Вагнер Йозеф

Шнейдерова Надя

Царь зверей не лев

ЙОСЕФ ВАГНЕР, НАДЯ ШНЕЙДЕРОВА

ЦАРЬ ЗВЕРЕЙ НЕ ЛЕВ

Фотографии: Йосеф Вагнер

Иллюстрации: Мирослав Ципар

Перевод со словацкого: Валентина Рябченко, Елена Рулина

Вагнер Й., Шнейдерова Н. Царь зверей не лев / пер. со словацкого В. Рябченко, Е. Рулина; фотогр. Й. Вагнер; худ. М. Ципара. — Братислава: Обзор, 1987. – 380 с.: илл.

„В ближайшее столетие, а может и десятилетия, люди наверняка не отправятся в путешествие, чтобы взглянуть на чудеса современной техники. Наоборот, из душных, закопченных городов они устремятся к уцелевшим уголкам живой природы, дышащим покоем и тишиной. Страны, сумевшие сохранить такие оазисы природы, будут вызывать всеобщую зависть и благодарность. Ведь с природой дело обстоит совсем иначе, чем, скажем, с дворцами, разрушенными войной — их можно построить заново. А вот если уничтожить живой мир, то никто, никакая сила не сможет создать его вновь.“

Бернгард Гржимек

ЭТА ЭКСПЕДИЦИЯ В АФРИКУ БЫЛА ОСОБЕННОЙ, ПОЛНОЙ ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НЕОБЫКНОВЕННЫХ СОБЫТИЙ, В КОТОРЫХ БЫЛИ ОТЧАСТИ ПОВИННЫ МОЙ ДРУГ МАРРЕЙ И ЕГО ЮНЫЕ ПОМОЩНИКИ.

Встреча в отеле "Хилтон"

Мы сидели на террасе отеля "Хилтон". мимо, бросив кокетливый взгляд в нашу сторону, проплыла стройная красавица в белых шортах. Мои друзья, молодые англичане, даже не взглянули на нее — и я понял, что дело действительно серьезно.

— Это фантастика! — восторженно воскликнул Маррей.

— Да, это и впрямь фантастика, — ответил я, имея в виду буквальный смысл слова.

Чтобы было понятно, я объясню вам... Этот разговор происходил в Найроби в конце нашей предыдущей экспедиции в августе 1971 года. Дня за два до отъезда в Чехословакию меня разыскал Маррей и заговорщически шепнул: "Мне надо с тобой поговорить".

Мы договорились встретиться на следующий день в отеле "Хилтон". Маррей пришел не один. Он привел своих помощников, молодых зоологов. Маррей — известный восточно-африканский ученый-эколог, владелец небольшого аэродрома "Рент Эйрплан", который он использовал в основном в научных целях. Маррей обладал редким качеством — он умел увлечь за собой людей, моментально зажечь их своей идеей.

Лишь я, по его собственному признанию, оставался для него твердым орешком.

Итак, мы сидели на террасе отеля и молча пили холодное пиво. Вид у Маррея и его молодых помощников был загадочный.

— Джо, я ведь знаю о твоих планах на будущее, — начал он наконец разговор.

— Откуда? Я никому о них не рассказывал.

— Я хорошо знаю людей, подобных тебе. И знаю, как это бывает... Порой не успеешь за что-то взяться, как это настолько тебя захватит, глядишь, ты и пропал, дружище. Это все равно, что продать душу дьяволу. Да, это так.

Маррей покачал головой, и одновременно то же самое сделали его друзья — молодые зоологи, приехавшие в Восточную Африку на краткосрочную стажировку из Англии, да так и "позабывшие" туда вернуться.

Я все еще не понимал, куда он клонит.

— Это ведь не последняя твоя экспедиция, — воскликнул Маррей. — Не притворяйся!

— А я ничего и не говорю.

Маррей встал, резко отодвинув стул, и уперся руками в стол, будто собираясь произнести речь. Зоологи дружно вскочили. Казалось, что они стоят, вытянувшись по стойке "смирно".

— Джо, мы хотим тебе заявить, — торжественно начал Маррей, — что мы будем сопровождать тебя в следующей экспедиции.

После этого они сели. Я внимательно оглядел их, и мне все стало ясно. Несмотря на невозмутимый вид Маррея, я почувствовал в них какую-то напряженность.

Маррей не дал мне времени на размышления.

— Я отлично знаю, чего ты хочешь, — запальчиво начал он. — Тебе надо все больше и лучше. И мы все такие, когда за что-нибудь беремся. Ты, я, мои ребята.

Ребята Маррея дружно кивнули, и их шеф продолжил:

— Тебе нужны все новые и редкие звери, каких у тебя еще не было. Сетчатые жирафы, антилопы редких видов, тебе нужны... Знаешь, Джо, этих животных не ловит ни одна охотничья фирма в Кении. Никто из твоих прежних партнеров. Ну, значит, договорились. Мы поймаем их для тебя.

Красавица в шортах подошла к балюстраде террасы, откуда открывался прекрасный вид на Найроби, а оттуда, где мы сидели, вид на ее длинные, стройные ноги. Но молодые люди не удостоили их даже взгляда. Да, дело действительно было серьезно.

— Но...

— Никаких но! — вскричал Маррей, правда, прозвучало это скорее как просьба.

— Подадим документы на оформление, и не пройдет и трех месяцев, как новая фирма начнет свое существование.

—  Но это еще не значит, что звери будут пойманы, — задумчиво проговорил я; в эту минуту перед моими глазами возник раскаленный от жары, полный опасностей буш[1]: джип мчится на полной скорости, мелькает в воздухе лассо, опять мимо... Я слышу ужасный рев разъяренного зверя и вдруг отчетливо ощущаю ту неправдоподобную тишину, которая всегда наступает в миг, когда опасность уже миновала.

Сейчас тоже было тихо. Маррей и его мальчики, уверенные в отказе, не сводили с меня грустных глаз.

— Ловля зверей — это вам не сафари по туристической путевке, продолжил я. — Это огромный труд.

Надо уметь охотиться и с джипа, и с самолета, и с помощью радио, надо уметь обращаться с лассо, делать инъекции, строить охотничий лагерь, ухаживать за животными, кормить их, выдерживать карантин, переправлять зверей из дикого буша на станции железной дороги, в морские порты, на аэродромы, и при этом всегда что-то пробивать, постоянно кого-то уговаривать, ругаться и со страхом думать, что ждет тебя в следующую минуту, на следующий день.

Но странное дело. Чем больше я расписывал трудности, которые нас ожидали, тем большим блеском загорались их глаза. Я решил подлить масла в огонь. Я говорил, бог знает сколько времени. Они, затаив дыхание, слушали меня.

— Это вам не прогулка! — вконец разозлился я, мне казалось, что я говорю все впустую. — Это и голод, и ночи, проведенные без сна.

— Это как раз то, что надо, Джо, — прошептал Маррей.

Ребята кивнули, соглашаясь с ним.

— Это еще и сломанные ребра! — продолжал я.

— Это самое настоящее дело для мужчины, — с восторгом произнес Маррей.

Ребята снова кивнули.

— Это и минуты, когда твоя жизнь висит на волоске, а ты один-одинешенек, никто не придет тебе на помощь, и надо рассчитывать только на свои собственные силы.

Маррей поднялся. Его помощники, разумеется, тоже встали.

— Ты хорошо сказал, Джо. Ты сказал то, что хотели сказать и мы — это, пожалуй, самое главное. В таком деле необходимо, чтобы рядом был кто-то, на кого ты можешь положиться.

Да, Маррей был прав. Именно поэтому в прошлом году я взял с собой в Африку обоих своих сыновей. Чтобы в трудную минуту, когда грозит опасность, неизбежная в моей работе, не быть одному.

Я всегда держал себя с ними на равных и доверял им.

— Мы не оставим тебя в беде, — сказал Маррей.

— Мы не бросим вас, мистер профессор, — проговорили зоологи.

Это звучало так трогательно, но я не смел поддаться чувствам.

— Вы никогда не участвовали в отлове, — возразил я. — Никогда!

— Мы научимся.

— Кто это вас научит?

— Ты, — простодушно ответил Маррей. — Когда-то и ты не умел этого делать, а теперь умеешь.

Возразить было нечего. А Маррей ковал железо, пока горячо.

— Ты только не думай, Джо, что мы наивные мечтатели. Мы все уже как следует обдумали.

Он вынул из кармана лист бумаги, испещренный цифрами, и приступил к делу:

— Мы предлагаем тебе выгодные условия... Насколько тебе известно, цены на лицензии снова поднялись. А мы предлагаем тебе прошлогодние цены. Ну, а за то, что ты нас будешь еще и обучать, мы даем тебе пять процентов скидки за каждое животное. Кроме того...

Маррей торжественно откашлялся.

— Что кроме того? — спросил я.

— Мы научим тебя управлять самолетом.

Их оптимизм подкупал меня. А их энтузиазм представлялся уже половиной успеха. Ну, а если прибавить выгодные предложения и скидку... Я на секунду задумался. Если бы я мог все знать заранее. Что ждет меня в будущем с такой неопытной командой? Но будущее было туманно.

— Джо, ты согласен?

— Согласен, — нерешительно ответил я.

Известный ученый и отважный летчик в эту минуту скорее напоминал ребенка, получившего долгожданную игрушку. Сначала он было протянул мне руку, но потом вдруг бросился обнимать меня, тут к нам подскочили и его ребята, они радостно смеялись, хлопали друг друга по спине, восторженно кричали...

Что это была за сцена! Ошеломленный официант даже не заметил, что мы ушли, не заплатив.

Когда я на следующий день принес деньги, он робко спросил меня:

— Извините за любопытство, господин... Но что вы отмечали вчера вечером?

— Одно очень рискованное предприятие. Как для одной, так и для другой стороны.

В полночь улетал наш самолет. Шеф и его ребята пришли проводить меня. С восторгом они смотрели на огромный "боинг", заполненный дикими животными.

— Невероятно, Джо, — проговорил Маррей. — Ведь через несколько часов они будут уже в Европе, на другом континенте, в иной стране. Ты увозишь с собой кусочек Африки. Это здорово, Джо.

Потом он сказал, что уже сейчас представляет тот момент, когда полетит точно такой же боинг, но с животными, которых помогали ловить они.

— Мы будем ждать тебя, Джо, — этими словами закончил Маррей свою прочувствованную речь. И до самого отлета они молчали. Я догадывался, о чем они думают — в мыслях они были уже в будущем.

Я вернулся домой, на меня навалились совсем иные заботы, но все же будущая экспедиция не выходила у меня из головы. Между мной и Найроби началась оживленная переписка. Старые деловые партнеры хотели узнать о моих дальнейших планах, выяснить стоит ли им рассчитывать на меня. Я отвечал уклончиво. Животные, каких обычно поставляли эти фирмы, нам были не нужны, они у нас уже имелись. Нужны нам были другие — новые и редкие виды, которые обогатили бы наше чехословацкое сафари[2]. Но мне все же не хотелось портить отношения с кенийскими фирмами по отлову зверей. Вдруг Маррей подведет?

Маррей писал, но это были сплошные "признания в любви": он с нетерпением ждет, радуется нашей предстоящей работе, уверен, что мы достигнем невиданных успехов. Одним словом, он строил воздушные замки, в то время как мне нужно было что-то определенное.

Маррей все еще не получил разрешения основать фирму по отлову животных. Это был единственный факт, который удалось выудить из его писем.

Наступил январь, потом февраль, но об экспедиции в Африку не было и речи. Я ругал себя за то, что поддался уговорам Маррея. И когда уже совсем перестал ждать, вдруг неожиданно получил телеграмму-"молнию". "Немедленно приезжай, мы можем приступить к выполнению нашего грандиозного плана. Маррей".

Вы только представьте, сколько трудов и хлопот предваряют хотя бы отпуск за границей. А он тут пишет — немедленно приезжай. Если бы вы знали, сколько всего нужно, чтобы подготовить подобную экспедицию!..

Когда апрельским днем я спускался по трапу самолета в аэропорте в Найроби, мне самому не верилось, что это наяву.

Красиво выстроившись, впереди шеф, за ним его парни, они терпеливо ждали, когда я пройду долгую таможенную процедуру. Надо отметить, что в этом году не было никаких проблем с багажом — носильщиков не потребовалось.

Маррей с оторопью воззрился на гору чемоданов, ящиков и спросил:

— Это все мы возьмем в буш?

— Это лишь небольшая часть всего.

— All right, — хладнокровно произнес он. Он отдал некоторые распоряжения и принялся за работу. Они трудились как одержимые и не позволяли мне помогать.

— Ты гость, — сказал Маррей.

Подобного приема я не встречал ни в один из своих приездов в Африку. И хотя у меня всегда был личный слуга (для поддержания достоинства перед африканцами), мне приходилось вкалывать и за него. И вот тебе... Маррей обхаживает меня, заказывая то кока-колу, то сэндвичи, а его мальчики хором желают мне приятного аппетита.

— Я не гость, Маррей. Я твой деловой партнер.

— Это "деловой" отбрось. А с остальным я согласен.

Он принял важную позу и приложил руку к сердцу. В этот момент он напоминал мне... Я однако, не успел вспомнить кого, так как Маррей провозгласил:

— Я участник великой чехословацкой экспедиции. Ура!!!

— Ура!!! — закричали ребята.

С этими словами Маррей схватил самый большой чемодан, чего его ассистенты, естественно, не могли ему позволить, они попытались отнять его, но шеф был человеком упрямым, и веселье продолжилось. В конце концов они понесли его все вместе.

Да, с ними не соскучишься.

Вечером мы провели короткое совещание. Вы убедитесь, что оно на самом деле было коротким. Я хотел, чтобы мой деловой партнер доложил, как обстоят дела новоиспеченной фирмы, и что было сделано в мое отсутствие.

— У вас есть лицензии? — сразу же спросил я.

Ответа не последовало.

— Где же лицензии, о которых я писал вам в каждом письме? Разрешения, без которых мы не можем начать отлов?

— У меня их нет, — сказал Маррей.

Я понял, что удар мне больше не угрожает...

— Кто здесь сумасшедший? — заорал я в наступившем гробовом молчании. — Я или ты?

— Мы оба, — ответил Маррей и обезоруживающе улыбнулся.

Каждому, кто на длительное время уезжает работать в Африку, я бы советовал ничего не брать с собой из Европы, и только прямо на месте запастись обувью, рубашками, брюками, бельем из местных тканей и местного покроя, так как они лучше всего подходят к местному климату. Надо сразу же начинать привыкать к местной пище и напиткам, а если тщательно следить за гигиеной, то не возникает никаких осложнений, и акклиматизация протекает быстро и легко.

Когда я впервые оказался в африканской саванне, меня поразил царивший здесь покой и гармония. Львы мирно подремывали в тени акаций, неподалеку от них, метрах в ста, спокойно паслись зебры и антилопы. Лишь время от времени они поднимали головы, чтобы убедиться, здесь ли еще львы. Леопард в великолепной шубе мирно дремал на дереве. Даже не верилось, что здесь могут происходить какие-то трагедии.

В общем-то, зебра подвергается точно такому же риску быть пойманной хищником, как и человек на улицах города быть сбитым автомобилем. Несмотря на это, люди спокойно разгуливают по городу, совсем не думая об опасностях, подстерегающих их на каждом шагу. Так же и зебра спокойно пасется вблизи льва и при этом совершенно не трясется от страха. В результате нервная энергия животных понапрасну не растрачивается; постоянное же состояние напряженности, наблюдаемое и у охотника, и у его жертвы означало бы излишнюю трату сил и энергии, что не свойственно природе.

Если у хищников достаточно запасов от прежней охоты и они не испытывают голода, то они не сделают ни одного лишнего шага и не станут охотиться лишь из одного желания убивать. Львы в природе существуют не для того, чтобы уменьшать количество животных, лишь стремление выжить заставляет их охотиться. Более того, животные, на которых они охотятся, всегда отлично распознают их намерения, и начинают беспокоиться только тогда, когда нависает реальная опасность. Но если львы скрылись из виду, то это уже действительно серьезный повод для беспокойства. В такой момент, когда внимание, слух — все обострено, самое незначительное движение может вызвать страшную панику, переходящую в спасительное бегство.

Буш кажется заброшенным садом, заросшим кустами диких роз, боярышника и густой травой. Высокие деревья встречаются здесь довольно редко. Особый ландшафт создают зонтичные акации и могучие баобабы, разбросанные по всему краю.

Лагерь должен располагаться вблизи какого-нибудь водоема или источника, который не высыхает даже в засушливый сезон, километрах в трех-четырех от ближайшего селения, но посещения туземцев должны быть сведены до минимума. Неподалеку должна проходить хорошая дорога, проезжая и в дождливый сезон.

Когда я впервые попал в Африку, я понятия не имел ни о местных условиях, ни об образе жизни туземцев. Я расспрашивал всех, кто длительное время жил в Африке, пытаясь составить себе представление о ней, узнать, как надо вести себя в тех или иных случаях. Особенности природы, быт и нравы местных племен я как следует изучил лишь спустя несколько лет на собственном опыте.

Прежде всего я понял, что надо быть требовательным и строгим с нанятыми на работу людьми, но стараться поступать с ними всегда справедливо. Необходимо всех выслушать, принять к сведению все советы и замечания, но решать все надо самому. Причем всегда надо помнить, что какой-либо необдуманный поступок или слово могут здорово подорвать ваш авторитет. Нужно всегда интересоваться жизнью в лагере, своевременно реагировать на возникшие трудности и проблемы. Порой в вашей помощи нуждаются не только занятые в лагере африканцы, но и их семьи. Совершенно недопустимо, чтобы руководитель экспедиции начал мыть посуду, машину, убирать в палатке или готовить еду. Это с одной стороны — лишняя трата времени, а с другой — может поколебать ваш авторитет среди туземцев. Шеф всегда и во всем должен быть первым, главное — в работе, должен следить, чтобы в лагере всегда царило хорошее рабочее настроение.

Ядро рабочей группы обычно составляют четверо или пятеро африканцев, которых лучше найти заранее в городе или деревне, но обязательно по рекомендации надежных друзей или вашего делового партнера. Они должны хотя бы немного владеть английским языком, как устно, так и письменно, отлично знать свое дело, быть трудолюбивыми и преданными вам. Остальных необходимых людей: загонщиков, рабочих, тех, кто будут ухаживать за животными, разумнее нанимать в близлежащих от лагеря селениях и постепенно обучать их.

Еще до постройки лагеря я объявил, что нам для работы требуются мужчины. В первый день пришло всего двое или трое, на второй день — уже больше, а на третий — пришло все мужское трудоспособное население окрестных селений. Обычно народу приходило в два, а то и в три раза больше, чем требовалось. Я всем раздавал работу и наблюдал, как они ее выполняют. Из числа лучших мы вместе с нашей основной группой отбирали нужное количество работников. В последующие экспедиции, возвращаясь в старые места, мы уже брали на работу прежних, обученных нами когда-то работников.

Перед тем, как строить лагерь, чтобы обезопасить себя от змей и во избежание пожара, необходимо скосить всю траву и кустарник с территории примерно 200 кв. м. Оставлять надо лишь большие деревья и кусты, которые дают тень, столь необходимую в здешних местах. Чтобы предотвратить проникновение хищников, животных, а также нежелательных лиц, лагерь необходимо обнести плетеной изгородью. И лишь тогда начинается постройка хижин для обитателей лагеря, складов, гаражей, туалетов. В последнюю очередь сооружаются загоны для отловленных животных. Даже при самой активной и усиленной работе на все это уходит как минимум две недели.

"Золотая" фотография

— Пожалуйста, господин...

Отсутствующим взглядом я смотрел на поднос с бокалами виски, который официант с профессиональной ловкостью держал перед собой. Но я этого ничего не замечал — перед моими глазами стояло заговорщическое лицо Генри Девера, австрийского предпринимателя, которого я около месяца назад встретил в Праге. Генри сказал мне тогда: "Я только что вернулся из Африки; в Найроби я узнал некоторые неприятные вещи, которые, вероятно, вас заинтересуют..."

— Виски, господин... — повторил официант.

Но призрачное лицо австрийца все не исчезало.

"Плохи ваши дела, Джо, — продолжал тогда Генри Девер. — Даже очень плохи. Я располагаю информацией из самых высокопоставленных кругов в Кении. Вы не получите лицензий для своей экспедиции".

— Пожалуйста, господин, — снова произнес официант, многозначительно взглянув на меня. — Простите мою бестактность, но глоток виски сегодня вам будет кстати.

— Почему? — спросил я, правда, вопрос этот относился скорее к Генри.

"Почему — известно только им, — отвечал австриец. — Их позиция проста: не давать вам лицензий ни на одно животное. Все они уже розданы кому-то еще".

— Сегодня вам это будет кстати, — снова напомнил официант.

"Мне жаль вас, Джо, — продолжал Генри в моих воспоминаниях. — Я искренне сочувствую вам и понимаю. Это очень неприятно".

С этими словами призрачное лицо Генри растворилось, и я снова вернулся в реальный мир. Гипнотизирующий взгляд официанта пробился к моему сознанию, и его слова начали обретать смысл.

— Если вы не хотите виски, я бы рекомендовал вам грузинский коньяк розлива 19...

— Так вы думаете, сегодня мне стоит выпить? — прервал я его. — Кстати, вы не ошиблись.

— С вашего позволения, я принесу коньяк.

— Благодарю.

Официант исчез, но спустя несколько секунд снова был рядом.

Мне стало любопытно.

— Разве у меня на лице написано, что сегодня мне хочется выпить? — поинтересовался я.

— Да нет, — смущенно улыбнулся он. — Но...

— Что но?

— Я знаю, что сегодня вам предстоит трудный день.

Этот диалог происходил в чехословацком посольстве в Найроби. Было девятое мая, и в полдень должен был состояться торжественный прием, на который был приглашен и я.

— Да, вы правы, — задумчиво произнес я. — Сегодня у меня тяжелый день. Даже слишком...

После того, как Маррей сообщил мне, что мы не располагаем ни одной лицензией, мы попытались получить их по дипломатическим каналам — через наше посольство в Найроби. Уже целую неделю велись переговоры с различными представителями..., словом, мы обивали пороги многих важных чиновников, но пока безрезультатно. И вот сегодня... Комиссия должна решить. Если скажут "нет", я возвращаюсь домой. И все старания — насмарку Я залпом выпил бокал.

— Пожалуйста, господин. Еще один?

— Нет, благодарю. Хотя не помешало бы... Не мешало бы выпить целую бочку. Поверьте мне.

— Легче сражаться в буше, чем за зеленым столом. Не правда ли? Я думаю, вы бы охотно поменялись.

— А что вы знаете об этом деле?

— Ничего, господин.

Но прозвучало это так, словно он сказал: все. Да, порой официанты знают все. Бог знает, откуда.

— Удачи вам! — тоном болельщика пожелал он и серьезно добавил: — Сегодня День победы.

Напоминание об этом немного подняло мое настроение. Правда, ненадолго. Еще немного, и я предстану... Как это сказал официант? Да, в буше было бы легче. Там бы я знал, что делать.

Я взглянул на часы. Через сорок пять минут будет решаться судьба пятой чехословацкой экспедиции.

Заседание происходило в историческом зале Национального музея в Найроби. Я поднимался по широкой лестнице, заранее страшась момента, когда, постучав в дверь, должен буду войти в зал.

— Мистер Вагнер? — заученно спросил слуга.

— Да.

— Пожалуйте за мной. Я провожу вас.

Я вошел в зал. Глаза всех присутствующих обратились на меня. Я ощущал, как по лицу стекают ручейки пота. Но я стоял не двигаясь, не решаясь вытереть его.

Было очень тихо. Наверняка это длилось всего несколько секунд, но мне казалось, что прошла целая вечность. Уж лучше бы что-нибудь сказали... Все равно что.

— Садитесь, — произнес, наконец, председатель. Его голос прозвучал глухо, словно из потустороннего мира.

Я глубоко поклонился, и мой взгляд остановился на капельке пота, которая скатилась на натертый до блеска паркет. Теперь я должен преодолеть это бесконечное пространство, отделяющее меня от длинного стола посреди хмурого и холодного зала, за которым восседал совет "сильных мира сего".

Я сел и как можно более учтиво взглянул на членов комиссии. Здесь был и представитель Министерства по делам охоты и туризма, представитель Гейм-департмента, представители университетов, ветеринары, директор Национального музея в Найроби.

Среди них я заметил всего лишь двух африканцев. Остальные были белые. Любопытно отметить, что я с самого начала не видел в них союзников. С надеждой я взирал на черного представителя Гейм-департмента, с которым был лично знаком. Он подписывал лицензии для моей последней экспедиции.

Сейчас он сидел, опустив глаза, а потом незаметно пожал плечами. Я понял его. Он здесь одинок...

— Ваши аргументы, — сухо произнес председатель.

Они лежали перед ним на столе. Это была целая кипа бумаг. У меня с собой было еще много материалов, рассказывающих о нашем заповеднике. Я показал им фотографии животных, пойманных мной в Африке, которых мы переправили за десятки тысяч километров на новое местожительство. Члены комиссии молча, с безучастным видом передавали друг другу фотографии.

Я вздрогнул от неожиданности, когда вдруг снова раздался голос председателя, энергичный, настойчивый и уже не такой глухой и бесцветный, как до этого.

— Вы спрятали одну фотографию, г-н профессор!

— Я? — перепугался я, будто меня и вправду уличили в краже.

— Встаньте! — приказал он, и я послушно сполз со стула.

На сидении действительно лежала фотография. Я машинально отложил ее в сторону, считая малоинтересной, но, как оказалось, не на самое подходящее место. Наблюдательный господин, сидевший во главе стола, заметил это.

Председатель, внимательно изучив снимок, был заметно разочарован.

— Обыкновенные машины, — произнес он прежним тусклым тоном и вежливо поинтересовался: — Что это за машины?

— Это стоянка перед нашим зоопарком.

Я решил воспользоваться его заинтересованностью.

— В тот день наш заповедник посетило более двухсот тысяч человек. Тысячи и тысячи людей приходят посмотреть на зверей, пойманных на вашей земле. Мы словно привезли в Чехословакию кусочек Африки.

— Восточной Африки, — поправил меня председатель комиссии. — Продолжайте!

Благодаря фотографии, которую я посчитал малозначащей, мои шансы заметно возросли. И я начал рассказывать о том, какой это большой заповедник — наше чехословацкое сафари, какие у нас звери, о нашей программе их разведения... Говорил я долго и воодушевленно, меня никто не перебивал, все слушали, низко опустив головы. У меня промелькнула мысль, что я уже давно не выступал перед столь терпеливыми слушателями.

Время шло, и вдруг неожиданно у меня возникло подозрение: а может, они меня вовсе и не слушают. Мне показалось, что я даже слышу храп, и это меня здорово разозлило.

— Я кончил! — хрипло прокричал я.

— Ну что же, — устало сказал председатель. — А теперь несколько вопросов.

Результаты первого раунда были совершенно неожиданны. А проходил он примерно следующим образом...

— Вы требуете тридцать сетчатых жирафов, — отметил председатель. — Разве пяти будет недостаточно?

— Нет, — коротко ответил я. В этом у меня уже есть опыт. Начни я объяснять, они попросту не станут меня слушать.

— Вы требуете пятнадцать водяных козлов. Трех вам не хватит?

— Нет.

— Почему вы просите именно девять зебр Греви? Четырех будет недостаточно?

— Нет.

Мы поменялись ролями. Теперь я уже не слушал. На каждый вопрос я автоматически отвечал "нет".

— Стало быть, вы настаиваете, чтобы комиссия полностью удовлетворила вашу просьбу? — спросил председатель.

— Нет.

Я было тут же хотел поправиться. Но необходимости в этом не было. Да он и не слушал.

— Выйдите! — сказал он наконец.

Вы представить себе не можете, как я перепугался. Это сразу привело меня в чувство. Я воспринял смысл сказанного как "вон отсюда".

— П-почему? — с дрожью в голосе проговорил я.

— Комиссия будет совещаться. Выйдите за дверь!

Я покинул комнату. И снова ощутил бессилие маленького человека перед "сильными мира сего".

Я ждал в коридоре, а служащий музея нес почетный караул рядом с моей особой. Я прохаживался по коридору — и он ходил, я стоял — и он стоял... Во время моего ожидания произошли странные вещи. Когда я со страхом размышлял, какое же решение вынесет комиссия, вдруг послышался голос:

— Не бойся, Джо. Ты выиграешь дело.

Я огляделся. Кроме меня и служащего никого не было. В коридоре было пусто и тихо. Во всяком случае, так казалось.

Но когда я взглянул на часы, подумав, что же так долго там делают уважаемые господа, таинственный голос снова произнес:

— Наверное, они заснули.

Тут уж было не до шуток. Я стал опасаться, не сошел ли я с ума в самом деле. Это было вполне возможно.

Время шло, и я почувствовал усталость. Я было присел на стоявшую здесь длинную скамью из какого-то дорогого дерева, как снова раздался этот дьявольский голос:

— Черт возьми, я бы тоже присел.

Да, я точно схожу с ума. Но тут я заметил, что слуга как-то странно поглядывает на меня. Значит, этот голос он тоже слышал и наверняка думает, что я разговариваю сам с собой.

Не успел я так подумать, как двери рокового зала внезапно отворились, и меня попросили войти. Рядом с массивными двустворчатыми дверями стоял огромный фикус, который вдруг обратился ко мне с речью:

— Держись, Джо.

Из-за фикуса виднелись охотничьи сапоги. Я сразу же узнал их. Сапоги — это было первое, что Маррей купил себе, хотя судьба экспедиции еще не была решена.

Все остальное происходило как в невероятном сне.

Председатель встал. С равнодушным видом, тусклым голосом он сообщил:

— Комиссия министерства подробно рассмотрела вашу необычную просьбу... Оценила ваше стремление создать в Чехословакии особый зоопарк... Признала ваш вклад в дело сохранения исчезающей африканской фауны... Оценила вашу многолетнюю работу в Африке...

В коридоре была небольшая ниша. Мысли о Маррее не покидали меня. Наверняка он слышит каждое слово. Для того он туда и спрятался. Вы себе представить не можете, что я тогда пережил: ведь он способен на все.

— На основании сказанного, — продолжал председатель, — а также рекомендательных писем, учитывая проявляемый интерес чехословацкой общественности к африканскому сафари, о чем свидетельствует документальный материал... "Это та бесценная фотография стоянки машин, — растроганно подумал я. — Мне бы следовало поместить ее в золотую рамку".

Голос председателя доносился будто из другого мира.

— Комиссия министерства решила в полном объеме удовлетворить вашу просьбу. Вот ваши лицензии!

— Ура!!! — раздалось за дверью.

У меня еще хватило сил, чтобы учтиво поблагодарить комиссию, я низко поклонился, и только меня и видели.

"Ура!!!" — прогремело еще раз, но уже хором — перед зданием меня дожидались Маррей и его парни.

Расположение различных объектов в лагере было подсказано предыдущим опытом. Так, войдя в лагерь через проход в тернистой изгороди, вы бы увидели, что забор с правой стороны отсутствует — его заменила река. Мы купались в ней, брали из нее воду как для себя, так и для отловленных животных. Сразу при входе располагалась наша хижина, которая сообщалась с нашим бесценным складом, где хранились запчасти, инструменты, приборы, лекарства, личные вещи и т. д. Позади, в левом углу, стояла хижина, где жили африканцы; между ней и нашим жилищем был построен гараж, в котором стояли все наши машины. Вправо, при входе, располагался другой склад, где мы хранили сено, запасы люцерны и кукурузы, минеральные вещества в гранулах, соль, дрова, гвозди и т. п. Оставшееся пространство между жилищами и рекой занимали загоны для животных. Большие затруднения здесь возникали с туалетами, так как местные жители не очень придерживаются правил гигиены и заражены различными паразитами.

Жизнь в таком лагере должна идти строго по распорядку, что совершенно необходимо для выполнения задуманных планов. Чем лучше организация, тем легче их осуществление. Для сооружения загонов, хижин и ящиков для перевозки животных требуется: двенадцать грузовых машин с досками и брусьями, 800-1000 жердей диаметром 12-15 см и длиной 6 метров, 100-150 кг болтов и гаек, 300-500 кг гвоздей, 50 км веревки.

Прокладка дороги в буше — дело довольно простое: сначала бульдозером выкорчевывается кустарник вместе с глиной, из глины сооружается немного возвышающаяся проезжая часть, на которую насыпается гравий. Тяжелая железистая глина, прочно соединяясь с основой, образует совсем неплохое покрытие дороги, правда, в период дождей она бывает непроезжей. Подобным способом мы проложили примерно километровую дорогу в лагерь, правда, мы обошлись без бульдозера.

День в лагере всегда заполнен работой, даже в том случае, если нет строительных работ или отлова животных: надо ухаживать за зверями, кормить и поить их. Надо помнить, что лагерь разбит посреди дикого буша, где и днем и ночью грозит опасность, и быть всегда начеку: львы и слонихи бродят поблизости, пытаясь освободить пойманных детенышей, в округе водятся змеи, и еще одна постоянная угроза в саванне — пожар.

Рано утром, часов в пять, встает мой слуга, готовит чай с молоком и будит меня. В Африке у каждого белого должен быть свой слуга, даже если ему не требуются его услуги, иначе он может потерять уважение африканцев. По представлениям туземцев, белый человек всегда занят, и у него просто нет времени, чтобы помимо своей работы, еще и готовить, стирать, охранять дом, собираться в дорогу или на охоту.

После того, как я выпиваю несколько чашек этого необыкновенно вкусного напитка, я встаю и громко кричу: "Вапи вати, куйя, куйя, хапа!" («Люди, где вы, идите сюда!») Перед отловом обычно никто не завтракает, все пьют лишь только чай. Проходит минут пятнадцать, и вся наша команда уже в сборе.

Работа непосредственно в лагере начинается около семи часов. Во время моего отсутствия меня замещает моя жена Здена, которая ведет учет работников и распределяет работу. В лагере всегда царит оживление: и когда он еще только строится, и когда уже полон пойманных зверей. Пока постройка лагеря не завершена, большинство африканцев занято на сооружении загонов, а часть ухаживает за животными. Когда почти все необходимые животные отловлены и остается поймать лишь последние экземпляры, все меняется. Те, кто ухаживал за животными, носят воду, чистят загоны, остальные отправляются в буш косить траву и резать ветки. Охотничья группа может доставить пойманное животное в лагерь и буквально через полчаса снова отправиться на ловлю, а может вернуться и с пустыми руками, но в любом случае после десяти часов все работы заканчиваются: солнце стоит высоко, и из-за жары невозможно вести отлов. Только теперь обитатели лагеря завтракают, моются, отдыхают. Я проверяю дела в лагере: африканцы кормят животных, чинят поврежденные машины, колеса, готовят ящики, веревки, лассо. Я осматриваю в загонах пойманных животных. Ежедневный осмотр и проверка их состояния крайне необходимы. Когда стоит полуденный зной, с 12 до 14 часов, делается перерыв, никто не работает. На обед подается немного фруктов, пудинг, зато чая с молоком несколько чашек.

В 14 часов дня задается корм животным, и снова надо отправляться за травой и ветками, наливать воду, чистить загоны. Группа по отлову занята осмотром джипов, проверяет наличие бензина, воды, осматривает лассо, бамбуковые жерди, ящики, очищает радиаторы от насекомых, бабочек, листьев и травы. В 14 час. 30 мин. мы снова отправляемся в буш. Возвращаемся в зависимости от результата отлова, но самое позднее — к заходу солнца.

Для обитателей лагеря рабочий день заканчивается лишь поздним вечером. И еще долго, уже при свете лампы, механики проверяют моторы, чинят кузова, меняют шины. Из трех имеющихся у нас джипов при отлове используются всегда два, из двух грузовиков — один. Все должно быть в порядке к следующему дню. Я хочу отметить, что мне никогда и нигде не приходилось так много работать как в Африке.

Дорогая, я приеду через год

— Джо, — обратился ко мне Маррей с таинственным видом. — Я признаю, что не добился разрешения на отлов, но не ссориться же нам из-за таких пустяков. Не правда ли?

— Ты прав, — покорно согласился я. От получения этих лицензий зависела судьба нашей пятой экспедиции, но существовали вещи, объяснять которые Маррею было бесполезно. Все равно он бы ничего не понял. Он всегда видел перед собой лишь ту цель, которая зажгла его, а все остальные "мелочи", связанные с делом, он попросту отметал. Но каждый раз каким-то чудом у него все получалось. Во всяком случае до сих пор, но что будет дальше?

Отступать было уж поздно, да я ни о чем и не жалел. Я был уверен, что неопытность Маррея и его команды полностью восполнит их энтузиазм, желание трудиться, готовность к самопожертвованию. Маррей был нашим первым деловым партнером в Африке, для которого доллар не заслонял абсолютно всего. Для него наше дело было и выгодным, и интересным.

— У меня сюрприз, — продолжал Маррей.

— Лучше не надо, — струхнул я. От его сюрпризов мне уже сейчас становилось плохо, а экспедиция еще и не начиналась.

Почти всюду Маррея сопровождали молодые зоологи. Сейчас он был один. Это показалось мне подозрительным, но я ничего не сказал.

— Я сяду за руль, — заявил он, и мы сели в машину. Это была "тойота" — вездеход, который я купил лишь час назад.

— Как видишь, у нас новый джип, — многозначительно сказал я.

Этот джип являлся весьма важной вещью. Без него мы не могли ловить зверей, транспортировать их, доставлять материалы, его прочный кузов должен был защитить нас от опасностей дикого буша, словом, без джипа мы попросту не могли существовать. Добыть "тойоту" было делом нелегким. Это был единственный новый автомобиль подобного типа в Найроби.

— Маррей, у нас новый джип.

Он с отсутствующим видом смотрел на опустевший бульвар и вовсе не слушал меня. Я понял, что заводить разговор на эту тему — пустая трата времени и сил. И замолчал.

Когда мы выехали из Найроби, Маррей свернул на проселочную дорогу. Мне стало любопытно.

— Куда мы едем?

— Увидишь. Это и есть сюрприз.

Проехав километров тридцать, мы остановились. За нами будто что-то горело. Облака пыли, поднятой джипом, висели в воздухе, образуя густую завесу.

— А теперь я завяжу тебе глаза, Джо.

— Послушай, — начал было я серьезно. — Время дорого, мы не можем терять ни часа.

— Ну, час можем, — заканючил он. — Больше не потребуется.

— Маррей, нам надо уже начинать обследование местности. Это дело серьезное.

— Так хотя бы закрой глаза, Джо.

Сопротивляться было бесполезно. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Я ощущал себя героем из гангстерского фильма.

— Можешь смотреть, Джо.

Но смотреть было не на что. Передо мной стояла сплошная белая завеса.

— Терпение, Джо, — раздался голос из этой белой тьмы.

Задыхаясь от пыли, мы в два голоса закашлялись, потом к нам присоединился и третий, но мы его все еще не могли разглядеть.

Воздух был неподвижен, и пыль оседала очень медленно. Наконец, за белой стеной пыли показался Маррей и тот, третий... Он стоял на лестнице, держа в одной руке кисть, в другой краску и писал какой-то транспарант.

Я ничего не понимал.

— Сейчас ты увидишь, Джо, что мы не теряли времени даром, — проговорил Маррей, вынимая из кармана сложенный лист бумаги. — Мы никак не могли придумать, как назвать нашу фирму. Мы думали, думали — и вот несколько вариантов. — Маррей развернул лист и начал читать: — Один из них: ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО ДИКИХ МЕСТ — это идиотское название. Я забраковал его.

— Кто его придумал? — спросил я.

— Я.

Тот, третий смущенно кашлянул, и Маррей продолжал:

— Следующий вариант: ИСКАТЕЛИ ЖЕМЧУГА... И это не подходит, оно не отражает характера нашей деятельности. Его придумал Джонни, а у него слишком поэтичная натура.

Несколько позже я узнал, почему Джонни придумал именно такое название. Джонни, один из ребят Маррея, оставил в Англии невесту. Он серьезно помышлял о женитьбе, но это означало бы, что ему надо будет покинуть Маррея и вернуться в Англию. Каждый раз в годовщину помолвки Джонни Маррей со своей командой выбирается в один из ювелирных магазинов, где они сообща покупают подарок для возлюбленной Джонни, надеясь задобрить ее.

Известный в Найроби ювелир заранее готовится к этой дате, ведь такое случается не часто. Коллективная покупка, а на самом деле споры и препирания, длятся порой несколько часов, пока вконец отчаявшийся ювелир не заворачивает украшение (по обыкновению из жемчуга, который Джонни обожает) и отправляет его на почту. К посылке прилагается следующее послание:

"Дорогая, я приеду через год. Жди меня..."

И так продолжается уже пять лет.

— Есть и другие названия, — продолжал Маррей. — ОТЛОВ И ДОСТАВКА ДИКИХ ЗВЕРЕЙ... Но это звучит как-то не научно, не так ли, Джо? ФИРМА ПО ОТЛОВУ ОЧЕНЬ ОПАСНЫХ ЗВЕРЕЙ... — как-то отдает бизнесом. — Происходило все это как раз в полдень, и мы стояли на страшном солнцепеке.

— Название нашей фирмы должно звучать гордо, но при этом быть скромным и возглашать всему миру: вот оно, настоящее дело! — вещал Маррей. — Такое название нелегко придумать. Согласись, Джо.

— Да, я согласен.

— И тогда мы придумали вот что...

Жестом Цезаря он указал на вывеску, которую я ошибочно принял за транспарант. На свежей краске осел толстый слой пыли, но Маррея это не огорчило. Он вообще обладал удивительной способностью моментально приспосабливаться к новой ситуации.

Он взял меня под руку и взволнованно произнес:

— Пойдем. Самый большой сюрприз еще впереди.

Тропинка вела к небольшому холму. За ним, примерно в километре отсюда, виднелась какая-то продолговатая постройка. Я даже не представлял, куда мы идем. Мы шагали молча. Пыль, облачками взметавшаяся из-под ног, оседала на лице, смешиваясь с ручейками пота. И лишь только в конце нашего утомительного пути я сообразил, какие мы дураки... шагаем пешком, хотя есть автомобиль. "Тойоту" мы оставили у той великолепной вывески фирмы.

— Вот наша резиденция, — сказал Маррей, с уважением оглядев обшарпанные стены, которые его мальчики, восторженные зоологи, красили в белый цвет.

Километрах в тридцати от Найроби Маррей купил старую ферму, где должна была обосноваться новая фирма. Ферма, казалось, была взята напрокат из фильма ужасов, но за ней уже виднелись новые постройки. Это были загоны, сооруженные зоологами вместе с пятнадцатью туземцами, которых за удивительно короткое время удалось отыскать Маррею. Я уже говорил о способности Маррея очень быстро "убедить" кого-либо, ну, а "убедить" работать африканцев само по себе говорит о многом.

Я так никогда и не узнал, как это ему удавалось.

— Здесь животные будут проходить карантин перед отправкой в Чехословакию, — деловито рассуждал он. Куда только девался прежний Маррей с его высокопарными речами?

— Отлично, — похвалил я, удивленный его организаторским талантом. На этот раз приятно удивленный.

Но это было еще не все.

— Я обещал тебе, что это не продлится дольше часа, — сказал Маррей. — Входи, давай начнем наш поиск.

Я не представлял, как он собирается на этой старой ферме проводить поиск, без которого мы не могли начать отлов. Отлавливать животных мы могли лишь в подходящей для этой цели местности, проверенной с санитарной точки зрения, где водились бы интересующие нас виды. Именно эти условия я вкладывал в понятие "поиск".

Но что под ним понимал Маррей?

Я провел много времени в ветеринарном отделе министерства сельского хозяйства, проверяя, в каких зонах на протяжении ряда лет нет инфекционных заболеваний. Я хотел удостовериться, что производить отлов мы будем лишь в местах, где домашние и дикие животные совершенно здоровы.

В Гейм-департменте я раздобыл специальную карту, на которой были обозначены области с самой большой концентрацией определенных видов животных. Руководствуясь этой картой, нам надо было найти места, где бы водились сетчатые жирафы, зебры Греви и некоторые виды антилоп.

А по карте рельефа Кении нам надо было определить, есть ли там места, пригодные для отлова зверей. Например, невозможно организовать лов на скалистой, неровной местности, покрытой зарослями колючего кустарника, или в местах, испещренных ручьями, потоками и болотцами.

Все это было необходимо знать, прежде чем приступить к последней части поиска — то есть взглянуть на все собственными глазами.

Я стоял на пороге старой фермы и думал, что еще за сюрприз приготовил мне Маррей.

— Ну, пошли, — поторапливал он. — Ты сам говоришь, время дорого.

Ну что ж, я вошел. Внутри было приятно и уютно. Я не ожидал, что в этих развалинах все будет обставлено с таким удобством и вкусом. Все сияло новизной и чистотой. Я представил себе молодых зоологов, как они здесь убирают, скоблят, отмывают, и мне сразу стало весело.

— Что ты нашел смешного? — спросил Маррей.

— Видишь ли, подобная обстановка наводит скорее на мысль о встрече за бутылочкой, чем...

— Правильно, — перебил он меня и, хлопнув в ладони, отдернул занавес. В комнату торжественно вступили мальчики Маррея. Первый нес скатерть, второй — тарелки и бокалы, третий — сэндвичи, а четвертый — напитки.

Все делалось молча, движения их были элегантны, как у отлично вышколенных слуг.

И тут началось... Я с удовольствием об этом вспоминаю.

Двое из них, подойдя к Маррею, громко произнесли:

— Пожалуйста, шеф...

А двое других, точно так же подойдя ко мне, сказали:

— Пожалуйста, шеф...

Впервые зоологи Маррея обращались ко мне подобным образом.

Маррей налил виски в два бокала. Молодые люди, отойдя в сторону, выстроились в ряд.

Маррей поднял бокал и торжественно произнес: — За удачное начало и благополучный конец великой чехословацкой экспедиции!

Мальчики Маррея глубоко поклонились.

Мы выпили до дна.

После этого он снова налил виски и торжественно провозгласил:

— За благородную цель нашей экспедиции!

Мы выпили до дна, и молодые люди снова поклонились.

Маррей налил еще раз, но теперь только в свой бокал. Мне стало интересно, что будет дальше.

Маррей подошел к своим помощникам и воскликнул:

— За ваше здоровье!

И отвесил им поклон.

После этого он наполнил мой бокал. Взгляды присутствующих устремились на меня. Я ощутил некоторую напряженность. Все ждали, что я сделаю, что скажу. В тот момент я и сам плохо представлял себе это. А драгоценные секунды бежали...

Вдруг я вспомнил слова: „Пожалуйста, шеф“... Они одинаково обратились к нам — к Маррею и ко мне. В этом было что-то символическое. Стало быть, оба мы — шефы с одинаковыми правами и полномочиями.

Я уже знал, что делать.

Я подошел к молодым зоологам и важно, как Маррей, сказал:

— За ваше здоровье!

И, низко поклонившись, одним махом осушил бокал.

Мальчики стояли по стойке "смирно".

После этого мы, шефы, встали плечом к плечу против ряда выстроившихся молодых людей и поклонились друг другу. Они нам, а мы им.

Церемония была окончена. Ребята ждали распоряжений, все молчали, и некоторое время стояла тишина.

— Спасибо вам, — растроганно произнес я.

— Ура!!! — закричали зоологи.

С церемониальной частью было покончено. Маррей взял со стола бутылку виски, протянул ее ребятам и совсем обыденно сказал:

— Можете ее выдуть.

Подпрыгнув от радости, они исчезли.

— Ну, а теперь начнем работать, — заявил Маррей.

— Что, что это ты сказал? — не понял я.

Выпитое на пустой желудок виски начало оказывать свое действие.

— Что начинаем вкалывать. Начнем поиск...

Он достал с полки кипу бумаг. Там были и полные данные ветеринарной службы о санитарном состоянии областей, и карта из Гейм-департмента о наличии животных, карта рельефа Кении... У него были собраны все данные. Все то же, что и у меня.

Из-за выпитого виски глаза слипались.

— Ну, что скажешь, Джо?

— Ничего.

— Все ясно, — ответил Маррей и, словно заботливая нянька, добавил: — А теперь пойди, немного вздремни.

1:0 в пользу Маррея, так закончилась эта партия.

Если бы я знал, что ожидает меня в ближайшие дни!..

Мне здорово пришлось помучиться, пока я научил африканцев делать ящики для перевозки животных. Лишь всего двое научились измерять доски, трое умели просверливать дырки, четверо распиливали доски и бруски на нужную длину. Их работу проверял я и при этом не переставал удивляться: ни один срез, ни одно отверстие не были ровными. Они никак не могли понять, что два криво распиленных и с неровно просверленными дырками бруска невозможно соединить болтом.

Первые ящики мы делали вместе с моей женой, остальные они сбивали сами. Но все пришлось переделывать заново: стенки были кривые, доски не подходили друг к другу. Я заставил африканцев выравнивать каждую сторону до тех пор, пока обе стороны на стыке не были строго перпендикулярны. Чтобы им было легче прибивать бруски строго по вертикали, я сделал им из веревки и гайки отвес; потом на ровной площадке я показал им, как прикреплять боковые стенки к днищу ящика. Ящики мы оставляли прямо там, где их сбивали, но обязательно подкладывали под них доски, чтобы их не обгрызли термиты.

Какое-то время все шло гладко. Но однажды, возвращаясь с охоты, я еще издали заметил, что все ящики кривые. Дело в том, что после того, как вся ровная площадка, где обычно сбивали ящики, была заполнена ими, африканцы начали делать их на довольно крутом склоне реки. Я распорядился, чтобы их снова стали делать на ровном месте и уже готовыми переносили на берег реки.

Незнание параллелей и прямого угла у обитателей буша, по-видимому, объясняется тем, что вокруг них, в окружающей природе нет ничего ровного и прямого, все — кривое, округлое, изогнутое, вот почему у них нет и не может быть представления о прямом угле.

В сознании местных жителей укоренилось много различных поверий и суеверий. Одно из них чуть не стало роковым для нашей экспедиции. После шестинедельной подготовки мы, наконец, были готовы начать отлов жирафов. Было это в канун нового, 1960 года. Но я никак не мог отговорить нашего партнера Тома от его затеи: он хотел сам управлять джипом и настаивал на том, чтобы его жена Тесса бросала лассо. Напрасно я пытался убедить его, что для женщины это слишком тяжелая и опасная работа, уговорить его было невозможно. Во время отлова жирафов, один из них, бегущий перед джипом, неожиданно резко повернул в сторону восходящего солнца. Солнце ослепило Тома и он, ничего не видя, врезался в термитник, жену его резко подбросило, она запуталась в лассо и на полной скорости вылетела из машины. Состояние ее было тяжелым. Том и моя жена сразу же отвезли ее в больницу в местечке Мбала-Мбала, в 120 км от лагеря. Африканцам вообще не нравилось, что мы начинаем отлов под Новый год, более того, случившееся в первый же день несчастье так напугало их, что они наотрез отказывались принимать участие в дальнейшем лове. Я тогда здорово разозлился, уже по опыту зная, что если уступить им сейчас, то и потом при каждой возможности они будут ссылаться на какие-нибудь поверья. Мы возвратились в лагерь, я продолжал убеждать их, пока мне, наконец, не удалось найти четырех помощников на джип. Были это не себейя, а представители племени кикуйя в Кении, и один из племени мао-мао. Потом вызвалось и несколько себейя, но они лишь согласились сопровождать нас на грузовике с ящиками для животных. К вечеру нам без всяких происшествий удалось поймать трех великолепных жирафов. С тех пор у меня уже не возникало осложнений из-за суеверности африканцев.

...Ночи были все светлее, месяц с каждым днем становился все больше. Вчера я наблюдал за слоном, забредшим к нашему лагерю. Тихими, осторожными шагами он подошел к нашей палатке и остановился метрах в восьми от нее. Несколько минут он неподвижно стоял, покачивая хоботом и похлопывая ушами. Потом он прошел по тропинке, идущей от лагеря, перешел речку и исчез в темноте. Ушел он так же бесшумно, как и появился. И льва я заметил только тогда, когда он был уже за палаткой, посреди дорожки, ведущей в лагерь. Он тоже постоял некоторое время, прислушиваясь к звукам лагеря, а потом, несколько раз оглянувшись, убежал в буш.

Ночью жизнь в буше совершенно иная, чем днем, при свете солнца. Все здесь имеет свой порядок и размеренный ход. Утром с равнин и редких зарослей кустарника по краям леса тянутся стада слонов. В утренние часы и потом, уже только к вечеру, на открытых просторах пасутся огромные стада черных буйволов и различных видов антилоп. Вечером направляются на пастбища бегемоты, которые в течение дня отдыхают в болотах и водоемах; выбираются на охоту львы, леопарды и гиены. По вечерам я особенно любил следить за обезьянами. Громко крича и раскачиваясь на ветках деревьев, они перелетали с дерева на дерево, неожиданно исчезая в густых кронах, настолько сливаясь с листвой, что различить их было уже невозможно.

Крыша Африки — Килиманджаро высотой 5895 м над уровнем моря.

Огромные песчаные дюны в пустыне Намиб. Сильный морской ветер наносит песок, насыпая вершины до высоты 300 м.

Щелочные образования, появляющиеся в сухой сезон на дне озера Магади в Кении неподалеку от границы с Танзанией. Озеро является частью Великого африканского разлома, питают его щелочные источники.

Розовые цветы растения из семейства семядольных (Scrophulariaceae) в колючих кустах акации.

Окаменевший лес, расположенный среди открытой равнины, южнее Национального парка Этоша в Намибии. Возраст окаменевших стволов насчитывает около двухсот миллионов лет. Установлено, что здесь лес не мог расти, поэтому остается загадкой, как окаменевшие стволы попали именно на это место.

В буше растут не только тернистые кусты акаций. Красноватый цвет почвы объясняется выветриванием горных пород в условиях тропического климата. Защитный слой гумуса здесь не образуется, и горные породы распадаются на гидраты окиси алюминия и железа. Подобный тип почвы называется латерит.

Водопад Виктория.

Ситатунги в болотах реки Кафуэ. Замбия.

Детеныши жирафа сетчатого; тонкая белая сетка словно нанесена на красно-коричневый тон. Пожалуй, этот вид жирафов имеет самую красивую окраску. Столетиями они жили в непроходимых чащах на правом берегу реки Гана изолированно от других видов жирафов.

Жираф масайский. Целые области в Кении были уничтожены нерациональным использованием их под пастбища для скота кочующих масайя.

Жираф замбийский. Как и у всех остальных видов жирафов, на шее у него кожа очень грубая; африканцы делают из нее щиты, которые не пробивают ни стрелы, ни копья.

Со скоростью 50 км/час, делая восьмиметровые прыжки, бежит этот иноходец. Отлов сетчатого жирафа в Лонгоито в области Исиола. Кения.

Масайские жирафы в период гона. Стадо возглавляет старая опытная самка. Самец лишь сопровождает стадо.

Травоядные обычно пасутся на общих пастбищах рядом друг с другом, ведут себя очень миролюбиво. Масайские жирафы и черный носорог в Национальном парке Цаво. Кения.

Национальный парк Этоша доступен для посетителей с восхода солнца до момента, пока солнечный шар не исчезнет за горизонтом. Жираф ангольский.

Над горой Кения

— Джо, теперь ты увидишь, какого нашел себе партнера!  Вот посмотришь! — говоря это, Маррей, разумеется, имел в виду себя. В самолете были лишь мы с ним.

Было только шесть часов утра, и мы ожидали разрешения на взлет, собираясь с самолета осмотреть места нашей будущей работы. Я заранее радовался этому: наконец-то мы покинем Найроби, наконец-то позади все переговоры и бумажная волокита, и нас ждет настоящее дело.

— Я так рад, — проговорил Маррей.

Он сказал то же самое, о чем думал и я, но... странное дело, в его устах эти слова приобретали другой смысл.

Я незаметно взглянул на него. В одежде летчика он был совсем другой, незнакомый. Только лицо оставалось то же самое.

Вдруг я заметил, что он улыбается.

— Послушай, Маррей, — неуверенно начал я.

— Что тебя тревожит, Джо?

— Собственно, ничего.

— Ну, ладно.

Мы замолчали. Взглянув на часы, Маррей неожиданно сказал:

— Джо, у тебя нет никакого предчувствия?

— Какого? — испугался я.

— Да нет, я просто так.

Мы снова замолчали, и в воздухе повисло что-то недосказанное. Впереди были дни, наполненные интересными делами, еще минуту назад я по-детски радовался им, как вдруг неожиданно настроение испортилось.

— Так о чем это ты, Маррей?

— Нет ли у тебя какого-нибудь предчувствия?

— А у тебя?

— Абсолютно никакого.

Наконец-то я понял, что со мной происходит. Да, у меня появилось какое-то нехорошее предчувствие. Но отчего? Маррей был не только прекрасным зоологом, но и отличным летчиком. Откровенно говоря, в этой экспедиции я хотел его использовать именно в этом качестве. И полностью полагался на него. Откуда же тогда взялось беспокойство?

— Машина в порядке? — как бы невзначай спросил я.

— А что с ней может случиться?

— Это не ответ. Так да или нет?

— Джо, — начал Маррей. — В этом полете ты меня узнаешь по-настоящему.

— Лучше не надо, — искренне сказал я.

Наконец нам разрешили взлет. Как только мы поднялись в воздух, все великолепие африканской природы предстало перед нами.

Я начисто забыл и про свои предчувствия, и про странные слова Маррея. В сильный бинокль я разглядывал местность и при виде больших скоплений различных животных сердце буквально подпрыгивало от радости. Мы старались держаться русла реки Тана, дающей жизнь всей этой огромной области. Когда-то, тысячи лет тому назад, здесь были непроходимые девственные леса. Но Кения постепенно высыхала, и непроходимые леса вдоль реки со временем исчезали. От них осталась лишь полоса редких кустарниковых зарослей.

Так сложилось, что здесь обитали два вида жирафов: в более сухих областях ближе к Эфиопии — сетчатые жирафы, а в лесах по берегам реки Тана — жирафы масайские.

Я даже не заметил, как это случилось. Я вдруг очнулся — бинокль лежал у меня на коленях, а я бессмысленно смотрел перед собой. Потом все закружилось перед глазами, в ушах звенело, этот неприятный звон переходил порой в грохот, напоминающий пушечные выстрелы. О желудке и говорить нечего.

— Тебе плохо? — обрадованно спросил Маррей.

И без ответа все было ясно. Маррей протянул мне пакет и посоветовал изменить положение. Но он хорошо знал, что это мне не поможет. Как только он заметил мое состояние, настроение у него явно улучшилось. Я понял, что мне предстоит пережить трудные минуты.

— Джо! — в воодушевлении кричал он. — Полеты — замечательная вещь. Ты помнишь, о чем мы договорились?

— Я уже вообще ничего не помню.

— Что ты научишь нас ловить зверей, а мы тебя — управлять самолетом.

В это время мы пролетали над вершиной Кении. Внизу я отчетливо видел две характерные заснеженные вершины. Еще с самого начала я задумал сделать несколько снимков этих прекрасных гор. Но Вершина чудес — так ее называли — теперь не трогала меня. Меня уже ничто не интересовало.

"Суперкаб" Маррея — старый тихоходный самолет, отлично подходил для нашей работы по изучению местности, а позднее и для отлова животных. Но он был слишком чувствителен к воздушным потокам. Меня не оставляло ощущение, что я плыву по морю во время шторма.

Маррей тем временем показывал разные рычаги, табло, кнопки и с жаром что-то говорил. Что именно, я, разумеется, не помню. Я окончательно пришел в себя лишь тогда, когда Маррей, с силой хлопнув меня по спине, воскликнул:

— Ну как, понял, дружище?

Я закрыл глаза, мне казалось, что я куда-то проваливаюсь.

Когда я их снова открыл, передо мной поплыли разноцветные точки, перемежавшиеся с огненными линиями.

— Полеты — это замечательная вещь! — прокричал Маррей. — Попробуй, Джо.

Он потянулся к фотоаппарату:

— Я сделаю снимок на память: Джо над Вершиной чудес...

Невозможно было понять, когда Маррей говорит серьезно, а когда нет. Он был способен на все. На земле Маррей часто испытывал неуверенность в себе, а здесь, в воздухе, чувствовал себя героем чересчур.

— Мне так плохо, — попробовал я защищаться. — Отвратительно. Если бы я знал, ни за что не сел бы в эту старую калошу.

Этого мне не следовало говорить.

Кровь бросилась в лицо Маррея, и он на какое-то время лишился дара речи.

— Так я покажу тебе, что может эта старая калоша!

Еще минуту назад Вершина чудес была где-то сбоку, а теперь она, казалось, висела над нашими головами. Стадо антилоп, пасшееся в зарослях кустарника, внезапно будто оказалось здесь, в кабине самолета. Я попробовал закрыть глаза, но так стало еще хуже. Жуткие видения лишь усилились.

— Ни за что больше не сяду в этот самолет, — заявил я, когда мы были уже внизу, в безопасности, на маленьком аэродроме местечка Нанюки.

На этот раз я не назвал „суперкаб“ старой калошей, и Маррей оценил это.

— Как миленький сядешь, — с нежностью проговорил он. — Ты отлично знаешь, что без моей лошадки нам не обойтись.

Он был прав.

В Нанюки мы пополнили запасы бензина и переночевали в самолете.

На второй день я капитулировал. Все повторилось снова. Я был просто в отчаянии. Видите ли, в Африке я привык рассчитывать время до минуты, а тут получалось, что я потеряю еще один день. Я злился на себя, пытаясь усилием воли перебороть свой организм, но напрасно. "Суперкаб" Маррея был сильнее.

— Тебе плохо? — спросил Маррей, но уже не так радостно, как вчера. Он понял, что это серьезно. Без детального изучения местности мы не могли начать работать. Необходимо было прежде всего узнать места обитания животных, на отлов которых мы с таким трудом получили лицензии. По плану нам уже давно полагалось быть в буше. А теперь из-за такой ерунды ломался график работы экспедиции.

— Маррей, — начал я жалобно. — Я не могу этого понять. Я целый месяц плыл по морю, сопровождая животных, я пролетел тысячи километров. И вот тебе на...

— Мне жаль тебя, Джо, — сказал Маррей расстроенно. У него уже пропала охота мстить мне за "земные" обиды.

Настроение было на точке замерзания. Маррей бесцельно кружил в воздухе и сосредоточенно хмурил лоб. Но вот морщинки разгладились и он победоносно воскликнул:

— Придумал. Давай заскочим в аптеку. Это в трехстах километрах.

Пока мы "заскакивали в аптеку", я прошел все круги ада, вдобавок погода ухудшилась. Перед глазами стояли ящики с лекарствами, которые я привез с собой из Чехословакии. Там были средства на самые непредвиденные случаи. Там было все — кроме средства от самолета Маррея.

Но сейчас у меня появилась надежда.

Все в жизни преходяще. Даже этот нескончаемый путь под палящим солнцем имел свой конец.

Перед домом аптекаря сидело на земле несколько человек, больше на улице не было ни души. Они молча глазели на нас, в то время как мы дергали ручку двери. Было закрыто. Тут мы заметили записку следующего содержания: Я СПЛЮ!

Я постучал в дверь, и тут случилось неожиданное: толпа вскрикнула. Я оглянулся. И увидел удивленные лица, испуганные глаза. Я постучал еще раз. Толпа снова вскрикнула, на этот раз уже громче. Быстро поднявшись, все отбежали на безопасное расстояние от дома аптекаря.

Наконец мы все поняли. Записка на двери была не столько информацией, сколько предостережением. Аптекарь отдыхает после обеда, и горе тому, кто его потревожит. Люди, сидящие перед домом, как оказалось, ждали, когда он проснется. Что же теперь? Уйти ни с чем? Поздно, в доме послышались шаги. Чуть спустя в дверном проеме появилось рассерженное лицо.

Черт его возьми! Мы пролетели напрасно триста километров.

Аптекарь с минуту молча смотрел на нас, а потом закричал диким голосом. Вернее сказать, зарычал, так как это было нечто нечленораздельное. Маррей тут же юркнул за угол, а я, сохраняя спокойствие, произнес:

— Мы приносим тысячу извинений, господин аптекарь. Но мы проделали путь в триста километров ради вашей драгоценной особы. Не откажите нам, господин аптекарь. — Этот господин, очевидно, знал английский: на сей раз он уже не издал ни звука, а в его глазах мелькнуло любопытство.

— Разрешите мне все объяснить...

Он с мрачным видом кивнул, и я вкратце поведал ему о своих страданиях. Солнце между тем нещадно палило, и знаете, что вдруг произошло? Аптекарь неожиданно настежь растворил двери, широко раскинул руки и на прекрасном английском языке воскликнул:

— Войди, сын мой! Добро пожаловать!

Маррей появился так же внезапно, как исчез, и мы вошли в дом. К своему удивлению, мы оказались в удобной, по-европейски обставленной квартире. Не успел я опомниться, как уже сидел в глубоком кресле с прохладной повязкой на лбу, а передо мной стоял бокал с холодной кока-колой. Понять что-нибудь было невозможно.

— Так вы не переносите полеты, сын мой, — обратился ко мне аптекарь. — Никто другой не сможет понять вас так, как я.

И он поведал нам свою историю. Аптекарь был из семьи плантатора. Он учился в Англии, преуспевал в науках, но учение не занимало его. Его заветной мечтой был спортивный пилотаж.

— Проклятая морская болезнь, — вздохнул он. — Не было средства, которого бы я не испробовал, — и все напрасно.

Аптекарь помрачнел и задумался, устремив взгляд в пространство. Мы тоже молчали.

— Я лечился у лучших специалистов, — продолжил он после длительного молчания, — но это были лишь выброшенные деньги. Потом мне посоветовали обратиться к знахарю. — Печаль на его лице сменилась ужасом. — Меня завернули в простыню и по знаку знахаря стали трясти, подбрасывать, качать. Музыканты били в тамтамы, а женщины из племени пританцовывали и пели вокруг меня.

Аптекарь прикрыл глаза, очевидно, все это представив себе снова. Я предпочел не следовать его примеру.

— Лечение началось на рассвете, а закончилось поздно ночью. Вокруг меня попеременно сменилось все племя.

— И что же потом? — с интересом спросил Маррей.

— Что же, нетрудно себе представить, что я испытал и как я после всего этого выглядел... Я серьезно заболел, долгое время пробыл в бреду, а когда наконец снова встал на ноги, от меня остались кожа да кости.

— Но вы излечились, не так ли?

— Да, от полетов я излечился окончательно.

Когда мы покидали его — разумеется, без лекарства, Маррей сказал мне:

— Знаешь, Джо, лечение на каждого действует по-разному. Может, тебе стоит... Что, если нам заскочить к этому знахарю?

Я ему ничего не ответил.

Излечился я сам по себе и при довольно драматических обстоятельствах.

Дикие животные — это не только промысел мяса, не только цель увлекательной охоты и даже не принадлежность отдельных государств, это достояние всего человечества, равное по своей ценности такому культурному наследию, как Триумфальная арка, храм святого Витта или Акрополь.

При хорошо организованном отлове требуется как минимум пять машин — три легковых джипа и два грузовика. На отлов ежедневно отправляются два джипа с командой, вооруженной лассо, и один грузовик с ящиками, в которых пойманных животных доставляют в лагерь. Третий джип и второй грузовик остаются в резерве: если они не на ремонте, на них ездят на заготовку кормов, за покупками.

Так как почти ежедневно приходится ездить на большой скорости и притом по очень неровной местности, поросшей колючими растениями, машины быстро выходят из строя и нуждаются в постоянном осмотре и ремонте. Во избежание излишних хлопот с запчастями, колесами, шинами и т. д. мы всегда старались покупать машины одной и той же марки.

Для каждой машины надо иметь по крайней мере два диска с камерой и шиной, не считая запасных, всего в общем семь колес. Если при работе в джипе обнаружится какая-нибудь неисправность, то дается сигнал второму джипу, и он подключается к работе. На замену колеса обычно уходило самое большее две минуты, и работа продолжалась дальше. Каждый день у нас бывало как минимум пять, а как максимум тридцать пять неполадок, поэтому грузовику приходилось всякий раз не только отвозить в лагерь отловленных животных, но и брать проколотые шины и привозить запасные, хорошие. Эти работы были возложены на помощника механика, и он действительно не мог пожаловаться на нехватку работы.

Прежде чем отправиться на отлов, необходимо освободить джип от всего лишнего: вынуть все стекла, за исключением переднего, открепить запасное колесо, просто положив его в машине, снять каркас с брезентовой крыши и вообще крышу машины, перед вентилятором укрепить густую сетку от москитов (иначе решетка вентилятора будет моментально забита насекомыми и травой), перед фарами, капотом, указателями поворотов укрепить полукруглую сетку, передний бампер закрыть резиной, вырезанной из старой шины, крышу кабины укрепить стальным защитным каркасом, который, если машина перевернется, предохранит кабину от повреждения (каркас изготовляется из стальных труб диаметром 2 см), борт кузова по обеим сторонам обшивается толстыми досками.

На подобным образом оборудованном джипе можно совершенно безопасно ловить всех зверей, кроме слонов и носорогов, для которых джип слишком легок. Этих животных мы отлавливали на более тяжелых машинах.

Рабочие и те, кто ухаживал за животными, получали до десяти шиллингов в день, плата бригадиров и шоферов составляла двадцать шиллингов, автомеханика — тридцать. Кроме того, каждый работник получал недельный паек продуктов: 5 кг кукурузной муки — посхо, 1 кг сахара, 2 кг сгущенного растительного масла — кимбо, 1 кг фасоли, 2 кг мяса, 50 г чая. Они обычно еще докупали у деревенских жителей молоко, яйца, овощи, иногда кур.

Самым лучшим временем для отлова диких животных в Африке бывает засушливый сезон: твердая, высохшая поверхность позволяет развивать большую скорость в погоне за животными, к тому же в это время года территория отлично просматривается.

Драма в воздухе

Мы пролетали где-то между горой Кения и Найроби. Мои страдания от морской болезни становились все мучительнее. Ее атакам подвергались уже не только голова и желудок: руки и ноги словно налились свинцом и, казалось, последние силы покидают меня. Я закрыл глаза и сидел, стараясь не двигаться — ничего больше не оставалось делать.

— Ты спишь, Джо? — спросил Маррей.

Я не отвечал. Разговаривать не хотелось.

— Кто знает, куда ты попадешь: в рай или в ад, — продолжал Маррей, но я по-прежнему молчал; настроения философствовать у него вообще не было.

— Пора тебе просыпаться, Джо.

Каждое движение причиняло мне боль, я осторожно повернул голову и взглянул на него. Губы его расплылись в улыбке, он, казалось, чему-то радовался в душе. Но взгляд оставался серьезным. Я все еще ничего не подозревал.

— Знаешь, какой вопрос самый трудный?

Я снова открыл глаза, что должно было означать внимание.

— Когда спрашивают, какое твое последнее желание. Что бы ты выбрал, Джо?

— Ничего.

— Правильно, — удовлетворенно кивнул Маррей. — В таком случае хочется лишь одного — жить. И если это желание невыполнимо, не хочется ничего. Все остальное ерунда. Ни искрящееся шампанское, ни зажаренный, с золотистой корочкой цыпленок...

Меня передернуло. Я представил все это, и тошнота подступила к горлу, а Маррей с сочувствием произнес: — Этого жаждет лишь жалкая плоть. Но душа, Джо! Главное — душа!

Что это вдруг Маррея стала занимать моя бренная плоть, и он словно поп читает проповеди? Тут снова сказалась его натура, как всегда он действовал и рассуждал так, что напрасно было бы пытаться понять его. Я устало прикрыл глаза, предоставив Маррея его размышлениям.

— Тебе-то хорошо, Джо, — услышал я через некоторое время.

— Почему?

— Ты тут себе подремываешь, а проснешься уже на том свете. А я...

Я приоткрыл сначала один, потом второй глаз. Маррей сосредоточенно смотрел перед собой уже без всякой тени улыбки. Я огляделся, и от страха по спине поползли мурашки.

Небо было необычного, серо-зеленого цвета и светилось словно цветное стекло, как будто с той, другой стороны света, таинственный фонарь отбрасывал на него свои лучи.

Я уже знал, что это такое... На собственном опыте мне довелось испытать, что представляют собой африканские грозы. Они надвигались быстро и неожиданно. Дождь сначала нежно постукивал по брезенту палаток, и вот внезапно он уже обрушивался ливнем, стены палаток надувались и трещали, словно дергаясь в судорогах. Животные в загонах от страха дико кричали, деревянные перекладины трескались... и ничего больше не оставалось, как в бессильном отчаянии смотреть на демонический разгул стихии и ждать конца, когда и лагерь, и заросли кустарника, и все вокруг провалится в тартарары.

Но тогда я прочно стоял на земле, а не летел в самолете.

— Маррей, ради всего святого, скажи что-нибудь!

— Аэродром не принимает.

— Так садись на какой-нибудь маленький полицейский аэродром.

— Ни один из ближайших аэродромов не принимает.

— А дальние?

Маррей ничего не ответил. "Ну, подожди, за твое садистское молчание я тебе еще отплачу", — со злостью подумал я.

Но для этого надо было сначала вернуться на землю. Цвет неба к этому времени изменился, сине-черная туча со всех сторон сжимала самолет и казалась огромной амебой, готовой в каждую минуту поглотить его.

— Маррей, — начал я как можно спокойнее. Надо сказать, что в Африке у меня выработалось какое-то профессиональное спокойствие, не позволявшее мне терять присутствие духа в самые критические моменты. — Я хорошо знаю эти грозы. Они обрушиваются нежданно, точно судный день, но бушуют только в одном месте, а чуть дальше светит себе солнышко. Давай пройдем сквозь тучи, и где-нибудь дальше мы сможем сесть.

— У нас нет бензина.

Я чуть не подпрыгнул, удержали ремни, которыми я был пристегнут к сиденью. Самым отвратительным оказалось сознание собственного бессилия. Я не в силах был ничего сделать, оставалось лишь ждать.

Маррей снизил высоту. Самолет, казалось, метался, увлекаемый вихрем, деревья и кустарник буша гнулись до земли, будто в схватке с невидимым врагом. Я понял, что Маррей ищет место, где можно посадить самолет.

Мы влетели в тучи, которые висели низко над землей и казались огромными надутыми шарами. Различить что-либо было невозможно. Внизу под нами зияла черная бездна, небо казалось бездонным кратером, из которого без конца вырывались молнии.

— Маррей, ты что-то сказал?

В ответ он лишь кивнул головой. В этот момент мы вылетели из туч, снова проглянула земля. Я следил за стрелкой альтметра, радуясь, если можно так выразиться, что хоть на несколько секунд голова моя чем-то занята. Даже Маррею стало не до шуток. Он был бледен и казался чужим и незнакомым.

Я положился на его опыт. Но что такое человек рядом с разбушевавшейся стихией? Мы должны приземлиться... У меня было чувство, что мы бросаем вызов самой судьбе.

— Джо, я нашел. Взгляни!

Где-то внизу я различил полоску, которая выделялась на темном фоне земли. Узенькая, короткая полоска, конец которой неожиданно терялся в зарослях кустарника. Здесь и собирался Маррей посадить самолет.

— Самое главное — спокойствие, — простучал я зубами.

— Я согласен с тобой, — живо отозвался он, и это снова был прежний Маррей. Я думал, что он даже начнет насвистывать. Но это было бы еще хуже, чем его серьезный вид.

Знаете, мне приходилось бывать в разных переплетах, и чувство опасности всегда рождало во мне стремление действовать. Сейчас же в моей голове был сплошной хаос. Вероятно, оттого, что я находился не на земле. Подобное я испытывал впервые.

Внезапно я ощутил толчок, а Маррей произнес нечто странное:

— Вот мы и на перине!

С этими словами он распахнул дверцу, а я задал ужасно глупый вопрос:

— Ты куда?

— Туда. Ведь мы уже сели.

Да, мы были уже на земле. Выйдя из самолета, Маррей что-то сказал, но до меня донеслось лишь неразборчивое бормотание. Я понял его слова, только когда он появился в иллюминаторе и прокричал:

— Выходи, Джо, или нас унесет!

Я прыгнул на что-то мягкое, в момент сообразив, что именно Маррей назвал периной, — я по колено провалился в ил. Порывы ветра в ярости обрушивались на наш самолетик, и я понял: если его не привязать, он перевернется.

Я выбрался из ила и принялся помогать Маррею вбивать в землю костыль. Шасси было не видно, самолет почти по корпус провалился в ил. Мы с трудом передвигались в этой липкой, свинцовой каше, словно пьяные качаясь под напором ветра.

Это была необыкновенная ночь. Часа через два буря утихла, выглянул месяц, залив незнакомую местность холодным светом. Мы различили множество светящихся глаз, которые было осторожно приблизились к неизвестному чудищу, то есть нашему самолету, но, убедившись в его неопасности, исчезли. Но тут же стали появляться все новые и новые сверкающие огоньки: мы не в силах были оторваться от этого захватывающего зрелища.

Утром меня разбудил необычный будильник. Прямо в ухо Маррей прокричал:

— Вставай!

В первый момент у меня возникла мысль, что на нас напало, по меньшей мере, стадо слонов. Я вскочил, готовый немедленно действовать. Но это оказалось ни к чему.

— Ты чего орешь? Горит, что ли?

— Я уже целых полчаса кричу, а ты ноль внимания.

Маррей был гладко выбрит, и в свежей рубашке имел весьма представительный вид. Я взглянул на себя. Я был разут, босые ноги — словно в панцире из засохшего ила. Меня можно было принять за разбойника, но самого низкого пошиба.

— Где мои ботинки? — воскликнул я, хотя ответ был известен заранее. Они остались там, в иле, когда мы привязывали самолет. Но и Маррей, наверняка, потерял свои. По-видимому, он догадался о том, что со мной происходит, так как обратился ко мне со следующими словами:

— Великий африканский охотник разочаровал меня: видите ли, он не возьмет с собой чемодан. Посмотри на меня! В этой буре я потерял не только ботинки, но и весьма значительную часть своего гардероба! Ну и что из этого?

— Ничего, — ответил я смиренно. Да, Маррей был одет как на картинке. Правда, в этом костюме он мало походил на пилота, но тем не менее с честью вышел из положения. Я должен был признать это.

— Что теперь делать? — спросил я.

— Ничего, пойдешь к своему стыду босым...

— Послушай, Маррей. В Найроби я быстро выберусь из самолета и постараюсь затеряться.

— В Найроби исключено, — решительно отверг Маррей. — Нам предстоят переговоры с высокопоставленными лицами, предстоит визит к начальнику полиции. Мало-помалу я начинал это понимать.

— Наконец-то мы можем приступить к поискам мест, где будем ловить животных, — продолжал Маррей. — Как только мы их найдем, сразу же на месте покончим со всеми формальностями и вернемся в Найроби. Ты согласен?

— Разумеется. Ведь таков был наш план.

— А теперь шевелись!

— ?

— Вытащи костыль, отвяжи самолет. Ты всё равно весь в грязи, а я при параде... Когда при свете дня я осмотрелся, все оказалось далеко непросто. Мы находились посреди бескрайних диких зарослей, где пролегало лишь несколько метров строящейся дороги. По-видимому, прокладывать ее начали давно, да так и бросили. Как раз на эту дорожку, а точнее в море ила Маррей посадил свой "суперкаб".

Взлететь было делом не легким. Разодетый Маррей сидел в кабине и пытался маневрировать. Но прежде всего мне пришлось высвободить шасси из ила. Потом Маррей, скорее всего, следующим маневром: вперед, назад, еще раз вперед — проложил стартовую дорожку, вернее, две колеи, с которых нам и удалось взлететь.

Увлекшись, Маррей забыл про все на свете и чуть не оставил меня на земле.

Погода стояла великолепная, день был создан словно по заказу.

Внизу, за бортом самолета проплывала девственная природа, будто красуясь перед моими биноклем и фотоаппаратом. Местность была видна как на ладони.

— Эта гроза пошла на пользу, — сказал Маррей.

Я задумался над его словами. Что-то он не договаривал. И тут он не выдержал. — Ты здоров, Джо! Я вылечил тебя от морской болезни.

Из-за перенесенных трудностей я просто забыл о ней. Но Маррей был прав. Чувствовал я себя отлично, и полет доставлял мне удовольствие.

— Надо будет запатентовать мой метод, — заявил он.

— Это не ты... Это гроза, Маррей.

Он ничего не ответил, и вдруг я вспомнил.

— Ведь ты говорил, что у нас нет бензина. И из-за этого мы должны были бы приземлиться, а мы летим как ни в чем не бывало.

Маррей помалкивал, сосредоточенно глядя перед собой.

— Отвечай! Как с бензином?

— Хуже некуда. Приготовься, Джо! Мы вынуждены приземлиться.

В сухой сезон, когда палящее солнце в полдень стоит прямо над головой, и на небе не бывает ни облачка, дни бывают невыносимо жаркие. Ночи же, наоборот, холодные. Кажется, что нагретый днем воздух как бы дрожит, колеблется от солнца, над раскаленной землей то и дело вспыхивают серебристые блики, и создается впечатление, что звери, бегущие вдали, движутся по сверкающей, искрящейся траве. Ощущение невыносимого зноя усиливают поблекшие, выцветшие краски неба и окружающего ландшафта: серые, безлистные кустарники буша, пожелтевшая, сухая трава и неопределенный, от голубого до фиолетового цвет высокого неба совершенно не радуют, утомляют глаз.

К концу засушливого сезона на небе почти каждый день появляются облака, которые ветер пригоняет с моря. По утрам, как правило, идет дождик. Распускаются акации, наполняя воздух своим ароматом и давая животным корм в виде свежих листочков. С цветущих акаций ветер и пчелы разносят пыльцу еще до того, как первые ливни уничтожат цветы. С первыми дождями буш расцвечивается яркими красками: листья акаций сочного зеленого цвета, у других деревьев красноватого.

Долгожданные дожди начинают идти обычно под вечер или с наступлением темноты. Зебры сбиваются в огромные табуны, самцы возбужденно носятся — часто всю ночь мчится табун под ливнем, догоняя грозу. Взрослые львы во время дождя резвятся и играют, словно молодые львята. Гиеновые собаки в возбуждении носятся, облизывают шерсть. Птицы, летая среди намокших растений, купаются в струях дождя.

Буш после первого дождя покрывается ковром трав и цветов: пробиваются сквозь твердую почву нежные лилии, того и гляди распустятся прекрасные розовые цветы пустынной розы, покроется оранжевыми цветами, полными нектара, алоэ, а огромные эуфорбии украсятся мелкими желтыми цветочками. Появляется множество грибов, по соседству с термитниками вырастают целые гряды мухоморов, грибницу которых взращивают под землей термиты.

Слоны в поисках новых мест водопоя отправляются в буш, где вода стоит лишь в сезон дождей. Земля здесь сплошь покрывается молодой, зеленой травкой, которую они поедают в огромном количестве.

Опустошительные набеги слонов особенно заметны в засушливые годы, когда не хватает трав и кормов, и звери страдают от голода. Во время сильной засухи 1961 года на долю слонов, обитавших в Национальном парке Цаво в Кении, выпадало совсем немного корма. Поэтому растения и кусты были объедены до самой земли, в пищу шли и такие, какие слоны обычно не едят. Лишь только сухая кора деревьев и голые ветки, которые, кстати, очень питательны, помогли им выжить. Но при этом слоны уничтожили большое количество баобабов, а под падающими баобабами в свою очередь погибло много слонов. В 1961 году стояла великая засуха. По реке Ати, на протяжении шестидесяти четырех километров погибло от голода двести восемьдесят два черных носорога, которые почти никогда не покидают своей территории. Даже если они будут страдать от жажды, они не отправятся, подобно слонам, на поиски воды. Носороги настолько разборчивы в пище, что даже в засушливый сезон едят лишь зеленые листья, которые редко когда удается отыскать.

Засуха стала причиной гибели 60% всего поголовья домашнего скота. Десять лет спустя, в 1971 году, она снова нанесла огромный ущерб африканским скотоводам. Положение обостряется тем, что с каждым годом поголовье скота растет, что ведет к оскудению пастбищ. В некоторых районах скота пасется в десять раз больше, чем могут прокормить пастбища. Старые водоемы во многих местах совершенно высохли, превратившись в ямы с засохшей грязью, где в ожидании воды притаились крокодилы. Хорошо только хищникам: трупами погибших животных усеяны огромные равнины и плоскогорья. В сильную засуху их бывает столько, что падальщики не успевают подбирать их; палящее солнце высушивает их, и повсюду виднеются разбросанные, белеющие кости.

Лагерь у реки Тана

— Ты сказал, мы вынуждены приземлиться, — напомнил я минут через десять. Самолет летел все на той же высоте, а Маррей насвистывал какой-то марш.

— Так мы садимся или нет?

Мне хотелось одного: чтобы все уже было позади. И совсем не от того, что я боялся. Если уж Маррей посадил самолет во время страшной грозы, да еще в море ила, то сейчас это ему подавно удастся. День солнечный и видимость отличная.

— Маррей, запасись бензином как следует, — посоветовал я. — Уже пора начать обследование местности. К этому времени нам следовало быть в буше, надо было бы построить лагерь, а мы все еще летаем. — Похоже было, что Маррей готовит мне новую "каверзу", но с этим я уже смирился. Как пилот он значительно вырос в моих глазах, так что теперь я полностью на него полагался.

Маррей молчал. Он перестал насвистывать свой марш и изменил курс.

— Ты говорил, что мы не задержимся в воздухе, — напомнил я ему.

— Все правильно! В полдень начнем переговоры с местными властями.

— Но прежде надо подыскать место для лагеря. А пока...

Пока у нас ничего не было. Да и в остальном нам не везло. Животные встречались лишь в труднодоступных местах, отловить их здесь было бы невозможно. Когда же мы пролетали над прекрасными равнинами и лугами, там, как назло, зверей не было видно.

И вдруг вам ни с того ни с сего заявляют, что в полдень мы уже уладим все формальности относительно постройки лагеря. Я взглянул на часы. Времени оставалось немного. В безумных речах Маррея всегда присутствовала доля правды, но в данном случае дело было безнадежным. В нашем распоряжении оставалось всего около четырех часов.

— И куда теперь? — задумчиво произнес я, но вопрос этот относился скорее ко мне. На коленях у меня были разложены карты, и я отмечал места, которые мы еще не осмотрели. Их было полным-полно.

— Заскочим в Мбала-Мбалу, — сказал он. — Этим мы сразу убьем нескольких зайцев. Там есть аэродром, бензоколонка и магазин. Ведь тебе надо купить ботинки.

Да, действительно. С тех пор, как я потерял их в иле, я ходил босиком.

— А что еще у нас там?

— В Мбала-Мбале ровно в полдень состоятся переговоры относительно лагеря.

— Но для этого надо бы сначала подыскать место, где мы будем ловить зверей, — с отсутствующим видом проговорил я, пытаясь поддержать разговор. Я углубился в изучение карт области и рельефа Кении и лишь в пол уха слушал Маррея.

— Отыщем его по дороге, — всерьез предложил он, но для меня это было равнозначно тому, чтобы попытаться достать луну с неба.

— Места рядом с Мбала-Мбалой тоже из тех, что мы наметили для осмотра.

В бинокль я разглядывал местность, проплывающую внизу, но пока безрезультатно.

А время между тем шло... Постепенно во мне начинала закипать злость: экспедиция еще только началась, а дело так осложнилось. Свое плохое настроение я решил сорвать на Маррее.

— Не успеешь оглянуться, как будет полдень, — начал я ехидно. — Уважаемые господа уже и фраки приготовили — для переговоров с нами. Мы опоздаем, Маррей, опоздаем. Нажми на педаль.

— Не бойся, Джо, не опоздаем, — серьезно возразил Маррей. — Держу пари на бутылку коньяка. Идет?

— Идет.

— Какие животные нам нужны? — спросил он как бы между прочим.

— Тебе как партнеру, следовало бы это знать, — съязвил я. — Нужны сетчатые жирафы.

Мы пролетали над рекой Тана. Маррей немного снизил высоту, что-то бормоча себе под нос: — Гм... значит, сетчатые жирафы...

Мы опустились еще ниже, и он воскликнул:

— Вот они!

Я посмотрел вниз. В излучине реки в самом паслись сетчатые жирафы. Маррей, казалось, превратился в продавца, который с полок достает нужный вам товар.

— Что еще нам нужно? — спросил он.

— Антилопы куду.

Не успели мы пролететь над бушем несколько секунд, как Маррей сообщил: — Вот и антилопы куду.

Он мог бы и не говорить этого. Я отлично видел их... Как видел и других животных, которых мы искали. Но мне не хотелось лишать Маррея удовольствия, и наш диалог продолжился:

— Кто еще нам нужен?

— Водяные козлы.

Самолет пронесся низко над землей, и испуганное стадо разбежалось по бушу.

— Кто еще?

— Жирафовые антилопы.

Во время этой сцены я продолжал изучать карты местности, сравнивая их с тем, что видел собственными глазами. Данные подтверждались. В этих местах можно было начать отлов животных.

— Смотри, Маррей, там мы разобьем лагерь! — восторженно вскричал я.

В излучине реки виднелся ряд высоких деревьев и отличная, ровная лужайка, во всяком случае так казалось с высоты. Идеальное место для лагеря. Километров в пяти отсюда располагался поселок Мбала-Мбала с маленьким аэродромом. Там бы смогли садиться самолеты Маррея, без которых нам не обойтись при лове. В поселке была и бензоколонка, необходимая не только для наших самолетов, но и для джипов. Был там и магазин, где можно пополнять запасы.

Полдень. Мы совершаем посадку на аэродроме Мбала-Мбала. Господа во фраках, вероятно, уже ожидают нас. Мы успели вовремя. Я проиграл пари.

Маррей обрадованно покачал крыльями и пророчески произнес:

— Я все предвидел заранее!

Разумеется, он ничего не предвидел. Просто так получилось. Многое в жизни удавалось Маррею само по себе. Как и в нашей совместной работе. В этом вы убедитесь дальше. Из любого трудного положения выходил победителем. Бог знает, как это у него выходит. Скорее всего никак. В жизни ему сопутствовала удача, казалось, его хранит добрый ангел, которой охраняет детей и пьяных, как говорят в народе.

Но Маррей не относился ни к тем, ни к другим, он был известным восточно-африканским ученым, экологом. Я очень уважал его, хотя во время экспедиции он доставил мне немало хлопот.

— Ура, Джо!!!

— Ура, Маррей!!!

Он снова покачал крыльями, "суперкаб" накренился. Маррей, по-видимому, забыл, что во время бури я окончательно излечился от морской болезни.

— Нам нужны ботинки, — уже в десятый раз объяснял Маррей продавцу в местном магазине. Это название было слишком громким для страшно грязной лавчонки, наполовину заваленной мусором, наполовину горой самых разнообразных товаров.

— Ага, — произнес в ответ африканец, своими пропорциями, по-видимому, символизирующий местное понимание благополучия.

— Мы хотим купить ботинки.

— Ага... ботинки, — протянул он, переминаясь на толстых ножках. Мбала-Мбала лежит на высоте 300 метров. Жара стояла невыносимая, и меня совершенно не удивляло, что тучный владелец магазина соображал так туго. Ловить зверей в этих местах будет делом нелегким — неожиданно пронеслось в голове. Но сейчас главным были ботинки. Не мог же я отправиться на переговоры босиком.

— Ага... ботинки, — снова выдавил из себя африканец, и его лицо озарилось пониманием.

Мы вздохнули.

Торговец пошел в заднее помещение. Вернее, не пошел, а потопал. Даже это недостаточно верно. Сделав шаг, а он ни разу не сделал большего количества шагов, лавочник надолго останавливался, устремляя отсутствующий взгляд в пространство. Лишь когда мы с Марреем кричали: — Ботинки! — изваяние начинало шевелиться и делало еще один шаг. И все повторялось сначала.

Наконец, он скрылся в задней комнате.

Мы терпеливо ждали, понимая, что приобретение ботинок — дело непростое. Мы уселись прямо на земле среди мусора. От страшной жары нас совсем разморило. Очнулся я, лишь когда услышал голос Маррея:

— Ты знаешь, сколько мы здесь торчим? Почти столько, сколько лететь из Мбала-Мбалы до Найроби.

Я вскочил на ноги, что было совсем нелегко, учитывая жару. Магазин был пуст, продавца не было видно. — Где он может быть?

— Я сейчас посмотрю, — сказал Маррей угрюмо. Позже я догадался о причине его плохого настроения.

— Иди сюда! — позвал он меня из задней комнаты.

Владелец магазина спал. Нам трудно было упрекать его в этом. Он лежал на груде набросанного товара и храпел. Его храп представлял странное сочетание звуков — от свиста до всхлипывания. Он заснул во время "работы" — в поисках ботинок для меня.

Мы попытались разбудить его, но все наши попытки оказались напрасными. Тогда мы сами принялись за дело. Почти целый час мы рылись в груде товаров, пот градом струился с нас. В конце концов мы нашли ботинки. Храп тотчас же прекратился.

— А теперь платите! — оживший толстяк протянул руку.

После того, как мы отсчитали ему деньги, он повернулся на другой бок и снова спокойно захрапел.

Выйдя на улицу, Маррей сказал:

— Коньяк я куплю тебе в Найроби. Знаешь, после всего этого...

Я вспомнил о нашем пари: ровно в полдень мы будем на переговорах с местными властями по поводу постройки охотничьего лагеря вблизи Мбала-Мбалы. Все, казалось, складывалось в пользу Маррея. Но он проиграл, и все из-за бесконечного ожидания в магазине.

— Как бы там ни было, ботинки у тебя есть, — язвительно заметил он.

Ботинки были ужасные. Знаете, уважение у африканцев можно потерять очень легко — тогда конец всему. Вы даже не поверите, какие мелочи могут иметь значение. Со страхом в душе я предстал перед местной знатью. Но несмотря на мои ботинки, они вступили в переговоры с нами, и все закончилось благополучно. Эти ботинки "модели Виннету" я оставил себе на память. Итак, мы радовались успешному исходу дела. Если бы мы только знали, что ждет нас на обратном пути в Найроби!

Судьба нашей экспедиции снова повисла на волоске.

Баобаб — могучее дерево, которое вот уже многие тысячелетия разделяет судьбу буша. В диаметре он достигает нескольких метров и издалека кажется, что растет он наоборот, корнями вверх. Листья на нем появляются довольно поздно, пока не пройдут хорошие дожди и не будет достаточно влаги. У баобаба — мягкая, мясистая древесина и большие, съедобные плоды: мякоть, покрывающая семена, имеет приятный кисло-сладкий вкус. Вырвать баобаб с корнем может только слон. В местах, где слонов встречается особенно много, в голодные времена они объедают мясистую древесину с корней баобабов и тем самым губят деревья.

С наступлением сухого сезона очень интересно ведет себя рыба рогозуб (Neoceratodus Forsteri). Она закапывается в ил. Из ила и выделяемой слизи она сооружает своеобразное укрытие-кокон, который, затвердевая, образует непроницаемую скорлупу и защищает рыбку от высыхания. Маленькое отверстие связывает ее с окружающей средой. Рогозуб превращается в мумию, уменьшается в весе и даже в длине. В таком состоянии он может жить до четырех лет. С наступлением дождливого сезона оболочка раскрывается, и рогозуб снова начинает вести нормальный образ жизни, размножается, давая жизнь новым, таким же рыбкам. В длину рогозуб достигает примерно 120 см и весит около 50 кг. Рыба отличается приятным вкусом, и африканцы ловят ее на удочку, сетью или копьем. Если рыба встречается им закопанной в иле, ее просто выкапывают лопатой.

В сезон дождей небо бывает затянуто низкими облаками, почти целыми днями идет дождь, воздух насыщен влагой. Дождь означает начало новой жизни почти для всех живых существ, которым необходима вода. В начале засухи некоторые из них даже зарываются в землю и, лишь когда земля напитается водой, пробуждаются от летней спячки и выбираются на поверхность: начинается короткая пора деятельной жизни.

Когда земля насыщается влагой, в буше появляется множество сороконожек самой разнообразной величины. Самые большие достигают двенадцати сантиметров; они передвигаются на своих двухсот двадцати восьми ногах особым, попеременным шагом. Сороконожки — любимое лакомство скорпионов: проходя рядом с жилищем скорпиона, сороконожка падает на дно воронки и оказывается прямо в его столовой. Сороконожки проводят на поверхности всего несколько дней, а затем снова прячутся под корни вывороченных деревьев, камни и кучи слоновьего помета.

Шумные обитатели буша, лягушки, в период дождей устраивают "смотрины". Как только самец найдет подходящую лужу и обоснуется в ней, он сразу же заводит свою песню. К нему присоединяются другие со всей округи. На этот хор слетается много аистов. Лягушки и жабы откладывают тысячи икринок, их должно быть очень много — ведь засуху перенесут далеко на все. Я находил их главным образом в местах, где выпадает много осадков, и вода в водоемах удерживается по меньшей мере три месяца. Из икринок выведутся головастики, которые со временем станут настоящими лягушками.

