есть складки… – Папа старался быть деликатным, но в его голосе ощущалось нетерпеливое напряженное желание доказать что-то профессору.

– Нет там никаких складок. – Маша протянула провод под кофту.

– Подожди, Федь, давай за ухо попробуем? Я читал…

– Да ты издеваешься, Саш?

Маша кое-как закрепила клемму у себя на животе. Положение линии на экране не переменилось.

– Уже воображаю, как буду это рассказывать… – Кьяница продолжал веселиться. – На наших глазах рождается научный анекдот!

– Подожди ты, – поморщился папа.

У Маши в кармане завибрировал мобильник.

– Что это? Что это?

– Телефон… – ответила Маша, осторожно протягивая руку в карман, – отвечу?

– Подходи, подходи, ничего… – начал профессор, но его голос тут же оборвался.

На экране Машиного телефона светилось слово «ШАЛТАЙ».

– Смотри! – воскликнула папа.

Маша нажала «Ответить» и медленно поднесла телефон к уху.

– Да, – сухо произнесла она.

– Привет, – голос на том конце провода звучал отстраненно.

– Что ты хотел?

– Да так… На концерт пригласить…

В это время профессор Кьяница и папа упали на колени перед экраном. Маша сглотнула слюну.

– Подумал тут… Что тебе будет интересно… – Маша не могла поверить своим ушам. – Как тебе билет передать?

Папа выхватил у нее из руки телефон и рявкнул туда:

– Она занята! – Пикнул кнопкой и кинул телефон на пол подальше от Маши.

– Что ты делаешь? – Маша с криком вскочила с изолятора.

– Не вставай! – крикнули хором профессор и папа.

– Подожди, у нее подошвы резиновые! Видишь это? – Он энергично тыкал пальцем в экран. – Тут уже десять киловольт, Сань!

Профессор ничего не ответил. Он тер свою бородатую щеку и водил глазами по экрану. Линия перестала быть линией и обратилась в кривую, нет, в целую гору огромного напряжения, которое вновь взвивалось вихрем в Машином теле. Теперь это видели и они.

– Отдай телефон! – крикнула Маша на папу так, что Родион вскочил со стула. Она поднесла руку к проводу, чтобы отсоединиться от этой конструкции, но папа вскочил на ноги.

– Маша, стой. Посиди тихонько, я очень тебя прошу… Происходит важнейшее…

– Сиди и не дергайся, ясно тебе? – профессор подскочил к Маше и попытался с силой усадить ее на изолятор. Папа схватил его за плечо. Как уж Маша вывернулась от них, содрала с себя несчастный провод, схватила с пола телефон и кинулась вон из комнаты. Быстро шагала по лестницам, коридорам, переходам. Погони не было. Выскочила в парк.

Казалось, злобная система может сделать из Маши кого угодно: студентку, которая прилежно встроится в трудовую жизнь офисного планктона и будет торчать на работе от звонка до звонка, жену какого-нибудь неудачника, которого придется вытаскивать из запоев и депрессий, а может, и удачника, оголтело рожать спиногрызов, обустраивать загородный дом в Репино и планировать бесконечные бессмысленные путешествия, продавщицу шмоток в молодежном магазине, в свободное время стучащую на барабанах в очередной никому не нужной группке, а то и хиппозой, которая откажется от благ цивилизации и уедет растить помидоры и вязать сумки из конопли на забытый богом алтайский хутор… Что угодно, все это было одинаково уныло… Но вот подопытным кроликом, нелепым монстром Франкенштейна, к туловищу которого подсоединяют провода и которого использует для физических экспериментов собственный отец, Маша стать никак не ожидала. Хотелось сбежать на край света, на край своего измученного сознания. Она обессиленно опустилась на скамейку напротив входа. Достала телефон. Единственным человеком, который может ее принять и успокоить, снова оказался проклятый Шалтай. Она набрала номер.

– Ты чего свалила-то? – рядом с ней стоял Родион.

Маша нажала на отмену звонка.

– Мне надоело! Они же мне ничего не рассказывают… Ты видел, что они из меня крысу какую-то сделали?

– А ты не знаешь почему?

– Я только догадываюсь, – можно ли было доверить Родиону всю эту информацию, было неясно, – а что они теперь?

– Они спорят. – Он сел рядом с ней.

Помолчали.

– Я, кажется, – Родион достал сигарету, – догадываюсь, что тут происходит.

– Да?

– А ты мне объяснишь, что вы делали? Ну… что знаешь?

Маша поморщилась на солнце и не ответила.

– Брось ты, я ведь его сын. Куда я, по-твоему, это дену? У меня тоже есть одна инфа, но я… Не врубаюсь, знаешь ли это ты… – он рассмеялся, – черт, да мы как в шпионских фильмах!

– Могу рассказать, – выдохнула Маша, – дашь сигу?

– Только давай сначала ты. Все как есть. Точнее, то, что сама успела понять. Папа потом мне точно все объяснит.

– Ты в этом уверен?

– А что?

– Они там так ожесточенно спорят. Как будто судьба Нобелевки решается.

– Давай, колись уже!

– Как-то раз я много дней тусовался у отца в коммуналке. Мать из дома выставила. Не спрашивай. Значит, он утром уходит на лекции, у меня каникулы, делать нефиг. Они на меня вроде как арест наложили. Ну, я и валялся в комнате с его котярой, целыми днями читал старые журнальчики. А потом, когда очередная стопка подошла к концу, полез в горку и наткнулся на толстенную картонную папку. Решил, это могут быть мои детские фотки или письма матери, я довольно любопытен. Первое, что я там увидел, – вырезка из журнала «Электричество» за 1979 год. Притом не просто бумажка: она была оформлена, аккуратно наклеена на плотную бумагу; многие места выделены маркером. Заголовок: «Природное электричество. Серебряная пуля энергетики». Яркий, да? Я поэтому и запомнил. Статья на полунаучном языке, не все до конца понял. Но речь идет о выработке электричества из электромагнитного поля в пространстве. Знаешь про электромагнитное поле? Нет? Так ты куда поступаешь-то, Маш? Короче, если по-простому, это о том, что электричество уже есть вокруг нас. Везде. Поле. В этом направлении, по-моему, еще Тесла работал, эфир… Серьезно, ничего об этом не слышала? И вот, если понять, как его получать прямо из пространства, вся мировая система генерации окажется ненужной. Полетит в тартарары… Заметка, значит, о том, что Советский Союз находится на пороге прорывного открытия и прочее. Приведены куски из других статей, малопонятные… Окей. Заметку пролистнул. А дальше несколько листов исписаны отцовским почерком. Похоже на дневник работы. Пишет, что они с коллегой (видимо, твой батя) нашли такой вот материал и начали подробное изучение тамошних гипотез. У заметки четыре автора, в газете (я проверил) реально четыре имени. Из записей следует, что они искали их в надежде встретиться вживую. И понял… Смотри, папаши выходят… В общем, они обнаружили, что авторов таких не существует. Или больше не существует. А тему, судя по всему, засекретили… Холодная война, там… – с этими словами Родион вскочил, потому что Машин папа и профессор Кьяница подошли вплотную к скамейке.

– Вы ничего не хотите нам рассказать? – дерзко обратился к ним Родион.

– Едем домой. – Папа, как копье, метнул в Машу недобрый взгляд, не обратив на слова Родиона никакого внимания. Она неохотно поднялась. – Уходим, – повторил папа.

– Пока, – неуверенно сказала Маша Родиону, – до свидания, Александр Феликсович. – Профессор курил, отвернувшись от всей компании, и не обернулся. Родион молчал.

И не прощаясь, не пожав руку профессору и Родиону, не проронив больше ни слова, папа пропустил Машу вперед, проследовал за ней по направлению к машине и заговорил вновь лишь только тогда, когда она опустилась на сиденье и с яростной силой захлопнула дверцу.

Задача 8

Накрой галошами розетки

– Осторожно! – воскликнула Маша.

Их автомобиль чуть не влетел в бок мусорного грузовика во время поворота на площадь Мужества: папа словно отключился и не видел, как грузовик бесцеремонно пересекает полосу в каких-то сантиметрах от капота.

– Прости, – он часто моргал, продолжая крутить руль, – задумался…

– О чем? Можешь уже объяснить? – Маша заерзала на сиденье. – Родион сказал про заметку об электромагнитном поле, которую нашел у Кьяницы. О том, что вы стали работать над этой темой… Это связано со мной, да? – Она, встрепенувшись, смотрела на папу.

– Никак. – Папа поглядел на нее с тоской.

– Почему?

– Не спрашивай. Уже поздно, пора домой. Мама волнуется.

– То есть ты мне опять ничего не скажешь?

– Погоди чуть-чуть, Мань. Ты как, голодная?

– Пап, ты меня забрал от врачей, – Маша не собиралась затыкаться, – подключал ко мне провода, и спрашиваешь, голодная ли я?! Да я по горло сыта всем этим! Ты выманил из меня все, что я знаю, а теперь провел свои опыты – и собираешься чинно обедать?

– Ужинать. – Папа покрутил запястьем, поправляя часы.

– А если я к врачу вернусь в больницу и скажу, что мне нужна помощь?

– Мань, успокойся. – Он нахмурил брови. – Поверь, и мне тяжело. Потерпи. Надо кое-что решить. Обещаю, что все очень скоро объясню.

– А мама в курсе?

– Да. Мама в курсе.

Так, в молчании, ехали в сторону дома. Летний город заглядывал в окна автомобиля, и Маше не верилось, что эти маленькие уличные детали, работник бензоколонки в красной кепке, заправлявший чей-то драндулет, девочка с лопнувшим шариком, который теперь багровой тушкой волочился за ней на нитке, тысячи зеленых ладошек на деревьях, такое четкое, трезвое соотносится с обстановкой лаборатории, событиями в соборе и в больнице, словами Родиона… Казалось, это какой-то грандиозный розыгрыш, из багажника вылезет кинооператор и ей объявят, что ее облапошили, будут хлопать в ладоши, голосить, а она закроет лицо руками и будет смеяться от облегчения.

– Понимаю, что тебе не терпится все узнать… – Папа словно прочел ее мысли. – Просто я тоже понял лишь в больнице, а теперь в лаборатории увидел… Подтверждение нашел, можно так сказать. Вещи, над которыми мы тогда бились не один год, теперь разъяснились. Как будто старую фотопленку проявили. Их надо сложить в логическую мозаику…

– Меня теперь заберут на опыты, да? – спросила Маша. Мимо пронесся тонированный джип, из приоткрытых окон которого грохотала музыка.

– Никто тебя не заберет, Мань. Но знать об этом никто посторонний пока не должен, договорились? Вот этот мальчик, которого ты упоминала, он кто, собственно… такой?

– Знакомый один… Ну как знакомый, гуляли вместе… Потом рассорились. Рассказывала ему про приступы с током. И про телефон руками. Что оно проявляется в моменты, когда я сильно нервничаю…

– Стоп. А это проявляется, только когда нервничаешь?

– Я же говорила…

– Не говорила.

– Говорила, еще на квартире… Или в больнице тебе… Блин, ну и денек…

– А в каком смысле нервничаешь?

– Я поняла, что это напрямую зависит от накала эмоций. Если, скажем, я очень буду злиться. Вот помнишь, я с мамой поругалась? Ты еще в комнату зашел и воняло?

– Да! Это что было?

– Это я схватила игрушку, и она расплавилась… Я расстроилась. На концерте с друзьями переругалась и… – Сказать папе, что распсиховалась из-за того, что ее динамит парень, Маше было неловко. – Когда стояла на сцене перед прыжком, очень злилась тоже…

– А друга этого ударила, когда что? Он тебя обидел?

– Нет… Там просто переживала… – она запнулась, – просто он мне очень нравился.

– Понятно. Значит, в лаборатории ты взбеленилась, потому что он звонил?

– Наверное… А что вы ко мне подключили?

– Так я же все комментировал, это был трансформатор замера напряжения!

– Да я при профессоре боялась слово сказать, пап! Не понимала, что вы творите!

– Мы поставили себе задачу проверить, какое электрическое напряжение концентрируется в твоем теле. Судя по описаниям, похоже, что в тебе неким образом накапливается электрический ток. Мы хотели убедиться и понять, о каких напряжениях идет речь. Ты же понимаешь, что в розетке дома один класс напряжения, а у трансформаторов в подстанции совершенно другой. Когда людей бьет так, что они попадают в реанимацию или того хуже, – это класс напряжения, который в подстанциях, а не от розетки. Поэтому мы подсоединили тебя, прости, пожалуйста, к измерительному трансформатору. Осциллограф показывал уровень напряжения, это своеобразный экран, как у хирургов, когда сердечный ритм считывают. Вот и мы считывали. Только другое. А заземление нужно для того, чтобы образовалась цепь. Как в задачах по физике.

– Только в задачах нет того, чтобы частью цепи было человеческое тело…

– Верно. Такое вообще науке неизвестно. Поэтому мы и хотели все проверить. Сначала ничего не отображалось. Ноль. А потом… Когда тебе позвонили… Напряжение подскочило до колоссальных значений. Десять киловольт. Чтобы ты понимала, это можно где-то на сутки запитать вот такое здание. – Он указал на пятиэтажный сталинский дом, проплывавший мимо. – А потом ты содрала клемму…

– А профессор что же? Почему так злился?

– Потому что он над темой работать не переставал, в отличие от меня, и теперь, – папа шумно вздохнул, – хочет тебя целыми днями тестировать. А я ему сказал, что надо подождать. И, вообще, моя задача сейчас тебя защитить.

– От чего?

Он вытащил из кармана пиджака телефон и, не отрываясь от руля, напечатал в тексте сообщения: «Такие вещи вслух можно обсуждать только вдали от машин, телефонов и прочего. Дома тоже рот на замке. Завтра утром едем в одно место, и я расскажу. Понятно?»

Маша водила глазами по строкам, а потом неуверенно кивнула. Они зашли в квартиру. Мама ждала их на кухне.

– Как вы, дорогие? – спросила она с грустной улыбкой. – Ужинать будете?

– Мы весьма неплохо. Да, Мань?

– Я тут вся извелась. Может, пойдем погуляем?

– Маша, ты поешь пока тут сама?

Машу удивил этот вопрос и весь их заговорческий тон. Она думала, они обступят ее, будут допрашивать, мама станет кудахтать как курица и хлопать над ней крыльями. Но по тому, как они переглядывались, как мама отшвырнула передник куда-то в полки, было похоже, что они хотят от нее уйти. Слиться.

– Свитер накину. – Мама умотала в спальню.

– Ничего, освоишься тут пока?

– В душ хочу.

– Мань, еще раз напоминаю, тему обсуждать с кем бы то ни было нельзя.