Дождевая вода быстро наполняет все водоемы, высыхающие в сухой сезон, так что крупным животным ее вполне хватает. Приходя на водопой, они вытаптывают берега и тем самым расширяют водоемы. В некоторых из них, пересыхающих порой на целые полгода, в сезон дождей чудом появляется огромное количество рыбы. Это рыбы из семейства Nothobranchius guentheri, у них, пожалуй, самая пестрая окраска из всех пресноводных рыб. Самцы, величиной в полсантиметра, ко времени метания икры кажутся живыми драгоценными камнями — настолько они ярки. Одни — оливково-зеленые с нежно-голубыми, красными и белыми пятнышками и красными хвостиками; другие — темно-фиолетовые с ярко-красными пятнышками и желтыми плавниками. Самки обычно более скромно окрашены в серо-коричневые тона. Они обитают в лужах и небольших, временных водоемах, и могут отлично прыжками передвигаться по илистой почве до тех пор, пока не попадут в место с более глубокой водой. В случае, когда пересыхают все лужи, рыбки погибают. Но их икринки остаются в высохшем иле. Лишь только снова пройдут дожди и появятся лужи, из икринок выводятся мальки, а через восемь недель они становятся настоящими рыбками. Взрослые самцы отличаются воинственностью в своем стремлении завоевать успех у самок.

Воды реки Замбези падают с уступа высотой в 109 м. Над водопадом Виктория на высоту в несколько десятков метров поднимаются миллионы брызг, образуя водяную завесу, пронизанную калейдоскопом радуг.

Периодизацией палеозоя английского геолога Родерика Мерчисона (1792-1871) пользуются до сих пор. Его именем названы величественные водопады в Уганде.

Хотя это животное и зовется гиеной, оно совсем не безобразно, не отвратительно и не бесчувственно.

Пятнистая гиена не только пожиратель падали, но и прекрасный охотник. Она поддерживает равновесие среди животных и выполняет роль санитара. Национальный парк Серенгети в Танзании.

Тихие воды африканских озер и прудов часто покрыты обширными зарослями белых лилий.

Употребляя сравнение "бесчувственный, как бегемот", люди допускают ошибку. Кожа бегемота нежна и чувствительна, она реагирует на малейшее прикосновение. Под палящими лучами солнца она выделяет розоватую слизь, предохраняющую ее от высыхания и растрескивания.

Бегемоты обитают в реках Ишаша в Уганде, Луангва в Замбии, в водах Верхнего Нила в Судане. Кнут, называемый кибоко, — грозное оружие рабовладельцев — делали из кожи бегемота. Он отличался крепостью и эластичностью.

Самец бегемота в Национальном парке Рувензори в Уганде.

При делении добычи в львиной семье соблюдается строжайшая иерархия: первым ест самец — глава семьи, потом взрослые самки и, наконец, молодые львы. На львят эти правила не распространяются.

Семья львов, по обыкновению, отдыхает после охоты на ветвях деревьев. Здесь их не беспокоят ни слоны, ни буйволы. Приятный ветерок, тень и меньшее количество насекомых создают все условия для отдыха.

Во время охоты льву приходится продираться сквозь густые и колючие заросли, так что густая грива в диких условиях — явление довольно редкое. Область Ишаша в Уганде.

В засушливых и ныне необитаемых местах на юго-западе Африки обнаружили наскальные рисунки, отображающие жизнь первобытных людей. Красные фигурки размером в двадцать сантиметров на стене скалистой пещеры на ферме Этемба.

Недалеко от Твифелфонтейна обнаружены почти три тысячи наскальных рисунков, которым около пяти тысяч лет.

Изображение антилопы неподалеку от Отьикоко. Цветная глина, которой рисовали доисторические люди, окислившись, превратилась в камень. Поэтому рисунки могли сохраняться почти в первоначальном виде на протяжении шестнадцати тысяч лет. Рисунки в горах Брандберг.

Таинственный самолет

Мы летели в Найроби. настроение было отличное, я ощущал прилив энергии. Мысленно я строил планы: еще этой ночью вместе с Марреем и его ребятами, то есть командой молодых зоологов, закончить последние приготовления. И мы отправимся в буш! Начнется самая настоящая работа. Конец бумажным и дипломатическим баталиям, конец полетам и приключениям в воздухе, мы возвращаемся на землю!..

Итак, пятая экспедиция начинается.

Это были последние минуты моего благодушия... я еще не знал, какая интересная программа ожидает меня этой ночью.

Маррей смотрел перед собой и явно скучал. Погода была отличная, причин для вынужденной посадки не было, со всеми формальностями в Мбала-Мбале было покончено. У Маррея не оставалось никакой надежды, что что-то произойдет, а к этому он не привык.

— Твой "суперкаб" — отличная машина, — отозвался я с похвалой. Мне хотелось подбодрить его, а кроме того, меня мучила совесть, что когда-то я назвал его любимый самолет старой калошей.

— Я и не думал, что он может развить такую скорость, — продолжал я, но без всякой надежды на успех. Маррей все больше и больше мрачнел. Он напоминал ребенка, который не хотел поддаваться уговорам. Настроение у меня было отличное, и это меня не остановило. Я как раз собирался придумать еще что-нибудь хорошее в адрес его "суперкаба", но тут заметил нечто странное.

Вдалеке, справа от нас, появилась темная точка. Сначала было трудно определить, что это такое, но точка постепенно росла и двигалась в нашем направлении. Через минуту я разглядел самолет.

Маррей делал вид, что ему опротивел весь белый свет и все, имеющее к нему отношение. Настроение у него было отвратительное: ничего не происходило, все шло как по маслу.

Неизвестный самолет поравнялся с нами, потом какое-то время летел над нами. Было похоже, что нас пытались изучить со всех сторон.

— Послушай, Маррей, не нравится мне это!

— Мне тоже... Сидим тут без дела, как две старые жабы. Жизнь надо прожить, Джо! Прожить! Надо вытрясти из нее душу.

Маррей отчаянно закачал крыльями. Неизвестный самолет моментально повторил то же самое. Самолет теперь летел над нами, но Маррей продолжал делать вид, что не замечает его.

— У нас слишком назойливый попутчик, — сказал я. — Будь я пилотом, меня бы это определенно заинтересовало.

Самолет летел уже по левому борту с той же скоростью, что и мы. Меня охватило недоброе предчувствие.

— Ты только взгляни на этот самолет! — нетерпеливо прокричал я. Беспокойство во мне усиливалось.

Маррей наконец повернул голову и посмотрел на таинственный самолет. Недовольное выражение сразу же исчезло с его лица, и он в ужасе воскликнул:

— Господи!

Сомнений не оставалось: самолет преследовал нас. Мы были примерно в ста километрах от горы Кения.

— Это двухмоторный истребитель, — наконец изрек Маррей.

— Военный?

— Полицейский. Когда полиция следует за тобой по пятам, Джо, это ничего хорошего не предвещает.

В этих краях с полицией вообще шутки плохи.

Маррей сбавил высоту метров на двести. Под нами открывалась панорама, так и просящаяся в объектив фотоаппарата. Но это отодвинулось сейчас на задний план.

Самолет настойчиво преследовал нас. Мы отклонилось от курса на Найроби, истребитель тоже изменил курс. Он летел на той же высоте, что и мы, с той же самой скоростью, держась на определенном от нас расстоянии.

— Тебе жарко? — спросил Маррей.

— Я привык к более прохладному климату.

Но и он достал платок и принялся вытирать лоб.

— Да, в этих краях порой бывает слишком жарко, — заметил он, вкладывая в эти слова определенный смысл. Как выяснилось позднее в Найроби, он был прав: нам предстоял горячий денек.

Не ожидая ничего хорошего, мы приближались к Найроби. Так вышло, что мы прилетели туда прямо перед закрытием аэропорта.

Маррей долго молчал, усиленно над чем-то размышляя, но вот лицо его прояснилось и он воскликнул:

— Теперь я знаю, Джо! Я все понял.

— Что?

— Что ночевать нам придется в тюрьме.

— Я знаю более приятные для ночлега места, — возразил я, стараясь сохранить спокойствие. Маррей никогда не болтал зря. Всегда в его словах была доля правды. Сейчас же мне было не до шуток.

— Ты шпион, Джо?

Я на какое-то время лишился дара речи.

— С чего это ты так решил? Вернее, почему они так решили? — кивнул я на полицейский самолет, который летел теперь позади нас.

— Мы пролетали над военной территорией. Над закрытой зоной. Что ты на это скажешь, Джо?

Это, пожалуй, было самое худшее, что могло с нами приключиться. Конец пятой чехословацкой экспедиции, меня ждет арест, вероятно, будет послана дипломатическая нота. В лучшем случае меня объявят персоной нон грата, вышлют из Кении, и я с позором вернусь домой.

— Господи, — простонал я в свою очередь.

— Да, Джо, плохи твои дела, — подтвердил Маррей.

— А твои?

— Ну, я-то не знал, что ты шпион, — ухмыльнулся Маррей, хотя снова полез за носовым платком, который, по-моему, уже можно было выжимать.

— Что же теперь? — в отчаянии воскликнул я. На душе было прескверно.

— Придумай что-нибудь, Джо. Ты же шеф экспедиции.

— Бывший...

— Это так.

До Найроби оставалось всего несколько минут. Полицейский самолет казался мне ядовитым пауком, который того и гляди набросится на наш самолетик. Вдали уже показались белые здания Найроби.

— Твоя роль мне уже ясна, — прервал молчание Маррей.

— Роль?

— Прикинешься дурачком. Тебе это будет нетрудно, Джо. Я уверен, что ты прекрасно справишься с ролью. А вот я...

Я хорошо помню минуты после того, как мы совершили посадку в Найроби. Маррей выключил двигатель, и кабину самолета заполнила зловещая тишина. К нам направлялась группа полицейских.

— Джо, — сказал Маррей. — Ты будешь не просто дурачком, а еще и немым. Не забудь! Это важно. Гораздо важнее, чем ты думаешь.

Патруль приблизился. Полицейский, который шел впереди и, по-видимому, был их шефом, грозно скомандовал:

— Выходите!

Я расслышал, как Маррей серьезным, изменившимся голосом прошептал мне:

— Джо, ни слова! Что бы ни происходило.

Мы сидели в темной канцелярии с каменным полом, что еще больше подчеркивало мрачность помещения. Шеф с суровым видом ходил из угла в угол. У меня было ощущение, будто по моей спине ползает какой-то холодный паук.

— Это обоснованное и серьезное подозрение, что вы совершили...

Шеф полиции подробно перечислил все наши преступления, и от его грозного голоса все мои чувства, были готовы восстать. Но меня сдержало предостережение Маррея — молчать, чего бы это ни стоило.

Маррей с учтивым и подобострастным видом смотрел на нашего судью, но глаза его плутовски посмеивались. Мне стало интересно, что же он замышляет. Несмотря на то, что положение было крайне серьезным, а судьба наша неизвестна, его все это несомненно забавляло.

— А теперь говорите, — рявкнул шеф в конце своей обвинительной речи. С этими словами он удобно уселся, не сводя с нас взгляда, который, казалось, говорил: у вас нет ни одного шанса. Некоторое время он демонстративно играл ручкой, потом решительно отложил ее в сторону. "Протокол, значит, составлять не будут, — обрадованно подумал я, — это добрый знак". Но тут же я вспомнил, что мы не в Европе, и снова пал духом.

Из ящика стола шеф достал бутылку и стакан. Он налил его доверху и залпом выпил. После этого отодвинул бутылку, но так, чтобы до нее можно было дотянуться. Присутствующие полицейские бросали на нее томительные взоры.

— Говорите! — снова прорычал шеф. Моя роль была ясна, но почему молчит Маррей?

— Говорите! — прорычал шеф в третий раз. Было уже не до шуток. Своим молчанием Маррей только злит его, зачем?

В четвертый раз голос шефа уже звучал более покладисто. Вероятно, он ожидал с нашей стороны отчаянных протестов, попыток защититься и теперь был явно удивлен. Я понял, что Маррей нарочно играл в молчанку.

Шеф налил себе еще стаканчик, выпил его, оценивающе прищелкнул языком и в явно улучшенном настроении проговорил: — Скажите же что-нибудь.

Маррей встал, все напряженно ждали, что же он скажет. Я тоже. Но Маррей лишь едва слышно прошептал:

— Я патриот, господа.

Глаза его увлажнились непролитыми слезами, и вид у него был глубоко несчастный. Даже шефу стало его жалко. Он налил ему стаканчик, который Маррей с благодарностью принял. Промочив пересохшее от волнения горло, он стал говорить. Глубоким, бархатистым голосом, какого я у него и не предполагал, он принялся перечислять свои заслуги. Начал он довольно скромно и правдиво. Он рассказал, как своими исследованиями в области зоологии способствовал развитию туризма в Кении, как проявил себя при переписи животных, как...

Шеф между тем все наливал и наливал. Когда остался всего один стаканчик, они, по очереди отпивая, по-братски его разделили. По мере того, как бутылка пустела, заслуги Маррея возрастали. Когда Маррей заявил, что он правая рука правительства Кении, бутылка совсем опустела. Я облегченно вздохнул, так как дальше оставался только президент. А это было бы уже чересчур. По-видимому, так посчитал и Маррей: его бархатистый голос неожиданно оборвался, и свою речь он закончил, снова перейдя на жалобный шепот:

— Я патриот, господа.

— А он? — спросил шеф, указывая на меня.

— Взгляните на него, господа. Разве он похож на шпиона?

Я не знаю, на кого я похож, но шеф, не возражая, согласился. Маррей выцедил последние капли и продолжил:

— Так знайте же, он...

Маррей тактично отвернулся и покрутил пальцем у своего лба. Моей задачей было хранить молчание, и я продолжал молчать.

— Произошло это с ним в одну страшную ночь, — начал Маррей. И он снова описал ту бурю, когда мы были вынуждены посадить самолет среди буша, но о себе он рассказывал, как о каком-то третьем лице. Кое-что в этой истории он немного изменил: я, например, повис на дереве, он гасил загоревшийся самолет, нас потом, как выяснилось, чуть не разорвали львы, и с тех пор...

— Бедняга, ему так досталось. Но хоть жив остался, а ведь все благодаря тому гениальному летчику.

Маррей одарил меня милой улыбкой, а шеф полиции с любопытством спросил:

— Кто этот летчик?

Маррей скромно потупился и со значением добавил:

— Не будем называть имена — это в высших интересах. Я думаю, он засекречен...

Шеф с уважением взглянул на Маррея и быстро спрятал бутылку. Я даже думал, что он вот-вот вытянется по стойке "смирно". Маррей и тут сориентировался. Помогая мне встать со стула, он сказал:

— Теперь ему уже совсем хорошо. Но когда на него находит...

— Я от всего сердца сочувствую вам, — произнес шеф и протянул мне руку.

— Мы благодарим вас за участие, — ответил за меня Маррей и на прощание добавил:

— Спасибо, что нашли для нас время.

— И вам спасибо, — вежливо попрощался шеф, и мы торжественно удалились. Сборы в дорогу этой ночью были отложены.

В дождливый сезон со временем дожди становятся реже, но сильнее. Как правило, это настоящие грозовые ливни с громом и молнией. Животные уже привыкли к ним и спокойно пережидают дождь, прячась в норах, под кустами и деревьями или просто тесно прижавшись друг к другу. После ливня травянистые долины сплошь залиты водой и там, где совсем недавно стояла сушь и не хватало воды, случаются настоящие наводнения. Ибисы и аисты бродят по воде, подбирая маленьких погибших зверьков, которых течение вынесло из затопленных норок.

В долинах и в лесах с постоянным травяным покровом и сложной системой корней и растений почва не страдает от постоянных обильных ливней. Там же, где она лишена растительности, мчащиеся ручьи и потоки смывают плодородный гумус. В холмистой местности вода вымывает глубокие русла, которые после каждого дождя заполняются водой. С годами они превращаются в глубокие, до нескольких метров овраги, по которым несутся потоки воды, унося с собой плодородную почву, которую природа создавала в течение тысячелетий.

Огромное количество воды, обрушивающееся с дождями на высохшую землю, собственно не приносит особой пользы, так как значительная часть ее стекает в большие реки, которые, выходя из берегов, уносят деревья, погибших зверьков и ил. Вода размывает берега, которые особенно часто обрушиваются в местах, где слоны вырыли глубокие ямы, пытаясь отыскать воду. Небольшие речушки теряются в обширных болотах, другие впадают в бессточные озера и лишь немногие несут свои воды в моря. Можно сказать, что сильные ливни в дождливый сезон, хотя и спасают от засухи, не давая местности превратиться в пустыню, одновременно наносят и значительный ущерб.

Отлов животных лучше всего начинать рано утром или во второй половине дня, ближе к вечеру. С одиннадцати до трех часов дня стоит невыносимая жара, температура на солнце доходит до отметки 50-60 °C.

Животные укрываются в тени акаций, и буш кажется вымершим. Можно было бы отлавливать их и в это время, но животные попросту не выдерживают изнурительной гонки и невыносимой температуры в ящике при перевозке в лагерь: они гибнут от шока. Рано утром при восходе солнца температура на открытых равнинах колеблется от 14 до 22°C, дует приятный, прохладный ветерок. Примерно около 16 часов температура падает до 40°, а на закате солнца она не превышает, как правило, 32°C.

Прощание в полночь

Наступила долгожданная минута. кортеж машин выстроился вдоль пыльной дороги, еще немного, и мы отправимся в буш. Весь день мы укладывали и упаковывали вещи, сейчас наступила ночь, а с нею и долгожданный момент.

Мы стартуем от резиденции Маррея, где размещается его новая фирма, которую он создал лишь для нас, для осуществления замысла чехословацкого сафари.

На горизонте видно зарево. Это огни Найроби. Старая ферма, купленная Марреем, кажется декорацией на сцене и при свете луны наводит еще большее уныние.

Маррей, подобно капитану, выходит последним. Мы стоим перед раскрытыми дверями фермы. Маррей в нерешительности держит ключ в руке. Еще минута, двери за нами закроются, и мы отправимся в неизведанное. Маррей словно стремится продлить этот миг. Мы стоим молча, неожиданно для себя не зная, что и сказать. А сказать хочется многое. Только слова никак не удается найти.

— Джо, давай еще подождем, — прошептал Маррей, оглядываясь, словно опасаясь, что нас подслушивают. Молодых зоологов поблизости не было. По-видимому, они уже были в машинах.

— Зачем? — удивился я. Меня охватила дорожная лихорадка, хотелось как можно скорее оказаться в буше.

— Посмотри, — Маррей показал на светящийся циферблат часов. — Через несколько секунд настанет полночь. Давай немного подождем.

— Ты веришь в приметы? — улыбнулся я, но тем не менее его настроение передалось и мне.

Маррей молча следил за стрелкой на светящемся циферблате. Не знаю, что со мной случилось, но и я с волнением отсчитывал последние секунды, отделяющие нас от начала нового дня. Смешанное чувство радости и тревоги овладело мною.

Секундная стрелка бежала быстро. Маррей молча следил за ней и, когда настала полночь, произнес:

— Джо, я желаю тебе много счастья.

В голосе его звучала теплота, почти нежность, но грустные глаза настороженно вглядывались в темноту.

— Спасибо, Маррей.

Мы стояли на пороге фермы, Маррей как бы не решался закрыть двери. Свет освещал лишь половину его лица, и он выглядел каким-то чужим и непривычным.

— Не сердись, что я столько раз доставлял тебе неприятности, — начал он совсем серьезно. — Ведь ты знаешь...

Да, я знаю. Кошмарные часы, проведенные в самолете Маррея, я, по-видимому, не забуду никогда. Но почему он вспомнил об этом именно сейчас?

— Да, я часто сердил тебя. Но теперь у тебя будет возможность, много возможностей отплатить мне за это.

Маррей был похож на обиженного ребенка, казалось, он вот-вот надует губы. Я было рассмеялся, но тут же вспомнил, что где-то поблизости находятся его мальчики. Майк Большой и Майк Маленький, Джонни и Томас, словно темные изваяния, стояли поодаль. Собственно говоря — минута была символической. Мы — шефы, и они... Да, полагалось бы в напутствие сказать что-нибудь торжественное. Но ничего не приходило мне в голову. Маррею тоже. Тоскливое настроение еще не покинуло его.

— Не сердись на меня, — тихо проговорил он, а потом добавил: — Мне надо тебе что-то сказать.

Ребята Маррея незаметно приблизились. Их тоже насторожило непривычное поведение шефа. Но Маррей энергично скомандовал:

— Отъезжаем! Все по местам!

Молодые зоологи разочарованно удалились. Маррей наклонился ко мне и чуть слышно прошептал на ухо:

— Мне страшно.

Если бы вы знали, насколько трудна и опасна работа в буше, у вас бы тоже от этих слов захолонуло сердце. Я сразу представил ситуацию, столько раз мной пережитую, когда исход дела в минуту опасности зависел от того, придет ли тебе кто-нибудь на помощь или нет. И представив сейчас в этой роли Маррея, я уже видел, как он задает стрекача и...

— Что ты сказал? — в ужасе переспросил я.

— Мне страшно. Я никогда так не боялся.

Маррей взялся за ручку двери и как-то задумчиво и нерешительно закрыл ее. Старые петли заскрипели. Звук был неприятный.

Когда мы садились по машинам, я оглянулся, чего обычно не делаю в подобных случаях. Ферма, залитая холодным лунным светом, казалось опустевшей и наводила тоску и уныние.

Но, приблизившись к машинам, Маррей снова почувствовал себя героем. С генеральской уверенностью он отдавал и отменял распоряжения, которые его ребята тут же бросались выполнять. Маррей снова обрел силу, и я с облегчением вздохнул.

— По машинам! — скомандовал он. Вообще он вел себя так, будто был тут самый главный.

Ребята расселись по машинам, но Маррей и тут вмешался:

— Не туда. Сюда! Сюда садитесь!

Молодые зоологи выстроились перед ним.

— Первая остановка будет лишь в Гарисе, — распоряжался Маррей. — До нее останавливаемся лишь в исключительном случае. Извольте запомнить это. Лишь в исключительном случае! — Маррей повторил все наше расписание, которое составлял я. Ребята его уже знали, но послушно стояли и слушали. Мое терпение было на исходе, впереди — 520 км пути. Но все же я доставил эту радость Маррею. Он снова был тем, прежним Марреем. Что ж, хорошее настроение — залог успеха.

После того, как он обошел весь кортеж и заглянул в каждую машину, я уже был готов к тому, что сейчас он начнет перекличку. Но Маррей удовольствовался осмотром, и все остальное закончилось быстро.

— Да здравствует чехословацкая экспедиция! — воскликнул Маррей.

Все машины ответили дружным гудком.

Последовало последнее распоряжение.

— А теперь... Внимание! Старт! — прокричал Маррей, и кортеж тронулся, — разумеется, без него.

Это была первая вынужденная остановка до Гарисы.

Вторая последовала через четверть часа.

Джип, в котором ехал Маррей, начал отчаянно подавать условленный сигнал. Я выскочил из машины.

— Что, горит? — теряя терпение, закричал я. Так мы не доберемся до Мбала-Мбалы и за год. Мы должны были сделать первую остановку лишь через четырнадцать часов.

Укрывшись в темноте, Маррей выдал:

— Ты помнишь наш уговор, что в этой экспедиции будут два шефа? Ты и я.

— Помню. Ну и что?

— Я полностью передаю тебе права, — великодушно изрек Маррей. — Отныне ты полновластный руководитель экспедиции.

С этими словами он направился к джипу. По дороге он даже, кажется, подпрыгнул.

До самого местечка Тика шло вполне приличное асфальтированное шоссе. Но за Тикой начиналась проселочная, с глубокими выбоинами дорога, никуда негодная даже по африканским понятиям. Однако мы ехали, не останавливаясь. Маррею больше не удалось найти для этого повод.

Двигаться точно по расписанию в этих краях почти невозможно, всегда надо иметь в запасе хотя бы полдня. Мальчики Маррея по очереди сменяли друг друга за рулем, и в Гарису мы прибыли точно по расписанию — через четырнадцать часов. Здесь мы запаслись бензином, наполнив все канистры и бочки. Правда, в Мбала-Мбале есть бензоколонка, но кто знает...

Мы приближались к мосту. Это был единственный в этих местах мост через реку Тана. Осматривая в бинокль местность, я разглядел шлагбаум, опущенный через дорогу, а в тени деревьев — людей в форме. По-видимому, местный полицейский патруль охраняет мост. Когда мы подъехали ближе, полицейские с оружием в руках вышли на дорогу. Ничего хорошего это не предвещало.

Я дал знак, и наш кортеж остановился. Я взял из машины портфель с документами, собираясь познакомиться с этими недоверчивыми господами.

— Куда вы едете? — было первое, что они спросили.

— В Мбала-Мбалу.

— Зачем?

— Ловить зверей.

— Зачем?

Я не стал разъяснять им замысел создания чехословацкого сафари. Все равно бы они не поняли. Я достал лишь документы и лицензии, подтверждающие, что нам разрешено в этих местах отлавливать животных. Полицейские, передавая бумаги друг другу, тщательно их просмотрели, покачивая головами и глядя на нас как на какое-то диво.

Я уже упоминал, что в местах у реки Тана высота над уровнем моря около трехсот метров. Немилосердно палящее солнце в значительной степени отравляло нашу жизнь на протяжении всего пребывания в буше. Так было и сейчас. Но полицейские, казалось, не замечали солнца, очевидно, уже привыкнув к его лучам, а кроме того они были рады случаю немного поразвлечься. Люди сюда заглядывали крайне редко.

— Теперь, когда все формальности улажены, мы можем следовать дальше, не так ли? — сказал я как можно вежливее.

Маррей, удобно развалившись, сидел в машине.

— Нет, не можете.

— Почему? — спросил я, начиная злиться.

— За шлагбаумом начинается неконтролируемая территория. Это последний полицейский пост.

Я знал, что ловить животных нам придется на спорной территории. Вот уже многие годы между племенами на сомалийско-эфиопской границе временами происходят ожесточенные столкновения.

— Перейдя на ту сторону, — продолжал полицейский, — вы поедете на свой страх и риск. Там дальше кенийские власти ни за что ответственность не несут.

Я сел в машину, включил зажигание и стал ждать, когда поднимется шлагбаум, отделяющий нас от другого мира. Полицейские, утратив интерес к нашим особам, снова отошли в тенек.

— Пропустите же нас, — в нетерпении прокричал я.

— Мы не можем, — хором ответили они.

— Почему?

— Потому что нет третьего.

— Зачем третий? Шлагбаум не такой уж тяжелый, мы поможем вам поднять его.

— Нас должно быть трое.

— Мы привезем вам его.

— Этого вы не сможете сделать, его разорвал лев.

Я слышал, что в этих местах львы особенно агрессивны. Мы убедились в этом на собственном опыте, пережив много драматичных моментов. Но об этом позже. Сейчас главным для нас было — попасть за шлагбаум.

— В Гарисе или где-нибудь в округе все же должен быть третий полицейский! — в отчаянии вскричал я.

— Он есть. Но это начальник.

Я развернулся и отправился в Гарису.

Когда я наконец отыскал их начальника, мне пришлось приложить все свои дипломатические способности, чтобы, не дай бог, не задеть его самолюбие. Ведь я просил его о невозможном: этот сановник должен был отправиться на пост и быть там третьим полицейским, чтобы пропустить нас на неконтролируемую территорию. В конце концов мне это удалось.

Но и теперь все было далеко не просто. Процедура у шлагбаума длилась почти до вечера. Мы снова и снова должны были все подробно объяснять, и в конце концов нас постигло самое худшее — тщательный осмотр всех машин.

После этого мы должны были еще расписаться в особой книге, подтверждая, что теперь мы сами в ответе за свои жизни. Маррей молча смотрел на подписи наших предшественников, вид у него был озадаченный. Я догадывался, о чем он думает: остался ли кто из этих людей в живых?

Когда мы очутились по ту сторону шлагбаума, Маррей вдруг заявил:

— С завтрашнего дня я начинаю худеть.

— Зачем?

— Чтобы не возбуждать аппетита у львов.

В жаркие дни, которые стоят во время засухи, звери укрываются в тени кустов и деревьев, тем самым избегая перегрева и предупреждая излишнюю потерю влаги из организма. Слоны пасутся рано по утрам и вечером, когда отправляются на водопой, остальное время они стоят или лежат в тени тернистых деревьев. Жвачные животные редко ложатся на бок: в этом положении пища плохо пережевывается. Маленькие антилопки прячутся в траве, импалы укрываются в тени кустов. Обычно все стадо отдыхает, лишь несколько старших самок несут караул.

Травоядные часто отдыхают с закрытыми глазами, но это не значит, что они спят. Ритмично двигающиеся челюсти, шевелящиеся уши и хвосты подтверждают, что они всего-навсего подремывают.

Лишь изредка какая-нибудь антилопа заснет на несколько минут. Самая большая соня из травоядных — зебра, порой глубоко засыпающая на десять и больше минут.

В полуденный зной в сон клонит и крупных хищников. Гепарды отдыхают на ветвях высоких деревьев, львы — в тени кустарников, часто неподалеку от своей добычи, которую они стерегут от падальщиков. Во время отдыха львы тяжело дышат. Объясняется это тем, что потовые железы у них отсутствуют, и во избежание перегрева потоотделение происходит посредством дыхания. У гиеновых собак потовые железы расположены в носу, испарение влаги из организма происходит через лапы и посредством слюны, капающей с высунутого языка. У некоторых животных для терморегуляции служат уши: слоны беспрестанно, словно веером, обмахиваются ими, а антилопы очень быстро двигают ушами.

При обычном способе отлова животных в открытой местности нужны машина и лассо. В машине, сразу же за кабиной, на высоте бедер или пояса человека мы устанавливали особое крепление для бросающего лассо. Обычно это был широкий кожаный пояс или слабо надутая резиновая шина, в которую пролезал человек. В кузове находился еще помощник, которому при быстрой езде приходилось держаться за борт.

Лассо мы привязывали к бамбуковой жерди длиной в шесть-восемь метров. Оно делается из мягкого хлопкового каната, и толщина его зависит от величины зверя, которого вы ловите. Лассо из синтетических волокон крепче, но оно более грубое, им легко можно "обжечь" руки или поранить животное. Петля на лассо обычно делается размером 80×80 см и продергивается в расщепленный конец бамбуковой жерди. При лове зебр, антилоп и жирафов используются более легкие машины с большой скоростью: надо как можно быстрее поймать животное, чтобы изнурительная охота длилась по возможности меньше.

Зебр мы отлавливали на легких джипах с помощью лассо. Поймав, мы загоняли их в небольшой крытый загон. После того, как они немного приходили в себя и привыкали друг к другу, мы выпускали их в большой общий загон. Первые два дня, проведенные в неволе, они отказывались от пищи, но на второй день начинали пить воду, а на третий уже нормально ели. Дня за два до перевозки животных мы разбирали стену общего загона и на ее месте устанавливали рядом друг с другом открытые ящики для транспортировки зверей. В ящики мы клали сено и корм.

Безгривых зебр с тяжелой и более маленькой головой и маленькими белыми ушами мы ловили в областях Карамоджа и Себейя в Уганде. Живут они небольшими группами в двадцать особей с одним могучим жеребцом. Жеребцу приходится вести жестокую борьбу с предшественниками, чтобы доказать свое превосходство. Я был свидетелем дуэли двух самцов, из которой победителем вышел вновь прибывший жеребец. Прогнав поверженного противника, он вбежал в стадо, но кобылы, не признавая, лягали и кусали его. Прошло какое-то время, прежде чем он завоевал их доверие. Зебры очень пугливы, от человека они всегда предпочитают держаться на расстоянии выстрела. Очевидно, сказывается их печальный опыт: зебры издавна были целью охоты из-за своей великолепной полосатой, словно бархатной шкуры.

Глядя на зебру, не перестаешь удивляться, как природа могла так разрисовать ее белыми и черными полосами в отличие от других животных, окрашенных в один и довольно неприметный цвет. Полосатое "одеяние" зебр долгое время оставалось загадкой для ученых: его яркость противоречила распространенной теории мимикрии. Но, как выяснилось, наоборот, полосатая окраска помогает зебрам отлично маскироваться. При малейших признаках опасности зебры обращаются в бегство, и это не случайно. Когда зебры бегут, очертания их силуэтов, благодаря полосатым шкурам, стираются, черно-белые полосы сливаются в серебристо-серый цвет, и бегущее стадо совершенно сливается с горизонтом. Стадо зебр как бы растворяется в дрожащем мареве жаркого африканского дня. Впечатление усиливает и серый тон обесцвеченной солнцем травы и серых, бесцветных зарослей кустарника. Бегущую зебру почти невозможно разглядеть среди антилоп и других животных. Их полосатая окраска одновременно преследует две цели: маскирует от хищников и наоборот — привлекает к ним внимание представителей своего вида.

Белый призрак

У Мбала-Мбалы дорога кончалась. здесь проходили лишь звериные тропы, и наш кортеж продвигался вперед со скоростью черепахи. Нам надо было проехать три пересохшие речные русла, которые в период дождей превращались в бурные потоки. Каждое из них стало для нас настоящей Голгофой — грузовики тонули в песке, нам приходилось подцеплять к ним все три "тойоты", у которых были ведущими передние и задние колеса, и сантиметр за сантиметром вытаскивать их.

Это каждый раз означало по меньшей мере два часа каторжного труда, но ничего другого не оставалось делать. Другой дороги, кроме этой, не было.

Наконец, мы добрались до места в излучине реки, которое приметили еще с самолета. Мы так устали, что уже не в силах были что-либо делать. Из машины мы достали раскладные кровати и как были, не раздеваясь, грязные и потные, повалились на них. Я заснул как убитый. Проснулся я от того, что кто-то шептал мне на ухо:

— Бвана, вставайте!

Я не сразу понял, где нахожусь. Была глубокая ночь, в свете луны я разглядел наши машины, которые казались какими-то чудовищами. И тут я увидел нечто еще более нереальное, а потому и более жуткое.

Рядом со мной стоял кто-то в белом.

Я вскочил на ноги. Белый призрак бесшумно отступил, мне показалось, что он парит в воздухе, потом он наклонился, и я снова услышал тот же странный шепот:

— Бвана, вы можете располагать мной.

Тут я узнал в белом призраке Муго, нашего повара, которого мы взяли с собой из Найроби. Я посветил на него фонариком и не поверил своим глазам. На нем была белоснежная поварская одежда, на голове — высокий, накрахмаленный колпак, да и стоял он вытянувшись по струнке, и это — среди диких кустарниковых зарослей, где совсем неподалеку раздавалось рычание льва.

Я рассмеялся, да так, что долго не мог остановиться, не в силах что-либо сделать с собой.

Вы себе представить не можете, насколько это было невероятно и комично: расфранченный повар среди диких зарослей. Все время, пока я смеялся, Муго неподвижно стоял и без тени улыбки смотрел на меня, ни один мускул не дрогнул на его лице. Кто знает, что подумал он обо мне в эту минуту. Я об этом так никогда и не узнаю.

Совсем близко от лагеря были слышны крики диких зверей, шумели воды бурной Таны. В сухой период уровень воды в реке достигает полметра-метр, но как только начинают таять ледники горы Кения, уровень воды в реке резко повышается, правда, он так же быстро может понизиться, иногда настолько, что в реке образуются песчаные островки. В сухой период растительность сохраняется лишь по берегам реки, и эта зеленая полоса притягивает к себе стада слонов, жирафов, носорогов, антилоп. Разумеется, возможность добычи привлекает сюда и хищников. Тучи мух, комаров и всяких насекомых носятся в воздухе. В областях, прилегающих к реке Тана, распространены африканские малярийные лихорадки. Мы постоянно принимали лекарства, но все же опасались, что малярия доберется и до нас.

Зачем я вам все это рассказываю? Для того, чтобы вы лучше представили себе окружение, на фоне которого вдруг возник накрахмаленный повар.

Долгое время Муго оставался самым загадочным лицом в лагере. Это был отлично вышколенный слуга, всегда, при любых обстоятельствах сохранявший невозмутимость и сверхопрятный вид. Я догадывался, что он хранит какую-то тайну, но как только я заводил об этом речь, Муго вежливо менял тему разговора. Со временем мне все-таки удалось кое-что разузнать. Сейчас-то я понимаю почему Муго тогда молчал, не реагируя на мой смех, но и будучи не в силах заговорить со мной. Он не мог простить мне смех, который задел его самолюбие.

— Бвана, кушать подано, — с каменным лицом произнес он.

— Спасибо, Муго, — я перестал смеяться.

Я пошел за ним. На лужайке у реки, в живописном местечке был разложен костер, на раскладном столике, накрытом чистейшей скатертью, стояли закуски, сухари, минеральная вода.

Муго накрывал на стол, стуча приборами, и, не будь звуков, доносящихся из дикого буша, я бы охотно поверил, что нахожусь на террасе отеля "Хилтон". Когда Муго подавал суп, неожиданно появился Маррей.

Удобно расположившись, он велел Муго принести еще один прибор.

— Мы будем обедать вместе, — сказал он и уже шепотом добавил: — Пусть знает, что и я что-то значу. Ведь мы оба шефы, не так ли?

— Если мне не изменяет память, ты подал в отставку. Ты сдался еще при отъезде из Найроби.

— Как на это посмотреть, — многозначительно заметил он, но мне сразу стало ясно, что он имеет в виду. Маррей переставал быть шефом лишь в трудные минуты, когда нужно было принимать какое-то решение. И всякий раз ему удавалось ловко снять с себя ответственность, — так оно и было на протяжении всей нашей совместной жизни в буше. Но я не мог сердиться на него всерьез, надо было принимать его таким, каков он был. Он был очень старательный, делал все, что было ему по силам, а главное — я всегда мог рассчитывать на его преданность. Верный друг в буше — дороже золота.

У Маррея всегда был весьма представительный вид. Вот и сейчас, усевшись, словно на банкете, он хлопнул в ладоши. В тот же момент появился Муго.

— Меня интересует лишь второе блюдо. Что ты можешь предложить, Муго?

Маррей делал вид, будто он обсуждает с обслуживающим его официантом фирменные блюда местного шеф-повара. Выглядел он усталым, но глаза сияли. Он снова был в форме. Наконец, когда они остановились на бифштексе с зеленью, меня начал разбирать смех. Но я сдержался. Оба играли свою роль превосходно, с той лишь разницей, что для Муго это имело какое-то отношение к его тайне.

— Это было не так уж плохо, — довольно заметил Маррей, покончив с вяленым мясом. — Можешь подавать десерт, Муго.

Мне было интересно, чем все это кончится. Но представьте себе, что десерт, приготовленный Муго, действительно был верхом кулинарного искусства. Когда, отправляясь в буш, мы грузили вещи, у Муго были две коробки, с которых он просто не спускал глаз. Он сам проследил за их погрузкой. Одна стояла у его ног, на второй он сидел. Я уже знал, какие сокровища у него там были спрятаны. В коробках помещалась походная кухня, все, что было необходимо Муго, чтобы сразу же приняться за работу, пока мы как следует не обоснуемся.

Маррей доел десерт и от удовольствия прищелкнул языком:

— Отлично! Муго, принеси-ка еще!

— На твоем месте я бы умерил аппетит, — заметил я.

— Почему?

— Ты же хотел сесть на диету, чтобы не дразнить львов.

Маррей вспомнил о полицейском, которого слопал лев, и настроение его сразу испортилось. Десерт он все же доел, но ему явно было уже не до разговоров, а ведь он еще не знал, что ждет нас впереди. За шесть недель, что мы провели в лагере у Мбала-Мбалы, львы разорвали в округе одиннадцать человек и раза три подкрадывались к нашему лагерю. Однажды они напали даже на Мбала-Мбалу. В сухой сезон и по ночам бывало очень жарко, некоторые из местных жителей предпочитали спать под открытым небом, рядом с хижинами. Однажды утром рядом с хижиной нашли оставшиеся от них лишь окровавленные клочки одежды да львиные следы.

Когда львы нападали на стадо скота, то действовали с особой стратегией и очень хитро. Первым делом они устраняли пастуха. И только после этого набрасывались на стадо. Таких агрессивных львов я еще не встречал в Африке. Они могли напасть когда угодно, в любое время. В лагере мы установили круглосуточное дежурство, а палатки разместили так, что в случае нападения мы могли быстро окружить хищника. С восточной стороны лагеря жили туземцы и Муго, на юго-востоке стояли палатки зоологов, а направление с запада, от реки, прикрывали Маррей и я. Лагерь освещался ночью керосиновыми лампами, но все было напрасно. Львы не боялись света и быстро поняли, что человеческое мясо вкуснее мяса животных. Но я несколько забегаю вперед.

— Бвана, пожалуйста, чай, — предложил мне неутомимый Муго и поставил серебряный поднос. Я с удивлением взглянул на него. Там был герб. Я заметил, как нежно и любовно прикасается Муго к старинному серебру, и решил разузнать, что за всем этим кроется.

— Бвана, пожалуйста, — предложил он и Маррею.

Когда мы выходили из-за стола, Муго стоял, вытянувшись по струнке, на лицо его уселись комары, но он даже и бровью не повел.

— Желаю вам спокойного и освежающего сна, бвана, — поклонился он мне.

— Спокойной ночи, бвана, — сказал он Маррею, взглянув на него своим непостижимым взглядом, который никогда ничего не выдавал. Маррей этого не заметил. Львы не выходили у него из головы.

Это был наш первый вечер в буше.

Постройка лагеря заняла две недели. Но уже в первые дни нас постигла неудача. Наш шофер по имени Альфонз отправился на грузовике в Лимуру за покупками. Его сопровождал лишь грузчик-африканец. Альфонз должен был привезти холодильник, строгальный станок, электропилу, проволоку, доски, гвозди, инструменты... Чтобы выиграть время, мы решили делать ящики для транспортировки зверей в Чехословакию на месте, одновременно с их отловом.

С нетерпением мы ждали возвращения Альфонза. Но особенно ждал его Муго. Закончив свои дела по кухне (а Муго настоял на том, чтобы ее построили в первую очередь), он выходил на тропинку и с надеждой смотрел в сторону Мбала-Мбалы. Альфонз должен был привезти кое-что и для него, он дал ему целый список. Но прошло целых три дня, а Альфонз все не возвращался. Мы не знали, что и думать. Альфонз был человеком надежным, он был из числа тех, кого мы тщательно отобрали еще в Найроби.

— Я слетаю, посмотрю, где он, — охотно вызвался Маррей. Работа по постройке лагеря была ему не по душе, он скучал, с нетерпением ожидая, когда начнется отлов, где без его самолета нам не обойтись.

"Суперкаб" Маррея стоял на небольшом полицейском аэродроме в Мбала-Мбале. И сейчас под этим "я сбегаю" он имел в виду, что с самолета осмотрит места, где мог бы быть Альфонз. Мысль была неплохая.

— Хорошо, — согласился я. — Но чтобы не получилось, что ты заскочил в Найроби на кока-колу со льдом. Серьезно, Маррей!

— И я серьезно, Джо! Я мигом обратно.

Мы подбросили его на аэродром в Мбала-Мбалу, и Маррей, вне себя от счастья, что выбрался из лагеря, поднялся в воздух.

В тот день в лагере было непривычно тихо. Ребята Маррея работали не покладая рук, но как-то без души, в мыслях витая где-то далеко отсюда. Даже африканцы, обычно очень оживленные, неожиданно примолкли.

Может, надвигается гроза, и от этого мы такие... Только надо заметить, что влияние погоды на настроение — это роскошь, позволительная лишь в Европе. Тем не менее было ясно, что настроение у меня тоже испортилось.

А вдруг с Марреем что-то случилось?

Около полудня мы увидели на горизонте его самолет. Все бросили работу и напряженно следили за ним. Маррей сделал над лагерем несколько кругов и покачал крыльями. После этого он улетел в направлении Мбала-Мбалы.

Майк Большой, Джонни и я сели в джип и отправились за ним на аэродром.

— Бвана, если вы позволите, я тоже поеду с вами, — сказал Муго так, что все возражения были бы напрасны.

В машине все молчали, и время тянулось страшно медленно.

Маррей уже ждал нас. Он стоял на самом солнцепеке, даже не укрывшись в тень. Мы все бросились к нему, только Муго шагал медленно, сохраняя важный вид.

— Что случилось? — хором прокричали мы.

Маррей молчал. В подобные моменты он особенно действовал мне на нервы. Правда, на этот раз было не похоже, что он ломает комедию.

— Бвана, а где овощи, фрукты, консервы? — спросил Муго озабоченно.

— Пропали, — ответил Маррей.

Я тоже хотел крикнуть: где холодильник, инструменты, где весь столь драгоценный груз? Мы дали Альфонзу кучу денег.

— Где машина? — тихо спросил я.

— Пропала.

Я не решался спросить о самом важном.

— А... Альфонз, — наконец отважился я.

Я ожидал, что и на этот раз он скажет свое — пропал. Это был бы самый лучший вариант. Он означал бы, что наш верный Альфонз дал деру с деньгами и со всем нашим богатством.

— Так что с ним? Говори уж, дружище!

Муго, и сейчас сохранявший важный вид, подошел к Маррею и сказал:

— Бвана, существуют лишь два света. Так на котором из них находится Альфонз?

— Он на том свете, — ответил Маррей.

Его слова были как гром среди ясного неба.

Считалось, что зебры и гну всегда пасутся вместе, так как их привлекают одни и те же виды трав. Но при изучении охотничьих повадок львов и гиен выяснилось, что эти хищники предпочитают гну зебрам. Если эти догадки правильны, то тогда вполне понятно, почему зебры охотно пасутся в обществе гну, а не отдельно.

Зебры, гну и бубалов часто можно видеть со страусами. Это сообщество не случайно. Страусы обладают прекрасным зрением и первыми подают сигнал опасности. Там же, где местность плохо просматривается, в свою очередь выручают страусов гну и бубалы — благодаря своему обонянию, а зебры — отличному слуху.

При отлове слонов надо, используя два тяжелых джипа, отделить от стада слониху со слоненком. Машина, с которой бросают лассо, замедляет ход, а вторая продолжает преследовать слониху, пока не отгонит ее на расстояние 400-500 м от слоненка. В это время команда первого джипа связывает пойманного слоненка веревками. Как только возвращается второй джип, слоненка помещают в кузов, обкладывают мешками с соломой и сухой травой и кратчайшей дорогой отвозят к грузовику, на котором установлены большие ящики для перевозки животных. Если отлов ведется без грузовика, то слоненка отвозят прямо в лагерь. В погрузке слоненка принимают участие все присутствующие, один джип с включенным мотором стоит поодаль, а двое наблюдают с крыши машины: не возвращается ли слониха на выручку сопротивляющемуся и зовущему ее слоненку. Подобным образом проводится отлов черных буйволов.

Вес слона достигает обычно шести тонн, что в три с половиной раза больше веса носорога или жирафа. Взрослый слон съедает в день 280-340 кг корма и выпивает 150-230 л воды. У крупных самцов бивни достигают трех метров и весят более 100 кг, самый большой из пойманных нами слонов весил одиннадцать тонн.

Если сравнить зверей по их положению и силе, самым сильным, господствующим животным Африки окажется слон. За ним следует носорог, бегемот и стада буйволов. И лишь только после них на этой иерархической лестнице стоит лев. Остальные животные, включая и одиноких буйволов, всегда становятся добычей львов, которые при случае охотятся и на детенышей более сильных, чем они, животных.

Африканский слон во многом отличается от индийского слона. Он более массивен, бивни у него больше, голова более круглая, но меньше, а уши больше. Например, ухо взрослого самца африканского слона весит около 80 кг, бивни старых, крупных самцов — более 200 кг. На конце хобота имеются два отростка. Хобот не только наделен весьма тонким чутьем, но и выполняет разнообразные функции. Хоботом слон берет различные предметы: он может поднять бревно или наполненную бочку, может взять с ладони монетку или поднять с земли гвоздик. Хобот приводят в движении более четырех тысяч мышц, и хотя он представляет по сути удлинившийся нос, он очень чувствителен и невероятно подвижен. Слон им может нежно приласкать самку в брачный период, но и может с грохотом обрушить его на врага. Без хобота он не мог бы ни поесть, ни напиться: шея у него настолько коротка и малоподвижна, что он даже не дотянулся бы до земли. Хоботом он кладет пищу в рот, а когда пьет, набирает в хобот воду и уже потом выливает ее в рот. Если он вырывает траву вместо с землей, то сначала оббивает ее об ногу и только потом начинает есть. Другая особенность слона — бивни, полые у основания, видоизмененные верхние резцы. Они служат животному для того, чтобы раскапывать землю в поисках корней и луковиц, сдирать кору, раскачивать и валить деревья. Редко случается, когда слон использует бивни при нападении.

Один слон весит столько, сколько четыре черных носорога; четыре носорога весят столько, сколько семь буйволов; семь буйволов весят столько, сколько восемнадцать зебр; восемнадцать зебр — сколько тридцать восемь бубалов, тридцать восемь бубалов весят столько, сколько сто пятьдесят газелей Гранта; сто пятьдесят газелей Гранта весят столько, сколько пятьсот антилоп ориби; пятьсот антилоп ориби весят столько, сколько тысяча двести пятьдесят антилоп дикдик, а тысяча двести пятьдесят дикдик весят столько, сколько весит один слон.

Выбрать подходящего для отлова слоненка совсем не просто: он не должен быть слишком маленьким, но и не очень большим, бивни не должны превышать десяти сантиметров, лучше всего, если у него едва прорезались резцы. Более всего подходящий рост 130-140 см, когда слоненок еще маленький, но уже достаточно сильный и выносливый и, что особенно важно, довольно самостоятелен.

Если вы окажетесь в месте, где много вырванных с корнями деревьев и кустов, разбросанных веток, вырытых, торчащих из земли корней, вы с уверенностью можете сказать, что здесь паслось стадо слонов.

Слоны часто ломают, вырывая из земли, указатели и дорожные знаки, телеграфные столбы. Они могут забрести и в деревню, если что-то привлечет их внимание, и даже сорвать с хижины крышу или сломать стену дома. Иногда слон может напасть на человека и даже убить его, обычно это бывает в случае, когда животное ранено или разъярено браконьерами.

Редкий экземпляр импалы (самка) в Национальном парке Этоша в Намибии.

Самец большого куду на ферме Отьиваронго в Намибии.

В 1971-1974 годах Восточную Африку постигла сильнейшая засуха. Погибли тысячи диких животных, так как пути их миграции были заняты многочисленными населенными пунктами.

Снимок бубала сделан в апреле 1974 года в Национальном парке Найроби. Спустя месяц в живых не осталось ни одного животного.

Жирафовые газели отлично пользуются умением стоять на задних ногах, отыскивая себе пищу в скудном буше. Они срывают листья, растущие на высоте, недоступной для других антилоп, но ниже тех, которые обрывают жирафы. Умение стоять на задних ногах они используют, отыскивая себе корм и в загоне лагеря. Они обитают в сухом, густом буше, где редко выпадают осадки. Без воды они могут выдержать несколько дней, для них достаточно влаги, содержащейся в листьях растений. Самец.

Самки.

Группа самок в загоне лагеря Мбала-Мбала на левом берегу реки Тана.

Стадо топи в области Кигази в Уганде.

Самец жирафовой газели в заповеднике Самбуру в Кении.

Самец газели Гранта, как и некоторых других видов антилоп, ограничивает свою территорию пахучими отметками, оставляя на ветках выделения из особых, предназначенных для этого желез. Жиры, содержащиеся в выделениях, способствуют их сохранению и во время дождей.

Своих детенышей жирафовые газели в период вскармливания прячут в густых кустарниковых зарослях.

Капский орикс из полудикого стада на ферме Окагандьи в Намибии. Многие фермеры предпочитают разводить различные виды антилоп, так как на одной и той же площади может без угрозы оскудения пастбища обитать диких животных в два с половиной раза больше, чем домашнего скота. Доходы — мясо и шкуры, а также отстрел животных, за который платят туристы.

Водяной козел обыкновенный имеет и соответствующее латинское название - Kobus ellipsiprimnus ellipsiprimnus. На спине у него вместо обычной белой отметины — эллипс. Заповедник Меру в Танзании.

Водяной козел пуку (самец) на берегу реки Луангва в Замбии.

Гиены, грифы, марабу и другие падальщики не успевают в засушливый сезон поедать погибших животных.Это редкая пора, когда можно видеть нетронутые трупы.

Могила в реке

От слов Маррея у меня, казалось, остановилось сердце. от пота щипало глаза, казалось, я ощущаю каждую его капельку, выступающую из пор. Я отчетливо ощущал каждую секунду, которые убегали одна за другой, словно слыша тикание часов. И бугристая поверхность аэродрома, и "суперкаб" Маррея — все исчезло, перед моими глазами стояло лишь лицо Альфонза, всегда веселого и доброжелательного. Мы привезли его из Найроби. Я хорошо помнил день, когда мы взяли его на работу.

Я сидел на террасе отеля "Хилтон" и разговаривал с представителем одной пароходной компании. Примчался Маррей и еще издалека закричал:

— Джо, я сделал гениальное открытие. Иди посмотри!

Я извинился перед своим собеседником, который с интересом разглядывал великого зоолога, и поспешно удалился.

— Ну, что ты на это скажешь, Джо?

Пока я ничего еще не мог понять. На мраморных ступеньках сидело шестеро негритят, они сидели рядком и напоминали воробышков на жердочке. Рядом стоял высокий туземец с мальчишеской улыбкой на лице — их отец. Издалека на них поглядывал швейцар в ливрее, и мне сразу же стало ясно: лишь щедрые чаевые, полученные от Маррея, удерживали его оттого, чтобы не прогнать этих оборванцев. Маррей вытер носы, поочередно всем негритятам, после этого своим особым тоном, которого никто не мог ослушаться, приказал швейцару сходить за жвачками.

— Я взял его к нам, — заявил Маррей, страшно довольный собой. Под своим "открытием" он имел в виду этого высокого африканца.

— Что это вдруг ты решил?

— Он проходил с детьми по нашей улице. Это все его дети. Все! И у него только одна жена.

По-видимому, Маррей успел уже все разузнать. Но я все еще не мог понять, что же особенного в его "открытии". Улицы в Найроби прямо-таки кишит такими грязными, оборванными ребятишками.

Позднее я узнал, как это все случилось. Маррей увидел на улице шествие, заинтересовавшее его. Впереди, полный достоинства, шагал отец, за ним три пары детишек ровными рядками, на одинаковом расстоянии друг от друга. Маррей, хлопнув отца по плечу, велел ему следовать за ним. Тот, ни слова не говоря, повернул, и вот вся эта процессия явилась ко мне в отель "Хилтон".

— Африканец, который и понятия не имеет, что такое цивилизованная семья, — продолжал Маррей, — идет на прогулку с шестью детьми, вдобавок с девочками. Представь себе, он их не стыдится!

Только сейчас я заметил, что все шестеро детей были девочки.

Маррей раздал жвачки. Швейцар со значением посмотрел на часы. Маррей успокоил его нетерпение новыми чаевыми и снова обратился ко мне:

— Я уверяю тебя, Джо, это хороший человек. Давай возьмем его.

Я посмотрел на высоченного африканца. Наши взгляды встретились. Он широко, по-мальчишески улыбнулся, но глаза его были серьезны, я заметил в них ожидание. Он ждал, что я скажу. Маррей и его уже, по-видимому, успел очаровать. Или все это лишь оттого, что он очень нуждается в работе.

— Давай возьмем его, Джо, — просил Маррей. И ждал моего приговора.

Африканец все продолжал смотреть мне прямо в глаза, и неожиданно у меня возникло чувство, что я уже давным-давно знаком с ним. Казалось, это мой самый близкий друг, с которым я многое пережил и с которым мы всегда были рядом. Да, это было совсем неожиданное чувство. Я сразу же представил его рядом с собой там, в буше, когда над тобой нависла опасность. Я чувствовал, что на этого человека можно положиться.

Маррей был хорошим психологом, он догадывался, что во мне происходит. Я видел это по его лицу.

— Это я его нашел! — самодовольно заявил он.

Африканец и бровью не повел. Другой бы на его месте, возможно, польщено засмеялся, но этот стоял, не шевелясь, и ждал, что я скажу. Девочки-негритянки послушно сидели, держа жвачки в руках, не осмеливаясь развернуть их. Они чувствовали, что происходит что-то важное, хотя и не могли ничего понять.

— Так ты говоришь, что берем его, Джо!

— Берем!

Маррей в качестве заключительного аккорда этого акта дал швейцару еще на чай и, подойдя к девочкам-негритянкам, скомандовал: — А теперь можете жевать!

Девочки развернули жвачки, побросав обертки прямо на мраморную лестницу. Африканец было молча подобрал их, но Маррей отобрал их у него и снова бросил на сверкающую чистотой лестницу. Швейцара передернуло, но он промолчал. Я засмеялся. Мне был по душе порыв Маррея, его протест против всего того, что олицетворял собой швейцар.

После этого девочки поднялись, и необычная процессия снова двинулась в путь: во главе шагал отец, за ним три пары детишек, замыкал шествие Маррей. Швейцар подобрал обертки, а я вернулся на террасу отеля.

Вечером я спросил у Маррея:

— Как ты договорился с этим туземцем?

— Что ты имеешь в виду?

— Когда нанимаешь кого-нибудь на работу, надо спросить, что за это хочет.

— Он об этом не спрашивал, ну а мне это и в голову не пришло.

Интересно, этот африканец не знал, ни что мы потребуем от него, ни сколько заплатим, и все равно согласился.

Маррей притих. Только сейчас он вспомнил, что на эту тему они вообще не говорили. Вы только представьте себе, он просто сорвал его с места, вдобавок вместе с детьми, ничего не рассказав и даже не спросив, захочет ли он отправиться с нами в буш. Вечер прошел необычно. И я, и Маррей думали об одном и том же: что, если африканец не согласится? Мной владело странное чувство, будто я ощущал какую-то потерю. Это никак не укладывалось у меня в голове. Ведь в каждую свою экспедицию в Африке я находил новых друзей, и когда наставало время прощаться, я знал, что мы расстаемся навсегда. Но воспринимал это спокойно, как нечто естественное. А вот сейчас... Я даже еще не успел хорошенько узнать этого человека, привыкнуть, подружиться с ним — и уже так боюсь его потерять. Казалось, он излучал что-то необыкновенное.

Рано утром он был уже у наших дверей. Он пришел с восходом солнца и ждал, когда мы проснемся. Шестеро детей были с ним, они сидели у стены и спали.

— Что случилось? — спросили мы одновременно.

— Я пришел, — просто ответил он. После этого он разбудил девчушек, которые, словно по команде, прильнули к нему. Отец, стараясь сохранить достоинство, неподвижно стоял, руки его неуклюже висели, с нежностью смотрел он на прильнувшие к нему черные кудрявые головки.

Это было их прощание. Потом старшая девочка взяла за руку самую маленькую, и они, так ничего и не сказав, ушли. Отец молча смотрел им вслед.

Все это происходило тогда, когда мы еще не начинали разведку местности, когда еще понятия не имели, где будет располагаться наш лагерь. Но мы не решились попросить его прийти попозже, перед самой отправкой в буш. Мы взяли его с собой на старую ферму, где он стал помогать зоологам Маррея.

Это был наш первый работник-африканец.

Но главное было впереди. Только позднее выяснилось, что Маррею действительно удалось найти нечто необыкновенное. Разумеется, совершенно случайно. Оказалось, этот африканец работал в авторемонтной мастерской одной европейской фирмы в Найроби. Он был отличным монтером, механиком, шофером, хотя и получал там нищенскую плату. После встречи с Марреем в мастерскую он уже не вернулся.

Так я познакомился с Альфонзом.

И вот его нет в живых. Пораженный известием, я долго не мог собраться с мыслями. Перед моими глазами стоял он и шесть курчавых головок. Во мне словно что-то оборвалось. Неужели лишь злосчастные случайности определяют судьбы людей? Если бы в тот день он не повстречал Маррея...

— Рассказывайте, бвана, — наконец сказал кто-то. Это был Муго.

— Лучше бы мне этого не видеть, — вздохнул Маррей. — Но я прилетел именно тогда, когда все произошло. Я несколько раз облетел Гарису, а потом пролетел над дорогой, которая ведет в Мбала-Мбалу. Я сразу же увидел Альфонза, он был на вершине холма. Помните, есть там такой крутой холм, сразу же за Гарисой. И вдруг я вижу...

— Что вы увидели, бвана? — спросил Муго.

— Как он мчится с холма. Машина несколько раз перевернулась в воздухе, казалось, что это летит камень, брошенный с вершины. Машина неслась все с большей скоростью, потом, сделав в воздухе сальто, рухнула с откоса в реку.

Я представил себе место, где произошла трагедия. Видимо, отказали тормоза, на крутом спуске Альфонз не смог удержать машину и упал в пропасть.

— Я пролетел низко над рекой, — продолжал Маррей. — Посреди я увидел водоворот... Там и погребен наш автомобиль.

Маррей не решился произнести: "Там погребен наш Альфонз". Я догадывался, какие чувства владели им. По-видимому, он считал себя виновным в гибели Альфонза.

— Вода некоторое время бурлила, но скоро все стихло.

До самого лагеря мы ехали молча. Мы ни о чем не договаривались, и тем не менее каждый из нас знал, что делать. Взяв канистры с бензином, спальники, немного еды и воды, мы отправились в путь. Траурную процессию составляли три джипа, в которых ехали белые друзья Альфонза и Муго.

Тогда я еще не мог предположить, что Муго станет главным действующим лицом в нашей траурной церемонии.

Я поднес к глазам бинокль. Гора зловеще поднималась к неприветливым, мрачным облакам. Она тонула в тумане, который окружал ее и казался застывшими морскими волнами. Я не мог отвести взгляда: она вызывала во мне страдание и в то же время манила к себе, хотя я уже знал, что за тайна погребена в ней.

Когда мы прибыли на место несчастья, уже стояла ночь, в надвинувшейся темноте было невозможно различить гладь реки. Лишь только мы подошли к берегу, как услышали странный звук. Невозможно было сразу определить, откуда он доносится и что это такое. Мы напряженно вслушивались в тишину, так как этот звук отличался от привычных звуков буша.

— Гу-у-у, — раздавалось через определенные промежутки времени, и сила звука была различной в зависимости от направления ветра.

— Бвана, это голос с реки, — дрожа вымолвил Муго.

Гладь реки сливалась с ночью. Луны не было видно, и тьма стояла кромешная. Мы включили фары всех трех джипов и осветили реку. Вдруг мы заметили странный островок. Островок действительно был странный. Из воды торчало что-то круглое, белое и блестящее. И наш новенький "лэндровер" был когда-то белый и блестящий... Да это он. Но мы разглядели и другое.

Мы быстро спустили на воду резиновую лодку. В реке было полно крокодилов. Таинственный голос уже не был слышен, но странный островок все еще виднелся. В лодке никто не проронил ни слова, мы даже старались отогнать мысль, что Альфонз жив... Чтобы не сглазить.

Из воды торчала крыша нашего "лэндровера" — на ней стоял Альфонз.

— Я здесь, — просто сказал он.

Как я уже говорил, Муго стал главным действующим лицом в ту ночь: тут же, на берегу реки мы устроили "поминки" в честь восставшего из мертвых.

На следующий день мы раздобыли в Гарисе два тяжелых грузовика, "впрягли" все три джипа и сантиметр за сантиметром вытащили из реки наш "лэндровер". Он был так искорежен и помят, что на него просто страшно было смотреть. Когда мы привезли его в Найроби, старый индус, владелец автомастерской, в ужасе схватившись за голову, спросил: "Вы что, пережили землетрясение?"

А с Альфонзом ничего не случилось. На нем не было ни единой царапины. Часть груза нам все-таки удалось спасти. Кое-что мы отыскали на мелководье, кое-что на склоне горы и среди зарослей кустарника. Альфонз во время спасательных работ был нашим главным помощником и вообще совсем не походил на человека, который только что пережил свою смерть.

Туристам, посетившим водопад Мерчисона в Уганде, слоны доставляют массу удовольствия: они приходят сюда каждый вечер и получают от туристов, находящихся за специальными террасами, угощение: остатки еды, фрукты. По этой же причине мы лишились заднего стекла в машине. Могучий слон, проходивший около стоянки, заметил в нашей машине бананы — бивнем разбив заднее стекло, он осторожно достал их хоботом и тут же съел. К счастью, этим он и ограничился.

При отлове носорогов самку не нужно отделять от стада, она с детенышем ходит от него отдельно. Как только наступает удобный момент, вы сразу же даете шоферу команду преследовать его. Мать изо всех сил мчится в густые заросли, детеныш бежит следом за ней. После того, как удалось накинуть на него лассо, второй джип отгоняет самку точно так же, как при отлове слонов, но он должен сразу же вернуться на место, так как одна команда не в силах справиться с детенышем и связать его. Одна машина всегда должна стоять с включенным мотором, и два-три человека должны следить: не возвращается ли самка. Пойманное животное доставляют в лагерь не в транспортировочном ящике, а в кузове машины. Его надо хорошо связать и обложить мешками, набитыми травой. Два- три человека должны крепко держать его голову и следить, чтобы животное не поранилось и не сломало рог. Детеныша, который весит более 500 кг, нелегко погрузить в машину. Поэтому приходится по самую заднюю ось вкапывать машину в землю. Над кузовом необходимо соорудить тент из простыни или веток, чтобы измученный погоней детеныш не находился долго под лучами палящего солнца.

Черный носорог невероятно близорук. Часто он не может отличить человека от дерева или куста на расстоянии двадцати метров. Близорукостью объясняются и некоторые особенности в его поведении, прежде всего его "агрессивность". Почувствовав по запаху, а обоняние у него намного лучше зрения, что поблизости кто-то находится, он с яростью бросается на незнакомый предмет, но в нескольких метрах, как следует разглядев его, внезапно останавливается. Иногда случается, что он просто проносится мимо перепуганного человека, не причинив ему никакого вреда. Но мало кто обладает столь крепкими нервами и будет спокойно ждать, пока носорог изучит его своими близорукими глазами. А потом никогда нельзя с уверенностью сказать, просто ли пугает носорог свою жертву, или на самом деле его намерения агрессивны. Часто вследствие близорукости ярость носорога обрушивается на обыкновенные деревья или высокие термитники.

У реки Дарайяна недалеко от Национального парка Цаво нам после долгих поисков удалось обнаружить носорогов с детенышами. Довольно легко мы отделили одного детеныша, который был около пяти метров, от матери и накинули на него лассо. Мой сын Йозеф первым бросился к пленнику и, не заметив на земле лассо, наступил на него. В тот же момент животное резко повернулось, приготовившись бежать. Лассо с силой выдернулось из-под ног, а Йозефа отшвырнуло к машине так, что, падая, он ударился затылком о колесо и потерял сознание. К машине бежала мать пойманного детеныша, который отчаянно звал ее на помощь. Заметив лежащего Йозефа, она бросилась к нему. Я в ужасе застыл за рулем. Мотор был все еще включен, действовать надо было очень быстро. Я дал задний ход и, подъехав, машиной загородил лежащего сына. При этом я страшно боялся наехать на него. Но, к счастью, ничего не случилось. Самка несколько раз боднула машину, но тут на помощь подоспел второй джип и отогнал ее. Йозеф тем временем пришел в себя и, пошатываясь, вылез из- под машины. На голове у него была здоровенная шишка, и он совсем ничего не помнил.

Война с племенем борано

При постройке лагеря и загонов для животных нам пришлось здорово помучиться. Особенно много проблем в каждую мою экспедицию возникало с нанятыми на работу туземцами из отсталых дремучих племен.

Мы отправились на джипах в Мбала-Мбалу, чтобы подыскать себе работников. Мы запаслись подарками, разными блестящими безделушками, которые так нравятся африканцам, припасли лакомства. Словом, не хватало лишь музыки.

В Мбала-Мбале мы нанесли визит вождю племени борано. Оставив неподалеку джипы, построившись, мы приблизились к импозантной фигуре, сидевшей на каком- то мехом обитом треножнике. Несколько секунд мы стояли в почтительном и молчании. Потом мы поклонились, я до самой земли, Маррей лишь наполовину. Вождь сидел со склоненной головой, но в полуприкрытых глазах его я заметил проблески любопытства. Неожиданно выражение лица его изменилось, хмурым взглядом он словно пробуравил Маррея. Я быстро сообразил, в чем дело. Маррей нарушил церемониал.

— Поклонись! — шепнул я ему. До земли!

— Я не могу. У меня сдвинется позвонок.

В голове всплыло воспоминание о поломанных ребрах, травмах, разорванных сухожилиях, которые я заработал при охоте на диких зверей. Я не удержался и съязвил: — А при ловле позвонок тебе не мешает?

— Нет. Только, когда я наклоняюсь.

Мы не могли дальше продолжать наш диалог, так как вождь помрачнел еще больше Маррей неохотно отвесил земной поклон, и вслед за этим мы возложили дары к ногам вождя. Он, едва лишь взглянув на них, ничего не сказал. Дело было плохо — великому вождю наши подарки не понравились.

— Я, пожалуй, сбегаю за кувшином, — предложил Маррей. — Знаешь, за тем, у которого такой красивый носик.

— Давай. Только быстро!

— Я передумал. Учитывая его умственные способности, хватит и чего-нибудь поскромнее и попрактичнее.

— Например?

— Трусов.

Каждый раз трусы имели у туземцев огромный успех, правда, у тех, кого уже коснулась цивилизация и кто был не слишком консервативен. Но преподнести в подарок великому вождю нижнее белье, согласитесь, — верх неприличия.

Маррей помчался к джипу, а вождь спокойно и терпеливо ждал. Он не торопился, времени у него было достаточно. Африканцы вообще никогда не спешат, они не знают цену потерянному времени. Под временем они понимают лишь восход и заход солнца. Однажды, кажется, это было в Уганде, я попытался объяснить одному префекту, что означает слово "нервный". Было это на коктейле. Сначала я прибегнул к медицинским терминам, но он непонимающе крутил головой, и я мало-помалу стал помогать себе руками и ногами. После того, как мои объяснения были закончены, префект поднял бокал и сказал: "Давай выпьем, а то я такой нервный". Но что это на самом деле означает, он так и не понял.

Маррей принес из машины ярко раскрашенную коробку и широким жестом протянул ее вождю. Мне стало интересно, что в ней.

Пусть это будет что угодно, только не трусы.

Вождь с нескрываемым любопытством открыл коробку и вынул из нее перочинный ножик, в годы моего детства такие ножи продавали за одну крону на ярмарках. Этим его не удивишь. Я вспомнил африканские мачете, ножи, кинжалы — подлинные произведения искусства, из-за которых враждовали между собой западные фирмы, торгующие сувенирами... "Ну, что же, придется, видно, ни с чем убираться восвояси", — пытался я примириться в душе.

Но мои страхи оказались напрасными. От перочинного ножа вождь пришел в восторг и крепко сжимал его в руке в продолжении всей аудиенции. Он охотно нас выслушал и принял все наши условия. Только одно никак не укладывалось у него в голове: для чего мы хотим поймать и увезти зверей отсюда? Ведь их столько на целом свете!!!

После этого нас проводили на середину деревни, к месту, которое, вероятно, служило площадью. Здесь бегали дети, козы и собаки, бездомные, исхудавшие псы, которых никто и никогда не кормил и пропитанием для которых была лишь добыча, пойманная ими в буше. Детей и собак прогнали, после этого явились барабанщики и подняли адский грохот. На эти звуки сбежалось все мужское население деревни. Женщины прислушивались к происходящему, не покидая хижин.

Я залез на джип и начал свою речь. Я сказал, что мы дадим им хорошую работу, что они будут получать еду и по пять шиллингов в день, мы будем лечить их и давать лекарства, если же заболеет кто-то из их семьи, то и ему мы будем давать лекарства, и т. д.

Африканцы не проронили ни слова. Они слушали меня с раскрытыми ртами и с каким-то странным выражением на лицах. Я не мог ничего понять.

Только на другой день я узнал, что выражали их лица.

Маррей смочил горло какой-то жидкостью из плоской бутылки. Распространившийся запах ясно говорил, что это такое. Те, кто стояли недалеко от Маррея, почувствовали его и подошли поближе. Известие о содержимом бутылки, очевидно, быстро долетело до задних рядов, и вокруг джипа образовался тесный круг. Взгляды собравшихся с жадностью устремились к бутылке, из которой Маррей не спеша и дразняще потягивал.

Но вот он отнял ее ото рта, облизнулся от удовольствия и в наступившей гробовой тишине спросил:

— Так что? Придете или нет?

— Придем! — обрадованно закричали они.

На следующий день в наш лагерь пришло около шестидесяти человек из племени борано. Мы не ожидали такого успеха. До сих пор мне удавалось нанять в буше двадцать-тридцать человек, не больше. И вот... В ожидании они уселись под деревьями.

— Позаботься о них, — велел я Симону, нашему бригадиру, которого мы привезли с собой из Найроби. — Об условиях работы я с ними уже договорился, здесь все ясно. Ты только скажи, что им делать.

Симон принялся за дело. Обучив их, он разделил всех на группы, и каждому объяснил, что делать. Если бы вы им, к примеру, сказали: там мы построим загон, вы бы ничего не добились. Никто бы вас не понял, вышла бы лишь одна путаница и беспорядок, а дело бы продолжало стоять.

Отдавать им распоряжения надо следующим образом: ты понесешь доску, ты ему поможешь, ты ее приставишь, ты принесешь гвозди, ты их забьешь... Работа, которую мог бы сделать один человек, должна быть разделена на части, и каждую из них должен выполнять уже кто-то другой.

С Симона семь потов сошло, пока он справился со своей задачей. Все работы по постройке лагеря и загонов для животных он разбил на отдельные фазы и составил точное расписание их выполнения.

— Они очень смышленые, — похвалялся он. — Я думаю, им можно было бы все объяснить и покороче. Ну, посмотрим. Если они хорошо проявят себя, я все переделаю и сэкономлю массу времени.

— Действительно? Все быстро понимают? — недоверчиво спросил я. Во все мои предыдущие экспедиции мне этого ни разу не удалось добиться.

— Да, они внимательно слушали, даже слова не проронили.

Я взглянул на них. Все были высокие, стройные, сильные, лица сосредоточены и внимательны. Довольный, я пошел на другой конец лагеря, и до меня еще донеслось, как Симон, радостно хлопнув в ладоши, крикнул: — Ну, а теперь за работу!

Он прибежал за мной через полчаса и еще издалека закричал:

— Бвана, это непостижимо! Идите посмотрите.

Африканцы сидели на том же самом месте с тем же выражением на лицах.

— Вы чего тут сидите? — сердито закричал я. Все встали.

— Вы чего стоите?

Все опять сели. Они непонимающе смотрели на меня. Черт возьми, как это прикажете понимать?

— Чего вы ждете? — закричал я, уже порядком разозлившись.

Вместо ответа вперед вышел высокий африканец и сказал:

— Ты обещал нам по пять шиллингов?!

— Обещал.

— Ты обещал нам еду?!

— Обещал.

— Ты обещал нам лекарства?!

— Обещал.

— Обещал лекарства для наших жен и детей?!

— Обещал.

Немного помолчав, африканец повернулся к остальным.

— А что еще обещал нам белый господин?

— Огненную воду! — закричали все хором.

Да, все это они должны были получить, кроме огненной воды. А виной всему был Маррей. Как им теперь объяснить, что самое желаемое, огненную воду, они не получат? Именно поэтому мы всегда выплачивали африканцам заработок в конце месяца. Если бы мы платили им, скажем, каждую неделю, то они преспокойно бы предавались пьянству, а к работе бы больше не приступили. Я был зол на Маррея за то, что он так усложнил дело, которое, казалось, шло как по маслу.

Но я не мог себе позволить долго предаваться размышлениям, так как высокий африканец решительно потребовал: — А теперь давай все, что ты обещал!

— Но сначала вы должны поработать! — едва сдерживаясь, сказал я.

Невероятно, они думали, что спокойно себе будут посиживать в тенечке и получать за это плату, что достаточно только каждый день приходить в наш лагерь.

— Симон, объясни им, что от них требуется, — сдержанно сказал я, стараясь не смотреть на его полное отчаяния лицо.

Наш бригадир героическим усилием заставил себя еще раз им все объяснить, и я, уверенный, что дело идет на лад, пошел в другой конец лагеря.

Не прошло и полчаса, как снова прибежал Симон и сообщил:

— Бвана, они хотят с вами говорить и требуют, чтобы вы пришли.

Оказалось, все хотели одновременно делать одно и то же, вместе носить гвозди, вместе их забивать, носить доски и т. д. Они решительно были против, чтобы кто-то из них выполнял другую работу: вдруг один сделает чуть-чуть больше, чем другой, тогда он уже не сможет получить такой же заработок, как и тот, второй.

Я изо всех сил старался сохранять спокойствие и невозмутимость: ведь они нам были нужны, без рабочих рук нам просто не обойтись. Я принялся снова все объяснять, мы проспорили до самого вечера, и они отправились домой.

На следующий день к нашему лагерю подошло много людей. Их было гораздо больше, чем вчера. Очевидно, уже распространился слух, что тут объявился один белый глупец, который за безделье платит по пять шиллингов в день.

Все повторилось с самого начала. Согласитесь, что и моему терпению мог быть предел. Я не выдержал. Я выдал им плату, каждый получил по десять шиллингов за два дня, в течение которых мы вели пустые разговоры, а потом сказал им:

— А теперь убирайтесь! Чтоб я вас больше не видел.

Да, я так и сказал им. Но что из этого получилось!

Племя борано объявило нам войну.

Когда через три года мы вернулись в места, где в 1971 году ловили носорогов — происходило это в местах у Дарайяны — мы были страшно удивлены. Как и прежде, стоял наш лагерь, остались и загоны, наша старая палатка, даже кострище, от которого еще шел дым. Под полусгнившим деревом сидел африканец, когда-то работавший у нас. При виде нас он очень обрадовался и сказал, что все это время он ждал нас, веря, что мы вернемся в эти места ловить зверей. Он ждал нас три года.

Носорогов истребляют из-за их рога. Существует поверие, что полученный из их рога порошок возрождает мужскую силу. За рог носорога платят баснословные суммы; так, в 1965 году один килограмм стоил 450 западногерманских марок. Рог черного носорога достигает одного метра и даже больше, задний рог обычно короче, примерно около пятидесяти сантиметров. Вес обычно не указывается, но вместе они весят 10-12 кг.

И. А. Гунтер, застреливший более 1600 носорогов, на собственном опыте испытал действие порошка из рога носорога: "Несмотря на то, что я выпил несколько порций отвара из рога носорога, я, к моему разочарованию, не ощутил никакого действия. По-видимому, сказалось мое неверие в его чудесную силу, или рядом не оказалось той, которая бы разбудила мои чувства".

Старая самка носорога, отловленная нами, каждое утро проделывала дыру в загоне и впускала к себе детеныша. Позднее она проделала дыры еще в четыре загона с детенышами и всех впустила к себе. На следующий день мы нашли ее лежащей на куче травы со всеми детенышами, чем она явно была очень довольна.

Когда мы снова водворили всех на место, она стала проявлять беспокойство, металась по загону, пытаясь снова пробраться к ним. Но она не сделала ни одной попытки проделать дыру в другой стене и убежать в буш, хотя толщина стен везде была одинаковой. В конце концов мы соорудили большой загон и впустили их всех вместе. Это сразу же успокоило старую самку.

Самым несчастливым днем для меня за все пребывание в Африке было 26 февраля 1970 г. Утомленные ловом под палящим солнцем, мы отдыхали в тени перед хижиной и пили чай. Еще издали мы заметили приближающегося к нам африканца. Подойдя, он спросил меня и протянул мне конверт. В нем была телеграмма и приложенное к ней письмо из нашего посольства в Кампале. Умер мой отец. Но в голове сразу же пронеслась мысль, что я не смогу поехать на похороны, хотя и очень хотел бы: я не мог оставить зверей. Я сидел на большом камне, слезы душили меня. Я вспомнил наше расставание, когда, стоя у нашего дома, отец сказал: "Мы вместе отпразднуем твое возвращение!" В Пилникове меня ждали целую неделю и, не дождавшись, похоронили отца.

Остров немых

Я хочу рассказать вам, что произошло до того момента, как племя борано объявило нам войну.

Весь день мы были заняты работами по строительству лагеря. Мы старались подбодрить друг друга, но наш оптимизм был кажущимся. Мы знали, что без посторонней помощи нам не обойтись. Вечером, уставшие и подавленные, мы молча сидели у костра. Каждый думал об одном и том же: как быть дальше? Муго, полный неиссякаемой энергии, хлопотал вокруг нас, как и обычно, с проворством подавая ужин. Мы где-то завидовали ему. Он был занят своим делом, ему не о чем было беспокоиться, на нем не лежало бремя ответственности. Да, ему-то хорошо. Он и не думает о том, насколько положение серьезно.

Но я ошибался. Он приготовил нам сюрприз.

А началось все с того, что я отставил в сторону тарелку с едой, к которой едва прикоснулся. Муго был отличным поваром и из наших скромных запасов действительно творил чудеса. Мы всегда заранее предвкушали удовольствие от наших трапез. Муго совершенно не принимал во внимание, что мы находимся среди диких зарослей, что неподалеку раздаются крики диких, опасных зверей. Ритуал, связанный с нашей трапезой, он выполнял всегда точно и неукоснительно. Сколько раз он этим так действовал мне на нервы! Ведь часто дорога была каждая минута, и я бы предпочел проглотить обед стоя, но дотошный Муго всегда настаивал на своем. И на этот раз ужин был прекрасно сервирован, но аппетита ни у кого не было.

— Бвана, надо съесть все, — строго произнес Муго.

— Не сегодня, Муго. Сегодня не хочется.

— Как раз сегодня и надо. Завтра вам потребуются силы.

— Зачем?

Не ответив, он снова поставил передо мной тарелку и, стоя немного поодаль, следил за каждым куском, который я старался через силу проглотить. Остальным тоже есть не хотелось, но сегодня они его не занимали. Почему? Правда, этот вопрос возник у меня несколько позднее.

Затем наклонясь ко мне, он таинственно прошептал:

— Бвана, нет худа без добра.

У него была привычка часто употреблять в речи различные английские поговорки. Кто знает, где он научился им. Я с грустью взглянул на его накрахмаленный колпак и про себя подумал: "Тебе-то, Муго, легко говорить..."

— Бвана, приготовьте лодку.

— Лодку? Зачем мне лодка? — не мог понять я.

— В реке много крокодилов.

Я уже по опыту знал, что африканцы обычно не говорят прямо о деле, и лишь только после долгих расспросов можно узнать, что они имеют в виду. Но сейчас мне было не до головоломок.

— На рассвете вы переправитесь через реку.

Муго взглянул на меня своими умными глазами, поклонился (его манеры всегда были безукоризненны) и сказал:

— Бвана, идите за мной.

Я внимательно его выслушал. Остальные, кто сидел у костра, тоже стали прислушиваться. Но никто не задал ни одного вопроса. Да это было бы напрасно. Муго питал слабость к различным церемониям, и все, что бы он ни делал и говорил, походило на какой-то ритуал.

Я пошел за ним. Мы направились к реке. При свете луны можно было разглядеть очертания диких животных, и Муго, городской житель, боязливо на них поглядывал. Но тем не менее он продолжал идти вперед. Куда только ведет меня этот таинственный Муго?

Мы вышли на берег реки Тана. Муго, указав рукой на водную гладь, произнес:

— Бвана, завтра мы отправимся туда.

— На пикник?

Шутка была неудачной, и я тут же пожалел об этом. Обычно в общении с африканцами я находил верный тон, и столь необходимое чувство меры никогда не изменяло мне. Но рядом с этим важным и непостижимым Муго мне было как-то не по себе. До того момента, пока не произошло то, о чем я собираюсь вам рассказать.

Муго обиженно молчал, и я снова не знал, что и сказать.

Внезапно в темноте вспыхнули ярко-зеленые глаза крокодила. Вероятно, этому я и обязан тем, что Муго нарушил молчание и быстро проговорил:

— Бвана, там вы найдете то, что ищете.

Я уже начал догадываться, куда клонит Муго. На реке Тана, неподалеку от места, где мы разбили свой лагерь, есть несколько островков. На одном из них совершенно изолированно обитало малочисленное, отсталое племя покомо. Большое и могучее племя борано, считая себя выше, презирало покомо. Люди из племени покомо жили бедно, ни с кем не общались, обходясь лишь тем, что давали им кустарниковые заросли. Цивилизация была им неведома и ничем здесь о себе не напоминала.

Племя борано жило в деревне, где были полицейский, бензозаправка, лавка, но даже они не могли понять, что нам от них требуется. Я всматривался в черное зеркало воды, в направлении, где обитало маленькое племя покомо, и думал: разве они смогут нам помочь?

— Вы только попробуйте, бвана!

Мы уже подумывали о том, что возьмем новых работников из племени борано, может быть, они окажутся более способными и старательными. Правда, надежда на это была довольно слабая. А кроме того, мы еще не знали, что борано вступили на тропу войны с нами.

— Хорошо, Муго. Мы попробуем.

Рано на рассвете мы сели в лодки: двое зоологов Маррея и Джон, который в прежней авиафирме Маррея был его официальным заместителем. Джон был отличным пилотом, но, как говорят, не мог отличить козы от коровы. О зоологии он понятия не имел, но, как выяснилось позднее, оказался способным учеником и не раз выдержал экзамен в буше во время отлова зверей.

Маррей с нами не поехал.

— Ведь должен же здесь кто-то за всем смотреть в твое отсутствие! — заявил он.

— Ты говоришь это так, словно я отправляюсь на Луну.

Когда мы отплыли от берега, он ободряюще крикнул:

— Не бойся, Джо. Если ты не вернешься, я продолжу твое дело.

Невольно я вспомнил полицейский шлагбаум, за которым кенийские власти уже ни за что не ручались, и наши подписи, подтверждавшие, что ответственность за свою жизнь несем теперь мы сами.

— Мы же не к людоедам едем, — заметил Джон, но это почему-то не подействовало. Кстати, Джону суждено было сыграть в этой истории главную роль, но об этом пока он и сам еще не догадывался.

Охваченные странным чувством, мы направились к острову, на котором раскинулись владения покомо. Утренний туман поднимался над рекой, и выступавший из него остров казался темной каменной громадой, лишенной жизни.

Что ждет нас здесь?..

Через некоторое время мы различили людей. Выстроившись на берегу, они смотрели в нашу сторону и казались черными изваяниями. Мы быстрее заработали веслами. Скорее бы уж все было позади!

Выбравшись на мель, мы втащили лодки на берег. Никто не бросился нам навстречу, все стояли так же неподвижно, как и прежде. На нас смотрели хмурые лица, настороженные взгляды выражали недоверие. На наши дружеские улыбки и приветствия они не ответили.

— Не нравится мне это, — заметил Джон.

Надо выждать. Не немые же они все-таки. Может, кто-нибудь заговорит. Мы продолжали ждать, и надо сказать, нам было совсем не до шуток. Что бы мы ни сказали — никакой реакции, только их неприветливые взгляды продолжали буравить нас. Так продолжалось, казалось, вечность. Наконец толпа зашевелилась, впереди нас встали трое африканцев, а все остальные выстроились за нами. Они молча двинулись, и мы, прямо скажем, со смятением в душе направились вглубь острова. За то время, что мы шли к вождю племени покомо, ничего не изменилось. Нас ни о чем не спрашивали: ни что нам нужно, ни почему мы нарушили тишину их острова. С их стороны не последовало ни одного приветливого жеста, и мы окончательно поняли, что находимся среди недругов.

Вождь был низкого роста, сильный и коренастый. Такими были и остальные представители этого племени. Вождь восседал на обыкновенном плетеном стуле и, как нам показалось, одет был так же, как и остальные, и вообще ничем от них не отличался. Мы возложили дары к его ногам. Вождь не удостоил их даже взглядом, его, по-видимому, совсем не интересовало, что мы ему привезли. Гораздо больше его интересовали мы сами.

Сцена из немого фильма повторилась. Вождь встал, подошел к нам и принялся в упор изучать нас уже знакомым хмурым взглядом. Что же происходит?

Потом он незаметно сделал рукой знак одному из стоявших африканцев, точно описать которого я не берусь, так как все они казались одинаковыми. Минуту он стоял лицом к вождю, потом обернулся и уставился прямо на Джона.

Странно. На меня он и не взглянул. Джон начал проявлять признаки беспокойства. Я догадывался, что происходит в его душе. Охотнее всего мы дали бы стрекача, забыв и о загадочном острове, и о его немых обитателях.

Африканец кивнул головой. Вождь посмотрел на Джона и тоже кивнул. Если бы здесь был Маррей, он наверняка сказал бы: "Джон, тебя выбрали на жаркое".

По следующему знаку вождя нас окружили африканцы, которые привели нас сюда. Минуту спустя мы уже направлялись к лодкам и с чувством величайшего облегчения отплыли от берега.

— Ну, что вам удалось? — непрестанно расспрашивал Маррей, но мы все еще не могли вымолвить ни слова.

— Вы что, онемели? — рассердился Маррей.

— Да, — наконец произнес я. — Мы возвращаемся с острова немых.

На следующий день рано утром ко мне прибежал Муго и взволнованно произнес:

— Бвана, идите посмотрите.

Воздух в то утро был чист и прозрачен, тумана над рекой совсем не было. На берегу острова мы разглядели людей. Я стал наблюдать за ними в большой бинокль. Они сняли одежду, то есть лоскуты материи, повязанные вокруг бедер, связали в узлы и, положив их на голову, начали в два ряда переходить реки вброд. Надо сказать, что она просто кишела крокодилами. Вода в некоторых местах доходила до шеи, но они шли, все время ударяя руками по воде, так они отпугивали крокодилов и бегемотов, "нагоняя на них страх".

Выйдя на берег, они оделись и направились к нашему лагерю. Мы вышли им навстречу.

Обитатели странного острова остановились, и тот, кто стоял первым, сказал:

— Борано плохие, покомо пришел, чтобы помочь тебе.

Уже потом, раздумывая над всем этим, я припомнил, что на острове покомо мы не произнесли ни единого слова, мы вообще не говорили, что нам от них надо и что они за это получат. Мы молчали, и они молчали. Но, по-видимому, покомо были хорошо осведомлены обо всем, что происходило в нашем лагере.

— Спасибо вам, — растроганно сказал я. — Добро пожаловать к нам.

Все вместе мы отправились в лагерь. Дорогой я заметил нечто странное. Идущий впереди всех нес в руках маленький самолет, причем нес его очень торжественно. Самолетик мне что-то напоминал, но что, я никак не мог вспомнить.

— Белый человек, скажи, что нам делать, — снова сказал тот, кто шел во главе процессии. Он не обратился ко мне "белый господин". Мне это понравилось.

Они расположились под тем же самым деревом, где мы инструктировали борано, и Симон снова принялся за дело. Он разделил всех на группы и каждому объяснил, что делать.

На этот раз ему не пришлось говорить: "А теперь за работу". Все поднялись и принялись за дело. Для нас это был неожиданный и приятный сюрприз. Покомо были бедны, жили тем, что давали им заросли, хорошо знали их, со всем справлялись, хорошо владели топором, мачете, а нам это было попросту необходимо. Они были ловкие, понятливые и совсем не такие, как заносчивые и ленивые борано, которые так нас провели.

В тот вечер все в хорошем настроении собрались у костра. Муго торжественно прислуживал нам. За чаем, как и вчера, он снова удивил нас.

— Бвана, вы заметили самолет? — спросил он загадочно.

— Заметил.

— Это от господина Джона.

На этот раз я терпеливо отнесся к головоломкам Муго и узнал нечто интересное. Однажды к нам в лагерь забрели африканец с мальчиком, спрятались в кустах и стали наблюдать, что у нас происходит. Джон заметил их. Он позвал их в лагерь и подарил мальчику рекламный самолетик, который по привычке носил с собой. А Муго их даже угостил. Джон об этом уже забыл. Но они не забыли. Вот почему там, на острове, они его так внимательно разглядывали! И вот недоверчивые, замкнутые и необщительные африканцы сами пришли к нам. Нам удалось завоевать их доверие.

На следующий день большой отряд воинов борано окружил лагерь. Они направили к нам парламентера со следующим посланием:

— Вы на земле племени борано разбили лагерь. На землю племени борано вы позвали покомо, которых мы презираем. Уходите! Если вы не послушаетесь, мы снесем ваш лагерь, а вас постигнет суровая кара.

В лагере воцарилась глубокая тишина.

Примерно с 1950 года начал пропагандироваться новый метод отлова диких животных — обездвиживание с помощью наркотиков. Сначала наркотики вводились в организм животного выстрелом специально приготовленной пули из воздушного или малокалиберного ружья. Но этот метод был малоэффективен. Значительным шагом вперед были стрелы-инъекции, придуманные в Соединенных Штатах. Их выпускали с помощью сжатого воздуха из ружья, пистолета или лука.

В густых чащах, на каменистых плоскогорьях, в горах и на болотах приходится изыскивать другие способы отлова, без лассо. В условиях каменистых плоскогорий Юго-Западной Африки мы применили материалы из пластика. На двойную проволоку, одна из них была натянута почти у земли, а вторая на высоте почти двух с половиной метров, мы укрепили полосы из пластика. Они образовывали сплошное полотнище длиной около двух километров, которое заканчивалось огромным прямоугольным загоном, разделенным на отсеки. Передняя стена его раздвигалась подобно шторам на огромном окне.

Отлов животных проходил при помощи вертолета, который, низко летя над бушем, гнал животных к загону. Иногда летчикам удавалось загнать до пятидесяти животных. Они постепенно рассеивались по отсекам, откуда потом мы перегоняли их в машины по так называемым загонным туннелям. Лишних животных мы выпускали обратно в буш.

В густых кустарниковых зарослях, растущих по берегам Таны, мы отлавливали жирафовых газелей, больших куду и водяных козлов, загоняя их в прочные сети с вплетенными в них ветками и травой. Сеть образовывала своеобразный загон диаметром около тридцати метров. Вход в него, шириной четыре-пять метров, образовывался, когда часть сети сворачивали. Заградительные полосы широким коридором длиной более двух километров уходили прямо в буш. Сделаны они были из полос черного пластика (резка полос и прикрепление их к конопляному канату заняла у четырех человек целых две недели). Жители близлежащих деревень, которых мы наняли для этой цели (около восьмидесяти человек) гнали животных из буша прямо в этот коридор между двумя заградительными полосами, а уже оттуда постепенно мы загоняли животных в загон. Число пойманных животных всегда колебалось, порой их было много, порой — мало. Рекорд — восемь больших куду.

При отлове животных в густых зарослях или на местности с плохим обзором самолет или вертолет был просто необходим. В его задачи входило отыскивать стадо животных с детенышами или самку с детенышем, по рации сообщать о точном местонахождении животных, указывать места, наиболее удобные для лова, предупреждать о неровностях поверхности и т. д. С вертолета, летящего низко над землей, можно отлавливать животных совершенно безопасным и надежным способом: выстреливая в них специальным шприцем- инъекцией, которые обездвиживают животное.

Если же вы отлавливаете животное обычным способом, преследуя его, то время отлова зависит от характера рельефа и скорости животного. Быстрее всего нам удалось поймать молодого жирафа в долине Карамоджа — за 19 секунд, и зебру Греви в районе Серихо — за 27 секунд. Если же отлов затянулся, и животное не сбавляло темпа бега, мы предпочитали отказаться от его дальнейшего преследования.

Однажды мне пришлось здорово поволноваться. Было это, когда наш пилот Ян Тимпельт, летавший обычно от одного нашего лагеря к другому, разделенных расстоянием в сто километров, улетел уже к ночи, когда темнело. В самолете была и моя жена. Лишь только когда они скрылись из виду, я понял, какой опасности они подвергаются — ведь приземляться они должны среди дикого буша, когда будет совсем темно. Я не спал всю ночь, охваченный тревогой, уговаривая себя, что если на этот раз все обойдется, Здена не услышит от меня больше ни одного грубого слова. Утром самолет не вернулся в условленное время. Я был в отчаянии. В полдень мое терпение иссякло, и я стал собираться в дорогу, решив на джипе преодолеть сто восемьдесят километров по бездорожью. И тут я услышал гул самолета. Убедившись, что Здена и Ян живы и невредимы, я моментально забыл все свои обещания и здорово, очень здорово отругал Здену. Вы только представьте себе, оказывается они опоздали потому, что задержались в магазинах в областном центре Исиола! Позднее, за чаем, Ян рассказал, что им долго пришлось кружить в темноте над лагерем, местоположение которого они определили по блеснувшей глади воды. Никому из африканцев не пришло в голову зажечь костер, а приказания, которое Ян прокричал с самолета, они не поняли. В конце концов Ян написал на листе бумаги, чтобы вдоль дороги, служившей стартовой дорожкой, разложили несколько костров. К счастью, один из африканцев умел читать, и они быстро выполнили распоряжение.

Сизоворонка обыкновенная принадлежит к самым красивым птицам Северной Кении.

Грифы подолгу могут обходиться без пищи. Если же им достается добыча, они настолько объедаются, что не в состоянии улететь. Часто их можно видеть сидящими на верхушках деревьев неподалеку от жилища людей в ожидании отбросов. На снимке: грифы на ночлеге неподалеку от туристского центра в Национальном парке Амбосели у подножия Килиманджаро.

Еще не приобретший окраску птенец королевского орлана на озере Баринго в Кении.

Путешественник Левайян пишет, что "свое название самец ястреба певчего заслужил благодаря своему пению. Свою песню он способен петь часами". Это название так и осталось за птицей, хотя, кажется, никто не слышал, как она поет. Южная Африка.

Phiglelius capensis, известные также как речные колокольчики, растут в районах Трансвааля, Ботсваны, Свазиленда вплоть до Капской области. В Восточной Африке растет на высотах.

Даманы известны в Аравии под названием ваббр, в Греции их называют хорогрилион, в Донголе — кека или коно, в Эфиопии ашкоко, на суахили — перере или грелеле, в районе Килиманджаро — мга, в Южной Африке — дассия. Хотя они бывают величиной всего лишь с кролика, они ближайшие родственники слонов. Национальный парк Цаво, Кения.

В природе гепард становится все более редким зверем. Его можно легко укротить и приучить к охоте. Вот почему несколько веков назад индийские магараджи, персидские шахи, армянские князья, турецкие султаны, монгольские владыки, арабские шейхи и эфиопские императоры, отправляясь на охоту, брали с собой тысячи гепардов. Снимки сделаны в долине озера Амбосели и в заповеднике Мара-Масаи в Кении.

Брем утверждает, что "леопард — самая красивая кошка на земле. С великолепной шкурой, сильный, гибкий, ловкий и дерзкий, но и столь же хитрый и опасный, словом, настоящий хищник". Леопард восточно-африканский у кратера Меру с растерзанным павианом. Танзания.

Эпифиты — растения, которые растут на корнях и стволах деревьев, причем не являются паразитарными. При подобном симбиозе максимально используется пространство и свет в тропических дождевых и горных лесах. Главным образом это папоротниковидные и ятрышниковые. Их воздушные корни вбирают влагу из воздуха, которая конденсируется в специальных мешочках, образующихся из пустых клеток. Горный лес в заповеднике Марсабит в Кении.

Водопад Виктория на реке Замбези.

Лианы, растущие в тропических лесах, подставляя свои листья и цветы солнечным лучам, используют деревья в качестве опоры. Толщиной в несколько сантиметров, они в длину могут достигать нескольких метров. Отличаются большой прочностью; кроме того, их стебли содержат большое количество влаги, что используют животные, обитающие в лесах.

Самая большая и редкая из африканских диких свиней — большая лесная свинья. На границе Уганды и Заира, у реки Ишаша.

Распространенный и хорошо известный всем бородавочник. Свое название он получил за три пары отростков на голове. Область Кийядо в Кении.

Стая больших бакланов на озере Накуру в Кении. Здесь обитает два с половиной миллиона различных видов птиц.

Двое разгневанных мужчин

В ту ночь в лагере никто не сомкнул глаз. Борано продолжали осаждать лагерь. Они разложили костры вокруг всего лагеря, под звуки тамтамов плясали и пели боевые песни. Я думаю, вряд ли кто захотел бы оказаться на нашем месте. Мы находились в районе, где постоянно происходили кровопролитные столкновения между племенами. Официальные власти не вмешивались в эти конфликты: они носили местный характер, и, кроме того, все происходило на территории, лежащей за шлагбаумом, где Кения уже ни за что не несла ответственности.

Нам ничего не оставалось, как ждать минуты, когда борано направят в нас свои стрелы. Нас было совсем немного, да и что мы могли бы сделать против сильного и многочисленного племени борано?

Вечером, около восьми часов, ко мне пришел Муго. Важность и невозмутимость, столь привычные для него, сменились страхом.

— Бвана, посланец борано заявил, что хочет говорить с белым вождем. Это ты, — отвесил поклон Муго.

— Хорошо. Веди его сюда.

Муго ушел, а Маррей под предлогом, что ему нужно убраться в палатке, тоже покинул меня. Момент для подобного занятия был совсем неподходящий, но я предпочел промолчать. Уходя, он еще дал мне и наставление:

— Не очень-то ты похож на могучего вождя. Хотя бы сядь, вождь никогда не говорит стоя. Тебе ведь надо произвести впечатление.

Он пододвинул ко мне плетеную скамейку и для большего эффекта бросил на нее шкуру.

Но я не стал садиться. А уж вид мой совсем не соответствовал облику могущественного белого вождя, нагоняющего на всех страх. В шортах цвета хаки и ковбойке я был скорее похож на какого-то авантюриста.

Парламентер борано вступил на территорию нашего лагеря. Муго на почтительном расстоянии сопровождал его. Я со скрещенными на груди руками стоял, прислонясь к дереву, и ждал. Он приближался ко мне медленным, размеренным шагом.

В лагере было совсем тихо, рядом со мной никого не было, и я почувствовал себя страшно одиноким. Но страха не было. С чувством щемящей грусти я думал о том, чего я еще не успел в своей жизни.., а ведь так бы хотелось.

Парламентер остановился, взглянув на меня хмуро и важно. Он молчал. По правде говоря, и я не смотрел на него, в мыслях я был далеко.

Не знаю, сколько времени мы так простояли друг против друга, не двигаясь и не говоря ни слова. Вероятно, этого требовал церемониал. Я не знал обычаев племени борано, как и не знал особенностей их характера. В моем теперешнем положении это был большой минус.

— Зачем ты пришел? — спросил я. Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

— Вождь великого племени борано велел передать тебе...

Высокий, сильный африканец замолчал и снова пронзил меня хмурым взглядом.

— Что передает мне твой вождь?

— Вождь великого племени борано милостив к тебе.

С облегчением я вздохнул и вспомнил перочинный ножик Маррея. Все-таки подарок Маррея сделал свое дело: великий вождь сменил гнев на милость. Наконец-то наступит мир. С нашего лагеря снимут осаду, и мы начнем спокойно работать. Слава богу, со всеми трудностями покончено, и я с удовлетворением опустился на импровизированный трон.

— Вождь великого племени борано велел передать тебе свои условия, — продолжал парламентер. — Если ты их примешь, борано разрешат тебе строить лагерь на своей земле и станут тебе друзьями.

Примерно так прозвучала его речь. После этих слов я снова ощутил напряженную тишину, которая, казалось, повисла над лагерем.

— Каковы условия твоего вождя? — спросил я.

— Прогони из лагеря покомо!

Я не сказал, что с момента, когда на территорию лагеря вступил парламентер борано, боевые песни и тамтамы стихли. Воины ждали. Вероятно, в другой раз, оказавшись в подобной ситуации, я бы порядком струхнул. Но сейчас, как ни странно, я был абсолютно спокоен, исчезли даже мысли о работе, о моих жизненных планах.

— Почему я должен прогнать покомо?

— Покомо бедные и слабые. Борано богатые и сильные. Борано презирают их.

Костры горели вокруг лагеря, я слышал, как потрескивают дрова, и видел, как дым, поднимаясь в воздухе, белой завесой стелется над лагерем.

— Что ответить вождю великого племени? — спросил парламентер.

Я поднялся. Обуреваемый благородными чувствами, я, так ненавидящий красивые жесты и слова, неожиданно... Вы знаете, что я сказал?

— Ступай и скажи своему вождю, что мы не прогоним покомо. Таково мое решение и мое последнее слово.

Борано ушел. Маррей показался из палатки и с иронией заметил:

— Не хватает лишь громких аплодисментов. Ты хорошо сыграл роль.

— Ничего я не играл.

— Твоя речь была речью полководца, обращенной к могучим полкам. Жалко, что их у нас нет. Пригодились бы.

И снова рядом с лагерем раздались звуки тамтамов и зазвучали боевые клики.

Нет, я ни о чем не жалел, лишь чувство ответственности еще большим бременем навалилось на меня. Я ясно сознавал, что над нами вновь нависла угроза.

При свете луны я вдруг разглядел неясные силуэты. Что это, нападение?.. Ведь посол еще не успел сообщить ответ вождю, прошло всего несколько минут. Правда, борано могут напасть на нас и по собственному почину. В этих краях все возможно. Но люди, приблизившиеся ко мне, были из племени покомо.

Они окружили наши палатки и охраняли их до утра. Мне это снова напомнило кадры немого фильма: все делалось молча, без слов, правда, они были и ни к чему.

Костры вокруг лагеря догорали, но воины-борано не спали. Они ждали приказа вождя.

— Что делать? — в страхе спросил Маррей. Ночь, проведенная без сна, оставила заметный след на его лице. От его вошедшего у нас в поговорку юмора не осталось и следа.

— Не знаю, — ответил я, не в силах придумать другой ответ. Я действительно не знал, что делать. Если продолжить работы, борано могут понять это как вызов. Но нельзя и показывать, что мы боимся их, что мы уступили. Положение было трудное. Если бы можно было предвидеть еще там, дома, какие трудности выпадут на нашу долю, и все ради нашего чехословацкого сафари!..

Мне не хотелось прослыть неудачником. Я сидел у палатки, пытаясь обдумать положение; мысли, словно стайка испуганных птиц, носились у меня в голове. Но ни один из возможных вариантов не казался удачным и, кроме того, был очень рискованным. Неподалеку молча стояли несколько покомо; рядом с палаткой Маррея, стараясь придать себе беззаботный вид, зоологи изображали, что несут караул при своем шефе. Но я-то хорошо знал, чего стоит эта беззаботность.

Все ждали, что я скажу.

Итак, я сидел, ломая голову, а покомо издали наблюдали за мной. Выражение их лиц было какое-то непривычное, какого я у них еще не видел. Уже теперь, всматриваясь в прошлое, я бы мог объяснить это примерно так: не печалься, белый человек, мы за тебя уже все решили, когда нужно, то и покомо могут быть хитрыми.

Правда, тогда это не пришло мне в голову.

Все произошло неожиданно. Появился Муго и без предисловия начал:

— Бвана, мне надо поговорить с вами. Немедленно.

Это показалось мне странным, так как Муго на этот раз уклонился от своего излюбленного церемониала, явно проявляя нетерпение, и говорил прямо, без всяких недомолвок. Он пользовался доверием как у белых, так и у африканцев и, очевидно, пришел не случайно.

— Так говори.

— Бвана, я должен отправиться в Мбала-Мбалу, — с серьезным видом начал он.

— Я тоже подумал об этом.

— Нам надо ночью тайно покинуть лагерь.

— И об этом я подумал.

— Но не следует идти к вождю племени борано.

— Почему не следует идти к вождю? — спросил я. Именно это я и собирался сделать.

— Вы все только испортите. Надо отправляться за полицией.

Я недоверчиво усмехнулся. Неужели мудрый Муго всерьез так считает? Что значит полицейский в этих местах? Муго, очевидно, догадался о моих сомнениях, он торопливо продолжал:

— У полицейского есть свои люди, а потом он из племени кикуйо.

Это вселяло надежду. Но захотят ли кикуйо вступиться за нескольких, по-видимому, ненормальных белых, которые прибыли в эти места ловить зверей, когда их полно повсюду? Захотят ли они сунуться в огонь? Скорее всего, нет.

— Полицейский ненавидит борано, — продолжал Муго. — Он терпеть не может вождя племени. Поверьте мне, бвана.

Стало быть, интриги в ходу и в этих местах. Но как это обернуть в свою пользу?

— А почему он ненавидит вождя племени борано? — в свою очередь спросил я.

И тут я услышал слова, которые в этих диких, оторванных от цивилизации и не знающих европейских обычаев местах, звучали просто невероятно.

— Бвана, — сказал старый, искушенный Муго. — Миром правят женщины. Так всегда было и так всегда будет.

На какое-то время я лишился дара речи.

— Бвана, надо воспользоваться этим, — продолжал Муго, и тут он произнес в мой адрес комплимент, который, пожалуй, был самым приятным из тех, что мне довелось слышать.

— Вы уже знаете, что сказать и как лучше сделать. Мы верим в вас.

Муго сказал „мы“. Значит, говорил он не только от себя лично. Я оглянулся: покомо скромно стояли в стороне. Ясно, Муго был их представителем и доверенным лицом.

Я был тронут. Но времени на чувства не было. Муго тут же ушел, а покомо снова заняли свои позиции.

Этот день, казалось, тянулся бесконечно. Мы с Марреем разработали план действия. Надежда всегда окрыляла его, он снова чувствовал себя в своей стихии, и разные идеи обуревали его. Мы уже знали, что делать: нужно немного сыграть на самолюбии полицейского, польстить ему, найти слова, которые должны будут убедить его в том, какой он добрый и нужный всем, какие плохие борано...

Осуществлению нашего плана могло помешать лишь одно: если воины племени, объявившего нам войну, нападут на нас в тот же день, и мы не успеем осуществить свой замысел.

Но пока было тихо.

Ночью мы с Альфонзом выбрались из окруженного лагеря.

Я не стану подробно описывать наш путь в Мбала-Мбалу и посещение полицейского. Все шло как по маслу. Обычно переговоры с туземцами бывают длительными и сложными. Но на этот раз не прошло и часа, как все было улажено.

В лагерь мы вернулись, получив подтверждение, которое собственноручно написал блюститель закона в Мбала-Мбале.

— Я подтверждаю, что они получили официальное разрешение. Я подтверждаю, что они имеют право построить лагерь у шести деревьев на реке Тана. Я заявляю, что никто не смеет приказывать, что они могут, а что не могут. Я заявляю, что племя борано должно замолчать.

На следующий день борано убрались с территории нашего лагеря.

Но я так никогда и не узнал, что сказали друг другу эти двое разгневанных мужчин: вождь борано и полицейский.

При отлове зебр Гартмана я сидел в вертолете. Неожиданно вертолет накренился, и один из фотоаппаратов упал через дверной проем с высоты восьмидесяти метров в заросли. Я попытался запомнить место, куда упал фотоаппарат, и, стараясь перекричать мотор, показал пилоту, где нам надо будет сесть. Приземлившись, мы направились к кустам, куда, как мне показалось, он упал, и принялись его искать. Но сначала нам хотелось закончить отлов. Нам удалось поймать стадо из семи зебр. Как только они оказались в загоне, я сел в джип и с сыном Зденеком и двумя африканцами отправился на поиски фотоаппарата. Мы искали довольно долго, пока один из африканцев не нашел его в яме, вырытой, по-видимому, бородавочником. По счастливой случайности, провалившись в яму, он упал на мягкую разрытую глину и остался абсолютно целым и неповрежденным, как мне сказали в мастерской, куда я обратился после своего возвращения.

В засушливый сезон в буше бывает очень пыльно. Облака пыли поднимают животные и машины, люди и постоянно дующие здесь ветры. Частички пыли настолько мелки, что ее совершенно не видно в воздухе. Чтобы предохранить объективы от попадания пыли, я сделал дополнительные крышки и обклеил их поролоном, но и это было недостаточно надежно. Я заметил, что при протирке объективов замшей или тряпочкой, острые частицы пыли царапают стекло, вследствие чего приходится снова шлифовать линзы. Поэтому я предпочитал лишь выдувать из них пыль на бензоколонках, где отличные компрессоры нагоняли чистый воздух, не содержащий ни воды, ни масла. После очень длительных экспедиций я протирал объектив щеткой, смоченной в спирте. На щетке всегда собиралось невероятное количество пыли и это, казалось бы, с чистого объектива! Но со временем я пришел к выводу, что чем меньше приходится очищать объектив, тем лучше: осевшая тонким слоем пыль не мешает при фотографировании, гораздо в большей степени вредят царапины на стекле.

Еще вреднее, чем пыль и влажность, действие солнечных лучей и жары, которые в момент могут испортить пленку и в аппаратах, и в коробках. Поэтому я всегда накрывал фотоаппараты одеялом и клал их в такое место, где их обдувало ветром. Но несколько раз случалось так, что во время съемки на нас нападали животные, и я успевал спрятать фотоаппарат лишь через несколько минут. Каждый раз в таком случае пленка была испорчена. Вынув пленку из аппарата, я сразу же клал ее в сумку-холодильник, так же я хранил новые и отснятые пленки. Во всех наших лагерях в морозилках мы замораживали элементы для нашего переносного холодильника.

При съемке диких зверей фотоаппарат должен быть всегда наготове, звери не будут ждать, пока вы достанете и наведете его. Когда мы со Зденеком колесили по бушу в поисках животных, у нас уже был опыт в этом деле, мы несколько приспособили машину и могли держать в ней пленки, аппараты и объективы, защитив их от действия пыли и солнца. Я всегда сидел на заднем сиденье, рядом лежали необходимые фотопринадлежности, прикрытые одеялом и махровым полотенцем сверху, окна в машине я оставлял открытыми, чтобы она продувалась ветром. За моей спиной находился ящик, высотой по спинку заднего сидения. В нем лежали фотоаппараты с телеобъективами: один с фокусным расстоянием 800 мм, второй — 600 мм. Размер большого был 90 см, вес 18,5 кг, второй был длиной 70 см и весом всего лишь в 8 кг. Разумеется, такую тяжесть трудно долго удерживать в руках. Поэтому я проделал в крыше машины прямо над собой отверстие и впереди на высоте своего роста укрепил низкий штатив особой конструкции. На большой скорости трудно манипулировать множеством ручек на штативе, и я вместо винта, которым аппарат прикрепляется к штативу, сделал коническую выемку шириной около 6 см. Аппарат нужно было лишь вставлять в нее, на дне шпонки находился асимметричный винт, которым я укреплял фотоаппарат при езде. Под аппаратом на простом штативе находилась подвижная штативная головка Лингофа — это собственно свободно вращающийся шарнир, укрепленный лишь одним зажимом. Если мне надо было заснять какое-либо животное, я быстро вставлял аппарат в штатив, наводил его и снимал. Чтобы не повредились телеобъективы и фотоаппараты, находившиеся в ящике за моей спиной, я подложил под них толстый слой поролона, вырезав в нем предварительно углубления по их форме. Сам же ящик мы накрывали махровым полотенцем, на которое был нашит толстый слой поролона.

Женщина с тайным посланием

Я очень жалею, что так мало узнал об этом загадочном, скрытном племени покомо. Было бы интересно знать особенности их жизни и быта, внутрисемейные отношения, их обычаи и вообще попытаться заглянуть в их внутренний мир, узнать их душевный склад, восприятие жизни. Порой меня поражали в них чуткость, очень развитое чувство дружбы, способность к самопожертвованию. Отсталые покомо не раз удивляли меня своей совершенной речью.

В это трудно было поверить. Они жили очень замкнуто на своем острове посреди Таны, окруженные всеобщей недоброжелательностью и презрением. Никто не собирался вступить на тропу войны против них, ведь у них не на что было польститься, а скот они не разводили. Даже на их территорию — дикий остров, заросший густым терновником, — ни одно из соседних племен не зарилось.

Племя покомо так и осталось для меня загадкой.

Они были очень трудолюбивы и старательны, чего я не наблюдал у других обитателей буша ни в одну из своих экспедиций. Поэтому я очень удивился и расстроился, когда они нас покинули.

Послушайте, как это произошло.

Как-то в полдень я увидел, как женщина вброд переходит реку. Она направлялась со стороны острова, владений молчаливого и недоверчивого племени. Быстро продвигаясь вперед, она шлепала по воде руками, отгоняя крокодилов и бегемотов. Признаюсь, я так никогда и не последовал их примеру, хотя искушение не раз охватывало меня. У меня попросту не хватало смелости.

Женщина вышла из воды на берег и направилась к нашему лагерю. Чуть наклонившись вперед, она шла некрасивой, раскачивающейся походкой. Представители этого племени не отличались красивой и прямой осанкой, которой я всегда восхищался у африканцев. Казалось, что покомо вечно куда-то спешат, порой даже напоминая преследуемое животное.

Эта женщина и в самом деле очень торопилась. Лишь только она приблизилась к лагерю, как покомо перестали работать — чего никогда прежде не случалось — и столпились вокруг нее. И это тоже было странно. Такого здесь не бывало, чтобы мужчинами руководила женщина, то есть, чтобы кто-то ее слушал и вообще считался с ней. Все выглядело очень странным.

Я окликнул нашего "прораба", Симона.

— Почему твои люди прекратили работу?

— Не знаю, — в недоумении пожал он плечами. — Не знаю, что и думать. До сих пор я не мог на них пожаловаться.

— Ты спрашивал их?

— Спрашивал. Они вообще ничего не говорят.

Покомо отличались неразговорчивостью и всегда говорили лишь самое необходимое. Мы уже привыкли к этому. Но сейчас их молчание означало нечто иное.

— Попробуй еще раз узнать, что случилось.

Симон ушел, я же остался один со своими мыслями. Я возлагал большие надежды на покомо. Постройка лагеря быстро продвигалась, и я надеялся, что с их помощью мы сможем наверстать упущенное время. Во время этой экспедиции возникало столько проблем, было столько трудностей, что порой она казалась мне заколдованной.

— Ну, какие новости? — нетерпеливо спросил я Симона, который вернулся подозрительно быстро.

— Они даже не взглянули на меня.

Я не хотел верить и решил пойти к ним сам. Они все еще стояли, столпившись вокруг женщины. Она что-то говорила, и мужчины-покомо внимательно ее слушали. Когда я подошел, женщина замолчала.

— Почему вы не работаете? — с улыбкой спросил я.

Никто не ответил мне, глаза у всех были опущены.

— Идите работайте! — распорядился я, но, повинуясь интуиции, постарался, чтобы приказание не прозвучало слишком категорично. Я чувствовал, что это всеми унижаемое племя на самом деле смелое и отважное, и совсем уж не безропотное и безгласное, что покомо признают лишь свои собственные законы, но какие?

— Вы не довольны? Ведь мы дали все, что обещали.

Тут я вспомнил, что мы им собственно ничего и не обещали, ведь мы ни о чем не договаривались. Попросту мы автоматически выдавали им плату, которую они каждый раз брали и никогда ни на что не жаловались. Все мы были довольны. Во всяком случае я так считал.

— Вы же получили еду и деньги! — продолжал я.

Все упорно продолжали смотреть в землю, лишь один из них, старый сгорбившийся африканец, поднял на меня глаза. Казалось, его взгляд говорит: деньги и хлеб — это еще не все! Но определенно мне почудилось: всему виной мое испорченное цивилизацией мышление.

— Вы получили все! — прокричал я.

И снова ни слова в ответ. Постепенно во мне закипала злость, я уже было собирался сказать им, что за простой мы не платим, что они нас таким образом обкрадывают, а ведь деньги с неба не падают... Но что такое подобные доводы в этих диких местах?..

Я призвал на помощь лесть:

— Борано ленивые. Покомо трудолюбивые.

Но мои слова не оказали никакого действия, никто не поддался на уловку.

Так и не проронив ни слова, они построились и побрели к реке. Женщина шла последней. Она выполнила свою загадочную миссию, остальное было делом мужчин.

Передо мной снова разыгралась знакомая сцена: африканцы разделись, связали жалкие лоскуты, обмотанные вокруг бедер, в узлы, водрузили их на голову, вошли в воду и, хлопая по ней руками, удалились. Это стало для меня уже привычным, но прежде эта картина вызывала во мне чувство радости, ведь тогда они шли нам на помощь.

Глядя им вслед, я подошел к самому берегу. Солнце ярко светило, с неправдоподобным блеском отражаясь в гладкой поверхности воды.

— Бвана, я догадываюсь, о чем вы думаете. — Это был Симон.

— Жаль, что так получилось, — продолжал он. — Они бы быстро построили лагерь, загоны для животных. Они такие умные и ловкие, что пригодились бы и при отлове.

Симон был прав. Места, которые мы облюбовали, в действительности были совсем не такими, как это казалось с борта самолета. Когда мы смотрели сверху, под нами простирались безбрежные сухие заросли кустарника. На самом деле земля здесь поросла колючевой травой, что затрудняло езду на джипах. А значит, в этих местах нельзя применять обычный метод отлова — с помощью джипов и лассо. Надо было придумать что-то другое. Но для этого требовалось намного больше людей, чем мы предполагали.

Я и рассчитывал, что мы сможем обучить людей из племени покомо. Но сейчас, стоя на берегу Таны, я думал совсем не об этом.

— Интересно, почему они все же ушли?

— Ну, у таких молчунов вы этого не добьетесь, — ответил Симон. — Они нас за что-то возненавидели.

— Но ведь и наша жизнь из-за них оказалась под угрозой. Борано требовали, чтобы мы их прогнали. Но мы этого не сделали, мы хотели убедить их, что ценим их и дорожим их дружбой. Поняли ли они это? Навряд ли. Может быть, мы просто их переоценили. Вряд ли на этой ступени цивилизации можно найти развитое чувство ответственности и взаимопонимания. Мы их переоценили, Симон....

— Симон, приготовь мне лодку.

— Вы поедете на остров?

— Поеду. Я уже разок там побывал — на вертеле меня не изжарили. А тогда все было гораздо хуже.

— Может быть, — загадочно заметил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Должен же отрабатывать свой хлеб их знахарь. Что, если он внушил им, что мы змеи, дьяволы или какие-то чудища в облике человеческом, которые задумали покончить с племенем покомо. Вполне возможно что-нибудь в этом роде...

— Но этот их внезапный уход...

— Бвана, я бы на вашем месте остался.

— Нет, я поеду, Симон.

Когда я два часа спустя возвратился с острова племени покомо, меня ожидали на берегу все обитатели нашего лагеря. Первым, вопрошающе заглядывая мне в глаза, приблизился Маррей. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Сколько раз он изводил меня своим садистским молчанием.

— Тебе, что язык отрезали? — не выдержал он, от злости у него пылали даже уши.

— Сейчас не время для разговоров. Я спешу, мне надо вернуться обратно на остров. Определенно в голове Маррея в ту минуту было лишь одно: ну, подожди, уж я тебе отплачу. И действительно отплатил. Маррей в этом отношении был очень находчив и изобретателен.

— Когда закрывается аэродром в Найроби? — спросил я.

— Зачем тебе?

— Возможно, сегодня тебе придется слетать туда.

Пока я рылся в аптечке, вернее в огромном ящике с лекарствами, Маррей преданно стоял рядом, но от злости у него пылала уже и лысина.

— Ты ищешь лекарство от зубной боли?

— Я ищу лекарства для ребенка, — сжалился я над ним. — Сын вождя заболел, у него сильный жар и он мечется в бреду.

Я часто вспоминаю те незабываемые минуты, когда я ступил на остров. Сразу же, и опять не проронив ни единого слова, меня проводили к вождю. Мальчик лежал на ложе перед хижиной, и знахарь произносил над ним свои заклинания. Даже не взглянув на него, я подошел к ребенку и начал его осматривать. Лишь позднее я вспомнил, что не спросил на это разрешения у вождя и тем самым как бы „сверг“ знахаря, что было в некотором роде революционным поступком.

Все молча наблюдали за мной, смотрел и заклинатель, немного отойдя в сторону и тем самым самокритично признавая, что его знаний не хватает, и он тут бессилен. Да, на этом острове все было необычным. После того, как я осмотрел ребенка, ко мне подошел вождь племени. Бросив на меня суровый взгляд, который, вероятно, скрывал его истинные чувства, он сказал: — У меня всего лишь один ребенок, один сын. Вылечи его.

С подобным я не встречался в этих диких местах. Обычно у африканцев было по несколько жен и много детей. Женщина, принесшая известие о болезни сына вождя, очевидно, была его женой, единственной женой. В этих уединенных владениях покомо я уже ничему не удивлялся.

— Поэтому они ушли? — спросил Маррей.

— Да, поэтому. Они хотели быть рядом со своим вождем, когда у него горе. Да, я совсем не ожидал, что найду здесь такое проявление взаимопонимания и человечности.

— А теперь... Что ты сделаешь?

— Я попробую вылечить ребенка. Может быть, тебе придется отвезти его в Найроби.

— Джо, — начал было серьезно Маррей. — Каждый день от голода и болезней умирают сотни африканских детей...

— И поэтому ничего не случится, если умрет еще один?..

— Я этого не сказал, Джо.

— Этого ребенка мы должны спасти, Маррей!

Я провел на острове ночь, забыть которую невозможно. Каждые шесть часов я давал мальчику антибиотики широкого действия — в присутствии всего племени. Никто не сомкнул глаз в ту ночь, никто не отошел от постели мальчика. Там были и женщины, которым обычно не позволяется присутствовать при важных делах. Это привилегия мужчин. Но только не здесь, на острове племени покомо.

Температура у ребенка начала быстро снижаться. Первоначальный диагноз — острое воспаление легких — был, по-видимому, правильным. В течение еще четырех дней сыну вождя необходимо было давать лекарства. Интервалы между приемами надо было строго соблюдать, поэтому я велел временно поселиться на острове одному из зоологов Маррея. Но скоро необходимость в этом отпала: покомо научились все делать сами.

Они поняли также и то, что у нас осталось мало времени. Уже на следующий день в полдень через речку переправилась большая группа покомо, направляясь в наш лагерь. Они вернулись.

Никто не изъявлял мне благодарность за излечение сына вождя, и на этот раз все обошлось без слов. Своим безошибочным чутьем они поняли, что это ни к чему, что существует нечто более сильное и действенное, чем слова.

Последовали радостные для нас дни, в лагере царило хорошее настроение. Покомо трудились от зари до самой ночи. За необыкновенно короткий срок мы выстроили лагерь, загоны и заградительные полосы, необходимые при новом способе отлова.

Однажды ко мне пришел Симон и убитым голосом сказал:

— Бвана, идите посмотрите.

Мы отправились в буш. Из заграждений были выломаны колья, а часть снесена совсем. Я вспомнил, как после снятия с нашего лагеря осады воины-борано угрожали Альфонзу:

— Когда ваши загоны заполнятся животными, мы выпустим их. А в вашем лагере будем пасти коров.

Как видно, месть борано не заставила себя ждать.

— Не горюй, — утешал меня вождь покомо, прибывший поэтому случаю с острова. — Мы все построим снова.

С той поры мы по очереди несли караул. К лагерю теперь можно было пройти лишь по одной тропе, да и ту мы на ночь забрасывали ветками. Наш лагерь постепенно превратился в крепость.

Но это не было выходом из положения: все время приходилось опасаться, что борано в любой момент могут разрушить все наши постройки. Через два дня мы рассчитывали начать отлов животных и с радостью готовились к этому. До этого времени необходимо было что-то придумать или помириться с племенем борано.

Цветные фотопленки мы покупали в специальной упаковке для тропиков и старались тщательно предохранять их от воздействия солнечных лучей и жары, от влажности они были уже надежно защищены самой упаковкой. Как-то раз я фотографировал цветы и диких пчел на берегу реки. Неожиданно пленка кончилась, и я крикнул своему помощнику, стоящему на другом берегу, чтобы он бросил мне новую. Африканец, распаковав коробку с десятком пленок, вошел в реку и хотел подать ее мне. Протягивая коробку, он потерял равновесие, и все пленки оказались в воде. Пленки не потонули, каждая была упакована в надутый пакетик из фольги, а сверху завернута в полиэтиленовый пакет. Словно мячики пленки плыли, уносимые течением. Мы выловили их в двухстах метрах от этого места и положили в сумку, чтобы они просохли. Даже после столь длительного плавания, пленки фирмы Agfa-Gewaert-Professional не испортились. А для того, чтобы использовать их, достаточно просто вскрыть упаковку. Я поступал следующим образом: всегда носил с собой полиэтиленовый пакет, надежность которого я проверял в воде. Для гарантии я брал два пакета. Сначала мы заворачивали пленку в их фирменную упаковку, а потом клали в полиэтиленовые пакеты и заклеивали их клейкой лентой. Но даже несмотря на все предосторожности, много пленок у нас испортилось. Из-за неосторожности носильщиков некоторые пакеты разорвались и, когда шел дождь, в них попала вода.

В дождевых тропических лесах жарко и очень сыро, поэтому фотоаппараты и фотоматериалы необходимо тщательно оберегать от плесени и ржавчины. Это доставляет много хлопот, зачастую тщетных, несмотря на все усилия. Линзы аппаратов, к примеру, склеены смолой — канадским бальзамом, который является идеальной средой для плесени, быстро вырастающей в условиях почти стопроцентной влажности. В жизни это выглядит примерно так: вы выстирали рубашку и повесили ее сушить, но и за три дня она не высохла, хотя дождя совсем не было. Чтобы уберечь фотоаппараты и фотоматериалы от тропической сырости, мы приобрели специальные японские чемоданчики из алюминия, крышки которых плотно закрывались. Но этого было недостаточно, и мы заклеивали края чемоданов поролоном. Каждый аппарат, прежде чем положить в чемодан, мы упаковывали в полиэтиленовые пакеты и вкладывали туда шарики из силикагеля, которые впитывали в себя влагу. У нас их было два килограмма. Как только рабочий день подходил к концу, мы разводили костер и, подвесив на безопасном расстоянии над ним сетку, клали на нее ящики с фотопринадлежностями и шариками силикагеля, ящики мы лишь немного приоткрывали. Запасные шарики мы просушивали отдельно. Точно так же нам приходилось сушить одежду, обувь, продукты, иначе все бы заплесневело. Всю ночь у костра сменялись дежурные, следившие за огнем. Правильно было бы сказать, что все время, незанятое отловом, мы сушили аппараты и весь остальной наш скарб. Так как временами дожди шли постоянно, нам приходилось натягивать над костром брезентовый тент. Но несмотря на все наши ухищрения, за несколько дней у нас заплесневел весь запас хлеба, покрылся плесенью фотоаппарат "Мамийя" и два объектива. Хорошо, что мы проявили предусмотрительность, взяв с собой четыре фотоаппарата и более двадцати разных объективов.

В рощах бамбука в Кении мы ловили редких антилоп бонго совершенно другим способом — на соль. В излюбленных местах их обитания мы устроили солончаки. Как только антилопы стали постоянно приходить сюда, мы обнесли солончаки оградой из бамбуковых жердей. Место, огороженное ими, мы постепенно сужали, пока не образовался обычный загон с проходом в него в несколько метров, куда и входили антилопы. Как только животное оказывалось в загоне, вход закрывали.

Большие маневры

Я стоял перед вождем борано. Необходимые формальности были соблюдены. Это означало, что я вручил дары и произнес несколько льстивых слов об уме, благородстве и зоркости вождя. Я, правда, еще не знал, возымеет ли это свое действие. После этого я осторожно перешел к делу:

— Мы собираемся начать отлов животных. Но без мудрых и ловких людей из племени борано нам не обойтись.

Я немного помолчал. Лицо вождя было мрачным и непроницаемым.

— Обычную грязную и унизительную работу уже сделали покомо, которых борано презирают. Они построили лагерь, загоны для животных.

Чего только не сделаешь ради достижения цели! Я надеялся, что покомо никогда не узнают о моих льстивых речах и попытке задобрить борано. Но я ошибся.

— Продолжай! — ободрил меня вождь. Взгляд его чуть прояснился.

— Твоим людям мы поручим дело, достойное настоящего мужчины, воина славного племени борано.

Я снова немного подождал, чтобы вождь смог все это переварить. Но я думаю, ему и так все было ясно с самого начала, он тоже был заинтересован, чтобы мы заключили мир.

— Твои люди смелы! — в воодушевлении прокричал я.

— Продолжай! — также восторженно вторил мне вождь.

— Твои люди отважны!

— Продолжай!

— Твои люди мудры!

— Продолжай!

— Твои люди сильны!

Мне казалось, что я нахожусь на аукционе — мой голос звучал все громче и громче, но вождь, по-видимому, был доволен.

— Твои люди находчивы!

— Продолжай!

В запасе у меня было еще несколько эпитетов, но я уже заранее страшился момента, когда они будут исчерпаны. Вождь был не так уж глуп, и временами голова у него работала, как надо. Когда я выложил последнюю карту и моя "Ода на племя борано" внезапно оборвалась, вождь незамедлительно вмешался.

— Ты говорил хорошо и сказал правду, — театрально воскликнул он, а потом совсем тихо добавил: — Только надо было тебе говорить еще громче.

Наконец, я все понял. За моей спиной собралось множество народа, африканцы отличаются бесшумной походкой. А вождь отлично знал, насколько действенна лесть. Для меня это было приятной неожиданностью и в значительной степени облегчило мою роль.

— Что мои люди должны сделать для тебя? — спросил он.

— Твои люди — известные охотники. Я хочу, чтобы они ловили для меня зверей.

Вождь лукаво взглянул на меня. Я ответил ему тем же. Мы отлично поняли друг друга. В успехе переговоров сомневаться не приходилось.

— Мои люди придут в твой лагерь, — торжественно заявил он. — Мои люди будут ловить для тебя зверей. Я дам тебе лучших воинов моего племени.

Я отвесил ему низкий поклон и, довольный, направился к джипу.

Но чем ближе я подъезжал к лагерю, тем хуже становилось настроение: во мне проснулись угрызения совести, что я так некрасиво поступил по отношению к моим друзьям — покомо. Когда я вошел в лагерь, меня встретила глубокая тишина, во всяком случае мне так показалось. На душе было прескверно, но иного выхода я не видел. Нам необходимо было заключить мир с борано. Но как объяснить все покомо?

На следующий день рано утром от Мбала-Мбалы к нашему лагерю потянулась длинная вереница людей. Я был в смятении, не зная, чем все это кончится.

Вдруг я заметил нечто непредвиденное. Покомо сбились в кучу и напряженно смотрели в направлении Мбала-Мбалы. Вот от них отделился африканец, сыну которого Джон подарил рекламный самолетик, и медленно направился в мою сторону. По его лицу было невозможно что-либо понять.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил я.

— Мы уходим.

Я молчал.

— Мы уходим, — повторил он, и я ждал, что он добавит "навсегда". В его взгляде не было ни малейшего осуждения.

— Если ты переправишься через реку, — продолжал он тихо, — и скажешь нам, чтобы мы пришли, покомо придут к тебе.

Сказав это, он вернулся к собравшимся. Построившись по двое, они покинули лагерь. Это было странное зрелище: от Мбала-Мбалы к нам направлялось племя борано, вброд через Тану уходило племя покомо.

На душе было тоскливо.

Но грусть в этих условиях непозволительная роскошь. В тот же день неподалеку от нашего лагеря начались большие маневры. К нам в лагерь пришло около ста пятидесяти человек из племени борано.

Я должен объяснить вам, в чем заключался новый метод отлова, который мы изобрели, придя к выводу, что в густых колючих зарослях нельзя будет ловить животных с джипа с помощью лассо. Мы поставили круглые загоны из высоких жердей и прочных плетеных стенок диаметром в тридцать пять метров. В стенки мы вплели листья и ветки кустов, растущих по берегу Таны. Эта своеобразная подушка должна была уберечь зверей от ушибов. От проема, ведущего в загон, прямо в заросли отходили заградительные полосы, длиной в несколько сотен метров. Соорудить их было делом нелегким. Маррей закупил в Найроби множество полиэтиленовых полотнищ и за два раза перевез их в лагерь. Буквально днями и ночами мы резали их на полосы длиной три метра и шириной двадцать сантиметров. Из них мы потом вили своеобразные веревки. При этой работе нам приходилось поочередно меняться. Вы только представьте себе, что значит нарезать тысячи полос! Эти блестящие полосы, казалось, все время блестели в глазах, даже когда их на самом деле не было перед нами.

Пластиковые заграждения, постепенно своеобразным коридором отходили прямо к зарослям. Метод заключался в следующем: загонщики по этому "коридору" должны были гнать из буша животных прямо в загон.

Казалось бы, просто, не правда ли? Я тоже так думал. Но мои иллюзии быстро рассеялись и, надо сказать, при довольно драматических обстоятельствах. Вы это сами увидите.

Мы начали обучение борано. Сделав из ящика большую доску, я прикрепил на нее оберточную бумагу. Я взял на себя роль генерала, который обучает свое войско. Нарисовав на бумаге схему, я начал объяснения.

— Это заросли кустарника, — показал я на конец "коридора". — Вы стоите здесь...

— Бвана, мы не там стоим, а здесь.

Я терпеливо объяснил им, что там они будут стоять, когда все начнется, то есть начнется отлов животных.

— Задача ваша очень простая, — продолжал я. — Образуя сплошной ряд, вы пойдете через заросли прямо к загону.

Тут я понял, что слова "образовать", "сплошной" и т. д. я должен исключить из своего урока и до предела упростить его.

— Вы встанете рядом друг с другом, пойдете вперед, при этом будете кричать, хлопать и бить палками.

— Мы будем биться? — обрадовались воины.

— Вы не будете биться, — мягко сказал я. — Будете бить палками по деревьям и своим шумом гнать зверей в загон.

После этого я рассказал им, какие существуют команды, и продемонстрировал, что это значит.

— Бегом вперед! — скомандовал я и пустился бегом. Они в изумлении наблюдали за мной.

— Быстрее! — скомандовал я и припустился еще быстрее.

— Стоять!

— Хлопать!

— Кричать!

— Стучать палкой!

Вероятно, вид у меня при этом наглядном объяснении был очень комичный, они посмеивались, толкали друг друга локтями, хихикали.

— Вы поняли?! — закричал я.

Все молчали.

— Я спрашиваю, вы поняли?..

— Поняли, — хором ответили они.

Я остался доволен и принялся объяснять дальше.

— Буш — это густая чаща, с очень неровной поверхностью, которая плохо просматривается, и в ней трудно ориентироваться.

Раскрытые рты и пустые взгляды подсказали мне, что слово "ориентироваться" я тоже должен исключить и сделать в лекции поправку.

— Над нами будет летать самолет, будет указывать нам направление, чтобы мы вышли к загону. Вам надо будет следить за ним и...

— Бвана, это невозможно, — прервал меня африканец, стоявший в первом ряду.

— Почему?

— Ведь мы должны смотреть себе под ноги. Мы не можем одновременно смотреть и вверх и вниз.

Раздались одобрительные возгласы и посыпались советы, предлагающие одним глазом смотреть на землю, а другим — на небо. Лекция застряла на месте.

— Бвана, ведь ты сказал, что земля в буше — бугристая. Сказал?

— Да.

— А ведь, если мы будем смотреть вверх, мы можем упасть в яму.

Тут посыпалось перечисление всех опасностей, таящихся в буше. Терпеливо их выслушав, я сдался. Уж как-нибудь обойдется. Наши люди будут находиться в авангарде и следить за указаниями Маррея, а этим лучше ничего не объяснять. Все равно ничего не поймут.

После получасовой дискуссии я смог продолжить объяснение.

— Мы прочешем заросли и выйдем к загону. Звери, убегая от вас, попадут прямо в него.

Я показал им это на схеме.

— Бвана, это невозможно.

— Почему?

— Посмотри на нас. Вон сколько нас здесь!

Я с удовлетворением оглядел огромную толпу. Отлично. Новый метод отлова требовал большого количества людей. Несмотря на то, что это стоило кучу денег, все же метод был выгоден как в финансовом отношении, так и в отношении экономии времени. Подобным способом мы могли сразу поймать большое количество животных, потом спокойно отобрать из них нужных нам, а остальных выпустить обратно в буш. По сравнению с долгим, трудным и выматывающим методом отлова с джипа он явно имел преимущества. Во всяком случае, так нам казалось.

— Да, вас собралось много, — с удовлетворением отметил я. — Это хорошо.

— Это совсем не хорошо.

— Нет, хорошо. Вы все нам потребуетесь.

Снова началась дискуссия: с одной стороны, хорошо, что их много, и все смогут заработать, а с другой стороны — плохо, так как все в загоне не поместятся.

Мне снова пришлось прибегнуть к помощи доски.

— В загоне есть двери. Как только вы загоните туда зверей — все, двери быстро захлопнутся. Животные окажутся внутри, а вы останетесь снаружи.

— А кто закроет дверь? — раздался озабоченный голос.

— Об этом не беспокойтесь. Это уже не ваша забота.

Это их очень обрадовало. Отлично, когда есть в жизни что-то, о чем позаботится кто-то другой.

В конце своей лекции я допустил роковую ошибку, о последствиях которой вы узнаете в следующей главе. Я пообещал им, что кроме причитающихся им десяти шиллингов, они смогут получить еще дополнительную премию. Часто бывало, что при приближении людей в буше совсем рядом выскакивали маленькие антилопы, которых ничего не стоило поймать. Мы рассчитывали, что без особых усилий сможем заполучить еще несколько животных.

— За каждую антилопу получите по пятьдесят шиллингов. Не забудьте!

Об этом они не забыли.

Какой же я идиот! Если бы я знал, что из этого выйдет. Подобного цирка я наверняка в жизни больше не увижу!

Африканцы, живущие в лагере, сами готовили себе пищу. У каждого была алюминиевая кастрюля и горшок с отверстием для древесного угля (в холодные дни такими печками обогревают жилище).

Мясо в лагере мы жарили на костре или варили в котле. Готовить его как-то иначе просто не было возможности. На раскаленные угли устанавливалась металлическая решетка, на которой мясо, отбитое камнем или деревяшкой и предварительно посоленное и наперченное, обжаривали с двух сторон. Гарниры готовились очень редко, витаминов, которые мы получали, съедая немного фруктов и овощей, не хватало, поэтому каждый день мы принимали таблетки, содержащие комплекс витаминов. В свою первую экспедицию я этого не делал, и уже через несколько месяцев у меня начали кровоточить десны и шататься зубы. Иногда мы покупали овощи и фрукты на фермах, на рынках или огородах. Как правило, это была капуста, брюссельская капуста, морковь, стручки фасоли, порей, лук, помидоры, зеленый горошек, картофель; местные фрукты — апельсины, бананы, манго и папайя.

В Африке, как и везде в тропиках, нужно готовить очень острую пищу, так как в условиях, когда организм сильно истощается, это способствует пищеварению, и такие блюда кажутся вкуснее.

Самое вкусное мясо, какое я когда-либо пробовал, мясо лани и молодой канна, чуть похуже мясо топи и антилоп Джексона. За ним идет наша телятина, мясо молодого барашка и хорошая свинина. Обычная говядина на вкус чуть хуже, чем мясо гну, орикса и куду. Потом, по-моему, следует отдать должное мясу газелей и серн, маленьких дукеров, оленине и мясу молодых бегемотов и кабанов. Если же сравнивать мясо коз, кроликов и баранов, а в Африке оно примерно такое же, как и у нас, то по своим вкусовым качествам оно чуть хуже, чем мясо молодых кабанов. Я никогда не пробовал мясо зебры, которое африканцы считают вредным, как не пробовал и мяса бородавочника, хотя африканцам оно нравится: я знал несколько случаев заражения от него глистами и солитерами.

Пробовал я и мясо водяных козлов, но оно обладает своеобразным запахом и чуть горчит, поэтому мне оно совсем не понравилось.

Работники кенийской ветеринарной службы разделали и взвесили убитого бегемота. Чистый вес составил 1456 кг, из них: мяса 520 кг, жира 32 кг, печени 27 кг, легких 8 кг, сердце 9 кг, язык 5 кг, кости — 280 кг, кожи — 248 кг. Жировая прослойка у бегемота располагается лишь под кожей, все остальное — чистое мясо, легко усваиваемое, имеющее вкус молодой говядины.

Бегемоты пасутся на самых неблагодатных пастбищах, поедая траву, которую уже не едят даже слоны: его четырнадцатикамерный желудок может переваривать и те растения, которые не годятся для других животных. Если бы африканцы были более предприимчивыми, они разводили бы бегемотов на мясо, которого так не хватает по всему континенту. Мясо бегемота обладает отличным вкусом, содержит много протеинов и, в отличие от свинины, не жирное.

Когда бегемот широко раскрывает огромную пасть, это совсем не означает, что он хочет напугать кого-то или сонно зевает, он просто делает глотательные движения. Во время процесса пищеварения, особенно при переваривании сухих и жестких трав, в его пищевом тракте скапливается много газов, не имеющих запаха, которые могут выходить и через рот.

Преимущества, которые дает разведение диких животных, заставили некоторых фермеров отказаться от разведения коров. На огромные, огороженные участки с искусственными водоемами согнали самые различные виды африканских животных, за исключением хищников. При этом исходили из знания экологического равновесия, господствующего среди травоядных: каждый вид питается определенными сортами травы и объедает ее до определенного уровня, оставляя корм и другим. Численное равновесие среди животных регулируется в данном случае не хищниками, а фермером, который руководствуется строгим расчетом. Мясо животных консервируют или замораживают и отправляют в отели и рестораны, где оно подается гостям как изысканное лакомство. Подсчитали, что на одной и той же площади пастбищ можно разводить в два с половиной раза больше диких травоядных (имеется в виду вес), чем крупного рогатого скота, коз или овец.

Премия за неудачу

— Каждому великому полководцу перед решительным сражением не хватает выдержки, — заметил Маррей. — Я вижу, тебя мучает бессонница, Джо.

Было уже за полночь. Прошло часа три, как я напрасно пытался хоть на немного заснуть, я ворочался с бока на бок, считал, перепробовал все известные мне способы. Убедившись, что ничего не помогает, я вышел из палатки и, к своему удивлению, встретил Маррея. Он был уже одет, побрит, отлично выглядел, не говоря уже о прекрасном настроении.

Маррей тоже заранее радовался предстоящему отлову.

— Ты тоже сегодня обошелся без будильника, — заметил я. — Куда ты собрался?

— В Мбала-Мбалу. Мне надо привести в порядок мою лошадку.

"Лошадка" Маррея находилась на аэродроме в трех километрах от нашего лагеря. Это было буквально в двух шагах, но и Маррея уже охватило нетерпение. Я считал это добрым признаком. Надо сказать, что Маррей не проявлял особого интереса к своим самолетам. Это всегда было делом Джона, отличного механика. Не раз он занимался своим делом тайком, и если бы не его старания, я не уверен, ходил бы до сих пор Маррей по земле, особенно если учесть его заводной характер.

Итак, его самолеты всегда были в отличном состоянии, и Маррей любил похвастаться, что у него лучшие машины в мире, не машины, а просто чудо! Что в них такого чудесного, держалось Марреем и его зоологами в тайне.

И вот неожиданно он собрался сам заняться своим самолетом.

— Джо, как ты себя чувствуешь?

— Отлично. А ты?

— Я давно себя так хорошо не чувствовал, — восторженно заявил он. — Только у меня в голове жуткая неразбериха.

— Неразбериха?

— Да. Препорядочная каша.

— Из-за нашего отлично подготовленного отлова?

— Вот именно, — охотно подтвердил Маррей. — Если у меня от всего этого голова точно соломой набита, то могу себе представить, что в голове у африканцев. Не иначе, как сено с соломой.

— Все продумано как нельзя лучше, — возразил я.

— Ведь в этом вся загвоздка, Джо! Я всегда полагался на случай, и у меня каждый раз все получалось. А теперь...

Весь процесс отлова мы продумали до мелочей. Нет, осечки быть не могло. План был отличный, Маррей меня просто дразнит.

— Джо, лишь одно в твоем плане верно.

— То есть?

— Что все как-нибудь да обойдется.

— Надеюсь, все будет в порядке.

— Замечательно, Джо. Наверняка скучать не придется, я уже заранее радуюсь. У нас хорошо обученная армия, рации, отлично продуманная стратегия. Не хватает лишь фанфар и компьютера. Если ты немного подождешь, я слетаю за ними в Найроби. Мало-помалу Маррею начал удаваться его замысел — испортить мне настроение. В лагере царила приятная тишина. Краски ночи постепенно расплывались, таяли, уступая место новому дню. Но неожиданно от них повеяло грустью. Я задумался и... вдруг вздрогнул от испуга: ни с того ни с сего Маррей вдруг заорал:

— Подъем! Ну и порядки!

Ребята Маррея первыми выскочили из палатки. Всполошенные, они, бедолаги, не могли сразу понять, что, собственно, случилось. Маррей со свернутой из картона трубой принял грозный вид.

— Вам уже давно пора быть на ногах! — кричал он в трубу, хотя необходимости в этом не было: весь лагерь уже встал. Животные рядом с лагерем тоже подняли шум, и слова Маррея начинали сбываться: стало интересно.

Так начался наш первый отлов. Маррей, подав первый сигнал и удовлетворившись этим, сел в джип.

— Я поручаю тебе командование на земле, — заявил он, передавая мне трубу. — Возьми рупор, он тебе пригодится.

— У нас есть рации.

— И все же возьми его, — со значением произнес он, в то же мгновение его джип ринулся к Мбала-Мбале. Над тропой поднялись облака пыли и, клубясь, вместе с утренним туманом поплыли в воздухе, принимая причудливые очертания.

Все смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Прежде всего нам надо было одеться — это и была моя первая команда, а потом все началось.

Мы сосредоточили всю нашу технику. На шести машинах мы начали перевозить людей к полосам заграждения. Примерно в полукилометре мы оставили машины и, когда все собрались, отправились в буш. В нашей команде было около двухсот человек: люди из племени борано, африканцы из Найроби, зоологи Маррея. В лагере остались только Муго и его помощник Себастьян. Еще вчера вечером Муго начал приготовления к торжественному ужину по поводу нашего триумфального возвращения.

Около самого загона остались ребята Маррея. Джон, взяв рацию, взобрался на дерево, Майк Большой и Майк Маленький тоже с рациями заняли пост у входа в загон. Их задачей было закрыть вход циновкой, как только животные окажутся в загоне.

За заградительные полосы отвечали я и Симон. Расстояние между ними было два километра, на всей протяженности которых должны были идти загонщики и, поднимая шум, гнать животных в загон. Симон стоял на левом фланге, я на правом. Связь между самолетом, загоном и заграждениями должна была поддерживаться с помощью раций. Согласитесь, что все до мелочей было продумано.

— Что, Симон, начинаем?

— Думаю, что да, шеф! — услышал я в микрофоне его радостный голос. "Отлично", — с удовлетворением подумал я. Хорошее настроение — залог успеха. И у африканцев настрой хороший, даже слишком... Такой, пожалуй, и ни к чему.

Между двумя флангами мы начали образовывать непрерывную цепь. Симон шел по левой, я по правой стороне. Отсчитывая шаги, я на определенном расстоянии расставлял людей из племени борано.

— Вот у этого кустика стой и жди.

— Я буду стоять и ждать.

— И не двинешься с этого места.

— И не двинусь с этого места, — послушно повторил борано, но тут же с сомнением спросил: — Но ты же говорил, что мы пойдем к загону.

— Пойдем. Только когда я дам команду. Понял?

Так я переходил от одного к другому, давая последние указания. Важно было, чтобы цепь между флангами не прерывалась, чтобы не было больших промежутков между расставленными людьми. Где-то посередине двухкилометрового расстояния мы с Симоном должны были встретиться. Мы и встретились. Это подтверждало, что наш расчет оказался правильным, а главное, что цепь — прямая и непрерывная.

— Симон, они слушаются тебя? — спросил я, хотя это было излишне.

— С одного слова. Главное, они поняли, что от них требуется.

После этого я связался с загоном.

— Все в порядке?

— Само собой, — ответил Джон. Я представил, как он там сидит на дереве и грызет свою трубку, которую раскуривает только по вечерам. Да, уравновешенный и точный Джон — гарантия того, что у загона все будет выполнено точно, как в аптеке.

Наконец, мы услышали самолет Маррея. Ну, теперь можно начинать.

— Алло, Джо, — раздался его веселый голос в микрофоне рации. — Твой пилот послушно дает о себе знать. Что мне делать?

— Посмотри, чем там заняты наши загонщики и не прерывается ли цепь.

Маррей низко пролетел над зарослями, сделал круг, потом еще один.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

— Джо, я не вижу никакой цепи. Только отдельные кучки людей. Они, по-видимому, отлично развлекаются.

Я помчался в заросли. Маррей был прав: от цепи не осталось и следа.

— Я приказал тебе стоять у этого куста, — обрушился я на того, что стоял ближе.

— Бвана, я и стою у куста.

Да, он стоял у куста, в зарослях полным-полно кустов. Я принялся доказывать ему, что это не тот куст и вообще есть куст и кустик... Я снова всех обежал, и Маррей похвалил меня сверху:

— Ты герой, Джо. Но... в раздумье добавил он, — гений ли ты, это мы еще посмотрим.

Сейчас я уже знаю, что он имел в виду.

— Можем начинать? — спросил я.

— Можем, — подтвердил Маррей. — За работу!

По рации я связался с Симоном и, переговорив с ним, прокричал в трубу Маррея условленный сигнал:

— Вперед!

Мы бежали через заросли кустарника.

— Как это выглядит сверху? — спросил я Маррея. — Много ли животных между заграждениями?

— Джо, это великолепно, — восторгался он. — Я вижу большие стада. Там около сорока антилоп. А может, и пятьдесят. Подожди, я сосчитаю.

— Не надо. Показывай дальше направление.

Я сообщил Джону, чтобы он ждал богатую добычу. Майк Большой и Майк Маленький занимали пост у входа в загон шириной в три метра и ждали сигнала Джона, который должен был быть последним, завершающим всю операцию. Джон по сообщению с самолета должен был отдать приказ закрыть вход, то есть завершить большие маневры.

— Джо, творится что-то странное, — внезапно раздался голос Маррея. — Подожди, я спущусь ниже и сообщу тебе.

По плану я должен был передвигаться только по правому флангу и отдавать распоряжения, которые загонщики передавали бы дальше по цепочке. То же самое должен был делать Симон. Но голос Маррея рассеял мои иллюзии.

— Цепь все время прерывается, выглядит это как в классической борьбе. Не знаю, в чем дело. Сверху трудно разобрать.

Я снова помчался в заросли и уже через несколько шагов понял причину. Вы, наверное, помните, что я обещал награду в пятьдесят шиллингов за каждого попутно пойманного детеныша антилопы. И вот как только выскакивали антилопки, африканцы, забыв обо всем, бросались их ловить. Эта премия грозила нам полным провалом. Я молил в душе, чтобы антилопы больше не появлялись, но, как назло, почти каждую минуту они выскакивали из кустов, и туземцы кидались за ними следом. Я, как идиот, носился среди них, отдавая бесполезные приказания.

— Стойте! — Построиться! — Бегом марш!

Они подчинялись мне только тогда, когда животному уже удавалось скрыться. Я снова пытался выстроить их в ряд, но как только показывалась следующая антилопка, все нарушалось. Под палящим солнцем я метался, разгоняя людей, с одного конца на другой; приказы, которые я должен был отдавать по рации, я почему-то орал в трубу Маррея, уже даже не соображая, как зовут меня самого. Вы только представьте себе эту картину! Над головой гудит самолет, африканцы кричат, хлопают в ладоши, стучат по деревьям палками, смеются, в восторге визжат... Мне страшно захотелось свалиться где-нибудь в тени акации, обвязать голову полотенцем, и пусть себе творится что угодно!

— Джо, ну что там?

Джон, разумеется, ни о чем не знал. Он ждал у загона богатого улова. "Подожди, и до тебя дойдет очередь", — злорадно подумал я. Определенно, с головой у меня было не все в порядке.

Продвигаясь по бушу, мы подошли к загону. Джон уже понял, что произошло, но невозмутимо отдал приказ.

Вход закрыли.

В загоне было четыре антилопы.

Двести человек одержали победу над четырьмя антилопами! Но и эта победа оказалась недолгой.

В загон ворвались несколько десятков человек и принялись ловить этих антилоп. Перед их глазами маячила награда в пятьдесят шиллингов за каждое пойманное своими руками животное.

Невозможно описать, что я тогда пережил.

Когда все кончилось, Майк Большой, Майк Маленький, Джон, Симон и я буквально свалились на землю, не в силах произнести ни слова.

— Да вы словно после битвы при Ватерлоо, — изрек Маррей.

Но голос его дрогнул.

Загон был пуст.

Потребность организма в жидкости в тропиках просто невероятна. Как-то с утра я начал считать, но на пятьдесят шестой чашке чая сбился, так что я точно не знаю, сколько литров жидкости я выпивал за день, но думаю, что не меньше десяти. Одновременно приходится употреблять в пищу много соли. При потении теряется и много солей, что незамедлительно сказывается на организме: появляются судороги в мышцах, усиливается чувство жажды, человек ощущает общее недомогание. В тропиках нельзя пить содовую, кока- колу или пиво, это не только снижает аппетит, но и усиливает постоянную жажду. Чем больше вы пьете, тем больше потеете. Я бы рекомендовал пить теплый, немного подслащенный чай с молоком, вечером после работы — стаканчик-другой виски с содовой и льдом. Пить приходится очень много, нужно не только утолить жажду, но и рассчитать, чтобы не вся выпитая за день жидкость выделилась при потении, некоторая часть ее должна остаться в организме, позднее почки вместе с вредными веществами выведут ее из организма в виде мочи. В противоположном случае в тропиках легко можно получить болезни почек. Например, Здена не страдала от жажды и потому не следовала моим советам. Во время третьей экспедиции у нее начались почечные колики. Случилось это в один из наших длительных переездов через буш, от лагеря Уазо Ньире до Мбала-Мбалы нас отделяло расстояние в триста километров. Я часто вспоминаю этот нелегкий путь: если бы у нас не было нужных лекарств и не делай мы регулярных остановок для отдыха, вряд бы мы его выдержали. Здена вернулась домой с двумя камнями в почках — памятный сувенир из Африки.

Колодцы в Африке большая редкость! Но и те, которые попадались нам на пути, были плохие. Вместо чистого, бьющего родника их питали поверхностные воды. Поэтому воду надо брать из речек, ручьев, небольших озер, а если их нет, то из болот и обязательно кипятить ее. Кипятить воду надо минут восемь, так как африканские равнины в большинстве своем находятся на высоте 1500-2000 м над уровнем моря и вода начинает кипеть при более низкой температуре.

Как-то раз я залез в прохладное болотце, в котором целыми днями отдыхало стадо буйволов и носорогов. Мне хотелось посмотреть, какая в нем вода. Ну, я попал! Почти по самый пояс я провалился в густой каше экскрементов и мочи, разбавленных водой еще прошлых дождей. Несмотря на то, что мой помощник Рубен как следует отмыл меня в чистой воде, я "благоухал" так, что никто не хотел сидеть рядом со мной за столом.

В заболоченных местах по краям больших озер растут огромные заросли непригодного папируса высотой около трех метров. Никто из животных, кроме слонов, на ест его. В местах, где растет папирус, всегда есть вода, поэтому здесь можно встретить почти всех животных, обитающих в буше. Заросли папируса, в которых звери проложили длинные туннели, дают тень, служат укрытием, здесь они находят воду. К сожалению, в этих заболоченных небезопасных местах, в густых чащах, ловить зверей просто невозможно.

Однажды мне пришлось провести очень тревожную ночь. Было это в Камеруне. Я со своими сыновьями Иозефом и Зденеком решил перед отправлением на озеро Чад как следует поужинать. Мы хотели ехать без остановок всю ночь, чтобы выиграть время.

В ресторан с собой я взял лишь чемоданчик, в котором было более 40 000 долларов и все наши документы. Мы договорились ни на минуту не спускать с него глаз.

Ужин прошел отлично, хозяин ресторанчика, грек, оказался приятнейшим человеком, и спустя полчаса, мы в прекрасном настроении отправились в долгий путь. Мы проехали около ста двадцати километров по бездорожью, как вдруг обнаружили, что нет чемодана: мы забыли его в ресторане. Не говоря ни слова, мы повернули обратно. Утрата денег и документов означала бы потерю доверия и конец нашей экспедиции. Словом, конец всему! К гостинице мы подъехали в три часа утра. Все еще спали, и нам ничего не оставалось делать, как сидеть в машине и ждать, когда проснется хозяин. Он появился в восемь часов. Мы, выскочив из машины, бросились к нему. Он, улыбаясь, шел к нам навстречу и нес в руках наш чемоданчик. Все было на месте. С большим удовольствием мы еще и позавтракали.

Плохое предчувствие — дважды

— Джо, эта ночная охота не для моих нервов, — нехотя признался Маррей. Мы, да еще Джон сидели в джипе, направляясь к небольшим равнинам неподалеку от Мбала-Мбалы. За нами следовала "тойота" с ящиками для пойманных животных. В ней ехали Майк Маленький и четверо покомо.

После первого, с таким треском провалившегося отлова, о котором мы рассказали в предыдущей главе, племя покомо снова вернулось в наш лагерь. Они пришли сами, не ожидая, пока мы позовем их. Под утро, когда послышались крики крокодилов и бегемотов, мы услышали уже знакомые всплески на реке, а вслед за этим увидели, как покомо переходят реку вброд. Разные чувства владели нами. Ведь я пренебрег ими и, хоть и вопреки своему желанию, связался с племенем борано. Я потерпел поражение. Покомо, казалось, могли быть удовлетворены.

Но они пришли не за тем, чтобы посмеяться надо мной. По-видимому, они уже знали, какую мы потерпели неудачу. А может даже, они все видели сами, потому что, когда мы начали объяснять им принцип отлова с заградительными полосами, они невероятно быстро все поняли.

Итак, мы снова были вместе с покомо, а борано после своего провала оставили нас в покое. Тот незабываемый день поставил точку в наших отношениях. Иными словами, нет худа без добра.

Время поторапливало нас, надо было наверстать упущенные дни и недели. Поэтому нам приходилось вести отлов даже ночью. Но для этого ночи должны были быть темные, безлунные, а еще лучше, если небо было затянуто облаками.

Как раз такая ночь выдалась сегодня. Настроение у меня было отличное: ночная охота наверняка будет удачной.

Маррей задумчиво смотрел на небо. Оно было совсем темное, серые, оловянные тучи почти сплошь закрывали его, и лишь на горизонте оставалась узкая, светлая полоска. В лучах заходящего солнца она казалась сияющим сводом, а буш каким-то сказочно-фантастическим островом.

— Не нравится мне этот ночной лов, — продолжал Маррей. — Я тебе не хотел об этом говорить, но... Сегодня какой-то черный день, и у меня нехорошее предчувствие. Обеспокоенный, я взглянул на него. Я уже был знаком с предчувствиями Маррея и боялся их: почти всегда они сбывались. И на меня порой что-то находило, но я пытался подавить в себе хандру, стараясь всегда поддерживать в лагере доброе настроение. В таких условиях это особенно важно. Маррея, как второго шефа нашей экспедиции, я тоже просил помнить об этом, что, учитывая его, от природы веселый характер, было нетрудно. Он обещал мне, а сейчас словно забыл о своем обещании.

— Почему тебе не нравится ночной лов? — полюбопытствовал я.

— Эти глаза пугают меня. Просто наводят ужас, именно ужас.

Чтобы вам стало понятно, я объясню, как мы ловили зверей ночью. Начинали всегда около десяти часов вечера, а заканчивали часа в два ночи. У нас были особые галогенные прожекторы, которые мы подключали к аккумулятору джипа, и они освещали местность на расстоянии ста метров. Этими сильными точечными прожекторами мы просвечивали буш до тех пор, пока в темноте не вспыхивали глаза именно того животного, которое мы собирались поймать.

Сначала нам пришлось научиться распознавать зверей по глазам. В первые три ночи это было сплошное мелькание разноцветных вспыхивающих огоньков, от которых рябило в глазах. Все эти фосфоресцирующие точки нам надо было безошибочно распознавать. Мы уже знали, что изумрудной зеленью светятся глаза дукеров, у льва большие зеленые глаза, сине-зеленые у гиен, а у геренука — красивые зелено-оранжевые.

Буш ночью казался темным бархатом, усыпанным множеством искрящихся самоцветов. У меня просто дух захватывало от этого великолепного зрелища.

— Маррей, я думаю, ты это не серьезно.

— Нет, я говорю серьезно.

Я решил не обращать внимания на его причуды. Кстати, мы уже были на месте, правда, приехали слишком рано, только ещё начинало темнеть, и пришлось ждать, пока ночь не поглотит все очертания и краски буша.

Прошло около часа. Мы молча сидели в джипе, отсчитывая каждую минуту. Во всяком случае я уже начинал терять терпение. Надо было поймать жирафовую газель, водяного козла и других редких животных.

— Взгляни, Джо, — прошептал Маррей. — Не напоминают тебе сейчас заросли черный, мертвый океан?

— Я и не подозревал в тебе литературных наклонностей.

— Они кажутся черным, холодным океаном, который наводит ужас и таит смерть. Ах, Джо...

— Дружище, ты начинаешь меня беспокоить. Что с тобой?

— Я и сам не знаю.

— Вздыхаешь словно барышня при луне.

"Хорошо, что нет луны", — деловито подумал я и нажал выключатель точечного прожектора. Совсем близко от нас вспыхнули большие зеленые глаза. Я смотрел на эти неподвижные точки, они, словно гипнотизируя, притягивали к себе мой взгляд.

— Это львы, — со страхом прошептал Маррей. За все время нашего пребывания у реки Тана он не забывал, что мы находимся в местах, где обитает очень агрессивное львиное семейство.

Он постоянно напоминал нам об этом, призывая к осторожности. И кстати, был прав. Я ведь уже говорил, что за время нашей жизни около лагеря у Мбала-Мбалы львы разорвали одиннадцать человек. По официальным сведениям, в когтях львов здесь ежегодно погибает около шестидесяти человек. В эти данные не включены дети и те, кто получил тяжелые увечья.

Но "уважение" ко львам испытывал не только Маррей. Боялись их и африканцы. Когда во время ночного лова неожиданно вспыхивали огромные зеленые глаза, все африканцы в нашей команде страшно пугались, становились беспокойными и беспомощными. Поэтому львиных глаз опасался и я.

— Ты знаешь, тут львы неплохо закусили одной парочкой, — продолжал Маррей.

Я слышал эту историю от Муго, который, даже рассказывая ее, дрожал от страха и негодования. Часто в полдень до нашего лагеря доносились из Мбала-Мбалы жалостные, рвущие душу погребальные причитания. Хотя я неоднократно бывал в Африке, но к подобному оплакиванию мертвых так и не смог привыкнуть.

— Ты знаешь, что в краале львы разорвали двух африканцев?

Крааль — плетень вокруг африканских хижин, рядом с которым в жаркие, душные ночи спали мужчины.

— Зачем ты мне это говоришь? — сердито спросил я. — Из-за тебя и так падает наш дух, а это совсем ни к чему.

— Джо, не сердись. Мне сегодня не до шуток. Но... Будь осторожен.

Я включил оба прожектора и направил свет в направлении, где светились львиные глаза. Вспыхнуло еще шесть зеленых огоньков, это означало, что львиное общество увеличилось.

— Посмотрим, как они будут реагировать.

Джон включил мотор, и мы ринулись на них. Свет обоих прожекторов я направил на львиные головы. Мы разглядели могучего льва с роскошной гривой и двух львиц. Глаза их, казалось, смотрели неподвижно. Мы остановились шагах в десяти от них. Они заворчали, оскалив зубы, но не отступили, а наоборот, приготовились к нападению.

Время шло, буш между тем превратился в сплошной, черный массив, и я сразу потерял интерес к львам. В конце концов мы приехали сюда не из-за них. Нам были нужны другие животные.

Мы выключили прожекторы, оставив только свет, чтобы шофер мог видеть вперед хотя бы на несколько метров. Трудно было ездить в таких условиях по бездорожью буша. Но мы не могли включать фары, светились лишь точечные прожекторы, с помощью которых мы по глазам отыскивали животных и светом ослепляли их. В этом и заключался принцип ночного лова.

Мы медленно объезжали равнину, которую присмотрели еще днем. Майк освещал кустарниковые заросли справа, я — слева. То и дело вспыхивало множество глаз, и вдруг мы заметили то, что искали. Глаза геренука.

Джон тут же включил скорость. Всегда трогаясь со второй скорости, мы за несколько секунд развивали скорость в шестьдесят километров. Сейчас оба прожектора были направлены на голову геренука. "Тойота" со всей командой следовала вплотную за нами.

Мы остановились. Африканцы, повыскакивав из "тойоты", помчались к ослепленному светом животному. Майк и я остались в джипе, следя за животным и направляя на него свет. Если животное отведет взгляд, и свет перестанет падать на его глаза, оно тут же начнет видеть, ориентироваться и моментально скроется в чаще.

Глаза геренука, казалось, были неподвижны, а африканцы были уже совсем рядом. Это был самый напряженный момент лова, все наше внимание было сосредоточено на двух зелено-оранжевых угольках, все остальное вокруг словно перестало существовать. Никто в джипе не проронил ни слова, все словно замерло, лишь два тонких световых луча пронизывали черные заросли, и мы молча следили за происходящим.

Внезапно глаза исчезли. Это означало, что мы не уловили момент, когда животное отвело взгляд, и ему удалось скрыться в зарослях. Отступить мы не могли. Прошло несколько секунд, но нам это показалось вечностью. Неожиданно глаза геренука снова вспыхнули на черном фоне зарослей. Их отыскал прожектор Майка.

Оказывается, геренук запутался в кустах акации, и пока он пытался высвободиться, подоспели наши помощники-покомо.

— Майк, мы поймали его!

Мне страшно хотелось бросить прожектор и тоже побежать за всеми. Но приходилось сдерживать свои охотничьи страсти и хладнокровно продолжать освещать животное.

Осторожно держа геренука за шею, африканцы освободили его из колючих кустов и... он наш! Мы завязали ему глаза, ввели успокоительное и погрузили в "тойоту". Это был превосходный экземпляр самки, нам удалось целехонькой привезти ее в Чехословакию, хотя это прекрасное животное доставило нам потом еще немало хлопот.

Успех окрылил нас, а до рассвета оставалось еще достаточно времени. Мы могли продолжить лов. Отвезя геренука в лагерь, мы в отличном настроении вернулись обратно в буш.

— Твои предчувствия на этот раз были напрасны, — посмеивался я по дороге над Марреем.

Он ничего не ответил. Когда он закуривал, и пламя осветило его лицо, я успел заметить, что он все еще так же хмур, как и прежде. Почему он был таким, тогда как всех нас переполняла радость? Да, порой Маррея было трудно понять, и сегодня, пожалуй, лучше оставить его в покое. Что ж, всякое бывает.

— Прорицатель из тебя не вышел, — не унимался я. — Ты бы и на хлеб себе не заработал.

— Возможно, — сухо ответил он.

— Маррей, скажи же наконец, что с тобой?

— Ночь еще не прошла, Джо, — загадочно отозвался он.

Но испортить мне настроение в сегодняшнюю ночь было просто невозможно, а кроме того и времени уже не было. Я включил прожектор, и сразу же вспыхнули чьи-то глаза. Я забыл сказать, что сейчас мы ехали в другом составе. В нашем джипе был африканец, которого мы обучили обращаться с прожектором. Мне хотелось самому принять участие в отлове. Я быстро передал ему прожектор и выпрыгнул из машины. Вслед за мной Майк.

Мы бросились в направлении ярко-зеленых глаз, которые светились примерно в пятидесяти шагах от реки Тана. Здесь был небольшой заливчик, сплошь покрытый густым, липким илом, в котором мы брели, проваливаясь по щиколотку, но не спуская глаз с двух горящих точек. Вдруг мы заметили большого крокодила.

Все произошло настолько стремительно, что я даже не успел ничего понять. Крокодил замер, явно готовясь напасть на меня, но мне удалось ухватить его за хвост, он тут же выскользнул, Майк погнался за ним, и тут я ступил в воду.

Вода надо мной тотчас же сомкнулась: я, как оказалось, провалился в глубокую яму. Когда я вынырнул, то увидел, что Майк продолжает вести борьбу, по-видимому, даже не заметив моего исчезновения — ведь все произошло в считанные секунды. Но времени на размышления у меня не было, его не было даже на то, чтобы как следует прийти в себя... Майк держал крокодила, с силой вцепившегося в его высокие сапоги, за хвост, тщетно пытаясь вытащить его на берег. Тут ему и в самом деле удалось отбросить крокодила, но... прямо на меня.

Крокодил упал в яму, в которой я уже успел побывать, и исчез.

— У тебя было приятное общество, Джо, — заметил Маррей, когда все осталось позади.

Я даже не помню, как добрался до джипа, как не помню и того, как выбрался из ямы. Не к чему строить из себя героя, да и отвечать на вопросы я был не в силах. Сначала надо было освободиться от воды и ила.

— Джо, куда ты подевался? — услышал я звонкий голос Маррея. Он первым пришел в себя и, как видно, оседлал своего конька.

Что ж, его пророчество сбылось.

— Я вижу, ты скучаешь без своего крокодила, — сладким голосом продолжал Маррей.

Майк в замешательстве молчал, остальные тоже. Лишь у Маррея не пропало желание продолжать этот разговор.

— Я знаю, есть более приятные напитки, чем вода в Тана. Сегодня вечером я тебе один такой приготовлю.

Маррей сдержал свое обещание. У него были припрятаны бутылка шотландского виски и бутылка пива.

Но мне почему-то ничего не хотелось.

Драматические события имели продолжение и в следующую ночь. Мы ехали в джипе в своем обычном составе. Настроение у Маррея было хорошее, чему в значительной степени способствовала история с крокодилом.

— Маррей, у меня какое-то нехорошее предчувствие, — заметил я, когда мы покидали лагерь. Разумеется, я хитрил, думая отплатить ему за вчерашнее.

— У меня абсолютно никакого, — весело ответил он.

Этой ночью мы собирались ловить в новом месте, где кустарник был очень редок. Мы рассчитывали на богатую добычу. Сначала все шло как нельзя лучше... Как только мы прибыли на место и включили точечные прожекторы, вспыхнули глаза редкого животного. Как и обычно, мы бросились к нему.

Метрах в пятидесяти от него мы неожиданно заметили перед собой глубокую яму, которую, по-видимому, "выкопали" слоны. Джон изо всех сил нажал на тормоз, но было поздно. Мы свалились в нее со скоростью сорок километров.

Мы оказались одни посреди буша, на значительном расстоянии от джипа. Можно сказать, нам еще повезло. У Майка было вывихнуто плечо, я, видно, здорово ударился, так как сильно болело в боку, а Джон, влетевший головой в стекло, получил такую шишку, что не смог от неё избавиться до конца нашего пребывания в буше.

— Джо, сегодня ты был прав, — прошепелявил Маррей. Эта ночь стоила ему передних зубов.

Африканцы веками охотились на диких животных. Поскольку их оружие было очень примитивным и убивали они животных исключительно для того, чтобы прокормить себя, а также поскольку численность их из-за постоянных междоусобных войн была невелика, экологическое равновесие животных в природе не нарушалось. С приходом европейцев положение резко изменилось: пастбища были отданы домашнему скоту, огнестрельное оружие обеспечило безопасную и быструю охоту, при этом животных отстреливали в больших количествах, африканцы из проволоки научились делать капканы, за слоновую кость и рог носорога платили золотом, возрастал спрос на шкуры животных. Земли никем не охранялись, истребленные животные исчислялись тысячами. И в наши дни жажда наживы и огнестрельное оружие в руках африканцев позволяет убивать животных в огромных количествах.

С целью охраны диких зверей в местах, где нет населенных пунктов, стали создаваться национальные парки. Но и сюда удается проникнуть браконьерам: на животных охотятся с помощью сетей, капканов, огнестрельного оружия, применяют и отравленные стрелы, и целые сооружения для отлова. Браконьеры не останавливаются ни перед чем, часто нападают на сторожей в национальных парках, стреляют в них, порой дело принимает даже трагический оборот.

Нельзя назвать точное число животных, загубленных браконьерами, но без сомнения оно исчисляется сотнями тысяч. Мы довольно часто встречали браконьеров, но будучи гражданами другого государства, мы предпочитали не связываться с ними. Мне приходилось видеть отлично организованную браконьерами охоту, во время которой были отстрелены десятки животных. Уцелевшим удалось уйти, но вместе с ними ушло и много раненых животных, которые наверняка стали добычей хищников.

Вопрос о браконьерстве в Африке стоит очень остро. Часто на своем пути нам попадались убитые жирафы, зебры без хвостов. Африканцы делают из них браслеты, которые продают туристам по три шиллинга за штуку. Слоны и носороги тоже являются для них источником дохода. Обычно браконьеры устраивают засады неподалеку от водоемов, куда звери приходят на водопой. Лишь за одну ночь, когда луна хорошо освещает местность, они убивают по шесть и больше слонов и все ради их бивней. Хотя при охоте отдают дань традиции и применяют отравленные стрелы, но бивни уже отпиливают современными ручными, механическими пилами, которые берут с собой. Мясо животных, убитых таким способом, нельзя употреблять в пищу. В том случае, если африканцы отстреливают животное не на мясо, ядом натирают нагретый на огне наконечник стрелы; если же животное собираются использовать на мясо, то совсем небольшим количеством яда покрывают холодный наконечник. Некоторые животные, например, носорог научились находить противоядие. В некоторых местах растет неизвестный мне кустарник, плоды которого служат отличным противоядием. Как только носорога настигнет отравленная стрела, он, повинуясь инстинкту, отыскивает эти плоды, спасающие его от смерти.

Какую же горькую судьбу мы, люди, уготовили столь великолепным животным, которыми обычно так восторгаемся! За нецелых восемьдесят лет нам удалось истребить сто восемь видов млекопитающих, и мы хорошо знаем, что подобная участь ждет и остальных.

Приготовлением яда в селениях обычно занимаются немногие, посвященные в эту тайну мужчины. Прежде чем отправиться в джунгли за ядом, они дают клятву, что будут хранить секрет его приготовления. По обычаю, они устраивают богатое угощение, и, взяв с собой на три дня еды, рано на рассвете незаметно уходят в джунгли. Как правило их бывает двое, самое большое — трое. В джунглях они отыскивают очень ядовитое дерево кибаи и нарезают из его ветвей маленькие палочки примерно около десяти сантиметров. Яд для стрел получают из дерева Apocanthera friziorum, которое на вид вполне безобидно и напоминает худосочную оливу. На нем растут небольшие ягоды, которые созревая, бывают красного цвета. Из них получается довольно хорошее повидло. Надо сказать, что не все деревья этого вида ядовиты. Ядовитых деревьев очень мало, и отыскать их — дело нелегкое. Африканцы, обладающие секретом получения из них яда, по-видимому, определяют эти деревья по погибшим животным, грызунам и мышам, лежащим под ними. Получением яда занимаются прямо в джунглях. Веточки ядовитого дерева погружают в горшок с водой и варят и днем и ночью в течение одного-двух дней. Они должны полностью развариться до образования волокон. Остатки осторожно удаляют, а вода в котелке продолжает понемногу испаряться, пока не образуется густой экстракт, похожий на сироп. Когда работа окончена, яд, напоминающий тягучее тесто, заворачивают в шкуру газели и возвращаются домой. По дороге стараются обходить стороной человеческое жилье, чтобы никто не видел, что они несут. Яд не должен остыть, поэтому всю дорогу его согревают, прижимая к телу. В случае, если он остынет, его приходится переваривать вновь. Но действие такого яда уже ослабевает. В хижине сверток прячут под крышей, прямо над очагом, чтобы идущее от него тепло постоянно согревало его.

В конце прошлого столетия под угрозой вымирания оказался черный буйвол; причиной гибели сотен тысяч животных стали распространившиеся эпидемии. В некоторых областях Африки с тех пор буйвол уже не встречается. Река Серонера в Национальном парке Серенгети. Танзания.

Раньше, еще до эпидемии, путешественники могли часто встретить стада черных буйволов, насчитывающих до пяти тысяч голов и даже больше. В настоящее время редко можно увидеть стадо буйволов в несколько сотен голов. Национальный парк Меру в Кении.

Могучие старые самцы черных буйволов время от времени покидают родное стадо и объединяются в небольшие "мужские" группы. Национальный парк Маньяра в Танзании.

С водопоя стадо буйволов отправляется на горные пастбища по своей постоянной, протоптанной тропе.

Черные буйволы в полуденный зной часто забираются в водоемы или болота, здесь они отдыхают и прячутся от насекомых. Река Ишаша в Уганде.

Известно более 1800 видов насекомых, в основном в тропических и субтропических областях. Термиты образуют миллионные высокоорганизованные колонии, живут они в наземных и подземных термитниках, а часто и подвешенных на деревьях. Колония термитов состоит из касты половой (самка и самцы) и бесполовой (рабочие и воины). Карамоджа, Уганда.

Слон — самое крупное сухопутное млекопитающее. В настоящее время их насчитывается около трехсот тысяч. Кустарники, растущие на трехсотлетних лавовых полях в области Цаво, покрылись молодой зеленью. Кения.

Река Уасо в заповеднике Самбуру в Кении. "Охота на слона длится до тех пор, пока он не поймает тебя хоботом" — говорит африканская пословица. Рассказывают о слонах с двойными и даже тройными бивнями. Беарес пишет, что в Замбези в 1856 году поймали слона, у которого было девять прекрасно развитых бивней — четыре с левой и пять с правой стороны. В Индии охота на слона и его приручение имеют давние традиции. В Африке первые попытки приручить слона были сделаны лишь в 1892 году по приказу бельгийского короля Леопольда. И только двадцать семь лет спустя эта цель была достигнута. Двадцать слонов работало на ферме Ари, Конго. Через семь лет ферма прекратила свое существование.

Слоны переходят высохшее русло реки. Национальный парк Кидепо в Уганде.

На Ниле, недалеко от водопадов Кабалега в Уганде.

Открытый буш в Южном Судане.

Буш поблизости от Монгале в Судане.

Утро на озере Амбосели в Кении. 5 час. 42 мин. У африканского слона: двадцать пять метров кишок, сорок ударов сердца в минуту, сердце весит 12 кг, толщина кожи 3,5 см, в хоботе более 4000 мышц, ухо весит 80 кг, бивень — 80 кг, общий вес — 7 т, длина от хобота по кончик хвоста 8 метров, он может пройти 6-8 км в час, ежедневно потребляет 300 кг пищи, выпивает 200 л воды и при этом у него постоянно урчит в животе.

Килиманджаро после захода солнца.

Горячие щелочные источники у озера Магади в Кении.

"Пляска" на рогах антилопы

Если вы сегодня посетите наше чехословацкое сафари, то увидите множество редких, красивых животных, но никогда, очевидно, не узнаете, какого труда нам стоило заполучить их, и как все это было. Случаи бывали просто невероятные. Когда я вижу в зоопарке одного пойманного нами водяного козла, я всегда думаю про себя: "Да, друг, ну и задал ты нам жару!"

А произошло это вот как...

Я сидел рядом со своей палаткой, что-то записывая в дневнике. Было это на рассвете. Утренний туман, клубясь над бушем, напоминал улитку, медленно выползающую из раковины. Река приятно журчала, но звуки ее терялись в хаосе криков, рева, завываний. Я любил слушать, как постепенно пробуждается буш. В то утро я ощущал особую бодрость и прилив сил. Да, в такой день это было как нельзя кстати.

— О чем ты писал сегодня? — с любопытством спросил Маррей. Мой дневник давно вызывал в нем интерес, так как кроме личных впечатлений я вносил сюда свои наблюдения за жизнью животных, малоизученных или даже почти неизвестных. Маррей был отличным зоологом, и я, как никто другой, ценил его знания.

— Гм... ты не хочешь сказать мне? — с неудовольствием проворчал он, так как я ответил не сразу. — Ты открыл что-то новое?

Маррей заглянул из-за моей спины в дневник.

— Ты не друг, Джо. Будь ты другом, ты бы поделился со мной своим открытием. Мысли мои, однако, были далеко, а Маррей тем временем сгорал от любопытства. Обладатель редчайшей библиотеки, он всегда проявлял обостренный интерес ко всему, что хоть как-то было связано с зоологией.

— Джо, ты же знаешь, я не делец. Не бойся, я не воспользуюсь твоим открытием.

Да, я достаточно знал его, причем с разных сторон. Он здорово постарался, чтобы я не скучал в Африке. Но дельцом его никак нельзя было назвать.

— Нам нужен хороший самец.

— Зачем он тебе?

— Ну, я думаю, ты как зоолог знаешь, для чего нужны самцы.

— Речь не об этом, — начал Маррей.

— Нам нужен хороший самец-производитель, который бы...

— Я знаю, Джо. Тебе нужен такой, который как следует позаботится о своем антилопьем гареме.

— Да. Незачем терять время. Он мог бы уже здесь, в Африке приступить к своим обязанностям. Ну, а потомство появится на свет в Чехословакии.

— Неплохая мысль, — согласился Маррей. — Здесь есть лишь одно „но“. Этот будущий владелец гарема пока еще разгуливает в буше и выбирает дам по своему вкусу, а не по твоему, Джо.

У нас уже было несколько водяных козлов, среди них три самца, но все молодые. Со взрослым самцом-производителем нам пока еще не повезло.

— В плане есть еще одна загвоздка. Его нужно будет поймать, а это, как известно, не пустяк.

Маррей был прав. Я убедился в этом на собственном опыте. И если бы только на собственном...

— Как видишь, я не сделал никакого открытия, Маррей. Все, о чем мы с тобой тут говорили, я и записал в дневнике. Но этого козла мы должны поймать!

Мы отправились в буш к месту, где все было приготовлено для отлова — загон с заградительными полосами, расходящимися прямо в заросли кустарника.

Постепенно мы усовершенствовали свою систему. Стенки загона для пойманных животных из металлической сетки мы тщательно обложили своего рода подушками из травы, чтобы животные, ударяясь о них, не поранились. Заградительные полосы мы как следует замаскировали, особенно в тех местах, где они почти вплотную подходили друг к другу, и животные хорошо их видели. Уже не раз случалось, что, как только животные замечали блестящие пластиковые заграждения, они моментально поворачивали и, перепрыгнув через них, скрывались в зарослях кустарника. Сегодня нам сопутствовала удача. Между заградительными полосами, в "коридоре", было семь самцов, и всех нам удалось загнать в загон. Мы закрыли вход и... тут-то все и началось!

— Давай! — кричал Маррей за загоном. Он не принимал участия в заключительном этапе лова, когда животное было уже в загоне и оставалось лишь поймать его. Он помогал потом, при перевозке в лагерь. Как-то после лова Маррея привезли в лагерь в жутком состоянии. Я спросил, что с ним случилось, и в ответ услышал:

— Я лягнул антилопу.

Поскольку на мне лежали обязанности лагерного врача, я осмотрел Маррея, и мне сразу стало ясно, кто кого лягнул. Маррей отлежался, но с тех пор и слышать не хотел об участии в лове, как и не мог без неприязни смотреть на антилоп. Поэтому сейчас он подбадривал нас, охваченный двойным энтузиазмом.

Среди семи самцов, загнанных нами, один был как раз такой, о каком я мечтал. Последующие события подтвердили его достоинства.

Между тем в загоне возникла страшная неразбериха. Надо сказать, что самцы не терпят конкуренции. Более сильные начали затирать слабых, те в свою очередь пытались постоять за себя... Победителем вышел „мой“. Можете себе представить, что это было за зрелище. Но мы не могли долго любоваться им, иначе они просто поубивали бы друг друга. Необходимо было немедленно вмешаться.

Самец водяного козла весит до трехсот килограммов, не колеблясь вонзает он свои острые рога в каждого, кто вздумает напасть на него. И вот попробуйте поймать его!

Но нам невероятно везло.

— Просто не верится, — разочарованно вздыхал Маррей, надеясь на более волнующие события.

Надо сказать, он их дождался.

Одного за другим мы поймали шесть самцов, получив при этом всего несколько царапин.

— Ну, это еще не все, — утешал себя Маррей.

В загоне оставался последний, прекрасный племенной самец.

Я и Майк Большой развернули сеть. Все это походило на корриду. Причем роль красного плаща выполняли мы с Майком. Как только козел бросался в атаку, мы должны были отскочить, подставив сеть так, чтобы козел в ней запутался. С первыми шестью это удалось сравнительно легко. Этот же самец с поразительной силой и яростью отбивался. В какой раз мы уже подставляли сеть и...

— Осторожно, Джо!

Сеть совершенно непонятным образом зацепилась за рога антилопы. В столь опасном деле решения приходится принимать молниеносно. Я подбежал и схватил антилопу за один рог. Майк сделал то же самое. Я повис с одного бока, Майк с другого. Разъяренный самец, пытаясь избавиться от нас, мотал головой из стороны в сторону, я стремительно взлетал над вытоптанной землей, и в глазах моих попеременно мелькали то небо, то кустарниковые заросли. Потом, когда все осталось позади, у нас начался приступ морской болезни.

Но пока мы еще не сдавались. Силы начали покидать меня, судороги сводили мышцы. Если никто не бросится на помощь, бог знает, чем все это кончится.

— Держись, Джо! — кричал Маррей из-за надежной ограды. — Держись, Майк!

Ему было хорошо советовать. Казалось, наступил кульминационный момент схватки. Но где взять силы? За загоном собралась вся наша команда. Маррей носился среди них, размахивая руками и, очевидно, призывая ринуться нам на помощь. Но никто не решался.

В загоне находились трое: Майк, я и разъяренный бык. Все звуки и видения слились в нечто неописуемое, голова страшно кружилась, и в какие-то моменты у меня возникало ощущение, будто я лечу в бездонную пропасть, но все мои физические страдания заслоняла одна-единственная мысль: этого самца мы должны поймать! Призывы Маррея были услышаны: один африканец попытался приблизиться к нам.

— Хватай его за ноги, — кричал теоретик Маррей, взявший на себя руководство схваткой на расстоянии. Но и это было делом нелегким.

— Вали его!

Если следовать этой тактике, необходимо выждать удобный момент, изловчиться и проделать все молниеносно.

— Давай же! — умолял Маррей.

Африканец все не решался... Момент еще не был упущен.

— Ты слышишь?! Вали его!

И тут он решился. Собственно — он хотел сделать, как надо, но не в тот момент, когда было нужно.

Водяной козел лягнул его, и африканец, точно футбольный мяч, перелетел через трехметровую стену загона. Самец бешено отбивался ногами и крутил головой. Мы с Майком, можно сказать, были в безопасности, вися у него на рогах, но наши силы были на исходе.

— Я больше не могу, Джо, — донесся до меня чужой, изменившийся голос Майка.

Я тоже выбился из сил. Казалось, что мы, подбрасываемые какой-то силой, летаем между небом и землей, то и дело наталкиваясь на ограду и отскакивая от нее. Надо было выбрать момент и, отцепившись от рогов, отбежать на безопасное расстояние.

Нам это удалось, как, я и сам не знаю. В подобные минуты человек действует, больше повинуясь инстинкту, чем разуму.

У входа мы столкнулись с Марреем.

— Я спешу вам на помощь, — пролепетал он.

Вы только вообразите, Маррей на самом деле вбежал в загон, горя желанием помочь нам. Еще не оправившись от травмы, хромая... Я знаю, чего это ему стоило, но он не подвел, он хотел спасти друзей, собираясь броситься на разъяренного быка — в одиночку. К счастью, этого не понадобилось.

Он заикался и дрожал всем телом.

— Ведь я не тореадор, я пилот, — оправдывался он. — Мы условились, что я буду помогать вам с самолета.

Наш великолепный козел продолжал буйствовать. Я с восторгом смотрел на него, представляя его будущее потомство. Надо было готовиться к новой схватке, организовать новую команду. Африканцы боятся диких зверей, а подобный вид охоты — отлов — им чужд и непонятен. По их мнению, охотиться надо лишь ради мяса, а это не так опасно. Мне так никогда и не удалось объяснить им, зачем нам нужны живые звери.

Мы организовали новую группу из числа тех, кто оставался в лагере и еще не знал о драме, разыгравшейся в загоне. Без соответствующего настроя, с насмерть перепуганными людьми, нам этого козла было не взять.

Действовать надо было быстро. Ребята Маррея, за исключением Майка, остались в лагере. По рации мы связались с Джоном и объяснили ему ситуацию.

— Необходимо подкрепление. Только быстро, Джон. Я полагаюсь на тебя.

Мы избрали новую тактику. Покомо не оправдали моих надежд. Впервые они подвели меня. Но я не упрекал их в этом. Ловля живых зверей вызывала у африканцев просто суеверный ужас. Я убеждался в этом во время каждой экспедиции в Африку.

Покомо молча стояли в стороне.

В углу загона мы укрепили две сети, в которые собирались загнать самца. Для этого требовалось шесть человек, причем двоим надо было ухватить его за рога. Поскольку дело было опасное, я спросил: "Кто пойдет со мной?"

Вызвался африканец, которого мы наняли еще в Найроби, со странным именем Фо. Он был низкого роста, но сильный и ловкий. Я был доволен: Фо как раз то, что надо.

Мы вошли в загон. Водяной козел повернулся к нам, величественно стоя посреди загона и явно выжидая. Это был поединок взглядов. Чья возьмет?

Мы с Фо, держа сеть в руках, осторожно подходили к нему. За нами следовало еще четыре человека, уже без сетей. Их задачей было повалить животное на землю, когда мы схватим его за рога.

Все произошло быстро и внезапно. Животное резко повернулось и вбежало прямо в сеть, натянутую в загоне.

— Давай!

Все шестеро бросились за ним. Но, когда мы собирались набросить на него еще одну сеть и схватить за рога, он неожиданно вырвался и вонзил свой рог прямо в лицо Фо. Это было страшно... Фо повис в воздухе, а четверо остальных застыли, словно окаменевшие. Я бросился на антилопу и со всей силы уцепился за ее второй рог.