– А Родион?

– А что Родион? Ему там Саша то же самое скажет…

Спустя пять минут дверь за родителями захлопнулась. Маша осталась одна. Отправилась в ванную. Когда высушила волосы и в халате выползла на кухню, родителей все еще не было. Не пришли они, когда она попила чай и даже съела бутерброд с колбасой. Ключ заколупался в замке, когда Маша уже почти уснула. Выглянула в коридор. Там на полу валялся мамин свитер.

– Мам? – робко обратилась Маша к темной пустоте, в которой что-то клокотало и шушукалось. Маша же была так измотана этим невозможным днем, что у нее не было никаких сил коммуницировать с кем-либо. Она вернулась к себе, залезла под одеяло и тут же уснула.

Утром зашла на кухню, машинально отворила холодильник и чуть не подавилась собственной слюной. На средней полке, рядом с пожухшей половинкой капустного кочана стояли мамины туфли. Один из бежевых лакированных каблуков покрывали маленькие вмятины, словно его грызла карманная собачонка. Маша сгребла туфли и отправилась с ними в спальню к родителям. Там ей в лицо сразу ударил запах алкоголя.

– Вставайте, пьяницы! – Возможность поиздеваться упускать было нельзя.

Родители по очереди высунули из вороха пуховых одеял помятые, сконфуженные рожицы.

– Кажется, больную ногу подвернула, – заныла мама.

– Что это было? – Маша стояла в дверном проходе и болтала на указательном пальце туфлями. – Они были в холодильнике! Я никогда не видела вас такими… Пьяными.

– Будем надеяться, – папа протянул руку к зеленой бутылке «Нарзана» на тумбочке, – что и не увидишь.

– Мы снимали шок, – сказала мама более уверенно. – Напряжение зашкаливает.

Через час все приняли душ, позавтракали и уселись в машину. Автомобиль плавно повернул на Московский проспект и взял курс на Пулково.

– У вас когда выпускной? – спросила мама. – Платье собираешься выбирать? Хочешь, вечером поищем? – Мамин голос звучал обескураживающе беззаботно.

– Можно… – Последнее время Машина голова была настолько занята Шалтаем, током, потрясением, что о том, каково это – бродить между рядов разноцветных тряпок, она не вспоминала ни разу. Обычно они ходили по магазинам вместе с Юлькой, когда удавалось выпросить у родителей немного денег на новую шмотку. Юля брала деньги у матери из копилки. А Маша просто ждала, пока у папы будет удачный день на бирже и он выдаст ей очередные сто баксов. Всегда втайне от мамы, как неожиданный лотерейный приз.

Практически всю дорогу они молчали. Заехали на заправку, мама взяла им с папой кофе и еще воды.

– Куда вы вчера-то ходили?

– В ресторан на Егорова… – ответила мама деловито, – на самом деле, похоже, мы коньяком отравились.

– Ну-ну!

Папа привез их в Пушкин. Припарковались.

– Приехали, на выход! – он выключил зажигание. – Трубки в бардачок.

Здание, рядом с которым они встали, оказалось готической одноэтажной постройкой с арчатыми окнами и башенками на крыше.

– Видела когда-нибудь царскую электростанцию? – Папа опустил на нос солнечные очки.

Маша с любопытством оглядывала здание.

– Это излюбленное место твоего папы, – добавила мама. – Куда думаешь, он меня таскал на свидания?

– Давайте перейдем улицу, чтобы разглядеть получше, – скомандовал папа.

– Похоже на иллюстрацию к сказкам Гофмана, – заметила Маша.

– Тысяча восемьсот девяносто восьмой год постройки, – констатировал папа, когда они оказались напротив.

Здесь стояла скамейка, и папа жестом пригласил их сесть.

– Первым городом Европы, – начал папа, – который полностью осветился электрическим светом, было наше Царское Село. После коронования Николая Второго стало понятно, что семья будет тут часто жить и городу потребуется больше энергии. Тогда многие улицы, дворцы Петербурга уже освещались, а еще проводили электричество в частные дома. Решили строить тут новую электростанцию. Создали такой любопытный неоготический проект. Вот эти стрельчатые окна освещают центральное помещение – машинное отделение электростанции, есть еще котельное. Я бывал внутри. Это не просто башенки, это паровые трубы. И фонарь вот сохранился. – Папа указал на высокий пятиярусный канделябр. – Круто, да?

– Офигенно, – воскликнула Маша.

– А говоришь, учиться не хочешь… Расстраиваешь старика.

– Какой ты старик? – Мама хлопнула его по груди.

Помолчали.

– Теперь к делу. – Папа вытащил из нагрудного кармана сигареты. – Я должен попытаться как-то все объяснить. Уже начинал один раз, но, честно говоря, не предполагал, что все зайдет так далеко.

– Давай. – Маша нетерпеливо заморгала и сжала губы.

– Во-первых, о чем я хочу предупредить сразу же. Мы не говорим об этом в машинах, рядом с телефонами, домами и в других замкнутых местах. Только на улице и только отойдя от всего… Такого…

– Почему?

– Подслушивать могут, – выдохнула мама.

– Да ладно?

– Это не шутка, Маш. И что там потом будет, вообще теперь неясно.

Маша кивнула.

– Я один раз объясню, ты попробуешь запомнить, и сама об этом ни с кем говорить не будешь. Если… – он запнулся, – если, допустим, ты опять когда-нибудь окажешься на допросе… – Мама толкнула его, но уже не шутливо. – Тихо! Я не говорю, что это обязательно случится, но в конце изложу тебе, какую версию надо транслировать кому бы то ни было на свете, кроме нас.

– Давай уже.

– Значит, начало девяностых. Мы с Кьяницей выживали, как могли… – Он рассмеялся. Мама встала и сорвала одуванчик, произраставший на газоне рядом со скамейкой. – Прости. Нервничаю, вот и шучу. Мы с Кьяницей трудились в лаборатории НИИ постоянного тока. Разрабатывали всякие темы, феррорезонанс, токи высоких напряжений, подобное… Я намеревался заниматься исключительно наукой. В первую очередь отличалось тогдашнее мироощущение. Государство выделяло ученым средства. В коммунизм, конечно, никто не верил, но вот то, что все мы работаем над неким общим делом, двигаем прогресс, это было. Прицел на штуки более глобальные, чем скучное накопление. Помнишь, как Кьяница в машине меня подкалывал? Потому что у него голова до сих пор там. У меня иномарка – я для него мелкобуржуазная крыса.

Маша подняла брови:

– А как же фарцовщики, джинсы… Вы же гонялись за модными вещами. Мама рассказывала, что лучшими фарцовщиками на Невском были глухонемые…

– Гонялись, не отрицаю. И за пластинками. Но тогда, помимо личного обогащения, было просторное поле для реализации, вещей, которыми можно гордиться, кроме тряпок… Не был в «Фанах»? Ну и дятел. Сколько стройотрядов прошел? На первом месте все-таки полезные дела, как бы угловато это ни звучало… Между прочим, хочу сказать, что в этой философии много христианского…

– Федь, оставь пока свои экзистенции, – оборвала его мама. – Объясни ребенку, что вы с ним сделали!

– Ладно. Я просто, Мань, нервничаю сейчас, хочешь – верь, хочешь – нет, больше, чем на том самом экзамене по сопромату на первом курсе. – Он виновато улыбнулся, погладил Машу по волосам и замолчал.

– Пап, я же не противник тебе, – нашлась Маша. Ей стало внезапно жаль ссутулившегося отца, который нервно тер кожу подле тронутых сединой висков под дужками очков.

– Однажды нам кто-то притащил или, я уже не помню, может, сам Кьяница ее раздобыл – любопытную старую статью, опубликованную в конце семидесятых в научном журнале «Электричество». О выработке тока из электромагнитного поля в пространстве…

– Мне Родион о ней вчера рассказывал, – перебила Маша. – Он рылся у Кьяницы в шкафу и обнаружил папку с этой заметкой. Там, мол, авторы пропали.

– Вот эту-то тему я для начала и должен растолковать. Значит, выработка электричества из электромагнитного поля в пространстве. Область крайне спорная, над ней в реальности мало кто работал. Например, в начале двадцатого века полем плотно занимался Никола Тесла. Слышала о таком?

– Обижаешь, – ухмыльнулась Маша.

– Вот. Тесла построил в Америке, под Нью-Йорком, специальную башню, чтобы с ее помощью фокусировать электромагнитное поле Земли.

– Как фокусировать?

– Давай нарисую. Есть бумага?

Порывшись в рюкзаке, Маша протянула ему несколько листков и ручку. Папа нарисовал на клетчатой поверхности кривоватый круг.

– Это планета. Тесла считал, что Земля обладает собственным мощным электромагнитным полем. Обычно поле возникает вокруг генераторов, линий электропередач. Фактически, когда мы говорим о передаче электричества на расстояние, для этого как направляющие используются воздушные линии, под землей – кабельные, мы на самом деле подразумеваем передачу поля. – Он многозначительно поднял палец в воздух. – У воздушных линий, к примеру, – он указал на резной фонарь, от которого в разные стороны тянулись жирные черные провода, – поле локальное. Тесла считал, что есть еще и глобальное поле. Поле всей планеты. Но, чтобы доказать это… Чтобы уловить это глобальное поле, необходимо снять его на некие проводники. Знаешь, как в таких лампах декоративных с разрядиками голубыми? Палец ставишь, и к нему примыкает пучок разрядиков за стеклом? Тесла верил, что, если поставить на разных континентах такие мощные вышки… – Папа нарисовал вокруг шарика несколько треугольных башенок с кружками на концах.

– А шары тут зачем?

– Поле вокруг шара не нарушается, распределяется равномерно. Представь мыльный пузырь. Мыльный пузырь можно поместить на какую-то плавную поверхность… А вот если пальцем его ткнуть, он лопнет.

– В лаборатории политеха тоже был такой шар?

– Именно. – Папа кивнул. – Только маленький. А Тесла хотел огромные. В Америке как раз началась эпоха небоскребов. Так вот. Если установить подобные вышки, то поле можно определенным образом перераспределить…

– Тунгусский метеорит, – вмешалась мама.

– Метеорит? – переспросила Маша.

– Одна смелая и слегка безумная теория заговора гласит, что Тунгусский метеорит у нас в Сибири – на самом деле просто разряд электромагнитного поля Земли, который Тесла устроил своими башнями. Ты ведь знаешь, что метеорит так и не нашли?

– Да ладно? – Маша вскочила со скамейки.

– Сядь. Не спеши. Это все не доказано и довольно сомнительно. Однако, как и всякая гипотеза, имеет право на существование. Из разработок Теслы, его бумаг, сохранилось немного. Переменный ток – вот основное наследие. А ведь там было гораздо больше… Только все потеряли. Или американцы засекретили, это непонятно. Вообще, хочу отметить, что ты вот, например, посещая политех, наверное, думаешь, что наука охватывает все аспекты современного мира. А на самом деле это вообще не так. Есть куча явлений, которые еще ждут своего исследователя. Мы чудовищно мало знаем об окружающем мире, это тебе надо усвоить очень четко, Мань. И о самих себе тоже.

– Вижу. – Маша склонила голову.

– Что ты видишь? – язвительно спросила мама. – Ты даже теми знаниями, которые у нас есть и которых кот наплакал, брезгуешь…

– Тамара, хватит, – перебил ее папа. – Мы же не морали ей тут читать пришли. Мы объяснить тебе хотим. По-человечески. Чтобы, во‐первых, ты знала, что с тобой происходит, попробовать вместе в этом разобраться, коллегиально решить, что делать, а во‐вторых, чтобы ты бросила скепсис по отношению к учебе. Из мамы ученого не вышло, может, из тебя выйдет?

Мама снова толкнула его.

– Между прочим, твоя мама забросила кандидатскую, когда ты заболела. Из-за меня. Выходит, ты ее кандидатская. Но давайте к делу. Итак, мы обнаружили статью в нашей советской газете. Суть такая: электромагнитное поле Земли действительно существует, и вот, какие у нас есть пути, чтобы понять, как с ним познакомиться. Грубо говоря. Все, что я говорю, – очень упрощенно. Будешь учиться, станешь образованнее, будем заново смотреть… Слышала что-нибудь про серебряную пулю энергетики? В отличие от всех других сфер, в электротехнике больших значимых открытий не было уже лет сто.

– Как же…

– Ты преувеличиваешь, – перебила его мама. – Просто ты забросил науку, не следишь за этим, вот и придумываешь. А сверхпроводимость?

– Эта сверхпроводимость – туфта! – воскликнул папа с возмущением. – Было известно век назад, они просто провели испытания в новых условиях… Переливание из пустого в порожнее, жалкое улучшение старых знаний… Коллайдер достроить нормально сколько лет не могут? Буксуют. А серебряная пуля энергетики – это как раз следующее великое открытие, которое перевернет мир. Как легенды науки – Ом, Джоуль или Ампер. Идей о том, что может быть, полно: передача энергии по воздуху, эфир… Главное – оно необратимо изменит жизнь людей и должно случиться вот-вот… Опять я сбился. Так вот… Мы с Кьяницей нашли статью о получении электрического тока из электромагнитного поля Земли. То есть прямо из окружающего нас пространства. Знаешь, к примеру, что одна гроза расходует энергию водородной бомбы? Вот откуда берется эта энергия? Гипотеза, описанная в той статье, намекала, что для генерации нам вовсе не нужны огромные электростанции. Как функционирует электростанция? Понимаешь?

– Они есть разных типов…

– Правильно. Но у всех генератор с турбиной. Турбина приводится в движение за счет пара или воды, по-всякому. Человек строит огромные электростанции, ориентируясь на свою физиологию. У нас есть мышцы, с помощью которых мы двигаемся, поэтому все вокруг тоже склонны сводить к механике… Теория же электрического поля смотрит на природу вещей совершенно под иным углом. Потому что, по сути, все существующие сегодня знания об электричестве – это сборник экспериментальных фактов, украшенных математическим подтекстом. Уравнение Био – Савара, уравнения электромагнитного поля Максвела не имеют никакого теоретического обоснования… Всего лишь результат обобщений. Подчас гениальных, но чисто экспериментальных данных. Накопленных десятками лет.

– Ты давай не уходи в свои дебри, ближе к делу, Федь, – снова перебила его мама.