Фо удалось освободиться. Лицо его было перекошено от боли, но он не издал ни звука и даже еще пытался помочь удержать животное. Но, потеряв сознание, рухнул на землю. Все в страхе бросились бежать.

Я оставил козла и бросился к Фо. Сам не знаю, как мне удалось вынести его из загона, все было как в кошмаре.

Быстро оказав первую помощь, я отвез его в лагерь. Все остальное потеряло для меня значение. У Фо были две колотые раны на лице и рассечена губа. Я ввел ему лекарство, обработал раны и постарался наложить швы как можно аккуратнее.

Он быстро пришел в себя и внимательным взглядом, в котором сквозило страдание, следил за моими действиями. Я надеялся в душе, что он снова потеряет сознание, но этого не случилось: не издав ни стона, Фо стоически вытерпел боль.

На другой день его лицо так распухло, что голова казалась раза в два больше. Но когда спустя несколько дней я снял швы, на его лице остался лишь небольшой шрам. Фо обладал завидным здоровьем и сильным характером. Я к нему сильно привязался. Он оставался с нами до самого конца экспедиции.

В тот вечер меня ждал еще один сюрприз. В лагере было полно раненых, все из-за этого чертова самца. Я был занят своими пациентами, когда примчавшийся Джон взволнованно позвал меня: — Господин, идите посмотрите!

Маррей, взобравшись на "тойоту", стоял, широко расставив ноги, словно Наполеон после выигранного сражения.

— Джо, мы поймали тебе этого проклятого самца!

В общем-то, поймали его покомо. Бог знает, что их на это вдохновило и как им удалось преодолеть страх.

— Ты хотел его, вот он... — только и сказали они в ответ на мою благодарность. Да, он у нас. Он здесь, в Чехословакии. Он доставил нам потом еще немало хлопот, словно сознавая свои достоинства и то, что не так-то легко завладеть им.

Само собой разумеется, что недостаточно объявить ту или иную область национальным парком или заповедником, отметить ее границы на карте и этим ограничиться, успокоив себя, что вы внесли свой вклад в дело сохранения природы. Пока отстрел диких животных, их мех и шкуры, бивни, рога и оперение будут служить источником наживы, всегда найдутся охотники поживиться, которые будут тайком истреблять их. Чтобы обезопасить животных на территориях парков и заповедников, нужно обеспечить надежную их охрану. А когда возникает вопрос, будут ли они доступны для туристов, то, как мне кажется, ни одно из африканских государств не может себе позволить такую роскошь, как содержать заповедник лишь для научных целей. Более того, постоянное присутствие туристов на территории заповедника затрудняет промысел браконьеров. Правда, слишком оживленный туризм может обеспокоить животных, нарушить их жизнь.

Большой сообразительностью и умением приспосабливаться отличаются слоны. Они быстро понимают, что в национальном парке им не грозит никакая опасность, поэтому целые стада слонов устремляются в заповедную зону. Здесь, быстро размножаясь, они уничтожают великое множество деревьев, кустарников, а если их скапливается в одном месте слишком много, то буш мало-помалу превращается в травянистую степь. Так случилось, например, в Национальном парке Цаво и Кабалега.

В местах, где лет пятнадцать назад стояли густые леса, сегодня раскинулись обширные степи. В свою очередь это привлекает травоядных: гну, бубалов, зебр, антилоп и газелей. Однако здесь уже не встретишь носорогов, куду, жирафовых газелей и других животных, которые питаются в основном листвой, почками и ветками деревьев и кустарников.

Часто забывают, что в течение долгого времени человек играл весьма существенную экологическую роль. Первобытные охотники с точки зрения поддержания равновесия в мире животных выполняли точно такую же функцию, как и хищники — львы, гепарды, гиеновые собаки и гиены.

Но в наше время положение изменилось. Если раньше часть избыточных животных могла просто переселиться на соседние территории, то теперь это стало невозможным. Стоит животному оказаться за пределами национальных парков, как оно подвергается почти стопроцентному риску быть убитым. Поэтому звери предпочитают оставаться там, где они себя чувствуют в безопасности.

Большинство национальных парков возникло в местах, где африканцы по той или иной причине не могли разводить домашний скот. Обширные пространства, оставленные человеком, которые по площади порой равнялись Моравии или Карпатам, заселяли дикие животные. Они быстро приспосабливались к местным условиям и здешним болезням, например, нагану, или сонной болезни.

Именно так возник огромный Национальный парк Цаво в Кении, великолепный парк около водопада Мерчисона в Уганде и Кафуэле в Замбии. Люди здесь не могли жить из-за очень распространившейся в этих местах мухи цеце — разносчице сонной болезни. Национальный парк Рувензори в Уганде и Кафуэле в Замбии были созданы здесь потому, что домашний скот погибал в этих местах от туберкулеза. В целях сохранения существующих еще видов животных был основан Национальный парк Крюгера. Эту же цель преследуют и созданные заповедники для сохранения бубалов и горных зебр в Южной Африке, парки в Уганде и Конго, где живут горные гориллы, или заповедник Шимба Хилс в Кении, в котором сохраняются лошадиные антилопы.

Це-це несравненно кровожаднее хищников, а в соперничестве с человеком намного превосходит его. Крупные животные принуждены отступать перед новыми поселенцами, но муха це-це "поступила" совсем иначе — она попросту изгнала человека с

достаточно обширных площадей. Это мушиное семейство подвергает опасности заболевания сонным энцефалитом не только человека, но и домашних животных — крупный скот, лошадей, свиней и овец. Она переносит жгутиковых, паразитирующих на жирафах, антилопах, буйволах, бородавочниках, гиенах, да, наверное, на большинстве диких африканских животных, которые уже давно к ним приспособились, так что лишь изредка они являются причиной их гибели, в то время как все европейские домашние животные быстро погибают от них. Поэтому в странах, где обитает це-це, невозможно разводить скот или развивать сельское хозяйство. Муха це-це — настоящее бедствие для всего африканского континента, потому что уничтожить ее практически невозможно. Существует примерно тридцать ее разновидностей, и любая из них очень опасна. Обитает она (в зависимости от разновидности) во влажных и сухих областях, некоторые из них избирают колючие заросли, другие — галерейные или тропические дождевые джунгли. Некоторые "поедом едят" людей, другие питаются только кровью крупных животных или используют в качестве источников пропитания мелких позвоночных, птиц, крокодилов, варанов.

Сонную болезнь вызывает микроскопический паразит трипоносома, переносчиком которого является муха це-це. Вначале заболевание имеет легкое течение и проявляется в виде слегка повышенной температуры. И только через несколько месяцев, а иногда и лет начинают проявляться нарушения нервной системы и психики, больной начинает худеть, организм настолько ослабевает, что заболевший почти все время спит, и даже смерть встречает в полусне. Раньше в большинстве случаев наступал летальный исход, сегодня же современные препараты предоставляют возможность полного излечения. В настоящее время сонный энцефалит в Африке стал редким заболеванием.

Распространению сонной болезни в Африке в значительной степени способствовали пожары. С течением времени ученые установили, что мухи це-це питаются в основном кровью бородавочников, и в гораздо меньшей степени — кровью антилоп и других крупных животных. В отличие от зебр, буйволов, жирафов, слонов и антилоп бородавочник при малейшем намеке на опасность прячется в своих подземных жилищах, так что уничтожить его не так-то просто. Питается он травой и кореньями, в гористых областях — в основном травой, которая там произрастает в изобилии. Частые пожары уничтожают древесные и кустарниковые породы, но "огнеупорным" травам типа африканских они идут на пользу. Огромное количество пожаров в буше в течение нынешнего века создало благоприятные условия для размножения бородавочников, а тем самым и для мухи це-це.

Тайна Муго

Однажды вечером мне все же удалось проникнуть в тайну Муго. Это произошло за несколько дней до нашего отъезда из лагеря на берегу Таны. Маррей с самолета подыскал новые места для лова животных и теперь со своими зоологами занимался приготовлениями для постройки нового лагеря. Без них лагерь казался опустевшим, мне очень не хватало веселого голоса Маррея, и тоска прочно завладела мной.

После ужина я сидел у костра, но мыслями был в четырехстах пятидесяти километрах отсюда, там, где мы собирались разбить новый лагерь. В тех местах мы будем ловить сетчатых жирафов.

Отсутствующим взглядом я смотрел на пылающий костер, прислушивался к монотонному потрескиванию дров, как вдруг новый звук — крадущиеся, осторожные шаги — вывел меня из задумчивости.

Это был Муго. Он нес стол из нашей "столовой", то есть с лужайки между нашими палатками. Он даже не глядел под ноги: взгляд, полный тревоги, его был прикован ко мне, — замечу ли я его. Я сделал вид, что ничего не вижу, однако все это меня очень заинтересовало.

Муго был одет, как обычно: в короткой полотняной куртке, в накрахмаленном поварском колпаке. Тут произошло нечто странное.

Я с интересом смотрел, куда он несет стол. Лагерь из-за львов хорошо освещался лампами: видно было как днем. Муго остановился у деревьев, где когда-то происходили "переговоры" с борано.

Зачем он унес стол? Деревья были в зоне, которую Муго считал опасной. Вчера мы поймали там черную кобру, а львы трижды нападали на наш лагерь именно с этого места. Но Муго словно обо всем забыл. Движения его были смелы и уверенны.

Я решил было наблюдать за ним с более близкого расстояния, но он наверняка бы меня заметил. Мне не хотелось мешать ему, пусть делает то, что задумал.

Я догадывался, что происходящее связано с его тайной.

Поставив стол на землю, он несколько раз постучал по кустам палкой, по-видимому, отгоняя змей. Городской житель, всего пугающийся Муго, позабыв страх, вдруг решил кого-то охранять. Удивление мое росло, а это было лишь начало!

Потом Муго ушел. Несколько разочарованный, я хотел было пойти за ним, но что-то заставило меня остаться на месте и ждать дальнейших событий. Я подбросил дров. Со стороны казалось, будто я просто смотрю на костер, на самом деле я настороженно вглядывался в темноту.

Неожиданно Муго снова появился. В руках он держал скатерть, но теперь шел уже не как прежде: медленно, сохраняя достоинство, а торопливо, по-видимому, боясь куда-то опоздать. Он расстелил на столе белоснежную скатерть, и я натренированным глазом, привыкшим различать детали, разглядел кружево, заканчивающееся бахромой. Даже в суровых условиях жизни в буше Муго старательно поддерживал чистоту, например, воду для стирки он брал всегда из самого чистого залива Таны. На нашем столе всегда была скатерть — в клеточку, в полоску, в цветочки, но столь роскошной я не видел.

Муго положил на стол приборы, две тарелки, поставил бокалы тонкого стекла. Когда мы летели из Найроби сюда, в заросли дикого кустарника на берегу Таны, Муго не расставался с небольшим чемоданчиком и никому не доверял его. По-видимому, эта кружевная скатерть, как и бокалы, составляли его содержимое.

Муго снова исчез, но быстро вернулся. Он поставил на стол подсвечник и вазу с импровизированным букетом из колючих веточек.

Интересно, что за почетные гости прибывают в лагерь? Того и гляди, появится белая тройка и из кареты выйдет... Но кто?

Я решил во что бы то ни стало разузнать, что все это означает и какая роль здесь принадлежит Муго. Но необходимо было сохранять осторожность. Кто знает, выпадет ли еще когда такая возможность.

Была ясная лунная ночь. Серебристой лентой искрилась река, неся свои шумные, словно водопад, воды. Все казалось нереальным — дикие заросли, кружево на столе, хрусталь, свечи.

Муго опять исчез. Но я знал, что он вернется. Таинственное представление только начиналось...

На этот раз он заставил себя ждать. Белой куртки и поварского колпака на нем уже не было. Вместо них на нем красовался элегантный костюм официанта из темной чесучи. В какой-то момент я действительно поверил, что мы ждем почетных гостей. Но кого он собирается встретить в столь поздний час, да еще среди буша?

Муго что-то говорил, но с места, где я сидел, трудно было что-то расслышать. Я встал и осторожно приблизился. Луна, видневшаяся сквозь ветви акаций, бросала на стол таинственные тени. Муго стоял рядом, глядя перед собой отсутствующим, мечтательным взглядом.

— Мадам, — немного погодя произнес он, — мне кажется, кто-то идет.

Казалось, он прислушивается к чему-то, стараясь уловить малейший шорох. Мифические шаги не раздавались, но тем не менее Муго сказал:

— Да, мадам, я не ошибся. Кто-то звонит.

С этими словами Муго поклонился и голосом, полным глубокого почтения, произнес:

— Мадам, прошу извинить меня. Я открою.

Он исчез за деревьями, я же ошеломленно смотрел ему вслед, не зная, что и думать. Определенно, он сошел с ума, не выдержав суровой жизни в буше. Я не мог больше выдержать и подошел к столу. Одновременно со мной подошел и Муго. Мы стояли друг против друга, Муго смотрел прямо на меня, но все с тем же мечтательным выражением.

— Господин, пожалуйста, входите, — проговорил он.

Я понял, что это относится не ко мне. Муго встречал какую-то мифическую особу. Я не в силах был вымолвить ни слова. Что тут происходит?

— Господин, мадам ждет вас, — продолжал он. — Она ждет вас уже долго, очень долго...

Он зажег свечу. На пламя слетелись ночные бабочки.

— Муго, — в ужасе зашептал я.

— Садитесь, бвана.

Это уже относилось ко мне. Наконец-то Муго меня заметил, лицо его приняло осмысленное выражение, нереальный мир исчез.

Мы долго молчали. Я не мог начать первым, я ждал. Пламя свечи дрожало в дуновении горячего ветерка, но не гасло. Муго смотрел на него и, казалось, возвращался в прошлое.

— Так продолжалось все время, что я пробыл у нее, — в задумчивости проговорил он.

— Двадцать лет леди Анна ждала его, а он так и не пришел.

Я знал о Муго лишь то, что он много лет прослужил у старой, богатой англичанки из Найроби. Она и научила его хорошим манерам. Больше я не знал о нем ничего. На работу к нам его взял Маррей. Где он с ним познакомился, я не знал. Возможно, что Маррей больше знал о нем.

— Кого ждала леди Анна? — спросил я.

— Не знаю, мы никогда не говорили об этом. — Как-то, еще в начале моей службы, она сказала мне: "Муго, накрой стол в салоне, сегодня у меня будут гости". Я все сделал, как она приказала, но никто не пришел.

Меня не очень занимала история леди Анны. Я догадывался, что это заурядная, несколько романтичная история. Дочь богатых родителей из-за несчастной любви покидает родину и уезжает в далекую Африку, пытаясь уйти из жизни, целиком погрузившись в свои воспоминания. Да, банальная история. Но меня интересовал главным образом Муго.

— Мадам всегда надевала красивое сиреневое платье, — продолжал он. — Мадам была прекрасна. В тот день, когда мы ждали гостя, она сияла словно майский день. Но с наступлением ночи, когда никто не являлся, ее прекрасное лицо блекло, и глаза уже не сияли словно драгоценные камни.

— Мадам ждала дорогого для нее гостя всегда в один и тот же день. Это был счастливый день, но одновременно и печальный. Я и ждал его и боялся.

Муго был высокого роста, худой, с сединой в волосах. Он относился к типу людей, возраст которых определить трудно. Но наверняка ему было уже за шестьдесят. Как-то, когда я спросил, есть ли у него жена и дети, он философски ответил мне:

— Нет, бвана, нет. У белого человека всего одна жена, а у африканцев их много. Я не знаю, что лучше, а потому у меня нет ни одной.

Бедняга Муго двадцать лет провел в уединении, на безлюдном и призрачном острове странной леди Анны. Он жил в достатке и все-таки был беден, гораздо беднее нищих, которые просили подаяние у отеля "Хилтон".

Я взглянул на циферблат часов. Было одиннадцатое июня, вокруг нас простирался дикий буш, но ритуал, связанный с этой загадочной датой, повторился вновь, правда при необычных обстоятельствах.

Муго продолжил свой рассказ.

— Да, господин, я со страхом ждал этого дня. В то утро, когда все произошло, у меня было предчувствие, будто кто-то умрет. Но мадам весело бегала по саду и рвала цветы. Приготовить букет для праздничного стола всегда было моей обязанностью. Я напомнил ей об этом, и вы знаете, что она мне сказала?

Я засмотрелся на вазу с высохшими веточками.

— Что же сказала тебе леди Анна?

— Сегодня свой букет я нарву сама. Да, так она и сказала. Она смеялась, радовалась, как никогда прежде, но нехорошее предчувствие не покидало меня. Чуть позже я нашел ее лежащей на клумбе цветов. Я опустился на колени, горячо умоляя: "Мадам, проснитесь". Но я знал, что она не проснется. В руках она держала свой последний букет.

— А в салоне был накрыт стол и лежало сиреневое платье, — докончил я и взглянул на свечу: не погасло ли пламя при моих последних словах. Оно не погасло. Но, взглянув на печальное лицо Муго, я мысленно обругал себя за свой цинизм. Человек — сложное создание, и порой его действия совершенно непостижимы. Не знаю почему, но я страшно разозлился на старую даму. Гораздо позднее я рассказал об этом Маррею, и он просто объяснил причину моей злости: "Джо, я знаю, что ты подумал: не мешало бы эту даму в сиреневом отправить на отлов буйволов, это быстро бы излечило ее от тоски. Только не думай, не все такие сумасшедшие, как ты".

А позже он еще уверял меня, что таким образом хотел польстить мне.

Но вернемся к истории Муго, которому все-таки удалось меня здорово удивить.

— После ее смерти сэр Виллис, секретарь леди Анны, отправил телеграмму в Англию. Вскоре приехал один господин, которого я прежде никогда не видел. Он носил бороду, и глаза у него были какие-то недобрые. Я слышал его разговор с сэром Виллисом, который никогда не смогу забыть.

Тяжело вздохнув, Муго сел рядом со мной. Такое случилось впервые. Было ли это проявлением дружбы? В ту минуту он был такой несчастный, что мне хотелось погладить его по старой, морщинистой щеке.

— Продолжай, Муго.

— Сэр Виллис сказал, что мадам дала ему адрес этого господина и приказала: "Когда я буду на смертном одре, сделайте все, чтобы он успел прилететь. Я хочу доверить ему тайну, он будет моим наследником". Услышав это, бородатый господин рассмеялся, несмотря на то, что в доме был траур, и весело сказал: "Анна всегда была с причудами, но на этот раз она перемудрила..." Тогда я вошел в комнату и сказал, что мне не нравится, как он говорит о моей госпоже.

— Потом этот неизвестный господин собрал всех слуг и говорил очень долго. Я понял лишь одно: мы все должны покинуть дом. Все ушли, остался только я. Он спросил меня, чего я еще жду, и я ответил: "Господин, я не могу покинуть дом, где жила добрая леди Анна".

Голос Муго звучал тихо и напряженно. Было видно, что он едва владеет своими чувствами.

— Что же ответил тебе бородатый господин? — спросил я.

— В доме леди Анны всегда говорили тихо, а он страшно закричал: "Вон отсюда, старый идиот! Черномазый!"

Свеча в эбеновом подсвечнике почти догорела, но я лишь мельком взглянул на нее.

— Ах, бвана, — вздохнул Муго. — Я должен сознаться в большом грехе. Покидая дом, где жила моя госпожа, я взял с собой портрет в железной рамке, на который она тайком часто смотрела. Вот он, господин!

Муго достал из-за пазухи фотографию молодого человека. Определенно, это был человек с бородой и недобрыми глазами в молодости. Я не сказал Муго об этом, мне не хотелось разрушать его иллюзии. Как не сказал и того, что платиновая рамка, украшенная драгоценными камнями, имеет большую ценность.

— Того господина с бородой я видел еще раз. Я и сэр Виллис пришли в одно учреждение, он был уже там, остальные были мне незнакомы. Там я должен был подписать какие-то бумаги...

— Я не знал, что ты умеешь писать, Муго.

— Леди Анна научила меня, — с гордостью ответил он. — Я прочитал много книг.

Наши счета по кухне вел помощник Муго, Бенедикт. Муго ничем не обнаруживал своих знаний. Я был удивлен этим, но самое удивительное было впереди.

— Какие бумаги ты должен был подписать, Муго?

— Я не знаю. Позже мне сказали, что тот бородач и я стали наследниками леди Анны, но он на меня так свирепо смотрел, что я попросил разрешения уйти.

Это известие буквально ошеломило меня.

— Что же ты сделал с деньгами? — спросил я.

— Это деньги леди Анны, я никогда не возьму себе ни цента, — с благоговейной почтительностью произнес он.

— А где они сейчас?

— Сэр Виллис положил их в банк, там они и останутся.

Я представил себе эту кучу денег, и все то, во что бы можно было их превратить.

Муго поднялся и взглянул на блестящую ленту реки. Но вряд ли он видел ее. Перед его глазами была прекрасная леди Анна.

— Бвана, мне хотелось доверить вам свою тайну, — тихо произнес он. С этими словами самый странный из богачей, о каком мне приходилось слышать, пошел к себе в палатку.

Утром великолепного стола уже не было, и все произошедшее показалось мне невероятным сном. Но в следующий месяц, одиннадцатого июня, все повторилось вновь.

— Ты знал эту даму в сиреневом? — спросил я как-то Маррея.

— Да. В Найроби поговаривали, что она держит в саду чудесных зверей. Я однажды туда потихоньку пробрался, но увидел лишь кошек и собак. Она заметила меня, еще немного, и она так бы меня отделала! Да, это была энергичная особа.

— И действительно прекрасная?

— Страшная как ночь.

Я не знаю, почему люди придумали такое сравнение. Ведь кому-то ночь может показаться и прекрасной, как Муго его необыкновенная леди Анна.

Бородавочник — бесспорно очень интересный зверь. Его морда украшена двумя парами крупных клыков. Нижние клыки довольно короткие, верхние — длинные, и все они закручены кверху. На хоботе располагаются четыре бородавки — две под глазами и две в непосредственной близости от "пятачка". Во время кормления он подгибает передние ноги, так что иной раз удается наблюдать целую группу животных, "стоящих на коленях". Взрослые особи умеют неплохо постоять за себя, а молодняк в минуту опасности ведет себя очень мудро, держась поближе к старшим. Если на бородавочника нападает гепард, взрослый кабан сам кидается в атаку, и очень часто нападающий пускается наутек, устрашившись острых, крепких клыков. Если врагом оказывается лев или леопард, обладатель клыков предпочитает укрыться в норе. Часто это бывает подземное обиталище, покинутое другим животным, которое бородавочник расширяет, поработав клыками и хоботом. Внутрь своего жилища он забирается "задним ходом" — молодняк без труда, взрослые же особи, отличающиеся могучим сложением, переживают при этом некоторые трудности. В конце концов они все-таки попадают "домой" и, выставив клыки, поджидают недруга. Если же отступить не удается, они сражаются до последнего и погибают в поистине жестоком бою.

Одержать верх над мухой це-це пытаются уже давным-давно, причем в процессе борьбы с ней было наделано множество ошибок. Некоему Й. К. Черлею было поручено организовать борьбу с сонной болезнью в Восточной Африке. Он решил действовать радикально: приказал уничтожить всех крупных животных, которые, по его мнению, были носителями заразы. В период с 1932 года было убито более полумиллиона животных. Однако это оказалось совершенно излишним, так как после отстрела крупных животных муха це-це стала питаться кровью мелких грызунов, зайцев, шакалов и лис, которых полностью уничтожить просто невозможно. Муха це-це избегает открытых, устланных травянистым покровом пространств, на которых нет ни древесных, ни кустарниковых пород, — дело в том, что от дневной жары она спасается на "изнаночной" стороне листьев и мелких веток, где иной раз собирается до нескольких тысяч мух. Поэтому в областях, зараженных це-це, устраивают засеянные травой зоны шириной в три с половиной километра, которые она не в состоянии преодолеть. Количество этого кровососа, правда пока лишь частично, удается снизить облучением личинок самцов в лабораторных условиях. Стерилизованный самец не утрачивает полового инстинкта, а так как каждый спаривается с несколькими самками, то всех их он исключает из процесса размножения. Самки це-це в течение своей двухсотдневной жизни спариваются только один раз, после чего каждый месяц производят на свет двух-трехсантиметровых личинок. Це-це очень "близоруки", поэтому они летят на любой крупных размеров объект, обещающий поживу. Достаточно бывает расставить в зарослях макеты крупных животных, у которых в области брюшины прорезаны отверстия с отводом к достаточно большим емкостям, помещенным внутри. Мухи влетают внутрь, но обратно им уже не выбраться. Это такое же эффективное средство, как у нас в Чехословакии бутылка недопитого пива, до которого так падки осы.

Дело шло к вечеру, когда мы возвращались с отлова, це-це бешено набрасывались на наши джипы, а так как на их дверцах не было стекол, вскоре они просто битком забили наши машины. Если вас кусает це-це, вы ощущаете такую же боль, как от укола медицинской иглы. Интересно, что все наши носороги, отловленные поблизости от Национального парка Цаво, в загонах нашего лагеря заболели сонным энцефалитом (не будь у нас беренила — препарата, выпускаемого фирмой Байер, — они все погибли бы). После отлова они ослабели и от пережитого шока несколько дней оставляли корм нетронутым. На воле мы не встретили ни одного носорога, которому бы угрожала сонная болезнь.

Животные не привязаны к одному месту, как, скажем, деревья, но движутся они не ради развлечения и не из "охоты к перемене мест". Им приходится отыскивать корм, убежище — место покоя и безопасности, где они могут вывести потомство. Некоторые животные удаляются на большие, другие на меньшие расстояния, многие постоянно передвигаются с места на место, иные трогаются в путь только при особых обстоятельствах. Но все перемещения — на длительные или короткие расстояния, на пару сот метров или через весь континент — связаны с необходимостью выжить.

Миграцией мы называем все передвижения животных, которые являются систематическими, их можно рассчитать заранее, эти передвижения идут в двух направлениях (туда и обратно) и участвуют в них все животные определенного рода или вида. Эмиграция — это, в свою очередь, движение в одном направлении, без возврата на покинутые места. Животные покидают среду с настолько изменившимися условиями, что, если бы они там остались, то обязательно погибли бы.

В современной Африке люди заселяют все большие пространства, так что миграция животных ограничивается из-за недостатка места. Национальные парки — если их границы устроены так, что животные вынуждены на определенное время покидать пределы парка, — не представляют никакой ценности, так как не могут прокормить своих обитателей даже в течение года. Стада травоядных и плотоядных выходят из парка, а аборигены их беспощадно убивают. Территории национальных парков под давлением роста туземного населения систематически уменьшаются, так что очень скоро в большинстве из них животным станет тесно.

Фламинго в илистой воде озера Баринго, Кения. Путешественник Хьюм: "Как описать эти неисчислимые мириады фламинго, которых мы воспринимаем то как розовые острова в окружении перламутровых вод, то как пламенеющие облака, озаренные солнцем — и все это вокруг любого мало-мальски крупного озера? Иногда я видел стаи в несколько сот птиц, но в этих местах они собираются тысячами".

Выдающийся рыболов — королевский орлан — на озере Виктории в Уганде.

Анхинга пурпурная — в воздухе и в воде двигается одинаково уверенно. На берегу озера Рудольфа, Кения.

Фламинго отличаются от остальных птиц тем, что нижняя часть клюва у них более массивна и подвижна. В заливчике ручья, впадающего в озеро Накуру, Кения.

Фламинго в теплых серных источниках озера Маньяро, Танзания.

Марабу у реки Серонеро в Серенгети, Танзания. Обладателем самого большого размаха крыльев является не кондор американских Анд, а марабу, питающийся падалью. В 1930 году была поймана птица с невероятно большим размахом крыльев — 406 сантиметров. Вряд ли кто-либо из пернатых может потягаться с марабу в прожорливости. В его внутренностях находили целые коровьи уши, копыта, крупные кости. Марабу заглатывает даже землю, пропитанную кровью, и, будучи даже раненым, удирая от врага, успевает прихватить еще кусок добычи. Африканцы охотятся на марабу очень просто: привязывают кость на длинную веревку и закидывают ее в отбросы. Марабу глотает кость и попадается как рыба на удочку.

Бакланы кормят свое потомство. На фотографии — только часть колонии, поселившейся на заболоченном берегу реки Кафуйя, Замбия.

Львица в национальном парке Кидепо, Уганда.

Грифы и марабу поедают труп бубала. Белые цапли ловят мясных мух. Брем: "Гриф, издревле известный под самыми различными названиями — рахам, слимош, фараонова курица — сопровождает караваны целыми днями. Птица первой усаживается на землю в том месте, где караван останавливается на ночлег и последней из всех путников покидает это место. Гриф подолгу сидит перед хижинами туземцев и очищает места, загрязненные отходами жизнедеятельности".

Африканские пеликаны ночуют на высоких деревьях рядом с озером Короля Георгия, Уганда.

Прелестный багровый куст — частный ботанический сад в Мусаке, Замбия.

Токо красноклювый селится в дуплах деревьев. Как только самочка отложит яйца, самец смесью смолы, глины и слюны тщательно замуровывает гнездо, оставляя только узкую вертикальную щель, через которую он кормит самочку и птенцов. Так он заботится о всем семействе до тех пор, пока птенцы не станут взрослыми. Фотография сделана в Юго-западной Африке.

Нуксия, на различных местных наречиях называемая омамули, мора, мвиригаско, растет не только в Уганде, но и в Натале и на Мадагаскаре.

Грифы доживают до внушительного возраста. Один из них погиб в вольере в Шенбрунне, прожив на свете 118 лет. На фотографии — нубийский гриф на кроне акации в Кении.

Аист седловидный — самый красивый и самый крупный из представителей семейства аистовых. Своим названием он обязан седловидному пятну, украшающему верх его мощного, чуть прогнутого клюва. Фотография сделана в Национальном парке Рувензори, Уганда.

Обезьяний банкет

Липкая, зловещая тишина обступает меня со всех сторон. Я объясняю себе это тем, что мы сворачиваем лагерь, а половина наших уже обосновалась недалеко от Исиолы. Там будет наше новое становище, там мы отловим сетчатых жираф и других редкостных животных. Мы переходим в новый, неизведанный мир, и кто знает, что нас там ждет. Но ведь это далеко не впервые... Откуда же такое тоскливое ощущение?

Хорошо еще, что со мной остался Маррей с его неизменно хорошим настроением. Вот как раз он бежит что есть духу через лагерь и счастливо улыбается — не иначе как несет хорошие вести.

— Что стряслось? — спросил я, когда он, запыхавшись, уселся рядом.

— В том-то и дело, что ничего.

Маррей еле переводил дух и держал в руках нечто вроде записной книжки. Сейчас он, конечно, начнет страшно важничать, а мне придется засыпать его кучей вопросов, прежде чем удастся вытянуть из него все, что надо.

— Что стряслось? — повторяю я свой вопрос.

— Я же говорю, ничего, Джо. Это ужасно! Это просто трагедия!

Маррей начал перебирать странички своего блокнота и перестал улыбаться. Я вдруг вспомнил, что вот уже несколько часов он "пропадал без вести". Поэтому пришлось начать с околичностей:

— Чем ты сегодня был занят, Маррей?

— Изучал любовные отношения.

Я начал понимать, к чему он клонит. В одной из первых глав моих воспоминаний об Африке я вам рассказал одну историю, которая вам, может быть, запомнилась... У одного из зоологов Маррея в Англии есть невеста, к которой он "забыл" вернуться, — настолько его пленили работа в Восточной Африке и сам Маррей. Каждый год к годовщине помолвки "компания" Маррея ради примирения посылает ей драгоценности и письмо с клятвенными заверениями, что жених вернется через год. Маррей перед переездом в новый лагерь слетал в Найроби за покупками и заодно, конечно, прихватил почту. У помянутая дама после стольких лет ожидания, видимо, утратила веру в обещания...

— Мадам потеряла к нему интерес? — заметил я.

— Наоборот! — воскликнул Маррей. — Он потерял интерес. Представь себе! И при этом она — такая красивая, такая нежная.

— Ну, будь я на его месте...

— Отвратительный самец, вот он кто! — возмущенно прокричал Маррей.

Маррей был всегда тонким, чувствительным и мне ни разу не доводилось услышать от него грубого слова по адресу его зоологов. И вдруг эти ругательства... Может, Маррей с ней встретился в Найроби и она его очаровала? Ведь до сих пор они были знакомы только по письмам.

Наверное, я был слишком утомлен, раз до меня не дошло сразу, о чем он говорит.

— Самец, говоришь? — переспросил я неуверенно.

— Даже этого он не заслуживает. Дурак, дубина стоеросовая. Ведь посмотришь на него — такое тело, такой крепкий... А в отношениях с нежным полом просто бревно. Так оно обычно и бывает. У тебя какой опыт на это счет, Джо?

Маррей подозрительно оглядел мою бренную оболочку, причем полное отсутствие у меня в тот момент даже каких-либо признаков мозговой деятельности представило ему отличную возможность поразвлечься.

— Джо, я задаю тебе нескромные вопросы?

— Да нет, что ты! Мы с тобой можем быть вполне откровенны.

Тут я уже пришел в себя и понял, что Маррей все это время говорил о самце водяного козла, которого мы поймали при таких драматических обстоятельствах. Вы, наверное, помните... Я возлагал на него большие надежды и считал, что его потомки явятся на белый свет в Чехословакии. А сейчас мне пришлось как следует "пошевелить мозгами", чтобы поправить свою репутацию и подколоть Маррея. Однако мне все же было любопытно, какие вести он может сообщить о самце. Все наши звери уже попривыкли к людям, к жизни за изгородью и отсутствием аппетита, как говорится, не страдали.

— Маррей, а у тебя какой опыт на этот счет? — спросил я тоном, располагающим к откровенности.

— Ты знаешь, очень нехороший, — пожаловался он жизнерадостно.

— Жалко, Маррей.

— Что?.. — Маррей вскочил и подготовился к кульминационному моменту. — Ты меня жалеешь? Хо-хо!..

— Жалко, что мы с этим самцом просчитались. Его дела действительно так плохи?

Маррей сначала сел, пристально и подозрительно уставился на меня, и только после этого ответил:

— Действительно плохи, Джо. Самка-то просто конфетка, только что письма любовные ему не пишет, а он — бревно. Как подумаю, что из-за него рисковал жизнью...

Мне этот случай не казался таким уж из ряда вон выходящим. В конце концов оказалось, что я не ошибся. Он произвел на свет прекрасных потомков. Маррей о нем не забывал даже после моего возвращения домой, в Чехословакию. Его очень интересовало, как наш питомец держится в новых условиях, в стольких тысячах километров от родных джунглей. Уже дома я получил телеграмму, которая наверняка вызвала на почте нездоровый интерес. Текст был следующий: "Немедленно сообщи, что с этим проклятым самцом. Маррей".

В ответ я написал, что дам он себе выбирает теперь только по нашему вкусу, и что все в порядке. Маррею я был обязан отчитываться и о состоянии всех других животных, так как его, мастера своего дела, очень интересовал наш "эксперимент". В те времена, когда мы предприняли свою первую экспедицию, зоологи многих стран мира поименовали нашу трансатлантическую перевозку животных "транспортом смерти". Но Маррей даже тогда верил в наше сафари, хотя и занимал выжидательную позицию.

И вот я посылаю ему подробные отчеты, которые, собственно, представляют собой научные исследования. При этом я живо представляю себе, как он их раскладывает по книжным полкам.

Маррей тогда поднял мне настроение. Я так и вижу: стоит он со своим блокнотом в руках около загородки, напряженно высматривает малейшее "любовное выражение" в глазах животных и все-все тщательно записывает. Маррей был временами ужасный педант, но иной раз — невозможный растяпа...

— Чему это ты так радуешься? — спросил я, так как Маррей уже опять улыбался.

— Да я, кажется, недаром сидел на диете, львы не проявили ко мне никакого интереса.

Прошлой ночью наш лагерь посетили две гиены и совсем рядом рычали львы. Во время "спасательных работ" Маррея невозможно было обнаружить — он забаррикадировался в своей палатке.

— Я рад, что мы отсюда уезжаем, — сказал он серьезно. — Просто очень рад!

Если бы он мог себе представить, что ждет нас в новом лагере!

Мое настроение тогда подняли и Муго с его учеником Бенедиктом. Кухня, где всегда было выметено и тщательно прибрано, в данный момент походила на приемный пункт тряпья. У Бенедикта отвисла нижняя губа и обрисовались круги под глазами. Эти круги — мне-то известно, что они значили. Муго ночью опять храпел. Храп Муго — нечто настолько неописуемое, что я хотел записать его на магнитофон. Даже звери вокруг нашего лагеря плохо переносили эти звуки.

Что же все-таки обозначали эти тряпки?

Муго и Бенедикт занялись шитьем. Они свалили в кучу весь наш "гардероб" и полностью посвятили себя заплатам. Бенедикт был молод, умел считать до пятисот и был полон амбиций. Пришивать заплаты было ниже его достоинства. Тем не менее, под строгим взглядом Муго ему приходилось проявлять старательность.

— Бвана, вы не можете уехать в таком виде. Таким оборванным, — объяснял Муго.

— Так же, как и другие белые господа. Что там о вас подумают люди?

Муго никак не мог расстаться с иллюзиями, его не могла изменить даже суровая жизнь в джунглях. Между прочим, с тех пор как я узнал его тайну, между нами ни разу не упоминалось о таинственной леди в сиреневом. Я о ней вспомнил только перед отъездом в Чехословакию. Это было очень интересно... но к этому мы еще вернемся.

— Смотрите, бвана! — гордо провозгласил Муго и показал мне бывшую некогда выходной рубашку, которую я имел честь одеть на "прием" к предводителю племени борано. Сейчас она была украшена заплатами из старых посудных полотенец, простыней и фартуков. Хиппи бы просто померли от зависти! И в это придется нарядиться?! Мы, конечно, все на себя напялили, да еще были счастливы, что могли это сделать. Во время отлова животных в колючих кустарниках мы постепенно лишились всей одежонки. Купить новую — на это не было времени, да и беречь приходилось буквально каждый шиллинг, так что "хипповое" убранство нас в некоторой степени уберегло от укусов неисчислимого количества всякого рода насекомых и от колючек, которые вызывали болезненное воспаление кожи. Муго, таким образом, продемонстрировал свои незаурядные хозяйственные способности.

— Бвана, завтра к полудню мы закончим эту работу, — объявил Муго, а Бенедикт при этом только закатил глаза. — А вечером, бвана...

— Что вечером, Муго?

— Бвана, позвольте вам сообщить, что завтра будет торжественный прощальный ужин. Со всем почтением прошу вас освободить свое драгоценное время на девять часов вечера.

Манера Муго изъясняться именно таким образом меня уже не удивляла. Мне было страшно любопытно, какое же это "меню" ему удалось сотворить из наших более чем скромных запасов. Уже месяц, как у нас не было ни овощей, ни фруктов, ни даже самых необходимых продуктов. У всех кровоточили десны, и из-за недоедания все мы чувствовали себя очень неважно. У нас попросту не было времени добывать себе провиант. Двадцать шестого июля в Чехословакию должен бы лететь самолет с первой партией животных, поэтому мы охотились без передышки — самолет необходимо было заполнить до последнего сантиметра.

При других обстоятельствах я бы полюбопытствовал, нет ли необходимости явиться на такой ужин во фраке. Однако в разговорах с Муго надо было соблюдать предельную осторожность. У него был необычный характер, и, несмотря на то, что жизнь из меня сделала неплохого психолога, я никогда не взялся бы, пусть даже приблизительно, определить этот характер.

— Так завтра в девять? Спасибо, Муго.

— Спасибо, бвана.

Где-то около полуночи меня разбудил вой гиен. Я обошел лагерь. Муго и Бенедикт все еще латали наши одежки. Уснуть больше не удалось. Меня снова охватило тоскливое ощущение, вновь на меня навалилось то чувство огромной ответственности, которое вам вряд ли удастся понять. Даже самый удачный отлов в джунглях — это еще далеко не все. Необходимо не только организовать все возможное и невозможное на месте отлова, но и непрестанно думать о сотнях мелочей. Все это как огромная цепь — стоит выйти из строя одному звену, и напряженнейшая работа может пойти насмарку. Поймать животное, переправить его в лагерь, вылечить от гельминтов, укротить, приручить, помочь ему привыкнуть к новым условиям жизни — все это только часть работы, хотя с ней связано еще и множество формальностей, которых невозможно избежать. Только из-за оформления визы для нашего ветеринарного эксперта мне шесть раз пришлось посетить соответствующие учреждения — и все это в разгар отлова. Самолетик Маррея летал без передышки, возносясь не только над джунглями, но иной раз и три-четыре раза в неделю мотаясь между Мбала-Мбалой и Найроби.

По причине всего этого я до самого утра "составлял компанию" Муго и Бенедикту. Таким образом, в ту ночь Муго не удалось никого потрясти своим великолепным храпом, тем не менее утром он был свеж и весел. И конечно же, не имел представления о том, что приближающийся вечер станет самым несчастным из всех вечеров, которые он пережил во время нашей экспедиции.

На прощанье с лагерем под Мбала-Мбалой мне захотелось сделать пару снимков. Я попросил Альфонза сесть за руль, чтобы иметь возможность фотографировать самому.

Пара гиен перебежала нам дорогу. Это были великолепные экземпляры. Я их заснял, но этого мне показалось мало. Хотелось чего-то... даже не знаю, чего. Наверное, сделать "говорящую" фотографию.

Конечно, если бы я мог предположить, что нас ждет впереди, я бы удовлетворился первыми кадрами.

— Альфонз, поехали дальше.

Мы были примерно в двадцати километрах от лагеря, когда я нашел то, что искал: типичная картина африканских диких джунглей — плывут невообразимо прекрасные, пластичные облака, а под деревом стоят два сонных носорога. Даже не шелохнутся — каменные изваяния.

— Подтянись к ним поближе, — говорю я Альфонзу.

Осторожно к ним приближаемся, но носороги и не думают двигаться. Я надеялся, что они вылезут из тени, так они лучше "смотрелись" бы на фотографии.

— Еще ближе!

Носороги все еще не проявляли признаков жизни. Смотреть на них было очень смешно. Правда, через несколько секунд нам стало не до смеху...

Мы снова к ним приблизились, они не шелохнулись. Настоящие изваяния. Как же это может быть? Я ничего не понимал.

До сих пор не знаю, как это я мог поступить таким образом... Мы остановились от них в каких-нибудь двадцати метрах. Я приготовился фотографировать, так как уже больше не надеялся на то, что они, наконец, обратят на нас внимание и выйдут из тени.

Все случилось так молниеносно, что я даже опомниться не успел. Джип взлетел в воздух, потом нас швырнуло вперед, мы летали вверх и вниз, автомобиль сотрясался под ударами рассвирепевших носорогов. Все четыре колеса мгновенно "испустили дух", бензиновый бак был искорежен, капот и бампер тоже.

— Выключи мотор! — заорал я.

Однако совершенно посиневший Альфонз был не в состоянии вспомнить, где находится ключ зажигания. Мы чувствовали себя, будто в разбушевавшемся море. Наконец, меня швырнуло на руль, и я выключил мотор. Это была единственная возможность спасти собственную шкуру, так как его гудение вызывало у носорогов еще большую свирепость.

Тут носороги снова вернулись в тенечек под дерево и опять окаменели. Ну и что теперь?.. Джип вышел из строя, а мы остались одни в диких джунглях, далеко от лагеря, без рации и без оружия.

Когда мы кое-как опомнились, я первым делом (про себя, конечно) обозвал себя дураком и только после этого стал думать, что делать дальше. Придумать ничего не удалось, и мы отправились домой пешком.

Путешествие было не из завидных. Наконец, мы все же пришли в лагерь. Можете себе представить, в каком виде.

— Хорошо еще, что ты успел вовремя, — сказал Маррей. Он был умыт, выбрит и наряжен в комбинезон, в котором обычно летал на своем самолете — ему тоже больше нечего было одеть.

— Что это я успел? — не понял я.

— Через пару минут будет торжественный ужин. Муго уже накрывает на стол.

Я совершенно забыл об этом событии. Я валился с ног от усталости, но был вынужден кое-как привести себя в порядок и идти на ужин. Муго не перенес бы такой обиды.

Точно в девять мы сели к праздничному столу.

— Интересно все же, что нам Муго приготовил, — заметил Маррей.

Мне уже все было абсолютно безразлично… но вдруг все-таки пришлось очнуться.

Появился Муго, на котором от отчаяния просто лица не было.

— Что случилось? — испугался я.

— Бвана, пока я накрывал на стол, Бенедикт, этот проходимец, разинул рот и... обезьяны сожрали наш ужин.

Муго сгорбился и тихо, не проронив больше не слова, ушел в свою палатку. Бенедикт тщательно мыл кастрюли, которые, может, и мыть-то не стоило, так как обезьяны их вылизали дочиста.

Муго наверняка приготовил вкусный ужин, так что обезьяны остались довольны...

Человек, что касается защиты диких животных, может и перестараться. Вот вам пример: люди перестали охотиться на бегемотов в области канала Казинга в Уганде, и они тут же размножились так, что превысили возможности приведенного ареала. Если раньше они держались только у реки, то теперь занимают и территории на пять километров вдоль канала на обоих его берегах. Бегемоты выщипали здесь всю траву, и началась эрозия почвы. Чрезмерное их размножение имело и другие непредвиденные последствия — в реке Казинга увеличилось содержание экскрементов бегемота, что вызвало усиленное размножение планктона и водяных растений, что повлекло за собой увеличение количества рыбы как в реке Казинга, так и в озере Альберта — в тех местах построили рыбоконсервный завод. Отходы от обработки рыб привлекли огромное количество марабу, которые начали устраивать себе гнезда в кронах редкого дерева эуфорбии и почти уничтожили его своими экскрементами. Люди, конечно, вовсе не собирались уничтожать редкую породу деревьев, но в конце концов были вынуждены это сделать из-за чрезмерно размножившихся бегемотов. Со временем количество бегемотов стали регулировать повышенным отстрелом. Однако до сих пор никто не знает, как это отразится на марабу и эуфорбии.

Люди, не понимающие законов природы, считают льва, волка или орла бесчувственными, кровожадными убийцами, а серны, овцы и газели представляются им олицетворением нежности и невинности. Эти глубоко вжившиеся представления привели к тому, что во многих местах полностью истребили хищников. Группа американцев, которая, конечно же, стремилась к совершению благодеяния, в начале нашего века решила защитить стада оленей на горном плато Каибаб в Аризоне. Естественно, путем уничтожения хищников, охотящихся на них. Начался тщательный отстрел пум, волков и койотов, причем охота на оленей была строжайше запрещена. Первоначальные результаты были восхитительны: в течение целых пяти лет количество оленей непрерывно возрастало. Они были мощными, красивыми и паслись на богатых пастбищах без малейшего страха перед подстерегающими плотоядными. Прошло еще немного времени, и олени настолько размножились, что полностью уничтожили растительность. Трава, выщипанная до корней, не успевала отрасти, а обглоданные деревья гибли на глазах. Области, где процесс выветривания почвы был наиболее интенсивным, превратились в пустыни. У оленей стало во все большем количестве появляться совершенно немощное потомство — и не только из-за недостатка пищи, но и из-за возраста родителей: это были старые, больные животные, которые в нормальных условиях уже давно были бы "выбракованы" хищниками. Таким образом, в описываемом случае хищники не могли выступить в качестве фактора естественного отбора, устраняющего из сферы продолжения рода больных и ослабленных животных. Великолепные стада исчезли, а их место заняли рассеянные группки животных, перебивающихся обгрызанием высохших деревьев и выщипыванием поредевшей травы.

В мире все устроено очень просто — на каждое травоядное приходится свое плотоядное. Эту закономерность не осознают ни хищники, ни их жертвы, но извечно ей руководствуются.

Отлов крупных животных с помощью автомобилей совсем не так прост! Для начала мы то и дело приходили в отчаянье от бесконечных трудностей. То у нас ломались бамбуковые "пики“, которые мы использовали для сгона зверей к месту отлова, то рвалось лассо или прокалывалась шина, или разлеталась в куски полуось, отказывал мотор или мы где-то "сеяли“ запасное колесо, или же нам какой-нибудь зверь разносил в щепки хитроумные устройства в кузове грузовика. Пожалуй, самое большое фиаско мы потерпели во время отлова черных буйволов. В одно прекрасное солнечное утро мы обнаружили крупное стадо буйволов с молодняком нужного нам возраста. Безо всяких раздумий мы погнались за ними. Местность была гладкой как, по крайней мере, обеденный стол. Я, конечно, пытался преградить им дорогу. И, будучи от них уже совсем рядом, я вдруг начал проваливаться в болото, по внешнему виду ничуть не отличавшееся от окружавшей его местности. Машина провалилась до поддона, туземцы чуть не выли от страха, мы продолжали погружаться все глубже. Полтора дня нам пришлось вытаскивать машину из трясины. В другой раз во время отлова на крутом повороте мы наехали на небольшой термитник, машина перевернулась, так что мы все покрылись жуткими синяками. Но ведь бог любит троицу! Прямо перед машиной, почти на бросок лассо, оказалась прекрасная молодая самка. Она петляла и что было сил стремилась скрыться в буше. Я дал газу, и — господи ты, боже мой! — провалился вместе с машиной в яму, оставшуюся после сгоревшего баобаба и успевшую зарасти высокой травой. Двое охотников так и вылетели из машины. Результаты приключения: треснувшие вал и несущая рама. Люди, к счастью, остались целы и невредимы. И только с четвертой попытки нам удалось отловить восхитительных животных.

Если вы хоть раз в жизни увидите стадо буйволов, вы никогда не забудете этого зрелища. Огромные черные животные стоят неподвижно, будто вытесанные из каменных глыб. В ярости они очень опасны; ни одно травоядное не убило столько львов и людей — единственных, кто покушается на него в природе. Самые страшные враги буйвола — болезни, завезенные в Африку во время колонизации вместе с домашними животными, особенно чумка. В конце XIX века во многих местах от нее погибли почти все буйволы. Еще одним, правда, менее опасным, но зато сильно досаждающим врагом являются насекомые — мухи, клещи, вши и москиты. От них буйволы спасаются в лужах грязи. Слой грязи засыхает вместе с насекомыми, животное потом избавляется от них трением о деревья. Лучшим защитником от насекомых является пернатое население зарослей. Птица садится на спину буйвола, прицепляется вниз головой к брюху, влезает в уши, выклевывая насекомых. При этом птицы не только вытаскивают клещей, но и очищают загноившиеся раны. Египетские цапли и птички поменьше, переливающиеся всеми цветами радуги, кроме избавления от насекомых, предупреждают буйволов об опасности.

Если цапли все вдруг поднимаются в воздухе, буйволы знают, что пора бить тревогу. Во многих африканских странах, особенно поблизости от национальных парков, я видел буйволов, лежащих рядом с домишками местных жителей. Было забавно видеть разгуливающих по ним кур, обследовавших их с таким же тщанием, как и лесные птицы. Давно предпринимаются попытки укротить буйволов. Если удастся осуществить этот замысел, это станет большим подспорьем в несбалансированном африканском хозяйстве, так как буйволы, в отличие от домашнего скота, не наносят такого большого вреда пастбищам и не гибнут от сонного энцефалита.

Мертвый лагерь

Маррей не полетел в новый лагерь на самолете. доверил его Джону, а сам трясся вместе со мной в джипе. Я, конечно, был рад, но мне это сразу же показалось подозрительным. Ведь он мог добраться до места быстро и комфортабельно, а не мучиться на таком длинном перегоне, тем не менее он отказался от всех преимуществ. Мне показалось, что здесь что-то не так.

— Я не знал, что ты предпочитаешь езду на машине.

— Обожаю дикие джунгли. Я люблю приключения, Джо!

Маррей многозначительно улыбнулся, обнажив черную щербину от выбитого зуба — память о ночной охоте.

— Ты очень привлекателен.

— Ты тоже, — вернул он мне комплимент, имея в виду изготовленные Муго и болтающиеся на нас "хипповые" наряды, т.е. костюмы из заплат. Как только кончится отлов, надо будет раздобыть какую-нибудь приличную одежду. Если показаться в таком виде в Найроби, нами обязательно заинтересуется полиция.

— Нам надо остановиться, — заметил Маррей.

— Почему вдруг?

— Мне пора кормить.

Я поручил заботам Маррея детеныша антилопы, которого я получил в подарок от племени покомо. Из глазной пипетки мы устроили соску и выкармливали его детским питанием, которое раздобывал Маррей. Неизвестно, сколько километров ему пришлось налетать, но действовал он по-настоящему оперативно.

Кстати, вы знаете, как прошло прощание с племенем покомо? За день до нашего отъезда я приготовил подарки, проявив при этом большое тщание. Люди племени покомо были какими-то особенными, интересными, и я их очень полюбил.

Мне хотелось попрощаться с ними перед самым отъездом в Исиолу. На рассвете я разложил подарки перед своей палаткой, а Муго пошел приглашать людей покомо. Я ожидал их с тоскливым чувством и никак не мог придумать, что им сказать на прощанье.

Муго, всегда бывший в курсе всех дел в лагере, на этот раз оказался "вне игры".

— Бвана, представьте себе, их нет. Они ушли.

— Но вечером и даже ночью они были здесь.

Где-то около полуночи я внезапно проснулся, причем у меня было ощущение, что в палатке я не один. Я быстро зажег фонарь, но вокруг никого не было. Тут я заслышал удаляющиеся шаги и тихий разговор. Я вышел из палатки и различил в темноте двух людей покомо. Уснуть больше не удалось, меня охватила "дорожная лихорадка".

— Когда же они могли уйти? — мучился Муго, гордившийся тем, что он был глазами и ушами лагеря. — Могли бы хоть попрощаться, как у людей положено.

Я вернулся в палатку, собираясь упаковать последние вещи, и... в углу, за перегородкой, обнаружил детеныша антилопы, спокойно посапывающего в великолепной резной клетке. Молчаливое племя покомо не произнесло на прощание ни единого слова, но при этом выразило так много! Крошечная антилопа была для меня не просто "сувениром" от племени покомо. Это был символ вновь и вновь зарождающейся жизни в джунглях, символ неповторимого чуда природы, которое меня захватило полностью и стало смыслом всей моей жизни.

Маррей, видимо, понял мою растроганность и чувства, так же как и все, что в тот момент я так сильно переживал, потому что внезапно он исчез — совершенно безмолвно — и вернулся с пакетами детского питания. Мы вынуждены были отложить отъезд на несколько часов, несмотря на то, что время нам было невероятно дорого. Но ведь цену человеческих отношений невозможно отразить ни в цифрах, ни в каком-либо ином материальном выражении.

Мне, однако, хочется вернуться к нашему путешествию в направлении нового лагеря поблизости от Исиолы.

— Думаешь, детеныш выживет? — мой вопрос был полон тревоги. Мне страшно хотелось довезти его до Чехословакии.

— А как же, — заверил меня Маррей. — Ведь сам подумай, с такой кормилицей... Я сдам его тебе с рук на руки только в Найроби, после последнего гудка парохода. Но до тех пор...

Маррей значительно помолчал, а потом продолжил:

— До тех пор ты меня должен освободить от некоторых обязанностей, ты должен относиться ко мне снисходительно, деликатно... и вообще, кое на что ты должен закрыть глаза.

Мне все это, конечно же, показалось подозрительным.

— С чего это вдруг? — спросил я обеспокоенно.

— Кормилица должна быть ограждена от всех неприятностей, иначе ее нервозность отразится на детке, ясно?

Я бы, правда, не сказал, что мне все было ясно. Прояснилось все только после приезда в Исиолу.

Чем ближе мы подъезжали к новому лагерю, тем речистее становился Маррей, причем говорить он стал заметно быстрее.

— Джо, ведь это очень хорошо, что мы такие друзья.

— Отлично, — отвечал я задумчиво. — Расскажи-ка мне о новом лагере.

— Обещай мне, что мы всегда останемся друзьями, — гнул свое Маррей; я тоже.

— Так как же выглядит лагерь?

— Джо, мы всегда отлично понимали друг друга, а?

Я рассеянно кивнул, так как голова у меня была забита мыслями о новых местах отлова. Маррею и его зоологам было поручено построить новый лагерь под Исиолой. "Главным архитектором" был назначен Большой Майк, который когда- то изучал архитектуру, подрабатывая при этом отделкой экспонатов для музея в Найроби и разрабатывал им даже проекты выставок. Потом его поглотила зоология плюс Маррей, так что институт он кончать не стал.

Лагерь построили меньше, чем за три недели, в Гейм-департменте в Исиоле оформили все необходимые формальности, таким образом можно было спокойно начинать отлов. В лагерь под Мбала-Мбалой вернулся только Маррей, все его зоологи остались под Исиолой.

— Как только выедем вон на ту горушку, увидишь новый лагерь.

Наконец-то Маррей выразился по существу, и наконец-то мы доехали! Бездействие за рулем — это просто кошмар. Вести машину 450 километров по бушу, правда, не безделица, но в диком лесу все представления о чем-либо становятся с ног на голову.

На горушке мы остановились. В тот же момент на нас напало невероятное количество мух, комаров и прочей пакости — мы, конечно, уже привыкли ко всему.

— Отлично смотрится, не правда ли? — отметил Маррей и проглотил таблетку от малярии.

— Похоже, что да.

Первый беглый осмотр меня и вправду удовлетворил. Я быстро завел машину, мне хотелось побыстрее попасть в новый лагерь.

Лагерь был построен очень хорошо, и место мне очень понравилось. Маррей и его ребята действительно все продумали. Этот лагерь мне понравился даже больше, чем старый, под Мбала-Мбалой. Здесь все было построено гораздо целесообразнее, так что видно было, что мальчики Маррея постарались на славу.

— Ну, ребята, здорово это у вас получилось.

— Здорово, — грустно согласился Маррей.

И тут до меня дошло, что вокруг стоит удивительная тишина. Нас никто не вышел встретить, в лагере как будто все вымерло.

— Где же твои зоологи?

— Да спрятались все.

Маррей со злостью посмотрел на пустой лагерь и заорал:

— Гады! Все равно я вас найду!

После этого он повернулся ко мне и загадочно проговорил:

— Видишь, Джо, герои каковы. Но я здесь! Если как следует подумать, то это я — герой.

— Да? — спросил я тихо. И вокруг было очень тихо — как перед жуткой грозой.

— Да, я ведь не бросил тебя в тяжелую минуту. А теперь еще и выпью чашу горечи до дна.

— Отлично... А звери?

— Мы видели стада чудесных сетчатых жираф. Целые сотни!

Маррей был отличным специалистом по отсчету животных и в этой области постоянно сотрудничал с министерством охоты.

— Так значит, здесь полно сетчатых жираф?

— Было, — поправил меня Маррей. — Пока мы строили лагерь, они ушли в другое место.

Можете представить себе мое состояние? На отлов оставалась буквально пара дней. Если мы не управимся вовремя, чинуши в Найроби не дадут нам лицензии на вывоз. Джунгли так и закачались у меня перед глазами.

— Идиоты!.. — заорал я в отчаянии.

— Ори, ругайся, Джо! — по-матерински, ласковым голосом утешал меня Маррей, радуясь, что все уже объяснилось. И то, что он отважился мне все это сказать, действительно было геройством с его стороны. Так вот почему он проехал со мной 450 километров! Он хотел подготовить меня к тому, чтобы это известие я пережил живым и здоровым.

Маррей начал кормить детеныша антилопы, таращившего на меня кроткие, преданные глаза.

Я не уеду из Кении без сетчатых жираф. Мы обязаны их наловить! Во что бы то ни стало...

— Джо, ты что-то придумал? — несмело спросил Маррей и на всякий случай отступил на пару шагов. Зря, конечно. Я уже успокоился, если можно так выразиться, — просто я перестал бесноваться и лихорадочно размышлял, что теперь делать дальше.

Необходима новая разведка.

Даже если мы обнаружим сетчатых жираф, может не оказаться удобных площадок для отлова, и даже если... Вокруг всего этого было полно огромных по своему значению мелочей, а время летело неумолимо вперед.

— Мы найдем сетчатых жираф, Маррей!

— Найдем, — беспомощным эхом откликнулся он, но вдруг ожил.

— Эй вы, трусы! — бешено заорал он (это относилось к его зоологам). — Вылезайте! Пора исправлять то, что вы напортили!

Самокритичное настроение покинуло Маррея, а это было хорошим признаком. Может, еще не все потеряно, может, еще удастся добиться своего. Перепуганные зоологи подходили медленно, вид у всех был страшно виноватый. У меня не было сил на них сердиться. В конце концов, я ведь знал, на что иду и что придется работать с неопытными охотниками.

В первый и последний раз.

— Джо, мы ждем твоих указаний, — настаивал Маррей, вновь до краев переполненный энергией.

— Идем на поиск. Ты на самолете, мы — на машинах.

Мы рассеялись во все стороны. Началось соревнование со временем. Было ясно, что на поиск у нас осталось всего несколько часов. Если не начать перемещения лагеря этой же ночью, будет поздно.

В радиусе восьмидесяти километров мы не нашли ни одной жирафы. Насколько же судьба может быть несправедлива? С самого начала в этой экспедиции были сплошные проблемы, большие и неожиданные — такого я не переживал ни в одном из своих путешествий по Африке. Сейчас я молил хоть о капельке счастья.

Смотрю на часы. Назначенное время прошло. Разворачиваю джип и возвращаюсь в лагерь, где никогда не будет животных — в мертвый лагерь...

Когда я вернулся, все остальные были уже в сборе. Маррей стоял в середине правильной окружности, которую образовали его мальчики, и произносил страстную речь. Как только он меня заметил, круг расступился, и Маррей показал мне какую-то точку на карте.

— Это здесь, Джо! — сказал он важно. — Вокруг застывшие потоки лавы, но я нашел две площадки для отлова.

— А самое главное ты... нашел?

— Сетчатых жираф? — махнул рукой Маррей. — Да их там и не сосчитать!

Это было примерно в ста километрах от лагеря, поблизости от реки Уасо. Маррей нашел идеальное место.

— А чего мы ждем?! — вскричал я восторженно.

— Твоего согласия, — ответил Маррей совершенно серьезно.

Если бы вы могли себе представить, с каким энтузиазмом мы принялись крушить лагерь!..

В одиннадцать утра наш "передовой пост" подошел к реке Уасо. Неподалеку племя туркано пасло стада коров. Заметив нас, пастухи подошли поближе, уселись на землю около нашего будущего лагеря и с любопытством начали наблюдать за происходящим. Они были оборванные, грязные, тем не менее смотрелись они смельчаками. Это самое главное — ведь из людей племени туркано мы будем набирать охотников.

Как только вспомню, что они нам устроили!.. Это было нечто невообразимое. Пока же мы были полны оптимизма, несмотря на такое плохое начало.

А случилось вот что...

Примерно через час после нашего прихода ко мне прибежал посиневший Муго и начал рассказывать:

— Бвана, я пошел набрать воды из реки. Я торопился, я хотел приготовить обед вовремя, ведь вы приказали, что воду надо кипятить двадцать минут.

— Конечно. Что дальше?

— Так вот, пока я набирал, пришли два туземца и положили около меня мертвеца.

Муго застучал зубами и продолжал:

— Пока они тут у нас рассиживались, лев сожрал их пастуха.

У реки всегда бывает наибольшее скопление диких зверей, поэтому туземцы и принесли мертвеца на берег. Получается что-то вроде скоростных похорон — через минуту от трупа ничего не остается.

Я опасался, как бы этот случай не повлиял на энтузиазм, с которым все принялись за работу.

Мальчики Маррея превратились в соляные столбы. На Маррея я старался не смотреть.

— Подумаешь, какой-то там паршивый лев! — услышал я вдруг его голос. — Работаем дальше!

Голос был чуточку странный, но соляные столбы ожили...

Однажды нам с женой и аборигенами удалось вдоволь посмеяться друг над другом в один из вечеров, когда я им излагал содержание одного английского романа. Приобрел я его в Энтеббе — ведь надо было чем-то коротать длинные вечера. Туземцы, увидев, что я плюс ко всему еще и читаю, начали приставать с расспросами, о чем там написано. Итак, я начал рассказывать: сын богатого лорда влюбился в прелестную бедную девушку и хотел на ней жениться. Но отец, конечно, выбрал ему в жены дочь богатого дворянина. Все говорили: "Хороший отец, умный отец, богатая жена —это то, что надо!" Сын, однако, стоял на своем и даже слышать не хотел о богатой невесте. Туземцы были изумлены — ведь это же настоящий дурак, и ума-то у него ни на грош, и вообще, чтобы кто-нибудь такую глупость мог написать в книге... Бвана, ты над нами просто подшучиваешь! Я старался объяснить им, что такое любовь, как самоотверженно любил этот юноша свою избранницу, что лишь ради нее он покинул родительский дом. Они же твердили, что он пьяный осел и идиот. Ни один из них не мог поверить, что из-за женщины кто-то может пожертвовать имуществом и богатством. Я принялся объяснять им, что такое влюбленный — это такой человек, который только и делает, что думает о своей любимой, еда ему становится отвратительна, сон бежит от него прочь, он счастлив лишь тогда, когда видит ее, а без нее жизнь теряет смысл и ценность... Негры хихикали и были убеждены, что я их попросту разыгрываю. На второй или третий день ко мне подошел Отьен и сказал: "Бвана, со мной творится что-то вроде того, что ты нам рассказывал. Я тоскую, не могу заснуть, все время об этом думаю и очень несчастен!" Я его начал успокаивать как маленького и, естественно, захотел узнать, какая же красавица так завладела его сердцем. Про себя я прикидывал, что она будет из тех, что подороже, в силу чего Отьен потребует повышения своей заработной платы или просто спросит наличными. Поэтому, прежде чем выслушать его до конца, я сразу предупредил, что лишних денег у нас нет. Но он меня все перебивал и твердил, что дело вовсе не в этом, а в том, что он тоскует, не спит по ночам и... Наконец, я догадался спросить, почему это с ним происходит. И услышал ответ: "Знаешь, бвана, я понял тебя. Твой молодой лорд страдал так же ужасно, как я... я тоже страшно тоскую по табаку".

Африканцы — народ очень веселый и смешным им кажется все что угодно. Меня, допустим, лягнула жирафа, я извиваюсь и ору от боли, а все вокруг помирают со смеху; у нас отваливается колесо, а все веселятся до упаду; убегает из нашего плена редкостный экземпляр — это вызывает оживленнейшее веселье, как только животное исчезает вдали... Животное ударом копыта свалит охотника на землю, во время очистки дерева от ветвей кто-нибудь свалится с ветки или просто так кого-нибудь удастся попугать... для смеха причина найдется в любой момент.

Нашим сотрудникам каждое утро было совсем неохота подниматься, а вечером им ни за что не хотелось ложиться спать. Они допоздна засиживались около костра, развлекались что есть духу и хохотали до упаду. Я все никак не мог понять, что же это их так могло смешить каждый вечер. Наконец, мне удалось получше изучить их язык, и тут до меня дошло, что они разыгрывают самые настоящие театральные представления. И что вы думаете? Это они представляли нас. Абсолютно все, по их понятиям, забавные события прошедшего дня, изображались в лицах при свете костра. Изображение было, прямо скажем, невероятно точным, а веселье — нам, европейцам, просто недоступное.

Самое необычное рождество в моей жизни мне пришлось отпраздновать в Африке, в лагере Набисва. Остался я в полном одиночестве. Аборигены все до единого ушли в деревню есть, пить и танцевать. Мне же не оставалось ничего другого, как потратить пять шиллингов на курицу и бутылку красного вина. Торопиться было некуда, я лениво поджаривал курицу на костре, потягивал вино и грустил. Вино было из самых дорогих, но казалось мне совсем невкусным.

Генерал с кочергой

Когда в племени туркано рождается ребенок, его купают — это первое и последнее купание в жизни. А теперь представьте ту вонь, которую они распространяли по всей округе! Мы от этого страдали ужасно.

Во время отлова под Исиолой мы четыре раза меняли команды охотников, каждая была из какой-нибудь другой области, но "представители" туркано были везде одинаковы. Кикуйя, которые тоже ловили для нас зверей, переселились от них на другой конец лагеря. Хоть они тоже не очень-то увлекались гигиеной, даже им невмоготу было это выдержать. В нашем лагере отвратительно воняло даже тогда, когда туркано в нем отсутствовали.

Маррей по большей части сидел в самолете, так что ему не приходилось так туго. Хуже всего было нам — мне и мальчикам Маррея. Говорят, человек ко всему привыкает. Это неправда. Вонь преследовала меня даже в самые драматические моменты охоты, когда я забывал обо всем на свете.

Однажды я окончательно обозлился.

— Больше этого терпеть нельзя, — сказал я Джонни, — я научу их мыться. Вдруг получится.

— Бвана, если позволите, я пойду с вами.

Джонни приготовил фотоаппарат, который он почти всегда таскал с собой, так как был страстным фотолюбителем. Помню, первая пойманная под Исиолой жирафа едва не стоила ему жизни.

Горячий самец бешено брыкался и видно было, что ему грозит шок. Мы поспешили в кустарниковые джунгли и раздобыли вторую жирафу — самку. Мы запустили ее за ограду, предполагая, что внимание самца со всей галантностью будет обращено на прекрасную партнершу, но куда там к черту! Это был такой цирк! Как только он ее увидел, сразу же дал ей порядочного пинка, причем "эмансипированная" и достаточно боевая дама быстренько ответила ему тем же самым, ну и, конечно же, самец, который чувствовал себя гораздо выше нежного пола, не мог простить ей этого оскорбления, так что дело приняло серьезный оборот.

Представьте себе на минутку, что Джонни с фотоаппаратом влетел за изгородь, но, не успев сделать ни единого снимка, вместе с аппаратом вылетел обратно в буш. Когда он после целого часа обморока наконец открыл глаза, мы все облегченно вздохнули. Естественно, мы успели представить себе самое худшее.

Так что, тогда Джонни сопровождал меня, желая заснять на пленку эксперимент с племенем туркано, но ему опять не пришлось сделать ни одного снимка.

Как только мне удалось собрать туркано всех вместе, я выстроил их перед своей палаткой и провозгласил:

— Все вы пойдете за мной. Все! Никто из вас не смеет здесь остаться!

— И куда же мы идем? — выспрашивали они без всякого ко мне доверия.

— К реке.

На их лицах отразилось чувство облегчения. Они, конечно же, в начале подумали, что я их собрался гнать на работу. Лентяи это были совершенно невероятные.

Итак, мы гуськом отправились к реке. План у меня был следующий: я им раздам по куску мыла, потом сам войду на мелкое место и покажу наглядно, как люди моются. Для верности я взял по куску мыла на каждого, чтобы, не дай бог, не было путаницы и, главное, чтобы никто не мог выкрутиться.

Для начала я им велел построиться. После этого я вынул из корзинки по маленькому кусочку душистого мыла. Но если бы я на том самом месте вылил хоть бочку духов, эту страшную вонь просто невозможно было бы заглушить.

Я вошел в реку. Туземцы стояли на берегу, причем вид у них был такой, будто они держали в руках не розовые кусочки мыла, а по крайней мере ядовитых змей.

— Я вам покажу сейчас, для чего это все нужно...

Надо было поторапливаться — иначе они потеряют интерес и терпение. Пока что я был доволен — все были страшно сосредоточены и смотрели только на меня. Никто не произнес ни слова, вид у всех был, прямо скажем, обалделый.

Я как следует отмылся в речке и собирался приступить ко второму этапу практического обучения. Я предполагал, что мы начнем с умывания лица, продолжим мытьем ушей и закончим отмыванием всех частей тела. То есть, что все у нас пойдет по определенной системе.

— Идите сюда! — крикнул я им.

Никто даже не шелохнулся. Все стояли на берегу и таращили глаза.

— Заходите в воду! Сюда, ко мне!

Все просто окаменели. Только тогда, когда я на них как следует прикрикнул, они начали по одному, потихоньку приближаться к воде. Прошло страшно много времени, пока мне удалось загнать их на самую мелкую воду.

— Ну, давайте, начинайте! Все, что буду делать я, вы будете повторять.

Джонни нацелил фотоаппарат.

Я намылил лицо. Все смотрели на меня, разинув рты. Кто знает, что они переживали в этот момент.

— Ну чего же вы боитесь?! — заорал я, так как у меня уже лопалось терпение. — Ведь это же самое обычное мыло.

Моему терпению и вправду приходил конец. Я умывался невероятно тщательно, я был чист, как никогда в жизни, а на них это действовало примерно как на мертвого припарки. Я попробовал переменить тактику.

— Вы только понюхайте, — сказал я сладким голосом. — Ведь мыльце пахнет просто восхитительно, не правда ли?

На этот раз они меня послушались, но лучше бы уж они этого не делали. Как только они принюхались к мылу, их лица перекосило от отвращения, все до единого жутко раскашлялись, и в нас полетела туча брызг от кашля.

Извините, но эта глава потребует от вас большой выдержки и в последующей своей части.

Свои ощущения я уж лучше не буду описывать. Джонни на безопасном расстоянии блевал в кустах. Негры же с омерзением побросали душистые куски мыла, бегом помчались обратно к лагерю и там плевались и кашляли не только весь вечер, но и всю ночь.

Я заплыл подальше, совершенно забыв про крокодилов.

Таким фиаско закончился мой эксперимент — попытка преодолеть тысячелетнюю традицию и научить племя туркано пользоваться мылом.

Плеваться, — вот что было их любимым занятием. Они очень много курили, среди них наверняка была масса туберкулезников и дистрофиков, но то же самое можно было сказать и о других племенах. Что же касается искусства плеваться, у племени туркано конкурентов просто не могло быть.

Если в Европе вам кто-нибудь плюнет в лицо, то у вас всегда по крайней мере есть несколько возможностей расправиться с обидчиком. В общении же туркано с остальными людьми это было самым обычным делом. Не знаю, может, это у них было признаком хорошего тона, выражением дружеского расположения или просто милой привычкой, но стоило встретиться с кем-нибудь из них, как ваше лицо тут же оказывалось заплеванным — если этого не происходило, то это был невероятно редкий случай. Поэтому мы держались от них как можно дальше, разговаривали с ними только на расстоянии, но избежать плевков тем не менее не удавалось.

Все мы чувствовали себя просто несчастными.

Еще до того, как я провел эксперимент с мытьем, я решил было приучить их справлять нужду в одном и том же месте. Из ящиков мы соорудили две уборные — одну для белых, другую для черных; обе были совершенно одинаковыми, чтобы не вызвать у туземцев никаких подозрений.

Когда уборные были готовы, мы отправились к ним все вместе. Туземцы, которых мы привезли с собой из Найроби, шли впереди, так как их задачей было послужить примером. Уговорить их удалось с большим трудом.

— Ведь этого же не сделаешь по приказу, — упирались они. — Нам сейчас не хочется.

Туркано, однако, явно хотели. От страха, наверное.

Мероприятие удалось — правда, только наполовину. Когда пришла их очередь, им даже в голову не пришло утомлять себя преодолением пути к нашим комфортабельным туалетам, где была даже туалетная бумага. Где уж там! Если бы мы не сменялись на дежурствах и не убирали эти, прямо скажем, пренеприятные "визитные карточки", в палатки было бы просто невозможно войти. Так что это было еще одной причиной "ароматизации" нашего лагеря.

Муго пребывал в полном отчаянии.

— Бвана, гоните вы в шею этих страшных людей.

— Не могу, Муго.

Я бы, конечно, с радостью избавился от них. Кроме прочего, даже чиновники в Исиоле нас предупреждали, что туркано неисправимые воришки. Мы никогда ни в чем не могли быть уверены. Каждую ночь лагерь караулили трое кикуйя, но и это плохо помогало. Каждый раз из лагеря что-нибудь исчезало.

— Бвана, прогоните, пожалуйста, этих дьяволов, — умолял меня Муго и вид у него был точно такой же, как в тот злосчастный вечер, когда обезьяны полакомились нашим торжественным ужином.

Но каковы бы ни были эти люди, я в них нуждался. Без них мы не могли бы поймать ни одной из редкостных сетчатых жираф. Самбуро считали себя "божьими избранниками", любую работу глубоко презирали и нанять их нам не удалось. Это были интересные люди. У них было совершенно особое, даже возвышенное выражение лица, и презирали они всех подряд — и белых, и негров. Однажды мы на джипе ехали через кустарниковые джунгли, как вдруг нас остановили два воина из племени самбуро.

— Отвезите нас в Исиолу, — заявили они нам безапелляционно.

— Но мы ведь туда не едем, — возразили мы. — Мы едем в противоположную сторону.

— Мы едем в Исиолу, — ответили они тоном, не терпящим никаких возражений, и мы, памятуя о конфликте с племенем борано, покорно отвезли их туда.

Самбуро утром выгоняли стадо на пастбище, этим и кончались все их обязанности. Скотину пасли женщины и дети. Надо отдать им должное в том плане, что перед "выходом" из своих лачуг они приводят себя в порядок. Лицо изукрашивается полосами, образующими лучеобразный орнамент, после чего из волос устраивается нечто вроде шлема — их обмазывают жирной глиной и посыпают красной краской. Красный цвет они очень любят. Даже кусок тряпки, которым они обматывают бедра, обязательно должен быть красного цвета. После окончания "туалета" они наполняют сосуд из тыквы бычьей кровью, смешанной с молоком, и берут его с собой на "работу", т. е. на препровождение времени в полном безделье около нашего лагеря. Они очень внимательно следили за всем, что у нас делается, но разговаривать с нами не считали нужным.

Интересной была реакция наших жираф на этих дикарей. Как только самбуро подходили к ним поближе, жирафы моментально сбивались в кучку посреди загона и нацеливались рожками на воинов племени. Они забывали о жвачке, переставали есть и пить и неотрывно за ними наблюдали. В такие моменты они не обращали внимания ни на нас, ни на представителей других племен.

Но настало время вернуться к Муго и его сложной проблеме. Лагерную кухню, где всегда все сверкало чистотой, туркано посещали с особым удовольствием. Муго с утра до ночи носился с совком, убирая многочисленные кучки и поливая плевки дезинфицирующей жидкостью.

— Я перестал любить готовить, — мучился Муго. — Мне все противно. Как можно готовить в такой кухне?

Я не признался ему, что еда нам тоже опротивела, и что мы часто тайком ее выбрасываем! Правда, наше меню было более чем скромным, в большинстве случаев оно состояло из консервированной конины, так что однообразное питание уже начинало оказывать отрицательное воздействие на наш организм. Муго старался изо всех сил спасти положение с помощью самых разных ухищрений при приготовлении конины, но желудки наши тем не менее были в страшном состоянии.

— Бвана, наведите, пожалуйста, хоть какой-нибудь порядок. Вы ведь умеете это делать.

К сожалению, Муго ошибался. Я запретил им подходить к кухне, я угрожал им чем мог, но они все делали по-своему. Они были хитры и прекрасно понимали, что мы в них нуждаемся.

И все же меня ждал большой сюрприз.

В нашем лагере несколько дней свирепствовала дизентерия. Заболели все — только Муго каким-то чудом остался здоров и невредим. Так что вы легко можете себе представить, что творилось в лагере.

— Бвана, — слезы так и сыпались из глаз Муго, — лучше я уйду в джунгли, пусть меня растерзают львы. Я больше не могу.

Я верил ему. В эти дни Муго готовил лишь чай (я приказал соблюдать строжайшую диету) и целыми днями только и делал, что все за всеми подчищал. Его помощник Бенедикт, юноша с амбициями, решительно отказался ему помогать, никакие угрозы со стороны Муго не возымели действия.

На кухне того и гляди могло вспыхнуть восстание.

На четвертый день после начала эпидемии мне представилось необычное зрелище. Около кухни собралась группка туркано. Муго стоял на ящике рядом с открытым очагом и произносил речь. Он хорошо говорил на суахили, а в данный момент глаза его горели таким же пламенем, как и дрова в очаге.

— Если кто сюда подойдет, его ждет наказание! — выкрикнул он с угрозой.

Какое наказание? Я ничего не мог понять, потому что не успел к самому началу. Муго, видимо, уже заканчивал свою проповедь. Любопытство заставило меня подойти поближе, все-таки интересно, что будет дальше.

— Ну что?.. Посмеет тут кто-нибудь еще напачкать?! — взревел Муго.

Туземцы стояли тихонько, как овечки. Потом начали подталкивать друг друга локтями, заусмехались и наконец расхохотались от всей души. И что такого им сказал Муго и чем же он им угрожал?..

— Ну давайте, попробуйте только! — услышал я призыв Муго.

Все продолжали хохотать, но никто не двинулся с места и не решился "вступить в храм" Муго. Некоторые присели, но сделали это вне пределов границ владений Муго. И вдруг, конечно же, нашелся смельчак.

— Давай-давай! — орал Муго. — Валяй поближе!

Юноша отважно приблизился. Муго следил за ним, как ястреб за курицей, в полной боевой готовности. Признаюсь, я просто помирал от любопытства.

— Только попробуй! — грозно вскричал Муго и... молодой человек рискнул.

В ту же секунду Муго выхватил из огня раскаленную кочергу и накинулся с ней на определенную обнаженную часть тела. Если бы у отважного юноши были брюки, он, вне всяких сомнений, удрал бы без них. Ему еле-еле удалось перескочить барьер, ограждавший лагерную кухню.

Только сейчас я заметил, что у Муго в огне калилась не одна кочерга, а несколько — на случай отражения массовой атаки. Да, Муго продумал все как следует.

Туземцы перестали хохотать. Поговорив еще немного, они ушли. Муго остался один на поле боя. Глаза его сверкали гневом, в руках он все еще держал не успевшую остыть кочергу и был при этом похож на генерала, который и без войска сумеет нагнать страху.

Я засмеялся.

— Бвана, это не смешно, — сказал он серьезно.

Вид кочерги, видимо, подействовал и на меня — я сразу примолк.

Метод Муго имел потрясающий успех. Его владения тщательно обходили стороной, вознаграждая себя при этом перед моей палаткой и в других местах. А что мне оставалось делать? У меня не было возможности занять лагерь полицией с раскаленными докрасна кочергами. Так мы и промучились до самого окончания отлова. Но Муго победил, и его имя на века осталось в истории племени туркано.

Наш лагерь в уганде на реке Грик, которая образует границу между землями племен себейя и карамоджа, мы устроили на территории себейя. Если бы мы раскинули его на другом берегу, карамоджа и не подумали бы работать на нас. Эти два племени беспрестанно ссорятся из-за скота. Себейя живут в деревнях и обрабатывают крохотные поля вокруг своих лачуг. Скот они пасут сообща, но любой из них очень хорошо знает своих коров, овец или коз. Карамоджа - народ гордый и неприступный. Они отрицают всяческую цивилизацию и живут жизнью кочевых пастушеских племен — так же, как и их предки столетия назад. Как только мальчики превращаются в мужчин, они становятся воинами, охотниками и защитниками племени, остальные "трудовые повинности" — дело женщин и детей. Усопших сородичей они не хоронят и не печалятся о них; к вечеру их относят шагов за триста в буш в направлении на запад. Мертвецов еще до восхода солнца раздирают на куски и пожирают гиены, шакалы, а иногда и оголодавшие львы. Во время отлова в отдаленных областях Карамоджи мы несколько раз видели в зарослях белеющие на земле кости и черепа бывших соплеменников карамоджа.

У африканцев без конца болели головы и животы — кроме малярии, это были самые распространенные заболевания в нашем лагере. В борьбе с поносами и паразитами я предпринимал профилактические меры. Если кто- либо заболевал серьезно, он получал лекарства и на пару-тройку дней освобождался от работы, причем заработная плата сохранялась полностью. Африканцам это очень нравилось: они в кратчайшие сроки заболевали вновь, и в конце концов заболеваемость возросла настолько, что в одно прекрасное утро весь лагерь оказался "нетрудоспособным". Это была дружная массовая симуляция. Я, естественно, не мог допустить возможности считать меня круглым дураком, которого можно запросто водить за нос. Поэтому пришлось их выстроить в очередь и одного за другим тщательно обследовать. Как только обнаружилось, что все мое "воинство" пребывает в полном здравии, я с самым серьезным видом выказал свою "искреннюю" жалость и прописал всем двойную порцию слабительного с растительным маслом, причем проглотить все это им пришлось в моем присутствии. Через пару минут средство возымело действие, после чего началось всеобщее бедствие. Один за другим все убегали в буш, и через два часа они выглядели по-настоящему больными. После этого я всех собрал снова и объяснил, что меня на такой мякине не проведешь и что если повторится нечто подобное, то первый же симулянт будет сразу же уволен. Больше таких случаев не было; но зато африканцы, время от времени вспоминая о своей невинной шалости, каждый раз устраивали из этого целую потеху.

Пожалуй, самый интересный вечер в жизни я пережил в конце напряженнейшего дня. Мы только что вернулись с отлова и принялись отмываться, как вдруг я заметил, что ко мне со всех ног бегут мои туземцы, которые было пошли обрубать ветки акаций.

В полном ужасе они выкрикивали: "Карамойонг на куйя!", что означало "Карамоджа идет!" Издалека были слышны трубные звуки и барабанный бой. Я поднес к глазам бинокль и замер — на горизонте показалась длинная цепь голых воинов с боевыми щитами и копьями. Воины шли размашистым, но неторопливым шагом в колоннах по трое и приближались довольно быстро. Зденеку я сказал, что самым разумным было бы подготовить машину, немного продуктов и, если вдруг и впрямь что- нибудь начнется, исчезнуть как можно скорее. Рисковать не было никакого смысла. Мне было известно, что несколько дней назад карамоджа убили двух пастухов и угнали скот. Сомкнутые ряды воинов подошли к мосту, соединяющему оба берега, и остановились. Карамоджа, шедшие впереди, положили оружие на землю и перешли на нашу сторону.

Навстречу им вышло несколько невооруженных себейя, в чем не было ничего удивительного — они не любят воевать и храбрецами их не назовешь. Переговоры у моста затянулись; на буш уже пали сумерки. Договоренность, очевидно, была достигнута, так как карамоджа привели быка, себейя привели второго, да еще принесли высушенные тыквы с местным горячительным напитком. Было разложено два костра — над каждым из них поджаривалась туша быка; в подтверждение достигнутого мира началось веселье. Пригласили даже меня. Я сидел среди них, хлопал в ладоши, подпевал и не мог прийти в себя от изумления — карамоджа пустились танцевать, изображая поведение диких животных. Мне даже не потребовалось особой фантазии для того, чтобы увидеть, как слоны шевелят ушами и как страусы ухаживают за своими избранницами; танцоры в совершенстве имитировали походку жираф и дуэли антилоп. Захватывающее зрелище представляли воинственные пляски карамоджа — лишь много позже мне удалось узнать, что у них существует настоящая военная школа. Вечер, начавшийся так напряженно, превратился в „смотр“ прекрасных народных танцев — такого мне в Африке ни до, ни после видеть не довелось.

Все, что у аборигенов остается сверх необходимого, они относят на рынки, расположенные по всей округе и открытые в определенных деревнях в строго определенные дни недели. На любом из этих рынков вы можете приобрести переднее колесо от мотоцикла, колокольчики, ремешки для часов, проволоку, кур, бананы, овощи, фрукты, корову, овцу, табак, одеяло, копье, стул или табуретку — то есть практически все, что придет вам в голову; это может быть горсть булавок или охапка дров, стреляные гильзы, древесный уголь или пули. Все идет на основе безденежного обмена; за корову, например, можно выменять рулон материи в подарок невесте или на одежду для всей семьи. У нас были деньги, в силу чего мы оказались ценными покупателями, которых продавцы старались обдурить "по максимуму". Тот, кто не умеет торговаться, поступит умнее всего, послав на рынок верного слугу, прекрасно осведомленного об обстоятельствах и условиях внутренней торговли. Придя на рынок, я прежде всего объяснял очередному хитрому продавцу, что я не какой-нибудь там зеленый турист, а что живу и работаю в Африке уже много лет, так что за запрашиваемую им цену он может оставить свой товар при себе. После такого вступления абориген резко понижал цену, которую я тут же уменьшал еще наполовину. Потом я чуть-чуть набавлял, владелец товара чуть-чуть уступал, и все кончалось к взаимному удовольствию. Моя жена очень стеснялась этих "торговых операций" и избегала ходить на рынок одна. Дело было в том, что ей жалко было туземцев — они, конечно, сразу же это чувствовали и называли очень высокую цену. Но самое интересное заключалось в том, что если она отправлялась покупать корм для животных или продукты для сотрудников, здесь для нее все было просто — жена хорошо знала их качество и цены, твердо стояла на своем и хоть пять раз спокойно выходила из магазина, в который ее то же количество раз уговаривали вернуться.

Наконец, туземцы сдавались и отдавали ей товар за ту цену, которую она предлагала вначале. Само собой разумеется, что чем дальше от города находится рынок, тем дороже на нем бывают привозные изделия, в то время как местное сырье и местная продукция, наоборот, стоят намного дешевле. Поэтому мы часто ездили в город, чтобы запастись, к примеру, бензином. Да и вообще делать покупки в городе для нас было как-то проще.

Драматический финал

Последние четыре дня в лагере под Исиолой не так легко забыть. События так и сыпались одно за другим.

— Маррей, пойдем к загону, — попросил я. — Поможешь мне отобрать животных. Маррей, правда, не понял, что я имею в виду, но охотно отправился со мной. В последнее время он был очень молчалив и часто крутился около меня. Я понимал, о чем он думает: наша экспедиция подходит к концу, и Маррею становится тоскливо...

— Эта жирафа мне не нравится, — заметил я.

— Что ты против нее имеешь?

— Она очень худая.

— Это дело вкуса, — возразил он.

— Согласен. Но и та жирафа, которая стоит рядом с худой, тоже не в моем вкусе. У нее белое пятно на глазу. Наверное, от колючки. Ты заметил?

— Нет. Наверняка это такой пустяк, что...

— Погляди-ка! А у этого самца треснуло копыто.

Маррей посмотрел на меня очень внимательно. Но пока еще не понимал, к чему это я клоню.

— А вон та жирафа как-то уж очень чудно заворачивает голову. Чуть ли не на спину.

— Джо! — взволнованно воскликнул Маррей. — Ты почему все это говоришь?

— Потому что этих жираф мы отпустим обратно в джунгли.

Маррей довольно долго молчал, видимо потому, что решил сначала обдумать выражения.

— Ты рехнулся! — наконец выкрикнул он. — Нам осталось четыре дня до отъезда, а ты хоть представляешь, сколько всего надо успеть сделать?

— Представляю. Например, хоть те же клетки для зебр.

Маррей виновато опустил глаза. Совесть на этот счет у него была нечиста. Изготовление клеток для зебр я поручил его зоологам, объяснив при этом, что длина должна быть восемь футов, и решил, что этого достаточно. Ребята потрудились на славу, изготовив клетки в рекордные сроки. Я был очень доволен, правда, только до тех пор, пока мы не решили посмотреть, что из этого получилось.

Зебру невозможно было впихнуть в клетку.

Я взял сантиметр, все измерил и... оказалось, что клетки имели в длину семь футов.

— Ведь я же говорил, длина — восемь футов!!!

— Но знаешь, Джо, в специальной литературе говорится, что у зебры Греви рост пять с половиной футов, а в длину она — семь футов.

— Но ведь клетка — это не бочка для селедки! — начал я обиженно, но потом взял себя в руки. Зачем понапрасну тратить энергию? Ведь я же знал, что работать придется с неопытными охотниками, так что теперь мне не оставалось ничего другого, как расхлебывать заваренную мной же кашу.

Но вернемся к нашему разговору у загона.

— Джо, ты правда хочешь выпустить этих жираф?

— Правда. В Чехословакию отправятся только первоклассные животные.

— А теперь что? — подозрительно спросил Маррей.

— Наловим других.

— Пароход с транспортом животных уходит двенадцатого августа. Ты же не можешь подойти к капитану, похлопать его по плечу и сказать: "Подождите с отплытием, не поднимайте якоря, мне нужно поймать еще парочку жираф!.."

— Это я знаю.

— У нас нет ни одного исправного джипа, — продолжал Маррей. — Запчастей нет.

— Садись в самолет и слетай за запчастями в Найроби. Ночью починим машины, а с утра идем на отлов.

Маррей сделал "кругом марш!" и исчез. Вечером вернулся со всем, что нам было необходимо. В ту ночь мы не сомкнули глаз, но все было сделано вовремя. Мы радостно приветствовали наступившее утро и совсем не чувствовали усталости.

Я пошел к палаткам, где жили туркано, и весело прокричал:

— Подъем! Подъем!

Обычно довольно много времени уходило на то, чтобы их "раскачать". На этот раз они собрались очень быстро и выглядели подозрительно свежими.

— Пошли на охоту.

Они стояли молча, переминались с ноги на ногу и ухмылялись.

— Что за дела, ребята? — спросил я обеспокоенно.

— Бвана, сегодня мы на охоту не пойдем.

— Почему это вы не пойдете на охоту?

Мне не оставалось ничего другого, как сохранять полное хладнокровие. По опыту я уже знал, что в таких случаях ни угрозы, ни аргументы не оказывают никакого воздействия. Нужно было уметь сторговаться.

— Нам нужно помолиться.

— Ну так помолитесь и — за дело!..

— Сегодня мы работать не будем.

Во мне уже все кипело. Но я все еще сдерживался.

— А почему вы не будете работать?

— Ты должен отвезти нас в Ванюки. В церковь.

Деревня Ванюки находилась в ста сорока километрах от нашего лагеря, туда можно было попасть только по узкой дорожке, протоптанной скотом.

— Молиться можно и здесь. Это не имеет значения.

— Нет. Отвези нас в церковь!

У меня потемнело в глазах. Мои попытки во что бы то ни стало сохранить спокойствие разлетелись в пух и прах. Я бесновался на своем родном языке и на суахили, а они ухмылялись и твердили свое "Отвези нас в церковь".

— Не повезу!

Все тут же уселись на землю и пустились в разговоры, перестав обращать на меня какое-либо внимание. Они знали, что я не могу без них обойтись и были уверены, что добьются своего. Я был так взбешен, что решил не сдаваться. Ничего, сказал я себе, они в конце концов передумают.

Мальчики Маррея остались в лагере и готовились к транспортировке. Из людей племени кикуйя я на скорую руку составил новую группу. До сих пор мы использовали их на вспомогательных работах, ловить животных они толком не умели. Я попытался им все объяснить коротко и ясно, после чего мы отправились в буш. Надежды на успех было мало. Примерно в сорока километрах от лагеря мы остановились в ожидании самолета Маррея, который должен был обследовать местность с воздуха. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут Маррей помахал нам крыльями, давая понять, что все в порядке. По рации он сообщил, что примерно в пяти километрах от нас нашел удобную для отлова полянку, на которой пасутся два стада жираф... Мы тронулись в путь.

На поляне паслось уже только одно стадо. Действовать надо было быстро. Я ловил жираф по всему белому свету, но таких осторожных и коварных еще не встречал. Во всех других местах нам иной раз удавалось приблизиться к ним хотя бы на сорок шагов, и только после этого они неспешной рысью убегали от нас. Но эти жирафы реагировали на малейший шум, чужеродный привычным звукам родного буша.

Мы выскочили на поляну. Когда до стада оставалось двести метров, жирафы в момент скрылись в непроходимой чаще.

— Это не страшно, — отозвался в эфире Маррей. — Спрячьтесь в кустарнике на краю поляны, тут неподалеку еще одно стадо, я пригоню его к вам.

Мы укрыли джип под тремя акациями, так что нас не было видно, да и ветер нам благоприятствовал. Самолет начал пикировать, кружить над стадом, так что вскоре множество сетчатых жираф стало приближаться к нам. Когда стадо вышло на середину лужайки, мы на большой скорости выехали из-под акаций... Жирафы на драгоценные доли секунды застыли в изумлении, потом галопом пустились наутек. Но все-таки преимущество в скорости осталось за джипом.

— Не упускайте их с лужайки, не упускайте! — кричал я. Правда, вряд ли кто слушал меня в тот момент. Кикуйя выжидали в полной неподвижности, я еще раньше заметил, что в их глазах горит охотничий азарт. Отлично!

Мы начали сгонять жираф в середину. Только представьте себе эту картину! Мы на всех скоростях гнались за ними, дико ревели моторы джипа и самолета... а я невольно прислушивался к тиканью часов, которые безжалостно отсчитывали секунды. Кто победит?

Лассо обвило шею изумительно красивой самки.

— Пора!

Кикуйя с боевым кличем выскочили из машины и кинулись на жирафу. Все мои инструкции попросту улетучились из их голов. И вы знаете, что они сделали? Шестеро молодцов повисли на тонком жирафьем хвостике, а все остальные кинулись ей на шею. Я орал, умолял... Ничего не помогало.

Жирафа в глубоком шоке опустилась на землю.

Можете ли вы понять, с каким чувством я уходил с этого места? На опушке лужайки я оглянулся. Жирафа неподвижно лежала посередине, а из кустарников к ней подкрадывались два шакала. Я закрыл глаза. Я не стыжусь этого. Я ловлю животных ради жизни, и смерть в природе всегда глубоко ранит меня.

— Бвана, посмотрите, — прошептал Альфонз.

Шакалы напали на жирафу... и тут случилось нечто невероятное. Она вдруг пришла в себя, поднялась и, собрав последние силы, убежала в джунгли. Шакалам пришлось покинуть поле боя.

Кикуйя не поймают мне ни одной жирафы, это было ясно. Не оставалось ничего другого, как уговорить туркано.

Они сидели на том же самом месте, где я оставил их утром, только теперь они уже не ухмылялись, а держались серьезно, даже важно. Причина этого вскоре выяснилась.

— Джо, у тебя гости, — приветствовал меня Маррей. При сообщении неприятных известий он всегда пользовался только единственным числом.

— Так ты говоришь, у нас гости?

— У тебя гости, — поправил он меня, и это означало, что ничего хорошего ждать не приходится...

Из Исиолы прибыл предводитель племени туркано, он был пьян в стельку, но цель своего визита, хоть и заплетающимся языком, изложил на удивление четко и понятно:

— Ты не хочешь, чтобы мои люди молились. Ты не хочешь, чтобы они пошли в церковь. Если ты не отвезешь их в Ванюки, то...

Предводитель угрожающе замолчал и хотел удалиться с достоинством. Тут он зацепился ногой за корень акации, свалился на землю и прохрапел до самого вечера.

Другого выхода у меня не было, пришлось выполнить их требование. Я должен был наловить жираф. Должен! Если завтра их отвезти в Ванюки, я, правда, потеряю еще один день, но зато в запасе останется целых два.

Утром я завел большую "тойоту", и мы отправились в путь. Мы буквально плавали в облаках пыли, зато у туземцев было превосходное настроение. Как только они побывают в церкви, им сразу же захочется работать как можно лучше, — прикидывал я про себя что-то в этом роде, пытаясь хоть чем-то утешиться в этом далеко не комфортабельном путешествии.

Когда мы, наконец, подъехали к Ванюки, меня охватило любопытство. Ведь я ничего не знал о племени туркано, не знал, как они живут, мне были известны только их "особенности", о которых я рассказывал в предыдущей главе.

Высокий туземец, по всем признакам представлявший "начальника экспедиции", сразу же у въезда в деревню приказал мне остановиться.

Вокруг пока еще не было ничего, кроме лепившихся друг к другу обычных местных лачуг.

Все повыскакивали из машины и кинулись к обшарпанному домишке. Над входом висела от руки написанная вывеска "БАР".

— Ведь вы же собирались в церковь! — заорал я.

Церковь для меня представляла в данный момент гораздо больший интерес — из-за дефицита времени. Вчера туркано получили деньги, и теперь их отсюда не вытащишь — до тех пор, пока у них не останется ни копейки.

— Мы больше не хотим в церковь, — ответил мне высокий, и больше на меня уже никто не обращал внимания.

Я вошел внутрь, и вид, который мне представился, был точной копией сценки из любого ярмарочного вестерна. В кино это никого не удивило бы. Но так как это было реальной действительностью, я замер в дверях с раскрытым ртом.

— Закрой! — прозвучал повелительный голос из-за стойки бара.

Причиной моего полного ошеломления как раз и была обладательница этого голоса.

— Закрой! — с угрозой повторила она, и я тут же исполнил ее приказание.

Она была очень красива, и я вовсе не преувеличиваю. На ней было экстравагантное платье европейского покроя, вся она сияла чистотой, прибранностью и вкусом.

— Закрой! — прикрикнула она на меня снова.

— Да я ведь уже закрыл за собой.

— Пасть закрой, — сказала она по-английски, а мое появление на нее не произвело никакого впечатления. Нельзя сказать, что я высокого мнения о своей внешности, но в условиях местной конкуренции мои шансы были совсем неплохи. В этом так называемом баре была неописуемая грязища, он напоминал кабак самого низкого пошиба, с той только разницей, что "клиентура" здесь состояла из негров диких джунглей. Тут не было ни единого представителя цивилизации. Как же здесь могла оказаться эта барменша и, очевидно, хозяйка заведения?..

Загадочная дама меня больше не замечала. Туземцы пили, веселились, но никто даже не пытался буйствовать, тем более позволить себе что-либо по отношению к ней. Она полностью держала ситуацию в своих тонких, ухоженных ручках.

Это понимали даже туркано, — они не плевали ни на пол, ни в лицо. Плевали только на улицу, через открытое окно. Даже они ее уважали.

Время шло, и прекрасная барменша перестала меня интересовать. Впереди сто сорок километров обратной дороги и всего два дня на отлов. Что делать? Как мне их отсюда выкурить? Я предпринял несколько попыток, окончившихся полным поражением.

Положение было безнадежным.

Вдруг мне в голову пришла одна мысль. Я подошел к стойке и со всей вежливостью, на которую был способен, спросил:

— Мадам, можно к вам обратиться с просьбой?

— Подумай хорошенько о том, что скажешь! — в ее миндалевидных глазах сверкнула угроза.

— Мадам, только вы можете мне помочь.

— Все вы говорите одно и то же!

Чтобы, не дай бог, она не поняла меня превратно, я поскорее рассказал о своих затруднениях.

— Мадам, выгоните их! — просил я. — Вас они обязательно послушаются.

Выслушала она меня очень внимательно. Я замолчал, с волнением ожидая ее ответа.

— Все мужчины сволочи! — крикнула она.

— Правильно, — согласился я кротко. — Только выгоните их, пожалуйста.

— Сатанинское отродье! — продолжила она.

— Да, конечно... Если вы их не разгоните, я не поймаю пять жираф.

— Вы, упыри чертовы!

Я любезно согласился. Мадам, наконец, замолчала, схватила плетку и всех нас вышвырнула на улицу. "По знакомству" мне досталось больше всех, но я был ей так благодарен...

На другой день во время отлова я сломал четыре ребра, а в области почек получил тяжелую рваную рану. Я не мог ни стоять, ни лежать.

Но надо было поймать еще четыре жирафы!

Отловом руководил Маррей, он сам предложил свои услуги. Я сидел в палатке, скрипел зубами, но вынужден был улыбаться — иначе бы туземцы побоялись ловить жираф.

На четвертый день ко мне вошел Маррей, его мальчики ожидали снаружи.

— Джо, у тебя есть все жирафы, — сказал он тихо. — Охота окончена.

— Спасибо, Маррей. Спасибо вам всем!

Откуда ни возьмись появился Муго с такой дорогой в тот момент бутылкой и рюмками, за спинами зоологов Маррея в темноте я разглядел туземцев из Найроби, там же были кикуйя и туркано. Несмотря на растроганность, охватившую меня в тот момент, я подумал: "Ну вот, сейчас из-за бутылки начнется настоящая битва".

Но ничего такого не случилось.

С тропического неба на нас молча смотрели звезды... Мы тоже молчали.

Рабочие в нашем лагере все время страдали от малярии. Поэтому я купил килограмм противомалярийных таблеток, которые раз в неделю получали все —в том числе и я. Я давал таблетки каждому работающему у нас, а от малярии все не удавалось избавиться. Потом случайно обнаружилось, что лекарство отдается больным в деревне в обмен на местный самогон и сигареты. В ближайший понедельник все как обычно выстроились на "центральной площади" лагеря в ожидании таблеток, но на этот раз я не позволил никому уйти с места, не проглотив лекарства у меня на глазах. С малярией было покончено.

Анофелес пестрокрылый — так же как и наши комары — предпочитает жить поближе к воде и болотам. Самцы совсем безвредны, пища им не нужна вовсе, у них даже нет колюще-сосательного "устройства". Самки же — настоящие кровопийцы; они прокалывают кожу жертвы, отыскивая при этом кровеносный сосуд, оставляют в ранке капельку слюны, замедляющей свертывание крови, и сосут, пока не насытятся. Вскоре начинают проявляться неприятные последствия — место укуса начинает зудеть, краснеет, чуть позже появляется синюшный отек. Анофелес вместе со слюной заносит в ранку микробов малярии, от которой в странах, где он расселяется, страдают миллионы людей.

Ядовитые змеи не охотятся на людей. Свою добычу они обязательно должны проглотить целиком —вот почему нападений на человека с их стороны практически не бывает. Кроме того, если змея все-таки напала на человека, он еще достаточно долго, примерно в течение получаса, сохраняет способность двигаться и может суметь ранить или убить змею. Поэтому даже самые агрессивные змеи избегают встречи с человеком. Змеи "не разбазаривают" яд — они вбрызгивают его в ранку только такое его количество, которого хватает для умерщвления жертвы. Когда они, защищаясь от человека, кусают его, то вынуждены использовать весь свой запас яда, но и этого часто бывает недостаточно. Укушенный может умереть, если ему вовремя не ввести противоядие (в чем мне самому пришлось убедиться) или не приложат к месту укуса змеиный камень на несколько минут, часов или даже дней. Змеиный яд — это смесь ядов, каждый из которых поражает нервные или мышечные ткани, отравляет кровь. Яды, поражающие нервную систему, вызывают судороги и парализуют прежде всего дыхательный аппарат, причем сердце продолжает биться. Жертва змеиного укуса может ослепнуть и оглохнуть. Яды, отравляющие кровь, увеличивают пропускную способность сосудов, так что отравленная кровь быстро попадает в ткани: конечности сначала покрываются краснотой, потом чернеют и опухают. Может открыться и кровотечение в брюшину. Яды, поражающие мышечные ткани, разлагают их и усугубляют отравление. Бывают случаи, когда уже после введения спасительной сыворотки действие яда в тканях продолжается, что может стать причиной отмирания конечностей, гангрены и длительных воспалительных процессов.

Во время первой поездки в Африку мне в Уганде удалось поймать большую ядовитую змею. Я в руках принес ее в домик, где мы жили, посадил ее в крепкий мешок, а мешок положил в ящик в углу карантинного помещения для обезьян. Там стояло примерно пятьдесят клеток с зелеными макаками. Дней через пять ко мне вдруг с вытаращенными глазами примчался главный зоотехник Кристоф и, еле переводя дух, сообщил, что на клетке с макаками лежит свившаяся в кольцо змея. Я осторожно вошел в карантинное помещение и специальной палкой для отлова змей снова поймал ее. Долго мне не удавалось понять, как ей удалось освободиться. Наконец, я обнаружил в мешке экскременты, которые полностью разложили часть джутового мешка, так что змея спокойно могла выйти на свободу.

По официальным данным, крокодилы в Африке ежегодно пожирают почти три тысячи человек. Когда кто-нибудь становится жертвой крокодила, африканцы говорят: "Хаузуру — схаури ийя мунгу" («Ничего не случилось, на то была воля богов»).

Самое жалостное зрелище — это африканские дети. Большинство из них страдает воспалением глаз, ходят они в рваной одежде и наверняка ни разу в жизни не ели досыта. Они необыкновенно малы и худы, животики у них чрезмерно большие, но они кажутся гораздо старше наших детей. Вы встретите их повсюду: на городских рынках, где крохотные чумазые мальчуганы терпеливо ждут случая заработать пару центов подноской покупок к машине, или вдоль шоссе, где они в изодранных рубашонках охраняют стада коз, овец или коров.

Больше всего меня растрогала одна африканская мама, однажды вечером принесшая к нам на руках восьмилетнюю дочь — девочку в палец руки ужалила змея, рука распухала буквально на глазах. Я промыл палец спиртом, сделал надрезы вокруг подушечки и там, где остались следы змеиных зубов, приложил змеиный камень (фармацевтическое средство, выпускаемое в Бельгии) и тщательно приклеил его пластырем. Девчушка дрожала от озноба, я завернул ее в одеяла и положил у костра, повар приготовил ей крепкого кофе. Через два часа опухоль начала опадать, ребенок дышал уже гораздо спокойнее, стало ясно, что опасность миновала. Утром я сказал матери, что все в порядке и что они с дочкой могут вернуться домой. Через пару часов они вместе пришли обратно. Девочка протянула мне что-то, завернутое в листья. Я не знал, что это должно означать. Повар объяснил мне, что они пришли поблагодарить меня и принесли за излечение курицу. Я не хотел принимать подарка, объясняя повару, что это был мой долг, но он все только повторял: "Бвана, прошу вас, возьмите это, иначе они будут очень несчастны. Эта курица была единственным их состоянием, они принесли вам ее из благодарности. Если вы не возьмете ее, они глубоко оскорбятся". Ну что же, курицу я взял, а девочке подарил двадцать шиллингов, чтобы она купила себе еще три такие же.

Меня часто спрашивают, о какой экспедиции у меня сохранились лучшие воспоминания. На такой вопрос всегда бывает трудно ответить, так как в любой из них было свое очарование, и каждая отличалась своей неповторимой атмосферой. Шестая экспедиция, описываемая в данной главе, была интересна тем, что я вновь встретился с людьми, которых, как мне казалось, я в жизни больше не увижу.

Загадочная граница

Мне не хочется рассказывать о своих приключениях в хронологическом порядке, так как я надеюсь, что у вас и так создается целостное впечатление о нашей шестой экспедиции в Африку.

Для начала хочется вспомнить, как мы с моим сыном Зденеком приехали на своей машине на кенийско-угандскую границу. Встретила нас гробовая тишина. Во время моих путешествий по Африке я столько раз пересекал всяческие границы, что сегодня их вряд ли уже можно было бы пересчитать. Всегда в принципе повторялось одно и то же, редко когда случалось что-нибудь новенькое. Но сейчас все было как-то по-другому.

— Мне здесь что-то не нравится, — шепнул я Зденеку.

— Что еще опять? — перепугался он.

— Трудно сказать, — шепотом продолжал я, хотя шептаться не было никакой необходимости. Пограничники нас услышать не могли, да и говорил я на языке, которого они не понимали. Но странная атмосфера, не поддающаяся определению, действовала на меня тоже странно.

— Ты собираешься подъехать к границе? — напомнил мне Зденек.

И правда. Мы остановились примерно в тысяче метров от нее, и это была еще одна странность. Почему мы не подъехали прямо к границе?

Я завел машину и резко взял с места. Затормозив перед самым шлагбаумом, я выскочил из машины и приветливо провозгласил:

— Вот наши документы, господа!

Никто мне не ответил. Вокруг были только мрачные физиономии в красных беретах, которые в Уганде носит армия. Я утешал себя тем, что гробовая тишина и мрачные взгляды — не что иное, как обычное недоверие к любым иностранцам. Ну нет, к нам это не имеет отношения.

— Документы, господа!..

Я держал их в вытянутой руке, но никто их не брал. Это было неприятное ощущение, вроде того, что протянутую вами руку не хотят пожать. При переезде границ африканских стран мне всегда помогали испытанные "рецепты" — шутки и подарки. Мы никогда не испытывали особых затруднений и быстро проходили все формальности. Но в данный момент мне было как-то не по себе.

Тут красные и зеленые береты собрались в кучку (таможенники носят зеленые, полиция — красные) и о чем-то потихоньку начали разговаривать. Я прислушивался изо всех сил, но ничего не услышал. Потом они отошли от нас и уселись в тенечке. Время от времени кто-нибудь на нас поглядывал... Больше ничего не происходило.

Из многих сложных положений, от которых зависел успех чехословацких экспедиций в Африке, мне не однажды помогали найти выход три фактора: везение, случай и „нюх“. Сейчас мне этот „нюх“ нашептывал: "Погоди, не торопись ни в коем случае, иначе тебе от угандской границы придется дать задний ход..."

Итак, мы ждали, глядели на красные и зеленые береты, а время шло. На границу мы приехали рано утром, приближался полдень, а мы все ждали — неизвестно чего. В Африке человек должен вооружиться ангельским терпением, в этом смысле я уже был выдрессирован, но беспокойство мое все возрастало.

"Совещание", наконец, закончилось. Один из красных беретов подошел к нам и оглядел с головы до ног. Остальные стояли поодаль, то ли изображая живую декорацию того, что должно было произойти, то ли охраняя выступившего вперед.

— Вот наши документы, — начал я неуверенно.

— Не нужно!.. — выкрикнул тот, которого я счел за командира.

— Мы охотники, — сказал я быстро, опасаясь, что он вернется посидеть в тенечке.

— Мы из Чехословакии, едем в джунгли ловить зверей.

Интересно, что у него на уме? В Уганде, по сравнению с прошлым годом, конечно, многое изменилось, к власти пришел генерал Амин, но для нас это не должно было иметь неприятных последствий. Если причина была официального порядка, то чехословацкое посольство в Найроби — а мы ехали как раз оттуда — нас обязательно поставило бы о ней в известность. Но нас там снабдили блоками сигарет, виски "от бацилл", дали несколько хороших советов и пожелали счастливого пути.

Снова подаю свои документы впереди стоящему, потом всем подряд — никто к ним не прикасается.

— Мы едем в Уганду охотиться! — воскликнул я и ухитрился сунуть документы в руки стоящего впереди.

— Вы не поедете в Уганду, — сказал он и положил документы на капот нашей "тойоты".

— Поедем! — крикнул я.

— Не поедете! — крикнул и он.

— Почему?!

Вновь он оглядел нас с головы до ног тем самым странным взглядом, который с самого начала показался мне подозрительным, правда, я до сих пор так и не мог понять, что бы это значило.

— Почему мы не можем ехать в Уганду? — я уже орал во весь голос.

— У вас брюки короткие, — отвечал он с достоинством.

Тут снова наступила гробовая тишина, встретившая нас на границе пять часов тому назад. Красные и зеленые береты начали расходиться, как будто дело было сделано.

— Что вы сказали? — спросил я ошалело.

Тот, который был здесь, видимо, главным, сердито обернулся, остальные тоже, — все смотрели на нас очень мрачно.

— Раз у вас брюки короткие, вам нельзя ехать в Уганду.

— Но почему?

— Это безнравственно. Мужчинам нельзя носить короткие брюки, — объяснял он.

— А женщинам нельзя носить короткие юбки.

Потом он мне наглядно показал, какой длины должны быть женские юбки. Я понял, что мини в Уганде запрещены, носить позволительно только миди и макси. Хорошо еще, что состав нашей экспедиции — чисто мужской. Только я было обрадовался, как...

— Это не все, — объяснил мне дальше "командир", хотя все это можно было объяснить пять часов назад. — Женщинам нельзя носить...

Он замолчал, с трудом что-то припоминая.

— Парики, — хором подсказали его младшие коллеги.

— А это почему же?

— Для того, чтобы их можно было таскать за волосы.

После этого я узнал еще, что женщинам запрещено носить револьверы, чтобы они не стреляли в мужчин; все это было бы крайне интересно, если бы время не было так неумолимо и если бы "командир" вдруг не заявил совершенно официально:

— Или разворачивайтесь, или одевайте длинные брюки!

Теперь я немного отвлекусь и расскажу о моей первой экспедиции в Африку. Тогда я был еще совершенно неопытен, и как только мне удавалось узнать, что кто-то из моих соотечественников побывал на этом континенте, я сразу же отправлялся к нему и расспрашивал обо всем во всех подробностях. Таким образом, я накопил множество советов типа того, что в Африке совершенно необходим маскировочный костюм, чтобы звери меня не разглядели... Я, конечно же, обратился в воинскую часть в Яромнерже, там мне выдали списанные плащ-палатки, из которых я заказал себе "охотничий костюм", из-за которого меня чуть было не упекли в каталажку, так как все решили, что я шпион... Или: обратись в фирму "Тиба", там у них для тропиков делают все, что хочешь и закажи себе брюки, не совсем длинные, а так, только до колен...

Наконец, я был снаряжен по всем правилам. Всевозможные пятнистые рубашки с невероятным количеством карманов, в которых я никогда ничего не мог найти, курточки в цветочек и в клеточку и всякие другие цацки — когда я все это на себя напялил, даже туземцы попадали со смеху. Барахла набралось семь чемоданов, а одеть в результате было нечего.

...Кроме одних брюк из "тропической" материи. Когда я, наконец, попал в Африку, первое, что сделали жены сотрудников нашего посольства — из моих же брюк изготовили мне шорты.

С тех пор прошло семь лет, и багаж мой всегда составляет только все самое необходимое, в Африке я хожу только в шортах, а нормальные брюки надеваю лишь в самых крайних случаях — например, на официальные торжества, приемы и т.п.

Но сейчас-то я не собирался на прием. Я собирался в джунгли, а для этого мне длинные брюки были совершенно ни к чему.

— Мы едем в дикие степи Карамоджи, — убеждал я "командира". — Ну согласись, нас же там ни один полицейский не увидит.

— Да, конечно. Но в коротких брюках к нам — ни шагу!

Быстро раздобыть нормальные брюки — это означало полдня путешествия по ужасным дорогам, а нам надо было в Уганду. Позарез! У Зденека в багажнике были джинсы. Он влез в "тойоту", нацепил их на себя и с победоносной улыбкой вышел из машины, с гордым видом сделал два-три шага вперед, как бы к границе, но "командир" тут же выкрикнул:

— Назад!!!

Зденек остановился, вид у него был изумленный.

— Ведь на мне длинные брюки?!

— Длинные, но плохие.

— Как это?

"Командир" ушел в тень. Мы страшно испугались, что он решил вздремнуть, но он вернулся поразительно быстро, держа в руках бутылку из-под кока-колы. Бутылка была литровая и, естественно, пустая.

— Сейчас ты увидишь, почему они плохие.

Тут он подошел к Зденеку и стал запихивать ему в джинсы злополучную бутылку. Все ждали, что из этого получится. Старался он что есть духу, швы все трещали и трещали... Наконец, он отступился и накинулся на Зденека:

— Что я тебе говорил?!

И пустился в объяснения, что хорошие брюки — это только те, которые свободно облегают бедра, любые другие в Уганде запрещены.

Для нас из этого следовал вывод, что, если у нас нет длинных брюк, в которые бы помещалась литровая бутылка, границу мы перейти ни в коем случае не можем.

Положение было, прямо скажем, отчаянное. Я попробовал еще один из своих "рецептов", до сих пор всегда себя оправдывавший, — нашел в машине ящик "от бацилл", которым нас снабдили в посольстве, вытащил пару бутылок виски, блок сигарет и подал "командиру".

— Это твое. Бери!..

Тот заухмылялся и унес все в тенечек.

— Золото контрабандой не везете? — спросил он потом официальным голосом.

— Бриллианты? Опиум?

— Нет, — ответили мы в два голоса, и я шепнул Зденеку: "Все в порядке, наконец-то начнется таможенный досмотр".

— Что там у вас? — показал он на "тойоту".

— Ничего.

Тем самым я имел в виду, что при досмотре ничего противозаконного обнаружено быть не может. В аэропорту в Найроби мы заплатили Восточно-Африканской Унии 26 820 шиллингов пошлины, а так как членом этой Унии была также и Уганда, то все было в абсолютном порядке. Я показал "командиру" квитанцию, он спокойно просмотрел ее и заявил:

— Из машины все вытащить!

Все было на полном серьезе. Нам пришлось вынести из машины все до последнего. Солнышко садилось, а мы все еще вытаскивали из машины фотоаппараты, камеры, пленки, матрасы, лекарства, тряпки, одеяла, сложное охотничье снаряжение. Наконец, мы вытащили какую-то последнюю мелочь и увенчали ей огромную кучу нашего барахла.

— Это все? — спросил он нас, после чего обошел машину со всех сторон, причем было видно, что он остался доволен нашей работой.

— Отвертку имеешь? — задал он очередной вопрос.

— Да, конечно! — ответствовал я и поскорее подал ему злополучную отвертку.

— Не я, — вернул он мне ее. — Давай ты!

— Я?.. Я что-то не понял.

— Демонтировать машину! — и он пустился в объяснения, где в машине можно укрыть бриллианты и всякое другое... У меня лопнуло терпение.

— Ах ты, — взревел я. — Так со мной обращаться? Что это ты себе вообразил? Я тебе не кто-нибудь!!! У меня десять тысяч долларов!

Я показал ему деньги, он их тщательно пересчитал. После этого я сунул ему в карман сто шиллингов и опять заорал:

— У меня десять тысяч долларов!

— У тебя нет длинных брюк, значит у тебя ничего нет, — ответил он мне с олимпийским спокойствием.

Самое ужасное, что он был прав!..

Перечень моих всевозможных ранений и увечий мог бы занять большое количество страниц этой книги. Я, правда, вспоминаю о них только тогда, когда у меня начинает где-нибудь колоть или болеть. Первый раз в Африке меня здорово покалечило при несколько необычных обстоятельствах. Я ехал из лагеря в Энтеббу. Мне предстояло преодолеть четыреста пятьдесят километров не ахти какой дороги. В джунглях между Иньей и Кампалой около полуночи нам навстречу неожиданно, да еще под моросящим дождиком, выехал старенький автобус и ослепил нас своими фарами. В тот же самый момент на дорогу на мотоцикле, без световых сигналов, выскочил пьяный в стельку местный житель. На багажнике у него была огромная канистра с банановым самогоном. Мы налетели на мотоцикл, канистрой нам разбило капот и лобовое стекло, осколки полетели мне в лицо. К счастью, я при столкновении успел инстинктивно прикрыть глаза рукой, иначе я бы остался слепым на всю жизнь. Плюс ко всему я насквозь провонял самогоном. Абориген пролетел примерно двадцать метров в сторону от дороги и лежал на земле как неживой. Мы остановились. Через пару минут он задвигался, начал подниматься. Его здорово шатало, он громко жаловался, потом начал страшно ругаться — так что мы поняли, что с ним все в порядке. Мотор нашей машины уцелел, зато из всех фар у нас уцелели только сигнальные. Тем не менее удалось добраться до больницы, где мне оказали помощь.

Второму ранению я подвергся во время отлова третьей в моей жизни жирафы. Я управлял машиной, а мой сотрудник, англичанин Риг Росс бросал лассо.

Когда ему удалось набросить петлю на шею прекрасной жирафе, она продемонстрировала нам великолепный номер: под одиноко стоящим деревом свернула вправо, в то время как мы должны были объехать его слева. Я резко затормозил, но лассо уже успело зацепиться за ствол дерева, жирафа перекувырнулась и осталась лежать на земле. Мы, в полном убеждении, что она сломала себе шею, помчались к ней бегом. Внезапно она ожила и брыкнула задней ногой, угодив мне прямо в грудь. Дело опять кончилось больницей, где мне пришлось "починить" три переломанных ребра. Это было мое первое ранение во время отлова. Однажды мы решили поймать просто восхитительного черного жирафа. Петля лассо уже охватила его шею, но передними ногами он "отбрыкался" от обоих помощников, вырвался из рук лассальщика и припустился в буш. Я вцепился в его хвост — ни за что на свете мне не хотелось с ним расставаться. Жираф бежал не слишком быстро, так как я буквально висел у него на хвосте и тормозил его, как мог. При этом я без конца выкрикивал: "Куйя гапа, гарака!" (Идите скорее ко мне!) На бегу жираф колотил мной по всем попадавшимся на пути акациям, так что в мое бедное тело вонзилось не меньше ста колючек длиной от трех до восьми сантиметров. Хуже всего было, что правое бедро мне пропороло крупной щепкой, отломившейся от дерева. Рана оказалась довольно широкой, да еще и глубокой — примерно десять сантиметров. В лагере с помощью тщательно прокипяченных плоскогубцев я выдернул из бедра щепку, колючки из меня пинцетом выщипывала моя жена Здена; некоторые во время этой операции обломились, так что пришлось оставить их до тех пор, пока они не загноятся, а потом уже избавиться от них. Долго я еще после всего этого показывал кулак статному жирафу и приговаривал: "Ну и задал ты мне жару!" Однажды после удачного отлова африканцам очень захотелось бородавочника, который как раз перебежал нам дорогу, и они уговорили меня поймать его. Водитель не заметил термитника, за которым, конечно же, оказалась огромная яма, мы налетели на термитник, и машина боком кувыркнулась в яму. Бортом мне почти отрезало правую ногу над щиколоткой; кость, слава богу, осталась невредимой, ногу я зашил и перевязал. Из-за одной-единственной дикой свиньи все мы оказались выбитыми из седла. У двоих были переломаны руки и ноги, у одного — ребра, у других вывихнуты плечевые суставы, остальные долго еще страдали от тяжелых ушибов. Во время отлова антилопы гну Том Манн на полной скорости наскочил на низкий термитник. Случилось это в тот самый момент, когда я высунулся из машины как можно дальше, приготовившись к броску лассо. Удар о термитник можно без преувеличения сравнить с ударом о скалу, спрятанную в траве. Машина взлетела в воздух, перелетела через термитник и резко приземлилась. В момент удара меня так сильно отбросило назад, что я сломал защитную стенку, сваренную из стальных полуторасантиметровых трубок. У меня потемнело в глазах, но лассо из рук я не выпустил. Том двинулся дальше, а я, скрипя зубами от боли, все-таки поймал животное. Потом я ощупал свои бока: с правой стороны все было в порядке, зато с левой стороны над талией мне удалось обнаружить только какую- то кашу. Но это было еще не все — я медленно выпрямился, огляделся, но нигде не увидел грузовика с ящиками. В азарте погони мы сделали несколько больших кругов, петляли и мчались сквозь густые заросли, так что грузовик нас потерял. В тот день нас в джипе было всего трое — Том, один помощник и я, как обычно при отлове антилоп. В качестве помощника мы выбрали высокого тяжеловеса-африканца, который должен был стоять в кузове и уравновешивать машину на поворотах — как яхту. Что же нам еще оставалось делать?

На горных лугах Килиманджаро, ниже пояса древних бамбуковых лесов, растет много деревьев и кустарников, редко разбросанных по всему пространству.

Зеленые макаки экспортируются из Восточной Африки в страны всего мира — повсюду их используют в качестве подопытных животных. На них было опробовано множество лекарств и препаратов для прививок, за что мы должны были бы им быть очень благодарны. На самом же деле их безжалостно уничтожают. Фотография сделана на берегу речки Атти, в Кении.

Путешественник Бергер еще в прошлом веке писал о миграциях павианов: самые сильные самцы шли впереди, но — если угрожала опасность — прикрывали отступление "в задних рядах". На фотографии: павианы около охотничьего лагеря Серихо в северной Кении.

Три гуерезы белошеие над водопадами Мерчисона в Уганде. В 1974 году найробская полиция конфисковала у браконьеров более тысячи шкур этих обезьянок.

Павианы — очень умные животные. Госпожа Астон, владелица фермы в Юго-западной Африке, научила павианов сторожить стадо ее коз. Она заперла несколько молодых обезьян в загоне с козами, чтобы они привыкли друг к другу. Через несколько дней обезьяны безо всякой дрессировки вывели коз на пастбище, всячески о них заботились, не позволяли им разбегаться, а вечером в полном порядке доставили их домой. Однажды одна обезьяна вернулась и принялась громко выкрикивать что-то у загона, в котором, как оказалось, бегало двое козлят, о которых совсем забыл присматривавший за козами туземец. Обезьяна "не досчиталась" этих двух козлят в стаде из более восьмидесяти голов и вернулась за ними к загону. На фотографии — стая павианов зелено-серых в Серенгети, Танзания.

Златоглавый голиаф — гигантский африканский жук, самый крупный из ему подобных. Живет в древних лесах Камеруна.

Детеныш павиана в парке Меру, Кения.

Пейзаж в Национальном парке Цаво, Кения.

Голубая антилопа гну в парке Этосха, Намибия. Гну — пожалуй, самые интересные из антилоп. Смотрятся они как помесь антилопы, коровы и лошади. В Национальном парке Серенгети их живет более девятисот тысяч. Во время кормежки их часто можно видеть вместе с другими разновидностями антилоп, с газелями и даже с зебрами.

Гну белобородый в Национальном парке в Найроби.

Дикдик малый — ростом всего 30-35 сантиметров, ведет парный образ жизни, обитает на небольших пространствах в колючих зарослях.

Антилопы в заповеднике Симба Хиллз, южнее порта Момбаса. Самое многочисленное стадо в мире в период миграции в Южной Африке в 1849 году наблюдал Джон Фрейзер. Три дня и три ночи на огромном пространстве двигалось стадо прыгучих газелей. Другое стадо — в количестве почти пятидесяти миллионов голов, мигрировало в Капской области в 1886 году. В 1896 году Кронвегдт-Шейнер наблюдал стадо прыгучих антилоп, которые полностью заполнили пространство 130×15 миль.

Могучий самец прыгучей антилопы — в Национальном парке Этосха в Намибии.

Разнообразные животные регулярно "чередуются" у реки Цаво в Национальном парке того же названия. Кения.

Водяные козлы. Большинство из них живет или непосредственно в мелкой воде вокруг озер или поблизости от озер и рек.

Охота за брюками

Все вокруг утопало в вечерних красках, когда мы после тщательнейшего таможенного досмотра начали укладывать все обратно в "тойоту". Таможенник стоял рядом, в руках он держал те самые сто шиллингов, которые я ему дал, чтобы не разбирать машину до последнего винтика, и очень мило улыбался.

Наконец, мы запрятали в машину последние мелочи. Я выпрямил спину и, помнится, сделал пару приседаний, после чего скомандовал:

— Поехали!..

— А где твоя отвертка? — тут же спросил таможенник.

— Отвертка? А зачем?

— Вот это все надо отвинтить, нам нужно знать, а вдруг у тебя контрабандное золото, бриллианты или опиум.

Таможенник показал мне, что нужно снять с машины. И если бы судьбе было угодно, то от нашей "тойоты" осталось бы только разве шасси. Конечно, вы поймете, что у меня были все основания почувствовать себя самым несчастным человеком на свете. Нам нужно было торопиться в Кампалу, где нас ожидали серьезнейшие переговоры, причем по заданию нашего посольства нам было необходимо организовать еще массу всяких дел — еще до того, как нам предстояло уйти в джунгли. И вот вам...

— Что у тебя в руках, а?..

— Это деньги, — счастливым голосом отвечал он.

— А зачем я тебе их дал?

— Чтобы я себе что-нибудь купил.

За те годы, которые я провел в Африке, мне, конечно, пришлось испытать всякое, причем всегда приходилось сохранять "железное" спокойствие. Попасть можно в самое невероятное положение и, если не рассматривать все происходящее с точки зрения избалованного европейца, то все можно как-то пережить и устроить, причем вырабатывается какое-то шестое, что ли, чувство, которое помогает понять всех этих людей. Я лично всегда к этому стремился, и, в общем и целом, мне всегда это удавалось. Возможно, именно поэтому у меня в Африке до сих пор столько друзей, а среди них и те, что стоят на самой низкой ступени цивилизации...

И на этот раз я старался уговорить сам себя: "Ну хорошо, этот таможенник, бедняга, думает только о том, что сможет купить за эти деньги. Какое ему дело до твоих проблем! Целыми днями он тут выстаивает, спешить ему некуда и вообще он всего лишь исполняет свой долг. Бутылку виски, сигареты и деньги, которые ты ему отдал, он, конечно же, принял, но никаких поблажек тебе от этого не будет, так как он еще не настолько испорчен цивилизацией, чтобы понять, с какой целью ему все это дали".

Правда, после этого внутреннего монолога я почувствовал себя еще хуже. Во второй уже раз я стал выгружать багаж из машины, Зденек начал отвинчивать фары и другие "составные" нашей "тойоты".

— Ведь всю машину по деталям заставит разобрать, — пророчествовал Зденек. — Ни бриллиантов, ни золота, ни опиума он не найдет, а через границу все равно не пропустит. На что спорим?

— Ну, потом у него уже не будет доводов...

— Еще как будет! Ведь мы в коротких брюках.

Под влиянием столь тщательного досмотра я совсем забыл об этом ужасном обстоятельстве. А ведь "командир" нам ничего не обещал...

Мне припомнилось выражение его лица при виде моих десяти тысяч долларов. Глаза у него, правда, заблестели, но в целом он остался равнодушен. Да, пожалуй, ничто не заставит этого молодца отказаться от слепого повиновения приказу. И вдруг мне кое-что пришло в голову.

Я прекратил разгрузку машины и с достоинством начал прохаживаться вдоль пограничной полосы. Новая роль, в которую я "вживался", видимо, очень сильно изменила мой вид, так как таможенник вовсе без уверенности в голосе повторил:

— Где же твоя отвертка?

— Она мне больше не нужна.

— Как это?

— А так, что через пять минут я перееду границу.

Начальник таможни вдруг принялся меня внимательно рассматривать, хотя этим-то он мог бы заняться и пораньше. Что-то ему не нравилось.

Я внимательно смотрел на часы и считал минуты.

— Тебе остается четыре минуты. Пока поставишь печати на все бумаги, уйдет не меньше минуты — так что три минуты тебе остается на размышление. Пропустишь нас через границу или нет?!

— Не пропущу. Ты не разобрал машину, и у тебя нет длинных брюк.

— Ну, хорошо! — сказал я со значением и стал медленно к нему приближаться. Вид у таможенника был неуверенный, но он не отступил. Сознавал свою власть.

— Ты знаешь, кто самый большой господин в Уганде? — спросил я его.

— Генерал Амин! — вытянулся таможенник в струнку.

— Да. И когда я ему скажу, что ты не хотел пропустить меня через границу, знаешь, что он сделает? От тебя не останется даже...

— Мокрого места! — дополнил Зденек.

— А знаешь, почему? — опять со значением в голосе спросил я.

— Не знаю.

— Потому, что я — его старый друг.

Первым делом он кинулся к "тойоте" и принялся укладывать чемоданы. Мне было и смешно, и в то же время жаль его; но, так как мы хотели попасть в Уганду, роль надо было выдержать до конца. "Командир" в бешеном темпе грузил багаж, его коллеги бросились ему помогать, но он не позволил, явно стараясь замолить передо мной свои грехи. Я стоял рядом с часами в руках, и бедняга каждую секунду спрашивал:

— Сколько у меня еще времени?

Ровно через пять минут мы переехали через границу, прождав этого момента целый день. Мы устали и были злы, как черти. Ехать ночью по африканскому бездорожью — в такой перспективе и вправду не было ничего привлекательного.

Нам пришлось вернуться обратно за документами, сама мысль о которых вылетела у нас из головы в напряжении этих последних пяти минут. А неприятности все сыпались и сыпались...

В Кампале мы должны были остановиться у Томми Хохбауэра, которого я знал еще по прошлым экспедициям. Со Зденеком мы договорились, что в город мы въедем на всякий случай затемно, — вдруг нам таможенник не просто так морочил голову.

Томми увидел нас из окна, когда мы выходили из машины перед его домом. Он пулей вылетел из дома и вместо приветствия взволнованно прошептал:

— Скорее, скорее, проходите быстро!..

Мы влетели в дом, чувствуя себя по крайней мере взломщиками.

— Если бы вы попались, упекли бы вас как миленьких, — сказал Томми уже за закрытыми дверями. — За парик и короткие брюки можно схлопотать два года!

И тут в моей памяти всплыли слова таможенника: "У тебя есть десять тысяч долларов, но у тебя нет длинных брюк, значит, у тебя ничего нет".

До моего сознания стал постепенно доходить смысл его философии.

— Как же быть? — спросил я беспомощно.

— Снимите их.

Без брюк мы, конечно, ходить не могли, а Томми Хохбауэр был столь представителен, что в его штанах мы спокойно уместились бы вдвоем со Зденеком.

— На чердаке среди старого барахла для вас наверняка найдутся какие-нибудь брюки времен моей молодости, — спохватился Томми. — Ведь я когда-то был прямо тростиночка!

Вскоре обнаружилось, что эта "тростиночка" и в молодости весила не меньше центнера, так что последняя робкая надежда развеялась, как дым. Наконец Томми разработал очень ловкий план.

— Утром вы поедете на Главную улицу. Зденек остановится прямо перед входом в магазин, вы как следует осмотритесь, нет ли поблизости полицейских, а потом быстро юркнете внутрь.

Томми нарисовал нам подробную схему расположения магазинов. Воспользоваться можно только теми, около которых есть стоянки, — иначе риск слишком велик. И вот, с этой схемой в руках, мы в девять утра отправились в центр Кампалы и не без опасений в душе остановились на Главной улице.

Полицейские носят черные береты, поэтому распознать их можно издалека. На улице не было ни одного белого, сплошь только негры и... черные береты. Мы сидели в машине, боясь прозевать удобный момент.

— Старт! — скомандовал Зденек.

Я вылетел из машины и помчался в магазин. Ошалевший хозяин не издал ни звука, наверняка я был первым человеком, которого он видел в запрещенном "туалете" после опубликования закона.

— Мне срочно нужны длинные брюки!

Хозяин молчал.

— Слышишь? Я хочу купить длинные брюки!!!

— У нас нет, — выдавил он из себя.

— Не ври! Я был здесь три дня назад, у тебя их было полно.

Я думал, что он таким образом хочет содрать с меня подороже, но ошибся. Хозяин, как оказалось, хотел поскорее от меня избавиться и попросту вышвырнул меня на улицу.

В соответствии со схемой мы проследовали дальше. Следующий магазин был большой, выбор здесь был получше, а хозяин поприветливее.

— С радостью помог бы вам, господин, но это невозможно.

— Что вы имеете в виду?

— Господин изволит быть слишком толстым.

У Хохбауэра я был слишком худ, здесь слишком толст... Я принялся убеждать хозяина, что он ошибается, что в талии и в бедрах у меня столько-то и столько-то сантиметров и что по европейским критериям я мужчина в самый раз. Дело кончилось тем, что не я его убедил, а он меня, причем очень просто и наглядно: я перемерял штук двадцать брюк, но ни одни на меня не налезли. В этом было что-то загадочное.

— Как же это так? Почему у вас нет брюк на меня? — я был в полном изумлении.

— В этой огромной куче брюк обязательно что-нибудь найдется.

— Не найдется, — отвечал он с полной уверенностью.

— Это просто непостижимо.

— Да нет, господин, все очень просто. В нашем магазине продаются брюки только для бедных. Вы ведь изволите много жрать, это значит, вы богатый. А тот, кто изволит много жрать, может заказать себе брюки у портного.

Мне кажется, что я точно понял смысл его высказываний.

Тайна, таким образом, раскрылась, но мои проблемы решены не были. Так как брюки мне необходимо было раздобыть во что бы то ни стало, времени терять было нельзя. К сожалению, то же самое повторилось в двух других магазинах, и у нас оставался лишь последний шанс. Зденек отложил схему в сторону и сказал скептически:

— Вот увидишь, на этот раз все будет хорошо.

Хозяин для начала только качал головой и утверждал, что он не может выполнить моего желания, но наконец не устоял перед моими просьбами. Я перемерял неисчислимое количество брюк, после чего все-таки обнаружилась одна пара, в которую я кое-как влез. Эффект был, прямо скажем, необычен. Брюки были узки. Все швы на них готовы были лопнуть. На талии мне их застегнуть не удалось, на задней части они были опасно натянуты, а впереди — слишком свободны.

— Ты просто неотразим! — констатировал Зденек и поскорее открыл дверцу "тойоты". — Присаживайся.

— Я уж лучше пойду пешком.

— Пешком?..

— А вдруг они лопнут? — вслух подумал я, воспринимая все это совершенно серьезно.

Представьте себе, все переговоры в Кампале я должен был провести в этих проклятых брюках и, по большей части, стоя. В качестве сувенира я привез их в Чехословакию. Я заплатил за них 320 шиллингов, т.е. 48 долларов пошлины, и должен вам сказать, что они стоили того, так как забыть о таком приключении просто невозможно.

Том пошел разыскивать грузовик, а мы вдвоем держали антилопу гну, которая весит 350 кг и обладает силой вместе взятых пятерых крепких мужчин. Мы привязали животное к деревцу и связали ему передние ноги. Я при этом держал его голову, а наш африканский помощник улегся на него, чтобы оно не слишком дергалось. Ждать пришлось долго, особенно мне ожидание казалось нескончаемым, так как я только теперь ощутил, как болят все мои бедные косточки. Я проклинал Тома как никудышного водителя и решил никогда и ни за что не садиться с ним больше в машину. Свое решение я выполнил. Наконец Том вернулся вместе с грузовиком. Пока антилопу водружали в машину, я из последних сил отошел в сторонку и в положении стоя попытался найти такое положение, в котором можно было бы не чувствовать боли. Я не мог ни сесть, ни лечь, даже выпрямиться не мог. До лагеря было по крайней мере километров тридцать, дорога была вся в рытвинах. Том послал африканцев с антилопой вперед, а сем медленно и осторожно повез меня в лагерь. Мы ехали два часа, и эти два часа были тяжелым испытанием в моей жизни. В лагере я от пояса до лопаток прочно "обклеился" липким фиксирующим бинтом. Три дня и три ночи я просидел на стуле около костра за нашей хижиной. Примерно на седьмой день я привязал себе на спину толстую доску, выдолбленную по моим размерам, и двинулся потихоньку встречать свою жену Здену, как раз в это время впервые прилетевшую в Африку. По дороге мы остановились в больнице, где и обнаружилось, что с левой стороны вдоль позвоночника у меня двойной перелом пяти ребер и сильно повреждена почка.

Мы отправились на отлов с восходом солнышка. Только что прошел дождь, на колеса налипала грязь, потом машина кое-как заскользила по мокрой траве. У нас было отличное настроение.

И не только потому, что это был первый более или менее приличный день после продолжительного сезона дождей, но и потому, что мы нашли прекрасную жирафу — у нее была ослепительно белая шерсть с прелестно очерченными темно-коричневыми пятнами. Это была самая красивая жирафа из всех мной виденных. Я тут же дал ей имя Белоснежка, и мы припустились за ней как те самые семеро гномов. Мы решили поймать ее во что бы то ни стало, оба джипа разъехались, зажав ее с обеих сторон, и хорошо еще, что была такая грязь, что мы не могли слишком быстро ехать, а она — бежать. Ровно через две минуты из моей машины пошел дым. Я остановился, открыл капот и обнаружил, что причиной дымления были всего-навсего провода от аккумулятора, так что я их просто повыдергал. Второму джипу повезло — его экипаж сумел накинуть на Белоснежку лассо. Я выпрыгнул из своей дымящейся машины и бегом помчался за ней. Охотники из второго джипа держали ее. Но наша Белоснежка оказалась не такой уж хрупкой — она раскидала всех нас и пустилась наутек. Я, конечно, попытался ухватить ее за хвост — это давно проверенный метод. Жирафа, однако, тщательно наблюдала за мной, вовремя изготовилась и лягнула меня, да еще как — я попытался увернуться, но она сумела угодить в самое наше чувствительное место. Я, естественно, тут же покатился на землю и увидел небо в алмазах. Белоснежка, видимо, из простого любопытства снизила скорость и поглядела на меня. Этих секунд хватило для того, чтобы я опомнился и ухватился за лассо, затормозившее рядом со мной. Я, конечно, страшно обозлился, в силу чего обмотал лассо — как альпинист канат — вокруг пояса, кинулся к ближайшему пеньку, уперся в него ногами и руками и решил: будь что будет! Петля обвилась вокруг шеи Белоснежки и начала душить ее, волей-неволей ей пришлось замедлить бег. Мне пришлось выдержать это чуть ли не четвертование, в то время как африканцы из обоих джипов прыгали вокруг нее, но поймать так и не решались. А когда пришло подкрепление с огромным ящиком, они вдруг осмелели и накинулись на нее все вместе.

Это было слишком даже для крепкой Белоснежки. После этого происшествия у меня две недели заживал огромный синячище в низу живота и долго еще потом это место побаливало. И только врач в Дворе Кралове установил, что у меня трещина в крестцовой кости.

Жирафам, видно, суждено наносить ущерб моему здоровью, так как следующее ранение я получил, когда мы загоняли в ящик для транспортировки сетчатую жирафу. Ящик стоял в конце длинного огороженного прохода, ведшего к загону. Когда жирафы оказывались в проходе, мы подталкивали их дубинками до тех пор, пока они не забегали в ящик. Одна из них все пятилась и старалась попасть обратно в загон. Неожиданно она так сильно ударила копытом по моей дубинке, что она чуть не разлетелась в щепки. В этот момент мой помощник с перепугу уронил свою дубинку на землю. И тут вдруг жирафа резко попятилась, доломав мою дубинку, которую мне и так уже было трудно держать. Меня отбросило к загону, после чего мне удалось приземлиться точнехонько на брошенную на землю дубинку. В результате — перелом четырех ребер, для разнообразия с правой стороны. Вновь повторились все лечебные процедуры, пришедшиеся совсем уже некстати, потому что надо было организовывать самый большой в моей жизни транспорт животных в Чехословакию.

В начале 1975 года мы ловили носорогов в верхнем течении Нила в области Самба. С разведывательного самолетика нам по радиосвязи сообщили местонахождение двух самок и одного подросшего детеныша. Когда мы приблизились к носорогам, они пустились наутек. Я обрадовался, увидев, что детеныш — самка, последняя, которую нам нужно было поймать. Нам удалось быстро отделить ее от взрослых самок и накинуть лассо. Мы повыскакивали из джипа, бросились на детеныша, стараясь связать его. В первую очередь я коротким лассо связал ему задние ноги, но передние связать не удалось — восьмисоткилограммовая "детка" стряхнула с себя туземцев и, комично подпрыгивая (что ничуть не снижало опасности), обратилась против нас. Мы набросили на передние ноги специальное короткое лассо. Туземцы снова накинулись на детеныша, продолжающего сопротивляться. И вот, дернувшись в очередной раз, он успел резко ударить меня правой стороной головы по левому плечу. Раздался треск, плечо заболело — и все вроде было ничего. И только когда мы, наконец, связали его, я вдруг перестал владеть рукой и даже не мог ее поднять. Ночью пришлось спать на правом боку, так как плечо распухло и болело невыносимо. Две недели я подвязывал руку платком, потом боль стала отступать. С тех пор в определенных положениях рука снова начинает болеть; должен признаться, что по болевым ощущениям я выучился предсказывать погоду. В Дворе Кралове рентгеновский снимок показал, что носорог перебил мне ключицу и ребро под ней и что оба перелома, к сожалению, плохо срослись.

Я описал только те травмы, из-за которых я некоторое время не мог работать и последствия которых ощущаю до сих пор. Мне пришлось подвергнуться еще и многим мелким неприятностям, которые, правда, приключаются с людьми, даже если они сидят дома — переломанные пальцы, неисчислимые порезы, сотни колючек, вонзающихся, куда им вздумается. Например, я постоянно ощущал режущую боль в глазу. В Найроби я зашел в глазную поликлинику, где и нашли тонкую колючку, застрявшую в белке глаза; ее, конечно, вытащили, но опасались при этом, что в ранку может попасть инфекция. И представьте себе — с тех пор я вижу лучше!

Кладбище в буше

На террасе крошечного кафе в Найроби я распространялся Типпу о своих планах.

— Нам нужно наловить таких зверей, каких мы еще ни разу не ловили. Нечто совершенно новое, редкие виды!

Типп странно уперся взглядом в какую-то точку впереди себя и ничего не отвечал.

— Мы наловим зверей, которых нет ни в одном зоопарке Чехословакии.

Типп вертел в пальцах бокал и молчал.

— Теперь мы будем ловить зверей не только для зоопарка в городе Двур Кралове, — продолжал я. — Мы будем ловить животных для одиннадцати чехословацких зоопарков. И этим наша экспедиция отличается от предыдущих.

Типп молчал.

— Ты меня вообще-то слушаешь?

— Слушаю, — отвечал он в глубокой задумчивости.

— Тогда скажи хоть что-нибудь!

В крошечном кафе было очень уютно, кока-кола — охлажденная, что в Африке считается признаком обслуживания по классу люкс. Все это кому угодно подняло бы настроение, но Типп сидел, повесив нос, и наконец мне все это показалось подозрительным.

— Ты считаешь, что план нехорош?

— Хорош, Джо, — ответил он подавленно. Типп был пилотом одной из сотрудничающих с нами фирм. Мы были знакомы по прошлым экспедициям. Он был всегда весел, полон энергии и энтузиазма. Страстно любил природу и вообще был замечательный парень. А сейчас... Человека как будто подменили.

— Так что, будем работать? — я дружески хлопнул его по спине.

— Будем работать, — сказал он тихо.

Через два дня после этого разговора рано утром мы сели в самолет Типпа. Нам надо было сделать разведку и найти районы, удобные для отлова. Была прекрасная погода, и я заранее радовался полету. Это такое чарующее ощущение... Вы сидите в самолете, под вами плывут необозримые просторы, непроходимые джунгли, поросли колючего кустарника, горы, реки и степи, вы на все это смотрите и оказываетесь в полном плену у этой завораживающей красоты.

— Это так тяжело, Джо! — вздохнул Типп перед вылетом, и вид у него стал точно такой же, как тогда в кафе. Я, правда, знал, что Кения опять предпринимает меры по ограничению торговли, многие частные фирмы уже ликвидированы, некоторые фабрики национализированы, а многие предприниматели уехали в Южную Африку. Может, об этом и думал Типп, восторженно влюбленный в природу, для которого бизнес никогда не был главным в жизни?..

— Тяжелые времена, — снова вздохнул Типп.

В этот момент мы получили разрешение на взлет, но Типп еще успел сказать:

— Ты во всем убедишься сам, Джо!

Именно об этом разговоре я вспомнил, когда посмотрел с самолета вниз и пришел в ужас. Вот, оказывается, о чем говорил и думал Типп...

— Этого не может быть... — повторил я уже несколько раз подряд.

Под нами простиралось огромное кладбище животных, тысячи скелетов лежали в истомленных засухой зарослях. Я чувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Джо, мог ты предположить, что это так ужасно?..

Нет. Даже в кошмаре. Когда я был в этих местах в последний раз, повсюду бродили огромные стада животных, повсюду кипела жизнь. А теперь в национальных парках, ранее буквально переполненных зверьем, все было пусто и мертво.

С Африканского континента непрестанно и неудержимо уходит вода. Причиной катастрофических перемен, которые стали давать о себе знать еще в четвертом веке до нашей эры, было исчезновение растительности в области Сахары. Эти перемены в природе неумолимы, несмотря на то, что современные африканские города и промышленные центры растут. Однако в Африке исчезает не только вода, а вместе с ней и богатая растительность, — вымирает и редчайшая дикая фауна, которая здесь сохранилась в качестве почти единственного свидетельства жизни древнейших времен. А тут еще появился человек-охотник, причем в самых разнообразных формах: сначала первобытный охотник, убивавший ради еды и одежды, потом охотник-колонизатор, не считавшийся ни с чем и только ради собственного удовольствия или же в интересах "защиты" своих полей и стад совершенно легально уничтоживший чуть ли не полностью отдельные виды животных, далее браконьер, убивавший носорогов только из-за одного его рога и слонов из-за бивней, и, наконец, современный охотник, снаряженный самой что ни на есть новейшей техникой.

В качестве примера можно привести такие данные: начиная с 1600 года, было полностью истреблено 36 видов млекопитающих из первоначального количества 4226 видов и 94 вида пернатых — из первоначального количества 8684 вида.

Я, конечно, упоминаю об очень длительном процессе. Но ведь я увидел в тот момент чуть ли не всю Африку, превратившуюся в необозримое кладбище.

— Джо, с 1972 года здесь не было дождей! — сказал мне Типп. — И вот результат. Это же просто ужас! При виде всего этого и мужчине не стыдно заплакать.

Я был в состоянии настоящего шока и никак не мог прийти в себя. Вечером, когда мы сидели на веранде бунгало, где мы поселились вместе с Типпом, разговор шел о чем угодно, но думали мы об одном и том же: о десятках тысяч скелетов.

Не могу забыть, как совершенно обессиленная слониха лежала на опушке выжженных джунглей.

— Джо, нет необходимости ступать так осторожно, — сказал мне тогда Типп.

— Организм ее уже не способен мобилизовать оборонительные рефлексы. С ней все кончено, Джо...

Для охотника, пережившего при отлове слонов немало драматических моментов, грозивших смертельным исходом, это было просто страшно — безбоязненно подойти к могучему животному, которое считается царем африканских зверей.

— Ты только взгляни на эти глаза, — прошептал Типп.

Они были схожи с глазами старого, больного, невероятно усталого человека, который жаждет только одного: смерти. Слониха не могла оторвать взгляда от того места, где... лежал ее мертвый слоненок. Процесс разложения еще не начался, слоненок явно погиб совсем недавно. А через минуту рядом с мертвым слоненком останется его мертвая мама.

Во время своей работы в Африке я не раз имел возможность убедиться в том, что у слоних необычайно развито материнское чувство. Мне известен такой, например, случай — только что родившийся слоненок погиб через несколько минут. Слониха прижала его хоботом к своей груди и четыре дня носила буквально «на руках». Она клала его на землю только тогда, когда ей уже совсем необходимо было поесть. Остальные слонихи терпеливо ее поджидали, внимательно присматривая за мертвым слоненком и охраняя его от врагов.

Я наблюдал также за стадом, которое ускоряло или замедляло ход, приспосабливаясь к шагу одной старенькой слонихи. Она действительно была стара, клыки уже выпали, но рядом с ней бежал слоненок, плод ее поздней любви. Когда слоненок сосал, все стадо деликатно останавливалось и любезно поджидало их. Детеныш спокойно кормился, после чего стадо продолжало свой поход дальше. Когда слоненок уставал, мать подставляла под него хобот, приподнимала его и осторожно подталкивала.

Известна мне и история одной слонихи, которая с двумя слонятами отправилась за водой в стокилометровую даль. Перед тем, как уйти, она докопалась до грунтовой воды, как следует напилась и пошла через полупустыню. Стояла невыносимая жара, так что, пройдя 25 километров, слонята уже не могли идти дальше. Тогда слониха открыла рот, сунула хобот себе в горло, набрала воды из желудка и облила ей слонят. Такой „душ“ она устраивала еще несколько раз; так они благополучно добрались до желанной реки.

Мне пришлось наблюдать и то, как стадо приноравливало ритм хода и еды к силам беременной слонихи, которая уже вот-вот должна была родить и передвигалась с огромным трудом. Когда будущая мать обессиливала, все стадо собиралось вокруг нее в терпеливом ожидании...

Одна из ночей в нашем лагере была очень беспокойной. Мы поймали пять великолепных слонят, как по заказу отвечавших всем условиям транспортировки в Чехословакию. Примерно около полуночи слонята начали жалобно трубить, призывая на помощь своих матерей и "тетушек". И представьте себе, их услышали! Слонихи напали на лагерь, разнесли загородку в щепки и увели с собой своих детенышей.

В Африке мне не однажды приходилось фотографировать в самых трудных и рискованных условиях. Но как-то раз я не смог нажать на спуск... вернее, совершенно забыл о фотоаппарате, который держал в руках. Меня просто заворожила картина, которую я увидел: слоненок спасал свою мать. У слонихи прямо под клыками был оторван хобот, а слоненок отрывал веточки и буквально кормил свою маму, вкладывая их в ее рот.

Отношения в материнском слоновьем стаде поразительны, и животный инстинкт, а может, и настоящее чувство, остается для человека интереснейшей тайной.

Многому, что я знаю, я научился именно в этих местах. Но когда-то тут были тысячи слонов, а сейчас...

— Что будешь делать, Джо? — спросил Типп, и его голос вернул меня к действительности. До моего сознания дошла причина моего пребывания здесь: ведь мы должны наловить зверей для чехословацкого сафари.

— Да, отлов менее выносливых видов исключается. Мы не довезем животных до дома. Так что будем ловить только носорогов и зебр.

— Если ты найдешь их, Джо!

В лесу, где располагался в 1971 году наш "носорожий" лагерь, нам каждый день встречалось по крайней мере сорок носорогов. А сейчас, во время разведки с воздуха, мы не увидели ни одного.

— Даже если ты найдешь их, Джо, — продолжал Типп, — это будет еще не все. Где ты достанешь корм? Я просто убежден, что во время этой жуткой засухи ты не раздобудешь ни в Кении, ни в Уганде, ни в Танзании ни мешка сена!

Хотя бы мешок сена... а ведь путешествие на корабле из Момбасы в Чехословакию длится 35-40 дней. За это время для кормления животных потребуются сотни мешков сена, люцерны, жмыха и различных гранулированных кормов. И, кроме того, в лагере тоже нужно чем-то кормить пойманных животных.

— Тысячи коров и коз, дававших молоко, погибли от голода, Джо. Можешь себе представить, что творится с населением? В Кении пытаются решить эту проблему за счет импорта продуктов питания, но этого недостаточно. Все это очень плохо, Джо! Очень плохо...

— Цены на диких зверей повысились просто фантастически. Слоны, которых в Восточной Африке всегда было более чем достаточно, стали редчайшими животными. Слоненок сейчас стоит тысячу сто английских фунтов, а ведь это умопомрачительная цена!

Типп был прав. Когда в начале экспедиции мы заключали контракты, за зебру Греви нам удалось "выторговать" цену 1100 долларов за одно животное. Когда мы уезжали из Африки, одна такая зебра стоила уже 1800 долларов. Так же как и носороги — они стоили по 6000 долларов, а теперь были по 7000 долларов.

Таким образом, стоимость всех животных, которых мы вывезли в Чехословакию, автоматически — исходя из ситуации на мировом рынке — повысилась на четверть, а то и на треть первоначальной стоимости.

Но тогда, во время той злополучной разведки с воздуха, когда мы с Типпом наконец разговорились, у нас на руках не было еще ни одного животного, а я даже представить себе не мог, какие невероятные трудности нас ждут впереди.

— Что ты будешь делать, Джо?

— Мы не сдадимся. Это просто невозможно, чтобы мы не нашли зверей и удобные площадки для их отлова. Но здесь мы будем ловить только зебр и носорогов.

Позднее я часто вспоминал об этом разговоре. В том, насколько правильным было принятое тогда решение, я убедился очень скоро по возвращении в Чехословакию, т. е. уже после окончания экспедиции.

Голландец Ван ден Бринк закупил в Кении масайских и сетчатых жираф и отправил их на карантин в Польшу. Через несколько дней мне позвонил директор Братиславского зоологического сада и попросил меня немедленно приехать — у них внезапно погибло сразу пять жираф. При вскрытии присутствовала группа сотрудников и я — в качестве эксперта СЭВ.

Результаты вскрытия потрясли всех. Причиной смерти было не заболевание, а полное истощение. Когда мы вскрыли животных, мы тут же проверили, находится ли около жизненно важных органов слой жира, который там обязательно должен быть. Но вместо жира мы обнаружили совсем немного водянистой, студенистой массы. Тогда же я предсказал, что, если из жираф Ван ден Бринка выживут хотя бы две, то и это будет слишком хорошо.

Точно так же шли дела и у одной западногерманской фирмы, которая привезла животных за месяц до нас. В целом погибло 68 процентов зверей, причем половина еще в море.

Поэтому мы в Африке отлавливаем зверей сами, хотя нам и помогают некоторые фирмы. Из стада мы отлавливаем только здоровых животных, а в лагере со всей ответственностью заботимся о них.

Кроме зверей, нового человека в Африке "подкарауливают" самые необычные болезни. Еще в первый свой приезд я заболел малярией, правда, в легкой форме. Так как мне были неизвестны признаки этого заболевания, я решил, что у меня ревматизм — болели все суставы и голова, бросало то в жар, то в холод. Лечился я своеобразно; удерживал тело против течения в реке Ишаша в надежде, что это упражнение поможет снять боль в суставах. Через восемь лет во время экспедиции в Зимбабве у меня сильно поднялась температура. Ужасно разболелись голова, суставы и поясница. От боли невозможно было ни сидеть, ни лежать. Я сразу же принял большую дозу лекарства от малярии, но это не помогло. На четвертый день боли и лихорадка стали невыносимыми, и сын Зденек уже почти у замбийской границы развернул машину и, проехав 1700 километров без остановки, отвез меня в Найроби. Доктор моментально уложил меня в больницу, где через три дня, после усиленного курса противомалярийных инъекций удалось остановить болезнь. Я так ослаб, что даже ходить не мог; у меня ослабло зрение и сильно понизилось давление. Оказалось, что я в тяжелой форме перенес церебральную малярию.

Африка кишит паразитами, которые проникают в любой организм. Чаще всего они поселяются в кишечнике и печени, иногда даже в крови. Спастись от них можно только полной стерильностью. Необходимо избегать застойных вод, в которых обитает множество беспозвоночных, переносчиков опасного билхарциоза (заболевание печени). Помогают и глистогонные средства. До сих пор нам везло — в течение двух-трех месяцев по возвращении в Чехословакию нам удавалось полностью избавиться от всех паразитов.

Отлавливая жираф, мы стремились узнать о них как можно больше подробностей, так как в европейских зоопарках было распространено мнение, что животные эти очень чувствительны к условиям жизни, им нельзя сильно намокать, они не переносят ветра, что зимой их надо содержать в крытом павильоне при температуре 20-22° Цельсия.

За пять лет изучения жираф в природной среде мы выяснили, что это очень выносливые животные. Угандские жирафы в сухой сезон пережидают полуденную жару в тени деревьев, где температура воздуха достигает 42-46 градусов, на солнце при этом бывает больше 60 градусов. Начиная с полуночи и до восхода солнца температура понижается до 11-15 градусов. В Намибии ангольские жирафы в самые холодные месяцы легко переносят морозы до пяти градусов и постоянный, иногда достаточно сильный ветер.

В сезон дождей или во время бури жирафы поворачиваются спиной к ливню и целыми часами ждут, пока он кончится. Я часто видел, как они с трудом, медленно бредут по колено в воде и грязи, стоят под дождем в буше и не торопясь общипывают листочки с акаций, время от времени встряхивая головой.

Жирафы живут в крупных или мелких стадах. Предводительствует всегда крупная, сильная, опытная жирафа, а могучий жираф только сопровождает стадо, в котором не существует строгой иерархии. Мелкие стада складываются из трех-пяти животных, чаще всего их в стаде бывает от семи до двенадцати. Самое большое стадо, которое нам удалось увидеть, насчитывало более 160 голов.

Во время отлова зебр в Карамодже нам удалось поймать очень красивую молодую самку зебры, и мы выпустили ее в загон к остальным. Она очень мало ела и худела на глазах. Мы боялись, что она погибнет, и недели через две отпустили обратно в буш. Однако зебра не покидала территории лагеря, паслась около загонов, всего несколько раз уходила в буш пощипать травки, бегала к реке напиться. Когда наступал вечер, она становилась боком поближе к ограде загона, пристраиваясь таким образом к "своему стаду". Мы ставили рядом с ней ведро с кукурузой и оставляли ее в покое. Дня через три ее было просто не узнать. Она окрепла, приобрела отличную форму и привыкла к людям. В один прекрасный день мы открыли вход в загон, и она сама вошла туда. Мы назвали ее Угандой — это наша самая лучшая зебра, она подарила нам первого в истории нашего зоопарка зебреночка.

Зебра Чепмена. Князь Фердинанд Неапольский разводил у себя при дворе зебр — похоже, что это были первые зебры в Европе. Первые сведения о зебрах сообщил в 1591 году Эдуардо Лопез — сведения были из Анголы. Граф Эммануэль Нойендорф в письме от 11 февраля 1678 года пишет Джекобу Рудольфу о том, что эфиопский посол вез в подарок японскому императору двух зебр, которые стоили сто шестьдесят тысяч талеров. Немец Петер Кольт, который путешествовал в Капской области и описал ее природу, опубликовал снимок зебры и назвал ее "квадрупес пульхеррима", т. е. самое прекрасное из животных.

Зебра Бема.

Рисунок шерсти дамарской зебры.

Зебры Бема в заповеднике Амбосели у подножия Килиманджаро, Кения.

Дамарская зебра с жеребенком в Национальном парке Этосха, Намибия. В прошлом веке было написано: "Огромное количество зебр, носящихся по Африке, имеет такую стоимость, что мы не можем не думать о том, как их можно использовать". В течение многих лет охотники за шкурами бродили по Африке, и выстрелы из их ружей были слышны в любое время дня и ночи. Пули вырезали из убитых животных и использовали снова. В восьмидесятые годы — так сказать, для начала — была полностью истреблена зебра квагга. Самое страшное, что до сих пор за пределами национальных парков систематически уничтожаются все подвиды зебры.

Рисунок шерсти на спине зебры Гартманна.

Кадр аэрофотосъемки, проведенной "в целях обнаружения" зебры Бема в районе Лонгопито, Кения.

Гепард.

Зебры Бема на склоне кратера Нгоронгоро. Танзания. Примерно в 1900 году в Германии были предприняты попытки выращивания зеброидов, т. е. помеси зебры и лошади. Господин Шредер, коннозаводчик и председатель общества, написал несколько позже, что наиболее выгодным предприятием этого общества было кораблекрушение, во время которого погиб застрахованный на огромную сумму транспорт зебр, переправляемых в Европу.

Колючки в буше на берегах рек удивительным образом превращаются в такие вот цветущие кустики.

Трехрогий хамелеон — житель древних лесов Южного Камеруна, длиной сантиметров пятьдесят. Питается насекомыми, мелкими ящерицами и птенцами. Живет в кронах деревьев и кустарников. Самочка спускается на землю только ради того, чтобы отложить до сорока яиц.

В кратере Нгоронгоро.

Тарантул — самый крупный ядовитый паук в тропиках. Достигает не только внушительных размеров — до десяти сантиметров, но и доживает до солидного, двадцатилетнего возраста. Охотится на мелких животных и насекомых. Известен случай: в берлинском зоопарке тарантул умертвил воробья.

Камни, причудливая форма которых обусловлена деятельностью воды. На боковых поверхностях таких камней обнаружено множество рисунков древних жителей, изображающих антилоп, слонов, жираф, гиен, импала, куду, леопардов, львов, зебр, единорогов, черепах, змей, антилоп, страусов, носорогов, коров и овец, а также культовые рисунки и изображения женщин и детей. Фотография сделана на территории фермы Этемба в Юго-Западной Африке.

Пустыня Намиб.

Как Отьен стал мужчиной

В Уганде наш лагерь располагался на берегу речки Грик — в Карамодже, точно там же, где и несколько лет назад. Вы даже представить себе не можете, с какой радостью я ожидал встречи со старыми друзьями и разговоров о прежних временах.

Я отправился в деревню Набисва набирать рабочую силу. Многие из собравшихся местных жителей меня узнали, я по их лицам видел, что они рады моему приходу, но все же что-то здесь было "нечисто".

Со всех сторон так и сыпались вопросы:

— Бвана, ты принес еду?..

— А лекарства?..

— Бвана, почему тебя так долго не было? У нас нет денег!

— Ты нам дашь сигареты?

Все хотели мне что-то сказать, все друг друга перекрикивали, и все-таки я видел, что они как-то изменились, как будто они вдруг разучились смеяться. Мне тут же рассказали, что многим из них пришлось отправиться в поисках куска хлеба в другие края, что многие умерли — конечно же, по причине болезней, нехватки лекарств и в результате истощения.

Все развеселились только тогда, когда я спросил об Отьене.

Когда-то Отьен работал в нашем лагере с лассо. При отлове с ним приключилось несчастье, его серьезно ранило и... одно ухо у него повисло на мочке. Бедняга орал от боли, а все вокруг только посмеивались: "Без уха он — не мужчина!" Отьен это тоже сознавал, так как даже после того, как я сделал ему успокоительный укол, он продолжал выкрикивать: "У меня было ухо, я был Отьен! У меня нет уха — я больше не Отьен!"

Перевязав его на скорую руку, я отвез его в больницу. Туземцы были изумлены и не могли понять, как это белый господин вдруг взял на себя такой труд и повез за сто километров в больницу их чернокожего друга. Когда через несколько дней я снял с него повязку, все население лагеря собралось вокруг нас. Негры стояли с одной стороны, белые — с другой. Все напряженно ждали, что же будет с Отьеновым ухом.

Оно оказалось там, где ему надлежит быть. Туземцы по одному подходили к Отьену и собственными глазами рассматривали это чудо. Потом они снова выстроились в ряд и самый старший по возрасту негр с достоинством провозгласил:

— Отьен снова стал мужчиной!

Остальные смеялись, прыгали и взвизгивали, так что в лагере получилось небольшое торжество.

И вот сейчас, когда я спросил об Отьене, все принялись хихикать и вспоминать малейшие подробности.

— Бвана, мы приведем тебе Отьена! — развеселились они окончательно.

Сначала смысл происходящего скользнул как-то мимо моего внимания. Я понял все только тогда, когда увидел Отьена перед собой. С минуту он молча смотрел на меня, потом тихо сказал:

— Бвана... это ты?

С обеих сторон его поддерживали двое мужчин. Потом он освободился от них и сделал пару шагов мне навстречу. Шагал он тяжело, напрягая последние силы, а вокруг все зубоскалили.

— Бвана, Отьен — опять не мужчина.

Я ничего не мог понять.

— Бвана, — прошептал Отьен и покачнулся.

Схватив его за руку, я почувствовал, что она горячая и влажная.

— Что с тобой?! — спросил я его.

— Отьен больше не мужчина! — смеялись вокруг.

— У Отьена есть ухо, Отьен — мужчина! — совершенно серьезно заявил я.

При этом я видел, что по его лицу стекают струйки пота. Взгляд его был неподвижен, а тело сотрясалось в лихорадке.

— Отьен, сядь!

— Отьен не может сидеть! — все хихикали. — У Отьена нет задницы. Отьен — не мужчина!

Я присмотрелся к указанной части тела. На Отьене были трусики — так же как на любом жителе диких джунглей. Они носят их, собственно, всю жизнь. Если они рвутся, на них нашивается заплата, а на разорванные заплаты — еще заплаты. Таким образом, создается интересное "произведение искусства"...

— Отьен, ты болен? — спросил я участливо.

— Отьен не может сидеть! Отьен больше не мужчина! — перекрикивали друг друга туземцы.

— Бвана... — тяжело вздохнул Отьен. — Я больше не смогу ловить для тебя зверей.

— Почему ты не сможешь ловить для меня зверей?

Он не ответил... Быстро и осторожно я уложил его в джип. Отьен и вправду не мог сидеть. Когда мы везли его в лагерь, он всю дорогу простоял на коленях, оперев голову о сиденье, и только вздыхал от боли. Я надеялся, что когда мы останемся одни, Отьен, наконец, расскажет о своей загадочной болезни. Но он все молчал. Когда мы приехали в лагерь, из машины его пришлось вынести на руках. Он уже не мог сопротивляться. Он только смотрел на меня влажными глазами и повторял: — Бвана... я уже... не смогу... охотиться...

Прежде чем потерять сознание, он показал на трусы. Когда я снял их с него, то обнаружил обширный абсцесс. У Отьена была высокая температура и острое заражение крови. Дни его или даже часы были сочтены, но все-таки оставалась еще надежда на то, что его спасет немедленное хирургическое вмешательство.

У туземцев попросту нет денег ни на врачей, ни на лекарства. Но их колдуны знают множество трав, которые во многих случаях оказывают эффективное действие. Отьен, однако, не пошел ни к знахарю, ни к колдуну.

Я не мог понять, почему он этого не сделал. Когда все было позади, я расспросил об этом повара Ливора. Ливор был достаточно интеллигентен, немного знал английский, был моим наперсником и рассказывал мне много интересного о жизни туземцев.

— Скажи мне, почему Отьен не стал лечиться? — спросил я его.

— У него была рана на заднице, а это большой позор.

— Почему же позор?

— Это рана не для мужчины.

Ливор после этого перечислил мне все части тела, на которых настоящий мужчина не должен иметь никаких болячек. В течение этого разговора мне стало, например, ясно, почему среди местного населения так распространены венерические болезни. Вот почему Отьен скрывал свое ранение до тех пор, пока у него хватало сил. Но, наконец, болезнь перешла в такую стадию, что таиться дальше было просто невозможно, и Отьен перестал "быть мужчиной". Ливор мне объяснил, что если бы даже Отьен плюнул на предрассудки и обратился к знахарям и колдунам, ни один из них не стал бы его лечить, так это было ниже их достоинства.

Я дал Отьену ударную дозу антибиотиков, кое-как обработал рану и погнал машину в больницу. Правда, ездить быстро по ужасным африканским дорогам практически невозможно. Я мчался буквально наперегонки со временем... В здешней "дисциплине" я, правда, достаточно поднаторел, но ведь на этот раз речь шла о человеческой жизни. Могу признаться, я не был убежден, что Отьен переживет эту кошмарную дорогу.

В лагере все с нетерпением ждали нашего возвращения. Но больше всех, видимо, переживал Джимми, наш партнер из одной фирмы. Вместе с ним мы должны были наловить множество зверей, а рабочая дисциплина стояла на самом низком уровне. Пока что мы не поймали ни одного животного.

Когда мы с Отьеном вернулись обратно, туземцы плотным кольцом стояли вокруг мрачного Джимми.

— Если бы я с каждым захворавшим носился по больницам, я не заработал бы ни пенни.

Тем не менее он любезно поделился своими запасами антибиотиков широкого спектра действия, которые мне были нужны для лечения Отьена, и в тот момент я подумал, что Джимми в общем-то парень, что надо. В этом мнении мне позже довелось утвердиться при очередном приключении с тем же Отьеном.

Отьен, таким образом, был жив и почти здоров, хотя врач-индус, который его в больнице оперировал, отнесся к происходящему весьма скептически. В Африке мне не раз доводилось убеждаться в том, насколько хорошо на негров из диких джунглей действуют лекарства, так как их организм представляет собой как бы нетронутую целину. Вот и Отьен выкарабкался из этой истории потрясающе быстро.

Да, я вам еще должен рассказать, каким необычным способом туземцы проверили, выздоровел ли Отьен окончательно.

Вокруг Отьена они образовали круг. Он был худой, ослабевший, и я видел, что ему совсем не все равно, что будет дальше, потому что ему-то это было известно точно. Дело в том, что, когда Отьену пришили оторванное ухо, ему пришлось перенести тяжелое испытание. Все до единого жителя деревни Набисва подходили к нему и дергали за ухо. Им надо было убедиться, крепко ли оно держится. Тогда у меня были опасения, что из-за этой несчастной проверки Отьена еще раз придется везти в больницу. И вот теперь Отьен тихонечко стоял и ждал...

— Повернись! — крикнул высокий, достойного вида туземец, который по всей очевидности обладал в деревне наибольшим авторитетом.

Отьен повернулся и... туземец чисто европейским способом сведения счетов, то есть пинком, убедился, на месте ли у Отьена "соответствующая вещь". Отьен и глазом не моргнул. Шов был еще свежий, ему, должно быть, было очень больно, но он мужественно выдержал очередное испытание.

Я вспомнил об ухе... Если сейчас все черное население захочет убедиться в том, что у Отьена все в порядке, то мне, пожалуй, надо будет что-то предпринять, хотя в дела туземцев я предпочитал не вмешиваться. Слава богу, мои опасения оказались напрасными.

— Отьен — опять мужчина! — объявил серьезным тоном негр, отвесивший Отьену пинка, и на этом все кончилось.

Правда, с Отьеном у нас была еще одна проблема. Как вы знаете, он когда-то работал у нас с лассо. А так как он ослабел после болезни, мы подыскали ему в лагере работу полегче, которую он выполнял и после своего выздоровления. Я не заметил, что Отьен от этого по-настоящему страдает. Это заметил Джимми.

— Слушай-ка, этот твой Отьен ходит как мокрая курица, — сказал он мне в один прекрасный день. — Надо бы дать ему в руки лассо.

Когда Отьен первый раз после болезни вышел на охоту, для него это был просто праздник. С тех пор он работал с лассо, а мне подвернулся случай утвердиться в мнении, что Джимми и вправду парень, что надо.

Многие виды животных ведут общественный образ жизни, что очень схоже с нашей, человеческой жизнью. Они обитают на строго ограниченной территории совместно с представителями своего вида, и каждое из них в определенной группе занимает свое определенное место. Животное, живущее в одиночестве, вынуждено обо всем заботиться самостоятельно: отыскать пищу, построить жилье, воспитать потомство и быть все время настороже, опасаясь врагов. Животные же, ведущие общественный образ жизни, в определенной степени распределяют свои обязанности в стаде, что дает им много преимуществ — прежде всего обеспечивается большая безопасность и большее количество пищи. Сообщества могут включать членов одной семьи (как, например, у бобров), но могут быть и гораздо более обширными (например, у обезьян). Некоторые образуют свободные сообщества (колонии морских птиц), другие заключают прочный, внутренне не изменяющийся союз.

Каждый из членов звериного сообщества занимает строго определенную ступеньку иерархической лестницы. Выше всех стоят самые сильные, ниже те, кто послабее. У млекопитающих иерархия намного прочнее, чем у других животных; главенствующее животное в стаде — это не тиран, но тот, кто берет на себя ответственность за защиту своей группы от внешних врагов, и вместе с тем решает споры между членами группы прежде всего посредством угрозы вмешательства с его стороны в случае продолжения драки. Иерархия очень полезна — в группах с четко установленной иерархией жизнь течет мирно, в них возникает меньше споров, так как каждое животное занимает свое место и не пытается мешать "вышестоящим". Доказано, что виды животных с хорошо организованной иерархией потребляют больше пищи, а их потомство развивается быстрее.

Как только один из членов сообщества почувствует опасность, он тут же начинает бить тревогу: стадо, стая, семья или свора в тот же момент предпринимают все необходимое для сохранения собственной безопасности. Если стаду слонов ничто не угрожает, то все они издают звуки, похожие на кошачье мурлыканье. Положив руку слону под горлом, можно почувствовать, как его кожа дрожит, вибрирует — но "мурлыканья" мы не слышим. Как только появляется опасность, слоны один за другим перестают издавать эти специфические звуки, наступает полная тишина, которая и служит сигналом тревоги.

Иногда случается, что отдельное животное, сообщая остальным об опасности, само подвергается ей в интересах всей группы. Маленькие антилопы импала почти беззащитны, поэтому они живут в стадах, что им помогает хотя бы вовремя сообщить друг другу об опасности. Однажды я видел, как стадо импал в двадцать голов спокойно жевало листву. Вдруг одна из них заметила львицу, отдыхающую в тени дерева. Импала предупреждающе зафыркала. По этому сигналу две антилопы отделились от стада и, тревожно фыркая, побежали туда, где лежала львица. Обнаружив, что у нее нет агрессивных намерений и что она валяется под деревом просто так, они еще с минуту следили за врагом. И только тогда, когда львица задремала, вернулись к стаду, все это время кормившемуся совершенно спокойно.

Интересно предупреждают об опасности газели Томсона — как только одна из них обнаруживает поблизости хищника, она на всех четырех подпрыгивает высоко вверх. При приземлении раздается стук копытец о землю. Этот сигнал настолько выразителен, что газели даже на расстоянии километра замечают его. Но и в этом случае животное, предупреждающее об опасности, обеспечивает стаду возможность бегства за счет угрозы своей собственной безопасности.

Наглядным примером полезности свободного сообщества является самозащита скворцов от самого ярого врага — сокола. Сокол хватает добычу на лету, а так как он буквально пикирует на свою жертву, то часто развивает скорость более ста восьмидесяти километров в час. У него очень сильные ноги и острые когти. Но и у сокола есть "ахиллесова пята" — если он налетает на добычу крылом, крыло ломается. В течение длительного процесса борьбы за выживание скворцы изобрели эффективную систему защиты от врага: как только какой-нибудь бдительный скворец замечает высоко в небе кружащего сокола, он тут же подает сигнал тревоги, а рассеянная до этого времени стая быстро сбивается в кучу, почти крыло к крылу, и движется как монолитная масса. Кинуться на нее — для сокола это означало бы настоящее самоубийство, поэтому он не нападает, а выжидает, пока какой-либо из скворцов не устанет и не начнет отставать. Воспользовавшись удобным моментом, он хватает добычу и улетает. Ослабший скворец не оставляет, таким образом, потомства, которое впоследствии могло бы препятствовать выживанию всего семейства скворцов. Так что сокол, собственно, способствует укреплению их последующих поколений.

Когда-то существовало предположение, что борьба за территорию между представителями одного и того же вида — это борьба за самку. Сегодня уже ясно, что животные таким образом защищают свою территорию из-за корма, который она им предоставляет, причем защищают от представителей своего вида и одинакового пола.

Присутствие животных других видов им, как правило, не мешает. В конце концов, точно так же ведет себя и человек, огораживающий свой участок и запрещающий доступ к нему остальных людей, в то время как его совершенно не волнует, что по его саду бродит кошка или там гнездятся птицы. Среди животных действует принцип, что охраняемый участок должен быть достаточно большим для того, чтобы прокормить отдельное животное, пару, семью или стадо без нарушения биологического равновесия. Это значит, что для травоядных на таком участке должно быть достаточно травы или листьев, а для плотоядных — достаточное количество добычи.

Животное, занявшее определенную территорию, охраняет ее пределы с помощью разного рода сигналов; самыми распространенными из них являются звуковые — птицы распевают не для того, чтобы лишний раз признаться в любви своим подругам; многие разновидности обезьян, так же как и львы, громким рычанием предупреждают своих соплеменников, чтобы они не переходили границы чужих владений. Часто пределы участка отличаются запахами, зрительные сигналы встречаются реже — их используют некоторые разновидности рыб.

До сих пор не было исследовано, до какой степени защита территории связана с половым инстинктом. Самцы антилопы бурой соперничают в пределах собственного участка, стремясь привлечь самок к спариванию. Самка идет на спаривание только с сильным представителем, отвоевавшим собственную территорию. Остальные самцы осуждены жить в "холостяцких" группах без самок. Подобным образом ведут себя и газели Гранта и Томсона, прыгучие антилопы, черные буйволы и антилопы топи. Соотношение между защитой территории и половым инстинктом у различных видов и разновидностей отличается лишь некоторыми деталями.

Неотразимый

Моторы джипов ревут, кузовы их дрожат, напоминая скаковых лошадей, нетерпеливо ожидающих старта. Стадо слонов приблизилось к нам примерно на сто пятьдесят метров, а детеныш, которого мы решили поймать, находится в середине. Даю команду "Вперед!"...

Стадо разбежалось, собираясь исчезнуть в зарослях. Если оно осуществит свой маневр, слоненка мы не поймаем. Нам необходимо опередить слонов. Наконец, мы их догнали, помчались рядом, отрезали путь к зарослям... Первый раунд мы, таким образом, выиграли.

Слоненок не выдерживает скорости бега слоних и начинает отставать.

— Рубен! — кричу я шоферу-туземцу.

Машина притормаживает, лассо обвивает шею слоненка. Рубен осторожно ведет машину: сначала приспосабливается к скорости бега слоненка, потом оба они замедляют темп, и вот уже перешли на шаг.

Три джипа продолжают преследование стада. В этот момент слоненок пронзительно затрубил, и рев моторов не смог заглушить его призыва на помощь. Мать немного отстала, буквально на какую-то долю секунды... прислушиваясь к зову, молниеносно развернулась, проскочила линию фронта джипов и кинулась к слоненку.

Я понял, что это может стоить Рубену жизни. Развернув свой джип, он дал полный газ, но слониха оказалась рядом с машиной Рубена раньше, чем я. Рубен остался один на один с разъяренной слонихой.

Лишь несколько мгновений отделяло меня от него. Они мне казались нескончаемыми. Над поляной и джунглями нависла гробовая, зловещая тишина.

— Рубен, держись!

Рев слоненка и рев моторов заглушают мой голос. Слониха уже пропорола клыками радиатор, вспорола капот, шину, потом приподняла машину в воздух и шваркнула ее оземь. Рубену в открытой машине негде было спрятаться, а слониха изготовилась к следующей бешеной атаке.

В последнюю секунду я выскочил на небольшое пространство, отделявшее Рубена от слонихи, и перегородил этот роковой коридор, который для Рубена решал вопрос жизни и смерти. Я буквально уперся в слониху джипом, и она вдруг поняла, что перед ней объявился новый враг. Она повернулась. Я тоже молниеносно развернулся. После этого она пошла в нападение. Мне пришлось дать задний ход, я маневрировал, как мог, во всех направлениях, как на корриде, только на этот раз куском красного полотна служили я и моя машина. Слонихе очень хотелось положить меня на лопатки, т. е. проделать то же самое, что минуту назад с Рубеном. Однако ей не удалось выиграть на этот раз. Моя четырехтонка, специально изготовленная для отлова слонов, выдержала бой...

Слонихе пришлось отступить. Рубен был спасен. Он страдальчески улыбался и шептал:

— Асанте сана, бвана мккубва... Большое спасибо, господин.

Все это случилось несколько лет назад, и, конечно же, обо всем этом я вспоминал сейчас, наблюдая, как к нашему лагерю бежит, что есть духу, высокий, стройный малый. С первого же взгляда я узнал в нем красавца Рубена. "Красавец" — это было его прозвище в нашем лагере и, как мне кажется, это было удачное прозвище, как вы сами убедитесь на примере следующей истории.

Рубен уже издалека показывал в улыбке все свои зубы, махал руками и, подбежав ко мне, чуть было не кинулся ко мне на шею.

— Бвана, как хорошо, что ты здесь! — радостно воскликнул он. Глаза его сияли, свое восклицание он повторил несколько раз, но мне показалось, что радуется он как-то уж чересчур. Да нет, он, конечно же, был рад встрече со мной, это видно...

— Бвана, я буду работать на тебя! — снова радостно воскликнул Рубен и, не испытывай он такого уважения ко мне, то, пожалуй, похлопал бы меня по спине.

— Да, конечно, ты будешь у меня работать, Рубен.

Тут уж он засиял, как блин на сковороде. Видимо, Рубен тоже был рад, что сумеет заработать — так же, как и все остальные туземцы, которых я после столь долгого перерыва встретил около тогдашнего нашего лагеря на реке Грик.

Тем не менее, в голове у меня вертелись кое-какие мысли и... оказалось, я не ошибся.

Так, подумал я, у Рубена, кажется, многовато забот. Поэтому я сразу же спросил:

— Сколько у тебя жен?

Честно говоря, я ожидал, что он ответит: "Бвана, у меня две жены..." Это была, так сказать, обычная "норма", которую можно было бы вычислить, исходя из его материального положения.

— Бвана, у меня четыре жены, — ответил он мне.

— Рубен, ты же не мог заплатить даже за одну!

Мне ведь была известна история с его первой женой. Она была из племени сукко, славилась на всю округу своей красотой, короче говоря, нищему Рубену попросту не на что было рассчитывать. Родители ее требовали в качестве выкупа тринадцать коров, а Рубен мог купить только три. Но, как я уже говорил, Рубен был тоже красавец, рост 190 сантиметров, атлетическая фигура — короче говоря, совершенно неотразим.

Красавица, конечно же, его полюбила, а родители в конце концов были вынуждены согласиться с тем, что Рубен купит ее в кредит. Он ходил гоголем, счастливый, сияющий и вдруг... в один прекрасный день его просто невозможно стало узнать.

— Бвана, — сказал он мне тогда грустно. — У меня была жена, и нет у меня теперь жены.

Так как он не мог выплатить очередную часть долга, родители жены продали ее другому, старому и богатому, который тут же расплатился наличными, так как у него было полно коров.

Жена Рубена, прямо скажем, несколько необычным образом настояла на своем. Она перестала есть и спать, новому своему мужу ни разу даже не улыбнулась, ни разу не уступила его желаниям, так что в конце концов в один прекрасный день дочку вернули родителям с тем, что такое тощее страшилище пусть они (родители) пришпилят к шляпе вместо пера.

Выглядела она и впрямь хуже некуда. Как-то раз она попалась мне на глаза... Это было уже после траурного периода, пережитого Рубеном, и — с чисто мужской точки зрения — я должен сказать, удивился, что он так радуется ее возвращению. Я приписывал все это бесконечной любви и вовсе не представлял себе, что за этим что-то может скрываться...

Когда родители отняли у Рубена первую жену и он погрузился в траурный период, все другие женщины принялись его утешать, так что в процессе утешения он влюбился в одну из них и, таким образом, обзавелся второй женой.

— Сколько ты за нее отдал? — спросил я.

— Двух коров.

— Так мало?.. — я был удивлен.

— Она стоила десяти коров, — объяснил он мне.

— И ты остался должен восемь коров?

— Восемь, бвана, ах-ох-ах...

Рубен и вторую жену купил в кредит, так что история повторилась. Рубен не мог уплатить долг, в один прекрасный день родители жены пришли к нему, забрали свою дочь и продали ее другому. Но героизм первой жены вдохновил вторую. Исхудавшую и заплаканную, богач вернул ее любящим родителям. Они ее хорошенько поколотили и отправили обратно к Рубену.

Несколько лет назад, когда все это приключилось в первый раз, мы послали к родителям жены Рубена делегацию, поставив перед ней задачу примирить обе стороны, т. е. Рубена и родителей его жены. В подарок мы послали им зеркало и блестящую шкатулку. Эдук, бывший в то время "шефом" африканцев в лагере, выразился о происходящем следующим образом:

— Они и подаркам будут рады и тому, что с их дочкой все так здорово обошлось.

Только теперь до меня дошел смысл его слов. От первого жениха родители получили "взнос в счет кредита", от второго — всю стоимость сразу. Кроме всего прочего, первый жених остался у них в долгу, так что — по словам Эдука — повода к неудовольствию не было.

Теща с тестем богатели, Рубен обнищал вконец.

Ну, а как же обстояло дело с третьей женой Рубена? Когда у него отняли вторую жену, начался очередной траурный период, в результате чего появилась третья. Рубен каждый раз влюблялся совершенно искренне и каждый раз искренне печалился.

Родители третьей жены тоже не хотели продавать дочь Рубену. Но она им заявила: "Рубен или смерть!" В один прекрасный день на закате солнышка она отправилась в буш и выпила отвар из ядовитых трав. Но не умерла.

Рассчитала она все прекрасно. Напиток смерти был необходим для пущего эффекта — ей же нужно было добиться своего! Повторилась уже известная карусель. Мне уже даже было не интересно, каким образом он женился в четвертый раз.

Однажды я имел честь видеть всех четырех жен Рубена в нашем лагере. Они приветливо болтали, смеялись, и — как это принято у цивилизованных женщин — вовсе не собирались вцепиться друг другу в волосы. Я велел повару угостить их чем-нибудь, и тут случилось нечто невероятное... Три жены Рубена отдали свое угощение четвертой, обессилевшей после своей собственной "забастовки".

Должен вам сообщить, что я так и не сосчитал, сколько Рубен задолжал за своих жен. Мне все это напоминало лишь обычную "кредитную систему", когда люди приобретают товары долговременного пользования. Но так как на Рубена всегда можно было положиться, слово он свое держал крепко и не однажды при отлове оказывал нам просто неоценимые услуги, я дал ему хорошо оплачиваемую работу. Кто знает, вдруг ему когда-нибудь удастся расплатиться за своих жен.

— Женщины такие умные!.. — сказал мне однажды Рубен.

Если бы вы знали об условиях жизни среди дикой африканской природы, где до сих пор цивилизация стоит на самом низком уровне, то, конечно же, тоже считали бы это высказывание крайне революционным. Так что, такой вот была после многолетнего перерыва встреча с черным другом Рубеном. Ну что же, Казанове даже в джунглях приходится нелегко; и пусть нам эта история кажется смешной, но все же — это свидетельство того, что тысячелетние традиции начинает буквально разъедать процесс цивилизации.

Мы думали, что страусов легче всего ловить ночью. Итак, мы отправились из лагеря вечером и остановились неподалеку от группки страусов, решив подождать пока они устроятся на ночь. Наступила полная темнота, мы включили фары. Птицы кинулись прямиком к машинам, мы выбрали хороший экземпляр и держали его голову под боковым точечным светлометом. Таким образом мы его ослепили, он начал носиться по кругу, так что поймать его не составило труда. Когда мы стали ловить третьего страуса, Эдди наткнулся на низкий термитник, пропорол мотор, джип перевернулся. Отьену под лопатку вонзилась крупная острая щепка, бинокль разлетелся вдребезги, а Эдди сломал палец. Больше мы ночной охоты не устраивали.

Термитов можно обнаружить везде, где есть деревья, кустарники и трава, так как они питаются отмершими растениями. Так же как у травоядных, во внутренностях термитов обитают бактерии, разлагающие целлюлозу и поставляющие питательные вещества. Термиты неутомимые работники — все деревья, ветки, все пучки травы, вырванные слонами или просто высохшие, быстро перемалываются их челюстями. С такой же скоростью при их нашествии исчезают все деревянные строения, мебель, ящики, заборы; поэтому приходится защищать от них предметы, изготовленные из дерева.

Многие разновидности термитов строят огромные термитники, этакие красные башни высотой иногда в три метра, но бывают и такие низкие, что теряются в высокой траве буша. Стены термитника очень крепкие, возводятся они из глины вперемешку с мелкими обрывками травы, прочность им придают твердые экскременты термитов. Эти постройки не разрушаются годами. Живут термиты в земле под своими башнями, где их скапливается до нескольких сотен тысяч.

Туземцы, как только им представляется случай, с удовольствием поедают термитов без всякой предварительной обработки. Я тоже их попробовал и пришел к выводу, что они совсем не плохи, только на мой вкус немного пресноваты. У них тонкий запах миндаля, но вкус их очень трудно сравнить с каким-либо блюдом привычной нам кухни. Термиты — очень питательная пища, так как их организм содержит множество белков.