– Ближе. Значит, в статье мы прочли некоторые соображения авторов насчет поля Земли, как его можно измерить, какие величины применить, а главное – что его необходимо перераспределять… Авторов у статьи, что загадочно, было целых четыре. Думаю, издержки режима; полагаю, для получения разрешений им надо было разместить ряд публикаций, чтобы проложить работу. Вообще, зачем обнажать в печати столь скользкую тему, ничего толком предварительно не изучив, мне непонятно до сих пор. Не синтез с выводами, не результат открытий, а как бы пролог. Очевидно, опять же диктатура времени. Что-то толкнуло на обнародование своих мыслей. Заметка в газете 1979 года. А на дворе девяносто второй. Прошло всего тринадцать лет. После этого на тему электромагнитного поля у нас в стране ничего особенного не публиковали. Поэтому мы решили перво-наперво отыскать авторов. Стали рыскать везде, где только можно. Поняли, что эти ученые работали в нашем военном институте ВИТУ. Кьяница туда даже заезжал, хотя заведение закрытое. В институте развели руками, мол, такие, возможно, когда-то работали, но дело было до распада Советского Союза, а с тех пор все десять раз поменялось. Увидев его корочки, коллеги ему разрешили заглянуть в архив и библиотеку. Тщетно. Теперь, я думаю, тему засекретили. И мы уже, пожалуй, махнули бы на нее… Оба стали к ней охладевать на волне увлечения модной тогда квантовой динамикой, если бы как-то раз мы с твоей мамой по-крупному не поругались. – Мама при этих его словах поднялась со скамейки. – Я поехал ночевать на дачу к одному коллеге по лаборатории. Кстати, как раз в это твое Сосново. – Маша вздрогнула. Он продолжил: – Там в старом, забытом богом домишке, от которого я получил связку ключей, собирался заночевать. Больше идти было некуда. Когда коллега в стенах института произносил «дача», я представлял себе такую чеховскую веранду в жасмине, самовар… А оказался в сыром пропахшем нафталином бомжатнике. Даже разуваться там не захотелось. Кинул портфель на замызганную тахту, стал искать, где включить свет, и обнаружил удивительное дело: на всех розетках в этом доме висят резиновые галоши. Да-да, без исключения, я проверил даже второй этаж и чердак. Галоши сначала попадались детские или даже какие-то кукольные, а потом пошли здоровые, размера сорок пятого… Признаться, стало не по себе. Казалось, одноногие обладатели галош наблюдают за мной. Напомню, это девяностые, никаких мобильников, звонить некому. В итоге я наладил свет, достал термос, решил почитать свои записи, уйти в размышления до утра. Через часок захотелось курить. Вышел на улицу. Сел на трухлявую скамью у покосившегося крыльца. В метре от скамьи стояло потускневшее зеркало с меня ростом, прислоненное к стене веранды. В пятнах, в таком ничего уже не разглядишь. Я уселся, пускал дым в вечерних сумерках, размышлял об интригах нашего института и о том, как с твоей мамой отношения отреставрировать. В стеновом дачном окне верандного типа, знаешь, такие квадратики, обрамленные белыми досками, ромбики… Так вот, один из этих квадратиков был наполовину выбит, я это заметил, еще когда со станции к крыльцу подходил. Именно из этого отверстия появился шар…

– Шаровая молния?

– Подожди! Сначала я даже не увидел. Я же сидел спиной к стене и к этому окну. Ощутил такой жар, какой бывает от ультрафиолетовой лампы, и край глаза чуть ослепило. Интуитивно осторожно стал поворачиваться: все-таки в институте о разных видах молний мы много беседовали и в моей системе координат такая встреча хоть и была поразительной, но я много раз ее воображал, поэтому не впал в панику. И хорошо. Говорят, что, если начать бежать или вскочить даже просто со стула, она бьет, и там сразу все… Я стал медленно поворачиваться к ней… – При этом папа стал поворачиваться к Маше. А руку поставил рядом со своим лицом, изображая согнутыми пальцами шар. – Она прошла мимо, плыла по воздуху, оставляя за собой белесый туманчик. Отлетела метра на два, к яблоньке. А потом зависла на месте и полетела обратно ко мне. Я замер, в это время окурок дотлел и стал жечь мне пальцы, а я боялся даже просто их разжать. Видишь? – Он показал Маше небольшое белое пятнышко на боку среднего пальца. – Поцелуй молнии. Так и сидел, как восковая фигура, а молния приближалась. Уже думал все, конец. Что ж, хотя бы не пошлый. А она зависла перед моим лицом. Такая желто-холодная, размером с теннисный мяч, а внутри переливы, воронки, очень красивая… – Папин взгляд блуждал где-то в первопричине мироздания. Он вздохнул.

– А дальше-то что? – Маша нетерпеливо ерзала по поверхности скамейки.

– Надоело, да? – очнулся папа.

– Наоборот, что ты! Просто есть немного хочется.

– А давай я, пока вы тут говорите, в кафе сгоняю? – предложила мама. – Пышек каких-нибудь куплю. Тут у вокзала было одно кафе…

– Езжай тогда на машине… – Папа протянул ей ключ. – Возьмешь кофе? – Когда мама засеменила прочь, откинулся на спинку скамейки, продолжил: – В общем, молния стала отдаляться от моего лица и вдруг зависла перед этим старым зеркалом. Повисела секунд десять, а потом – как врезалась в него! Чу! Осколки посыпались на землю. Я подобрал несколько – черные, будто их макнули в краску. Молния полетела к своему отражению, то есть увидела его, распознала! Если бы не эти осколки, я потом бы решил, что мне все это приснилось. Стресс, погода, что там еще бывает… Я вернулся в город на следующий день, мама приняла меня домой. Но про встречу с молнией Кьянице я все равно рассказал. Природа возникновения шаровых молний ведь вообще не ясна. Кьяница, пока я все описывал, молча кивал, разглядывал осколки, а потом удалился, никак не прореагировав. Чудак, подумал я, что с него взять? Он всегда таким был. Небось решил, что я его разыгрываю. Но в конце дня он заявил: «Целый день думал над твоей аномальной притчей. Осколки зеркала… Есть такое мнение, что шаровая молния – это осколок молнии обычной…» Смотри. – Папа снова взялся за карандаш. Нарисовал кривую ломаную линию. – Короче говоря, из его слов следовало, что, когда разряд грозовой молнии бьет в землю, плазма в нем кривится, и, если при этом образуется слишком крутой угол, вот от этого места слома, – он потыкал в рисунок, – отрываются куски плазмы. И улетают непонятно куда. Начинают жить отдельной жизнью. Это, дескать, и есть шаровая молния. Но это только гипотеза. Давай, говорит мне, попробуем у нас в лаборатории создать разряд, а когда он появится, оттянем его ось, искривим его искусственно и попробуем тоже оторвать кусок плазмы. А зеркалом, если что, будем его приманивать… Я тогда посмотрел на него как на больного. А что, говорит? Если мы раскроем природу шаровой молнии… Тут я поддался научному куражу, и мы назначили эксперимент на следующий же вечер. Непонятно было только, как мы будем оттягивать разряд. Но Кьяница все продумал. Он насадил на длиннющую диэлектрическую штангу магнит.

– Магнит?

– Взял цилиндрический магнит, каких много было в лаборатории, его диаметр как раз сошелся с диаметром палки. Разряд запускали в специальном помещении, где установлены два шара, между которыми он и проходит. Вся конструкция находится в изолированной клетке. Вообще-то, такие вещи, конечно, строго запрещены, но нас влекли сумасшедшее любопытство и жажда познания. Значит, пустили разряд, Кьяница просунул штангу внутрь клетки, это надо было еще исхитриться! Разряд никак не менялся при приближении магнита. Я хотел подойти ближе, чтобы получше вглядеться, и слегка задел Кьяницу. Его руки дернулись, штанга тоже. От этого импульса магнит на конце палки внезапно начал вращаться по своей оси. И не остановился, а крутился быстрее и быстрее с невероятным ускорением. Кьяница вытащил палку. Магнит стал замедляться и постепенно остановился. Снова сунул в клетку и подергал рукой. Магнит закружился вновь!

– Не поняла.

– Стало ясно, что магнит ускоряется в поле разряда. Значит, он может вращаться в любом другом поле при создании определенных условий. Надо было понять, что это за условия. Мы подумали, что можно поэкспериментировать с разными конфигурациями полей. Решили поиграть с другими магнитами. Ведь магнит сам по себе имеет поле. В лаборатории давно пылился магнит размером с бочку. Мы приделывали к нему другие магниты – меньше, и они тоже начинали раскручиваться… Факт, что энергия при этом всем берется прямо из ниоткуда (или из поля пространства, как мы того хотели), был налицо. Мы предположили, что если собрать много небольших магнитов специальной формы и полярности вокруг большого в замкнутый круг, то во время этого ускорения они будут вырабатывать энергию сами по себе. От электромагнитного поля Земли!

– Мне что-то все равно трудно вникнуть.

– Нам тоже было не вполне ясно, честно сказать. Но, судя по тому, что толковал Кьяница, такой магнитный кольцевой генератор точно будет вырабатывать полезную электроэнергию без всяких огромных электростанций.

– И вы решили сделать такой генератор?

– Сделать-то сделать… Но на это нужны были деньги. В начале девяностых финансирование НИИ прекратилось, никаких тебе грантов, только зарплата с гулькин нос. Ты дома с мамой полуголодная. А ссорились мы с женой тогда в основном как раз из-за того, что она призывала меня придумать, как зарабатывать деньги. Хотела тебя устроить в престижный детский садик на Невском. У знакомых появлялись машины, в путешествия все стали мотаться… Все изменилось в один миг. Появилась возможность иметь средства, и всем это стало нужно. Я ворочался по ночам. Многие порядочные люди вокруг кинулись в сомнительные дела. Вот помнишь, я про общее дело говорил? Знаешь, как переводится cosa nostra? Общее дело. Именно так. Общее дело многих трансформировалось в дело с мафиозным уклоном. Да ты и сама знаешь… Люди болтались, опьяненные новой неведомой реальностью. Казино, китчевые наряды… И, конечно, я не просто видел, как обогащаются мои знакомые, я тусовался с ними!

– Ты же был ученым…

– Ты себе не представляешь, насколько отличалась пьянка в институте от пьянки тогдашних бизнесменов! В институте мрачняк, все сядут по углам как сычи и молча пьют водку. Угрюмые, оправляют вороты серых шерстяных свитеров. А бизнесмены эти… Там столы как в «Иван Василиче», рестораны, блестки, музыка, сплошное веселье и салюты. Я с любопытством конкистадора посещал это поле чудес

– А бандитская фигня? – прищурилась Маша.

– Во-первых, бандитами были далеко не все.

Из машины показалась мама. В руках она несла бумажные стаканчики с кофе в специальной подставке и кулек с пышками. Папу ее появление, очевидно, заставило принять более формальный лад.

– Во время одного такого банкета один знакомец стал за стаканом виски расспрашивать, над чем конкретно я работаю. Обычно о моих делах мало кто готов говорить, сложные сферы скучны обывателю. Обрадованный возможностью выговориться и подстегнутый спиртным, я выложил ему про шаровую молнию, наши идеи насчет генератора из магнитов. Он еще больше заинтересовался. Предложил отойти в место потише. Мы вышли из ресторана, и его водитель отвез нас в камерное кафе на Литейном. Там мой протеже заказал водки и принялся рассуждать:

– Вот ты говоришь, что этот ваш генератор сможет из воздуха электричество делать… – Он разливал водку по стопкам худыми пальцами.

– Не делать! Электричество не создается, пойми… – поправлял его я.

– Да понять-то… А сейчас мы его берем из электростанций, правильно?

– Верно. Из электростанций разных типов.

– Вот из таких, как в Чернобыле долбанула?

– Да. Это атомная…

– А кому эти станции принадлежат? – Он подвинул свой стул поближе к моему.

– Сети принадлежат государству. Они общие.

– Как понять – общие? Вот ты за свет платишь? Сколько?

– Не помню…

– Ха! Зато я помню, какой счет за электричество на моем заводе! – Он хлопнул рукой по липкому столу.

– Да, на предприятиях, конечно, это тебе не в квартирке-двушке… – Я простодушно рассмеялся.

– А вот давай с тобой, Федь, вообразим, что этот твой генератор вырабатывает мощность… Ее хватит, чтобы запитать мой заводик?

– Ну-с… Смотря какой.

– Скотобойный, – ответил мой протеже и хохотнул.

– Какая там площадь помещений?

– Примерно тысяч пять.

– Хм, – я задумался. – Если предположить, что генератор будет довольно большим, то – пожалуй.

– И сколько… Сколько времени он сможет это делать?

– Как сколько? Генератор трудится, пока не изнашиваются детали… А если учесть, что люди постоянно переносят свою физиологию на все остальное и многие теории относительно сроков износа оборудования сильно преувеличены…

– Можешь нормально говорить? – Он обнял меня за шею.

– Да-да, прости. В общем, долго. Годы.

– Серьезно? А если… Если, Федь, помечтать, что мы сделаем два генератора, а второй тогда будет завод соседа питать…

– И так можно. – Я с готовностью уплетал черемшу из маленькой миски, которую принесли вместе с водкой.

– То есть, по сути, выходит, что мы с тобой можем забацать свою электростанцию, – он крякнул, – негосударственную…

– Частные сети! – подхватил я. – Где-то в Европе, по-моему, такое функционирует. Думаю, и у нас появятся в ближайшие лет пять.

– Появиться-то появятся… Только вот энергия там будет авось не из воздуха.

– Это да. Если, например, брать ветрогенераторы, то это грандиозные вложения…

– Улавливаешь, к чему я клоню?

– К чему?

– Ой, блин… – Он схватился за голову. – Всему-то вас учи! Давай построим свою станцию. Или даже сеть станций?

Я подавился черемшой.

– Послушай, наверное, ты меня превратно понял. Все это пока на уровне идей и парочки не вполне академичных опытов…

– Так ты говоришь, вы строить собираетесь. Вы уже поняли, как ток из него извлекать?

– У нас есть довольно веские причины полагать, что да. Но для доказательства нужны изыскания и эксперименты.

– И? Вы их проводите?

– Да нет, Петь, о чем ты говоришь! Зарплату-то не платят, не говоря уж о средствах на исследования. У нас академики по ночам в хлебных ларьках работают…

Мой собеседник опер худую физиономию на кулак в ссадинах:

– А если я деньжат подкину?

– Петь! Нечего и говорить! А если эксперимент провалится?

– Если провалится, тогда и решим. Ты же всегда был умником… А там вдвоем станем учредами нашей электросети… Я всех своих корешей подключу. У них там заводы, пароходы… Даже губернаторов парочка в рукаве имеется.

– Не знаю…

– Сколько тебе надо времени на разработку? И нарисуй тут сумму. – Он подвинул ко мне салфетку.

– Не знаю насчет суммы, Петь…

– А в Европе они откуда деньги берут? Академики твои?

– Там гранты.