Нежнейший царь зверей

Задачей экспедиции, кроме отлова, было также изучение жизни животных. Наблюдать таинства жизни в природе, все вечно исчезающее и вечно возобновляющееся, все это извечное чудо... Для меня это стало самым чарующим периодом в моей жизни, и этим периодом стала жизнь в Африке. Когда в лагере не было срочной работы, я пользовался любой свободной минутой, чтобы побродить с фотоаппаратом и кинокамерой по диким зарослям, и наблюдал, наблюдал...

Однажды я как раз собирался на одну из таких прогулок.

— Бвана, принести?.. — спросил Отьен таким тоном, каким говорят по крайней мере о святыне.

— Неси!

— Несу, бвана, — прошептал он и помчался в мою палатку. Буквально через секунду он вернулся, благоговейно неся две большие сумки. Держал он их на вытянутых руках, что для него, видимо, представляло что-то вроде личного рекорда, так как сумки были достаточно тяжелыми. Там были фотоаппараты, объективы, камера, пленки и прочий реквизит.

— Бвана, я принес их, — сказал Отьен. Об этих сумках он всегда говорил только в третьем лице, причем так ни разу и не решился перечислить их содержимое в тех словах, какими оно называлось, хотя я его долго обучал этому. Мой черный друг Отьен всю эту аппаратуру приравнивал к божествам и напросился ко мне в оруженосцы. Отьен был сообразителен. Как только он обнаруживал, что в лагере не будет спешной работы, так тут же догадывался, что мы отправляемся в буш вместе с этими блестящими, сверкающими машинками, и сразу же увязывался за мной по пятам. Мне так ни разу и не удалось уйти в буш незамеченным.

Таким образом, мне пришлось смириться с тем, что мне не удастся побродяжничать в одиночестве. Когда мы усаживались в джип, тут же собиралось все черное население лагеря. Отьен держался таинственно и строго, кто знает, чего только он остальным не понарассказывал... Тем не менее, я видел, что никто не завидует исключительности Отьена.

В этой связи мне хочется бы хотя бы вкратце ознакомить вас с обстановкой в нашем лагере. Мы стояли на реке Грик, являвшейся пограничной чертой между землями племен карамоджа и себейя. Лагерь был раскинут на стороне себейя, так как карамоджа на нас попросту не стали бы работать — они считают себя людьми абсолютно свободными, стоящими гораздо выше остальных племен, т. е. точно так же, как масайя в соседней Танзании. Как только пошли слухи, что мы берем людей на работу, сразу же к нам пришли не только себейя, но и люди из других племен, так что у нас работали кикуйя, бургисо и другие. В лагере они располагались по принадлежности к племени, вместе жили и питались. Если между африканцами возникали мелкие неурядицы, то решались они "на миру", независимо от того, в каком племени начались трения. Ежели вдруг дело доходило до серьезной ссоры, каждое племя страстно отстаивало правоту своего члена. А вообще все жили очень дружно, как большая семья, — это меня, признаюсь, очень удивляло.

Такое же впечатление возникло и сейчас, когда они дружно обступили наш джип. Белый бвана едет с Отьеном в буш... Отьен как Отьен, среди остальных он выделяется разве только своим ухом. Но бвана — это бвана, он дает им деньги, лекарства, еду... Я уже включил стартер, но Отьен схватил меня за руку:

— Бвана, подожди!

— Почему мне надо ждать, Отьен?

— Они должны видеть нас! — серьезно и искренне ответил он.

Я понял, что Отьен сознательно продлевает торжественный момент отъезда. Итак, мы сидели молча, наши взгляды были устремлены вперед, а взгляды окружающих были устремлены на нас.

Наконец мы отправились в буш. Примерно через четверть часа послышался могучий львиный рык. Зверь таким образом заявлял свои права на свои охотничьи угодья, которые он решительно и до конца защищает от остальных претендентов. К претендентам могли относиться лишь равные ему, т. е. львы, но иногда по случайности попадались храбрецы и из числа хищников послабее. Мне самому несколько раз приходилось видеть, как звери послабее оказывали львам сопротивление.

Лев охотится, в основном, на антилоп и зебр, но не брезгует также птицами, мышами, змеями, ящерицами и даже кузнечиками, о чем не раз свидетельствовало содержимое львиного желудка. В зоологическом саду льву вполне хватает шести-восьми килограммов мяса в день, зато на свободе он способен уплести от пятнадцати до тридцати килограммов. После этого он день-другой отдыхает, а все остальные животные пользуются полной безопасностью. Очень скоро, однако, все начинается снова... Жертву лев убивает ударом лапы, иногда он прыгает на животное, вонзает в него когти, вгрызается в горло или переламывает ему шею. Само, так сказать, наличие льва, его образ жизни, его "меню" — все это закономерно способствует сохранению равновесия в африканской природе. Вам, наверное, будет интересно узнать, что в тех местах, где львы были истреблены, копытные размножились до такой степени, что стали разрушать природу, уничтожать обработанные людьми поля, и, наконец, стали в огромных количествах гибнуть от заразных болезней, которые косили стадо за стадом. Из всех хищников только львы охотятся на представителей крупных копытных, поэтому, даже когда они живут на одной территории с гепардами, леопардами, гиенами и мелкими хищниками, особой конкуренции между ними не наблюдается, так как каждый отдельный вид хищников специализируется на своем питании.

Развитие популяции львов зависит от многих факторов. В тех местах, где львов мало, а жвачных и зебр, наоборот, много, львицы приносят от двух до пяти котят, которые в полном благополучии доживают до зрелого возраста. Если же пищи бывает недостаточно, молодняк гибнет от голода, а такие неблагоприятные условия вынуждают семейства львов переселяться в другие области.

Лев, на которого мы с Отьеном отправились посмотреть, зарезал антилопу. Это была короткая, но жестокая битва. Лев оттащил свою жертву на край полянки, и началось пиршество. Отьен смотрел на насыщающегося льва и дрожал как осина. Когда все было покончено, он взволнованно сказал:

— Львы очень плохие, бвана. Они убили моего отца.

Я уже слышал об этом. Отец Отьена был хорошим охотником. Однажды утром он отправился в буш, а вечером удалось найти только его скелет.

— Львы убили много людей, — продолжал Отьен. — Львы очень плохие, бвана. Последние слова он произнес таким пророческим тоном, что я невольно вздрогнул. В тот момент я даже предполагать не мог, что вскоре мне самому придется в этом убедиться.

Природа, как известно, полна противоречий, и нашим взглядам тут же представилась совершенно иная картина. Мы шли по бушу и увидели пару — льва и львицу. Это была трогательная сцена: родители заботились о своем потомстве.

Рядом со свежей добычей возлежал отец семейства и присматривал за роскошными львятками. Чуть поодаль лежала мамаша, причем все это создавало впечатление, что в данный момент около детей дежурит отец, а мать спокойно отдыхает. Насчет кормежки с детками не было никаких проблем. Ели они с превеликим аппетитом, причем время от времени дело доходило до драки, которая кончалась каждый раз тем, что львята бежали за защитой к папочке. Потом снова начиналось угощение, и снова драка. Пару раз случилось так, что в запале потасовки все перепуталось, и львята покусали родного отца. А он их лишь нежно облизывал; когда же это повторилось, лев подошел к отдыхающей львице и передал ей дежурство. Женщины все-таки намного терпеливее.

Мне было страшно интересно, что будет дальше. Что предпримет мать с педагогической точки зрения? Она подозвала к себе деток, которые очень послушно и быстро подбежали к ней и тут же начали ласкаться. Мордочками они нежно прикасались к голове львицы, она их "целовала", все снова было хорошо.

На Отьена эта сцена, видимо, не произвела никакого впечатления, так как в течение всего времени, пока я ее наблюдал, он все твердил свое:

— Львы очень плохие, бвана! Уйдем отсюда!

Я было решил послушаться и уйти... казалось, идиллия кончилась. Но через пару минут вдруг явилась с визитом статная львица с тремя отпрысками. Это была настоящая женщина — для начала она поприветствовала главу семейства, дружески облизав его голову, и только после этого точно таким же образом поздоровалась со своей подругой. После этой церемонии гостья непринужденно улеглась на траве, а все дети тут же принялись играть.

Озорство быстро вызвало жажду, и львята захотели молочка. Было это по-настоящему интересно — котята перебегали от одной львицы к другой, попив молочка от каждой, вне всякой зависимости от того, чья из них это была мамочка. Уже через минуту я не мог различить, какие львята детьми какой львицы являются. Львятки после этого как следует вздремнули, так что этот дружественный визит производил впечатление полной гармонии.

Такое интересное и мало известное явление мне уже однажды удалось наблюдать в просторах Серенгети, вблизи центра Саронеро. Львята пили молоко у каждой из собравшихся львиц. Напившись от одной из них, они весело перебегали ко второй, третьей, четвертой и обратно.

"Социальная" жизнь львов необыкновенно интересна. В брачный период самцы дерутся за самок самым жесточайшим образом, но серьезных ранений при этом не бывает. Как только львица выберет себе партнера, пара уходит в буш и бродит там вдвоем. Брачный период длится 5-7 дней, парочки же пребывают в буше 10-14 дней. Лев и львица не отходят друг от друга ни на шаг, вместе отдыхают, вместе охотятся и только что за ручки не держатся. Приходит время, лев и львица становятся заботливыми родителями. Детеныши родятся очень маленькими, всего-то 25-30 см длиной. Львица буквально глаз с них не спускает, а лев всячески балует и позволяет им любые шалости. Детки катаются у него на спине, таскают за уши, кусают за нос, но больше всего любят забавляться с его хвостом — видимо, это их любимая игрушка.

Таким образом, младенцы могут позволить себе все, что угодно. Во время угощения отец предоставляет им преимущественное право, о чем уже подросшие потомки и мечтать не смеют, вынужденные к терпеливому ожиданию своей очереди.

Да, все это настолько интересно и трогательно, что, увлекшись наблюдениями, я забываю о времени и об Отьене, вид которого становится все менее героическим.

— Бвана, скоро уже ночь! — напоминает он мне.

Отьен прав. Буш погружается в сиренево-голубую мглу, самое время вернуться в лагерь.

На обратном пути мы пережили еще одно приключение. Мне захотелось сделать последнюю фотографию, это должен был быть "снимок с настроением". Буш притих, ни одного зверя вокруг... и в этот момент неожиданно и молниеносно на нас напал лев. Укрываясь от нас примерно в двадцати метрах, он совершенно слился с высохшей травой. Поэтому мы его и не заметили. Я буквально швырнул аппарат Отьену и дал газу. Расстояние было очень небольшое, а мы сидели в открытом джипе. Кончилось все благополучно. Правда, когда мы вернулись в лагерь, я увидел, что Отьен сидит в машине со все еще вытаращенными от страха глазами. Тем не менее, аппарат, который я кинул ему на колени во время львиной атаки, он со священным почтением держал в руках.

Пока на голой скале или пустом месте вырастает лес, почва и местный климат претерпевают большие перемены. Скалистые участки сначала обрастают лишайниками, потом мхом и папоротниками, на смену им приходят однолетние травы, за ними следуют кустарники, затеняющие почву, и появляются отдельные деревья. Только так может появиться лес с населяющими его животными. Этот процесс развития может быть нарушен самыми различными обстоятельствами, но чаще всего в этот процесс вмешивается человек: он выжигает лес, распахивает почву, разводит скот. Причем делает это тогда, когда ему это наиболее выгодно.

Если бы человек этим не занимался, не могло бы существовать сельское хозяйство, ведь хлебные злаки, овощи, фрукты и кормовые культуры могут произрастать только в определенных условиях. Если в какой-либо области перестают обрабатывать почву, она тут же зарастает сорняками, а природа продолжает прерванный процесс.

Растущее население Африки корчует леса, выжигает траву, бьет дикого зверя и в силу того, что не заботится о сохранении природного равновесия, отбрасывает природу в ее развитии назад, к бесплодным пустыням и бесполезным сорнякам. Домашний скот поедает лишь несколько видов сладкой травы, полностью пренебрегая остальными. Поэтому на пастбищах всегда пасется большее количество скота, чем то, которое они способны прокормить, сладкие сочные травы быстро исчезают, а времени для их восстановления не остается. Некачественной траве ничто не угрожает, она быстро разрастается и превращает пастбище в дикие заросли устойчивых к любым воздействиям сорняков. Исконные африканские травоядные поедают любые травы, так что без нарушения природного равновесия на одном и том же пространстве их может прокормиться гораздо больше. Примитивные африканские крестьяне превращают плодородные местности в пустыню, вырубая и выжигая большие участки леса и выращивая на их месте культурные растения. Несколько лет, пока почва не истощится, они собирают хороший урожай, потом переходят на другое место и снова вырубают и выжигают лес. В результате леса изреживаются, в них чаще возникают пожары, они высыхают и отступают все дальше под натиском неприхотливых диких трав; пустыни занимают все большее пространство.

Изготовление древесного угля из свободно произрастающих деревьев кенийское правительство запретило еще в 1971 году. Древесный уголь можно отжигать только из деревьев, выращиваемых на плантациях. Туземные племена это запрещение игнорируют. А ведь одно дерево с диаметром ствола тридцать сантиметров может расти до 400 и даже до 1800 лет.

В сухом климате африканских саванн лучше всего растут те травянистые культуры, которые способны сопротивляться воздействию огня и последствиям постоянного выпаса. Процесс развития этик трав, так же как и травоядных, насчитывает уже не менее двадцати пяти миллионов лет. Растениям, идущим на корм, не вредят копыта поедающих их животных, так как разные виды травоядных привлекают разные виды трав, так что ни одна из них чрезмерно не уничтожается и не разрастается за счет исчезнувших. Интересно то, что дикие африканские травоядные никогда не уничтожают сразу все запасы пищи — огромные стада постоянно перемещаются с одного участка саванны на другой, так что траве они, собственно, ущерба не наносят. Масайя привели свой скот на обширные пастбища, где раньше пробегали только дикие копытные, в результате чего через несколько десятилетий сочные зеленые пастбища превратились в степи и полупустыни. Укрощенные животные утратили инстинкт чередования мест кормежки и стали поедать только самую вкусную траву, выщипывая ее до самых корешков. Кроме прочего, коровы повреждают почвенный покров и потому, что копыта у них все одинаковой величины, в то время как дикие копытные своими "разновеликими" копытами разравнивают поверхностный почвенный покров.

Гостиница с привидениями

— Смотри, — сказал я Зденеку. — здесь, на этом самом месте твой отец восемь лет назад начертал первый план чехословацкого сафари.

Слово "план" звучало, прямо скажем, напыщенно, это был всего лишь клочок бумаги... но именно здесь возникла идея перенести кусочек Африки в нашу страну. Я, можно сказать, с рождения очень чутко воспринимал любое дуновение в природе, воспринимая ее всем своим существом, каждым своим нервом. Тогда же, когда я черкал на обрывке бумаги свой "план", вокруг стояла глубочайшая тишина, несмотря на то, что в диких зарослях без конца раздавались загадочные, фантастические звуки, которые никогда не теряли для меня новизны. Только закончив составлять свою схему, я начал осознавать время и место... Дело было недалеко от Мерчисон Фоллз, который считается самым красивым во всей Африке.

Поблизости стоял слон, со всей очевидностью все это время наблюдавший за мной. И если бы он умел думать, да еще и улыбаться с недоверием, он непременно сделал бы это, как Том Манн, стоявший рядом со мной.

— Не получится у вас ничего, Джо! — сказал он.

— Обязательно должно...

— Ведь звери в дороге не выживут!

Я не слышал. Собственно, я не хотел слышать его и не хотел верить ему, опытному охотнику, живущему в этих местах уже много лет и прослывшему великолепным знатоком африканской природы. Думал я только о том, какая трагическая судьба ожидает этих чудесных животных. В соседней Кении, на северо-востоке, пустыня вклинивается в леса со скоростью десять километров в год. Когда-то Сахара была цветущим садом и еще три столетия назад ее южная граница проходила на четыреста километров севернее, чем сегодня. Каждый год исчезают тысячи гектаров живительной почвы, столь необходимой животным, закладываются плантации, строятся фабрики, новые города. Людям надо как-то жить — жить иначе, чем прежде... И цивилизация, борьба против тысячелетних традиций, требует этих жертв.

Африка — с точки зрения существования редчайших видов фауны — гибнет и будет гибнуть дальше.

— Мы, разумные и всемогущие люди, не способны воссоздать ни одной копии живого существа, — разгорячился я. — Даже пока самого простого. Если допустить гибель оставшихся видов животных, конец всему. Том!.. Мы никогда не сможем их изучать и познавать.

— Джо, я не ученый. Я охотник и торговец, — заметил Том уже без улыбки.

— Мы будем отлавливать живых зверей, мы сохраним их для будущих поколений, для жизни. И для этого тоже мы хотим устроить наше сафари. Понимаешь, Том?

— Не совсем. Я всегда был склонен больше интересоваться сегодняшним днем.

— В Африке уже сейчас устраивают зоопарки, Том! Можно ли в это поверить? Еще недавно охотник мог остановиться хоть на окраине самой столицы, закрыть глаза, пальнуть просто так, в неизвестность, и обязательно попасть в какого-нибудь зверя. А теперь?

— Теперь приходится ехать сотни километров, пока найдешь животное, которое ищешь, — задумчиво сказал Том. — Мне-то это известно лучше всех. Пока выполнишь заказ, потратишь в пять раз больше сил, чем раньше.

— Последние животные будут все ценнее и все больше людей захотят их добыть. Как торговец, ты хоть это должен был бы понять.

— Я понял все, — ответил Том тихо. — Хотя и не могу этого понять. Но желаю тебе большой удачи.

С этими словами Том Манн подал мне руку. Слон с любопытством поглядывал на эту сцену и остался стоять на месте после того, как мы ушли. Несколько раз я оглядывался, повторяя в уме — вот то самое место...

— Вот то самое место, — сказал я Зденеку сейчас, восемь лет спустя, когда клочок бумаги перестал быть мечтой и начал приобретать реальные очертания.

Слезы наворачиваются на глаза, и я этого не стыжусь. Это не только от воспоминаний. Мерчисон Фоллз, самые красивые места в Африке, сильно изменились... Молча стою я на берегу Нила, водопады Мерчисона с грохотом летят с пятидесятиметровой высоты, я думаю о разговоре с Томом и о том, во что за восемь лет превратился крупнейший угандский заповедник диких животных. Где же огромные, самые разнообразные, ценные стада?..

Конечно, те, кто попадают сюда впервые, вовсе не замечают этого. Но я каждый раз, попадая в Восточную Африку, обязательно проведывал эти места... Ведь именно здесь я начинал многие свои исследования животных.

Именно в Мерчисон Фоллз я, например, изучал, какое из пяти чувств является самым важным для буйволов, каковы законы поведения в стаде, каким образом матери заботятся о потомстве и т. п. Помню, как однажды мы на своем "фольксвагене" уехали далеко в открытую степь между Гоби и Пара, направляясь к диким зарослям на берегу Нила Альберта. Долина реки тогда была буквально забита буйволами. Они возлежали в болотистых лужах, все в плотных панцирях из грязи, так что чистотой сверкали только их прекрасные огромные глаза.

В стаде буйволы чувствуют себя в безопасности; я никогда, правда, не видел, чтобы они все вместе лежали, отдыхая или подремывая. Стадо всегда охраняла многочисленная стража. Буйволы относятся друг к другу дружелюбно до тех пор, пока не возникает споров из-за дамы. Было интересно, как "господа" распределили свои сферы влияния: стоило только кому-либо из конкурентов нарушить границу своего гарема, как тут же начиналась битва. Мне представлялось, что это будет беспощадная драка. Тем большим было мое изумление — битва буйволов скорее походила на игру "кто сильнее". Буйвол разбегался с опущенной головой навстречу сопернику и нагонял как можно больше страху. Соперник делал то же самое. После этого они, сцепившись рогами, резко опускали головы еще ниже к земле и начинали толкать друг друга в лоб. Через несколько минут более слабый начинал отступать, после чего на рысях покидал поле битвы. Создавалось впечатление, что отступивший не придает никакого значения своему поражению. "Господа", очевидно, большие эгоисты и слишком любят себя, чтобы проливать собственную кровь, даже если речь идет о даме их сердца.

Часто я наблюдал группки буйволов, независимо бродящих по степи. Каждый раз это оказывалось мужское общество, причем очень разнообразное: самцы, изгнанные из стада, быки постарше, или же компания старых холостяков, которые не испытывают желания хлопотать вокруг стада буйволиц с детенышами.

Однажды мы собирались переправиться на другую сторону долины, как вдруг заметили крупное стадо, примерно в шестьдесят буйволов. В ногах одной из буйволиц неловко припрыгивал теленок, родившийся, наверняка, всего несколько дней назад.

— За ними! — приказал я Рубену, который тогда работал у нас шофером. — Полный газ!

Мы помчались за стадом, через минуту догнали его и погнали впереди себя... Мне было любопытно, что произойдет дальше. Теленок утомился, начал отставать и закапризничал — улегся на травке и решил отдохнуть.

— Гони стадо дальше!.. Еще газу!..

Рубен вел машину, а я через бинокль наблюдал, что делает буйволенок. Он спокойно лежал в траве, напоминая заблудившегося ребенка, не осознающего пока, что он очутился посреди всякого рода опасностей, подкарауливающих его со всех сторон.

— Разворачивайся! Вернемся к детенышу. Только осторожнее!

Остановились мы совсем рядом с ним. Когда мы вышли из машины, малыш вскочил и сразу же начал путаться у нас под ногами, куда бы мы ни направились, он ни на шаг не отставал от нас. Мы моментально стали его стадом.

Мне захотелось провести эксперимент. Мы включили мотор и потихоньку поехали дальше. Малыш послушно вприскачку бежал за нами. Потом мы снова вышли из машины, и все повторилось снова... Буйволенка очень заинтересовали шины "фольксвагена", наши ботинки; он опять путался у нас в ногах...

Вдруг до нас дошло, что стадо удаляется.

— Быстро за ним!..

Через минуту мы догнали буйволов. Мы видели, что мать малыша отделилась от стада, ищет его, принюхивается...

Начинало темнеть, и мы испугались за буйволенка. По большой дуге мы объехали все стадо и медленно начали теснить его в том направлении, где мы оставили нашего крошку. Мать сразу же присоединилась к стаду.

Как только к залегшему в траву юному отщепенцу приблизились его сородичи, он бодро вскочил, забежал в стадо, а там уж мамочка быстро его нашла.

Мои воспоминания о Мерчисон Фоллз прекрасны. Об этих волшебных местах я готов рассказывать до бесконечности. Но сейчас я вернусь к приключению, пережитому нами со Зденеком на берегу Нила.

Когда мы проезжали мимо отеля-люкс для богатых туристов, внезапно распахнулись огромные стеклянные двери, из холла выбежал мужчина в элегантном костюме и закричал:

— Господа, прошу вас, подождите!..

Пока он мчался вниз по мраморным ступеням лестницы, я был уверен, что он вот-вот споткнется и скатится к нашим ногам, — так сильно он спешил оказаться возле нас.

— Господа, добро пожаловать в Мерчисон Фоллз! — проговорил он; однако это вовсе не была интонация гида, набрасывающегося на туристов. Его жесты и манеры поведения выдавали выдающегося профессионала в области этикета. Мне стало любопытно, чем мы привлекли внимание этого господина.

— Пожалуйте, господа, — он поклонился и элегантным жестом показал на мраморную лестницу. — Почту за честь приветствовать вас в моей гостинице.

В Мерчисон Фоллз полным-полно надоедливых хозяйчиков различных пансионов, бунгало, кемпингов... Про этого господина никак нельзя было сказать, что он слишком услужлив или надоедлив. Просто, наверняка, он принял нас за богатых туристов. Так как я привык всегда играть в открытую, то постарался тут же объяснить ему, что мы намерены найти себе ночлег подешевле.

— С вашей стороны это большая любезность, — начал я, но владелец отеля-люкс с извиняющейся улыбкой перебил меня:

— Не думайте о цене! Вы — мои гости.

Хозяин мгновенно овладел положением. Носильщик в эффектной ливрее вынес из джипа багаж, нас же владелец проводил в апартаменты с радиоприемником и холодильником.

— В каком часу господа желают ужинать? — спросил загадочный хозяин.

Мы были голодны как волки, мы не ели с самого утра, мне хотелось сказать, что мы спустимся к ужину сию же секунду, но пришлось пересилить соблазн и вжиться в наше неожиданное положение.

— Уважаемый хозяин, если позволите, мы поужинали бы в восемь.

После моих слов он снова поклонился, давая понять, что наше желание — закон, и деликатно удалился.

У нас был целый час времени. Мы смыли с себя грязь, нам даже удалось отыскать в багаже приличные рубашки, словом, мы привели себя в относительный порядок.

В нетерпении мы ждали, пока пробьет восемь. Когда наконец пришло назначенное время и мы начали спускаться вниз, хозяин в почтительной позе уже ожидал нас, а за ним, на определенном этикетом расстоянии стоял ливрейный привратник, поставленный там, видимо, как декорация к нашему выходу. На этот раз хозяин был в белом смокинге, выглядел он фантастически. Фантастическими, просто нереальными были и последовавшие события.

Мы вошли в огромную столовую; все люстры были зажжены, трое официантов стояли по стойке "смирно". Хозяин подвел нас к накрытому столу.

— Ты знаешь, это ведь настоящее шотландское, — констатировал я, когда мы выпили по аперитиву. — Для здешних мест это целое состояние.

— Не могу понять, почему мы здесь одни, — шепотом сообщил мне Зденек.

Ужин состоял из нескольких блюд, но что мы ели, этого я вам не скажу. Ел я через силу, чувство голода у меня совсем прошло, только Зденек ни капельки не потерял аппетита. Дело в том, что вокруг нас происходило нечто невообразимое. Подавали на дорогом фарфоре и серебре, хозяин с четкими интервалами подходил справиться, что мы пожелаем и довольны ли мы. Глаза его сияли, он был полон энергии и казался воплощением идеального владельца отеля-люкс. Однако кое-что мне все же удалось заметить: официанты моментами производили обратное впечатление. Вид у них был скорбный, какие бы угрожающие взгляды ни метал на них хозяин.

После ужина нам захотелось хоть на некоторое время выйти из этой гостиницы, населенной, по нашему убеждению, привидениями. Мы видели, что во всех комнатах горит свет, хотя мы были единственными постояльцами. С первого этажа, где располагалась кухня, доносились разнообразные шумы. Гостиница, рассчитанная на сотни туристов, для непосвященного глаза работала вовсю... и зияла пустотой.

Ночью, правда, привидения к нам не являлись, но пробудились мы в самом начале очень странного дня. Мы быстренько оделись и, покидая гостиницу, несли свой багаж уже вполне самостоятельно — ливрейного носильщика и след простыл, а хозяина я даже сразу не узнал, так он как-то вдруг постарел. На нем была измятая рубашка цвета хаки, лицо, заросшее щетиной, имело такое же выражение, какое я вчера заметил у официантов.

— Благодарю вас, господа, — сказал он уныло.

— Что вы, наоборот! Это мы благодарим вас.

Вокруг сновали какие-то люди и записывали что-то на бумагу. До меня стал доходить смысл происходящего.

— Сегодня все здесь ликвидируют, — сказал тихо уже бывший хозяин. — Я прогорел.

Пока мы укладывали вещи в джип, наш хозяин, сгорбившись стоял на мраморной лестнице, но уже не видел нас. Его глазам представлялось только его будущее...

Вот и конец истории о том, как мы, сами того не подозревая, приняли участие в последнем представлении обанкротившегося предпринимателя... как раз тогда, когда он еще раз хотел сыграть роль преуспевающего владельца гостиницы-люкс.

Четыре самых распространенных в Африке видов травоядных — зебра, антилопа гну, газель и черный буйвол — распределяют между собой траву следующим образом: зебра предпочитает высокие волокнистые травы, гну едят траву пониже. Газели щиплют низкую травку, а буйволы очень любят сухие стебли, которыми пренебрегают остальные травоядные. Вот так экономично и используются все природные ресурсы и обеспечивается нормальное развитие как животных, так и растительного покрова. Достаточное количество пищи и то обстоятельство, что на одном и том же месте могут кормиться представители различных видов травоядных, имеет большое значение с точки зрения их безопасности и защиты от хищников.

Откусить стебель дикорастущего растения, волокнистый и иной раз острый как нож — задача не из легких. Поэтому природа снабдила травоядных великолепными зубами, которые у них даже не портятся, так как деревянистые травы содержат сок, препятствующий развитию гнилостных процессов. Копытные обладают крупными резцами, которыми они перекусывают даже самые прочные стебли. Зато клыки у них не очень развиты, а у некоторых исчезли вообще. Правда, у некоторых животных клыки достигли необычайной длины и превратились в бивни. Коренные зубы у копытных очень крепкие — ведь ими приходится перетирать очень твердую пищу.

Основным составным элементом травы и листьев является целлюлоза, которую позвоночные переваривают только с помощью миллионов бактерий и протозоидов, живущих в их пищеварительном тракте. Эти микроорганизмы вызывают брожение, которое позволяет животному максимально использовать ее питательные свойства.

Не все травоядные переваривают пищу одинаково. Зебры, не относящиеся к жвачным животным, непосредственно во время кормления тщательно перемалывают траву коренными зубами, поэтому им приходится подолгу задерживаться на одном месте.

Гораздо лучше в этом смысле устроены жвачные, сложный желудок которых позволяет им быстро поглотить большое количество пищи, а потом уже, где-нибудь в безопасном месте, спокойно переварить ее. Представьте себе, например, антилопу гну, пасущуюся вблизи зарослей акации, уткнувшись в траву мордой. Глаза опущены вниз, слуховому восприятию мешает треск отгрызаемой травы — в эти минуты животное оказывается в полной зависимости от подстерегающих добычу хищников. Съесть как можно больше травы за как можно более короткий срок является для него вопросом жизни и смерти. Зато потом, когда оно оказывается в безопасном месте, можно спокойно, без спешки пережевывать и переваривать пищу, проглоченную и "уложенную" в сложном пищеварительном тракте.

Различие между домашними и дикими животными в Африке состоит в том, что домашних животных лечат, туземцы стремятся во что бы то ни стало оставить жить как можно большее их количество, в силу чего перестает действовать фактор естественного отбора — начинают размножаться слабые и больные особи, в то время как дикие животные размножаются только тогда, когда они здоровы.

Больные животные в естественных условиях почти не встречаются — как только животное ослабевает от болезни, травмы или старости, его пожирает какое-нибудь плотоядное. Бич животных — инфекционные болезни — принес с собой в буш домашний скот. В истории зоопарков за последние сто лет не было случая, чтобы дикое животное, вывезенное из Африки, стало источником опасной инфекции.

Самые длинные рога на свете — предмет гордости вовсе не некоторых представителей многообразных видов диких животных, а обычной ангольской коровы. Чемпионом в этой области стал бык, живущий на берегу озера Нгани — один из его рогов составил 206 см при окружности головы 46 см.

Судьба любого животного — есть самому и быть съеденным другими. Таким образом вся огромная пищевая цепь — вода, почва, солнечное излучение, трава, травоядные, плотоядные, звери и птицы, питающиеся падалью, и снова почва — непрерывно возобновляется.

Однако, несмотря ни на что, абсолютно все животные на любом изгибе этой цепи делают все возможное, чтобы выжить.

Свадебное путешествие без молодой жены

Хорошо помню нашего торгового партнера Чарли, который мне однажды во время отдыха объявил, что на него "напала" любовь... Случилось это года три назад. Мы были в диком буше, сотни километров от цивилизованных мест, и меня, конечно, заинтересовало, где и в кого это он здесь сумел влюбиться? Если бы он сообщил, что на него напала разъяренная слониха, гиена, львица — это еще куда ни шло. Но любовь?!

— Кто же она? — спросил я с любопытством.

— Юлия, — вдохнул Чарли и мечтательно уставился в одну точку.

Все же мне удалось вытянуть из него, кто это. Я ее знал — она работала секретаршей у менеджера гостиничной фирмы "Хилтон" — и был вынужден признать, что у Чарли отличный вкус.

— Она тебя любит? — в моем голосе выразилось сомнение.

Юлия была настоящая красавица, а Чарли — низенький и коренастый.

— Не знаю, — ответил он. — Вот хочу поехать и спросить у нее.

— Когда?

— Сейчас.

Пока я ловил воздух, Чарли продолжал:

— Не бойся, нашему контракту это ничем не угрожает. Вернусь в момент. Я только взгляну на мою Юлию, опять стану сильным и буду работать как черт. Я наверстаю все, Джо! Возьми на себя только отлов буйволов.

За словами "вернусь в момент" стояло шестьсот километров. Глубокой ночью мы все еще продолжали ругаться, но Чарли не сдавался. Что ж, любовь дело кошмарное и я, наконец, капитулировал. Надо было использовать его путешествие к Юлии таким образом, чтобы он там сделал кое-какие покупки и кое-что организовал...

Вернувшись через несколько дней, он еще на подступах к лагерю громогласно возвестил:

— Знаешь, что она мне сказала?! "Чарли, я пойду с вами хоть на край света!"

После этого он особо подчеркнул, что мне никогда в жизни этого не понять, потому что я всегда влюблен только в буйволов, слонов, жираф и подобную "пакость" и больше со мной на эту тему не разговаривал.

Чарли вернулся действительно полным энергии. Отлов успешно продолжался, а когда мы наловили всех нужных нам животных, он сказал мне:

— Контракт с Чехословакией я выполнил, а теперь я должен привести в порядок эту банду!

Под "бандой" подразумевалась обширная охотничья фирма его тестя, которая слагалась из сплошных сестер, братьев, двоюродных братьев и двоюродных сестер. Чарли, конечно, тянул за всех. В те времена, когда он в этой фирме только начинал учиться ремеслу, он был помолвлен с хорошенькой молодой сотрудницей, но зять шефа увел ее из-под его носа, а добрейший Чарли принял на себя заботы о покинутой жене. Мадам Куки была на двадцать лет старше, это была крупная, высокая женщина, Чарли еле доставал ей до плеча. Но он был верным, внимательным супругом... до тех пор, пока в него не запустила коготки прекрасная Юлия.

Мы с транспортом животных отправились в Чехословакию, и я забыл о страстном романе Чарли. Примерно через два месяца я получил от него письмо, в котором он сообщал, что отправляется в свадебное путешествие и по этому случаю повидается также и со мной.

Чарли приехал один как перст.

— А где же твоя Юлия?

— Ах, Джо!

После этого Чарли вытащил кипу авиационных билетов, перевязанных шелковой ленточкой, погладил сначала их, потом большой клетчатый чемодан. Я еще раньше заметил, что Чарли бережет его пуще зеницы ока.

— Все эти билеты были для нее. Перед самым вылетом она сказала "нет"...

В клетчатом чемодане заключался свадебный подарок для Юлии и, представьте себе, Чарли из сентиментальности всюду таскал его за собой.

Чарли со мной простился, больше с тех пор я о нем ничего не слышал и встретился с ним только теперь, в Найроби, во время последней экспедиции.

Мы сидели "У Нью Стенли", Чарли потягивал виски, я — пиво; обсуждался контракт для Чехословакии. В этом году у нас было несколько торговых партнеров, Чарли — один из них. Он должен был отловить для нас десять зебр Бема и пять зебр Греви. Когда мы все обсудили, Чарли принялся расспрашивать о животных, которых мы ловили вместе.

— А как Богушек?..

Для Чарли очень характерно то, что в первую очередь он спросил именно об этом малыше, с которым связана трогательная история, очевидно глубоко отложившаяся в памяти этого закаленного охотника.

Однажды ночью на наш лагерь напали львы. Они бросались на загородку, за которой мы содержали отловленных животных, устраивая настоящие штурмовые атаки. Можете представить себе эту картину? На немногих квадратных метрах сосредоточено множество животных, возможность обороны для которых исключается. Они все мечутся у противоположной стороны загородки, наталкиваются друг на друга, издают разрывающие сердце крики.

Львов нам в конце концов удалось отогнать, животных мы кое-как успокоили. Зажгли все имеющиеся в наличии фонари, и тут я увидел, что прекрасная антилопа канна, три недели назад принесшая очаровательного малютку, лежит мертвой. Малыш, которого мы назвали Богуш, остался без матери. Удастся ли ему выжить? Навряд ли...

Богушек был голоден. Но теплое местечко, которое всегда кормило его, уже успело остыть. Богушек попятился от мертвой матери, ничего не понимая... Чарли плакал как маленький, а что пережил я, об этом до сих пор трудно говорить.

На другой день у одной антилопы — от ужаса, пережитого во время ночного нападения львов — случились преждевременные роды. Малыш погиб. Сиротка Богушек на неверных ножках прибежал к ней и уже через минуту блаженно чмокал. Антилопа не отогнала его, стала воспитывать как своего.

— Как там Богушек? — нетерпеливо выспрашивал Чарли. Когда я ответил, что Богушек жив, здоров и что мы у себя в зоопарке на него просто не нарадуемся, он остался очень доволен.

— Джо, а ты помнишь самку буйвола Джексона?

Я знал, о чем он думает. Это тоже отвечало его мягкому характеру. Один случай во время ночного отлова совершенно потряс нас всех. Мы выехали в буш примерно в десять вечера на двух джипах, где были установлены точечные прожекторы с дальностью „боя“ до ста метров. Прожектор рассек ночную темень, и тут мы увидели львицу, лежащую на мечущейся и брыкающейся самке буйвола Джексона. Львица вгрызлась ей в горло и переломила шею. Поблизости стояла совсем молодая самка конгони и неподвижно, вся застыв, смотрела на трагическую сцену. Она не реагировала ни на прямой свет, ни на шум моторов, ни даже на наше присутствие. Медленно мы приближались к ней, но она была в таком глубоком шоке, что просто не могла пошевелиться. Жертвой беспощадной хищницы была ее мать.

— Это было ужасно, правда? — заметил Чарли в задумчивости и вдруг грустно спросил:

— А что с Юлией?..

На этот вопрос я просто не сумел бы ответить. Каждому пойманному животному мы обязательно давали имя, а придумывать имена для такого количества экземпляров —задача не из пустяковых. Правда, для Чарли все было очень просто. Чем больше он распалялся от любви, тем больше Юлий появлялось в нашем лагере. Имена, даваемые животным в Африке, дома меняются; персонал их "перекрещивает", так что согласитесь, что на такой вопрос мне и вправду трудно было ответить. Поэтому я решил спросить сам:

— Что с твоей Юлией?..

— Деньги — большое свинство, Джо!

После столь философского высказывания Чарли замолчал и мечтательно посмотрел вдаль. Кто знает, может быть, увидел там тень прекрасной Юлии.

— Юлия никогда меня не любила. Юлия может любить только деньги.

Мне захотелось узнать поподробнее, как все было, когда он вернулся без невесты из свадебного путешествия. Но у Чарли было такое грустное лицо, что я решил быть более деликатным.

— Когда я вернулся в Найроби, — начал он свой рассказ, — то как-то раз случайно встретил ее около отеля "Хилтон"...

Мне, конечно, сразу стало ясно, что это был за "случай".

— Мы немного поговорили, а когда я ее спросил, почему она не поехала со мной в свадебное путешествие, знаешь, что она мне сказала?

— Не знаю.

— "Еще не разошелся с этой старой развалиной, а уже собрался в свадебное путешествие с другой..." Да, она так и сказала, Джо! С ее стороны было так жестоко, так неуместно говорить такие слова о Куки. Согласись!..

Чарли хотел жениться на Юлии, а с Куки еще не разошелся. Я об этом и забыл совсем... Или, может, Чарли наивно предполагал, что это неприятное дело может решиться как-нибудь и без него.

— Куки такая хорошая женщина, — продолжал Чарли растроганно, — все что я сделал, было нехорошо. Я предложил ей отступные, но есть вещи, за которые невозможно заплатить деньгами.

— Что она сказала по поводу отступных?

— Взяла их, бедняжка... А потом мне...

— Надавала хороших тумаков, — дополнил я.

— Да, Джо. Но я это заслужил.

Далее я узнал, что в течение примерно трех месяцев дело обстояло следующим образом: когда Чарли, наконец, "решился" и "навсегда" ушел к Юлии, через несколько дней ему стало очень жаль старой Куки, и он вернулся к ней. Куки его поколотила, они помирились, и все было хорошо до тех пор, пока Чарли не начал тосковать по Юлии и снова не ушел к ней. Прекрасная, хрупкая Юлия не стала его лупить — у нее не было ни сил, ни весовой категории Куки, но зато она придумала другое наказание. Каждый раз Чарли обязан был являться с подарком. Чем больше было "возвращений", тем ценнее должен был быть подарок. "Здорово! — подумал я. Этой идее Юлии мог бы позавидовать любой вымогатель, мастер своего дела. Юлия драла с Чарли три шкуры и в конце концов бедняга оказался целиком во власти ее коготков. Мне было абсолютно не понятно, как мог он — закаленный жизнью в африканском буше охотник — остаться таким наивным. Но я любил его за добродушие, прямоту и любовь к животным.

— Ну, и как же ты в последний раз вернулся к Юлии? — сочувственно спросил я. — Говори, Чарли, говори — легче станет.

— Убежала она... с сыном одного английского предпринимателя.

Когда мы вышли из ресторанчика, Чарли остановил такси и приказал:

— В аэропорт! Быстрее!

— Надеюсь, на этот раз не в свадебное путешествие? — подтрунивал я. Чарли только покивал головой: вид у него был совершенно отсутствующий, так что я решил подождать, что будет дальше. В Найроби два аэропорта, один международный, второй — для частных самолетов. Чарли направился ко второму. Он молчал, а мне было трудно предположить, о чем он думает. Только уж, конечно, не о Юлии. Сделанное им же открытие, что "Юлия любит только деньги" наверняка окончательно излечило его.

Мы пришли на место, и Чарли подвел меня к маленькому самолетику, который я знал очень хорошо — мы летали на нем на разведку, успешно пользовались им и при отлове зверей.

— Вот и все, что у меня осталось... — сказал Чарли.

— Просто удивительно, что ты не подарил его этой чертовке.

— Я просто не успел, — стыдливо признался Чарли.

— К счастью...

— Да, к счастью, — кивнул Чарли и нарисовал пальцем на затуманенном лобовом стекле самолетика огромное сердце.

Почти все растения в буше защищают свои листья острыми колючками. Некоторые акации еще в период роста обзаводятся крепкими колючками длиной до восьми сантиметров, но у животных, которые питаются их листьями, такие длинные губы и языки, что они спокойно выщипывают листья между колючками. К таким животным относятся жирафы и некоторые антилопы. Носороги же поедают веточки акаций вместе с колючками и со всеми теми, кто на них поселился.

На некоторых акациях появляются большие пузыри, поначалу мягкие, а потом затвердевающие в темнеющие, из которых вырастают двойные колючки. В каждом потемневшем пузыре есть незаметная дырочка, которая — когда в буше разыгрывается ветер — издает жалобный плаксивый звук. В отвердевших пузырях живут маленькие черные муравьи, которые в благодарность за безопасное жилище, предоставляемое им акациями, кусают каждого осмелившегося приблизиться в нос. Импал это часто отпугивает, а жирафам ничуть не мешают ни колючки, ни муравьи.

Различные виды акаций приспособились к разнообразию почв и климатических условий и — кроме влажных джунглей — распространились почти по всей Африке. Обычно они разбросаны на местности как в виде низкого кустарника, так и величественных деревьев высотой двадцать и более метров. Их крона напоминает открытый зонтик диаметром примерно в сорок метров. Вы всегда обнаружите на них большие колючки — пока дерево растет, они еще мягкие и их можно есть. Цветы акаций распространяют сладкий аромат, их очень любят пчелы.

По-моему, самым счастливым днем в моей жизни было шестнадцатое мая 1969 года, когда мы с женой привезли в Дечин транспорт из 27 жираф, 7 антилоп гну, 12 антилоп канна и 14 зебр. Нас пришли встретить наши сотрудники, сотни любопытных зрителей, представители радио и телевидения. Этот день для нас был прекрасен — мы не обманули возлагавшихся на нас надежд и полностью выполнили все свои обязательства.

В мире существует приблизительно семьсот зоологических садов. Число их постоянно увеличивается и почти каждый из них специализируется на отлове и содержании определенных видов животных. В зоопарке в Дворе Кралове на Лабе (Эльбе) содержатся крупные редкие африканские животные, отловленные в саванне, буше и джунглях. Поймать этих животных, изучить их жизнь и повадки можно только в местах их обитания, то есть в Африке.

Если вы ознакомитесь со специальной литературой, то убедитесь, что некоторые животные в зоопарках чрезвычайно редки. Например, во всех вместе взятых зоопарках содержится лишь двадцать восемь особей антилопы гну, чуть больше тридцати носорогов широкогубых и примерно сто пятьдесят черных антилоп. В последние годы нам удалось заполучить семнадцать гну, восемь широкогубых носорогов, двадцать четыре черные антилопы и тридцать жираф Ротшильда. В Чехословакии — и больше нигде в мире — живет в неволе стадо безгривых зебр, насчитывающее двадцать экземпляров. Животные, которых мы отловили в Африке, не только хорошо освоились с новыми для них климатическими условиями, но и прекрасно размножаются — а именно в этом и состоит смысл нашей работы.

Тайна козлиной ноги

Теперь я вам расскажу о куки и о том, при каких обстоятельствах Чарли вернулся к ней насовсем. Когда я направлялся к окраине Найроби, где они жили вдвоем, душа моя то и дело уходила в пятки, так как я нес Чарли пренеприятные известия.

— Вас подождать, сэр? — обратился ко мне таксист, когда мы остановились перед старым обшарпанным домом.

— Спасибо, не надо, — невольно вздохнул я; мне ужасно хотелось, чтобы все было уж позади. Остановившись у входа в дом, я с изумлением обнаружил, что в данный момент предпочел бы встретиться в буше с разъяренной слонихой, лишь бы уклониться от свидания с Куки, женой Чарли. Я всегда ее очень уважал, может, и побаивался чуточку... За годы, прожитые в Африке, мне пришлось провести великое множество всевозможных трудных и сложных переговоров, у меня в этой области, как говорится, была большая практика, но в тот момент мне было здорово не по себе.

Чувствуя себя обреченным, я позвонил. Через минуту в дверях появился старый туземец Машарио, личный слуга и доверенное лицо Куки. Служил он у нее уже очень много лет и был прекрасно осведомлен о всевозможных драматических приключениях, случавшихся с членами этого обширного семейства.

И вот Машарио медленным, исполненным достоинства шагом — как это должно было соответствовать значимости его возраста и занимаемого им поста — направился к калитке, как вдруг в окне появилась взлохмаченная голова Куки.

— Машарио! — командирским голосом рявкнула она. — Назад!

Неужели ей стали известны те неприятности, по поводу которых я сюда пришел? Вполне возможно... раз она не разрешает открыть мне. Да, делать нечего! Мне хотелось решить все по-доброму, так что не моя вина, что все так плохо кончилось. Я уж собрался было уходить, но в этот момент Куки сама выбежала из дома с криком:

— Джо, я немного задержалась, но мне ведь надо было немного привести себя в порядок. Знать бы, что ты придешь...

Куки очаровательно улыбнулась, но крайней мере ей хотелось это сделать, но выглядело это жалко. Куки не могла помочь никакая очаровательная улыбка и никакое "приведение себя в порядок". За время, которое мы не виделись, она совершенно не изменилась, так что невольно складывалось впечатление, что такой же могучей она была уже в момент своего появления на свет.

Приветствовал я ее со всей учтивостью и в самых изысканных выражениях. Выслушав меня, она сама открыла калитку и бросилась мне на шею.

— Добро пожаловать, Джо! — кричала она мне в самое ухо. — Добро пожаловать!

Пока мои кости трещали в объятиях могучей Куки, я рассуждал про себя примерно так: "Если бы ты знала, из-за чего я пришел, то уж ни в коем случае не встретила бы меня так сердечно..." О том, как бы она в таком случае меня "поприветствовала", я постарался не думать.

Мне показалось, что я понял, почему Куки так радуется моему появлению. Мой приход обычно означал... деньги.

— Проходи, Джо!

Куки всегда обращалась ко мне на "ты", а я к ней — на "вы". Объяснялось это тем уважением, которое я к ней испытывал, а также тем, что сама она так и не предложила мне перейти с ней на "ты", хотя мы были знакомы почти восемь лет. Ее обращение со мной всегда было дружеским, ради меня она никогда не утруждала себя ни выбором выражений, ни необходимостью вести себя светски, и тем не менее я всегда чувствовал дистанцию. В этом я был не одинок, такое ощущение, видимо, испытывали многие представители сильного пола. Исключением был, может быть, только Машарио...

— Да проходи же ты наконец!

Куки маршировала впереди, я чуть не вприпрыжку еле поспевал за ней. Дом был сильно запущен, помещения, в которых Чарли держал животных на карантине, пустовали и наводили на мысль о подступившей нищете.

— Я знаю, о чем ты думаешь! — сказала вдруг Куки. — Все выглядит совсем не так, как было в прошлый твой приход к нам...

От Куки никогда ничего не утаишь. Складывалось такое впечатление, что Куки всегда обо всем знает, будто сотрудничает по крайней мере со Скотланд-Ярдом. Куки наверняка знала и о том, в какой именно момент Чарли обратил к прекрасной Юлии первый влюбленный взгляд. Вынужден признать, что в этом плане Куки была бесподобна.

— На карантине мы теперь держим только обезьян, — продолжала она. — Обезьян я очень люблю, знаешь, они гораздо умнее людей.

Куки не стала развивать эту философскую мысль, а я, между тем, раздумывал, во что же это превратился Чарли за такое короткое время и о том, во что его превратили слабость и неразумная любовь к Юлии. Раньше Чарли занимался экспортом животных в Америку, Европу, был страстным охотником и первоклассным специалистом. Правда, для большого бизнеса извилин Чарли не хватало, поэтому он охотился, а всю торговлю держали в руках всяческие двоюродные братья и сестры, т.е. любые другие представители этой семейной фирмы. Пока Чарли метался между Куки и Юлией и, наконец, после окончательного разрыва с Юлией впал в глубокую депрессию, он, конечно, не мог работать и перестал быть полезным для своей фирмы. Так что ему выплатили его долю, которую он истратил на отступные для Куки и на примирения с Юлией, а самого его попросту вышвырнули на улицу, несмотря на то, что более двадцати лет зарабатывали на его способностях и выжимали из него все, что только можно было выжать.

— Кондиционер не работает, — сообщила Куки, когда мы вошли в дом. — И тебе придется обойтись виски безо льда.

В тот момент мне хотелось бы обойтись каким-нибудь фруктовым напитком, пусть даже теплым, но возражать я не посмел. Я был сам не свой и очень расстроен предстоящим разговором с Чарли. Куки всенепременно будет при сем присутствовать, а это было хуже всего.

— Машарио! Виски! — крикнула Куки, в чем, собственно, не было никакой необходимости, так как Машарио даже на большом расстоянии читал мысли своей хозяйки и тут же появился в дверях с подносом.

В чем-то Машарио очень напоминал мне саму Куки. Заслужить его доверие тоже было совсем нелегко. Может, потому, что он вообще не верил белым, которые в его глазах служили символом угнетения, всех унижений и несчастий, пережитых им в своей жизни. Когда Куки была еще ребенком, Машарио служил у ее родителей. Крошка Куки его очень полюбила и бегала за ним по пятам совсем как собачонка. Машарио вечно ей что-нибудь рассказывал, пел песенки, а Куки всплескивала ручками и просила: „Еще, Машарио, еще!..“ В один прекрасный день Машарио исчез. Куки перестала есть и спать, плакала целыми днями. "Где мой Машарио?" — выспрашивала она без конца. "Машарио умер", — отвечали ей. — "Он больше не придет". И Куки, которая уже тогда умела все угадать и все знать, гневно топала ножками и срывалась на визг: "Машарио не умер, Машарио придет!" и стояла на своем насмерть. В конце концов она добилась своего. Машарио вернулся, несмотря на то, что он во время уборки разбил блюдо, из-за которого и должен был покинуть это состоятельное семейство.

С той поры Машарио и Куки стали неразлучны.

Машарио теперь взглянул на нее, и я вновь уловил оттенок недоверия, хотя знал, что лично ко мне это не относится.

— Мне кое о чем нужно переговорить с Чарли, — начал я через некоторое время, потому что мне хотелось поскорее покончить с этим делом.

— Знаю, — в ее голосе послышалась угроза. — По крайней мере, мне так кажется.

— Мадам, у меня очень мало времени, будьте так любезны, позовите его.

— Не позову, — отрезала Куки. — Его нет дома.

— Но мы же с ним договорились...

— Раз вы договорились, значит, придет, — перебила она меня. — Тебе придется подождать.

Тут Куки подошла к зеркалу и высыпала на себя примерно с килограмм пудры. Было ясно, что прихорашивается она не ради меня. Это означало, что Чарли наверно придет.

— Джо! — воскликнула она через минуту. — А что ты хочешь сказать Чарли?

— Мадам, это, знаете ли... — начал я выкручиваться.

— Что еще за „знаете ли“?! Выкладывай-ка все поскорее, Джо!

— Мы с Чарли заключили контракт...

— Знаю, — беспокойно перебила она. — Он что, не выполнил его?

— Да смотря с какой стороны. И выполнил, и не выполнил...

Куки уселась напротив, чтобы удобнее было смотреть мне прямо в глаза.

— Что за разговоры, Джо?! — рычала она разъяренно. Машарио тут же встал за ее спиной — само олицетворение личной охраны.

— Объясни мне все-все, Джо! Я ничего не понимаю!!!

— Чарли, мадам, должен был поймать для Чехословакии десять зебр Бёма и пять зебр Греви.

— Знаю, — сказала она сухо, а я вновь ощутил беспокойство в ее тоне. У меня было такое чувство, что за всем этим что-то скрывается.

— Он их поймал, но... Мадам, позвольте мне вам все объяснить! Чехословакия заинтересована только в солидной торговле.

— Чарли никудышный торговец, это правда, — рассвирепела Куки, в результате чего Машарио подошел к ней еще ближе. — Но он честный человек. Этого я не допущу, Джо!

— Мадам, я совсем не про это, — я почувствовал себя совсем несчастным. — Чарли замечательный партнер, и мы всегда были им довольны. Но из всех зебр, которых он поймал, мы смогли отобрать только трех.

Из-за этой ужасной засухи животные были в очень плохом состоянии. Конечно, не все... Из пятнадцати зебр, которых мы должны были купить у Чарли, мы смогли оставить только трех. Мы просто не могли себе позволить экспериментировать.

Наш отбор должен был быть проведен с максимальной степенью ответственности. Ведь только по пути из Момбасы в Найроби у Чарли погибли три зебры! А прежде, чем попасть в Чехословакию, животным придется выдержать путешествие почти в десять тысяч километров!

Все это я объяснил Куки. Пока я рассказывал, она ни разу не перебила меня и не задала ни одного вопроса. Мне уже не о чем было говорить, наступила неловкая тишина.

— Мадам, мне страшно неприятно, — проговорил я наконец. — Финансовое положение Чарли... Мне искренне жаль, мадам.

Куки встала и весело объявила:

— Пойду-ка я посплю, Джо. Говорят, сон омолаживает... а вообще, не ломай ты себе голову с этим делом.

Тут она аппетитно зевнула, вид у нее был такой, будто огромный камень свалился у нее с души.

— Спасибо тебе, Джо, — сказала она счастливым голосом.

Куки благодарит меня за то, что я не дал Чарли заработать?! Видимо, я попросту раскрыл рот, потому что она сразу же добавила:

— Машарио тебе все объяснит.

Остановившись на секунду в дверях спальни, она неожиданно предложила:

— Можешь перейти со мной на „ты“, Джо!

Разумеется, я ничего не мог понять толком, разве только то, что с этого момента Машарио "принял меня в семью". Усевшись около меня, он начал:

— Мадам боится... очень боится... Если у сэра Чарли заведутся деньги, эта змея... эта змея обязательно вернется и снова его высосет.

А с тех пор как Чарли впал в бездействие, контракт с Чехословакией стал для него первой возможностью заработка.

— Мадам была несчастлива в своей жизни, — рассказывал Машарио. — Сэр Джо, ей было трудно. Мне ли не знать этого, сэр Джо!

Так вот я и узнал, что Куки, собственно, третий раз замужем. Первый муж, английский офицер, оставил ее через месяц супружеской жизни. Видимо, он не вынес того, что Куки хотела командовать. Со вторым она продержалась дольше — целых пятнадцать лет.

— Сэр Том все время разъезжал, — объяснял Машарио. — Мадам потеряла мужа из-за крокодилов и бегемотов.

В то время Чарли уже работал у них, так же, как и его невеста Тесса. Однажды сэр Том, а вместе с ним и его секретарша Тесса, отправились в Танзанию на подводные съемки крокодилов и бегемотов на озере Танганьика, воды которого, как известно, славятся своей чистотой. Больше они не вернулись. Вместо них пришло два письма — для Куки и для Чарли... на прощание.

Двадцатидвухлетний Чарли и сорокадвухлетняя Куки остались одни-одинешеньки, и им было очень грустно.

— Но как же они сошлись? — спросил я напрямик.

— Это я мадам посоветовал, — скромно признался Машарио.

Когда Чарли влюбился в Юлию, Куки опять осталась одна, но на этот раз одиночество она переносила очень тяжело.

— Каждый раз, как только Чарли возвращался от этой змеи, мадам его...

— Здорово поколачивала.

— Да, но ведь она такая и есть. А когда он уходил, она плакала, очень плакала. Она посылала за виски и страшно напивалась.

После первой выпитой бутылки Куки отправлялась "наводить порядок" в работе туземцев, ухаживающих за животными, хотя всегда она относилась к ним миролюбиво и справедливо. Тогда загоны были еще полны зверей, так что на службе держали нескольких человек. Куки на них страшно кричала и ругалась, а они делали вид, что трясутся от страха, так как знали точно, что Куки эти сцены устраивает тоже только для виду. Потом Куки валилась с ног, туземцы на руках относили ее в дом, и до следующего возвращения Чарли общаться с ней имел право только Машарио. Куки была раздавлена... но, как только Чарли появлялся в дверях, она вновь была полна энергии, что Чарли каждый раз и испытывал на собственной шкуре.

— Я всегда все понимал, — сказал Машарио. — Только одного до сих пор не пойму. Когда мадам отдавалась во власть виски, она обязательно надевала туфли задом наперед, а это мужичье вообразило, что от пьянства у нее получилась козлиная нога.

Машарио закончил свой рассказ, когда раздались шаги Чарли.

— Мадам очень тонкая женщина, — успел он добавить. — Тонкая, чувствительная и добрая. Уж я-то знаю!..

И Чарли тоже еще в дверях воскликнул:

— Я знаю!.. Джо, я знаю, что ты отобрал только три зебры.

— Мне очень жаль, Чарли...

— На твоем месте я был сделал то же самое.

Я был удивлен тем, что Чарли не слишком расстроен этим делом. Наверное, ему и так было хорошо... со своей старой Куки, которая любила его даже без денег.

Почему люди ходят в зоопарк? Наши дедушки и бабушки по большей части жили в деревнях — во дворе у них хлопотали куры, в хозяйстве у них были коровы, лошади, козы, кролики, утки, гуси и овцы. Не было дома, в котором не жила бы кошка, почти у всех были и собаки. В лесу можно было увидеть лису, зайца, серну, оленя, барсука, сову и ястреба, а на лугу — аиста. За последние сто лет все переменилось: люди стали ощущать, что они утратили нечто, что всегда было и осталось проявлением жизни. И осталось только извечное устремление к природе, которое возрастает пропорционально с ее исчезновением под влиянием технической революции.

Сегодня человек научился управлять природой, чего человечество еще недавно не могло себе даже представить, причем власть свою над природой употребляет, прямо скажем, во зло: с головокружительной быстротой исчезают леса и пастбища, города и автомобильные трассы занимают все больше места, воды рек и озер безнадежно загрязнены. В такой же степени загрязнен и воздух, которым мы дышим. В долинах рек строится все больше электростанций и плотин, русла рек и их притоков регулируются, длина их течения сокращается, естественные водоемы высыхают. Не так давно изобретенные интоксициды и гербициды, используемые в нерегулируемом количестве, отравляют и природу, и человека. Чем все это кончится?

Необходимо точно знать, почему вымерли тысячи видов животных — хотя бы для того, чтобы нам, людям, избегнуть подобной судьбы.

Африка — наглядный пример, подтверждающий слова французского писателя Франсуа Шатобриана: "Леса предшествовали человеку, пустыня остается после него".

Черный носорог в Национальном парке Цаво. Его изображения на наскальных рисунках насчитывают несколько тысяч лет, его описаниям нет числа, на него охотятся в течение многих веков — и тем не менее еще во времена Брема не удалось "взять в плен" живого носорога. Известная деревянная гравюра Альберта Дюрера, изображающая индийского носорога, в течение целых двухсот лет давала Европе единственное представление об этом животном. Издревле процветает торговля рогом носорога (также как и слоновой костью), так как множество людей было убеждено, что кубок из этого рога "обнаруживает" любой яд, подсыпанный в напиток. Многие приписывали рогу носорога различные лечебные, укрепляющие и волшебные свойства.

Самка носорога с детенышем в резервации Умфолози.

Голова самца черного носорога.

Пустыня Намиб приблизительно в ста пятидесяти километрах от Атлантика.

Пейзаж в южной Танзании.

Королевский орлан.

Самка нильского крокодила отыскивает свою кладку яиц на берегу Нила ниже водопадов Мерчисона. Уганда. У древних египтян был обычай бальзамировать крокодилов. В могилы укладывали и яйца крокодилов, залитые смолой. Огромное количество мумий крокодилов свидетельствует и о том, что древние египтяне скорее боялись, чем почитали их, стремясь любыми средствами уменьшить их количество. Вероятно, бальзамирование было чем-то вроде компенсации за насильственную смерть. В наше время, в случае гибели человека в пасти крокодила, африканцы говорят: „Хаизуру — схаури ийя мунгу“. ("Ничего не случилось, это была воля богов".) По официальным данным, крокодилы ежегодно пожирают до трех тысяч человек.

В Национальном парке Кабалега в Уганде живет самое большое количество африканских крокодилов.

Отлов капских ориксов с помощью вертолета.

Самка малого куду.

Домашние козы на островке среди озера Рудольфа. Это — имущество самого маленького в Африке племени моколо, насчитывающего менее ста человек. Учитывая необычайно трудные условия жизни племени, кенийское правительство предприняло попытку переселить его в плодородные области. Но моколо стали умирать в таком количестве, что в конце концов их пришлось вернуть обратно — они, видимо, просто не могут жить без своего озера.

Малый куду на берегу озера Эдуарда, Уганда. Самая крупная антилопа на свете — это антилопа Дерби. Самого тяжелого самца этой антилопы поймал чех — доктор Старак из Жатецка. Рост его (от земли до лопаток) был 184 сантиметра, вес — 1206 килограммов. Самая маленькая из антилоп — карликовая антилопа, живущая в Западной Африке. Рост ее 26 сантиметров, вес — 3,5 килограмма. Кирби замерил длину прыжков импалы — три прыжка подряд, один за другим, составили 792, 488 и 85 сантиметров. Так что в сумме получилось 13,65 метра.

Самец импалы чернолобой.

Бубалы в период длительной засухи. Кения.

Молодой самец импалы чернолобой в Национальном парке Этосха в Намибии.

Закон джунглей

Только я остановился перед домом Роберта Лида, как вдруг открылись двери, из них вышел Роберт и принялся мрачно меня рассматривать. Лид был из числа наших торговых партнеров. Мы так толком и не сблизились. Роберт всегда излучал профессиональную приветливость, степень которой зависела от величины заказа.

Но сейчас Роберт Лид был неприветлив.

Приближаясь к нему, я пытался угадать причину его столь плохого настроения. Но ведь в этом году мы с ним тоже подписали контракт... что же могло случиться?

Роберт не двигался с места. Когда я подошел к нему и протянул руку, он холодно принял ее, так ничего и не сказав.

— Хелло, Роберт!

Он стоял, опершись о дверной косяк, и тихо наблюдал за мной. Я ждал, что он пригласит меня войти, но он молчал, а у меня складывалось впечатление, что он изучает каждый мускул на моем лице и следит за каждым движением моих глаз.

— Хелло, Джо! — сказал он наконец.

И снова тишина... Это становилось неприятным, кроме того, я очень спешил.

Я заскочил буквально на минутку и у меня действительно не было времени заниматься штучками Роберта.

— Что случилось? — спросил я напрямик.

— Пока ничего, Джо... — ответил он загадочно.

— У тебя такой вид, будто я съел твой собственный ужин.

Потом он очень неохотно пригласил меня войти. Мы уселись в его канцелярии. Везде было полно пылищи, помещение выглядело таким же запущенным, как и его хозяин. Перемешивая напитки, Роберт смотрел не на бокалы, а на меня.

— Я всегда не любил тебя, — сказал он неожиданно.

— Если это, конечно, не тайна, что ты против меня имеешь? — пришлось спросить мне.

— Ты же знаешь закон джунглей, — отвечал он и оглядел меня с головы до ног, как бы прикидывая, кто из нас двоих сильнее.

— Так ты имеешь в виду конкуренцию, да? — улыбнулся я. В процессе переговоров мне не раз приходилось объяснять ему, что в нашей системе торговли действуют другие правила.

Мне хотелось повернуться и уйти, но что-то меня удерживало на месте.

— Да, я имею в виду конкуренцию, Джо.

— В наших отношениях это просто невозможно. Согласись, что мы не могли все до единого заказы отдать тебе!

— Полегче, Джо! Я умею быть жестоким.

— Мне кажется, с торговыми партнерами надо быть повежливее, Роберт. Или я не прав?

— Да, конечно. Но при определенных обстоятельствах все может и измениться.

Я не имел никакого представления о том, что происходит и, конечно, ничего не мог понять, когда Роберт, подошедший ко мне со следующей порцией виски, выпил со мной буквально в "ледяном тоне" и с угрозой произнес:

— Этого старого идиота я сюда не пущу. Я не отдам его тебе, Джо!

Я быстро перебрал в уме все типажи, но результат был нулевой. Я не знал ни одного "старого идиота", из-за которого мне нужно было бы воевать с Лидом. Пора было кончать эту игру в прятки.

— Меня интересует только наш с тобой контракт, — сказал я холодно.

— И этот идиот с полным кошельком, — он злобно рассмеялся.

Потребовалось еще некоторое время, прежде чем я, наконец, узнал, о чем идет речь.

Разбогатевший американец мистер Бартон вбил себе в голову, что для хорошей рекламы его фирмы необходимо распространить слухи о том, что он, хозяин, ездит охотиться на слонов в Африку. Как только он приехал, ему тут же порекомендовали фирму Роберта Лида, обеспечивающую самые различные услуги: отлов живых животных, фотосафари, индивидуальный и групповой туризм, охоту...

— Когда меня разыскал мистер Бартон, я подумал и о тебе, Джо, — продолжал Роберт. — Кое-кто сказал, что ты приведешь ему слона хоть в гостиную. У тебя здесь хорошие менеджеры, Джо!

Мне было ужасно смешно. Когда я, наконец, растолковал Роберту Лиду, что с моей стороны ему ничего не грозит, он вновь стал профессионально приветлив.

— Мистер Бартон желает, чтобы это был тот еще слон. Обещает особое вознаграждение и... знаешь, что?

— Знаю.

Я и вправду знал, что последует дальше. В самом начале экспедиции мы провели воздушную разведку скоплений животных и, таким образом, имели достаточно хорошее представление о том, где нужно искать определенные виды и подвиды.

— Может, ты видел где-нибудь большого слона-одиночку? — спросил Роберт в соответствии с моими предположениями. — Бартон ведь хочет и вправду очень большого, бивни должны весить по крайней мере килограмм восемьдесят. Ты где-нибудь видел такого слона, Джо?

— Видел.

— Особое вознаграждение мистера Бартона делим пополам. То есть фифти-фифти, Джо! А теперь скажи, наконец, где мы найдем этого слона?

— В квадрате двадцать восемь. Около старых источников.

До сих пор я вам рассказывал об отлове живых зверей, что собственно, представляет конечную цель нашей работы; но вам, наверное, будет небезынтересно узнать, как выглядит охота в Африке.

Я вам опишу это на примере Бартона.

Егерь, то есть белый охотник и проводник решившего поразвлечься богача, должен собрать в буше довольно много народу. В лагере остаются препараторы, рабочие, повар и личный слуга заказчика. Остальные идут на охоту.

— Это должен быть огромный слон! — в приказном порядке давал указания Бартон.

— Иначе я просто не буду стрелять!

— Сэр, вы обязательно останетесь довольны, — уверял его Роберт Лид, даже не видевший этого слона.

Мистер Бартон был воплощенная энергия, и уже перед самым походом в буш он все еще отдавал приказания собственному фотографу, обязанностью которого было запечатлеть этот торжественный и столь памятный день в жизни шефа.

И вот вся свита отправилась в буш... Впереди ехал джип, за ним — грузовик. Егерь — Роберт Лид — управлял машиной, а возле него сидел мистер Бартон, ежеминутно справляющийся, не видит ли кто слона.

Медленно они приблизились к старым источникам... Это было единственное место, где оставалось еще немного воды — вокруг простирался иссохший, неоглядный буш. Таким образом, вряд ли слон-одиночка, которого я там заприметил во время последней разведки, нашел причину покинуть эти места. К тем источникам, где достаточно воды, слоны приходят каждый день, к другим — раз в два-три дня. Часто они выкапывают в пересохших руслах глубокие ямы, в которых иногда появляются грунтовые воды.

До источников оставалось уже примерно с километр. Правда, неподалеку росло несколько акаций с зонтичной кроной, они одним своим видом вызывали кое-какие надежды... Дело в том, что в самую жару слоны не купаются и оставляют этот туалет на вечер. В полдень же они, как правило, отдыхают в тени какого-нибудь развесистого дерева, а это правило подтверждается также и тем, что на месте отдыха слоны оставляют огромные кучи экскрементов.

Примерно через двести метров Роберт Лид выключил мотор. Акации были совсем рядом, дальше надо было идти пешком. Слон — очень робкое животное, его может испугать (и, следовательно, вывести из себя) даже крошечная мышь. Я вспоминаю о своих опытах, во время которых мне пришлось пережить немало жутких минут. Но мне нужно было знать, с какого расстояния слон начинает нападать на человека. Я выходил из машины и осторожно приближался к слонам... Из десяти случаев они предприняли атаку семь раз, как только я подходил к ним на тридцать метров, и только в трех случаях мне не пришлось брать ноги в руки — слоны сами удалились в буш.

Но старые, милые моему сердцу слоны, — каким был, например, этот „мой“ — не отступали никогда.

Однажды я наткнулся на одного очень хитрого слона. Я крался за ним на джипе, присмотрев себе на всякий случай пути быстрого отступления в просветах между деревьями. Слон был обращен ко мне спиной и не изменил своего положения даже тогда, когда я приблизился к нему на расстояние в десять метров. Я, правда, обратил внимание на то, что он чуть-чуть повернул голову и наблюдал за мной краешком глаза. Потом он дал задний ход и медленно, так, чтобы это было совсем незаметно, начал пятиться по направлению ко мне. Оба мы были настороже... Я, весь в напряжении, выжидал момент: когда же слон пойдет в атаку? Он все потихоньку пятился, вот он все ближе и ближе... и тут он, молниеносно развернувшись, пошел на меня.

Заранее присмотренные пути отступления мне тогда очень даже пригодились. Этот опыт я потом повторил еще несколько раз и, что интересно, тактика этого слона заключалась именно в тщательно отработанном "заднем ходе".

Но давайте вернемся к тому моменту, когда туземцы, наконец, воскликнули:

— Бвана, он там!..

— Что, большой слон? — прошептал охотник. Вид у него стал менее самоуверенный.

Дело в том, что в слона нельзя стрелять из машины. Согласно предписаниям, охотник должен находиться на расстоянии примерно двухсот метров от автомобиля. И вот теперь эти двести шагов... Для Бартона это представляло страшную, опасную для жизни дистанцию.

Лид и Бартон осторожно поползли к слону с подветренной стороны. Роберт тщательно следил за слоном, а Бартон — за Робертом, в том смысле, рядом он еще или уже нет.

Слон отдыхал под третьей акацией. Тихо, осторожно они проползли около первого дерева, но им оставалось одолеть еще "хождение по мукам" до второй акации — там было самое удобное место для выстрела — тридцать метров от мишени.

Чтобы убить слона, надо целиться в две точки. Если он стоит анфас, нужно представить себе прямую, соединяющую оба глаза и выстрелить точно в середину. Если слон повернут к вам боком, нужно целиться в сердце, что, впрочем, гораздо сложнее, так как сердце у него расположено ниже, чем можно было бы предполагать. Так что выстрел между глаз, в мозг — гораздо надежнее.

В тот раз слон был развернут боком. Когда охотники подползли ко второй акации, Роберт скомандовал:

— Пли!..

Куда пальнул мистер Бартон, установить так и не удалось. Одновременно с ним выстрелил Роберт Лид... Слон зигзагами двинулся в заросли... Через минуту раздался треск ветвей и звук тяжело падающего тела.

Прошло полчаса, пока мы смогли приблизиться к подстреленному слону. Мистер Бартон между тем вновь обрел самоуверенность и забыл об инструкциях егеря насчет того, что этот момент — самый опасный.

Слон, правда, уже был мертв.

— Поздравляю вас! — учтиво сказал Роберт.

Позже грузовик переправил убитого слона в лагерь, где, кроме Бартона, право решающего голоса имели препараторы и фотограф. Мистер Бартон был доволен, Роберт Лид тоже.

— Джо, забудь, пожалуйста, что я тебе говорил прошлый раз... Ну, что я тебя не люблю, — сказал он мне при первой же встрече после охоты.

Вслед за этим он подал мне руку и... половину денег из особого вознаграждения. Когда я не взял деньги, Роберт искренне удивился.

— Ведь я же тебе сказал — фифти-фифти. Так чего же ты их не берешь?

Я решил не отвечать... Все равно он бы не понял.

Однажды после полуночи мы проснулись от громкого страшного шума в загонах, треска ломаемых загородок и топота животных. Мы зажгли фонари, которые всегда держим под рукой, и увидели целое львиное семейство, бегающее вокруг загона. Львица уселась около загородки, просунула передние лапы сквозь дыру в ней и старалась поймать хотя бы одну из молодых зебр, которых мы уже подготовили к отправке в Чехословакию. Пока мы криками, камнями и светом фонарей отгоняли львов от лагеря, перепуганные жирафы сломали изгородь. Восемь из них убежало в буш. Утром поблизости от загона паслись пять жираф. Рабочие принесли побольше люцерны и объемных кормов и положили все это в ясли и корыта, жирафы перегнули свои длинные шеи и позавтракали вместе с теми, кто оставались в загоне. Мы открыли боковые ворота и потихоньку загнали их внутрь.

Я думаю, что „чутье и глаз“ при отборе здоровых и перспективных животных, предназначающихся для содержания в зоопарках, во время отлова играют решающую роль. Мой метод отбора делится на несколько этапов. Сначала в свободно передвигающемся стаде я выбираю молодое, сильное, отличной подвижности животное, отвечающее всем признакам своего вида, и сразу после отлова определяю степень его психической устойчивости. Например, только что пойманную жирафу мы помещаем в деревянную клетку и со всей осторожностью везем в лагерь. Всю дорогу я не спускаю с нее глаз. Дело в том, что иной раз случается следующее — через несколько минут езды жирафу охватывает дрожь, дыхание затрудняется и учащается, ноздри расширяются, а состояние испуга переходит в шоковое состояние. Если такое животное вовремя не выпустить на свободу, оно опускается на пол клетки и через несколько минут, или даже секунд, погибает. Зато жирафа, которая не сдается, норовя боднуть врага, всячески сопротивляется, встает на дыбы, — такая жирафа гораздо более психически устойчива и пригодна к более тщательному отбору.

После того, как жирафа оказывается в загоне, мы наблюдаем за тем, насколько быстро она адаптируется в новых условиях: через какое время она перестает бояться зоотехников, начинает нормально есть, каково ее физическое состояние. Если жирафа часто забивается в дальний угол загона, она не выдержит путешествия на корабле через океан в Европу. Таких пугливых животных мы недели через две отпускали обратно в буш. Для перевозки непригодны и такие животные, которые несмотря на то, что поедают весь предложенный корм, теряют в весе, шерсть их теряет блеск, становясь местами вроде бы даже какой-то пятнистой, причем голову они держат ниже, чем остальные.

Чтобы животные уже перед дальним путешествием привыкли к клетке, которая на длительный период времени станет их единственным пристанищем, в загоне вдоль изгороди устанавливаются транспортные клети с кормушками. Некоторые животные сразу же начинают поедать приготовленный корм и даже ложатся отдохнуть около этих кормушек. Другие только осторожно приближаются к клеткам, хватают корм с самого края кормушки и никогда не заходят внутрь; такие особи тоже непригодны для перевозки.

Незабываемая ночь

Вчера вечером мы добрались до туристского кемпинга, проехав двести пятьдесят километров по кошмарным дорогам. Как только хозяин нас увидел, он выбежал нам навстречу с криком:

— У нас все занято! Все!..

Мы ужасно устали и, видимо, только поэтому не заметили, что кемпинг совершенно пуст. Хозяин сидел около одного из домиков и терпеливо поджидал постояльцев, то есть, таких же идиотов, как мы. Правда, в тот момент мы об этом еще не знали.

— Если бы вы приехали на минутку раньше. Всего только на минутку!.. — жалостливо приговаривал он, бегая вокруг нас с целью произвести впечатление человека, страшно занятого работой. — Буквально минуту назад я принял последних желающих.

Эти трюки я давно уже изучил, но, как я уже сказал, мы с сыном ужасно устали, и именно "благодаря" этому нам пришлось пережить столько неприятностей.

— Ну хотя бы одно место, — умолял я. — Одно место ведь, наверное, можно найти...

— Но вас же двое.

— В крайнем случае мы поспим на одной постели. Нам бы только крышу над головой.

Хозяин понимающе кивнул.

— Ну что же... одно бунгало, я, пожалуй, еще могу приготовить...

Потом он подвел нас к этому бунгало. В нем была накидана куча всевозможного барахла, изорванные платья, драные теннисные тапочки, кастрюли с заплесневелыми остатками еды, тряпки, какие-то черепки и черт знает, что еще...

— Здесь нет постелей, — отметил я наперекор усталости.

Хозяин в ответ на мои слова исчез, а через минуту мы увидели, что он бежит что есть духу обратно и несет постель. Туземца, который помогал ему нести ношу, он без конца подгонял: "Быстро! Еще быстрее!.."

— Цена пятьдесят шиллингов, — сообщил он, когда была доставлена вторая постель.

— Плата вперед.

Мы, конечно, заплатили, и это все, что я помню из той сцены. Как только хозяин удалился, мы бросились на постели и заснули как под наркозом... Иначе просто не могло бы случиться того, что случилось.

Утром мы проснулись одновременно, кажется, от какого-то шума. Первое, что я осознал, было то, что свет божий я вдруг стал видеть через какую-то узкую, туманную щелочку. Потом сквозь эту узкую щелочку распухших глаз я разглядел Зденека... Нас обоих, можно сказать, сожрали клопы и комары. Простыни, на которых мы спали!.. Если на каждой из них не было по крайней мере по пятьсот кровавых точек, то и говорить не о чем. Вместо москитных сеток на окнах болтались какие-то клочья, так что комарам был предоставлен свободный доступ к нашим телам. Но больше всего меня возмутили матрасы, которые кишмя кишели клопами. Мало-помалу нам все стало ясно.

Ведь кемпинг у этого обдиралы пуст!

И он же нас из экономии поселил в этой куче грязи!

И не пожалел сил, чтобы выволочь для нас эти битком набитые клопами матрасы.

И мы же еще благодарили его за все и отвалили ему пятьдесят шиллингов!..

Все тело горело, мы чувствовали себя еретиками на костре.

Ну, и что бы вы на нашем месте устроили этому негодяю?!

У меня лично возникло почти непреодолимое желание врезать ему как следует, но ведь ему-то как раз это было бы не обидно — главное для него то, что он нас надул, а мы отдали ему пятьдесят шиллингов. Деньги... Да ведь это же самое уязвимое для него место!

— Сейчас же верни нам деньги! — затопал я ногами.

— Не верну, — сказал он и принялся молиться.

— Ты нас обокрал!

— Не обокрал. Это ты меня хочешь обокрасть, потому что ты хочешь взять деньги, которые уже не твои, а мои.

Ругаться дальше не имело смысла. Но злость во мне так и кипела, и отступать я не собирался.

— Я позову полицию!!!

Хозяин шептал молитву, воздев очи к голубому небушку, не обращая на меня ни малейшего внимания. Да и где мне было раздобыть полицию в этом медвежьем углу?..

— Мы пойдем в больницу, а счет за обследование оплатишь ты!

Но и эта угроза не помогла — кто же, интересно, отправится в больницу, расположенную по крайней мере в двухстах километрах отсюда?

Хозяин наблюдал за мной краем глаза. Ему было интересно, что я еще смогу выдумать. В душе он, конечно же, здорово позабавился.

— Хорошо, я оставлю тебе эти деньги, — сказал я после минуты напряженного молчания.

Хозяин перестал воздевать очи к небу и посмотрел на меня с недоверием.

— Я знаю, — продолжал я, — что во всей округе нет ни одной живой души. Здесь у тебя только один черный слуга, и он будет рад...

— Если ты меня поколотишь, — встрял хозяин, который видимо с самого начала ожидал, что я этот вопрос решу "вручную".

— Но я этого не сделаю. Я заставлю тебя самого провести ночь в этом твоем "бунгало-люкс".

В ответ на это он без звука подал мне пятьдесят шиллингов.

Когда мы садились в джип, он молча стоял на безопасном расстоянии, и вид у него был очень несчастный.

— Вот уж кто призывает на нас все кары небесные! — сказал Зденек.

— Это точно. Только ничего у него не получится.

Будь я хоть немного суеверным, можно было бы утверждать, что у этого негодяя в этом смысле все получилось как нельзя лучше.

Счастье еще, что мне не предстояло никаких официальных переговоров — в таком ужасающем виде я просто не смог бы появиться в каком-либо официальном месте. Укусы превратились в болячки, все тело горело, в весе и ширине мы как бы удвоились. Когда мы в пути делали остановки, туземцы боялись к нам приблизиться — настолько они были уверены, что мы больны чем-то загадочным, а потому опасным.

Наш путь лежал в древние леса Марсабет, где "сконцентрированы" интересные животные. Там же находятся три озера вулканического происхождения, самое красивое из них — Райское озеро, к которому ходит на водопой легендарный слон Ахмед. Каждый раз, бывая в тех местах, я надеялся встретить и сфотографировать его. Но каждый раз мне не везло.

А вдруг теперь повезет?..

Ахмеда считают самым большим слоном в Африке. У него огромные, чуть ли не в двести килограммов весом бивни, свисающие почти до земли. Этот в четыре с половиной метра ростом и в восемь тонн весом гигант живет на свете уже почти девяносто лет, и жизнь ему гарантирует специальное правительственное постановление. У легендарного Ахмеда несколько потомков, и каждый из них может гордиться великолепными бивнями. Но Ахмед был ни с кем не сравним, поэтому его и называли королем. Король Ахмед. Кинг Ахмед.

У входа в любую резервацию стоит сторож, которому вы обязаны предъявить документы, он вас внесет в списки, после чего вы внесете соответствующую плату; вы сообщите ему также, сколько времени вы собираетесь здесь провести, перекинетесь с ним парой любезных слов, и нажмете на газ.

Мы думали, что так все будет и в дремучих лесах Марсабет. Но получилось все совсем иначе.

Сторож резервации держал в своей будке кипу проспектов и фотографий и продавал их туристам. Ахмед, естественно, был на каждой из них. Сторож, увидев нас, тут же вытащил из своей кипы прекрасный снимок Ахмеда, величественно шагающего в джунглях.

— Купите, пожалуйста!..

Сказал он это таким тоном, будто предлагал дефицит: "Купите, а то потом не будет!"

— А вдруг нам повезет, — сказал я. — Может, мы встретим его и сами увековечим на фотографии.

— Многие надеялись, но так и не дождались своего случая, — начал философствовать сторож. Он был уже стар и наверняка прослужил здесь много лет.

Сторож поцеловал фотографию и положил ее обратно. Какой трогательный рекламный жест, — подумал я... Довольно ловкие трюки использует, чтобы продать побольше сувениров. Я с интересом наблюдал, как он аккуратно раскладывает фотографии Ахмеда, как осторожно и с чувством прикасается к ним... Да, свою роль он исполнял так хорошо, что рекламное агентство могло оставаться вполне довольным.

Представьте себе, этот ловкий торговец растрогал и меня. И вдруг, именно в тот момент, когда я решил попросить продать мне фотографию Ахмеда, сторож резервации тихо проговорил:

— Король Ахмед мертв...

— Этого не может быть! — вырвалось у меня.

— Я думал точно также, — сокрушенно сказал сторож. — Я поверил только тогда, когда сам увидел его мертвого.

Ахмед погиб всего за несколько дней до нашего приезда.

— Ведется большое расследование, — продолжал сторож. — Приехала правительственная комиссия, хотят установить причину смерти Ахмеда, а ему ведь это уже не поможет.

Старое морщинистое лицо выражало такую искреннюю печаль, что я устыдился своих недавних мыслей.

— Что удалось установить? — спросил я.

— В теле Ахмеда нашли три пули. Одна застряла в челюсти, вторая где-то сзади, третья под лопаткой... Некоторые из этих господ говорят, что не эти пули погубили Ахмеда, что ни одна из них ему не повредила, он, мол, давно носил их в себе.

— А что говорят другие?

— Что одна из пуль была смертельной. Ахмеда застрелили.

Дальше я узнал, что тело Ахмеда будут препарировать английские специалисты. Его бивни пока что положат в сейф, который будут тщательно охранять... Уникальные бивни Ахмеда застраховали на сто тысяч долларов. Правительство распорядилось выставить чучело этого легендарного, самого большого в Африке слона, в особом зале музея в Найроби.

— Но я думаю другое и не согласен с этими господами! — неожиданно сказал сторож.

Я с интересом ждал, что он скажет дальше. Ведь сторож резервации много слышит и много знает. Вдруг он действительно что-то знает?..

— Он умер от старости.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что нет такого человека, который мог бы выстрелить в короля Ахмеда.

Такая логика растрогала меня... Ведь в теле Ахмеда нашли три пули! Но старенький сторож не в состоянии был поверить, что кто-то из людей способен был выстрелить в это легендарное животное. Правда, я тоже не мог представить такого человека ...

Я попросил у него фотографию Ахмеда. Когда он протянул ее мне, в глазах его стояли слезы.

Фотографию короля Ахмеда я так и не купил, я просто не мог. Я был в настоящем шоке — я сунул руку в задний карман, а кошелька там не было. Аккредитивы, чеки и остальные наличные деньги, к счастью, остались в нашем лагере, в потерянном кошельке было только пятьдесят шиллингов, возвращенных нам хозяином проклятого бунгало. Но там же были и наши международные водительские права, без которых нам в Африке нечего было делать...

Мы перевернули джип вверх ногами — безрезультатно. Кошелька с правами мы не нашли.

Не оставалось ничего другого, как послать в чехословацкие органы безопасности телеграмму: "Утеряны водительские права, просим срочно выслать дубликаты..."

Наши новые права прибыли самолетом в рекордный срок, благодаря чему зайцами мы проездили совсем недолго.

Благодаря такому многоступенчатому отбору мы привозили в наш зоопарк в Дворе Кралове на Лабе только сильных, молодых, здоровых и психически устойчивых животных — еще живя в загоне, они прекрасно поедали люцерну, овес, кукурузу и гранулированные корма. Все эти животные очень быстро привыкали к новой для них жизни в карантинных условиях и к присутствию незнакомых людей. По отношению к другим животным и зоотехникам особой агрессивности они не выказывали.

Разумеется, что если мы собирались отправить в Чехословакию, например, двадцать способных к размножению антилоп гну, нам приходилось отлавливать как минимум тридцать, а то и больше для того, чтобы было из чего выбрать. Животных было необходимо тщательно изучать, отбирать из их количества только самые перспективные для жизни в европейских условиях экземпляры, поэтому мы держали их в загонах по два-три месяца. Такая "технология" обходится дорого и требует непрерывного напряжения. Профессиональные охотники, снабжающие животными экспортные фирмы и зоопарки, стараются в минимальные сроки отловить максимум животных и вскоре продают их в аэропортах и на пристанях. И уже во время перевозки их погибает от 20 до 50 процентов. За семь лет нашей работы нам удалось снизить эти потери до 2,8 процента.

Отлов животных с помощью лассо нельзя представлять себе так, как мы часто это видим в американских ковбойских фильмах. В Африке на пути к цели обязательно встает какое- нибудь дерево или куст; кроме того, африканцы не умеют бросать лассо и у них нет лошадей, хотя я признаю, что лассо можно бросать и прямо из машины.

В Африке для отлова диких животных используется очень прочное лассо, закрепленное на совершенно сухом бамбуковом шесте длиной от шести до восьми метров (зеленый бамбук слишком тяжел и пружинист). Шест для отлова должен быть подготовлен следующим образом: на тонком, примерно в два с половиной сантиметра толщиной, конце делается восьмисантиметровый надрез. В пустую полость верхнего конца вставляется раскрывающаяся проволочная петля длиной примерно в восемнадцать сантиметров, причем на две трети эта петля перекручена. Закрученный конец прикрепляется к бамбуковому шесту резиновыми пластырями, вырезанными из старой автомобильной шины, шириной в два сантиметра. Наконец, из веревки, сделанной из хлопкового или конопляного волокна, делается лассо длиной метров тридцать. (Лассо из искусственных волокон мы не применяем — искусственные волокна слишком гладкие и жесткие, при рывке они могут прорезать шкуру животного или содрать шерсть, а лассалыцику — ободрать ладони.) Петля на конце лассо натягивается на шест, само лассо протягивается сквозь раскрывающуюся проволочную петлю, потом через петлю самого лассо, после привязывается по всей длине к шесту хлопчатобумажными или шерстяными нитями. Как только лассальщику удается накинуть петлю лассо на шею животного, оно рывком затягивает его, нитки разрываются, и вся "веревочная часть" африканского лассо проскальзывает сквозь раскрывающуюся проволочную петлю. В этот момент лассальщик может отпустить лассо — животное натягивает веревку, но она прочно прикреплена к боковой дверце машины. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы шест запутался в кустах, его необходимо удерживать в целости и сохранности до тех пор, пока машина не остановится.

Шея животного охвачена лассо — теперь уже все зависит от того, останется ли в живых водитель, ведь во время отлова ему просто необходимо развивать большую скорость, чем спасающееся бегством животное. Зверя нельзя обгонять, приходится тормозить, чтобы лассо натянулось — и только после этого можно осторожно замедлять ход. Если затормозить резко, можно сломать животному шею. Иногда пойманное животное скрывается среди деревьев, джипу туда не добраться, иногда оно перепрыгивает выбоину или убегает по камням — в таких случаях шоферу не остается ничего другого, как остановиться. Если животное резко опрокидывается назад, оно в большинстве случаев оказывается тяжело раненым или даже погибает. Как только машина останавливается, помощники с лассальщиком выпрыгивают из нее, стараясь удержать животное и "запихнуть" его в клетку. Водитель отвязывает лассо от машины и снимает петлю с шеи животного только тогда, когда животное уже загнано в клетку.

Во время езды лассо, скрученное, лежит внутри машины. Лассальщик должен удерживать шест снаружи, чтобы при рывке или толчке не поранить или попросту не проткнуть сидящего за его спиной человека. При отлове мелких животных очень часто случается, что шест, наклоненный к земле, втыкается в нее. Бамбук ломается, проволочная петля искривляется, и лассальщику приходится срочно использовать запасное лассо, всегда лежащее в кузове машины. Иногда удается без помех поймать одним и тем же лассо несколько десятков животных, но иной раз за полдня ломаются три шеста.

Поэтому в грузовике под кузовом у нас всегда были привязаны запасные шесты с проволочными петлями. Кроме того, в лагере у нас всегда их сохло штук пять, а то и десять.

Несмотря на все меры предосторожности, наши лассальщики все же часто "ухитрялись" пораниться. В джипе всем приходилось сидеть буквально скрючившись — в настороженном ожидании любого движения лассальщика, так как на выбоине или при непрерывном кружении вокруг деревьев он мог вдруг взмахнуть проклятым шестом и изувечить всех, кто находился позади. Случалось даже и такое, что лассальщик ловил животное с противоположной стороны машины, кидаясь с того места, где он находился первоначально, — в таком случае машину резко бросало в направлении бегущего животного, шест описывал круг и выкидывал лассальщика за борт, после чего его приходилось долго выхаживать от ушибов и ранений. Иной раз кто-нибудь запутывался в выскальзывающем из проволочной петли лассо и вылетал вместе с ним из машины в буш. Результат такого "полета" — переломанные руки, ноги, а то и несколько ребер.

На местности, где нельзя ездить быстро, отлов с лассо практически невозможен, и в таких случаях мы использовали сеть — обычно она была от шестидесяти до пятидесяти метров длиной, и мы растягивали ее клином или в виде буквы "У". Сеть развешивается на трехметровых шестах с крючками, которые закрепляются в остальных трубках, вбитых в землю. Сеть должна быть гораздо больше по площади, чем рамы из шестов — по крайней мере на пять-шесть метров, а концы ее должны быть разложены на земле таким образом, чтобы животное попало в сеть уже в тот момент, когда оно наступило на ее "распущенные" концы. В нижней части сети, расположенной в противоположном отлову направлении, сначала запутываются ноги животного, и — чем интенсивнее оно пытается освободиться, тем больше, конечно, запутывается.

Животных загоняют в сеть едущие на небольшой скорости машины, прокладывающие путь на сильно пересеченной местности, или вертолет (это проще, но зато дороже). Вертолет подгоняет зверей не торопясь, „с чувством“, а когда они оказываются в двухстах-трехстах шагах от сети, пилот увеличивает обороты, и, испуганные шумом, все они оказываются в западне. Сидевшие до этого в засаде люди тут же ловят их всех. Это более дорогой, но и более безопасный метод — тут надо успевать следить только за рогами и копытами животного.

Прекрасная барменша

— Я покажу тебе такую красавицу, — пообещал я Зденеку. — Думается, это самая красивая барменша из тех, что я видел.

— Это ты всерьез? — засомневался Зденек. — Откуда это, интересно, здесь возьмется бар, да еще с красавицей за стойкой?

— Спорим? На тот кинжал!..

У Зденека был очень красивый кинжал, который ему подарил один туземец. С этим связано одно милое воспоминание. Поблизости от нашего лагеря все время сидел маленький африканский мальчик и с огромным интересом наблюдал за всем, что в нем творилось. Мы несколько раз приглашали его к нам, но он каждый раз только вертел головой и не говорил ни слова. Даже наш повар не имел успеха. Мальчик был — как мы все это хорошо видели — очень голоден, и его, конечно, должны были бы привлекать всякие вкусные запахи, источаемые нашей кухней, но он все не шел и не шел к нам... Тогда повар отнес ему еду туда, где он сидел. Мальчик с жадностью съел все, что ему принесли, но как и раньше, оставался молчалив и недоверчив.

Однажды к нему отправился Зденек. Я видел, как они вместе сидели под большим баобабом и молчали. Зденек обстругивал какую-то деревяшку, а мальчик-африканец, не обращая на него ни малейшего внимания, смотрел на наш лагерь. Когда я, примерно через полчаса, шел мимо них, Зденек как раз протягивал ему свой "шедевр" — деревянного зайчика. Правда, это было похоже на какого-то невероятно экзотического зверя, но мальчишка заинтересовался.

Когда на следующий день он опять рассиживал под тем же самым баобабом и глядел на наш лагерь, в руке он сжимал зайчика.

В тот же вечер меня ожидал большой сюрприз. К нашему лагерю шагал высокий, могучий туземец, а за ним — Зденек, которого после обеда нигде не было видно, ведший за ручку мальчика-африканца.

— Вот, веду тебе нового специалиста по лассо, — сказал Зденек.

Высокий негр внимательно следил за тем, что я скажу, а мне и впрямь много чего хотелось сказать. Он был одним из опытнейших охотников, и во время набора рабочей силы мы очень хотели перетянуть его к нам, но встретили холодный отказ. Он не согласился работать на нас даже тогда, когда мы предложили ему особую оплату. Он был горд и неприступен. Таким же, видимо, был и его сын, тот самый мальчик, которого Зденек теперь держал за руку. У нас в тот момент уже был один лассальщик и второй нам был не нужен.

— У нас их будет двое, — заметил Зденек, который, конечно, хорошо знал, о чем я думаю.

— Хорошо, — согласился я. — У нас их будет двое.

Я все никак не мог понять, что же случилось, и чуть не умирал от любопытства, дожидаясь, пока мы, наконец, останемся одни.

— Как это ты ухитрился? — спросил я.

— Да сам не знаю. Началось все с зайчика. На второй день этот парень выждал момент, когда я оказался поблизости, выскочил из-под баобаба и припустился прямо ко мне. Ну, и подарил мне вот этот кинжал.