– Представь, что мы в Копенгагене и ты собираешься найти на эти эксперименты грант. Какого размера он должен быть? С нулями.

– В долларах?

– В чем же еще?

Я призадумался и написал несколько цифр.

– Окей, я тебя понял. – Он одним махом сгреб салфетку в карман. – Возьмем еще, чтобы закрепить проект?

Если честно, я подумал, что все это был полупьяный бред, и уже на следующее утро забыл о странной беседе. Но через пару дней в институт явился плешивый человек в длинном плаще и вручил мне кейс. Я думал, ошибка, но человек настоял на том, чтобы я открыл… Тут я обалдел совершенно: сплошные пачки купюр рядами, как в кино. Чуть в обморок не грохнулся. Плешивый подсунул мне бумагу, расписку, я чиркнул.

Очнулся, плешивого след простыл, кинулся на вахту звонить своему приятелю.

– Петь, это как?

– Это, Федя, инвестиции. Полгода работаешь, потом подводим итоги и начинаем строить сеть! Если что пойдет не так, сразу звони. Договор?

– Понял. – Я повесил трубку.

– Зачем ты взял деньги? – Маша удивленно отодвинулась.

Папа посмотрел на маму. Она сидела, склонив голову набок, и безучастно жевала пончик.

– Я решил, что наконец-то мне послали шанс, во‐первых, заниматься любимым делом, а во‐вторых, тебя в нормальный детский сад отправить… Маму в Финляндию свозить. Как-то… Как-то развернуться, что ли. И заработать, прошу заметить, не как-нибудь, не как все эти проныры, не махинациями с ваучерами, а этой головой. – Он постучал по макушке пальцем. – Все, о чем я мечтал, синтезировалось, сложилось. Я знал много формул, а вот формула добычи денег мне была совершенно неясна. А другим людям вокруг почему-то открывалась. А тут… Как говорится, схватил бога за бороду.

– А Кьяница как отреагировал?

– Я ему о кейсе ничего не сказал. Он бы отказался работать. Точно. Он открыто презирал всех этих нуворишей. Не прикоснулся бы к их деньгам. Я соврал, что у меня родственник в том военном институте. А там лабораторию сохранили на прежнем довольствии, это все вокруг знали. Сказал, что родственник нам готов помочь с комплектующими. Основная цена вопроса заключалась в круглых магнитах особой формы и полярности, а еще корпус надо было сварить, все под заказ. Я наплел Кьянице, что мой сородич наш проект занес в свою смету, а он там на хорошем счету, поэтому его особо не проверяют. Соответственно, все, что нам необходимо, он нам будет заказывать. На самом деле я покупал все сам.

– А вот ты говоришь, что вы что-то там купили, в Финку ездили.

– Да, когда такие суммы берутся, гранты или что-то еще, они включают как бы зарплату работников, не только материальные покупки.

– Но Кьянице ты ничего не дал?

– Его часть я отложил и решил, что через полгода, когда все равно придется ему открыться, выдам их… В конце концов, как его убедить, я бы придумал… Вообразил, как он одуреет, когда мы приблизимся к открытию…

– И что было дальше?

– Начали работу. Заказали нужные магниты, сначала провели ряд мелких экспериментов. Это долго подробно описывать. Потом разложу. При этом Кьяница подошел к делу основательно, все хотел описывать, со всех сторон измерять… Сразу метил в открытие. Чтобы, когда мы его обнародуем, у него все обоснования были готовы. Чтобы никто за них вместо нас, не дай бог, не принялся. Научное сообщество настороженно относится к новым теориям. Поэтому он много времени уделял бумажной волоките. Настал день, когда наш генератор был почти готов, лежал посреди лаборатории. Мы решили, что катушки можно расположить прямо возле него, без всяких устойчивых баз. Мне не терпелось начать запуск, а Кьяница не позволял, медлил. Для меня это была писанина, лишенная пользы живого дела. Но он хотел тщательнее подготовиться. В итоге дотянул до того дня, когда меня набрал этот Петр. Спросил, как дела, и сообщил, что сроки вышли. Я с ужасом осознал, что прошло уже восемь месяцев вместо шести. Принялся лепетать о наших замерах, но он был весьма жесток. Сказал, что ждет звонка на следующий же день. А назавтра было воскресенее. Мама вручила мне тебя: сама умотала к подружке. Мне ничего не оставалось, как отправиться в институт и попытаться выполнить запуск самому. Мы с тобой зашли в лабораторию. Там почему-то, несмотря на выходной, за письменным столом работал Кьяница. Сразу уличил меня в том, что я хотел что-то сделать без его ведома. Скандал между нами назревал давно… Начался грубый спор. Как я уже и говорил, магниты начинают ускоряться при малейшем импульсе… В общем, ты все сделала за нас – подбежала к генератору, который выглядел как летающая тарелка, обогнутая патронажем из магнитов-цилиндров, и крутанула маленькой ручкой один из них. Генератор зажужжал, магниты бешено закрутились, ускоряясь. Мы и слова сказать не успели, просто смотрели, как загипнотизированные, а они все вращались, вращались, а потом вся конструкция оторвалась от пола и… левитировала. В общем, да, поднялась в воздух. И оказалась прямо над тобой, а потом стала двигаться вбок… У меня не выдержали нервы, я схватил какой-то том и швырнул в него. Мы стояли довольно далеко, взять тебя я не успел. Думал, как бы оттолкнуть эту штуку подальше от тебя. Из нижней части генератора вырвалась дуга и ударила тебя прямо в макушку…

– Это то, что ты говорил про мое заикание?

– Да. Мы сразу кинулись, стащили его с тебя. Я потерял самообладание. Так страшно, как в момент, когда мы снимали с тебя дымившуюся гору магнитов, мне не было ни разу в жизни. А Кьяница проявил удивительное хладнокровие, привел тебя в чувство, – папа говорил все это торопливо, словно хотел поскорее закончить. – Оказалось, ты сломала ногу. Вызвали скорую: врачам соврал, что ты уронила на себя изолятор. В больнице мне в довесок ко всему сообщили, что ты теперь заикаешься. Из вестибюля звонил Петру и обрисовал ситуацию. Надеялся, он войдет в положение, даже грешным делом думал о деньгах на лечение… Но он остался равнодушен. Сказал, что я ему страшно надоел и со мной каши не сваришь. Он так и знал. Все ученые раздолбаи, которые на самом деле ничего не умеют, кроме как разбазаривать гранты. Ему доложили о поездке в Финляндию. Петр потребовал вернуть деньги. Причем все до копейки. У меня в тот момент не было сил даже протестовать. В общем, тебя начали лечить, а дома мы с мамой все подсчитали, поняли, что треть денег у нас еще осталась, а остальное можно покрыть, если разменять квартиру.

– Да ладно?

– А что… Петр бы меня отвез в лес, Маш. Это сейчас та эпоха романтизируется. Ты же Балабанова смотрела? Мы пили чай с тортом «Мозаика» и понимали, что завтра надо достать всю сумму наличкой.

– А уехать куда-то, спрятаться?

– И что? Всю жизнь бегать? Мы рассудили, что нужно просто исправить свою ошибку и нормально жить дальше. Тебя надо было лечить и растить. Хотела бы, чтобы это происходило в уральской деревне? И мы разменялись.

– Поэтому мы жили в коммуналке?

– Мы продали свою двушку, вернули деньги… Потихоньку я втянулся в биржу, которая тогда только появилась. Там получалось зарабатывать хоть что-то. В институте перестали платить, и я в итоге его оставил. Потом я сильно винил себя, решил, что это наказание за тщеславие. Ведь я вообразил себя черт знает кем… Теперь же начал приучать себя к смирению, настоящей заботе о семье… Может, опять же, немного впал в крайность. Тебе нужен был хороший логопед, чтобы выправить речь. Для этого я работал. Речь в итоге исправили, купили новую квартиру. Живем. Собственно, так мы здесь и оказались. – Он театрально развел руками.

– А Кьяница что?

– Узнал, где я взял деньги, и к тому роковому дню давно перестал мне доверять. Понял, что я хотел на этом зарабатывать, и запрезирал меня.

– А чего он хотел добиться?

– Он хотел сделать открытие, Маш. Встать в ряд на пантеоне физиков…

– Почему тогда он не продолжил опыты без тебя?

– Петр приехал в лабораторию с какими-то головорезами и учинил там погром. Изъял наши записи, компьютеры вынес и сам прибор. Продажа квартиры – дело небыстрое. Ему надоело ждать, и он решил так меня поторопить. С тех пор мы с Сашей не общались. Он вроде как вел исследования. Но повторно так все закрутить не удалось. Все-таки до открытия мы не добрались. Потому что не понимали главного.

– Чего?

– Как снять энергию с этого нашего экспериментального устройства и обеспечить передачу оттуда напряжения в электропровода. Одним словом, сделать энергию пригодной для использования.

– Подожди, так, а со мной в итоге что?

– В тебя попал разряд из нашего генератора. И возможно из-за того, что ты растешь, организм меняется, в твоем теле стало накапливаться напряжение. Есть основания предполагать, что проводник энергии электромагнитного поля Земли – это ты.

– Я?

– Ты. А теперь поехали. Нам пора.

Все трое встали и двинулись к машине. Листки, изрисованные шарами и молниями, так и остались на скамейке, а вскоре их сдуло ветром и вознесло высоко над зданием царской электростанции.

Задача 9

Шагай по дворцовой босиком

Тень оплавляемого солнцем, похожего на песочное пирожное «Север» Дома радио, стекала на тенты пустого уличного кафе. Подоконники «Парнаса» пустовали. «Ведь пройдут годы, и никто даже не узнает, что около этих квадратных окон творилось столько бредовых историй…» – думала Маша, подходя к брезентовому навесу кафе. Юлю она заприметила издалека. Та сидела спиной к Невскому: копна желтых волос над красным капюшоном кофты не дала бы спутать ее с кем-то другим. Маша заняла стул напротив. Приготовилась сделать равнодушное лицо, но, когда Юлина физиономия открылась ее взору, едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Лицо покрывал гигантский белый пластырь, который начинался квадратом на лбу, полностью застилал нос и расходился по щекам прямоугольными крыльями, доходя до самых скул.

– Ужас, да? – робко спросила Юля. Голос звучал приглушенно, простуженно.

– Что с носом в итоге? – Маша слегка приподняла подбородок. Она ждала, что Юля снова накинется на нее с обвинениями, немыслимыми скандальными упреками. Увидев в телефоне сообщение с текстом: «Давай встретимся на Садовой в четыре, очень нужно поговорить», Маша решила поехать. Что бы там ни было. В конце концов, точку все равно придется ставить рано или поздно

– Нос сломан. Но без смещений, вправлять, слава богу, не пришлось. – Юля опустила голову и уставилась на свои руки.

– Это Шалтай сделал? – спросила Маша.

– Нет. – Глаз при этих словах Юля не подняла.

– Ты же сказала…

– Знаю… Я была в белке…

Юля помолчала. Потом снова заговорила:

– Думаю, ты меня возненавидишь… Но все равно хочу как-то выговориться. В конце концов, ближе подруги, чем ты, у меня нет. Я доперла до этого за последние дни. Во всем виновата проклятая синька. – Она подняла глаза. Из-за пластырей они казались застывшими, глухими.

– Ну, валяй. – Маша стала рыться в рюкзаке, вытащила пачку сигарет и кинула ее на стол. Юля взяла оттуда одну и закурила. Закурила и Маша.

– Короче, – начала Юля, положив руки на стол. – Я тогда потащилась к Шалтаю на тусу. Хотела замутить с Дырявым. Ты знаешь, я давно на него смотрю. А он приперся с девицей. Еще и такой мерзкой. Стала хозяйничать на кухне, стол наводить. Терпеть таких не могу. Я гоняла из-за этого, быстро накидалась. А когда с Шалтаем пошла курить в парадку, рассказала ему. И он и предложил: давай, мол, сделаем вид, что я к тебе подкатываю. Дырявый взревнует…

– Что за бред? – Маша затушила окурок о дно стеклянной пепельницы. – Дырявый же с телкой пришел. Что бы он увидел, что к тебе пристают, и отшил свою девушку? Какая логика?

– Мы напились… Скажу тебе честно, когда начали эту игру, у меня мелькнула мысль, что Шалтай сам на меня глаз положил.

– Думаешь, мне приятно это слушать? – Маша вскинула брови.

– Слушай, я долго раскладывала, что нам делать. Два варианта. Или рассказываю все как есть, там и моя вина, я к этому и веду, а ты потом решаешь… Или просто ничего друг другу не объясняем и перестаем общаться. Вон как Таня с Сашей. Мне ближе первый вариант.

– Что значит друг другу объясняем? Разве я должна тебе что-то… – События предыдущих дней сделали Машу заметно увереннее.

– Думаю, да, – перебила Юля, и ее глаза заблестели. – Но до этого дойдет очередь. Так как? Да, в первом варианте, где вся правда, есть неприятные штуки. Но только без них невозможно все разложить. Понимаешь?

– Хорошо. – Маша оправила волосы рукой. – Давай все как есть. Только не думай, что я спокойно…

– Естественно, ты можешь взбеситься и уйти. И ладно. Я подожду пару дней и опять позвоню. А потом опять. Так, пока… Пока не помиримся. Мама говорит, над отношениями надо работать, а не бросать их…

– Ладно. Давай, гони свою правду-матку.

– В общем, Шалтай предложил такой расклад. Как бы играть, мол, между нами что-то есть… Когда он усадил меня к себе на колени, показалось, что это взаправду. Тощий его одернул, мол, как же Маша, так Шалтай заявил, что у вас все… Я как-то тоже на это повелась… – она запнулась, – ведь все видели… Что у вас больше ты за ним бегаешь… Не обижайся. Я же наблюдала, как ты по нему сохнешь. А ему положить. Так не встречаются. Тусовку без твоего ведома устроил. Дырявый не обратил никакого внимания на наш спектакль, только его телка презрительно на нас пялилась. А потом они вообще свалили…

– Окей. Вы мутили?

– Не буду врать. Он полез целоваться, когда мы спали…

– Вы и спали вместе…

– Там была толпа, спали вповалку. Но когда он полез, я ушла в другую комнату… Клянусь! – Юля жертвенно вскинула розоватые ладони.

Маша медленно дышала. Юля встала из-за стола, подошла к ней, опустилась на корточки рядом с Машиным стулом и неуклюже ее обняла.

– Прости меня, я могу здоровьем семьи поклясться, что ничего не было, – шептала она. – Ай! – отпрянула. – Током бьешься!

– А нос что…

– На следующий день, когда ты убежала из двора, я поцапалась с девчонкой Дырявого. Она стала морали читать при всех. Я психанула. Толкнула ее, она упала. Я ушла к парням, села на скамейку. А она взбесилась и кинула в меня баклахой с пивом. Прямо в лицо… И все, дальше я в травму, и вот результат.

– А зачем ты мне сказала, что это он натворил?

– Была взвинчена. Не понимала, как оправдаться. Та швабра сказала, что мы тебе нервный срыв устроили, что мы свиньи. Я понимала, что выглядело все действительно варварски… Думала, ты никогда не поверишь… Характер мой. Лучшая защита – нападение. Вот это вот все…

– Ясно. – Маша тяжело выдохнула.

– По-моему, с Шалтаем завязывать надо. Мутный он, вот что я тебе скажу… А я поддалась похоти, ввязалась в аферу. Просто из тщеславия. Сидела там пьяная и думала, какие мы хитрые. Психологически терроризируем Дырявого.

Маша не знала, что сказать. Обида от Юлиного поведения, колких слов, прежнее недоверие кусали изнутри, подталкивали встать, уйти, спалить за собой мосты. Но понимание, что все объяснимо и Юля оказалась не такой уж и дрянью, несло ощутимое облегчение.

– А еще… Еще Шалтай потом про тебя странные вещи говорил.

– Какие?

– То, что ты умеешь что-то с током делать… Плохо помню, но там была какая-то кислота… Откуда он это взял?

– Когда у него ночевала, – Маша знала, что говорить, – показала один фокус с зарядкой телефона. Мы в универе проходили. И он принял это за магию. Хотела удивить, а он повелся. Я собиралась объяснить ему, как это работает, но… Потом у нас с ним все вообще разладилось. Он мне на репетиции затрещину дал.

Юля испугано округлила глаза.

– Поэтому объяснение он теперь вряд ли узнает. – Маша улыбнулась.

– Это же ужас… Ты кому-нибудь жаловалась?

– Нет. Вот тебе сейчас. Да проехали… Понятно все с ним.

– Точно понятно! – с готовностью подхватила Юлька.

– Кстати, я поступила в универ… – начала Маша. Они болтали еще полчаса, потом она проводила Юлю до дома и по Фонтанке сама отправилась домой. Когда они говорили, Маше страшно хотелось рассказать о жутковатых откровениях последних дней. Разделить это с кем-то своего возраста, своей волны, растворить давление… В конце концов, что Юля может сделать с такими новостями?

* * *

Дома Маша подошла к папе, который засел на кухне с ворохом бумаг и ноутбуком.

– Надо поговорить. Пойдем на улицу. – Маша потянула его за рукав. Папа поддался зову, но, пока натягивал в прихожей ботинки, спускался впереди Маши по лестнице в парадной, у него было такое лицо, словно он не выныривал из своих изысканий.

– Почему я не могу это ни с кем обсуждать, пап? – выпалила Маша, когда они пошли вдоль улицы в сторону Измайловского проспекта.

– Мы же уже говорили…

– Да, но я тебе ни о школе, ни о врачах там… Вот Юля. Расскажу в общих чертах. Никуда она это не денет и при желании…

– Мань, тут все не так просто.

– Не так просто, не так просто – только это и слышу. Да что будет-то? Предположим, Юля рассказывает маме или даже милиции. Что они сделают? Даже если подключат меня так же, а до этого им надо еще додуматься, я буду спокойна, и приборы ничего не покажут… Буду говорить, что это твои фантазии. Мол, ты наплел какой-то чуши. Я же показывать свое свойство не собираюсь…

– А зачем тебе это с кем-то обсуждать? Ты молчи, и все.

– Мне тяжело. Я начала понимать и хочу поделиться. С друзьями… – Они свернули к Троицкому собору. – Можно мне рассказать одному человеку по секрету?

– Нельзя.

– Что случится? Вы же сами до конца не знаете…

– Смотри. – Папа кивнул в сторону купола Троицкого собора. – Ты же знаешь, что использование электричества человечеством началось в конце девятнадцатого века? До этого случались эксперименты, исследования, любительские и научные – предпосылки шквала открытий, который привел нас в электрический век.

– Это к чему?

– Слушай. У нас уже все на электричестве. Скоро и автомобили будут электрические и вообще все на свете… Так вот, есть еще одна весьма эксцентричная теория, которая гласит, что люди с древнейших времен использовали атмосферное статическое электричество. А накапливали его с помощью металлоконструкций в куполах и шпилях. Видишь купол с крестом? Под ним висит здоровая металлическая люстра. Так? Видела там?

– По-моему, да, – неуверенно ответила Маша. Она смотрела на папу, который продолжал говорить, и на долю секунды у нее мелькнула мысль – а вдруг все так и есть? Они с Кьяницей просто безумцы, возможно, даже шизофреники, которые верят в несусветные теории заговоров…

Папа продолжал:

– Я видел изображения многочисленных конструкций во всех уголках света, особенно – религиозных построек, у которых имеются шпили. Есть сравнительный анализ, демонстрирующий идентичное устройство храмового купола с крестом, люстрой и прибора, необходимого для накопления статического электричества. Куча, казалось бы, бессмысленных стальных элементов, связей, решеток в церквях. Бессмысленных, если не представить, что перед нами исполинская электростанция прошлого, знание о которой по непонятной причине бесследно исчезло…

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Если внимательно рассмотреть старые черно-белые фото и дагерротипы с куполами церквей, башнями, минаретами, буддийскими ступами, неясными столбами без проводов и другими объектами – всех их можно принять за технику на электрическом ходу. Техникой, по какой-то причине лишенной признаков внешней тяговой силы. Вот, смотри, женщины внутрь заходят. – Папа указал на ступени собора. – Почему, думаешь, женщинам надо покрывать голову в церкви? Потому что они нечистые? Ан нет, Маня… Помнишь опыты со статическим электричеством?

– Папа! Но буддисты-то голову не прикрывают…

– А там другой климат… Еще факт. Священники что делают? «Освящают». А электричество? «Освещает»! Созвучно, не правда ли? Потом, гора изображений городских праздников и всяких императорских торжеств, на которых сияют тысячи огней иллюминации, в то время как до изобретения Лодыгиным лампы накаливания, а тем более до массового производства на основе вольфрамовой спирали остаются десятки лет. Хотя нет… Пожалуй, с восемнадцатого века ничего бы не потеряли – это уже перебор…

– К чему ты клонишь?

– К тому, что раньше знали о том, как извлекать электричество из электромагнитного поля… Только трактовали это, может быть, по-другому… И сейчас я не зря вспомнил эту теорию. Когда прочитал об этом впервые, давно, смеялся, думал, чушь собачья, очередная теорийка из психдома… А теперь, когда мы видим, что твое тело может накапливать электричество, снимать поле, все это обретает новые трактовки…

– И самый сильный приступ накрыл меня там, – подтвердила Маша, указывая рукой на вход в собор.

– Помнишь, мы тебя просили маршрут на карте изобразить? Из него следовало, что ты во время пробежки сделала порядочный круг рядом с несколькими церквями. Похоже на сеть электростанций и подстанций… Так вот подумай… Может, люди в прошлом копили энергию в своих телах и принимали это за благодать после посещения храма? Если предположить, что религия давала людям не просто…

– Почему тогда об этом нигде нет информации?

– А вот это загадка. История штука вообще довольно мрачная – с массой странностей, если присмотреться. Если какую-то гипотезу не берет одаренный исследователь, не прорабатывает, не проверяет, ее просто так вряд ли кто-то узнает и обнародует. А на это, опять же, нужны средства, силы… Потом все новое, непонятное, граничащее с мистикой и с переворотом уже имеющихся знаний, воспринимается научным сообществом в штыки. Представляешь, уважаемые люди, академики, десятки лет разрабатывают одну версию событий. На это кладутся жизни, здоровье, пишутся монографии, диссертации, учебники… А потом приходит какой-то щегол и предлагает все разворошить… Это как если бы тебе предложили могилу твоего ребенка вскрыть и покопаться в его теле, чтобы опровергнуть сам факт его существования… Так же и с электроэнергетикой, нефтью… Как долго они будут сдерживать переход на электротранспорт? Все завязано на власти и огромных деньгах, на которых зиждется экономика стран…

– Поэтому же нельзя рассказывать? Неужели ученые такие свирепые…

– Рассказывать нельзя не из-за ученых, Мань. Ученые, бог с ними, им даже чтобы просто что-то показать, этого годами надо добиваться…

– А от кого же тогда надо прятаться?

– Пойдем присядем. – Он указал на скамейку. – Спина болит… В общем, сейчас расскажу то, что даже Кьяница не знает. – Он упер локти в колени, на секунду закрыл лицо ладонями, шумно выдохнул, а потом начал: – Лет пять назад меня вызвали в Большой дом на Литейный. Поняла, да? Я ничего страшного не предполагал, наоборот, думал, может, хотят посоветоваться по научной части о чем-то с биржей. Пошел. Там меня встретил полковник… Разложил на столе старые бумаги, которые у нас из лаборатории тогда забрали эти бандиты. Полковник обнаружил осведомленность о том, что в девяностые мы разрабатывали тему нового генератора. Я констатировал, что мы ни к чему не пришли, на работу не хватало денег, а потом я вовсе завязал с наукой. Тогда он выдал, что разные их службы заинтересованы в тех наших старых исследованиях. Для улучшения кое-каких военных устройств, над которыми они корпят… Средства, устройства, предметы, как угодно связанные с ультразвуком… Когда я понял, к чему он ведет, принялся горячо убеждать, что моя научная карьера давно закончена и я вряд ли смогу быть полезным. Те наши изыскания, мол, были спорными и гипотетическими. Он не хотел отпускать, предлагал возглавить новую лабораторию, сотни сотрудников, финансирование от обороны… Я после этой беседы три недели валялся с температурой. Но выстоял. Он с меня взял подписку о неразглашении, то есть даже вот то, что я тебе говорю, за это меня могут закрыть лет на тридцать…

– А почему ты не стал с ними сотрудничать? Ну, дал бы наработки…

– Ты знаешь, что вокруг места, куда предположительно упал Тунгусский метеорит, в радиусе пятидесяти километров повалило лес? Каждое дерево. Понимаешь, какая это мощность? Речь шла об оружии.

– Может, для защиты?

– Не бывает оружия для защиты, Маш. Немало я наворотил ошибок за свою жизнь, но оказаться под гребенкой военных, да еще и понимая, что никакой доказанной теории у меня на самом деле нет… Проще сразу удавиться.

– Поэтому говорить нельзя?

Папа кивнул.

– А Кьяница? Он об этом не знает?

– Нет. И рассказать об этом ему я не могу, вызов случился в годы, когда мы не общались, у меня подписка. Его, может, также трясли, хотя, судя по тому, что он хочет делать, не понимает, какой это лакомый кусок для военных. Поэтому мы и спорили. Я сразу, как увидел напряжение на осциллографе, подумал… Что теперь надо все скрыть в первую очередь. А он, конечно, что надо работать и обнародовать. Возможно, не у нас.

– А где же?

– Он за эти годы разочаровался в нашей системе. Помнишь, что он в лаборатории говорил? Во многих мировых университетах – наоборот, есть и условия, и сообщество… В общем, он считает, что там можно вроде как комфортно довести дело до открытия… Важно понимать: то, что у нас в руках – плюс твое свойство, – чтобы это привести к новой теории, нужно работать еще несколько лет. Это не завтра. Кьяница про военных, конечно, не думает. А я категорически против.

– А ты что предлагаешь делать?

– Хочу дождаться смены власти. Когда будут выборы нового президента, года через четыре… В переходные периоды политика начинает трансформироваться, открываются какие-то новые возможности, окна… Вот тогда уже, быть может, что-то предпринимать. Пока же тихо-тихо, никуда не спеша, работать. И чтобы ты окончила университет прежде всего. А не кроить из тебя блаженного подростка недоучку, которого весь мир изучает…

– Понятно.

– Вот почему, Маша, никому нельзя говорить. Если надо что-то обсудить, такой же позывной, и идем на улицу. Иначе… – Папа закурил. – Не хочешь зайти в Троицкий? Покажу тебе предполагаемые шины заземления в стенах?

* * *

На выпускной Маша пришла в черном облегающем платье.

– Что ты выбираешь как для поминок? – голосила мама, навьюченная десятком блестящих сатиновых юбок пастельных оттенков. – Это ведь выпускной бал, все девочки будут принцессами!

Маша оглядывала свое отражение в зеркале примерочной кабины. С тех пор как родители открылись, она заметно похудела. Игнорировала тусовки, сторонилась знакомых, не появлялась на Садовой. Слонялась по квартире из угла в угол, читала Достоевского, хотя текст казался ей невероятно нудным. Иногда бродила по улицам одна. Сидела на бархатных скамьях в пустынных залах Эрмитажа и по часу пялилась на огромную картину, изображавшую триумф римского полководца. Из полотна прямо на Машу неслись злые слоны. О Шалтае думать себе запретила. Папа предложил после выпускного и приема документов о зачислении поехать в лагерь во Францию. Почему нет?

В вестибюле школы ее уже ждал Ванечка в нелепом вельветовом пиджаке.

– Ух ты! – Он дружелюбно приобнял ее. – Здорово выглядишь!

Маша пошатывалась на месте. Стоять на каблуках было непривычно, то одна, то другая ступня предательски подкашивалась. В вестибюле, под позолоченной надписью-девизом на латыни: «Не школа учит, а жизнь» – постепенно собирались нарядные одноклассники.

– Представляете, мы больше никогда-никогда вот так не соберемся! – Полненькая отличница из параллельного класса с лакированными кудряшками на луковидной голове утирала фальшивую слезу.

– Идем в зал, а? – Маша взяла Ванечку под руку.

В актовом зале их по очереди вызывали на сцену и под аплодисменты родителей, учителей вручали зеленые прямоугольнички аттестатов. Машины родители на вручение решили не идти.

– Можно нам не идти, а? – устало спросила мама, и Маша была этому только рада. Никто не будет разглядывать ее словно под микроскопом, ловить каждый жест и следить за мимикой, ожидая эмоций… Когда за ней так наблюдали, у нее возникало ощущение, что ее жрут заживо. Но сидя на деревянном стуле плечом к плечу с одноклассниками, каждый из которых горделиво нес свой документ об окончании родителям, все фотографировались, улыбались, обнимались, Маша затосковала по ним. Папа бы точно снимал все на камеру, по-идиотски размахивая руками.

– Твои тут? – спросила Ванечку, оглядывая пеструю в лентах и шариках толпу.

– Да, уже поговорил с ними, похвастался. Мать и в ресторан с нами намылилась. Они там сняли дополнительный зал для родителей и учителей.

– Успеем до булочной добежать?