Зденек показал мне кинжал. Рукоятка была из резной слоновой кости.

— Прекрасная старинная работа, — констатировал я.

— В том-то и дело. Я решил, что мальчишка украл его у отца, и что у него дома будет скандал. Сегодня после обеда, когда мне надо было заняться покупками для лагеря, я отправился к отцу этого парнишки и вернул ему кинжал. Он что-то там сказал на этот счет, я ведь на суахили ничего не понимаю, ну, и отдал мне этот кинжал обратно. Потом пошел со мной в лагерь, а остальное ты уже знаешь.

Вот и вся история о том, как мы заполучили второго лассальщика и о том, как деревянный зайчик покорил и сына и отца.

Мне страшно хотелось заполучить этот кинжал. Я приставал к Зденеку с самыми соблазнительными обменными операциями, но сын не поддавался. Итак, Зденек оставался владельцем кинжала, таская его с собой повсюду и по праву задирая нос от гордости.

И вот теперь мы на этот кинжал поспорили.

— Ну как, согласен? — говорю я ему.

Зденек заколебался и оглянулся вокруг. Мы направлялись к Марсабет Нейшнл Резерв, дорога шла скалистыми массивами, нас окружали чудесные холмы, за которыми простирались древние джунгли и необозримые степи.

— Так, по-твоему, мы именно здесь и увидим красавицу-барменшу?

Нас ожидало еще очень много километров пути, поэтому мы продолжили наш давнишний разговор о милых "кошечках" — гепардах.

Гепарды доставили мне много прекрасных минут. Вы, может быть, даже не поверите, до какой степени этот нагоняющий на всех страх жестокий хищник африканских бушей способен привязаться к человеку и во многих случаях стать даже его защитником. Гепард легко позволяет укротить себя и, несмотря на вспыльчивый характер, умеет быть и ласковой, уютной "киской".

Правда, дружбы одного гепарда я до сих пор никак не могу добиться...

На открытой равнине мы однажды наблюдали драматический поединок двух великолепных гепардов. Это были равноценные партнеры, и я никак не мог угадать, кто из них победит. Даже трудно было решить, за кого "болеть". Через пару минут я, правда, все же решил этот вопрос... Он был прекрасен — стройные ноги, выпуклая грудная клетка и втянутый живот вызывали представление о хорошем бегуне отличного телосложения. Я отложил камеру в сторону и терпеливо ждал... Причем, я настолько вжился в этот поединок, что меня одолевало желание подбодрить "моего" гепарда, что, правда, могло окончиться черт знает чем. Гепарды ведь, как известно, способны к невероятно быстрому, просто-таки молниеносному нападению.

Зрелище было потрясающее. Гепарды слились в бешено катающийся клубок из лап, голов и хвостов. Я до сих пор не помню, сколько времени прошло, пока один из них не победил. Поверженный убежал и залег в траве.

Это был „мой“ гепард.

Когда мы приблизились, он постарался удрать. Гепард — самый быстрый хищник из семейства кошачьих и бегает со скоростью до ста десяти километров в час. „Мой“ несся неутомимо практически на этой скорости, а для джипа на дикой африканской равнине это было небезопасно. Но я не хотел сдаваться — мне как-то уж очень не хотелось потерять этого гепарда.

В конце концов мы его поймали, и мое восхищение им еще более возросло. Дело в том, что он был весь изранен. На бедрах, голове и в боку были огромные рваные раны. На правой задней лапе я обнаружил рану в восемь сантиметров глубиной.

Мы привезли его в лагерь. Туземцы так и не поняли, для чего он мне понадобился, этот израненный гепард.

— Подтяни как можно ближе к госпиталю, — приказал я Рубену, который тогда водил наш оборудованный для отлова джип.

Госпиталем, как мы это называли, была на самом деле наша лагерная аптека, которая у туземцев вслед за кухней пользовалась самой большой популярностью. Я мог бы рассказать вам неисчислимое множество случаев, когда мне из зоолога срочно приходилось превращаться в "доктора". Должен вам признаться, что операция этого гепарда была на самом деле необычной. Собрался весь лагерь. Туземцы наблюдали за ней с безопасного расстояния, и на лицах у них была написана убежденность в том, что я спятил.

Я тщательно обработал все раны, заштопал все, что было нужно и назначил курс лечения. Через три недели гепард был в полном порядке. Оторванные куски кожи приросли и покрылись шерстью, все раны зажили.

Мы привезли моего гепарда в Чехословакию. Он очень кроткий, всех страшно любит, а к тем, кто за ним ухаживает, ласкается как обыкновенная домашняя кошка.

Но все-таки мне хотелось бы вам рассказать, во что превращается эта "киска", когда к ней приближаюсь я... "Киска" рычит, ощеривает зубы, и мне не помогает никакая тактика — ни подкуп лакомствами, ни самые ласковые уговоры. Мой гепард неподкупен и вообще получается, что он вовсе не мой. Он все еще не может забыть о неприятной операции, пережитой им в Уганде.

Да, гепард очень постоянен, и не только в гневе. Когда он отправляется на охоту, то терпеливо ползет за своей жертвой в течение хотя бы и нескольких часов. Самка гепарда — такая же великолепная мать, как и слониха. Пока мать охотится, ее котята пребывают в хорошем укрытии, иначе им угрожала бы смерть от зубов гиен и шакалов. Котята у гепардов очень послушны, лежат себе тихонечко и совершенно неподвижно. Зато, когда мама, наконец, возвращается, они себя полностью за все вознаграждают. Мама их кормит, нежно играет с ними, отыскивает безопасное место для отдыха. Через два-три дня она опять отправляется за добычей.

Но, кажется, пора вернуться к прекрасной барменше.

В последний раз я ее видел два года назад и рассказывал вам о ней в главе "Драматический финал".

Красавица-барменша разочаровалась в любви, в чем и состояло ее таинство. Она сбежала сюда, на край света, и тщательно питала в себе ненависть ко всем мужчинам.

— Все это очень любопытно, — сказал Зденек и выпрыгнул из джипа.

Я ни на секунду не сомневался, что мы найдем ее на прежнем месте. Боль ее сердца, разочарованность и ненависть к мужчинам не могли ослабеть.

— Ну что, наш спор в силе? — уточнил Зденек.

— Конечно!

Мы вошли, и я разинул рот, точно так же, как в первый раз, когда меня очаровала ее красота. Правда, сейчас меня пригвоздило к месту совсем другое — мадам, по предварительным соображениям, весила килограммов сто десять.

Голова ее была обвязана грязным платком, видимо, у нее болели зубы. Вид у нее был скучнейший. Когда мы вошли, она пристально всмотрелась в меня, потом вдруг вскочила, швырнула платок на пол и кинулась ко мне.

— Привет, миленький! — вскричала она, и ее глаза, когда-то сверкавшие гневом, лучились радостью.

— Я тебя сразу узнала, — щебетала она нежно.

Напрасно я пытался освободиться из ее буйных объятий. Зденек, паршивец эдакий, вместо того, чтобы помочь мне выпутаться, страшно обрадовался этой сцене.

— Вы ведь тогда исхлестали меня плеткой, — напомнил я, чтобы охладить ее чувства.

— Забудь об этом, миленький! — попросила мадам и влепила мне страстный поцелуй. Зденек на всякий случай отступил в сторонку, но это была излишняя осторожность. "Красавица" кроме меня никого не замечала.

— Ч-ч-то-ни-будь вы-п-пить! — удалось мне выдавить из себя через силу, так как ее объятия все крепли.

— Выпить? Да, милый, конечно! Это ведь надо отпраздновать!.. — Она наливала, а для нас это была единственная возможность взять ноги в руки. Барменша — благодарение ее килограммам — не смогла нас догнать.

— У тебя отличный вкус! — констатировал Зденек, когда мы уже сидели в джипе, мчащемся на полном газу. — И нахально засунул в свой карман кинжал с рукоятью из слоновой кости.

Но все-таки именно я смеялся последним. Очень скоро я дал ему сдачи, так что все кончилось вничью.

На каменистой местности или в густых зарослях, где невозможно было проехать на машине, мы устраивали специальные загоны, по своей конфигурации напоминающие улитку.

Группки животных "крутились" в них до тех пор, пока не оказывались в середине или даже в самом конце, прямо в специальных, заранее подготовленных клетках. Правда, однажды в такой загон, приготовленный нами для жирафовых газелей, забежали буйволы и разнесли его буквально в щепки. После этого случая мы в улиткообразном "коридоре" стали оставлять нечто вроде запасного выхода, через который мы выпускали тех животных, которые в данный момент нам не были нужны.

Для устройства этих загонов мы использовали изгороди из пластика длиной до тысячи шагов. Эти изгороди с двух сторон по сужающейся линии вели прямо ко входу в сам загон, устроенный из шестов, между которыми были натянуты проволочные сети, с обеих сторон замаскированные кустиками и ветками. При таком методе отлова мы загоняли животных в свои "тенета" с помощью вертолета или африканцев-загонщиков.

В Африке для отлова используются и ямы, в которые чаще всего попадают редко встречающиеся животные: либерийские бегемоты, еще более редкие антилопы бонго и совсем уже редкостные окапи. Несколько лет подряд мы пытались получить от правительства республики Заир разрешение на отлов окапи, но, несмотря на многократные переговоры, такого разрешения нам добиться не удалось. Нам было позволено ловить только бонго. Эти животные живут в непроходимых лесах, где нет никаких путей сообщения, а густые заросли скрывают их от глаз охотника. Поэтому нам приходилось отыскивать звериные тропы и только по следам и помету определять, в каком месте обитает то или иное животное.

Антилоп бонго мы отлавливали на границе горных лесов и бамбуковых зарослей в Абердере — предгорьях горы Кения. Прежде, чем начинать копать ямы, необходимо очень тщательно изучить места обитания бонго, а они живут или поодиночке, или небольшими стадами.

Каждое стадо имеет на "своей" территории все необходимое для жизни: водопой, места, где животные кормятся или отдыхают (причем место лежки обязательно зависит от направления и силы ветра), свои определенные тропинки и места, где они встречаются с животными из соседних стад. Сначала необходимо отыскать самые "популярные" тропы, и только после этого выкопать на них десятки ям два метра глубиной, полтора метра шириной и более трех метров длиной. Ямы должны быть такой конфигурации, чтобы животное не могло самостоятельно выбраться оттуда. Их прикрывают крупноячеистыми сетями, на которые сверху накиданы ветки и листья. От только что выкопанных ям всегда пахнет человеком, животные избегают их и обходят стороной. Примерно через неделю мы поставили рядом с ямами бамбуковые изгороди длиной восемьсот-сто метров. Прошло еще несколько дней — животные вошли в этот бамбуковый "коридор", приблизились к суженному его концу, наступили на сеть, запутались в ней и упали в яму. Чтобы не оставлять около ям своего запаха, мы — чтобы не подходить к ним слишком близко — устроили себе другие тропинки, с которых мы ежедневно могли издали следить за ямами. За пять месяцев нам удалось поймать трех антилоп бонго. Кроме того, в наши ямы попалось некоторое количество других видов антилоп; однажды в яму упал слоненок, и разъяренная слониха разнесла в щепки все наши бамбуковые загородки.

Антилоп бонго ловить очень трудно. По прошествии пяти месяцев нам пришлось подправлять несколько десятков ям, и, как я уже говорил, устроить загоны. Несмотря на всю эту напряженную работу, нам удалось заполучить только четыре экземпляра этих животных.

Либерийских бегемотов отлавливают подобным вышеописанному способом, который точно так же сложен. Ямы выкапываются на тропах, ведущих к реке. Интересно, что в сухую погоду мы не поймали ни одного животного, но как только проходил дождь и становилось грязно, отлов становился успешным. Либерийских бегемотов мы ловили не одни, а с помощью одной специализированной фирмы.

Богиня слез

Мы собирались проехать еще километров семьдесят до городишка, обозначенного на карте, и там заночевать. Но бесконечная езда бушем утомила нас, в силу чего наше внимание привлек первый попавшийся отель. Населенный пункт на карте отмечен не был, а отель так и сиял всей своей новизной. Реклама на "шоссе" сообщала: "Отель супер симба тэту".

— Суперотель "У трех львов", — перевел я Зденеку. То, что он не знал суахили, уже вечером того же дня обернулось для него неприятностями. Но он еще даже и не предчувствовал их.

— Цены там, наверное, будут как раз для таких, как мы с тобой.

Суперотель смотрелся очень интересно. Это была четырехугольная, кое-как слепленная из глины халупа, крышу изображала полусфера из пальмовых листьев, чем хозяин, наверняка, очень гордился. Вместо окон там были разного размера дыры, очертания которых с точки зрения геометрии не поддавались никакому определению.

— Войдем? — спросил Зденек.

— Войдем, — ответил я отрешенно. Дорога, да еще на машине, утомляла меня гораздо больше, чем отлов крупных животных или какие-нибудь сложные переговоры в Гейм-департменте или с вождями племен... Мне этого путешествия в течение целого дня, да еще по бушу, хватило как раз по горло. Правда, я пока и предположить не мог, что уже совсем скоро от усталости не останется и следа и что меня ожидает, прямо скажем, интересный вечер.

— А вдруг мы как раз здесь найдем красавицу-барменшу? — напомнил он мне о моем проигрыше и принялся играть кинжалом, на который мы поспорили.

— Да уж тут-то, скорее, увидишь какого-нибудь Одноглазого Билла с Дикого Запада...

Из глиняной халупы, то есть из суперотеля, доносился громкий смех, слышны были пение и звуки какого-то местного оркестра.

— Вот где мы поспим в свое удовольствие! — хихикал Зденек. Если бы он в этот момент был на два часа старше, ему бы и в голову не пришло беспокоиться о том, выспимся мы как следует или нет. Он наверняка дал бы стрекача и переночевал бы где-нибудь в буше.

— Ну, решай! — предупредил он меня напоследок. — Входим?

— Входим.

Жребий был брошен. Мы вошли в суперотель и с любопытством осмотрелись вокруг. С улицы халупа выглядела гораздо меньше, так что мы были удивлены простором внутри. Да и хозяин нас удивил своим видом. На нем были трусы и потертый до блеска верх от смокинга, с внушительными дырами на локтях. Наверняка он приобрел его на барахолке или как еще это называют, вшивом рынке, который собирается каждую неделю и на котором вы можете раздобыть самые невероятные вещи.

— Добрый вечер, сэры! — приветствовал нас хозяин по-английски и в знак уважения снял пляжную шляпу. На ногах у него были сандалии а ля Клеопатра, с той только разницей, что ремешки кончались очень высоко над коленями. Он вызвал во мне невольное восхищение. Изобрести себе такой эффектный костюм — дело нелегкое, тут нужна незаурядная фантазия. Хозяин отеля "У трех львов" обладал фантазией в неограниченных масштабах. Правда, барахолка — отличный источник вдохновения, если у человека есть определенные таланты.

— Что угодно, сэры?

Я все раздумывал, кем бы это мог работать мулат-хозяин раньше, но так и не мог ничего угадать. Поэтому я был страшно удивлен, когда он вдруг сказал:

— Раньше я работал официантом в кабачке на набережной, в Вэлвис Бэй. Вы это хотели узнать, сэр?

— Да, — ответил я откровенно. Парень меня в самом деле заинтересовал. И он это, видимо, почувствовал, потому что сразу же сказал мне:

— Я с удовольствием посижу с вами немного. Сегодня день так себе, работы мало, так что я обслужу вас получше.

На "день так себе" что-то было непохоже. Все места были заняты, а посетители все подходили и подходили. Большинство сидело на полу, было шумно, но я обратил внимание на одну странную особенность: кабак, несмотря ни на что, производил впечатление какой-то упорядоченности. Туземцы потягивали чай и какой-то необычного цвета напиток с острым запахом. Мне довелось попробовать множество всяких туземных крепких напитков, чего при контактах с африканским населением избежать попросту невозможно, но этого ароматизированного питья я что-то не припоминал.

— Чем могу служить? — спросил хозяин, которого здесь все называли Симбой.

— Принесите то, что пьют все.

Он долго не возвращался. Когда же, наконец, вернулся, то подал нам по большой порции виски и начал извиняться:

— Простите, мне пришлось поискать. Виски тут никто не пьет.

— А мы и не хотели виски. Мы хотели этого вашего, местного.

— Я думал, что сэры хотят напиться.

— В вашем питье нет алкоголя?!

— Есть.

— Ну как?..

Симба молчал, как бы раздумывал, выдать нам какую-то тайну или нет.

— Сэр изволит быть пьяницей? — спросил он вдруг.

— Да, конечно.

— Ну, так это будет как раз для вас! — провозгласил он радостно и поставил передо мной оба стаканчика с виски. Я ничего не понимал.

— Давайте сделаем опыт, — начал объяснять хозяин. — Я так думаю, что вы еще не ужинали, так что эти два стаканчика вас свалят с ног. Потом я вам принесу мой специальный напиток, и вы снова станете свеженькими и трезвенькими, так что все можно будет начать сначала.

— Но вы же сказали, что в вашем специальном напитке есть алкоголь.

— Да-да. В этом-то и вся загвоздка.

Признаюсь, что мне это было страшно интересно. Виски в этих краях стоит баснословные деньги, но я все же решился потратиться. У меня не было большого желания превратиться в подопытного кролика, и я предложил виски Зденеку.

— Этот сэр тоже пьянь? — задал Симба вопрос по существу.

— Я-то нет, а вот он... — сын указал на меня и коварно улыбнулся.

Некоторые утверждают, что я вообще не пью. Это не совсем правда, но спиритусу я действительно не поклоняюсь. Так что вам легко представить себе мои ощущения, но эксперимент меня заинтересовал и я решил не отступать. Зденек набивал себе живот вкусным, ароматным мясом на вертеле, а я пока упорно "боролся". Симба наблюдал за мной опытным глазом и, увидев, что у меня это как-то плоховато получается, констатировал:

— Сэр, ваш котел прогорел! — и начал развлекать меня всякими историями, приключившимися в Вэлвис Бэй, чтобы я мог получше скоротать время. Вэлвис Бэй — самый большой порт в Юго-Западной Африке, отсюда мы организовывали отправку наших зверей в Чехословакию. Этот город всю оставшуюся жизнь будет напоминать мне и суперотель "У трех львов", и этот необычный вечер.

Я узнал, что Симба раньше работал официантом в портовом кабачке, а еще раньше — в цирке. Хозяин цирка обучал своего сына воздушной акробатике, причем все без исключения опасные номера он отрабатывал сначала на Симбе. Здесь надо сказать, что Симба родился в буше в каком-то номадском племени, благодаря чему, наверное, и остался цел и невредим.

— Его сын переломал себе все кости, а меня выгнали, — рассказывал Симба. — В портовом кабачке было поинтереснее. Многое я там повидал и многому научился.

— Чему же ты научился, Симба? — спросил я доверительно, что он со всей очевидностью принял за проявление пьяной доброжелательности. Но в этом было и нечто совсем другое... Я почувствовал симпатию к своему собеседнику, да и атмосфера вдруг стала какой-то особенной.

— Симба, чему же ты научился?

— Говорить по-английски...

— А что еще, Симба?

— Что любить можно только одну женщину, — сказал он тихо. — Правда, этому я не научился. Я в этом убедился.

Я посмотрел на него. Пиджак от смокинга, трусы, пляжная шляпа... Клоун, прячущий свою чувствительную душу.

— А почему ты вернулся сюда? — продолжал я расспрашивать.

— Здесь совсем другое солнышко, здесь душистый буш и...

— Здесь та женщина, которую ты любишь.

Симба только кивнул, выражение его лица было непонятно. Вдруг он преобразился:

— Сэр, вы забыли о нашем опыте. Мы могли уже провести его, ах, какой же я невнимательный.

Мне тоже хотелось поскорее закончить. Мне казалось, что достаточно было бы и одного стаканчика, но Симба настаивал на втором.

— Ну что, сэр уже нализался? — спросил он меня через некоторое время.

— Вполне, — ответил за меня Зденек.

Симба оглядел меня критически и принес свой волшебный напиток. Не знаю, от самовнушения или по какой-либо другой причине, но фактом остается то, что через минуту я был совершенно трезв.

— Что ты кладешь в свой напиток? — поинтересовался я.

— Есть такое растение, плоды которого очень любят слоны. Когда они едят эти плоды, то пьянеют. Не только люди напиваются, сэр.

Мне хотелось узнать, что же это за растение, которое валит с ног даже слона. Но Симба тщательно оберегал свою тайну.

— От этих плодов звери пьянеют, а люди трезвеют, — продолжал он. Заметив недоверие в моем взгляде, он добавил: — Обратите внимание, сэр! Кто-нибудь из этих негров пьян? Нет. Надраться изволили только вы, сэр!

Симба, видимо, путал некоторые понятия в английском языке. Когда он хотел выразиться покультурнее, то всегда употреблял все наоборот. Слоны "пьянеют", а я "изволил надраться".

— Почему ты подаешь этот напиток своим? — спросил я.

— Знаете, сэр, тогда еще, в Вэлвис Бей, я убедился, что выпивка — это богиня слез.

Мне доводилось слышать много определений этой "метлы человечества", но тут было нечто новое. Я решил, что это надо запомнить.

В суперотеле было всего две комнаты. Пол глиняный, но в общем чисто. Мы решили остаться на ночлег; потом уже и развернулись все эти события.

Когда мы вышли на улицу, чтобы перенести вещи из "тойоты", вдруг раздалось двухголосое женское хихиканье, а я оказался в женских объятиях. То же самое приключилось и со Зденеком, только на нем повисла другая дама, и ему приходилось еще хуже, чем мне. Дело в том, что по комплекции "его" дама очень успешно конкурировала с прекрасной барменшей. "Моя" была стройненькая, что в подобных случаях оказывается очень важным. Освободиться из ее объятий мне удалось без особого труда.

— Посмотри, какая я красивая, — щебетала она. — Я писать умею. Я буду твоей женой.

— Нет, это не пойдет.

— Почему? — удивилась она. — Я молодая, красивая. Я умею писать.

— У меня уже есть жена.

— Сколько их у тебя?

— Одна.

Глаза ее расширились от неподдельного изумления.

— Такой большой бвана, и только одна жена? Не верю... знаешь что? Заплати Симбе, а я буду твоя вторая жена.

— Почему я должен платить Симбе?

— Потому что я его жена.

Беседа, правда, была более продолжительной, я привожу ее в сокращении.

— Сколько у Симбы жен? — поинтересовался я.

— Одна, — ответила она неохотно. — Но ты ведь большой бвана и богатый.

В дверях стоял Симба. Я представил себе его лицо — в тот момент, когда он сказал, что "любить можно только одну женщину", я начал понимать, что скрывается за маской клоуна...

— Он не хочет платить тебе! — недовольно крикнула его жена.

Симба молчал. Молчал и я. Но мы оба знали, что существует только одно короткое слово, которое ей однажды откроет глаза на то, чего она не понимала в данный момент, и это слово — жизнь. Жизнь, которая даже в этом глухом краю идет вперед...

Судя по отчаянному выражению лица, дела у Зденека были совсем плохи.

— Даже обругать ее как следует не сумел, — жаловался он, когда нам, наконец, удалось избежать опасности. — Если бы я знал суахили...

— Да она все равно не поняла бы, — сказал я задумчиво.

— Даже помочь мне не захотел!..

— Так же, как ты мне тогда, с этой барменшей. Так что мы квиты...

Мы переночевали в машине, в тридцати километрах от незабываемого суперотеля "Симба тату". Главное, что эксперимент с двойной свадьбой не удался...

Во время ночного отлова используются точечные прожекторы — их яркий свет ослепляет животных, они теряют ориентировку и начинают бестолково метаться. Человек, обслуживающий прожектор, должен постоянно удерживать в пучке его света голову животного, чтобы оно не исчезло в темноте.

Ночью мы ловили страусов, некоторые виды антилоп; а на открытых пространствах Кигезии — детенышей бегемотов. Такой отлов грозит многими опасностями, так как сидящий за рулем джипа не видит возникающих на пути препятствий, поэтому часто дело кончается травмами и поломкой машины.

Наиболее сложно отлавливать в условиях ночной охоты бегемотов. Вечером они выходят из рек, озер или болот и отправляются на кормежку, которая часто длится всю ночь, уходя от воды иной раз на несколько километров. Мы ловили их в промежутке от одиннадцати до двух часов ночи, так как именно в это время они удаляются от воды на самое большое расстояние.

Около одиннадцати вечера мы отправлялись с двумя джипами и грузовиком (с клетками в кузове) на равнину около Национального парка в Рувензори. На равнине обычно собираются сотни бегемотов. Достаточно включить свет и ехать вдогонку за первой попавшейся бегемотихой с малышом. Догнать малыша не представляло трудностей, сложно было накинуть на него лассо таким образом, чтобы оно с него не соскальзывало. Дело в том, что форма его тела очень напоминает цилиндр, шея — такой же толщины как голова, да еще плюс ко всему, очень короткая — так что, пятясь и выкручиваясь, детеныш зачастую высвобождался. Поэтому лассальщики завязывали узел побольше и старались захватить в петлю хотя бы переднюю ногу. Как только бегемот оказывался пойманным, мы набирались смелости, выскакивали из машины и старались побыстрее его связать. Люди у прожекторов должны были бдительно следить за обстановкой, так как очень часто из темноты выскакивала мамаша и мчалась спасать своего детеныша. Как только охотники замечали ее, начинали громко кричать, мы все прыгали в одну из машин, а с помощью второй старались отогнать бегемотиху подальше...

В Намибии мы ловили гепардов на живую приманку. Строили сквозную клетку длиной примерно шесть метров, в которой к шесту привязывалась коза или овца, с двух сторон защищенная проволочной сеткой. Гепард, заслышав блеяние, шел на звук и запах и, попав в наш бамбуковый коридор, подходил к клети. Как только все четыре лапы касались ее пола, срабатывало устройство, закрывающее вход. В течение трех экспедиций таким способом нам удалось поймать шестнадцать гепардов и двух леопардов.

Смертельная купель

Во время визита к мистеру Лики мне было вовсе не до скуки. Меня ожидало множество сюрпризов. Джон Лики, прославившийся во всей округе своей чудаковатостью, так я себе его и представлял... мужчина, сошедший с киноэкрана. Выйдя меня встретить, он тряхнул мне руку как старому приятелю.

— Я покажу тебе свое хозяйство, Джо! — сказал он безо всякого вступления.

На солнце было плюс шестьдесят по Цельсию, и мне, естественно, очень захотелось охлажденной кока-колы, которую Джон как раз наливал в бокалы. Но мне удалось сделать всего лишь пару глотков, потому что Лики в тот же момент забыл о питье и вскочил с плетеного кресла. Я вежливо поставил бокал на стол, и мы отправились на экскурсию.

Джон Лики — сын известного ученого, куратора Найробского музея. Этот ученый, профессор, доктор наук Лики, около озера Танганьика сделал интересное открытие — нашел там ископаемые останки предков человека. У профессора Лики двое сыновей. Один из них по стопам отца пошел в науку, а Джон по окончании гимназии взбунтовался.

— Я просто должен был иметь все это, Джо! — страстно воскликнул Джон, когда мы очутились на ферме. Его лицо выражало неумолимую решимость. Так же он, видимо, выглядел и тогда, когда сказал своему прославленному отцу: "Дальше я учиться не пойду. Природа — вот та книга, которую я хочу научиться читать. Другие книги мне не нужны!"

Джон Лики переехал на пустынный берег острова Беринга и почти одиноко живет в самом сердце нетронутых, диких африканских зарослей.

— Что скажешь о моем хозяйстве? — нетерпеливо спросил он.

Вокруг стояли сотни клеток со смертельно ядовитыми змеями.

— Какую змею тебе показать? — кричал Джон. — Мамбы зеленые, кобры, змеи Джексона, змеи, нападающие на жертву, змеи из Гоби, или...

Честное слово, я уж было подумал, что он мне сейчас подаст каталог и голосом зазывалы на распродаже предложит: "Покажи пальцем, какой зверь тебе нравится, и ты увидишь его на моей ферме!.."

Джон Лики — один из лучших специалистов по пресмыкающимся во всей Африке. Змеиный яд в кристаллическом виде он поставляет фармакологическим институтам во многие страны мира. В этой нашей экспедиции мы хотели приобрести для чехословацких зоологических садов примерно 250 змей, какое-то очень большое число черепах и 300 птиц. Именно это меня, собственно, привело к Лики. До тех пор мы ловили змей только от случая к случаю. Но наловить такую большую коллекцию пресмыкающихся было невозможно без сотрудничества со специалистами и привлечения к этому делу сотен туземцев. Да, Джон нам действительно мог помочь. Я ходил между клетками и искренне восхищался его фермой.

Джон внезапно примолк... Я ничего не мог понять — мне казалось, что все разговоры будут вертеться только вокруг его самого любимого занятия. Лики же почему-то не реагировал на мои комментарии, и я обратил наконец внимание на то, что вид у него был несколько отсутствующий. Куда же девался его энтузиазм, который нас оторвал даже от столь соблазнительной, охлажденной кока-колы?

— А вот и моя сараюшка, — уронил он рассеянно и вознамерился идти дальше.

— Можно заглянуть внутрь? — спросил я.

— Конечно, Джо, конечно!.. — ответил он без особой радости, а я заметил, что он все время смотрит на узкую тропинку, ведущую к озеру Беринга.

Кого это он высматривает? Здесь же нет ни одной дороги. В том направлении во всей своей красе раскинулась только чудесная прелесть девственной природы, не тронутой цивилизацией, среди которой он мечтает прожить всю жизнь.

Джон направился прямо к дому, так что мне пришлось его остановить:

— Ты обещал показать свою сараюшку!

— А, да-да, — пробормотал он, и безо всякого интереса с его стороны мы вошли в небольшое деревянное строение, внешний вид которого не обещал ничего заманчивого.

"Сараюшка" обернулась современными лабораториями. У Джона там была собственная электростанция и даже радиопередатчик, которым можно было пользоваться как телефоном. Неизгладимое впечатление произвел на меня его кабинет.

— Садись, Джо! — сказал Джон и облокотился на кучу запыленных бумаг, предварительно согнав с них тучу разноцветных птичек.

— Садись! — еще раз пригласил он и показал на кресло, в котором очень удобно устроился крупный аист.

— Кыш! — попытался я обратить на себя его внимание, но он даже перышком не пошевелил, не говоря уж о том, что не удостоил меня взглядом.

— Шушуля у нас непослушный, — извинился Джон и два раза хлопнул в ладоши. После этого милый Шушуля неохотно уступил мне место.

— Сигарету хочешь, Джо?

— Если ты будешь так любезен... — принял я предложение, стараясь вежливо не замечать птицу, настойчиво долбившую длинным клювом мой ботинок.

— Лилюня обожает ботинки, — объяснил Джон и энергично хлопнул в ладоши. Лилюня тут же потеряла интерес к моей обуви и с оскорбленным видом ушла в угол.

Джон спохватился и хотел угостить меня обещанной сигаретой, но и это оказалось не так-то просто. Сигаретница была обнаружена в результате усиленных поисков — на ней возлежала черепаха.

Куда бы я ни посмотрел, повсюду был „пэл-мэл“ из самого разного зверья. Очень интересно и забавно было, что все эти разные виды и подвиды совершенно не нервировали друг друга. То, что они не выводили из себя Джона, можно было понять с первого взгляда. Глаза у него сияли, он снова был самим собой, то есть тем Джоном, который после кратких приветствий сразу же повел меня осматривать его совершенно особенное и неповторимое "хозяйство".

Кучи запыленных бумаг представляли собой контракты, заключенные со всемирно известными фирмами, важную корреспонденцию, счета, документы... Но Джон каким-то образом умудрялся разбираться во всем этом. Он был известен тем, что всегда быстро и тщательно выполняя все обязательства по отношению к своим партнерам.

— Джо, ты знаешь, я всегда был педантом, — сказал Джон, видимо имея в виду свой кабинет, то есть тот невероятный хаос, в котором просто понять, что к чему, уже было большим искусством. Ну что ж, наверное, только избранные смогли бы оценить все своеобразие "педантизма" Лики.

Мне стало любопытно, как это выглядит на практике, когда Джону надо бывает выкопать что-нибудь из этого нагромождения бумаг, и я нашел такой повод:

— Джон, а ты получил мою телеграмму, которую я послал тебе из Накару?

— А как же! И телеграмму, и письмо — то, что ты написал из Найроби. Сейчас, я их тебе покажу!

Папки валялись на полу, а также везде, куда бы вы ни бросили взгляд. Нумерации никакой не было, цвета они все были одинакового, не было на них и каких-либо обозначений. Но Джон сразу же открыл ту, какую нужно. Птица, сидевшая на ней, послушно переждала в сторонке, а потом снова заняла насиженное местечко.

— Ну вот, видишь! — воскликнул Джон. — Телеграмма шла десять дней, а письмо почти месяц, но все здесь, на месте!

Если бы в кабинете царил порядок, то такой человек как Джон Лики не нашел бы в нем нужную бумажку до скончания века.

В "сараюшке" Лики меня удивило еще одно. Вся эта зверушечья компания прекрасно чувствовала себя в его кабинете, а в лабораториях не было ни одной живой души. Кто его знает, может Джон их так приучил, или беспорядок им казался более привлекательным? Лаборатории так и сверкали чистотой, повсюду чувствовалось, что здесь царит система и тщательная организация.

Потом Лики подошел к окну и снова засмотрелся на узенькую тропиночку, ведущую к берегу озера Беринга. На его лице опять отразилось отсутствующее, неспокойное выражение, привлекшее мое внимание еще во время осмотра змеиной фермы.

— Пойдем, Джо! — сказал он с таким нетерпением, что я моментально встал. Мое место сразу же занял аист, а мы вышли наружу.

На дворе Джон остановился в нерешительности. Поблизости стояла большая собачья будка, вызывавшая в этом окружении странное впечатление неестественности. Я просто вообразить себе не мог, что Джон способен держать у себя что-либо настолько нормальное, как обыкновенная собака... Меня, конечно, мучило любопытство.

— Это твой любимчик, да? — спросил я.

— Нет. Любимчика я тебе еще представлю. Это наш Тютенька.

Из будки доносились храп и сонные вздохи.

— Тютенька! — кликнул Джон, в тот же миг высунулась голова и...

Из собачьей будки вылез огромный гепард. Он щерил зубы и как-то уж очень мало был похож на Тютеньку.

Лики погладил его и снова уставился на тропинку. За этим определенно что-то скрывалось. Я уж было решился задать пару вопросов, как вдруг Джон заговорил сам:

— Бегемот — восхитительное животное. Ты знаешь бегемотов, Джо?

— Я написал о них несколько статей.

— По своим собственным наблюдениям?

— Еще бы!

— Это прекрасно, Джо! — обрадовался Джон и потащил меня к дому. Во время любой из своих экспедиций я занимался исследованиями по экологии и психологии животных, меня интересовал и образ их жизни в стаде, и отношения животных одного и того же вида, а также межвидовые отношения. Да, бегемоты меня интересовали, но что это такого прекрасного нашел в этом Джон Лики?

Я уселся в то самое плетеное кресло, из которого меня два часа назад хозяин так немилосердно вытащил. А теперь он восторженно уговаривает:

— Рассказывай, Джо! Рассказывай о бегемотах!

Мне пришлось рассказывать довольно долго. Я рассказал, как однажды наблюдал бой двух соперников за самку в брачный период. Пока кавалеры "клали головы" в бою, дама обольстительно потягивалась в луже грязи. Бой был грозным... соперники широко разевали огромные пасти, пыхтели как паровозы, а их белые клыки устрашающе сверкали на солнышке. Ну, думаю, как сейчас столкнутся эти два гиганта! Ан нет! Кавалеры каждый раз вовремя успевали затормозить. В конце концов один из них решил, что хватит с него этого развлечения и осторожненько дал тягу с поля боя. Я в нетерпении ждал момента, когда победитель догонит поверженного — какой бы это был кадр для кинокамеры! Но все преследование окончилось топаньем ногами — и то только так, для пущей важности. Победитель пошел к своей даме. Приласкав ее, он освежился купанием, а потом опять направился к ней...

— Рассказывай, Джо! — начинал теребить меня Джон, как только я останавливался.

— Рассказывай о бегемотах!

Однажды мне пришлось увидеть роды. Бегемотики появляются на свет по большей части в воде, но и на суше тоже. Как только они увидят свет божий, сразу же начинают дрыгать ножками, чтобы поскорее высунуть голову из воды и глотнуть воздуха. Те же рефлекторные движения они проделывают и тогда, когда рождаются на берегу.

Желудок у бегемотов просто фантастический. Состоит он из четырнадцати "отделений". Бегемот питается самой плохой травой, которой пренебрегают даже слоны. Так что бегемот — это самый непритязательный едок.

— Знаешь, Джон, я просто не понимаю, почему туземцы не разводят бегемотов в качестве домашнего скота, — заметил я. — Мясо бегемота содержит большое количество протеина, а по сравнению со свининой в нем совсем мало жира. Мясо бегемота — отличная штука, Джон.

— Я никогда не ел мяса бегемота, Джо, поэтому мне неизвестны его отличные качества, — нахмурился Джон, и до меня дошло, что я ляпнул какую-то бестактность. — Я никогда не возьму в рот ни кусочка мяса бегемота!

Тут чудак Лики подошел к окну, наступила неловкая тишина. Я ничего не понял и очень обрадовался, когда в дверях появилась его жена. Джон сразу напустился на нее:

— Где Зузочка?..

Мне было известно, что у Лики три дочери. Наконец-то я нашел решение вопроса о его странном настроении — причиной всему отеческая забота о Зузочке. Я вздохнул... Так никогда и не поймешь, чем невзначай обидишь такого вот чудака, и слава богу, что я хоть тут оказался ни причем. Однако мне опять было суждено ошибиться.

— Где Зузочка?! — все больше свирепел Джон. — Ни забот у тебя, ни хлопот, вот ты и... Пойдем, Джо!

Я бы сказал, что хлопот у миссис Лики было предостаточно. Ей, наверное, с лихвой хватало одного своего мужа. Но в ответ на все его несправедливые обвинения она только улыбалась.

— Пойдем, Джо! — подгонял меня Джон. Кока-кола опять осталась недопитой.

Мы вышли из дома, и Джон чуть не бегом припустился по узкой тропинке, которая с самого начала вызывала во мне какое-то внутреннее беспокойство.

Когда мы пришли на берег озера, он показал пальцем на воду и сказал:

— Ну, конечно. Я так и думал. Ты только посмотри, Джо!

Я поглядел в указанном направлении. Далеко от берега в воде, вопреки всем законам природы, неподвижно стояла цапля.

— Зузочка! — крикнул Джон сердито, но в голосе его явно прозвучал оттенок нежности. В ответ на призыв цапля взлетела, откуда-то из-под воды вынырнули крупная голова, сонные глазки и забавные маленькие уши. Таким образом, тайна раскрылась, оставалось только познакомиться с Зузочкой.

— Какая она красавица, а, Джо! — восторгался Джон.

Зузочка зевнула... Ротик она при этом открыла невероятно широко, и штук сорок зубов показали себя во всей своей красе. У Зузочки были очень хорошенькие "зубки".

Мне было сообщено, что обычно Зузочка пребывает на кухне и что, как только она нарушает этот свой обычай, весь дом Лики поднимается по тревоге.

В тот день вечером мы пошли на озеро ловить птиц. Я так это небрежно загребал веслом и задел им бегемота. Он ужасно разозлился и перевернул нашу лодку. Я тут же вспомнил об охотнике Масупио, которому бегемот с невероятной быстротой и легкостью откусил руку, вспомнил и о бельгийце М. Веребеке, лодку которого бегемот превратил в мелкие щепки, а сам он чудом остался жив.

Можете себе представить, как я себя чувствовал!

— Бегемот восхитительное животное! — восторженно прокричал Джон, как только вылез из воды.

Как нам удалось доплыть до берега, этого я уже не помню.

Зато я разгадал секрет Джона: слабостью этого великого специалиста по пресмыкающимся были бегемоты.

В последние годы крупных животных отлавливают с помощью специальных ружей или арбалетов, стреляющих шприцами с усыпляющими или обездвиживающими препаратами. Шприцевые „пули“ изготавливаются из пластмассы или дюраля. Сам миниатюрный цилиндрик шприца имеет нарезку с обоих концов. На одном конце закрепляется игла с двухмиллиметровым крючком, на другом — в качестве поршня вставляется резиновый цилиндрик, в котором находится примерно сантиметровое углубление для миниатюрного патрона. Все вместе закрывается специальными пробками со стабилизирующими полет крылышками или щеточками. Таким шприцем обычно выстреливают из ружья калибра 32 (это означает, что из одной либры, т. е. 454 гр. свинца можно отлить 32 совершенно одинаковые пули, которые должны быть выстрелены из ружья этого калибра). Как только шприц вонзается в тело животного, мини-патрон взрывается от удара, взрывные газы проталкивают вперед резиновый поршень, который, собственно, и вводит усыпляющие и обездвиживающие средства. Крючок на игле шприца удерживает его в теле животного.

"Стрельба" шприцами сопровождается многими трудностями и сложностями. Если шприц летит слишком быстро, то он действует действительно как настоящая пуля, умертвляющая или тяжело ранящая животное. Если же скорость его полета замедлена, то не достигается точности попадания. Чтобы не „угодить в молоко“, нужно стрелять с расстояния двадцати-тридцати метров с борта движущегося джипа, мчащегося с постоянной скоростью и преследующего животное на расстоянии от десяти до пятнадцати метров.

Самые современные усыпляющие средства оказывают действие через три, максимум восемь минут, так что животное вместе с вонзившимся в его тело шприцем успевает пробежать еще несколько сотен метров; иной раз оно беспомощно останавливается — то есть, каждый раз животные реагируют на введенные препараты по-разному. Одни отбегают на несколько шагов и останавливаются, потом все-таки пытаются идти дальше, но — под воздействием введенного выстреленным шприцем вещества остаются лежать на земле. Другие, наоборот, бегут совершенно обезумев, до тех пор, пока не проваливаются в какое-нибудь болото или не запутываются в густых зарослях, из которых их бывает очень трудно вытащить и погрузить в машину.

Следующая проблема заключается в том, что не все животные одинаково реагируют на вводимые препараты, так что бывают, например, такие случаи, что одному шестисоткилограммовому носорогу требуется для обездвиживания в полтора-два раза большая доза, чем другому — причем такого же веса. Иногда случается, что даже при удачном выстреле и точном попадании патрончик не взрывается, поршень не выдавливает препарат из шприца — животное преспокойно удирает, а мы напрасно ожидаем, пока оно упадет. Некоторые животные, наоборот, слишком быстро реагируют даже на небольшие дозы, так что необходимо быть все время начеку для того, чтобы вовремя ввести антивещества, иначе они могут погибнуть. Любое обездвиженное животное мы как можно скорее укладывали в клеть и сразу же вводили ему противоположное по действию вещество. Препарат оказывает свое действие на организм гораздо быстрее, если вводить его непосредственно в вену — в таком случае дозу можно уменьшить даже наполовину. Все препараты, о которых говорилось выше, относятся к наркотикам, опасным и для человека. Поэтому применение большинства из них контролируется международным законодательством. Поэтому также во многих африканских государствах отлов животных с помощью шприцевых „пуль“ разрешается только в присутствии ветеринара, прошедшего специальную подготовку.

Несмотря на множество трудностей, отлов с помощью наркотических препаратов более выгоден и легче осуществим, чем отлов с лассо или другие методы. Приблизиться к пасущемуся животному на шестьдесят шагов — для опытного охотника гораздо легче, чем догонять его в джипе на пересеченной местности. И все-таки я не люблю "отстрела" животных наркотиками. При этом методе отлова часто случается, что патрон с наркотиком настигает животное после длительного преследования, когда оно уже начинает задыхаться от бега, кровообращение его ускоряется, так что наркотик, попадающий в организм при таком состоянии, в любом случае вредит здоровью животного. Несколько раз случалось так, что носороги, отловленные с помощью обездвиживающих препаратов, безо всякой видимой причины погибали через несколько недель в наших загонах. Поэтому все животные (кроме трех носорогов), которых мы привезли в наш зоопарк, были отловлены другими методами.

Идея лорда Бутлера

Самый крупный отлов зверей, который мне удалось провернуть за один день, связан с одной забавной историей.

Мы с нашим торговым партнером Вольфгангом Дельфсом сидели в его кабинете и составляли план отлова животных для Чехословакии.

— Джо, если нам это удастся, это будет настоящая сенсация! — громко объявил Дельфс и, видя, как он весь просиял, я понял, что он что-то придумал.

Нам нужно было наловить хотя бы двадцать ориксов. Это не так мало... Это требует хорошей организации и достаточного количества времени. И вдруг такой вот Дельфс говорит вам:

— Этих двадцать ориксов мы поймаем за день, а, может, и меньше. Только здесь зарыта одна большая собака.

Конечно же я сразу понял, что в такой фантастической возможности просто не может быть зарыта какая-нибудь маленькая собака. Я очень верил в способности Дельфса, но на этот раз я не стал возлагать на него особых надежд. Двадцать антилоп... за один день?

— Что касается купли-продажи, то у тебя вроде не было привычки шутить, Вольфганг. Так от чего все зависит?...

— От одной дамы, — ответил он серьезно.

— Она молода, прекрасна и нежна как Белоснежка?

— Да ты что, совсем наоборот. Но зато она — владелица двадцати пяти тысяч гектаров девственных диких зарослей, где не ступала нога человека.

— Нога человека? Это как понимать?

— Нога человека, обладателем которой является человек, например, как ты или я. А мы с тобой хотим забрать у нее парочку-другую ее редкостных животных. До сих пор никому не удавалось поколебать ее принципы, и никому еще не удалось поохотиться в ее угодьях. У нее старый преданный управляющий, а у него, как пить дать, везде стоят заставы с пистолетами, потому что еще ни один браконьер не посмел туда сунуться.

— Так ты говоришь, что мадам не так уж молода... но ведь женщины в таком возрасте бывают и более доступными. Такой красавец как ты... может, ты и добьешься успеха?

— На нее ничего не действует, — вздохнул Вольфганг. — Ей семьдесят лет, а еще я забыл тебе сказать, что она жуткая жадина.

— Тем лучше. Вот увидишь, как она будет счастлива, когда узнает, что мы платим наличными.

Накопленный опыт подсказывал мне, что в тех случаях, когда я платил наличными, все оказывалось гораздо проще. Но Дельфс сказал:

— Она жадина только насчет своих зверей. Представляешь, домашняя скотина у нее там разгуливает вместе с гепардами, леопардами, зебрами... то есть со зверьем, которое живет там с сотворения мира. И вообще, об этой ферме ходят такие слухи! Эта баба-яга такая богатая, что плевать ей на те денежки, которые мы ей можем предложить.

Вольфганг хлопнул себя по лбу и заорал:

— Я же не сказал тебе самого главного! Кое-какая надежда могла бы иметь место, но — обращаю на это твое внимание — очень слабая надежда. Мадам очень любит высшее общество, говорят, это ее слабая струнка.

— Насколько мне известно, ни ты, ни я не относимся к сливкам общества, — разочарованно сказал я. — Мы, конечно, могли бы заказать визитные карточки с золотой короной и взять на прокат в театральном гардеробе какие-нибудь там дворянские костюмы, но... вряд ли бы она на это попалась. Эти пожилые дамы иногда бывают проницательны.

— В этом-то все дело! — вздохнул Дельфс. — Эту тетку так легко не перехитришь. Что касается меня, мне что-то ничего не приходит в голову. Если бы нам удалось сыграть на этой ее слабой струнке, все было бы в порядке. Давай подумаем, Джо! Игра стоит свеч! Ты только представь — двадцать ориксов за один день!

Затея и впрямь была очень заманчива... И мы сидели, и думали, и ломали головы, как бы нам все же уломать эту чудаковатую старую даму. Как сказал Вольфганг, эта игра действительно стоила свеч, и не только потому, что мы сэкономили бы массу времени. Вся огромная ферма этой милой старушки была буквально нашпигована водопоями и кормами, так что животные там были в очень хорошем состоянии. Так как мадам не разрешала охотиться в своих угодьях, там охотилось множество животных и там наверняка было из чего выбрать. Мы могли бы отловить красивые, здоровые и редкие экземпляры. Поэтому я поставил себе целью, что мы пойдем на отлов именно на ферму чудаковатой дамы... Но как же это сделать?

Когда мы через несколько дней отправились к ней с визитом, оба мы испытывали смешанные ощущения. В "тойоте" было тихо, каждый из нас в душе готовил речь и вживался в предстоящую роль. Мы подъехали к повороту, у которого стояла таблица с надписью: "Частная дорога, въезд запрещен. Ферма м-м Сильвии Т".

— Если эта старушатина нам откажет, я за себя не ручаюсь.

Когда мы приехали на ферму, "старушатина" как раз отдавала приказания своему управляющему. Сама она сидела в обтянутом парчой кресле, управляющий стоял... а мы поджидали, когда она соизволит обратить на нас свое высочайшее внимание. Ни сама мадам, ни управляющий при нашем появлении даже глазом не моргнули и оба ловко прикинулись, что факт нашего присутствия им неизвестен. Мы заранее договорились запастись ангельским терпением. Так что в положении стоя мы устроились поудобнее и, можно сказать, отрешились от всего. Вдруг, совершенно неожиданно, она отпустила управляющего и накинулась на нас:

— Кто вы такие?!

Мы отвесили по глубокому поклону, первым начал Дельфс.

— Это мистер Джо Вагнер, всемирно известный зоолог и исследователь, его имя не может быть неизвестно мадам...

Мадам Сильвия проинформированно кивнула головой. Она, естественно, не имела ни малейшего представления о том, кто я такой. Потом ее рентгеновский взгляд остановился на Дельфсе:

— А вы, мистер?..

Так как мы рассчитывали на проницательность мадам, палку с нашей прославленностью мы решили не перегибать. Вольфганг приготовился скромно подчеркнуть, что он — мой первый ассистент, поддержка и опора в экспедициях и вообще близкий друг. Но до этого дело не дошло. Мадам вскочила с кресла и в полном восторге воскликнула:

— Ах, какая я забывчивая. Ведь вы же лорд Бутлер... последний раз мы виделись на приеме, что устроила эта нефтяная кампания... или это было у меня на ферме, милый лорд?..

— У вас на ферме, миледи, — пискнул Вольфганг, которому дела на ферме мадам Сильвии были известны лучше, чем прием какой-то там нефтяной кампании. Так что он решил сразу подстраховаться на случай вопросов, могущих возникнуть у мадам. Опасения на этот счет оказались излишними. Мадам взяла слово и, кажется, надолго.

— Как мило с вашей стороны, мистер Вагнер, что среди ваших благородных интересов нашлось место для моей скромной фермы. Это непременно ваша заслуга, милый лорд!

Мадам опять села в кресло, так что первая часть сценария нам, можно сказать, удалась на славу. Правда, впереди нас ждало самое главное.

— Мне так хочется доставить вам какое-нибудь удовольствие! — сказала мадам после примерно двухчасовой беседы за бутылкой виски. — Говорите, я исполню любое ваше желание!

— Любое, мадам?.. — деликатно улыбнулся Вольфганг, но, конечно, с невероятной учтивостью.

— Кроме охоты на моей ферме. Вы же знаете, я не переношу даже мысли о мертвых животных. Я люблю все, что двигается, люблю все живое... я люблю живых зверей...

— Ну, тогда все о’кей! — вскричал Вольфганг, не осознавая, что он перестал выбирать выражения. — Мистер Вагнер — владелец зоосада, ему позарез нужны антилопы орикс. Насколько я знаю, у вас их тут полно.

— Да, — сказала она холодно, и я понял, что мы начинаем проигрывать.

— Ему нужны только живые звери, — продолжал Дельфс, и я заметил, что мадам перестала его слушать. Ее рентгеновский взгляд уперся в меня, она ждала, что скажу я. Я поставил все на одну карту.

— Мистер Дельфс говорит правду, — начал я, а когда Вольфганг под столом мне дал порядочного пинка, то я тут же спохватился. — Сэр лорд Бутлер вовсе не ошибается, утверждая, что нам нужны только живые звери... для последующей жизни...

Потом я ей рассказал об идее чехословацкого сафари и широко осветил планы нашей экспедиции: отлавливать зверей ради жизни, сохранять их для последующих поколений... Уже потом Дельфс сказал мне:

— Такая была хорошая, прочувствованная речь... только вот проговорился, что это все будет в Чехословакии. Будем надеяться, что старая карга не знает, что у вас давно уже нет частного предпринимательства. Не забывай ты, ради бога, что для нее ты — владелец зоосада!

Видимо, она ничего не знала. Или не обратила внимания, потому что в конце концов сказала:

— Поскольку вы из такого общества, то в виде исключения я разрешу это. Какие звери вас интересуют и... в каком количестве?

— Двадцать антилоп? — переспросила она бесцветным голосом. — Хорошо. Я сейчас же отдам распоряжение моему управляющему... А как вы представляете этот, ну, отлов?

— Мы сделаем большой огороженный загон и с помощью вертолетов загоним туда животных.

Мадам сумела пережить и это сообщение. Но как она переживет сам отлов? Несколько раз она повторила:

— Не забудьте, что вы первые и последние охотники на моей ферме. И все только потому, что вы из высшего общества.

Мы устроили загон, наняли туземцев, слетали на вертолете в разведку... можно было начинать.

Вольфганг следил за событиями на земле, я — в воздухе. Когда я садился в вертолет, подошла мадам Сильвия и сообщила голосом, не допускающим возражений:

— Я лечу с вами.

Нельзя сказать, что я обрадовался, но делать было нечего. Мадам всю дорогу загадочно молчала, так что, когда мы взлетели, я как-то перестал замечать ее присутствие. Отлов начался... В буше выстроились джипы и люди, обеспечивающие порядок на флангах и в загонах. С помощью вертолетов мы начали сгонять в одно место стадо за стадом, так что наконец мы увидели под собой огромную массу животных — сплошные рога и копыта... и в этот момент вдруг до меня дошло, что при сем присутствует владелица фермы и смотрит на то, как мы нарушаем покой ее драгоценных зверушек. Если с ней сейчас же не приключится какой-нибудь нервный приступ, то, наверное, с ней уже никогда ничего не приключится.

Все животные оказались в загоне. Ворота закрылись...

В течение часа мы поймали 650 животных.

— Это было великолепно, мистер Вагнер, — тихо сказала мадам, когда мы выбрались из вертолета.

Ее высказывание было настоящим сюрпризом, только в тот момент не было времени анализировать впечатления мадам Сильвии. Впереди было полно работы. Возможность отобрать хороших животных была отличная, но были и некоторые сложности — не так просто было остановить свой выбор на каком-нибудь из них в таком количестве. Но наконец мы со всем управились. Отобранных животных мы поймали в сети, сделали им успокоительные уколы, погрузили в машины и отправили к Дельфсу на карантин.

Да, чтобы вам было легче понять... В Восточной Африке загоны устраивают прямо в буше, поблизости от места отлова. В Юго-Западной Африке, где происходили описываемые события, это делается иначе. У каждого профессионального охотника есть свой собственный стационарный загон, удаленный от места отлова иногда даже на многие сотни километров. Когда я выплачивал мадам Сильвии заранее оговоренную сумму, она не спускала с меня столь характерного взгляда своих глаз, в которых ничего нельзя было прочитать.

— Вы довольны, мистер Вагнер? — спросила она наконец.

— Конечно, мадам. Благодарю вас.

— А вы знаете, почему вам так повезло с этим делом? — продолжала она и загадочно улыбнулась.

— Не знаю, мадам, чем обязан...

— Вы лгунишка еще почище, чем я, — восхищенно объяснила она. — Знаете, это всякое высшее общество, — это только мой собственный вид защиты от людей, убивающих животных. Ни один богатый охотник и не подумает сюда явиться, зная, что ко мне никто не смеет прийти с ружьем... а что ему тут после этого делать? Восхищаться животными можно и в заповедниках. Да, у меня репутация смешного пугала, которого как раз избегает то самое высшее общество. Знаете, я люблю животных и одиночество... но не чувствую себя одинокой.

— Мадам, именно поэтому я испытываю к вам такое уважение. — После этого я растерянно добавил:

— Я конечно допускаю, что я не тот, кем вам представил меня лорд Бутлер, но... я не лгун!

— Вы рассказывали мне о чехословацком сафари. Вы так хорошо, прочувствованно говорили... жаль, что это все неправда. Вы придумали по-настоящему красивую сказку...

Мадам мило улыбнулась, подала мне руку, а когда мы уезжали, она хитрым голосом крикнула:

— До свидания, мистер Дельфс!..

Всю партию антилоп, пойманных при таких "театрализованных" обстоятельствах, мы благополучно переправили в Чехословакию, и все они прекрасно прижились на новой родине.

Для транспортировки на кораблях изготавливаются прочные ящики двух видов: или узкие, так что животное не может в них даже повернуться — разве только лечь, или широкие, в которых удобно поворачиваться и отдыхать.

Размеры узких корабельных ящиков зависят от размеров транспортируемого животного: в ширину добавляется пятнадцать сантиметров, а в длину — полметра. Если ящик сделать хоть чуточку просторнее, животное в нем начинает крутиться, царапает голову, повреждает рога, встает на дыбы и в конце концов может сломать себе шею; узкий ящик исключает любое передвижение в ту или другую сторону. Полметра, добавляемые по длине, позволяют ограниченное, но все же движение — животное может улечься поудобнее и поднять голову, нормально кормиться и пить, но при этом оно не касается спиной или головой стенок ящика.

Изнутри доски ящика должны быть тщательно оструганы, нельзя допускать, чтобы изнутри торчали гвозди или оставались "заусеницы". Необработанные доски — очень жесткие, они обдирают шкуру животного, так что через некоторое время у них появляются загноившиеся раны, которые иногда даже ведут к гибели животного.

При изготовлении ящиков мы имели в виду, что нашим подопечным придется прожить в них много недель и что нам необходимо будет кормить их, поить и содержать в чистоте. Передняя стенка ящика может быть подвижной, или наоборот, крепится намертво — ящик это настолько упрочняет, что он не распадается во время самой сложной транспортировки. Обычно передняя стенка состоит из трех частей: нижняя высотой от двенадцати до пятнадцати сантиметров, верхняя — от тридцати до сорока и, наконец, третья, средняя часть, заполняет остатки пространства и лишает животное возможности убежать. Заднюю стенку ящика делают подвижной.

Во время перемещения животных из лагеря на железнодорожную станцию, при их перегрузке из вагона на корабль или с корабля на грузовые машины задняя и передняя стенки ящика тщательно закрепляются, так что животное не может высунуть из него ни головы, ни рогов. После установки ящиков в вагоне, так же как потом и на корабле, нижняя и верхняя части неподвижно закрепленной передней стенки убираются, а задняя, подвижная стенка, выдвигается вверх на двенадцать сантиметров. Через эту щель в задней стенке удаляются экскременты, а под среднюю часть передней стенки подсовывается жестяная кормушка, прикрепляемая к ящику проволокой — сначала в нее наливается вода, а после того как животное напьется, насыпается зерновой корм. Через верхнюю, более широкую щель, забрасывается сено, что, между прочим, нужно делать осторожно, потому что в этот момент животное может высунуть голову и начать осматриваться по сторонам.

Менее прочны ящики с подвижной передней стенкой, разделенной на две части, верхняя из которых имеет в высоту от сорока до шестидесяти сантиметров. На корабле верхнюю часть снимают, нижнюю поднимают на двенадцать-пятнадцать сантиметров вверх и прибивают гвоздями.

Дно ящиков сколачивается из поперечных прочных, качественных досок, между которыми оставляются щели в полтора- два сантиметра шириной: это облегчает отток мочи, благодаря чему животные, ложась или вставая, не поскальзываются и не наносят себе травм. Снизу к ящику прибиваются два бруса, так что дно ящика оказывается приподнятым над землей или полом на десять-пятнадцать сантиметров. Такие же брусья крепят ящик с наружной стороны: обычно к ним — на расстоянии шестидесяти сантиметров от дна — прибиваются доски, служащие ручками при переноске животных.

Для особо ценных или очень редких животных, или для самок с детенышами ящики делают намного шире. Так как транспортировка на корабле оплачивается в зависимости от занимаемой площади, перевозка всех животных в больших, удобных ящиках обходилась бы слишком дорого.

В то время как на корабле принимается в расчет не вес, а объем и прочность ящиков, в самолете приобретает значение не только вес, но и объем, и качество "упаковки". В современных транспортных самолетах дно багажного отделения состоит из крутящихся шариков, по которым внутрь задвигаются палеты, по своим параметрам отвечающие внутренней конфигурации самолета. К палетам с помощью сетей прикрепляются ящики или свертки, укладываемые в соответствии с формой фюзеляжа. Так как точно следовать этой форме бывает трудно, то часто используют фигурные контейнеры, в которые и укладывают переправляемый груз. Для перевозки животных они не годятся, поэтому мы — с учетом их формы — подготовили из обрезков досок прочные ящики, в которых мы транспортировали даже целые группы животных. В одном ящике, например, помещалось: шесть кустарниковых куду или пять гну, или двадцать газелей. Такого ящика было достаточно и для транспортировки двух-трехметрового роста слонят или двух юных носорогов. Чтобы животные не поскальзывались, мы обтягивали дно тонкой проволочной сеткой, покрытой толстой джутовой мешковиной. Так как в самолете недопустимо протекание мочи сквозь щели ящиков, мы расстилали на палете двойной слой силоновой материи, на нее устанавливали контейнер, вокруг которого заворачивали края материи и прикрепляли их к ящику. Чтобы наладить циркуляцию воздуха в контейнере, его углы мы заполняли какой угодно плетенкой, а в боковых стенках пробивали дыры; между верхними досками ящика оставляли щели.

Авиатранспорт выгодно отличается от остальных видов своей скоростью, удобством и почти полным отсутствием потерь. На первый взгляд может показаться, что воздушные перевозки намного дороже морских, но в действительности они обходятся дешевле: отпадает необходимость в расходах на дорогостоящие корма, без которых не обойтись в длительном морском путешествии; не приходится оплачивать зоотехнический персонал; очень ощутимо снижаются убытки от гибели животных в пути.

В сезон дождей вода уносит огромное количество плодородной почвы. Выносу почвы в реки и озера препятствуют прибрежные заросли. На фотографии —именно такие заросли на берегу реки Цаво на территории Национального парка того же названия в Кении.

Нил перед каскадами водопадов Мерчисона в Национальном парке Кабалега в Уганде.

Веточка дикого растения, плоды которого имеют немаловажное значение в питании местного населения.

Кратер Нгоронгоро по величине занимает шестое место в мире. Образует естественную резервацию, в которой "сконцентрированы" все виды крупных восточноафриканских животных. Это одна из самых красивых резерваций, она по праву считается восьмым чудом света. На высоте 3188 метров над уровнем моря произрастают густые тропические леса. На самых больших высотах деревья обрастают лишайниками.

Защитная окраска — мимикрия — маленькой антилопы (она совершенно сливается с окружающей средой).

У самцов дикдика маленькие, прямые рожки, самочки — безрогие.

В древнеримской литературе о страусиных яйцах говорится как о даре властелинам небесной империи. Древнеегипетские фрески также изображают страусов, приносимых в дар царям. Перья страусов украшают головы богов, воевод и героев. Ксенофен, Аристотель, Алеиан и другие сообщают сведения о его росте и характере. На пиру императора Гелиогабала в качестве особого лакомства было подано шестьсот страусовых мозгов. В колесницу египетского царя Фармиуса запрягали страусов. Страусиное перо — символ справедливости, так как в отличие от всех остальных птичьих перьев ширина его одинакова как вверху, так и внизу. Фотография сделана на территории отлова в области Карамоджа, в Уганде.

Самец малого куду.

Львы пожирают антилопу гну. Львиное "пиршество" длится несколько часов, причем каждый из них поглощает от десяти до тридцати килограммов мяса. Самое большое лакомство — внутренности. Обычно после еды наступает двухдневный отдых. Повсюду, где водятся зебры, антилопы и буйволы, семьями селится самый крупный африканский хищник — пустынный лев. Охотятся в основном львицы, причем хорошо организованным "методом". Львы обеспечивают охрану территории и безопасность семейства. В брачный период лев уходит с львицей в заросли и в течение недели спаривается с ней примерно триста раз.

Даже не верится, насколько хорошо умеет спрятаться взрослая львица даже в низкой траве.

Могучий черноголовый лев в кенийской резервации Самбуро.

Южная часть Национального парка Рувензори в Уганде. Этих молодых льва и львицы очень побаиваются травоядные. Они часто останавливаются, осматриваются, принюхиваются, потом внезапно поворачиваются и пускаются наутек. Животные слишком хорошо знают, что такое голодный лев, отправившийся на охоту.

Царь зверей может позволить себе расслабиться, но только до того момента, пока ему не придется уступить дорогу животным посильнее его. В иерархии африканского животного царства лев уступает первенство слону, носорогу, бегемоту и буйволу.

Как Тим восстал из мертвых

Мамба, эта змея со смертоносным ядом, принесла мне немало печальных, даже трагических минут. Но случай, о котором я вам хочу рассказать, действительно интересен и необычен.

Происходило все в нашей ставке в Юго-Западной Африке — на ферме нашего торгового партнера Вольфганга Дельфса. С Вольфгангом мы должны были наловить для наших зоопарков редких антилоп и зебр. Мы готовили к отправке в Чехословакию большой океанский транспорт. Во время подготовки такого крупномасштабного мероприятия всегда бывает масса хлопот. Обычно в последнюю минуту перед вами встает какая-нибудь такая проблема, что не приснится и в кошмарном сне.

В один прекрасный день мы отправлялись на отлов, причем были в таком цейтноте, что приходилось мчаться буквально с временем наперегонки. Мы без конца сменяли друг друга у телефона и на рации, так что стенографистка Дельфса под конец впала в совершенное отчаянье.

— Давай на всякий случай заглянем еще раз на ферму, посмотрим, все ли там в порядке, — напомнил я Вольфгангу. В загонах у нас уже было несколько редких экземпляров, на время нашего отсутствия для них надо было обеспечить тщательный уход. Но в тот день мы на ферму не попали...

— Ясное дело, конечно, заглянем, — недовольно пробурчал Дельфс. Его настроение упало гораздо ниже нуля, чему я вовсе не удивлялся. Примерно с неделю назад он отправил в Испанию самолетом партию животных — пятьдесят голов. Владелец фирмы, заключившей контракт с Дельфсом, поручил своему эксперту проследить за отправкой животных из загонов в аэропорт.

— Будущий хозяин имеет на это право, — заметил тогда Дельфс, но я видел, что ему неприятно такое недоверие. Эксперт был что-то слишком инициативен и не в меру самолюбив. Сразу же по приезде он заявил Вольфгангу:

— Я лично прослежу за изготовлением клеток и ящиков.

— Будьте так любезны... — сухо проронил Дельфс и метнул на него такой взгляд, который так скоро не забудешь.

Животных начали загонять в клетки... У Дельфса уже лопалось терпение, ему хотелось поскорее покончить с этим занятием, чтобы начать отлов по контракту с Чехословакией.

Транспорт наконец был укомплектован, животных переправили в аэропорт, Вольфганг радовался:

— Уж как-нибудь переждем время до отлета самолета, правда, Джо?..

Эксперт бегал взад-вперед, держался очень важно и буквально устраивал панику. Животных грузили в „боинг“ американской авиакомпании, специализировавшейся на воздушных перевозках всякой живности. Пилот на своей работе наверняка видывал виды, но того, что случилось в следующую минуту, вряд ли ему довелось видеть раньше...

Развалилась одна клетка, потом вторая... антилопы промчались через аэропорт и исчезли в пустыне.

Именно в этот момент „боингу ДС-8“ было дано разрешение на взлет.

— Вам-то хорошо, — сказал пилот. — А мне каково? Вы представляете, что будет, если у меня в самолете развалятся остальные ваши дрова? К сожалению, у меня нет такой стюардессы, которая сумела бы угодить таким пассажирам.

"Боинг" улетел... Мы с Вольфгангом молча смотрели в голубую даль.

— Вокруг аэропорта пустыня километров на сорок, — сказал я. — Страшно подумать, что эти прекрасные животные осуждены на смерть.

— Да, страшно даже подумать, — согласился Вольфганг. — И доллары даром пропали.

Мы оба были правы. Правда, в ту минуту каждый из нас думал о своем.

— У вас все в порядке? — спросил управляющий фермой.

— Да, мы вот-вот приедем.

Мы вышли из здания и собрались усесться в джип. До загонов было не очень далеко, но тащиться по такой жаре пешком означало бы понапрасну терять силы и время. Дельфс открыл дверцы машины... в тот же миг мы услышали душераздирающий вопль. В нем было столько смертельного ужаса, что нас буквально пригвоздило к месту. Вольфганг, выросший в диком буше, стал белее мела, я явственно видел, как у него задрожали руки. Раздирающие душу вопли становились громче. Мы бегом кинулись туда.

Представившуюся нам картину описать очень трудно... и невозможно описать весь тот ужас, который нас охватил. Негр Тим, слуга Дельфса, катался по земле, лицо его было искажено ужасом и смертельным отчаянием. Рабочие с фермы в оцепенении стояли вокруг и таращили на беднягу глаза.

На спине Тима висела мамба.

Она набросилась на него, когда он в курятнике собирал яйца. Курица снеслась в самом углу, и Тиму пришлось на четвереньках добираться до них... В курятнике было полутемно, и бедный Тим не разглядел смертельно ядовитой змеи.

— Палку!.. — взревел Дельфс. — Палку, скорее!

Сам он побежал за сывороткой, а туземцы пока убили змею палкой. Все, правда, знали, что это уже вряд ли поможет, и что жизнь Тима висит на волоске. Уже обнаружились все признаки близкой смерти. Тим извивался в судорогах, хрипел, задыхался... видимо, начиналась агония. Наконец он застыл неподвижно, и на его искаженном страданием лице больше не шелохнулся ни один мускул.

— Тим! — обессиленно прошептала жена Дельфса. Это была очень чувствительная женщина, ее мягкий характер не изменился даже за те долгие годы, которые она прожила со своим мужем среди дикой африканской природы.

— Тим!.. — она разрыдалась. — Мой добрый верный Тим!

Он служил у них многие годы, так что стал уже почти членом семьи. Миссис Дельфс гладила его по руке:

— Скажи, что это все неправда... скажи, что ты не умер.

— Я умер, — ответил Тим.

Само собой, это подействовало как взрыв бомбы. Туземцы суеверно испарились, так что мы там остались вчетвером.

Дельфс прикоснулся к телу несчастного. Оно было холодно и неподвижно, но пульс прощупывался четко.

— Тим!.. Ты же жив!

— Нет, не жив. Меня укусила мамба.

Тиму срочно ввели противошоковые препараты, иначе ему грозила бы новая опасность. Он свято верил, что уже умер... Когда мы хотели поставить его на ноги, он был совершенно обмякший и не реагировал ни на какие уговоры насчет того, что он еще совсем живой.

Прошел час, второй... Тим лежал на постели вытянувшись и совсем тихо, как и подобает мертвецу. В конце концов Дельфс здорово разозлился.

— Ты, скотина! — зарычал он. — Ты же жив остался! Ты что, не слышишь, что ли?

— Слышу, — смирно отвечал Тим. — Но я мертвый, меня укусила мамба.

Можно было бы и не удивляться упорству Тима. Каждый год от укуса мамбы умирает множество людей. Тиму это было хорошо известно...

— Ну, подожди, я тебе покажу! — окончательно вышел из себя Дельфс и исчез на некоторое время. Вернулся он с плеткой, с которой и подскочил прямо к Тиму.

— Сейчас же восставай из мертвых! — бушевал он.

Идея с плеткой оправдала себя блестяще. Тим вскочил с постели и пулей вылетел во двор. Правда, все равно все было не так-то просто. Когда он ни с того ни с сего выскочил из дома, все разбежались от него в страшном перепуге.

Покойницкую репутацию Тима в конце концов удалось исправить жене Дельфса. Она собрала все черное население фермы и объяснила, что к чему. Тиму вовсе не пришлось восставать из мертвых, потому что жизнь ему спасли его густые, мелко закрученные кудри. Ведь в его прическу ни одну расческу не воткнешь... так что и мамба не смогла ему повредить.

О ядовитости и молниеносности действия укусов мамбы свидетельствует случай, рассказанный мне женой Дельфса. Как-то днем она услышала бешеный лай своих двух фокстерьеров. Она выглянула из окна и сразу увидела, как собаки кинулись в колючие кусты, ветви которых цеплялись за стену прямо под окном. Один из фокстерьеров успел вцепиться мамбе в хвост, она его сразу же укусила, но тут на помощь бросился второй и схватил змею за шею сверху. Мамба рванулась, пес было ослабил хватку, но тут же снова ринулся в атаку и убил ее. Пока миссис Дельфс выбежала из дома с сывороткой, собака уже была мертва...

Когда она рассказывала мне об этом, я и предположить не мог, что мне во всем придется убедиться собственными глазами.

На другой день мы с Вольфгангом отправились в буш. Сначала все выглядело так, что нам вроде должно было повезти. Мы поймали лучшего из всех жеребцов зебры Гартмана, которых нам когда-либо удавалось поймать.

— Какое чудо! — пытался я выразить свой восторг. — Ты знаешь, как мы его назовем? Большой босс.

— М-да, он и вправду так смотрится, — сказал Вольфганг задумчиво, потом добавил:

— Надо будет сделать в машине перегородку покрепче.

Мы поймали семь зебр, это было как раз то количество, на которое рассчитана одна машина. Чтобы вам легче было понять, что случилось потом, я должен описать, как выглядит перевозка животных из буша. В огромную клетку, установленную в кузове грузовика мы загоняем животных, которые "ничего не имеют друг против друга", и отделяем их перегородкой от всех тех, которые "могли бы иметь что-то против них". Таким образом, клетка делится на отдельные "номера".

Сначала мы загнали в машину стадо из трех животных, быстро изолировали его специальной стенкой, за стадом последовали другие зебры; наконец мы поймали Большого босса и отвели ему "апартаменты" с самыми толстыми стенками.

— А ты, приятель, давай без шуточек! — уговаривал его Вольфганг, как вы убедитесь позже, с большим "успехом". Только он докончил свое предложение, как Большой босс разогнался и начал ломать толстые доски, будто это были спички. Через пару минут все стенки превратились в "дровяной сарай".

Мы с Дельфсом стояли как громом пораженные и не могли придумать, что делать дальше. Все животные оказались вместе, причем ярость Большого босса привела их в состояние шока. Остальные жеребцы были кроткими как овечки.

— И что теперь? — сказал Вольфганг; к нему первому вернулся дар речи.

— Сейчас ничего не сделаешь. Надо поскорей дать полный газ и верить, что от машины останутся не только щепки.

До Виндука отсюда было триста километров. Ну и, как вы сами понимаете, дорога была еще та. Тем не менее в кузове стояла тишина, в которую трудно было поверить. Отловленные нами звери, видимо, не отваживались шелохнуться, а Большой Босс, конечно же, успокоился после того грандиозного скандала, который он нам устроил. Когда нам, как ни странно, посчастливилось добраться до Виндука, где находилась ферма Дельфса, мы выпустили зверей из машины в просторный загон. Стада снова были отделены друг от друга, так что все животные разместились, наконец, с необходимым комфортом.

С одной стороны загона возвышалась огромная скала. В один прекрасный день к Дельфсу прибежали туземцы с сообщением, что там видели мамбу.

— Ее надо быстро найти и убить! — принял решение Вольфганг и молниеносно организовал целую экспедицию. В загонах к тому моменту содержалось уже почти сорок зебр. Вольфганг и его управляющий провели срочный курс обучения туземцев насчет того, как себя нужно вести, чтобы не угрожать безопасности друг друга. Кончилось все, конечно, не так, как было задумано.

— Сэр, мы нашли ее! — кричали африканцы со скалы. — Мамба здесь, она спряталась!

— Выгнать из убежища и убить! — отвечал таким же громким криком Дельфс, счастливый уже от того, что ядовитую змею удалось-таки обнаружить.

Что случилось в последовавший вслед за этим моментом, трудно было понять.

— Осторожно, мамба! — вскрикнул кто-то.

Мамба как на крыльях слетела со скалы и скрылась в загоне. Буквально через секунду она выскочила из загона с другой стороны, где ее и убили африканцы, не входившие в состав карательного отряда и околачивавшиеся там просто так.

— Какое счастье, что все так хорошо кончилось, — вздохнул Дельфс.

Вольфганг в эту минуту думал о людях. Никто не видел, укусила ли мамба кого-нибудь из животных в загоне. В природе этого, правда, и не бывает. Когда по бушу идет крупное животное, мамба знает, что этот "обед" не для нее, и предпочитает скрыться.

В загоне же дело кончилось совсем по-другому. Мамба, почувствовав себя в опасности, успела перекусать всех, кто ей попался по пути.

В тот же день где-то к середине дня погибли первые две зебры, к вечеру еще одна, на другой день четвертая, и на третий день шестая.

Большой босс остался невредим, мы отвезли его в Чехословакию. Он и не подумал менять характер и продолжает командовать всеми подряд.

Для изготовления ящиков во время экспедиции в Южном Судане в 1975 году нам — для транспортировки шести редких носорогов, а также достаточно большого количества газелей монгало, бубалов, слонят и буйволов — пришлось использовать четыре грузовика досок, несколько мешков гвоздей, болтов и гаек и примерно сорок бочек бензина.

Две машины прочных досок мы с огромным трудом раздобыли в городке Нимуле (Судан), остальные доски, гвозди и болты, а также тридцать бочек бензина пришлось везти из Кении. Люцерну и все гранулированные корма тоже пришлось везти из Северной Кении через Уганду в район Симба в провинции Верхнего Нила. Это было настоящее хождение по мукам — дорога вела через три таможенных шлагбаума, так что все необходимые нам материалы проделывали путь в семнадцать тысяч километров. Запчасти к поломанным машинам приходилось покупать в Найроби. И только благодаря маленькому самолетику "Пипер суперкаб" их доставка стала занимать всего три дня.

Самым удобным временем для отъезда в Африку для нас, членов экспедиции, является начало декабря, когда там наступает сухой сезон. Отлов необходимо закончить самое позднее до конца февраля, лагерь надо покинуть в середине марта — до начала сезона дождей, а в Европу необходимо вернуться во второй половине мая, когда устанавливается хорошая, теплая погода, которая позволяет использовать конец весны и все лето для акклиматизации животных.

Отправка животных из лагеря начинается уже в феврале, после того как с агентами фирм морского транспорта оговаривается порядок перевозки и начинаются поиски наиболее удобного для нас корабля, который из африканского грузового порта как можно скорее и, по возможности, без остановок в пути доставил бы нас вместе с животными в транзитный порт в Гамбурге. Тихоходные и небольшие суда нас не устраивали: на них ощущается даже малейшая качка, а животные от этого очень страдают. На судах ГДР всегда порядок и чистота, работа идет четко и организованно (кроме всего прочего, их корабельные команды любят животных и с удовольствием помогают нам даже в свое свободное время), поэтому мы в большинстве случаев грузились на суда пароходного управления города Росток.

После уточнения даты погрузки на судно необходимо подготовить перевозку животных на машинах и по железной дороге таким образом, чтобы они были доставлены в порт именно в день погрузки: если их привезти раньше, то придется платить за место, где они будут ожидать погрузки, а если позже — тоже платить, только уже за задержку выхода судна из порта. В порту заказывается корм, количество которого рассчитано примерно на месяц морского путешествия. Плюс к обычной норме я всегда "прихватывал" запас дней на десять — на тот случай, если бы вдруг судно получило повреждение или из-за плохой погоды задержалось в пути.

Когда не любят человечину

Мы стояли на берегу озера Рудольфа. прежде чем туда попасть, нам пришлось проехать двести километров по лавовым полям, да еще без карты, только по компасу. На нашу долю выпала масса приключений, много раз нам казалось, что придется вернуться обратно. Чтобы можно было ехать дальше, мы засыпали рытвины камнями и ветками, и не однажды мы увязали так, что теряли всякую надежду выбраться. Но пробираться пешком по диким зарослям было невозможно, так как это выглядит вовсе не так, как если бы ваша машина застряла где-нибудь на полпути к месту вашего пикника. Нам не оставалось ничего другого — каждый раз приходилось драться до последнего...

— Наша "тойота" не подведет! — кричали мы друг другу. И если бы кто-нибудь услышал нас в тот момент, то всенепременно решил бы, что мы дружно спятили. Жаль, что просто-напросто не было никого вокруг. Никто нас не видел и не слышал, никогошеньки мы не встретили и были вынуждены надеяться только на свои силы.

— Вот посмотришь, "тойота" все выдержит! — убеждали мы друг друга и боялись при этом даже подумать, что может не выдержать кто-нибудь из нас.

Наконец все же настала минута, о которой мы так мечтали и ради которой пережили столько трудностей... Перед нами лежало таинственное озеро Рудольфа, о котором ходит столько легенд...

Я чувствовал, что за нами кто-то наблюдает. То ли это были взвинченные дорогой нервы, то ли сознание того, что где-то там, посредине озера, находится тот самый таинственный остров.

Озеро было затянуто туманом. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись лавовые поля, скалы окружали неестественно голубое озеро, так что все это вместе взятое только усиливало таинственность этих мест.

— Ты знаешь наверняка, где тот самый остров? — спросил Зденек.

— Еще бы! Вот если бы только туман хоть чуть-чуть рассеялся.

— Вряд ли это случится. Дух озера Рудольфа не желает показывать нам обитель дикого, таинственного племени эль моро.

Мне вспомнилось, как однажды кто-то из племени туркано говорил:

— Эль моро очень плохие, бвана. Они ненавидят всех людей, особенно тех, кто не из их племени. Когда кто-нибудь из них умирает, все остальные обязательно должны съесть по куску мертвеца, потому что они верят, что после этого их племя увеличится.

Я, конечно, не верил в эти сказки. Но племя эль моро, действительно, самое малочисленное во всей Кении. Когда-то это было большое, могущественное племя, но масайя разбили его наголову. В живых осталась буквально горсточка эль моро... и эта горсточка ценой легендарного геройства отвоевала для себя этот необитаемый остров.

Итак, эль моро — это самое малочисленное племя с низкой рождаемостью и живет совершенно изолированно от остальных племен...

— Я слышал, что сейчас их девяносто девять, — сказал я. — Но мне кажется, что здесь что то не так.

— Мне тоже. Я слышал шаги.

Странно. Кроме всплесков рыбы, треска крыльев и птичьих голосов никаких звуков слышно не было. Крокодилы бесшумно ползали по отмели, и казалось, что дух озера Рудольфа все же будет к нам милостив — туман потихоньку начал подниматься...

— Надо бы сделать несколько снимков, — спохватился я. — Пока эль моро попробуют нас на вкус, надо успеть хоть что-нибудь сделать.

— Как ты думаешь, кого они съедят с большим удовольствием?

— Наверное, их заинтересует младшая возрастная категория.

Так мы без особого успеха пытались поднять друг другу настроение. Но тоску нашу как рукой сняло сразу же, как мы только принялись фотографировать. Берега озера были сплошь усеяны водоплавающими птицами, сотни их носились в воздухе. Наблюдать такую красочную картину — огромное удовольствие... и мы постепенно забыли о людоедах эль моро.

Мы любовались пеликанами, которые небольшими группками бродили по отмели и отцеживали воду из клювов, набитых планктоном. Среди африканских водоплавающих розовый пеликан занимает главное место. Однако сегодня его в Африке осталось в четыре раза меньше, чем пеликана малого. Розовый пеликан встречается еще в Индии и Франции, но число этих птиц, так же как и вообще всех видов пеликанов, быстро уменьшается.

В период гнездования пеликан ведет себя очень робко. Испугавшись чего-нибудь, он сразу покидает свое гнездо. Одна пара обзаводится обычно одним птенцом, который в большинстве случаев погибает, не прожив и года. Сто лет назад международная орнитологическая статистика отмечала около ста пятидесяти мест, где водились эти экзотические птицы, а сегодня постоянных гнездовий во всем мире насчитывается не больше двадцати.

Над нами как раз пролетела большая стая... на фоне голубого неба легкое шевеление крыльев. Это неописуемо прекрасная картина. Мне захотелось сфотографировать это, но дело кончилось совсем другим.

В сторонке стоял щуплый старичок и настороженно разглядывал нас. Когда и откуда он там взялся, мы в горячке фотографирования не заметили. Мы сразу вспомнили о таинственном племени.

— Делай пока вид, что не видишь его, — сказал я Зденеку и медленно, так, чтобы было незаметно, подошел к "тойоте" и вытащил из нее фотоаппарат "Полароид", который сразу делает фотографии и... это было как внезапное озарение, правда, я не знал, что из этого выйдет.

Потом я подошел к старичку, поклонился и вежливо сказал:

— Пойдем, я покажу тебе кое-что...

Я зашагал к озеру. Старичок несколько секунд простоял, замерев на месте как неживой, потом нерешительно двинулся за мной.

Мне нужно было фотографировать так, чтобы животные на снимке получились как можно крупнее, чтобы их можно было как следует разглядеть. Я "щелкнул" большого крокодила, чем-то сильно занятого на отмели, и через несколько секунд подал фотографию старцу. Он было заколебался, но снова превратился в статую.

— Возьми!.. Это я дарю тебе.

Лицо его выражало гордую неприступность, однако глаза горели любопытством. Но фотографию он все же пока не брал.

— Возьми, это тебе!

Я вложил ему фотографию в руки, с минуту он нерешительно вертел ее, потом посмотрел на изображение. Я поскорее сделал следующий снимок. На этот раз я "взял на мушку" пеликана, приготовившегося взлететь. Снимок получился на редкость удачным, так что мне даже жаль стало с ним расставаться... Но старичок ждал.

— Бери, это тебе в подарок!

Тут я быстро сделал следующий снимок, потом еще несколько и все отдал ему. Старичок продолжал хранить молчание, и мне все не удавалось понять, о чем он про себя думает. Потом он сделал нечто непостижимое — все фотографии вернул мне.

— Почему ты мне вернул эти фотографии? — забеспокоился я. — Ведь я же тебе их подарил.

Старец загляделся на озеро. Лицо его было непроницаемо, угадать его мысли было невозможно.

— Это мое? — спросил он наконец.

— Твое.

В ответ он снова засмотрелся вдаль. И только теперь я обратил внимание, что туман совсем рассеялся, и из воды появился таинственный остров, к которому нас так тянуло.

— Мне еще никто ничего не дарил, — сказал он тихо.

После этого он повернулся и пошел. Этот достойный старик видимо хотел скрыть свои чувства.

— Не уходи! — воскликнул я. — Мне хочется с тобой поговорить.

Он остановился и молча ждал, пока я к нему подойду.

— Кто ты?

— Вождь племени эль моро, — ответил он, и лицо у него вновь стало гордым и неприступным.

Трогательно было смотреть на него в момент, когда я низко поклонился ему. Вначале весь его вид выразил недоверие, потом просто неверие... Неужели возможно, чтобы кто-то выражал почтение вождю этого крошечного, никем не признанного племени?

— Что ты хочешь от меня? — спросил он тихо.

Загадочный остров сейчас был хорошо виден и, казалось, что он так близко... стоит только руку протянуть. Это был, конечно, оптический обман. Так как я не мог оторвать взгляда от острова, а старец внимательно следил за моим взглядом, он уже наверняка понял, чего я от него хочу. Тем не менее он еще раз задал свой вопрос:

— Чего ты хочешь от вождя племени эль моро, которому ты принес дары?

Я глянул на пару снимков, которые он очень осторожно и уважительно держал в сморщенных руках. Мне стало жаль его.

— Мне хотелось бы... мне хотелось бы посетить твой остров и поприветствовать людей уважаемого племени эль моро, — сказал я нерешительно.

— Мое племя неуважаемое. Мое племя маленькое и никому не нужное. Но однажды оно станет таким же большим и сильным как раньше. Только... меня уже здесь не будет.

Старец склонил голову и замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Иди и посети мой остров.

Мне думалось, что дорога на остров племени эль моро будет не такой уж сложной, что главным было добиться доверия старца. Но нас ждало еще одно трудное испытание. Прежде чем вступить на остров, было необходимо выкупаться.

— Как быть? — спросил я Зденека. — Очевидно, эта очищающая купель представляет церемониал, без проведения которого никто не смеет вступить в королевство эль моро. Но самому лезть в зубы крокодилу как-то не хочется.

— Церемониал может означать и еще что-нибудь... скорее всего это проверка. Если крокодил тебя не скушает, значит ты хороший человек, и твоя нога может ступить на остров. А если тебя сожрут, значит, ты плохой и на острове тебе делать нечего. Сдается мне, что придется отступить.

Берег и чистейшая вода, которой так славилось озеро Рудольфа, так и кишели крокодилами... и представьте себе, мы все же искупались в этом озере. Мы, конечно, дрожмя дрожали от страха. И хотя купание продолжалось несколько жалких секунд, мы чувствовали себя героями. Только этим дело не кончилось. Нас ожидал еще один сюрприз.

По сигналу вождя как из-под земли возникли две крошечные лодки, сплетенные из тростника, на той и на другой управлялись с веслами мальчишки самое большое лет по восемь. Они оказывается, сопровождали своего вождя и все это время прятались где-то поблизости.

Лодчонки пристали к берегу у самых наших ног, вождь приказал нам садиться. Сплетенные из тростника лодки были длиной каких-нибудь два метра и обладали очень странной конструкцией. Например, задняя часть попросту отсутствовала.

— Мальчишки весят килограмм по тридцать, — прикидывал я. — А теперь представь себе, что будет, когда я туда влезу. Мне вполне достаточно одной купели среди крокодилов и бегемотов.

Я ощущал на себе внимательный взгляд вождя. Но мне уже было наплевать, что я окажусь трусом, поэтому я сказал:

— На такой маленькой лодке я не поеду. У тебя нет ничего побольше?

— Зачем тебе большая лодка? — изумился он.

— Затем, чтобы не кувыркнуться в воду. Я не хочу, чтобы меня сожрали крокодилы.

Пришла моя очередь изумляться — вождь покатился со смеху. В его смехе не было никакого злорадства, он хохотал от души, и рассмешило его что-то мне непонятное. Потом он объяснил мне, что у крокодилов в озере Рудольфа совсем другие гастрономические вкусы, не такие как у остальных крокодилов, что они не любят "человечину, потому что она вонючая", и не было в жизни случая, чтобы крокодил в этих местах напал на человека.

— Не веришь?

— Не верю.

Вождь что-то сказал мальчишкам. Они сразу же ушли, а примерно через полчаса к нам подплыло множество лодок, никак не меньше двух дюжин. Вождь сообщил своим людям о наших опасениях и снова принялся смеяться, поддерживаемый на этот раз дружным смехом всего племени эль моро.

И тут началось массовое купание. Я смотрел, как весело они плещутся вперемешку с этими грозными тварями, и все никак не мог поверить собственным глазам. Крокодилы и бегемоты даже внимания на них не обратили. Наконец вождь объяснил мне, что здесь водится огромное количество рыбы, что местные крокодилы по крайней мере с сотворения мира привыкли только к этому "меню" и что этого продукта питания здесь столько, что крокодилы только и делают, что объедаются и что в этом, собственно, и состоит вся тайна.

Итак, мы отправились на загадочный остров. Лодчонка обладала отличной устойчивостью и грузоподъемностью, что было очередным сюрпризом. Но на острове мы не увидели ничего особенного. Эль моро живут в крошечных круглых лачугах, нам на глаза попалось несколько коз и овец, но в основном это бедное до нищеты племя питается рыбой, так же как и их "друзья" — крокодилы.

На этот раз мы фотографировали без конца. "Полароид" пользовался таким успехом, каким ему уже никогда не придется пользоваться... этим добрым, душевным и дружелюбным людям из отверженного племени он доставил столько радости!

Говорят, что эль моро не могут жить нигде, кроме этого острова. Нескольких человек из этого племени будто бы попытались переселить в Найроби, но они все умерли от инфекционных заболеваний. Не знаю, правда ли все это. Скорее всего, их убила тоска по дому... по этому бедному островку, который так трудно достался старейшим жителям озера Рудольфа.

Так как ни в лагере, ни на сто километров вокруг нет ни одного телефона, организация перевозки животных из лагеря в порт является делом очень сложным, особенно при том условии, что вам необходимо попасть туда или максимум на день раньше, или не более чем на двенадцать часов позже определенного срока. Рассчитывать приходится все очень точно: когда необходимо начинать переводить животных в ящики, сколько времени займет их перевозка из лагеря на машинах, включая время на погрузку в вагоны, как долго они будут "путешествовать" по железной дороге. В нашем лагере Набисва в области Карамоджа в Уганде у меня было восемьдесят четыре животных: 28 жираф, 10 страусов, 46 антилоп и зебр. В одном грузовике помещаются две жирафы или четыре страуса, или шесть антилоп, иногда шесть зебр. Двенадцать страусов можно поместить в один вагон. От лагеря до железнодорожной станции — сто тридцать километров, восемьдесят из которых просто нельзя назвать дорогой, настолько кошмарны условия езды на этом отрезке, и пятьдесят километров относительно хорошего асфальта. Одна ездка грузовика, включая погрузку и выгрузку животных, занимает одиннадцать часов, так что за сутки можно успеть обернуться дважды. Когда удалось раздобыть четыре машины, нам потребовалось три с половиной дня на отправку из лагеря всех животных и корма, зоотехников и членов экспедиции — это при условии, что все обошлось без поломок и аварий. Я, правда, всегда оставлял в резерве один день, и всегда этот день мне очень пригождался.

Переловить в загонах более восьмидесяти животных и разместить их по ящикам — работа трудная, вовсе не безопасная и занимает она три дня. Животные взволнованы переменой ритма в жизни лагеря, иногда они вдруг впадают в шоковое состояние, травмируются сами или ранят людей. Несмотря на то, что их заранее приучали к ящикам, они не хотят заходить в них, иногда так ударяют по ним копытами, что приходится тратить время еще и на починку. У нас всегда бывает на десять процентов больше того количества животных, которое разрешается вывозить. „Резерв“ ждет своего освобождения до самой последней, исторической минуты, т. е. до тех пор, пока грузовик не вернется за кормом и шофер не сообщит, что все животные благополучно устроены в вагоне.

Перед тем, как поезд тронется, животных тщательно укрывают огромными кусками брезента, которые так же как и ящики тщательно закрепляются с помощью веревок — это необходимо для того, чтобы во время перевозки на открытых платформах уберечь животных от дождя и ветра. Путь из Тороро в Момбасу занимает пять дней. Кроме нас, транспорт сопровождает еще пять или шесть зоотехников, которые помогают нам в пути кормить животных и ухаживать за ними, следят за ними в порту и вместе с нами перегружают их на корабль.

Животные боятся железной дороги, причем их не столько пугает сама езда, сколько перемена колеи или остановки на станциях — в таких случаях толпы любопытных буквально лезут на открытые платформы. При маневрировании по вокзальному железнодорожному полотну вагоны с грохотом наезжают один на другой, животные, запертые в ящиках, ударяются о стены, стараются вырваться на свободу, лягаются и вертятся, в результате чего и возникают потери: то оказывается сломанным рог, нога или шея, то животное от страха впадает в шок и гибнет. Поэтому мы всегда уговаривали машинистов, объясняя им насколько важно маневрировать как можно осторожнее.

Проблема "оторванной головы"

Когда мы приближались к Найроби, я бессознательно сбавил газ и принялся размышлять о странном послании, полученном мной от Тонды, сотрудника нашего посольства. Тонда был нашим главным "источником финансов", он всячески нам помогал, благодаря именно ему мы не раз выкарабкивались из многочисленных трудных положений... и вот теперь мне этот ангел-хранитель пишет: "Если ты вернешься, то будь готов к тому, что я оторву тебе голову. И это еще мало за то, что ты натворил!.."

Далее следовало несколько лестных прозвищ, на этом послание кончалось. Короче говоря, мне так и не удалось установить самого главного: за что именно Тонда хочет оторвать мне голову. Ну да ладно, все равно я это вскоре узнаю. Мне удалось поставить "тойоту" прямо перед зданием нашего посольства, и я в нетерпении преодолел бегом ступеньки, ведущие вверх. В проходной было как-то слишком шумно, но это до меня дошло уже потом.

— Спасибо тебе большое за все эти дела! — выкрикнул Тонда, как только я открыл двери его кабинета, и был при этом мрачнее неба перед тропической грозой.

Он очень близко от моего носа помахал мачете, как будто именно с его помощью собирался если не оторвать, так хоть отпилить мою несчастную голову. Правда, пока что до этого дело не дошло. Мачете просвистело в воздухе просто так.

Тонда вертел мачете в руках и смотрел на него как влюбленный юноша на свою девушку. Потом он вытер его чистым носовым платком, сдул с него невидимую пылинку и положил в огромный ящик под окном. Мне, правда, хотелось бы получше рассмотреть это мачете, но Тонда уже довольно сердито продолжал свое:

— Ты там себе прогуливаешься по бушу, водишь зверюшек на веревочке, а я тут не могу сидеть сложа руки!