– А что ты хочешь?

– Так обмыть. – Маша помахала своим аттестатом.

Они сбежали по мраморной лестнице, по пути собирая других, и уже через десять минут Ванечка раздавал стопки с водкой в тайной рюмочной на изнанке булочной.

– За выпуск две тысячи четыре! – кричали дружно, и водка кропила всем пальцы.

Потом надо было возвращаться и идти в ресторан, находившийся в арке главного штаба. По дороге пели, обнимались, болтали с учителями. Маше хотелось поскорее отделаться от этих туфель, она хромала и качалась, продвигаясь вперед по набережной Мойки.

– Депре, ты что, уже наклюкалась? – одернула ее классная руководительница.

– Никак нет, Галина Андреевна, вы что? – отозвалась Маша. Умиленно разглядывая класснуху, она вдруг заметила, что ребята чуть поодаль заговорчески кучкуются. Влад что-то раздает остальным.

Когда Маша подступила к ним, Влад отреагировал странно: рывком спрятал то, что было у него в руках, у себя за спиной.

– Что там?

– Ты не будешь в восторге. – Лицо Влада в родинках уже покрывал хмельной румянец изрядной яркости.

– Говори же! – Глазами Маша искала поддержки у Ванечки, который вышагивал рядом с Владом.

– Билеты на концерт в сквере у Адмиралтейства через пару часов.

– Что за концерт… – хотела спросить Маша, но тут же поняла. Концерт «Психеи», на разогреве у которой будет выступать «Игрушечная боль» и ее бессменный гитарист…

– Мы туда не пойдем, успокойся. – Ванечка ткнул ее локтем. Маша окинула воду в Мойке долгим взглядом и ничего ему не ответила. В ресторане цапнула бокал шампанского и залпом проглотила газированное вино. Понеслись нелепые конкурсы, тосты учителей, смех, хождение с девчонками в туалет, откачивание перебравшей отличницы и остальной винегрет, которым славятся школьные выпускные в России. Маша перестала считать бокалы, танцевала с Ванечкой медляк, выиграла в лотерею прегадкую керамическую лягушку. А когда вышла на воздух и прижала ладонь к пылавшей от духоты и выпивки щеке, заметила Влада и других ребят.

– Не идешь, Машк? – окликнул ее Влад.

Она хотела ответить, что остается, и вернуться внутрь к Ванечке, чтобы продолжить пляски, торт или что там еще планировалось по программе, но прямо с тлевшей сигаретой во рту резко наклонилась, расстегнула ремешки босоножек, стряхнула их с ног и сгребла в охапку. Гори оно все!

– Погнали! Они всего минут десять играть будут. Потом сразу назад.

Маша затушила сигарету и, не оглянувшись на дверь ресторана, в котором остались сумочка, телефон и одноклассники, торопливо зашагала босыми ступнями по грифельной кладке Дворцовой площади.

– Уже не дипуешь из-за него? – участливо спросил, поравнявшись с ней, Влад.

– Хочу увидеть и понять, – отрезала Маша.

– Это будет сложно, когда он аки звезда будет лабать на сцене… – Влад вглядывался в зелень Александринского сквера, откуда разносились басовитые раскаты.

Маша решила, что встанет там, посмотрит на него один трек, а потом развернется и двинется назад в ресторан. Воображала, как толпа расступается перед ней, словно перед героиней готического музыкального клипа. У сцены собралось немного людей, от силы сотня.

– Мы слемить, – крикнул Маше Влад, она махнула ему рукой и жестами показала: если что, встретимся в арке. Влад кивнул, и парни нырнули в толпу. Из колонок неслась какая-то альтернативщина. Люди начинали разогреваться, подпевали, поднимали вверх пластиковые стаканы с коричневым пивом. Воздух пах липой и парил, очевидно, собиралась гроза. Наконец на сцену вышли ребята, Лопез, Вэл, Шалтай и еще солист – долговязый пацан по прозвищу Шевчук с белыми дредами.

– Привет, народ! Мы группа «Игрушечная боль», – промямлил Шевчук в фонящий микрофон. – Исполним для вас пару своих треков.

В толпе завизжали и заулюлюкали. Маша не сводила глаз с Шалтая, который, не обращая внимания на публику, возился с гитарными проводами. Маша прислушивалась к своему сердцу. Оно билось ровно, будто ничего не происходило. Щеки Шалтая пылали румянцем, казалось, все мускулы в его теле страшно напряжены. Он заправил за ухо выбившуюся прядь. Маша жадно наблюдала за его движениями и ждала, когда в ней заурчит, затолкается предчувствие грозы. Однако внутри было глухо: ничего не поднималось из загадочных недр, не опоясывало Машу миллионами мурашек… Она видела перед собой обычного полноватого парня с глазами навыкате и наметившимся вторым подбородком. Маша шумно вдохнула ноздрями воздух и улыбнулась. Стрелка лежала на нуле. Наконец они настроились, Вэл ударил палочками в воздухе, и инструменты зазвучали. Шалтай смотрел вниз, на свою руку на грифе и на медиатор, играл без запинок, четко и легко. Толпа зашевелилась, как огромный живой организм. Маше нужно было только одно: чтобы он посмотрел на нее. И он посмотрел. Поймав его взгляд, она с пару секунд удерживала его, а потом дернула глаза вниз и стряхнула, как гусеницу с руки. Она видела босые пальцы своих ног на песчаной дорожке парка рядом с кедами других людей, хотела развернуться и пойти обратно на выпускной, как вдруг в поле зрения появились необычные ботинки. Коричневые, заляпанные глиной ботинки для горных походов. Вокруг находились исключительно люди моложе двадцати, носившие кеды. Что за случайный пассажир? Маша подняла взор и, к своему полному ошеломлению, увидела профессора Кьяницу. Его голову покрывал серый капюшон поверх грязного козырька кепки, а руки он держал в кармане толстовки на животе. Видно было, что ему не по себе.

– Здрасте, – оторопело кивнула Маша.

– Привет, – вымолвил профессор.

– А вы что тут…

– Нам с тобой надо кое-куда проехать.

– Куда?

– Прочитай. – Он протянул ей сложенный листок в клетку. Почерк папы синими чернилами сообщал: «Езжай с Сашей. Объяснение при встрече».

– Но папа…

– Папа со мной. – Профессор кивнул. – Важно тебя отвезти и укрыть.

– Вы серьезно? У меня выпускной!

– Вижу. Это не важно. Идем. Обувь с собой?

– А папа-то где?

– Папа там, куда поедем. Поторопись. – Профессор легонько подтолкнул ее руку поверх локтя.

Маша повиновалась. Вышли из сквера, миновав с тревогой наблюдавшую за происходившим со своего постамента статую богини весны Флору, профессор шагал впереди, лишь изредка поглядывая, не отстает ли Маша. Когда переходили Невский, Маша больно подвернула палец и из-под ногтя хлынула кровь.

– Обуваться пора, – сказал профессор.

– В туфлях я вообще идти не смогу, – ныла Маша. Интересно, а далеко его машина? Вспомнила, что у него нет машины. Взял папину?

– А вы на какой машине? Или мы на метро?

– На такси. Вон стоит. – Он указал на зеленый багажник машины, которая стояла у въезда на набережную Лебяжьей канавки.

– А в такси говорить можно? – Маша глупо и таинственно улыбалась. Она все еще была пьяна.

– Не стоит ничего там… Приедем, поговорим.

Маша уселась на заднее сиденье, укутанное детским одеяльцем. Глядя на решетку Летнего сада, размышляла о своей победе над Шалтаем. Не хватило только эффектного прощания. Если бы она дождалась его за сценой, рывком притянула к себе, поцеловала, а потом двумя руками отшвырнула так, чтобы он повалился, а сама убежала на Дворцовую… Такой клип монтировала Маша в своем воображении. Автомобиль выехал на окраину, а потом и за пределы города. Спросить, куда они держат путь, Маша не решалась – громила водитель с толстой шеей мог не так понять вопрос и вообще… Главное ведь, хранить тайну, не привлекая лишнего внимания. Окружающий мир за окошком опускался в мутноватую белую ночь. Маша прислонила голову к стеклу и задремала. Впервые за долгое время она ощущала себя свободной. Из полусна ее вырвал голос профессора Кьяницы.

– Приехали.

Она раскрыла дверцу и выбралась из машины. Голую кожу ноги тут же обожгло крапивой. Такси сдало задом и скрылось в зеленоватой тьме, мигнув на прощанье фарами. Вокруг мокрой лакированной зеленью пенился дачный поселок, каких в Ленинградской области сотни. Из-за заборов вываливалась ароматная белая сирень, а где-то вдалеке мяукала кошка.

– Где это мы? – Маша аккуратно переставляла ноги, стараясь не наступить на камень или снова не угодить в крапиву.

– У меня на даче. – Профессор уже возился с увесистым ржавым замком темной калитки, сделанной из старой домовой двери.

– А папа где? – насторожилась Маша. Было не похоже, что внутри кто-нибудь есть.

– Он в доме. Проходи на участок. Мы вынуждены свое присутствие, так скажем, не афишировать.

Это «так скажем», которое профессор использовал на лекциях, успокоило Машу, и она переступила порог калитки. За ним оказался коричневатый деревянный дом с белыми ставнями и бетонным приступком к входной двери с металлическим почтовым ящиком. Участок сильно зарос осокой, над которой нависли кроны нескольких цветущих яблонь. Профессор прошлепал на крыльцо, на ходу поправив положение большой ржавой бочки, полной дождевой воды, и отворил дверь в дом. Маша проследовала за ним. Внутри пахло сыростью, но было тепло. А еще тесно. В первой комнате громоздилось множество приборов, почти как в лаборатории, детская кроватка и перекошенный сервант.

– Федор заждался. – Профессор указал на черную стеганую дверь, которая напоминала дверь в квартиру, потому что в ней был глазок, и крикнул туда: – Федор, свои! Заходи, Мань…

Маша аккуратно приоткрыла дверь, увидела лампочку на потолке и заступила внутрь. В этот момент дверь захлопнулась у нее за спиной с утробным треском, от которого она вздрогнула, решив, что это случайный сквозняк, тяга от печи, или чем там еще хворают наши неказистые дачные пристанища? Она задергала дверь за пластиковую ручку уже после того, как поняла, что папы нет внутри. А есть абсолютно пустая комната, в углу которой черным великаном мостится старинная чугунная печь. Еще раз толкнула дверь. Заперто.

– Александр Феликсович! – крикнула Маша. – Дверь захлопнулась! Откройте!

Снаружи никто не ответил. Казалось, дом опустел, ни одного звука не доносилось из-за двери. Маша прильнула к глазку, но его стеклышко настолько замутнилось, что едва можно было различить два или три растекавшихся на тусклом свету цветовых пятна. Профессора явно среди них не было. Может, старика просто-напросто хватил удар, он схлопотал инфаркт и умер, а она теперь заблокирована в комнате? Маша постучала по двери. Три раза. Шесть. Двенадцать. Ладонью. Затем кулаком. Она звала профессора по имени, звала отца. Но снаружи по-прежнему было тихо, как в бункере. Маша осмотрелась. Комната, в которой она оказалась, едва вмещала в себя больше метров, чем Машина комната дома. Жухлые дачные обои, бледно-коричневые, с похожим на дубовый лист белесым узором. Ни одного окна. Маша топталась у двери, сжимая в руках босоножки, в надежде, что профессор отошел взять что-то в машине… Но ведь они приехали на такси! Поняв это, Маша принялась с удвоенной энергией дубасить в дверь ногой. Сильнее и сильнее, пока не поняла, что еще немного – и просто повредит себе кости. Решила проверить обои: вдруг за ними все-таки прячется окно? Принялась прощупывать покрытые слоем пыли, а где-то вздутые мягкими волдырями бумажные просторы. Прошла по стене с печкой – тщетно: за обоями чувствовались только твердые стены, причем не деревянные, а каменные. В этом Маша убедилась, простучав поверхности кулаком. Перешла на противоположную стену, силилась вспомнить расположение комнаты относительно входа в дом: если окно где-то и имеется, то именно на этой стене. Голова у Маши трещала от выпитого на выпускном. Хотелось пить. Она возила босые ноги по широким крашеным доскам, покрытым мелкой крошкой дачной землянистой грязи и деревянной стружкой. Двинула кулаком по стене. Стена ответила костяшкам болью, Маша с шипением отряхнула руку. Ничего, папа скоро ее выпустит. Она снова подошла к двери. Прижала ухо к прохладной поверхности. Лампа под потолком мигнула и стала плавно меркнуть. Маша не понимала, темнеет у нее в глазах или в помещении, пока все не погрузилось во мрак.

– Помогите! – крикнула она и тут же устыдилась паники. Голова слегка кружилась. Она руками ощупала стену и стала непроизвольно присаживаться.

Задача 10

Дай себя распять

Маша открыла глаза. В противоположном углу комнаты появилась рыхлая куча тряпья. Когда она кулаками протерла глаза, вскочила и подошла ближе, поняла, что куча – это бело-бордовое ватное одеяло. Рядом с ним – два кексика в блестящих упаковках, как продавались в школьной столовой, и маленькая бутылка воды без этикетки. Встряхнув одеяло и поняв, что, кроме пыли и дохлых мушиных трупиков, больше туда ничего не завернуто, Маша метнулась к двери. Ее заперли. Теперь точно. Она несколько раз с силой ударила по двери пяткой.

– Откройте!

Снаружи не ответили. Маша вернулась к одеялу и взяла один из кексов. Быстро разорвала упаковку и сунула пахнувший кофе мякиш в рот. Пока жевала, еще раз обвела взглядом комнату. За черным цилиндром печи обнаружилась новая деталь: ведро из белесого полупрозрачного пластика. Она тут же подошла к ведру, перевернула его и забралась на дно. Вдруг на крыше печки завалялся ножик или молоток? Однако на чугунной поверхности нащупалась лишь пара спичечных огарков. От поднявшийся пыли Маша чихнула. С помощью ведра прошлась руками по стенам под потолком, куда до этого было не дотянуться. Неужели профессор Кьяница и правда ее заточил? А может… Может, ее прячут от военных? Сидела на одеяле, поджав под себя замерзшие ноги. Потом захотелось в туалет. Ведром пришлось воспользоваться по назначению. Маша не испытывала животного ужаса. Она понимала: рано или поздно дверь откроется. Клонило в сон. Надо проверить, пролезет ли она в печь… Хотя куда там – ведь труба узкая… Какая она тупая… Такая же печь была в детстве на одной из дач, которые они снимали… Бабушка велела кинуть за нее выпавший зуб, «чтоб молочный мышка забрала и костяной принесла». Маша опустила голову на поверхность одеяла и через минуту спала самым глубоким сном в своей жизни.

Очнулась от того, что ее настойчиво трясли за плечо. Застывшее в воздухе бледной восточной маской лицо профессора Кьяницы нависло над Машей. Она хотела рывком сесть, но он удержал ее, силой пригибая к одеялу. Кукольные пальцы больно впились в голую кожу выше Машиного локтя.

– Все двери в дом заперты, – зашептал Кьяница. – Сейчас идем в комнату и там проводим такой же опыт, как в лаборатории. Ясно?

– Где папа? – спросила Маша.

– Папа рядом. Мы проделаем то же, что в лаборатории. Там будут еще люди. Ты молчи. – Кьяница часто дышал. – Будешь брыкаться, получишь по голове, а потом все заново. – С этими словами он вспрыгнул на ноги и потянул Машу наверх. Она с трудом поднялась, пол под босыми ступнями качался из стороны в сторону. Дверь была наконец распахнута. Свет из комнаты, которая исполняла роль Машиной темницы, обнаружил другое помещение, силуэты фарфоровых изоляторов, катушки с кабелем, приборы.

Профессор подтолкнул Машу туда, голой ногой, запачканной старой кровью из города, она споткнулась о неровный вытертый порог.

– Можно на пять минут на воздух? – взмолилась она.

– Молчи! – рявкнул Кьяница и положил ладонь ей на спину. – Молчи до конца опыта. После выйдешь, на сколько захочешь! Слушайся, и все пройдет стремительно.

Маша сглотнула горечь во рту. Сколько же она проспала? Сутки? Ее взгляд скользнул прямо, и она остолбенела: прямо напротив, с другого конца в эту новую комнату входили какие-то черные фигуры. Миг спустя она поняла, что это всего лишь зеркало в массивной раме, похожей на оконный наличник, прислоненное к стене с такими же тусклыми обоями. У зеркала на полу валялось несколько пожелтевших окурков. Профессор указал Маше на белый пенькообразный изолятор.

– Садись сверху, как тогда.

Маша подошла к изолятору и покорно села.

– Ноги поднимай, упирай в ребра, я зафиксирую. Ты нынче без изолирующих подошв.

– В плане? – Маша недоуменно глянула на Кьяницу.

– Чтобы опыт прошел максимально чисто, руки и ноги придется зафиксировать. Тут нет ничего страшного.

– А если я не соглашусь?

– Мария, – профессор посмотрел ей в глаза, и черты его лица опустились, щеки обвисли в гримасе крайнего возмущения, – давай без этого. Потерпи полчаса и поедешь домой. Я тебе до конца университета все испытания автоматом проставлю. Многие за это и не на такое бы согласились…

– Не понимаю…

– Цыц! – Он подошел с мотком серебристой изоленты, сел на корточки рядом с ее ногами и принялся обматывать их скотчем, прижав к ребру изолятора. Клей липко впился в Машину кожу.

– Теперь руки. – Профессор поднялся и подвинул к Машиной спине что-то сзади.

– Как руки?

– Тихо, – произнес он грубо и резко взял ее запястье, как берут со стола рыбацкую снасть: ловко и небрежно. Маша оглянулась и увидела конструкцию из досок, формой напоминавшую наспех сколоченную раму. Кьяница вытянул ее руку, прижал запястье к поверхности доски и снова принялся орудовать скотчем.

– Колется, там же занозы! – заныла Маша.

Кьяница никак не отреагировал, продолжая монотонно наматывать изоленту. Потом взял вторую руку Маши и проделал то же самое. Она оказалась распята на досках в сидячем положении.

– Спиной опирайся назад, там стенка, – посоветовал Кьяница. – Все продлится не более двадцати минут.

– Замечательно. – Маша смотрела поочередно то на правую, то на левую руку.

– Сейчас я запущу сюда людей… – начал Кьяница.

– Стоп! Каких еще людей? – воскликнула Маша.

– Нужных. Это ученые. И ты сиди тихо. Просто слушай, и в случае нужды выполняй, что я скажу. Поняла?

– Нет… Где папа? Он говорил, нельзя это обнародовать.

– Мы и не собираемся. Просто хочу показать паре коллег. Не болтай. Зачеты автоматом. Договорились?

Маша вздохнула, не ответив.

– Все. Я их запускаю, а ты становишься могилой. Мы тут не шутки шутим.

Машины ноги, прижатые к ребристому фарфору, начали дрожать под изолентой. Кьяница вышел. Через несколько минут снаружи послышались шаги. В комнату вошли трое. Полный румяный блондин, ровесник Кьяницы, пожилой мужчина с усами и конским хвостом и молодой человек, тощий, узкоплечий в маленьких очках с квадратными, наполовину затемненными стеклами. Толстяк и очкарик осторожно улыбались.

– Прошу. – Кьяница обвел комнату торжественным взглядом.

– Это объект? – спросил очкарик, оглядывая Машу. Та молча сидела на изоляторе и смотрела на них пристальным взглядом.

– Да, это она. – Кьяница кивнул и хлопнул в ладоши, как делал, когда начинал лекцию. – Предлагаю не откладывать дело в долгий ящик. Я подсоединю к человеку клеммы, далее мы замкнем ее в цепь и с помощью измерительного трансформатора я продемонстрирую, что…

– He is going to connect the terminals to the person to close it to the circuit, – очкарик принялся переводить толстяку и хвосту на английский. – Аnd with the help of the measuring transformer will demonstrate… – Язык хоть и был знаком Маше, но имел диковинный акцент. Конский хвост и толстяк кивали, неотрывно глядя, как профессор соединяет провода: осциллограф, трансформатор, наконец, клеммы.

– Мне придется засунуть руку тебе под платье, – торопливо пробормотал профессор. Маша ничего не сказала, а только попыталась отодвинуться от него и опустила глаза, но он проделал это на удивление ловко, так, что ни разу к ней не притронулся. Челюсти клеммы куснули кожу у нее на животе. – Как следует закрепилось?

– Угу.

– А… – подал голос очкарик, закончив переводить. – А объект сотрудничает, если можно так выразиться? – По-русски он говорил с небольшим акцентом. Маша про себя окрестила его змеем.

– Все под контролем. – Кьяница кивнул. – Конечности мы зафиксировали, чтобы они непроизвольно не дернулись. Она не в плену. Все готово. Предлагаю начать. Сейчас я продемонстрирую, – он вышел и встал напротив них, – как в человеческом теле копится электроэнергия, замкнутая от электромагнитного поля Земли. Согласно моей гипотезе, это стало возможно после того, как тринадцать лет назад тело вошло во взаимодействие с магнитным трансформатором, который мы построили, мы об этом ранее беседовали, а потом проявлялось в виде приступов во время эмоционального напряжения девушки.

– Только я не объект, – выговорила Маша. – Скажите им.

Но Кьяница промолчал. Переводчик бубнил приглушенным голосом. Толстяк с восковой улыбкой смотрел на Машу, конский хвост же наклонил голову вниз и водил носком блестящего ботинка по грязному полу.

– У нас имеются предположения касательно связи внутреннего накопления и нового типа двигателя, а также некоторого типа архитектурных… – Кьяница заговорил четко, артистично – не хуже, чем на любой из лекций. И хотя был в растянутом дырявом свитере, звучал убедительно, и иноземцы поглядывали на него с нескрываемым уважением. Конский хвост нетерпеливо постукивал пальцами по брюкам, заложив большой палец за ремень из чешуйчатой кожи. Тени присутствующих исполинов покачивались на стенах, свет по-прежнему исходил исключительно из дверного проема Машиной камеры. Откуда-то потянуло запахом дождя. Маше показалось, что она слышит раскаты грома.

– Поехали! – воскликнул Кьяница и принялся включать приборы, а потом ускакал куда-то за Машину спину. И не успела она мысленно спросить себя о том, как же он намерен вводить ее в эмоциональное состояние, как на ее затылок обрушился отдавший в уши ледяной и оглушительный удар.

– Воу! – крикнул конский хвост.

– Все под контролем, господа, она все понимает. – Кьяница в изолирующих варежках из рыжей резины обошел Машу. В руках у него была алюминиевая диэлектрическая штанга с крюком от вешалки на конце. – Смотрите! Look! – Он тыкал палкой в экран осциллографа. – Напряжение. Растет и растет. Давай, Мань, не подкачай!

Это «Мань», то, что этот подлец назвал Машу так, как называл ее папа, шарахнуло почище удара в затылок. Она попробовала освободить руки. Ничего не вышло: изолента сковала кисти основательно. В это время профессор и его гости склонились над экраном, оживленно переговариваясь. Хвост достал блокнот и сосредоточенно писал. Повел глазами по проводу, ведущему к клемме, и добрался до Машиного живота. Шепнул что-то переводчику. Тот оторвался от экрана и с беспокойством посмотрел на Машин живот.

– Александр. – Он мягко постучал пальцем по плечу Кьяницы. – Надо… Покажите, как к ней крепится… – Он крутил пальцем в воздухе. – Дон хочет убедиться, что под одеждой нет дополнительного оборудования…

Кьяница готовно поднялся с корточек, но, поняв, что от него хотят, опешил. Хвост громко заговорил по-английски возмущенно:

– We must make sure that there are no additional conductors in the circuit that add voltage from the outside…

– Ладно уж, – пробормотал Кьяница. – Только покажу им, – обратился он к Маше. – Представь, что ты на пляже.

Взявшись за края ее платья, он потянул юбку наверх.

– Отвяжите меня! – закричала Маша.

Но платье уже было предательски задрано, иностранцы как один вытянули шеи к клемме, убедились, что под платьем, кроме трусов и лифчика, ничто не соприкасается с клеммой, отвернулись и продолжили вчетвером переговариваться у осциллографа.

– Собственно, вот что мы можем смело предположить, когда вы убедились и своими глазами увидели, что… – говорил Кьяница с вальяжной ухмылкой, тощий переводил, но внезапно его резко оборвал хвост, стал горячо что-то втолковывать и его подхватил толстяк.

– Чт… Что говорят коллеги? – спросил Кьяница переводчика с учтивой улыбкой.

– Они хотят, чтобы вы продемонстрировали разряд.

– Как понять…

– С таким напряжением должен получиться разряд… Видите ли, – переводчик потер пальцами одно из стекол на своих очках, – приборы могут ошибаться… Пока тут нереальные цифры. Если они верны, можно создать разряд…

– Какой разряд? Между ней, что ли?

– Именно так.

– Мне не кажется это безопасным.

– Видите ли, – повторил очкарик, – коллеги просят живой опыт. Настаивают. Ради этого они и прилетели.

– Так, а я вам не опыт провожу, не пойму? Девчонку привязал! – Кьяница воинственно вскинул короткие руки, переводя взъерошенный взгляд от одного иностранца к другому. Толстяк взволнованно забубнил переводчику.

– К сожалению, нам нужны практические опыты. Приборы можно настроить как угодно… Мы не можем этому полностью доверять… А речь идет о серьезных договоренностях. Мы собрались здесь для реалити-свидетельства…

– Как вы себе это представляете? – рявкнул Кьяница.

Толстяк оглянулся, не вынимая рук из карманов. Потом отошел к стене, взял диэлектрическую штангу и протянул Кьянице.

– Камон! – молвил он с такой ухмылочкой, будто протягивал спиннинг.

В это же время хвост обошел Машу сзади и замахнулся другой палкой.

– Не надо! – взмолилась Маша, поняв, что произойдет. – Прошу!

Но Кьяница уже принял из рук толстяка штангу и двинулся на нее.

– Потерпи, Маш. Открытие, которое мы с тобой… Истина никуда не денется оттого, что люди ее не различают. А мы уже почти к ней… – Он протянул кончик палки к Маше, она почувствовала мощный удар в затылок, у нее внутри всколыхнулась уже знакомая гроза, загромыхала, закружилась, заклокотала и хлынула наружу.

Послышался зубоврачебный треск. И между ее животом и кончиком палки мелькнул разряд.

– Оу! – крикнул хвост. – One more!

– Еще раз! – подхватил переводчик. – Дон просит еще раз!

– Убедились, господа? – Кьяница убрал палку от Машиного тела. – Хотели перемен…

– One more! Please! – ныл толстяк.

– Пожалуйста. Он не успел разглядеть, – повторил переводчик.

Кьяница неохотно поднял палку. Машу опять ударили. И вновь оглушительный треск, удар по затылку, тягучие голоса людей, которые Маша слабо различала из-за шума в ушах… Она встряхнула голову как собака, чтобы прояснить сознание, и увидела, как иностранцы бьют в ладоши, а Кьяница кланяется им на манер тенора. Опять поворачивается и тянет к ней палку…

– Трижды поп поет, а в четвертый аминь отдает! – Это были последние слова, которые Маша услышала, перед тем, как в затылок втолкнули что-то одновременно ледяное и раскаленное. Треска на этот раз не последовало. Ее тело содрогалось. Голова повисла.

Когда Маша переборола пронзительный звон в мозгу и разлепила глаза, в комнате было темно и сильно пахло озоном. Иностранцы, глист-переводчик, профессор оцепенели во мраке. Различить контуры фигур Маша смогла потому, что у нее за спиной что-то сияло… Ощутила тепло, ультрафиолет, как от лампы в солярии… Ее плечи вздрогнули. Она медленно оглянулась, в затылок словно налили кипятка, и теперь он расплескивался от малейшего движения, ошпаривая Машину шею, спину, лоб и лицо до самого кончика носа невыносимой скребущей болью. И тут на шоколадно-черном фоне она увидела нечто, вначале показавшееся ярко-желтой колибри или какой-то ускоренной бабочкой с двумя десятками крыльев. Небольшое ослепительно белое создание с золотым отливом каталось прямо в воздухе возле Машиного лица. Траектория движения напоминала восьмерку, существо, словно головастик, каталось по этой восьмерке с быстротой пчелы, при этом не издавало ни звука. В пространстве рядом с ним, как в воде, растягивался и тут же таял прозрачный голубоватый парок. Маша заморгала, ее ослепило лучами этой сущности, непроизвольно приоткрыла рот, когда увидела в дальнем углу комнаты еще один сгусток. А потом еще один прямо рядом с силуэтом профессора. Высветилась его сероватая кожа, он замер как солдатик, прижав руки по швам. Маша задергала рукой. От шороха сгусток, выписывавший пируэты у ее лица, шарахнулся к стенке, и коричневые обои вспыхнули: рыжий огонек, как капля воды, побежал по вспученной бумаге. Только не вниз, а вверх, к потолку. Фигуры как одна сорвались с мест и кинулись прочь из комнаты. Дверь с хрустом распахнулась, впустив в помещение стылый ночной воздух. Шары зависли, Маша почти высвободила левую руку, как вдруг снаружи часто затопали.

– Маня! – услышала голос папы.

– Я з-з-з-з-з-з-з-здесь! – отозвалась, пересилив заикание.

Папа вскочил на порог комнаты и секунду помедлил, оценивая обстановку.

– Не шевелись! Сейчас! – Он бросился к противоположной стене и стремительно взялся за раму огромного зеркала, потащил его за собой, а потом гулко водрузил на пол в середине комнаты и развернул к шарам.

– Знаешь, зачем они надевали галоши на розетки? – крикнул он Маше и кашлянул. Пламя на обоях достигло потолка. Сгустки плавно двинулись навстречу зеркалу.

– Зачем? – ответила Маша, сдирая изоленту с икр.

– Они знали, что шаровые молнии приходят из розеток во время гроз, и изолировали их! – В этот миг шары одновременно ухнулись в зеркало, слились с ним, раздался протяжный звон, осколки брызнули в стороны, Маша закрыла лицо ладонями, а когда убрала их под грохот рамы, поняла, что папы в комнате больше нет.

Огонь жадно облизывал потолочные доски.

Вбежали несколько человек. Они несли воду, которая была тотчас выплеснута на стену и Машу, сидевшую на полу на коленях. Она сгребала многочисленные черные осколки зеркала, которые резали ее так, что кровь струилась по белой коже, как краска, и силилась выговорить что-то, да не могла. Ее речь, мысли, нутро, вся ее жизнь разлетелась на мириады частиц вместе с зеркалом, крошки которого она со звериным усердием загоняла себе под ногти. А когда ее стали поднимать, вынимать куски стекла из скрюченных рук, завопила так, что мать, стоявшая снаружи, стряхнула с себя руку майора Власова и со всех ног кинулась в дом.

Через несколько часов отпоенную успокоительными и чаем Машу спросили, видела ли она в доме профессора Кьяницы своего отца. Тогда она взяла со стола карандаш и вывела на желтоватом казенном листке:

«Папа хотел приманить шаровые молнии зеркалом, и его затянуло внутрь вместе с ними».

* * *

Дверь Машиной комнаты трепыхалась на сквозняке, скрипела и хлопала, а потом раскрывалась, как обложка книги с просоленными страницами, забытая на шезлонге. Маша легла на кровать вчера вечером, а проснулась уже утром, но казалось, что она прикрыла глаза лишь на секунду. Ее голову поверх красноватых волос покрывал многослойный пушистый бинт, делая ее похожей на печальную Дженис Джоплин с черно-белых снимков. Она лежала, глядя в потолок. В дверном проеме показалась мама. В руках она держала квадратные картонки, в какие обычно заворачивают рентгеновские снимки.

– Как ты? – спросила мама Машу, подходя, и положила ледяную ладонь ей на лоб.

– Папа вернулся?

– Нет же. – Мама присела на кровать. – Сколько раз повторять…

У Маши в горле всклокотнуло, как будто она выплевывала из легких воду после искусственного дыхания, из глаз в разные стороны, чертя на висках дужки невидимых очков, прокатились две слезы.

Мама уронила картонки на колени, прижала ладони к лицу. Ее грудь судорожно затряслась.

Маша протянула руку и погладила ее по плечу. Вчера вечером мама забрала ее из больницы, подписав отказ от госпитализации.

– Где он?

– Не знаю я! – крикнула мама, но потом, испугавшись хрипловатого выкрика, принялась вытирать подглазья. – Но очевидно одно…

– Что?

– Надо говорить, что, пока ты там сидела, он забежал внутрь дома и ушел дальше по комнатам, вглубь, мимо тебя… Возможно, выбежал дальше через заднюю дверь или через окно. Если продолжишь эту галиматью про зеркало, тебя в психиатричку сосватают. Мне уже намекнули. Скажем, ты была в истерике. Кьяница под арестом.

– А что же он будет говорить? Может, он объяснит…

– Он совершил похищение. Ему светит теперь лет десять.

– Но я пошла с ним по доброй воле…

– Он тебя заманил фальшивой запиской, запер, силой держал в доме, а потом бил штангой. Правильно? Я бы и папу ему пришила…

– Как же… – Маша стала приподниматься на руках и при этом немо всхлипывала.

– Сейчас важно отделаться от ментов. Рассказать им можно почти все как есть, за исключением… Просто версия такая. Кьяница сошел с ума на почве мифического открытия по электромагнитному полю. Тебя забрал, потому что ты ему приглянулась как прилежная студентка курсов, увлеченная физикой… Предлагал тебе ассистировать, так и заманил. А там выяснилось, что опыты предполагаются на человеке. Приволок каких-то иностранцев.

– А кто это был?

– Не знаю, Мань. Какие-то ученые, наверное. Папа бы знал. Я без понятия. Он мне не успел… Это выясняют у Кьяницы. По поводу этих старых дел он следствию точно не разболтает. Будет пороть чушь, чтобы его признали невменяемым… Или вообще молчать как сом.

– А как вы меня нашли?

Мама поднялась с кровати и открыла форточку.

* * *

Вечером после того, как папа посадил нарядную Машу на такси, родители залегли с сухариками на диван смотреть кино. Хотели дать человеку повеселиться и расслабиться: школьный выпускной случается однажды в жизни. На следующий день проснулись поздно, папа хотел дозвониться Маше, чтобы забрать ее от одноклассников, Вани, или где там они все вместе могли заночевать? Решили забрать ее и позавтракать в кафе, обсудить французский лагерь. Трубку Маша почему-то не брала. Зато сразу получилось дозвониться до Вани. Ваня был удивлен и даже шокирован тем фактом, что Маша не ночевала дома: ему сказали, что она свинтила еще с концерта в Александровском парке. Несколько человек из класса к тому времени напились в тряпки, кого-то отволакивали домой или облеванного сдавали на руки родителям, в веренице всеобщего поствеселья одноклассники решили, что Маша мирно укатила восвояси.

Родители и Ваня принялись обзванивать учителей и других ребят. Влад сообщил, что Машу с туфлями в руках последний раз видели в толпе перед сценой на концерте. Папа хлопнул себя по лбу и набрал Кьяницу – его телефон не работал. В милиции, куда они для справки позвонили, посоветовали ждать, когда пройдут сутки: утром после выпускного половина петербургских родителей хватилась своих отпрысков. Папа решил срочно ехать к Кьянице на квартиру на Кирочную, дальше в политех. Метался по квартире в поисках ключей от машины, когда в дверь неожиданно позвонили. На пороге, к маминому удивлению, появился тот самый майор Власов из прокуратуры. С оказией. Пришло заключение экспертизы по несчастному случаю в клубе «Молоко» от эмчеэсовцев. В кабеле на полу, да и вообще в электрооборудовании вокруг сцены и во всем заведении не было найдено ни одного пробоя или поврежденного места. Вся электрика работала как часы и не могла ударить Лизу. Соответственно, источник удара находился в другом месте, и Власов с коллегой затребовали безотлагательный разговор с Машей в присутствии родителей. Мама и папа заперлись в гардеробной и, пока следователи топтались в прихожей, среди туфель, платьев и пиджаков торопливо обсуждали, надо ли рассказать про исчезновение Маши. Сошлись на том, что не стоит пороть горячку: Маша уже исчезала по ночам, оказывалась бог знает у кого, может, это один из таких случаев, зачем раньше времени бить тревогу, а тем более посвящать в эти дела ментов? Папа спровадил Власова, договорившись на встречу следующим днем («У вас что, не было школьного выпускного?»).

Последовал новый раунд тревожного перезвона: классная руководительница разоблачила притон у Машиного одноклассника и предположила, что Маша может находиться там. Когда они уже сбегали по лестнице, мамин телефон снова загудел. Звонила Лиза. Она страшно тараторила в трубку, мама подумала, что девочка бредит, такое та несла нечто малопонятное. Каким-то образом она якобы видела, что происходит с Машей. И если вчера вечером ей показалось, что все под контролем, ее просто везет по каким-то очередным делам «с этой вашей физикой» чудак-профессор, то утром наблюдала, как Маша бьется, запертая в комнате с черной печью в дачном доме… Лиза не могла описать или назвать ничего конкретного, ни направления, ни названия поселка, ни цвет дома – лишь обрывки сцен. Через слово маме казалось, что Лиза умалишенная. Папа поднял на уши коллег с вопросами о даче Кьяницы и дошел чуть ли не до ректора.

Вспомнили про Родиона… Тут телефоном было не отделаться, родители поехали к тому домой. Родион тоже отмечал школьный выпускной накануне, и дверь в квартиру долго не открывали. В итоге, когда папа уже дубасил по ней ногой и из соседних квартир стали выглядывать жильцы, Родион выполз на площадку без футболки, пьяный… Родители умоляли его сказать, есть ли у его отца какая-то дача. Родион сначала отрезал, мол, отродясь не было загородной недвижимости, а потом, уже почти захлопнув дверь, вспомнил, что дача в Вырице была в его далеком детстве и принадлежала тетушке его матери. То есть родственницы со стороны бывшей жены Кьяницы. Когда они разошлись и мать вышла замуж за Дэвида, дача оказалась заброшена, туда никто не ездил. Родион не мог сказать, где именно находится участок, его номер, но промямлил, что с участка было хорошо видно треугольный шпиль Вырицкой церкви… По дороге в Вырицу папа позвонил Власову и сказал, что предположительно Машу похитил и уволок на дачу его бывший коллега. Власов с напарником присоединились к родителям. Пока ехали и с помощью местного участкового искали участок, на улице началась гроза. Нашли забор, калитку, зашли на участок. А когда подступали к крыльцу, дверь распахнулась, из дома повалил дым вперемешку с чудовищным запахом озона, выскочили Кьяница и еще несколько человек. Папа понял, что внутри что-то случилось, и бросился туда, буквально навстречу…

– А дальше ты знаешь… – закончила рассказ мама. – Твой крик, Власов бросился тушить пожар, те мужики быстренько ускакали в неизвестном направлении, а Кьяницу схватили.

– Ты не ходила к нему?

– Нас потом вызовут на допрос, и меня, и тебя. Надо проработать, что мы рассказывать будем…

– Я не буду ничего рассказывать. – Маша поджала губы. – Ни им, ни вообще кому бы то ни было.

– Значит, будешь писать. Так даже лучше. Молчи. – Мама поднесла палец к Машиным губам.

* * *

Каждый день, выходя в прихожую на пути в институт, Маша ощущала горьковатый запах папиного одеколона и готова была поклясться, что он шнуровал ботинки вот на этом паркете пять минут назад, как это бывало раньше, когда он душился, собираясь убегать на работу. Всегда. Она застегнула босоножки, сбежала по лестнице и вошла во двор. Папин автомобиль достался ей, и, получив права уже на первом курсе, она давно и уверенно водила.

Пары пролетели одна за другой, теперь на носу висели ГОСы, диплом. Маша готовилась к поступлению в аспирантуру. Захлопнув тетрадь, она откинулась на спинку длинной деревянной скамьи и вспомнила, как пришла сюда на первую лекцию в сентябре две тысячи четвертого. В руках она сжимала листок, на котором было написано: «Привет, я Маша! Я не говорю, но все слышу и могу писать в ответ». И еще один, с надписью: «Приятно познакомиться». Этот второй листок она в тот день не вытащила ни разу – и без того перепуганные первокурсники ее сторонились. Из ностальгии Машу вырвало размашистое похлопывание по плечу чьей-то большой потной лапищи.

– Слышь, Маша! – Лицо Родиона появилось рядом с ее щекой как мордочка удава.

Маша повернула к нему равнодушные глаза.

– Сегодня ты заканчиваешь в молчанку играть. – Он перегнулся через деревянный стол, а потом ловко перелез через него и уселся прямо рядом с Машей. – Я-то отлично помню звук твоего голоса!

Маша подняла брови.

– Тебе придется подать его прямо сейчас, – затем он произнес фразу, от которой сердце Маши ухнуло под амфитеатр аудиторских скамеек.

– Я собрал Вырицкое зеркало. Все, до единого осколка. Прямо на месте, где оно разбилось, в доме.

Родион вскочил и уже бежал по лестнице между рядами, перебирая худыми ногами, как курица, спасавшаяся от топора. Маша сорвалась с места и ринулась за ним.

– Стой, сука! – крикнула она, и на нее мгновенно заоглядывались: никто тут никогда не слышал, чтобы она говорила, считая ее совершенно немой.

Он побежал по коридорам, по лестнице, а Маша за ним, выскочил на улицу, откуда невыносимо парило, и быстрыми шагами проследовал в сторону парка, ядовитая зелень которого резала глаза в свете темно-сизых грозовых облаков, толпившихся на небе. Пространство над парком политеха стремительно окуналось во тьму, и первые жирные капли сыпались сверху, кропя песчаную дорожку под их подошвами. Родион обернулся и лукаво смотрел на Машу светлыми, игравшими золотыми бликами в наэлектризованном воздухе и наползавших на его лицо тенях глазами.

– Хочешь, поедем прямо сейчас? – произнес он. – Я склеил его, потом ездил к отцу на посещение. Он растолковал, что делать… Думаю, у нас все получится. Не зря тут пять лет пыжились. – Он весело кивнул головой на белоснежное зефирное здание политеха. – Ты как?

– Давай! – произнесла она. Потом еще раз: – Давай! – Подняла голову к черно-лиловому небу, где тотчас, включая грозу, вспыхнула молния. А гром, взрываясь над их головами, отозвался:

– Давай! Давай! Давай!

Санкт-Петербург, 2018–2019

Благодарности

За помощь в создании этого текста хочу поблагодарить:

Своих учителей, Дмитрия Орехова и Андрея Аствацатурова, без чьих уроков я вряд ли дошла бы до большой формы.

Людей, которые помогли создать фактическую достоверность: Илью Позднякова, Владислава Моисеенко и Николая Глебова.

Любимых мужа, брата, маму и друзей, которые стали первыми читателями рукописи и поддерживали меня от начала и до конца работы.

Друзей и товарищей по литературной мастерской за чтение, замечания и море энергии.

Моего отца Виталия Млынчика, который привел меня в электрический мир и помог разработать весь технический план текста.

Content

Татьяна Млынчик
Ловля молний на живца

Вступительное слово

Задача 1 Прыгай со сцены

Задача 2 Впишись на ночь

Задача 3 Полезай в мусорный грузовик

Задача 4 Укроти свои руки

Задача 5 Получи по щам

Задача 6 Зажги свечу с обеих сторон

Задача 7 Вставай на изолятор

Задача 8 Накрой галошами розетки

Задача 9 Шагай по дворцовой босиком

Задача 10 Дай себя распять

Благодарности