Тонда мне наглядно показал, на чем он не может себе позволить сидеть сложа руки, а я ему, естественно, собрался объяснить, что ловить диких зверей — это совсем не то что жевать медовый пряник. Но Тонда и сам хорошо знал это. Он здорово разбирался в нашей работе и очень "болел" за нас. И что это с ним приключилось?

— Разрешите спросить, — начал я, — чему это я обязан за такую милую встречу? У меня нет ни малейшего понятия о том...

— Только не строй из себя дурака, — перебил он меня и подскочил к огромному ящику под окном. — Это уже второй. Третий на подходе, а пока я его наполню, я окончу свои дни в сумасшедшем доме!

В огромном ящике были ценные этнографические коллекции для Чехословакии. Это были стрелы, копья, статуэтки, украшения, маски, одежда... Насколько я в этом смыслю, через несколько лет этих редкостей просто не останется. Африканцы начинают жить по-новому, цивилизация очень быстро проникает во все уголки огромного континента. Они перестают изготавливать стрелы и копья, перестают выделывать шкуры, предпочитают одеваться в трусы, рубашки, шлепанцы, а ручную работу вытесняют промышленные товары. Традиции отмирают, как отмирает жизнь эпохи Стэнли, Ливингстона и доктора Голуба... конечно, нам хотелось сохранить как можно больше всего, что относилось к этим невозвратимо уходящим временам.

Тонда был выдающийся знаток и, как говорится, за тысячу метров мог отличить копию от оригинала. Он сам, совершенно добровольно, вызвался собирать этнографические материалы, пока мы будем вести отлов в буше. Он так горячо взялся за это дело, что я был просто уверен, что это его хобби. Ну что же, я ошибся.

— Мне жаль, что мы наделали тебе столько хлопот, — поторопился сказать я.

— Жаль?! Ха!.. Фигушки мне это поможет. Знаешь ты, что с тех пор тут творится?!. С тех пор, как мы разослали по областям объявления, что покупаем всю эту ерунду? Лучше бы мне язык проглотить.

Тонда всегда радовался этим изделиям как малое дитя. И вот, пожалуйста, — называет их ерундой. Наверно он на самом деле был очень зол.

— С тех пор сюда заявляются целые процессии, — жаловался он. — Если бы мы хоть сообразили не сообщать адреса посольства.

— Почему это?

— Да как только они видят это наше здание, сразу начинают прикидывать: ага, да ведь это какие-то богачи... и заламывают десятикратные цены. Ты даже не поверишь, сколько среди них перекупщиков и спекулянтов. Только не подумай, я их насквозь вижу и в момент привожу в чувство. Правда, иная такая „дуэль“ по поводу цены длится и месяц.

— Месяц?.. — переспросил я недоверчиво. — И где же эти люди ночуют? И где же они едят?

— Эти голубчики все очень дружны. Достаточно постучать в незнакомую лачугу и сказать: "Я хочу содрать шкуру с богача..." как двери тут же распахнутся, субчика накормят-напоят и спать положат, а потом с искренним интересом примутся наблюдать, что из этого выйдет.

Тонду я знал как человека очень справедливого, как человека, который к любому делу всегда подходил с двух сторон. Я ожидал, что он вот-вот скажет: "Ну вот, видишь, жизнь их научила быть такими, какими они есть". Но в ту минуту его занимали последствия, а не причины.

— Ты и вправду торгуешься с ними по целому месяцу? — переспросил я еще раз в полной уверенности, что он преувеличивает.

— Да, — кивнул он. — По целому месяцу, и сейчас я тебе это докажу. Ты видел, что творится в проходной?

— Видел.

— Это моя клиентура, — сказал он таким тоном, что я и не знал, что подумать. — Вся эта орава ждет моего решения.

После этого высказывания он вышел и через минуту вернулся с молодым человеком, который производил вполне приличное впечатление. Правда, фактом остается то, что при каждом взгляде, брошенном на Тонду, глаза его загорались хитростью.

Тонда сел за стол и спросил чиновным голосом:

— Сколько ты хочешь за маску воина?

— Двести шиллингов.

— Это ты сказал мне в понедельник. А сегодня вторник.

— Сегодня вторник, а во вторник эта маска стоит двести шиллингов.

— Может, ты думаешь, что я чокнутый? — взревел Тонда и покрутил пальцем у виска.

— Ты не чокнутый, поэтому ты купишь у меня маску воина.

— Сколько ты за нее хочешь?

— Двести шиллингов.

— Да не богач же я в конце концов! — крикнул Тонда и грохнул кулаком по столу. Африканец с интересом осматривал элегантно обставленный кабинет, выразительно останавливаясь взглядом на мельчайших деталях обстановки, и мило улыбался.

— Все это не мое! — безуспешно защищался Тонда. — Даже маска воина будет не моя!

Африканец заулыбался еще слаще.

— Не дам я за такое дерьмо двести шиллингов! — разразился мой друг и покровитель.

— Это и в самом деле дерьмо? — поинтересовался я.

— Да ты что. Это редкая старинная работа, — ответил он мне на родном языке. — Но двести шиллингов, это же кошмар!

Африканец за нами потихоньку наблюдал, и я был уверен, что он абсолютно точно понимает каждое слово. Мне стало любопытно, что будет дальше.

— Нет, я все-таки дам ему прикурить, — шепнул мне Тонда, и без всякого интереса сказал:

— Приходи через шесть дней, я скажу тебе.

Африканец удалился, а мой друг и покровитель с упрямым видом уставился на двери. Правда, продолжалось это недолго, так как они тут же открылись, в них возник владелец ценного экспоната и с непроницаемым выражением лица заявил:

— Бвана, ты хочешь маску воина, я хочу свои деньги, я приду через пять дней.

— Хорошо. Ты придешь через пять дней.

Владелец ушел. Шаги его все удалялись, а Тонда становился все более мрачным. Через минуту шаги стали приближаться, в дверях снова появился владелец ценного экспоната.

— Бвана, ты хочешь маску воина, я хочу свои деньги, я приду через четыре дня.

— Хорошо. Приходи через четыре дня.

Снова удаляющиеся шаги, и снова Тонда сидит мрачный как туча, снова все повторяется сначала.

— Ты хочешь маску воина, я хочу свои деньги, я приду через три дня.

Тут я уже от любопытства чуть совсем не умер. Я видел, какую внутреннюю борьбу переживает Тонда, напряжение все возрастает... а вместе с напряжением в нем накапливается злость.

Последний диалог был следующим:

— Бвана, ты хочешь маску...

— Да ничего я не хочу!!! — кричал Тонда.

— Поэтому я приду через два дня.

— Не приходи ты через два дня.

— Твоя правда, бвана! — с открытой душой отозвался владелец ценного экспоната. — Зачем приходить через два дня, когда я уже пришел?

Тонда отдал ему двести шиллингов, и на этом дело кончилось.

— Представляешь, как эта маска будет смотреться в музее? — восторгался он. — Этот тип меня, конечно, надул, но я тебе сейчас же докажу, что умею покупать и подешевле. Ты только погоди...

Пока он все это говорил, он успел свеситься из окна и с превеликим интересом рассматривал что-то там на улице. Естественно, что мне стало тоже интересно. Я тоже высунулся и увидел, что восемь дедов волокут на плечах обтесанный камень, направляясь прямиком к нашему посольству.

Странный груз оказался статуей. Тонда осмотрел ее со всех сторон.

— Что вы за нее хотите? — спросил он наконец.

— Пятьсот шиллингов, — ответил один дед за всю компанию.

— Ха!.. Пятьсот шиллингов?! — рассмеялся Тонда. Он смеялся очень долго, мне даже пришлось удивиться, как это у него здорово получается, потому что в данном случае ему было вовсе не до смеху. Статуя была и в самом деле очень ценная, даже мне это стало ясно с первого взгляда.

— Слушай, а сколько она может стоить? — спросил я потихоньку.

— Триста, — ответил мой друг и покровитель и снова начал смеяться. — Даю пятьдесят шиллингов.

Наступила тишина. Признаюсь, что даже меня такая сумма заставила попридержать дыхание. В голове у меня все перепуталось. Я всегда считал Тонду благородным, честным человеком, и вот вам, пожалуйста... Мне было жаль этих стариков. Дальний путь из диких джунглей в город был для них, конечно же, огромным жизненным испытанием. И конечно же, только по этому случаю они оделись так цивилизованно, так что мне было еще больше жаль их, когда я смотрел на эти заплатанные одежки с крикливыми рисунками на них.

— Ни на шиллинг больше! — грозился Тонда.

Деды стояли около стены. Тот, который начал разговор и по всей видимости был у них переводчиком, важно проговорил:

— Бвана, мы пришли к тебе из Танзании, так что одна дорога нам стоила больше, чем пятьдесят шиллингов.

— Это ваши проблемы, — ответил Тонда загадочно. Кто знает, как они истолковали эти проблемы. Но то, что их хотят обмануть, это они понимали точно. Один я ничего не понимал...

— Пятьсот шиллингов! — возмущался Тонда. — Да вы с ума сошли!

— Это ты с ума сошел, бвана! — заявил дед-переводчик, а все семеро остальных стали повторять то же самое. Сначала это напоминало чтение стихов, а потом стало похоже на пение:

— Он с ума сошел! Он с ума сошел!..

Мне эта сцена напомнила Уганду. В нашем лагере катастрофически убывали запасы, приходилось все уменьшать и уменьшать порции еды, но ведь наших работников мы были обязаны кормить! У меня возникли опасения, что в лагере произойдет что-то вроде восстания.

— Бвана, не бойся, — утешал меня наш повар. — Мы не уйдем. И куда же мы пойдем? Нам с тобой хорошо.

Действительно, все были уверены, что "бвана не даст никому пропасть, бвана уж что-нибудь да придумает". Но как я все это должен был устраивать? Из-за кошмарной засухи повсюду не хватало продуктов, положение было отчаянное. Мне удалось разведать, что примерно в двухстах километрах от нас находится городок, где расположены военная комендатура и госпиталь, так что в общем и целом была кое-какая надежда хоть что-нибудь там раздобыть.

Ну и вот, собрались мы в этот "город надежд". Старики, конечно, собрались посмотреть на "тойоту", отъезжающую с белым человеком за рулем.

— У вас есть хлеб? — спросил я в первую очередь о том, о чем в лагере мы мечтали больше всего на свете. Сколько раз я видел во сне буханку хлеба!.. Проснувшись утром, я все еще чувствовал его аромат и, пока я приходил в себя и начинал понимать, что это всего лишь сон, проходило довольно много времени.

— Хлеб?.. — переспросил кто-то из стариков. — Да мы не видели хлеба уже года два.

И тут все затянули нараспев:

— Он хочет хлеба, хлеба, хлеба!..

Я молча стоял перед магазином, слушая это хоровое пение, и раздумывал об очень многом. С тех пор я просто не в состоянии видеть хотя бы маленький кусочек хлеба, выкинутого на помойку. Мне, правда, пришлось вернуться к действительности. Здесь распевали по-другому...

— Он с ума сошел. Он с ума соше-ел!.. — раздавалось в элегантно обставленном кабинете, и мне вдруг стало ужасно противно. Но у Тонды настроение почему-то улучшилось.

Я уже не помню, сколько времени понадобилось, чтобы этот „хор“ замолк. Дед-переводчик вышел вперед и тихо сказал:

— Мы отдаем тебе ее... за пятьдесят шиллингов.

— Порядок, — сказал мой друг и покровитель, открыл ящик письменного стола и вынул деньги. Он тщательно отсчитал триста шиллингов, чуть чуть подумал и... добавил еще сотню.

Через полгода мы отправили в Чехословакию редчайшую этнографическую коллекцию. Что за это время пришлось пережить моему Тонде, передать трудно. Когда ящики уже были заколочены перед отправкой в долгий путь, я спросил его:

— Ты сердишься? Тебе все еще хочется оторвать мне голову?

— Как быстро прошли эти полгода! — вздохнул он вместо ответа.

По прибытии в Момбасу паровоз уже непосредственно в порту подтягивает вагоны к тому месту, где стоит, или будет стоять на якоре наш корабль. В порту уже стоят наготове подъемные краны, которые погрузят животных на верхнюю палубу в самую последнюю очередь. Если на судне капитанский мостик и машинное отделение находятся посередине, то ящики устанавливаются с заветреной стороны. На более современных пароходах все надстройки располагаются на высокой кормовой части палубы, так что расстановка ящиков на них идет "задом наперед": самое удобное место всегда бывает над центром тяжести судна (где-то посередине); качка там ощущается меньше всего. Ящики необходимо очень прочно закрепить на месте с помощью стальных тросов, крепящихся к палубным кольцам, предварительно поставив их на деревянные брусья — только так можно избежать затекания в ящики воды во время шторма или уборки палубы. Чтобы животные не пострадали от неблагоприятных погодных условий, ящики обязательно прикрываются брезентом — это одно из наших обязательных условий транспортировки. Если же в противовес этому нашему условию брезента на судне не обнаруживается, то капитан обязан купить его в порту или взять его напрокат. Дело не только в дожде или сильном ветре; если в штормовую погоду на судно накатывает крупная волна, вода захлестывает палубу, и животные могут промокнуть и заболеть.

Последний день в лагере всегда бывает особенным: все звери отправлены, в загонах — тишина, повсюду разбросаны обрезки досок, старые колеса, пришедшие в негодность инструменты, бамбуковые шесты, куски брезента, пустые мешки и пустые консервные банки. Мы всегда уезжали последними и с грустью прощались с местами, где в течение нескольких месяцев работали как каторжане, где пережили столько опасностей и столько радостных минут. Мы оставляли здесь многих наших хороших африканских помощников, которые после нашего отъезда снова были вынуждены оставаться без заработка. Наш корабль медленно отходил от африканских берегов. На причале стояли наши лучшие и самые преданные охотники и рабочие, для которых путешествие с нами в Момбасу было своеобразной наградой, и махали нам на прощание руками. И ни они, ни мы не стыдились слез и грусти о том, что никогда не возвращается.

Во время плавания из Момбасы в Гамбург, длящегося примерно месяц, первые три дня —критические. Потом уже, несмотря на все неудобства ящиков, животные привыкают к ним так же, как и к регулярному кормлению и нашему присутствию, к запаху моря и к матросам на палубе, и ведут себя спокойно. Мы же выполняли свои обязанности по строжайшему расписанию: каждое животное накормить и напоить дважды в день, вычистить каждый ящик, проверить самочувствие наших питомцев, в случае необходимости вылечить заболевшего. Если было холодно, мы прикрывали ящики брезентом, если жарко — на день снимали его, а вечером снова натягивали. Трудно было с питьевой водой — если она была холодной, приходилось смешивать ее с водой из пароходного бойлера. Несмотря на наше усердие, животные все же простужались от морского ветра и брызг, так что приходилось лечить их по-настоящему. Страдали они и от поносов, и от царапин, полученных во время беспокойной перевозки из лагеря на железную дорогу и во время погрузки из вагонов на судно.

Путешествие по морю омрачается не только штормами, во время которых нам не раз приходилось забираться внутрь ящиков, чтобы распрямить ноги упавшему животному и поднять его с помощью стальных тросов, но и остановками в портовых городах. На палубу набивается масса любопытных — обычно это бывают докеры, которые начинают совать животным еду или тыкать в них палками. От погрузок и выгрузок страдали не только животные, но и мы тоже. Однажды мы плыли на голландском корабле „Бавиан“, который останавливался в пути четырежды — в Дурбине, Калии, Лас Пальмасе (на Канарских островах) и в Роттердаме. При воспоминании об этом путешествии у меня по сей день от ужаса начинают шевелиться волосы. Кроме обычных своих обязанностей нам пришлось буквально круглыми сутками охранять наших подопечных, и счастье еще, что ни с одним из них не случилось ничего плохого.

Тигр из Сингапура

— Джо, тебе уже попадались людоеды? — спросил меня Джим.

— Нет.

— Ну, погоди, тебе обязательно придется столкнуться с ними, если ты не откажешься от этого приключения. Уж поверь мне!

Под приключением Джим имел в виду наше намерение наловить диких животных в Судане. Мы собирались устроить крупномасштабный отлов и, в силу того, что уж если наша чехословацкая экспедиция должна была бы быть рентабельной, то уж конечно не стоило суетиться по пустякам. Само собой разумеется, что сами мы в этих незнакомых нам местах не могли развернуться как следует, а нанять специалистов на эту трудную и небезопасную работу было не так уж и просто.

Как говорится, я хотел убить двух зайцев: уговорить Джима Чиперфилда, великолепного специалиста по ловле крупных животных, и доктора Ватсона, который нам очень и очень мог бы помочь своим экологическим опытом.

Доктора Ватсона я уже подцепил на удочку:

— Да, Джо, конечно! Мы этим займемся! — восторженно обнял он меня. — Что касается меня, то можешь быть уверен: не бойся ничего, даже волос с твоей головы не упадет. Эта зубатая с косой против меня бессильна!..

О докторе Ватсоне и его везении ходили самые невероятные слухи. Он уже не раз побывал в опасных переделках, из которых всегда выходил победителем.

Хуже было договариваться с невероятно осторожным Джимом.

— Слушай, насчет людоедов это ты, надеюсь, не всерьез? — довольно неестественно засмеялся я.

Мы сидели перед входом в "Отель со звездочкой" — так Джим называл одну тростниковую лачугу в нашем лагере. Лачуга внутри разделялась на множество тесных каморок и по каким-то непонятным соображениям стояла на четырех сваях, возвышавших ее над землей на два с половиной метра. Когда я спросил у Джима, зачем он приказал выстроить это фантастическое сооружение, он ответил:

— О каморках мы будем думать, что это апартаменты с кондиционерами, чистыми полотенцами и водопроводом. А для чего наш отель поднят над землей? Для того, чтобы в него не заползали змеи.

Джиму, правда, было известно, что змеи заползают куда угодно.

— Знаешь, Джо, как только кто-нибудь проживет столько лет среди такой дичи, — оправдывал он свой проект, — так он просто обязан выдумать хоть какую-нибудь глупость, чтобы доставить себе удовольствие.

Пламя костра освещало наш "Отель со звездочкой" и вырисовывал на его стене причудливые рисунки. Была поздняя ночь, отель в темном буше нагонял страх и служил хорошим фоном для рассказов Джима о людоедах.

— Расскажу тебе один случай, о котором я слышал от очевидцев. Тебе известно, что существуют области, где до сих пор не ступала нога чужака и где люди живут точно так же, как тысячи лет назад? Так вот в такие места после войны, после подписания договора, послали какие-то группы агитаторов. Сошлось несколько деревень, в честь гостей пылали костры, ели, пили и пели песни. Гости говорили речи, народ слушал и улыбался. Ну, и... как ты думаешь, чем это кончилось?

— Не знаю.

— С тех пор их никто так и не видел.

— Это ты выдумал.

Джим мрачно разгреб угли и подкинул хвороста. Животные в загоне беспокоились, из буша доносились неопределенные звуки.

— Только один из этих бедолаг спасся, да и то потому, что фигура у него была несъедобная. Зато остальные выглядели так же аппетитно, как например... ты!

Джим вскрыл консервную банку и начал что-то поджаривать на костре. Я удивлялся, как можно есть "под соусом" таких разговоров.

— Но дело даже не в этих людоедах.

— А в чем?

— Это очень опасная работа, Джо. Ты понимаешь, что в Судане вот уже восемьдесят с лишком лет не было ни одной крупной экспедиции? Судан — огромная страна. Там расстояния измеряются не сотнями, а тысячами километров. Пара верблюжьих следов, вот тебе и весь "асфальт". Если уж тебе невероятно повезет, может, наткнешься на какую-нибудь проселочную дорогу. На железную дорогу даже надеяться нечего — дела там обстоят нормально только тогда, когда она не работает.

— Ну-ну, продолжай.

— После многолетней войны у племен осталось много всякого оружия, и они могут его использовать хотя бы и против нас. Как ты этим отсталым людям объяснишь, что мы им не враги? Разве что если бы ты вдохновил их идеей чехословацкого сафари...

Джим горько усмехнулся и прикурил сигарету от костра. По тому, как он яростно потягивает из нее, я определил, что он сосредоточенно размышляет.

— Теперь рассказывай ты, Джо, — предложил он тихо.

— Представь, Джим, что нам вдруг удастся поймать этих редкостных животных. Знаешь, какого уважения бы это заслуживало? Ведь, к примеру, о нубийских диких ослах мы сегодня практически не имеем сведений, многие говорят, что они вымерли. Но ведь живут же они где-то, хоть их уже и мало... Директор зоосада в Хартуме и сотрудник суданского Гейм-департмента утверждают, что несколько особей они видели собственными глазами.

— Где?

— В Нубийской пустыне.

— Ну хорошо. А как ты себе представляешь отлов в тех местах?

— В песок мы закопаем длинные загородки, скорее всего из пластика. Поставим большие, хоть даже длиной в два километра, загоны и с помощью вертолетов загоним в них зверей.

По лицу Джима было видно, что он себе все это представляет очень живо.

— А как с белыми носорогами и другими животными?.. Не забывай, что придется работать в совершенно незнакомых местах. И не забывай, что Чехословакия первой собирается послать туда большую экспедицию.

— Мы используем самолеты, вертолеты, тяжелую технику... может, и бронированные машины, которые преодолевают любой рельеф, да еще и пуленепробиваемы машины.

— И тут-то дикие племена решат, что началась война и... нет уж, покорно благодарю тебя, Джо! Разъезжай себе сам в этих своих бронемашинах... только без меня, пожалуйста.

Я не дал сбить себя с толку. Пока взволнованный Джим прикуривал следующую сигарету, я продолжал:

— Мы погрузим животных на корабли и поплывем по древнему работорговому пути, оставляя за собой огромные поля папируса.

— Это будет очень романтично, Джо! — сухо отозвался Джим.

— Мы довезем их до самого Хартума, а дальше они полетят самолетами. Или через Суэцкий канал до самого Дуная, а потом в Братиславу... Или, может, мы их против течения Нила повезем в Джубу, и если там сумеет сесть „Боинг-700“, то их без пересадки можно будет отправить в Прагу. Или...

— Или ты откинешь копыта, и не будет у тебя больше ни забот, ни хлопот, — вставил Джим и решил, что разговор окончен. Молча он вскарабкался в "Отель со звездочкой", но мне еще долго было слышно, как он ворочается в постели. Сквозь "стены", состоящие из сплошных дыр — чтобы сквозь них поступал воздух (Джим утверждал, что это заменяет кондиционеры), я видел огонек его сигареты. Да и я не мог уснуть...

Я чувствовал, что Джим во многом прав.

Когда мы утром встали, первое, что он мне сказал, было следующее:

— Я такой же ненормальный, как и ты, Джо! Можешь взять меня с собой.

Все это мелькнуло в моей голове, когда главный шеф суданского Гейм-департмента вежливо сообщил мне:

— Мистер, суданское правительство берет на себя обязательство разрешить провести чехословацкую экспедицию.

Признаюсь, в тот момент у меня закружилась голова. От памятного мне разговора с Джимом прошло много времени, и с тех пор на тему отлова животных в Судане все велись и велись какие-то сложные переговоры, причем дело обстояло следующим образом: если мы получали согласие в Джубе, то не получали его от центрального правительства. Если мы добивались разрешения центрального правительства, то нам никоим образом не хотели идти навстречу в тех местах, где мы хотели бы организовать отлов. И вот наконец!

— Это надо отпраздновать! — воскликнул я, выскочив из здания Гейм-департмента. На улице меня в нетерпении поджидали участники нашей экспедиции.

Мы решили сходить в кино. В "Колизее" шел "Сингапурский тигр". Здорово, подумал я. Посмотрю на какого-то там кинотигра и очень хорошо отдохну, потому что самому мне его ловить будет не надо. Я и правда, отдохнул — просто фантастически.

Уже сам вход в "Колизей" очень своеобразен. Вообразите себе четыре огромные стены без крыши, а среди них примерно четыре тысячи зрителей. Собрались целые семьи, от прабабушек с прадедушками до грудных младенцев. Зрители ели, пили, смеялись, пели песни; мне стало интересно, как это будет выглядеть, когда начнется фильм.

Надо отдать должное, что как только появились тигры, зрители дисциплинированно притихли. Тишина оказалась непродолжительной — она продержалась до тех пор, пока не началось действие, и на экране не появился тигр в человеческом образе и подобии, олицетворявший положительного героя. Это был высокий, мускулистый красавец, и публика тут же оценила его красоту бурными аплодисментами. Когда аплодисменты утихли, "кинокритика" из рядов зрителей продолжалась примерно в следующем духе:

— Во молодец малый!

— Такого никто не положит на лопатки!

Потом публика начала заключать пари насчет того, "положит его кто-нибудь на лопатки" или нет. Рядом со мной сидела парочка, не включившаяся в массовые пари по следующим соображениям:

— Ах, встретить бы такого мужчину! — вздохнула она.

— У него же кривой нос! — сказал он, и я услышал звук увесистой оплеухи.

— Твоя правда! — взревел еще один ревнивый любовник и выразился о "тигре" в том смысле, что он не представляет собой серьезного конкурента ни для него, ни для тех гангстеров, которые как раз собирались напасть на него.

"Тигр" пока не подозревает, какая ему угрожает опасность. Он сидит себе в машине, вальяжно перекидывая сигарету из одного уголка губ в другой, а бандиты подкарауливают его...

— Спасайся! — дрожат все четыре стены кинотеатра от дружного крика.

Все до единого советовали, какие приемы, стойки, удары и подсечки обязан применить "тигр". Потом началось "наглядное обучение".

— Вот тебе!.. — выкрикнул кто-то в накале боя, а у меня из глаз посыпались искры. К счастью, моим противником оказался один прадедушка из тех, что пришли сюда во главе своих семейств. Тем не менее, "фонарь" под глазом получился вполне приличный. Гангстеры разбиты наголову, "тигр" отряхивает руки и начинает петь песню. Зрители тоже отряхивают руки, поют и принимают равнодушный вид. Драка кончилась, все расслабились. Я не следил за действием на экране, но там, наверное, как раз разыгралась романтическая сцена, потому что я вдруг очутился в женских объятиях и очень испугался, что за это придется расплачиваться вторым "фонарем". К счастью, возраст дамы близился к шестидесяти и она пришла в кино без сопровождения, благодаря чему я и обошелся без дальнейших телесных повреждений.

Любовная сцена видимо окончилась, так как объятия ослабели, дама потеряла ко мне интерес и затерялась в толпе. Да, я забыл вам сказать, что в "Колизее" никто и не думал все время сидеть на своем месте. Это само собой разумеется, и никто не обижается, если его подвинут, а то и вовсе выкинут с его "согласно купленным билетам" места. Здесь это воспринимается как составная часть всего, что происходит на экране. Если драма напряженная, перемещение идет в течение всего сеанса. История с "тигром" видимо снова осложнилась, потому что весь кинотеатр дружно ахнул, наступила секундная тишина, после которой зал внезапно взорвался от негодования:

— Предатель!!!

— Убить мало!..

Зрители засыпали кинопредателя тучей плевков. Ему это, правда, не повредило, но мне пришлось гораздо хуже.

Фильм кончился, публика расходилась по домам довольная и улыбающаяся. Добро победило над злом. Если бы вдруг получилось наоборот, неизвестно, что осталось бы от неоновой рекламы "Колизея"...

Моя бедная голова опять переполнилась думами о договоре, который мы так хотели подписать с этой интересной страной.

Судно из Момбасы в Гамбург следует в продолжении двадцати пяти-тридцати дней. Если не было шторма, или наш корабль не стоял в порту, мы вскакивали в пять утра, выбегали на палубу, в еще не рассеявшейся темноте снимали брезент и принимались чистить жестяные посудины для воды, заготавливать дневные порции сена и зерна — все это надо было принести из трюма. В половине восьмого мы завтракали в ресторане, после чего шли поить своих подопечных. До наступления полуденной жары надо было выплеснуть всю воду и засыпать в жестянки дневную порцию зерновых кормов, после чего мы принимались чистить ящики; после полудня мы задавали всем животным сено, а до ужина должны были успеть прикрыть все ящики брезентом.

Наш рабочий день продолжался двенадцать-тринадцать часов, и из этого количества времени даже не полный час мы использовали на обед. Ежедневно нам приходилось чистить и мыть палубу. Экскременты в обрывках парусины мы выбрасывали за борт. В шторм, дождь или сильный ветер мы были не в состоянии обслужить всех наших животных самостоятельно. Боцман в таких случаях выделял нам четырех помощников из числа корабельной команды. Если море до вечера не успокаивалось, мы просто не могли себе позволить лечь спать. Главным было проследить за тем, чтобы животные, обеспокоенные штормом, не травмировались; больше всего мы опасались за жираф — упав, они не в состоянии подняться самостоятельно, буквально "убиваются" и впадают в глубокий шок. После бессонной ночи мы могли позволить себе лечь спать только уже к ночи следующего дня, так как привычный распорядок в жизни животных должен был соблюдаться неукоснительно.

Шторма животные очень боятся: они не спят, целыми днями и ночами стоят в своих ящиках, а при сильной качке натыкаются на стенки и обдирают себе шкуру. Жирафы растопыривают ноги в разные стороны и таким образом "выравнивают" качку за счет наклона в противоположном качке направлении — в этот момент они бывают похожи на раскачавшиеся буровые вышки. Жирафы ни за что на свете не соглашаются лечь и отдохнуть, несмотря даже на крайнюю степень усталости. Одна из наших жираф простояла, опираясь о стенку ящика, все сорок два дня плавания из Момбасы вплоть до отправки на карантин, отделавшись при этом всего-навсего царапинами на плечах и на боках.

Когда бывает сильный шторм и волны достигают большой высоты, вода захлестывает палубу, судно переваливается с борта на борт или с носа на корму. При килевой качке нос корабля плавно задирается вверх и резко падает вниз, иной раз с амплитудой пятнадцать-двадцать метров. Во время одного такого шторма поблизости от Капии ветром сорвало брезент с ящиков. Да еще вместе с досками, к которым он был прибит гвоздями. Капитан объявил тревогу. Офицеры и матросы помогли нам укрыть животных запасным брезентом и закрепить его сверху досками, опять же прибитыми к ящикам гвоздями. Для осуществления этой операции нам пришлось устроить себе "лонжу" из спасательных поясов и тросов, ураганный ветер рвал из озябших, скрюченных пальцев брезент и инструменты; промокшие до костей, мы то и дело оскальзывались и проваливались между ящиками. И только после четырех часов невероятного напряжения нам удалось укрыть жираф брезентом. Вот тогда и дошло до моего сознания, насколько правдиво изображается шторм в старинных описаниях морских путешествий, и я страшно обрадовался тому, что мы плывем на таком современном, почти не способном затонуть чуду кораблестроения.

Сейф будущего

Бачу Патель со скучным видом смотрел на стройные ноги красавицы, которая пришла предложить ему себя в качестве рекламы его кино-фотостудии. Бачу — индус, ему всего тридцать лет, и его внешний вид вызывает у нежного пола закономерный интерес. Видимо поэтому улыбка пришедшей блондинки была не такой уж профессиональной, а глаза горели искренним восхищением.

Я стоял перед витриной. Бачу меня не видел, он смотрел на ноги красавицы, но вряд ли видел их на самом деле. Вид у него был хмурый, настроение было явно на нуле. Да, этой роскошной юной женщине здорово не повезло с тем, что она выбрала для посещения момент, когда у Пателя был такой мрачный день. Я, правда, и не предполагал, что для меня этот день окажется как нельзя лучше.

Когда я вошел, Бачу просиял и провозгласил:

— Мой дорогой друг! Наконец-то ты... наконец-то!

С Бачу мы были хорошо знакомы, но наша дружба никогда не была такой уж горячей, как это он выразил в своей радости при виде меня. Кроме прочего, Бачу даже и не подозревал, что я собираюсь прийти, а сейчас почему-то делал вид, что он ждал меня с огромным нетерпением.

— Я могу надеяться мистер?.. — спросила длинноволосая русалка. Она действительно была хороша, и смотреть на нее было одно удовольствие. Но Бачу смотрел только на меня.

— Надейтесь, барышня, надейтесь, — рассеянно ответил он. — Все мы надеемся.

Его лицо вдруг изменилось. На нем появилось выражение грусти, одиночества и, как мне показалось, в его глазах мелькнуло даже отчаяние.

Бачу подошел к витрине, светящейся снаружи, и с тоской сказал:

— Я тоже все надеюсь.

В этих словах был скрыт особый смысл. Что с ним приключилось? Сомневаюсь, чтобы у него были семейные неприятности. У него был счастливый брак, и его самого я считал счастливым человеком. Он был владельцем доходного предприятия, а из всех индусов, которые остались жить в Восточной Африке, он безусловно относился к тем, что добились самого большого успеха.

— Каков будет ваш ответ? — спросила красавица.

— Садись, Джо! — вскричал Бачу, хотя этот район Найроби был очень тихим и вполне можно было разговаривать вполголоса.

— Когда я могу вам показаться? — настаивала блондинка.

— Только ради бога ничего не показывайте, — перепугался Бачу, который в своем рассеянном расположении духа воспринял все буквально. — Джо, подожди секунду!

Бачу хлопнул в ладоши, вошла секретарша и спросила вежливо:

— Мистер хочет кофе? Чай или кока-колу?

— Несите все! — кричал Бачу. — Несите все для моего друга! И пошевелитесь наконец, ленивая вы женщина!

Всегда вежливый, великолепно воспитанный Бачу выкрикнул еще несколько незаслуженно обидных слов по адресу своей секретарши, и я вообще перестал что-либо понимать.

— Когда мне прийти, мистер? — спросила красавица.

— Никогда!

— Я что, не слишком привлекательна? — выставила грудь она. — Я что, не вписываюсь в норму?

— Плевать мне на ваши нормы-формы, — отвечал этот интеллигентный, образованный индус и, в качестве окончательного решения, заорал:

— Вон отсюда!

Я сидел набравши в рот воды, а Бачу суетился вокруг меня. Я ни о чем не спрашивал. Бачу был известен своей скрытностью и молчаливостью. Сейчас он, правда, говорил без умолку.

— Я пришел с тобой попрощаться, — сказал я со значением, чтобы наконец остановить этот могучий и бессмысленный словесный поток. Бачу действительно примолк... и через минуту грустно, но все же громко сказал:

— Ты никуда не поедешь!

— Но я должен.

— Куда? — кричал он как капризный ребенок.

— В Индию.

Нужно признаться, что к Бачу Пателю я пришел не только ради прощания. Мне хотелось — ведь он был индус — узнать от него поподробнее о его стране. Его рассказы могли оказаться для меня очень полезными. Но сейчас, когда он пребывал в совершенно для меня непонятном настроении, мне абсолютно расхотелось расспрашивать его о чем-либо. Мало того, мне попросту хотелось поскорее смыться. В конце концов, у меня не было времени на пустые разговоры, а тем более, на разгадывание необычного настроения Пателя. Через четыре дня я собирался лететь в Индию, а до тех пор мне было необходимо устроить массу дел.

— Что ты там собираешься делать? — спросил он.

Мне было неохота теперь рассказывать ему, что наш зоопарк в Дворе Кралове состоит из двух частей, что одна из них должна представлять африканское сафари и что во второй мы будем содержать редких животных со всех возможных концов мира.

— А почему ты собрался в Индию? — пристал ко мне Бачу.

— Мы хотим там заполучить индийских львов, песчаных тигров, болотных оленей, крупных панцирных носорогов, козерогов, животных с высокогорья и еще...

— Еще кого?.. — перебил он меня с интересом.

— Вымирают не только звери. Растения тоже исчезают с нашей планеты. Растения нам тоже нужны, Бачу.

Пока я ему рассказывал о том, что мы собираемся создать зоосад, в котором будет сосредоточено практически все живое, что способствовало существованию человека на Земле, он слушал чрезвычайно внимательно. По крайней мере, вид у него был именно такой, но я все же не мог избавиться от впечатления, что в мыслях он бродит где-то очень далеко.

Я объяснил, что это будет настоящий биологический комплекс, преследующий научные цели. Проще говоря, в одной части мы сосредоточим животных, в другой — растения. В ботаническом саду мы займемся очень интересным делом — там будут выращиваться полезные человеку культуры или, к примеру, те древние злаки, от которых они произошли.

— Так это же будет сейф, — неожиданно вставил Бачу. — Совершенно особый сейф, в котором вы будете хранить вымирающие виды... и в этот сейф вы сможете заглянуть, как вам только это понадобится.

— Д-да, — согласился я в изумлении. — Мы вырастим необходимое количество "чистокровных" культур, которые потом можно будет оставить в качестве фонда для оздоровления полезных растений на всем земном шаре.

— А ведь в перенаселенной Индии, — грустно заметил Бачу, — остались уже только считанные места, где обитают древние животные и растения.

— Так вот мы и отправляемся в эти считанные места.

— Так ты поэтому едешь в Индию?

— Да, конечно.

Бачу вызвал секретаршу и снова велел ей принести... все, что надо. Бачу был сама любезность, секретарша из ленивой женщины превратилась в уважаемую барышню. Бачу больше не кричал, говорил, наоборот, тихо и спокойно, лоб его больше не собирался в гневные морщины.

Бачу Пателя как будто подменили.

Мне вдруг стало жаль красавицы-блондинки. Вот если бы она пришла сейчас, ей, может быть, повезло бы. Как все-таки можно ошибиться в человеке... Я даже и подумать не мог, что Бачу настолько подвержен переменам настроения.

— Да ей и так уже слишком повезло! — воскликнул он. — Меня иной раз охватывает такое бешенство, что я швыряю на пол все подряд и топаю ногами, я об этом знаю, Джо. Однажды меня в таком "приступе" заснял один из моих кинооператоров, да еще и показал мне пленку. Ах, Джо, характер у меня просто ужасный, поэтому все меня избегают.

У меня не осталось ни минуты на то, чтобы хотя бы просмотреть некоторые странички медицинской энциклопедии, так как мой визит к Бачу принял совсем уж неожиданный оборот.

— Но одно мне давно уже подозрительно, Джо.

— Что именно?

— То, что ты ни разу не был причиной моей ярости. С тобой всегда я был очень мил. Просто я знал, что ты — мой спаситель.

Когда я спросил его, чем же это я обязан такой чести, этот господин с изящными манерами дал мне очень "изящный" ответ:

— Наконец-то у меня теперь хватит смелости закрыть эту вонючую лавочку.

Потом он мне растолковал, что под этим он имеет в виду свою обожаемую кино-фотостудию и что с тех пор, как он поселился в Найроби, время от времени у него случаются приступы неизлечимой болезни, которая называется тоской по родине, от которой он минуту назад нашел лекарство.

— Я еду с тобой, Джо! — сказал он решительно и послал домой сказать, чтобы ему собрали чемоданы.

— Джо, я не боюсь ни тигров, ни носорогов, я еду с тобой!.. Я еду домой!..

— Я же не буду там ловить животных, я там буду вести переговоры и знакомиться с обстановкой.

— Даже еще лучше, Джо! Ты знаешь, как я тебе там буду полезен?! Мы используем мои связи, в Индии у меня влиятельная семья. Я буду твоим переводчиком, я же знаю свою страну... ты же понимаешь, что это значит...

Ну, конечно, я все хорошо понимал. Отношения с Индией касались всегда чего угодно, только не моих занятий и увлечений. И хотя из родной Чехословакии предприняли уже необходимые меры, я знал, что там мне придется тяжело. Так что Бачу, действительно, мог оказаться очень полезным.

Сначала я хотел взять с собой в Индию своего Зденека, который по-настоящему был моим хорошим, надежным сотрудником. Но на этот раз наша экспедиция была очень "разбросанной". У нас были стоянки в Кении, Уганде, Ботсване, в Западной Африке. Мы вели поиск в Замбии, Танзании, Судане. И если бы мы оба уехали в Индию, то Йозеф Прокеш, третий участник экспедиции, просто не в состоянии был бы управиться с такой массой дел, и экспедиция могла бы сорваться. Так что Зденеку пришлось остаться в Африке.

И вот мне вдруг так неожиданно посчастливилось.

Бачу еще раз переспросил, когда мы уезжаем, чем, собственно и закончил все свои дела. Как я потом узнал, до самого нашего отлета он ни разу не переступил порога своей фирмы. Половина его обширного семейства жила в Африке. Семейство было на редкость дружное — все только и делали, что спасали друг друга от бед и несчастий. На этот раз "бедой" оказалась тоска по родине.

Дружная родня дружно принялась за дела кино-фотостудии, а Бачу только в нетерпении поглядывал на часы. Целых четыре дня до отлета его чемоданы терпеливо пылились в прихожей. Бачу смотрел на них влюбленными глазами, да еще и разговаривал с ними:

— Вы знаете, куда мы отправляемся? Домой. Так что уж потерпите, пожалуйста! Когда я заехал за ним по пути в аэропорт, его слуга сообщил мне под большим секретом, что его господин спятил.

Конечно, это была неправда. Бачу оказался неоценимым помощником, другом и сотрудником в путешествиях по Индии. Бедняге пришлось пережить со мной столько трудностей и приключений! Как только мы, вернувшись в Африку, приземлились в аэропорту в Найроби, он тут же с подозрительным интересом "пристал" ко мне:

— Джо, ты когда возвращаешься в Чехословакию?

— Через месяц.

— Это хорошо. Дома лучше.

Ему хотелось поскорее от меня избавиться. Он и впрямь здорово со мной намучился. Лица на нем от усталости не было, а по выражению сразу можно было понять: "Чтобы я еще раз!.." Кино-фотостудия Бачу Пателя и после нашего возвращения оставалась без своего шефа... пока он окончательно не пришел в себя.

С тех пор прошел год, я как раз читаю его письмо, и вот вам из него цитата: "Джо, тогда в аэропорту в Найроби я сказал тебе, что дома лучше. Ты теперь у себя дома, ты наверняка счастлив, но не забывай, пожалуйста, о своем друге. Когда мы опять поедем в Индию?.."

Бачу, конечно, прав. В гостях хорошо, а дома лучше. Но... когда же мы отправимся в следующую экспедицию?!

По прибытии в Гамбург животных необходимо как можно скорее перегрузить на катера Лабско-Одрского пароходства — вне зависимости от того, дневное это время или ночное, так как в битком набитом гамбургском порту разгрузо-погрузочные работы идут в три смены. Погрузка на один большой катер — в большинстве случаев весь наш транспорт размещался на нем полностью, и только один раз нам пришлось нанять сразу два — длится примерно десять часов. Докеры ужасно неосторожны, они стараются работать как можно быстрее и им совершенно все равно, что или кого они перетаскивают с места на место, поэтому нам каждый раз приходится проявлять большую бдительность во время погрузки наших животных на катера. Однажды при разгрузке судна докеры, скажем, не слишком тщательно подвели трос под ящик, он, конечно же, выскользнул, и жирафа, находившаяся в нем, с полутораметровой высоты свалилась в катер. Слава богу, она не претерпела никакого членовредительства и только в испуге бегала по палубе. Из остальных ящиков мы устроили ловушку — что-то вроде коридора, в конце которого стояла клеть из отремонтированного транспортировочного ящика, так что бедную перепуганную жирафу удалось загнать куда надо. Но бывали случаи, когда мне приходилось полностью менять всю бригаду докеров только потому, что они слишком жестоко обращались с животными.

Из Гамбурга катер с погруженными на него животными отходит под присмотром речной полиции в чехословацкий порт, где таможенники проводят тщательный досмотр. Здесь уже можно как следует позаботиться о животных, прикрыть их получше брезентом, закупить без особых сложностей корм на те пять-семь дней, которые уходят на путь до Грженска. Путешествие по реке прекрасно и — по сравнению с морским — несравненно спокойнее. Плавание начинается с рассветом, а там, где пароход застает вечер, там он и останавливается на ночь.

В Грженске нас всегда встречали сотрудники, семьи, журналисты, работники радио и телевидения, ветеринары... Мы снова были дома.

Стоит упомянуть о том, сколь длительное путешествие проделали наши носороги. Двух самцов и четырех самок мы поймали в январе-феврале 1975 года в болотах Верхнего Нила в Судане. В марте мы их на грузовиках отвезли к Нилу, в деревню Самбе, оттуда на маленьком речном пароходике переправили против течения Нила в Юбу, там их снова погрузили на машины и отвезли в Уганду, где в лагере Набисва в области Карамоджа они четыре месяца пробыли на карантине. В августе мы их по страшно пыльной дороге перевезли в Тороро, погрузили в вагоны восточно-африканской узкоколейной железной дороги, в которых они доехали в порт Момбаса. Оттуда океанский лайнер доставил их в Гамбург, из которого они на речном пароходе "добрались" до Дечина, из которого на грузовиках их перевезли в город Франтишкове Лазне. После месячного карантина мы их в конце ноября наконец-то привезли в зоопарк в Дворе Кралове, который стал их вторым домом.

Так что наши носороги побывали в трех африканских государствах, пересекли Индийский и Атлантический океаны и границы трех европейских стран. Всего получилось двадцать две тысячи километров пути.

КОНТИНЕНТ ПУСТЫНЬ, САВАНН И ДЖУНГЛЕЙ

В представлении европейцев Африка — это континент, где постоянно стоит невыносимая жара, от которой днем и ночью страдают и люди, и животные. Но это совсем не так. И хотя в разных областях Африки может быть самая различная погода, можно сказать, что в целом климат здесь ровный, за исключением высокогорных областей и тропических лесов. В саванне, буше (зарослях кустарника) и в пустынях примерно с половины десятого утра до половины пятого вечера стоит жара около 60°C, а на солнце гораздо больше, в половине восьмого вечера в хижине температура все еще доходит до 38°, но на рассвете следующего дня, пробуждаясь, вы дрожите от холода. К трем часам утра температура падает до 8-15°C. Африканские животные привыкли к подобным колебаниям температуры, и это, кстати, позволяет им сравнительно легко и почти полностью акклиматизироваться в европейских условиях. По мере приближения к низменностям и влажным тропическим лесам колебания температуры значительно сокращаются. Так, например, в джунглях Габуна, Южного Камеруна и Конго разница между дневной и ночной температурой составляет всего два-три градуса. Животные, обитающие в этих местах: обезьяны, некоторые виды антилоп или окапи, очень прихотливы и плохо привыкают к другим климатическим условиям.

В африканском буше и в саванне воздух настолько сух, что вы совершенно не ощущаете влажности и, кстати, совсем не потеете, что нельзя сказать о влажных лесах, где в полдень температура достигает тридцати двух-тридцати пяти градусов, а ночью понижается до двадцати восьми-тридцати градусов.

Африканская природа не раз удивляла меня своими особенностями. Как-то я отправился за обезьянами колобусами в предгорья Килиманджаро. Как и обычно, на мне были лишь шорты и рубашка. После несколькочасового подъема, там, где горный лесной массив значительно поредел, я ощутил холод. На высоте около 4000 метров (я встретил здесь несколько черных буйволов) я от холода уже стучал зубами. Африканцы, которые встретились мне по дороге, были одеты в свитера, шапки и завернуты в одеяла. Мне ничего не оставалось делать, как повернуть назад.

Хотя я родился и всю жизнь прожил в Европе, я отлично чувствовал себя в африканском климате. Но не все европейцы переносят его: некоторые испытывают беспричинную раздражительность, страдают бессонницей, отсутствием аппетита и после непродолжительного пребывания бывают вынуждены возвратиться домой. По-моему, все их беды проистекают от того, что они питаются, одеваются и ведут себя так же, как и в Европе.

В тропиках совсем другая жизнь, чем в умеренном среднем климатическом поясе. В период дневной жары — с одиннадцати до трех часов дня — всюду царит покой, тишина, люди и животные прячутся в тени. Например, в Хартуме все магазины в течение дня закрыты, торговля ведется с восьми часов вечера до двенадцати ночи. Сесть днем в автомобиль в шортах невозможно: нагревшееся на солнце сиденье может обжечь ноги. Нам приходилось класть на сиденье надутую подушку и махровое полотенце сверху. Зажиточные африканцы обивают дома рифленой металлической обшивкой с оловянным покрытием, но и в них невыносимо находиться днем. Мы прибегли к старому, испытанному способу: покрывали крышу хижины циновками из длинной степной травы. Вода, которую мы держали в канистрах, тоже сильно нагревалась. Мы обворачивали их предварительно намоченным брезентом и возили на капоте машины. При таком способе вода даже в самую сильную жару оставалась прохладной.

Многих европейцев удивляет, что у африканцев, живущих вне города, так мало инструментов и предметов домашнего обихода. Но они попросту им не нужны. Жизнь в буше очень проста. Жилищной проблемы не существует, да и одеваться им почти не приходиться. Для жизни достаточно иметь нож, копье, кусок материи, стол, металлическую миску и хижину без окон. Отапливать ее не надо, окна и двери закрывать не нужно, запасы на зиму для семьи и скота ни к чему, не нужно ничего чинить, ремонтировать. Даже отправляясь на охоту, некоторые племена не берут с собой оружие — они делают его на месте.

Африка находится между 37° северной широты и 34° южной широты, так что почти посередине ее пересекает экватор. Большая часть африканской территории лежит в тропической зоне, и только самые северные и самые южные прибрежные области находятся в зоне субтропиков.

В Европе времена года различаются в зависимости от интенсивности солнечного тепла: летом тепло, зимой холодно. В тропическом поясе постоянно тепло, и времена года различаются в зависимости от количества выпадающих осадков. Рядом с экватором, между 3° южной широты и 8° северной широты осадки выпадают почти круглый год (за исключением короткого сухого сезона). В области, прилегающей к Гвинейскому заливу, наблюдается четкий ритм смены четырех времен года: долгий сезон дождей с марта по июль-август, короткий сухой сезон в августе и сентябре, короткий сезон дождей с сентября по ноябрь и долгий сухой — с декабря по март.

В области, лежащей между 8° и 18° северной широты и 3°-15° южной широты год делится всего на два времени: сезон дождей и сухой сезон. Когда у нас стоит лето, в северном полушарии бывает сезон дождей, а когда у нас зима, дожди идут в южном полушарии. Чем дальше от экватора и ближе к тропику, тем короче дождливый сезон. В области, лежащей у 20°, он полностью исчезает, здесь стоит постоянная сушь, это область засушливых степей и пустынь. Тропический дождь может слегка увлажнить почву лишь в начале и в конце сезона дождей.

В области Гвинейского залива за год выпадает примерно 1400-1600 мм осадков, в области суданской саванны (около 15° северной широты) — лишь 500-700 мм, к северу от восемнадцатой параллели их выпадает всего 200 мм, а дальше уже следует зона пустынь. За пустынями между 33° и 35° северной и южной широты, то есть на северо-африканском побережье (за исключением Египта) и в Капской области климат уже субтропический, так называемый средиземноморский. Лето здесь сухое и жаркое, зима дождливая.

Субтропический (средиземноморский) климат, какой мы найдем на всем северо-африканском побережье от Марокко до Ливии, отличается мягкостью и приятностью, многие считают его вообще лучшим климатом. Зима здесь довольно холодная и дождливая, снег, однако, выпадает лишь высоко в Атласских горах. Зиму сменяет бурная весна, когда вся природа снова оживает. Во время долгого жаркого и сухого лета растительность по большей части увядает, а земля пересыхает. Лето сменяет короткая дождливая осень, и снова наступает зима, которая часто бывает солнечной и приятной. Хотя этот климат и носит название средиземноморского, тем не менее встречается и в Калифорнии, Чили, Австралии, южной оконечности Африки. Здесь преобладают густые лесные чащи: древовидной вернонии, деревьев музанга, невысоких вечнозеленых дубов и пиний. С ними соседствуют дикие кактусы опунция, завезенные сюда из Америки и хорошо здесь прижившиеся, австралийский эвкалипт, саженцы которого часто используются при посадке новых лесов. На песчаных дюнах, протянувшихся вдоль атлантического побережья, буйно растут распускающиеся в полдень цветы — они очень красивы. Родом они из Южной Африки.

В районе Гибралтарского пролива африканский континент почти вплотную подходит к Европе. Осенью здесь можно видеть огромные стаи перелетных птиц. Большие птицы, такие, как например, орлы, грифы, аисты, во время перелета любят отдыхать на мысе Эспартель, на северо-западе Африки, где воды Атлантического океана сливаются с водами Средиземного моря. На юг от мыса Эспартель вдоль всего атлантического побережья на сотни километров протянулась зона песчаных дюн. Дюны, порой достигающие немалой высоты, образуют узкую полоску, которая отделяет прибрежные низменности от моря. Здесь уже протекают реки, которые, разливаясь во время зимних дождей, образуют обширные затопления, излюбленные места обитания диких гусей и уток, прилетающих сюда осенью из Европы.

Дальше на юг, вдоль моря, тянутся низкие, скалистые берега, поросшие молочаем, который здесь напоминает огромные кактусы. Отсюда в глубь континента протянулась широкая равнина, которая на юге постепенно сменяется Атласскими горами, а на севере — нагорьем Риф. Узкими, живописными ущельями протекают многочисленные речушки, которые, растекаясь в долинах, образуют затопления и болота. Низменности, протянувшиеся вдоль побережья, по большей части густо заселены, земля здесь возделывается уже веками. Дикие животные давно уже перевелись, оставшиеся виды приспособились к близости человека: это небольшие птицы, вороны-падальщики, грызуны, мелкие хищники. По-видимому, когда-то прибрежная низменность была покрыта густой травой, здесь произрастали разреженные леса дикорастущих масличных культур, каменного и пробкового дуба. В настоящее время здесь культивируются различные масличные культуры, а леса пробкового дуба сохранились до сих пор. Африканцы снимают кору прямо с деревьев, что как ни удивительно не вредит им: кора через некоторое время снова нарастает. Из нее делают отличные пробки для бутылок. Когда-то в лесах пробкового дуба водились крупные дикие животные, сегодня здесь можно встретить лишь домашний скот.

Вдоль Атлантического побережья, которое относится к зоне со средиземноморским климатом, по большей части протянулись равнины, но к югу от мыса Эспартель начинаются живописные скалистые берега, поросшие кустарником, местами горы обрываются прямо в море.

В горной области Риф, в северном Марокко, климат, хотя и относится к средиземноморскому, отличается особым своеобразием. Высоко в горах растут великолепный кедр атлантический, испанские ели и альпийские сосны, в более низких местах — различные виды дуба. Здесь встречаются лисы, большая лесная свинья и другие животные. На юг от Рифских гор протянулись горы Среднего Атласа, поросшие у подножия дубовыми, а выше — хвойными лесами. Зимой здесь выпадает снег и бывает довольно холодно. В покрытых снегом лесах обитает макака магот, которую называют берберской обезьяной; это единственное место в Африке, где на снегу можно увидеть обезьяньи следы.

В южной оконечности Африки лежит небольшая Капская область с субтропическим климатом, который напоминает климат на севере континента. Зимой, с апреля по сентябрь, здесь идут дожди, лето бывает засушливое и жаркое. После дождей все вокруг покрывается ковром пестрых цветов, чаще всего желтых, оранжевых и белых. В горах пролегли широкие долины, которые в настоящее время интенсивно возделываются. Отличительная особенность Капской области — яркое разнообразие флоры, здесь мы встретим более двадцати видов цветущих растений, среди них гладиолусы, аподанты и фрезии, распространившиеся отсюда по всему свету. Лишь только на горе Столовой растет большее количество цветущих растений, чем по всей Чехословакии. Наличие огромного количества цветов создает идеальные условия жизни для многих видов птиц, питающихся нектаром. Некоторые из них поистине прекрасны, например, нектарница малахитовая. Эти красивые птички обладают длинным, загнутым клювом, и язычком могут проникать глубоко во внутрь цветка. Размером они чуть больше колибри.

Леса в Капской области встречаются лишь на низких склонах гор. Здесь растут капские оливы, окотеа, подокарповые и прекрасный калодендрон — капский каштан.

Когда-то в южной оконечности Африки обитало много разных видов животных. Капский лев, самый красивый и могучий из всех львов и когда-то столь многочисленный, к нашему времени окончательно исчез. Путешественники прошлого отмечали огромные стада антилоп в здешних местах, когда-то здесь обитали бубал доркас (Damaliscus dorcas dorcas), называемый бонтебок, зебра горная (Equus zebra zebra) и горная инъяла (Hippotragus leucophaeux), называемая блаавбок и истребленная в конце 18 века.

В Капской области зимуют многие птицы, прилетающие из Европы. В середине ноября сюда прилетает множество зимородков обыкновенных, которые остаются здесь до апреля. Некоторые переселенцы с севера выводят птенцов здесь. К ним относятся белый аист, черный аист и щурка золотистая.

Прежние дикие равнины, которые простирались от подножия гор до самого берега моря, теперь изменились до неузнаваемости: люди начали интенсивно возделывать их плодородные земли. В некоторых местах, особенно в заливах, расположились прекрасные песчаные пляжи и дюны, образовавшиеся в результате наносов рек, текущих с гор. В устьях самих рек образовались лагуны, где обитает множество речных и морских птиц: некоторые виды уток, цапель, морские ласточки, прилетающие сюда из Арктики, чайка доминиканская, камнешарка, на прибрежных островах гнездятся пингвин и капская олуша. У мыса Доброй Надежды обитает семь видов альбатросов и несколько видов буревестников. Здесь уже ясно ощущается, что за океаном, плещущимся у наших ног, лежит Антарктида.

На юг от зоны средиземноморского климата и на север от Капской области протянулась зона пустынь. В пустынях всегда жарко, осадков выпадает очень мало, и влага быстро испаряется. Днем песчаная поверхность сильно нагревается, а ночью быстро остывает. В пустынях с каменистой поверхностью дневное тепло удерживается дольше, так что высокая температура там наблюдается в течение всех суток.

Растения и животные встречаются как правило лишь вблизи водоемов. Но некоторые виды мы можем встретить и в пустынях. В некоторых местах, где иногда выпадают осадки, и вода, проникая глубоко под землю, целиком не испаряется, возникают оазисы. Так, в Сахаре встречаются оазисы финиковых пальм.

Пустыня Сахара простирается по всей Северной Африке от побережья Атлантического океана до Красного моря на протяжении пяти тысяч километров, а с севера на юг она протянулась более, чем на тысячу шестьсот километров. В течение тысячелетий она была непреодолимым барьером, отделяющим Европу от африканского континента.

В Сахаре есть и большие горные массивы, и бескрайние каменистые и щебнистые плоскогорья. Невероятно гигантские песчаные дюны, служащие укрытием для некоторых животных, затрудняют переходы в пустыне. Оазисы с водой, которая иногда бывает чистой и пресной, но может быть горькой и даже ядовитой, встречаются очень редко. Сильные ветры, возникающие при смене жары и холода, тучей поднимая пески и пыль, сметают на своем пути все живое. Ветры сменяются полным штилем, тогда звезды ярко горят на ночном небе, и воцаряется абсолютная тишина, покой, не нарушаемый ни птицей, ни насекомым.

Пустыни отличаются друг от друга. Их ландшафт зависит от наличия подземных вод, от характера поверхности, количества выпадаемых осадков. В Сахаре различают три основных типа пустыни: эрги — обширные пространства песчаных дюн. Реги (галечниковые) почти безжизненные плато, бескрайне простирающиеся во всех направлениях, их поверхность покрывает крупный песок, щебень, камни, здесь постоянно дуют сильные ветры. Хамады — высокие плоскогорья с каменистой поверхностью, границей которых служат высохшие русла рек.

В западной части Сахары возвышаются горные массивы: нагорье Тибести с вершинами Аир, Тасили и Адрар. В результате длительной эрозии вершины полностью обнажились, превратились в голые скалы, лишенные растительности. Более низкие горы образуют волнистые хребты или плоскогорья, возвышающиеся среди долин. С их поверхности — каменистых плато — дождевая вода стекает точно по крутой крыше, образуя бурные потоки, которые в свою очередь вместе с водой несут в долины множество камней, ила и грязи. Если на пути подобных потоков встретится небольшая впадина, может произойти губительное наводнение.

С точки зрения возможности существования живых существ в пустыне, в том числе и человека, ее можно разделить на маленькие островки, где есть вода, и обширные территории без воды. Несколько рек, берущих начало в Атласских горах, несут свои воды до тех пор, пока они полностью не иссякнут, поглощенные песками пустыни. Но ни одна из областей Сахары не лишена воды полностью, поэтому какие-то отдельные формы жизни встречаются повсюду. Даже там, где по несколько лет не выпадают осадки, и где нет условий для роста растений, живут бактерии и грибы. Животный мир прямо или косвенно связан с миром растений. Травоядные и насекомые питаются растениями, хищники, ящерицы и лягушки поедают травоядных и насекомых. Растительный мир пустыни должен не только примириться с тем, что едва хватает влаги для поддержания жизни, но более того, он должен выстоять перед нашествием голодных, испытывающих жажду животных. Осадки в виде ливней — явление, в пустыне крайне редкое. Вода, задерживаясь в озерцах, пересохших руслах, проникает глубоко в песок и землю. В таких местах могут расти довольно высокие многолетние растения и деревья. Вечнозеленые многолетние растения сохраняют воду в тканях — или в подземной луковице или в корнях, их восковая, волосистая, колючая, морщинистая поверхность позволяет им снизить испарение до минимума. Некоторые растения имеют сложную, разветвленную систему корней, достигающих несколько метров и уходящих глубоко в почву. В хамадах Южного Атласа встречается удивительное растение, называемое анабазия или ежовник (Anabasis arctioides), которое в некоторых местах называют сахарской цветной капустой. Она растет, образуя зеленовато-серый покров, подобный мху, но твердый словно камень. Он состоит из бесчисленного множества мельчайших зеленовато-серых звездочек, выполняющих роль листьев. Песок, застревающий между ними, растение медленно втягивает в себя — вот почему анабазия отличается такой твердостью и стойкостью. Растение очень распространено по всей местности.

У животных, живущих в Сахаре, та же самая проблема, что и у растений: как раздобыть необходимое количество воды и удержать ее. Некоторые животные, например, фенек, лиса или тушканчик египетский, обитают в основном в эргах, где вырывают себе в песке норы. Обычно нижние части ног у них покрыты особым волосистым покровом, позволяющим легко бегать по сыпучим пескам.

Лишь очень немногие из обитателей пустыни должны по-настоящему пить воду, что совсем не означает, что остальные не станут пить, если представится такая возможность. Животные, постоянно испытывающие потребность в воде, не могут существовать в этих местах. Это относится прежде всего к маленьким зверушкам, привязанным к месту обитания; в меньшей степени к птицам и крупным животным, как например, газели, которые способны преодолевать большие расстояния в поисках воды.

Из позвоночных к жизни в пустыне лучше всего приспособлены пресмыкающиеся. Они питаются в основном животными и насекомыми, в организме которых содержится значительное количество воды. Пресмыкающиеся, следовательно, получают воду, заглатывая добычу, и могут дольше удерживать ее в организме, чем теплокровные животные. Кожа их почти непроницаема, так что они почти не теряют влагу при испарении. Птицы и крупные млекопитающие проблему воды решают с помощью крыльев и ног. Настоящие дети пустыни — газели, из которых в Сахаре встречается два вида: газель доркас (Gazella dorcas) и песчаная газель (Gazella leptoceros). Пищу себе они находят чаще всего у высохших русел рек, больших луж или в местах, где достаточно грунтовых вод; пить они могут довольно редко. Необыкновенно стройное, изящное тело и длинные ноги позволяют им быстро передвигаться, преодолевая значительные расстояния. Это настоящие кочевники. В песчаных пустынях, почти в самом сердце Сахары, встречается антилопа аддакс (Addax nasomaculatus). Они живут небольшими группами или поодиночке, пьют очень редко, а потому могут обитать в совсем сухих областях. У них более широкие копыта, что позволяет им быстро бегать и по сыпучим пескам.

Совершая перелеты из Европы в Африку и обратно, над Сахарой ежегодно пролетают миллионы перелетных птиц. Обычно они пролетают пустыню без остановки. Раньше считалось, что они останавливаются на отдых в оазисах Сахары, но оазисы настолько малы, что здесь может поместиться лишь ничтожная часть всех мигрирующих птиц. Установлено, что над Сахарой ежегодно пролетает около шестисот миллионов птиц. Обычно они летят на большой высоте, недоступной человеческому глазу.

На север от Капской области всю западную территорию Южной Африки занимает пустыня.

Она не так безжизненна, как Сахара, главным образом потому, что здесь ощущается влияние океана; восточные ветры, приносящие сюда дожди, влияют на климат в гораздо большей мере, чем на бескрайних просторах Северной Африки.

Пустыни Южной Африки разнообразны по своему ландшафту. Самая большая из них Калахари, огромная песчаная впадина, протянувшаяся от Северной Ботсваны до реки Молоро и от плоскогорья в Юго-Западной Африке до кустарниковых зарослей Трансвааля на востоке. Пустыня Намиб — полоса шириной около ста шестидесяти километров, которая проходит вдоль западного побережья Африки от Оранжевой реки за Мосамедеш в Анголе. Это самая засушливая пустыня из всех южных пустынь Африки. Третья пустыня — Карру — лежит на юг от Оранжевой реки. Она поросла редким, низким кустарником и образует своего рода переход к субтропикам Капской области. Зимой, с апреля по сентябрь, здесь часто выпадают осадки.

Если не принимать во внимание почти полное отсутствие постоянных водотоков, Калахари не является пустыней в полном смысле слова. Скорее это полупустынная степь с относительно богатой флорой и значительным количеством кочующих животных. Калахари в отличие от каменистой Сахары покрыта песком, образующим дюны. Вода быстро впитывается в землю, и кустарник с глубоко уходящими корнями достает ее под землей. Песчаные дюны в Калахари имеют ярко-розовую, красноватую, порой даже коричнево-красную окраску, что объясняется наличием окиси железа в почве. Вершины дюн покрыты густой травой, которая в сухой сезон высыхает и становится почти белой. Склоны поросли тернистым кустарником, среди которого растет низкая, редкая трава. Кусты покрыты листьями с вызревающими коробочками, которые поедают животные. Можно сказать, что в Калахари имеется достаточно пищи для животных, сказывается лишь недостаток воды, но и ее животные получают вместе с растениями. Самый распространенный обитатель Калахари — капский орикс (Oryx gazella gazella) и антилопа-прыгун, называемая спрингбок (Antidorcas marsupialis). Орикс — великолепная большая антилопа с рогами, достигающими более одного метра. Кроме них здесь водятся гну, канна. В Калахари можно встретить очень редких животных. Например, медоеда (Mellivora capensis). У него очень грубая кожа, что надежно защищает его от укусов пчел, и сильные челюсти. Шерсть у него длинная, сверху серая, книзу темнее, голый на конце короткий хвост. Им он как бы приманивает разозлившихся пчел, хотя их укусы не причиняют ему никакого вреда. Медоеды разоряют гнезда диких пчел, поедая целые пласты меда.

Пустыня Намиб в значительной степени отличается от Калахари. Здесь гораздо меньше выпадает осадков. Часть этой пустыни образует каменистое плоскогорье, большую же часть составляют огромные песчаные дюны, высота которых достигает двухсот метров. Ветер все время сдувает песок с вершин, и издалека кажется, что они дымятся. Некоторые склоны поросли пучками жесткой травы, но в основном они лишены растительности.

Обычно дюны в пустынях являются местом, где жизнь удерживается в самых простейших формах. Казалось, то же самое следовало бы ожидать и в дюнах Намиба, но здесь мы находим относительно богатый животный мир, особенно много пресмыкающихся и жуков. Пищу жукам обеспечивают восточные ветры, которые приносят остатки растений и насекомых, не брезгают они и птицами, погибшими в дюнах. Жуки используют влагу тумана, который почти каждую ночь приносит ветер с моря. Поэтому они могут существовать и там, где на первый взгляд жизнь невозможна.

В ветвях акаций, растущих то тут, то там, можно видеть огромные, часто в несколько метров, гнезда ткачика общественного (Philetairus socius). Сначала гнездо строят две-три пары, постепенно, расширяя его, к ним присоединяются другие, и наконец в нем гнездится сто и более пар. Общие гнезда бывают настолько тяжелые, что ветвь, не выдерживая, часто обламывается, и гнездо падает на землю. Некоторые такие гнезда остаются обитаемыми в течение десятков лет.

За Оранжевой рекой лежит пустыня Карру. Она представляет собой каменистую впадину, которая когда-то была дном озера. Большую часть ее территории занимает буш — заросли кустарника и рощи акаций. В давние времена пустыня Карру была сплошь покрыта травой, в изобилии водились такие животные, как спрингбоки, гну, орикс и квагга, сегодня уже исчезнувший вид зебры. Природные условия ухудшались, люди разводили здесь скот, который постепенно истребил пастбища. В настоящее время из-за вмешательства человека границы пустыни постоянно расширяются.

Южная граница Сахары точно не установлена, ландшафт незаметно из пустыни переходит в степь. Безводная песчаная или каменистая пустыня уступает место травянистым долинам и зарослям кустарника. Дожди здесь идут редко и нерегулярно, но растительность намного богаче.

Зона степей протянулась через всю Африку от Атлантического океана до долины Нила и даже дальше. В основном это — бескрайние, уходящие за горизонт просторы, поросшие густой травой, лишь кое-где внимание привлекает низкое деревце, куст или невысокий холмик. Большая часть степной полосы густо заселена, население занимается разведением крупного рогатого скота, коз и овец. Степи служат хорошим пастбищем лишь около двух месяцев в году, в остальное время года солнце сильно высушивает травы.

Высохшая трава, собственно сено, очень питательна, вот почему степь может прокормить невероятное множество диких животных. В сухой период деревья сбрасывают листву. У некоторых корни уходят глубоко в землю, пробиваясь к грунтовым водам; имея сложную разветвленную систему корней, деревья могут собирать воду с большой площади. В очень сухих местах растут совсем низкие деревья: чем выше дерево, тем больше влаги ему требуется.

В степях обитает самая большая птица на свете — страус (Strithio camelus). Вопреки старой поговорке страусы не прячут голову в песок, в период гнездования кладут ее на землю, чтобы их не было заметно в момент опасности. Днем сидит на яйцах самка, благодаря своей серо-коричневой окраске она полностью сливается с землей, и издалека ее можно принять за ком глины. Ее защитная окраска более эффективна днем. Ночью же на яйцах сидит самец, окрашенный в черный цвет. Страус откладывает довольно много яиц, но лишь из немногих появляются птенцы. Объясняется это тем, что страусы не очень усидчиво сидят на яйцах, которые к тому же — любимое лакомство как хищников, так и людей.

Некоторые животные в степях кочуют с места на место большими стадами. В суданских степях обитает много видов антилоп, зебры здесь не встречаются. На юге и на востоке области осадков выпадает больше, поэтому здесь живут жирафы, ориксы коричневой масти, порой сюда забредают бубалы, лошадиные антилопы и слоны.

В степной полосе различают две области: имеющую постоянные водотоки и временные. Постоянная — область озера Чад, в которое впадают две большие реки: Шари и Камадугу, несущие свои воды с гор Северного Камеруна и из Северной Нигерии. Когда реки переполняются, озеро Чад выходит из берегов, затопляя близлежащие земли и образуя обширные болота. Количество воды в озере постоянно меняется в зависимости от регулярности цикла осадков, который повторяется в интервалах в одиннадцать и тридцать шесть лет. Ни одна река не вытекает из озера, по сути оно представляет собой остаток прежнего, огромного озера. Иногда разливается и река Нигер. Она течет на северо-восток к низинам с ровной как стол поверхностью, и, выходя из берегов, заливает территорию площадью более шестнадцати тысяч квадратных километров, сплошь покрывая ее илом, а вытекая с северо-востока недалеко от Тимбукту, несет дальше уже совершенно чистые воды. Обширные болота и илистые лагуны служат местом обитания многих речных птиц и водяных козлов. Из Европы и Азии сюда слетается огромное количество уток, которые вместе с обитающими здесь цаплями, пеликанами и аистами создают величественную картину, которую вряд ли где еще можно увидеть. Наиболее распространенным видом перелетных уток являются острохвостые утки и чирки. С октября по ноябрь можно наблюдать незабываемое зрелище, когда стаи их сплошь закрывают все небо, отправляясь на возделываемые рисовые поля, где они находят пищу, заодно поедая рис, и тем самым нанося значительный урон полям.

На юг от степей через всю Африку протянулась зона саванн. Если продвигаться с севера на юг, ясно видна смена растительности, деревья становятся все выше, пока окончательно не переходят в сплошной лесной массив, четкую южную границу этой зоны. Зона саванн возникла в результате взаимодействия дождей и почвы. Вблизи экватора ежегодно бывают два сезона дождей, в некоторых местах они сливаются в один, и дождь практически идет каждый месяц. Но, начиная с 10° северной и южной широты, в году наблюдается лишь один сезон дождей. Около северного тропика при умеренном лете дожди начинаются примерно со времени весеннего равноденствия, усиливаются к середине лета и заканчиваются в сентябре или октябре. Когда в южном полушарии солнце стоит высоко над горизонтом, на севере наступает сухой сезон и наоборот. Сухой сезон здесь тоже длится долго, и именно этим объясняется возникновение саванн. В сезон дождей выпадает достаточно осадков, что создает условия для буйного произрастания растительности. Африканские саванны после тропических лесов являются областью с богатейшей флорой, поэтому могут прокормить гораздо большее количество животных, чем остальные зоны. Название "саванна" северо-американского происхождения и обозначает совместное произрастание высоких трав и низких или не очень высоких разреженных лесов. В саванне почти нет кустарника, кустарниковые заросли встречаются лишь вблизи водоемов. В сезон дождей сильные ливни идут каждые два-три дня, воздух перенасыщается влагой, почва не успевает высыхать. Дожди продолжаются беспрерывно в течение шести месяцев, но в сухой сезон они случаются крайне редко. С наступлением сухого сезона с деревьев, точно так же, как и у нас осенью, опадает листва. Высокие вечнозеленые деревья растут лишь в долинах рек. Промежутки между деревьями зарастают высокой травой; опаленные солнцем высохшие травы становятся крайне огнеопасными. Соотношение деревьев и трав непостоянно и все время колеблется. В холмистой местности всегда находятся места, где вода удерживается дольше: здесь преобладают высокие травы и места с более глубокой и рыхлой почвой, что благоприятствует росту деревьев. В саванне часто возникают пожары, которые, быстро распространяясь по траве, добираются до опушек лесов. Порой пламя пожаров достигает в высоту десяти метров. Огонь охватывает взрослые деревья, уничтожает молодую поросль, оставляя за собой голые, выжженные просторы, которые быстро завоевывают травы. В местах, не захваченных пожаром, деревья буйно разрастаются, поднимается в высоту кустарник, постепенно из крон деревьев образуется плотная, почти не пропускающая свет крыша. В лесных чащах трава, оказываясь в тени и не имея достатка солнечного света, отступает. Но в начале сухого сезона листья опадают, солнечный свет пробивается сквозь деревья, травы поднимаются ввысь, и снова возникает угроза пожара, который уничтожает лес и обновляет саванну.

С первыми дождями птицы откладывают яйца и начинают высиживать птенцов. В саванне водятся различные виды ткачиков, пестро окрашенных сизоворонков обыкновенных, сизых голубей и удодов с веерными гребешками.

В саванне из-за обилия трав обитает множество травоядных, главным образом крупных, способных быстро передвигаться, животных. Пожары представляют опасность для медленно передвигающихся животных, как например, змеи и черепахи, ежегодно от них гибнут и миллионы грызунов. Лишь птицам и крупным млекопитающим удается спастись от пожара. В саванне распространены такие крупные травоядные, как лошадиные антилопы (Hippotragus equinus), черный буйвол (Syncerus caffer), вблизи водоемов обитают водяной козел дефасса (Kobus defassa) и редунка (Redunka redunka). В просторах саванны встречаются антилопы ориби (Ourebia ourebi), а в густых зарослях по берегам рек малый куду (Tragelaphus scriptus). Живут здесь и слоны, единственные из животных, которые целиком уничтожат деревья, объедая и с корнями выворачивая их. Но слонов здесь не так уж много, чтобы они могли нанести ощутимый урон. Пожалуй, самым красивым животным саванны является гигантская канна, самец в крестце высотой около двух метров, рога достигают полутора метров, а вес его около 1200 кг.

Все больше земли в саванне отводится под угодья, диким животным остаются лишь непригодные для возделывания земли или области, зараженные мухой цеце, где нельзя разводить домашний скот.

Пожар в саванне поистине великолепное зрелище. Залитые дождями равнины впоследствии покрываются высокими травами. Словно маленькие островки то тут, то там виднеются небольшие холмы, поросшие кустарником, на некоторых возвышаются термитники, кое-где поднимаются веерные пальмы. С наступлением сухого сезона солнце, опаляя землю, иссушает ее, земля трескается. Животные в основном избегают мест с заболоченной почвой и высокой травой, здесь не задерживаются ни грызуны, ни пресмыкающиеся, их скорее можно найти на возвышенностях. В двухметровой траве порой бродят лишь слоны и буйволы.

Равнины, где вода в период дождей почти не задерживается, превращаются по сути в настоящие степи. Трава здесь низкая, растет редкими пучками, деревья стоят или поодиночке, или небольшими группами, среди них много различных видов акаций. В степях ежегодно случаются пожары, которые, уничтожая деревья, способствуют росту трав. У здешних трав длинные, разветвленные корни, которым не страшен огонь, даже после пожара в них сохраняется запас влаги, что позволяет травам быстро подняться на удобренной пеплом почве, не дожидаясь дождей. После первого дождя они настолько входят в рост, что затеняют, а потом просто выживают молодые побеги деревьев, проросшие из семян. Время от времени выгорающие степи и саванна постепенно превращаются в травянистую долину.

Пожар может возникнуть в результате самовозгорания, но в сухой сезон они, как правило, случаются из-за неосторожности самих африканцев. Огонь, раздуваемый ветром, распространяется очень далеко, захватывая и необитаемые территории, до тех пор, пока где-нибудь вблизи водоема не наткнется на полосу свежей растительности. Часто обширные пространства бывают сожжены лишь только одной набежавшей волной огненного моря. Сухие, высокие стебли трав горят с таким треском, словно идет пушечная пальба, пламя взметает снопы искр, словно пробудившиеся вулканы вспыхивают термитники, заросшие высокой травой и колючим кустарником. Горящая саванна привлекает множество птиц, для которых она приготовила угощение в виде огромного количества насекомых, пытающихся уйти от огня. Взлетают огромные тучи саранчи. Грызуны и ящерицы прячутся в норах и укрытиях. Гораздо хуже, если огонь застиг зверька далеко от его норки — животное погибает. Этого только и ждут хищные птицы, кружащие в воздухе. Марабу тоже набрасываются на тех, кто пытается уйти от огня, и на тех, кого огонь уже умертвил. Крупных животных пожар особенно не тревожит. Антилопы и газели спокойно пасутся, выжидая, пока огонь не подойдет совсем близко и просто отбегают чуть подальше. Позже они снова вернутся в эти места — как только появится новая молодая травка.

Восточная часть Кении и Танзании заросла бушем, который здесь называют ньика. Буш — это густые заросли невысоких деревцев и кустарников, как правило колючих, а порой и ядовитых. Буш занимает площадь в тысячу квадратных километров. Во время короткого здесь дождливого сезона буш покрывается зеленью, расцвечивается яркими цветами, но большую часть года он иссушен солнцем, стоит серый, вялый и, как кажется, безжизненный. Воды здесь мало, да и та часто непригодна для питья: она или соленая, или загрязнена животными. Редко, где встретится водоем с чистой водой или река, в которой вода держится в течение года.

В дождливый сезон землю заливают тропические ливни, пересохшие песчаные русла превращаются в бурные потоки, которые увлекают за собой деревья, погибших животных, много камней и глины.

Растительность буша — результат чрезвычайно сложного взаимодействия климата, почвы и воды. В этих местах, рядом с экватором, бывает два дождливых сезона, которые начинаются сразу же после равноденствия: в апреле и в начале ноября. Осадков здесь выпадает около пятидесяти сантиметров в год. Дождей хватает лишь на то, чтобы на короткое время обеспечить рост растений. Многолетние растения могут выстоять здесь лишь в том случае, если как-то сумеют сохранить влагу или сведут ее испарение к минимуму. Поэтому акация и древовидный молочай в начале сухого сезона сбрасывают свою листву. Некоторые растения воду запасают в клубнях корней. Деревья здесь, если они не растут вблизи подземных источников воды, по большей части низкие. Исключение составляет Adansonia digitata, известная как баобаб. Баобаб похож на дерево, которое посадили наоборот: когда опадают листья, голые ветви кажутся корнями, перевернутыми вверх. Возраст некоторых баобабов насчитывает две тысячи лет — это одно из самых древних деревьев на Земле. Такого возраста баобаб достигает благодаря своей способности хорошо приспосабливаться к окружающей среде. Могучие стволы, диаметром до трех метров, на самом деле настолько мягкие, что пуля из ружья легко пробивает их. Они наполовину полые и состоят из очень мягкой, водянистой древесины. Дерево защищает толстая, гладкая кора, которая также предотвращает потерю влаги. Могучий ствол поднимается ввысь до семи метров и лишь потом начинает ветвиться. В дождливый сезон баобаб покрывается листьями, из которых африканцы готовят очень вкусное блюдо. Кора баобаба богата кальцием и служит пищей для слонов. Баобаб цветет большими, восковыми цветами, но всего лишь один день. В продолговатых плодах содержится съедобная мякоть и семена.

В буше живут слоны и носороги, распространены здесь жирафы, куду и жирафовые газели. Поблизости от водоемов пасутся стада импал.

Жирафы длинными, очень подвижными языками срывают сочные листья с акаций. Однако их не так уж много, чтобы они наносили серьезный ущерб деревьям.

Носороги съедают то, что уже не интересует слонов — листья и кору деревьев почти у самой земли. При этом они не ломают деревьев и часто довольствуются ветками, которые обломали слоны, но так и не смогли до них дотянуться.

Вырванные слонами с корнями деревья больше не мешают расти траве, их кроны не затеняют солнечного света, а мертвые корни не впитывают влагу. Быстро растет и густеет трава. Через год-два в местах, где когда-то была густая чаща, поднимаются высокие травы. Возникающие пожары вновь уничтожают все: траву, сухие ветви, деревья, которые тлеют целыми днями, пока не превратятся в пепел. Так слоны способствуют превращению густого буша в заросли трав. Но развитие продолжается: животные поедают траву, с годами ее становится меньше, она уже не способствует распространению пожаров. Снова вырастают деревья, затеняя траву и лишая ее живительного солнечного света. Может пройти несколько лет, пока деревья не вырастут настолько, что их снова начинают объедать слоны, с корнями вырывая из земли.

Слоны, добывая воду для себя, проявляют заботу тем самым и о других животных. В буше во многих местах вода находится под толстым слоем песка. Слоны вырывают глубокие ямы, которые быстро наполняются водой, и вволю напиваются. К ямам на водопой приходят и другие животные, начиная носорогами и кончая множеством мелких птиц, даже пчелы слетаются сюда. От одной ямы с водой к другой слоны протаптывают в густых и труднопроходимых зарослях ровные тропы, которыми пользуются и другие звери; часто они служат и человеку.

Пожалуй, нигде в мире (за исключением Южной Америки) не встречаются такие обширные тропические леса, как в Африке. Тропические дождевые леса протянулись с запада на восток континента почти на пять тысяч километров и на тысячу шестьсот километров с севера на юг. Граница, разделяющая джунгли и саванну, как правило очень заметна. Она отделяет две формы жизни: с одной стороны, джунгли с высокими вечнозелеными деревьями, ниже которых растет кустарник, с другой — саванна с высоким травяным покровом и редкими одиночными деревьями, высота которых часто не достигает одной десятой высоты деревьев тропического леса. Саванна залита солнечным светом, в джунглях всегда царит полумрак, солнечные лучи почти не проникают сюда, здесь всегда душно и влажно. Сырую землю покрывает слой сухих листьев, корней, местами растет мох и лишайник. Однако процесс гниения здесь протекает очень быстро, поэтому этот слой не бывает таким густым как, например, в наших лиственных лесах. Все, что падает с деревьев, быстро подбирается разными животными — от больших лесных свиней, которые вырывают торчащие корешки, до термитов, грибов и бактерий. Джунгли почти непроходимы, здесь много вывороченных, сломанных деревьев, покрытых мхом и лишайником. Продвижение затрудняют и колючие растения, окружающие высокие деревья. Местами чаща становится совсем непроходимой, местами редеет, но почти нигде лес не просматривается дальше, чем на пятьдесят шагов.

Над кустарниками нависают кроны деревьев, вырастающих на пятнадцать-тридцать метров в высоту, часто это гигантские нижние ветви еще более высоких деревьев. Они образуют нижний ярус джунглей, который одновременно служит питомником для будущих лесных великанов. Порой нижний ярус настолько густо зарастает, что целиком заслоняет более высокие деревья. Внизу возвышаются лишь их гигантские ровные стволы, поддерживающие уходящие ввысь кроны. Растут они примерно в двадцати-пятидесяти шагах друг от друга. Кроны и ветви разных по высоте деревьев, сливаясь друг с другом, образуют свой собственный ярус, так что джунгли по сути представляют собой многоярусный, галерейный лес.

Галерейные леса трудны для исследования. Часто человек может заблудиться буквально в нескольких шагах. В тропическом лесу стоит постоянный полумрак и сырость, безветренно и душно. Если вверху кроны деревьев колышатся от ветра, то внизу он совсем не ощущается. Тишину нарушают лишь голоса невидимых птиц, треск падающих веток, крики обезьян и жужжание насекомых.

Тропические дождевые леса отличаются ярким разнообразием растущей здесь флоры. Редко, когда два больших дерева одного и того же вида растут рядом, по соседству, хотя и встречаются области с преобладанием двух или трех видов. Среди деревьев верхнего яруса часто встречается коричное дерево, для нижнего типична масличная пальма. В тропических лесах почти нет травы, поэтому здесь не водятся животные, питающиеся травой. Обитатели джунглей — слоны, красные буйволы, окапи, антилопы бонго, куду, многие виды хохлатых дукеров — питаются листьями деревьев и кустов. Встречаются здесь гориллы, шимпанзе, мартышки, которые тоже едят листья и плоды деревьев. Мы можем встретить здесь и диких свиней. Из более мелких животных здесь водятся летяги, очень много здесь земноводных, муравьев, бабочек и других насекомых. В тропических лесах птиц живет гораздо больше, чем в какой-либо другой области Африки.

В африканских джунглях обитает два вида крупных человекообразных обезьян: горилла и шимпанзе. Гориллы из-за своего большого веса не приспособлены к жизни на деревьях, в большинстве они живут на земле. Взрослый самец весит около двухсот килограммов и редко когда взбирается на большое дерево. Самки и молодые гориллы более подвижны, но и они не могут сравниться с шимпанзе, которые весят в два раза меньше и могут легко взобраться на верхушки самых высоких деревьев. По земле и горилла, и шимпанзе ходят на четвереньках, опираясь на ноги и лишь слегка касаясь при ходьбе земли пальцами передних конечностей. Они могут выпрямляться, но не способны длительное время сохранять прямую осанку. Горилл незаслуженно считают свирепыми. На самом деле они робки и пугливы и предпочитают избегать людей. Если их разозлить, они страшно ревут и с силой обеими руками бьют себя в грудь. Из всех африканских животных гориллы больше всего боятся змей.

В джунглях водятся обезьяны из отряда мартышек, мангабейев и колобусов. Они гораздо меньше шимпанзе. Пищу себе они отыскивают в густых кронах деревьев, порой на невероятной высоте. При опасности они, легко перепрыгивая с дерева на дерево, прячутся в глубине деревьев. Лучшие прыгуны — колобусы. Питаются обезьяны плодами различных деревьев, в основном дикорастущими финиками.

Лесные слоны меньше размером своих степных собратьев, у них короче бивни и круглые уши. Лесные буйволы — также небольшие, красноватой окраски в отличие от больших черных буйволов, обитающих в степях и саванне. Самым крупным хищником, угрожающим обитателям джунглей, является леопард. Леопарды выслеживают добычу в густых кронах деревьев.

В тропических лесах протекает множество речушек и ручейков, которые порой образуют маленькие озерца, а часто просто ямы с водой, в которых купаются слоны и буйволы. Другие обитатели джунглей приходят сюда на водопой. Самый большой ужас из всех обитателей джунглей внушают муравьи. Они наиболее активны ночью и в сезон дождей. Когда движется колонна муравьев, все живое, включая слонов, обращается в бегство. Муравьи движутся длинными колоннами, шириной около трех сантиметров. Посреди идут маленькие муравьи, несущие яйца, по бокам, охраняя их, большие муравьи с могучими челюстями. Если на пути встречается препятствие, они бросаются на него и попросту разгрызают. Отправляясь на промысел, муравьи выстраиваются в шеренгу и, продвигаясь вперед, пожирают все, что попадается на пути. Всех, кто не успел покинуть эти места, загрызают, утаскивают или, если это крупный зверь, съедают порой на месте, живьем. Перед нашествием армии муравьев покидают свои жилища даже люди. Единственный способ остановить их, это насыпать на пути их движения горячий пепел или употребить ядовитые препараты. Движущиеся полосы муравьев сопровождает множество птиц, которые ловят насекомых, убегающих от муравьев. Птенцов и детенышей животных почти всегда ждет неминуемая гибель. Муравьи могут довести до бешенства и слона, забравшись к нему в хобот.

Лесные змеи очень подвижны и могут забираться на самые высокие деревья. Среди них мамба, самая опасная африканская змея, от укуса которой человек теряет сознание, а через несколько минут умирает. По деревьям отлично лазает и бойга — разорительница птичьих гнезд. Опасна пестрая змея с трехгранной головой, вооруженная трехсантиметровыми ядовитыми зубами. При укусе выделяется яд, парализующий нервную систему и отравляющий кровь. Если человек не получит противоядие, его ожидает неминуемая гибель.

Во многих местах в зоне лесов живут люди. Каждый год часть джунглей расчищается, и земля готовится к обработке. По краям лес постепенно переходит в саванну, а пожары являются постоянной помехой обновления леса. По всей видимости, лесов в Африке со временем будет становиться все меньше.

На месте бывших лесов люди возделывают поля и плантации, в других местах ведут лесозаготовки. Леса постоянно уничтожаются, но кто знает, позаботится ли кто о новых насаждениях. С исчезновением леса уменьшается и запас влаги, Африка становится все более засушливым и страдающим от засухи континентом.

Африка разбита величайшей в мире системой сбросов. Восточно-Африканский разлом — Рифт- Валли — явление уникальное. Это глубокий излом в земной коре, который протянулся от Ливана через Красное море, Эфиопию, Кению к южным границам Танзании до устья Замбези. Впадины разлома усеяны погасшими и действующими вулканами, в некоторых много щелочных озер и горячих источников. Другой рукав разлома начинается у озера Альберт в Уганде. Впадина огромной дугой подходит к озеру Киву, где ее прерывает группа могучих вулканических гор, некоторые из них до сих пор сохраняют активность. Дальше Рифт-Валли переходит в глубокую впадину, в которой лежит озеро Танганьика, одно из самых больших озер в мире. В этих местах глубина впадины достигает тысячи метров. Происхождением она отличается от ущелий, проложенных водами рек, т. к. образовалась в результате какой-то до сих пор неизвестной катастрофы, приведшей к изменениям в земной коре. В Эфиопии и еще дальше в Кении дно впадины представляет собой высушенную солнцем знойную равнину, которая резко контрастирует с тенистыми и лесистыми возвышенностями, поднимающимися по ее обеим сторонам. Местами дно покрывают камни вулканического происхождения, местами толстый слой бело-розовой пыли, которую вздымает ветер, превращая в удушливые облака — все, что осталось от прежних озер и болот, которые образовались здесь в результате извержения вулкана в те времена, когда солнце еще окончательно не иссушило этот край. Процесс высыхания продолжается до сих пор, площадь озер постепенно уменьшается, что повышает в них концентрацию щелочей; вода порой бывает настолько горькая, что становится непригодной для питья. Высыхая, озера превращаются в пологие равнины, с которых ветер постоянно сдувает верхний, плодородный слой. В некоторых озерах содержание щелочей не увеличивается. Это озера Найваша и Баринго в Кении. По-видимому, здесь имеются подземные стоки и притоки, что обеспечивает циркуляцию воды сквозь пористое каменистое дно впадины. В некоторых местах подземные воды, подогреваемые теплом вулканов, вырываются на поверхность в виде бьющих фонтанами гейзеров, вода которых содержит много минеральных солей, например, озеро Магади в Кении и Маньяро в Танзании.

Высокая концентрация щелочей в воде губительна для многих видов рыб, зебр, антилоп, бегемотов, для других же наоборот способствует поддержанию жизни. Высокий процент содержания щелочей, достаточное количество солнечного света и высокая температура создают идеальные условия для роста некоторых растений, особенно диатомовых зелено-синих водорослей. Они так быстро разрастаются, что со временем вода озера превращается в густую зеленоватую кашу. Водоросли являются отличной пищей для розовых фламинго, миллионы которых селятся по берегам озер.

У озера Накуры розовые фламинго расположились на полосе шириной около восьмидесяти метров и длиной более трех километров. Их клювы хорошо приспособлены для того, чтобы легко вытаскивать из воды водоросли. Они охотнее вылавливают их на мелководье, в глубоких же водах пищу себе они добывают при плавании. Несмотря на то, что фламинго ежегодно потребляют невероятное количество водорослей, их заросли кажутся просто неиссякаемыми.

На западе Восточно-Африканского разлома до сих пор существуют действующие вулканы. Самым известным вулканом в нагорье Вирунга является Ньямлагира (3055 м над уровнем моря), который непрерывно извергает расплавленную лаву. Этот вулкан впервые проснулся в 1938 году, а затем в 1948 году: во всей впадине он, пожалуй, самый активный. При извержении вулканов часто перекрываются реки, что приводит к образованию новых озер. Так возникло и озеро Киву, самое красивое из африканских озер. Ньямлагира все еще продолжает извергать лаву в озеро Киву.

Рифт-Валли — глубокая впадина — пересекает Восточную Африку с севера на юг, словно огромный рубец. Каждый год в этих местах пролетают миллионы перелетных птиц, от бесчисленных европейских ласточек до больших орлов. В давние времена здесь проходил воздушный коридор, где пролетали стаи как с севера, так и юга Африки. До сих пор это один из главных африканских миграционных путей.

В Восточной Африке нет сплошного горного массива. На обширных, покрытых травой равнинах возвышаются отдельные, одиночные горы. Самая высокая из них — Килиманджаро (5895 м над уровнем моря), Кения (5199 м над уровнем моря) и Рувензори, так называемые Лунные горы (5119 м), гора Элгон (4321 м), Меру (4567) и вулканическое нагорье Вирунга (3471 м). Килиманджаро, Кения и Рувензори — вершины с вечными снегами и ледниками. Большинство этих гор тектонического происхождения. Если подняться на их вершины, то с головокружительной высоты перед вами предстанут равнины, простирающиеся внизу, у подножия гор. Со скалистого утеса Меру откроется вид на глубокий кратер, поросший лишайником. Его вершину отделяет от подножия расстояние в три километра, а от вершины Килиманджаро до ее подножия — почти пять километров. Эти горы-исполины не окружены, как это часто бывает, более низким погорьем или холмами, они в одиночестве возвышаются среди пологих равнин. Когда над горами восходит солнце, воздух быстро прогревается, и буквально через несколько минут ночной холод отступает. Горячее, обжигающее солнце стоит высоко в небе в течение нескольких часов, достаточно бывает нескольких минут, и уже начинает обгорать кожа. Примерно в полдень по склонам начинает клубиться туман, поднимающийся к вершине. Во второй половине дня все затянуто туманом, часто идет снег или град. К вечеру воздух снова проясняется, и очертания вершин отчетливо вырисовываются на фоне неба. Подобная погода наблюдается почти во всех горах Восточной Африки.

Склоны гор мало чем отличаются друг от друга. На определенных высотах растут почти одинаковые виды растительности. У подножий горы окружены тропическими влажными лесами, в них обитают слоны, буйволы, носороги.

За тропическими лесами следует полоса горного бамбука, которая резко выделяется своей светло-зеленой окраской на темном фоне джунглей. Бамбук — это, собственно, высокая трава, достигающая высоты десяти-двенадцати метров. Под ним лежит слой опавших листьев, растет редкая трава, мох и низкий папоротник. Бамбук растет несколько лет, потом, когда созревают семена, он гибнет, но заросли его продолжают стоять, образуя лес сухих, гниющих стеблей. Насекомые обгрызают их, верхушки надламываются, ветер постоянно колышет стебли, которые, ударяясь друг о друга, издают жалобные, жуткие звуки.

За рощами бамбука раскинулся великолепный ландшафт с просторными полянами, поросшими диким просом и манжеткой, которые затеняют высокие деревья хагении (Hagenia abyssinica). В более высоких местах растет лишайник древесный, здесь пасутся буйволы, куду, водяные козлы. Здесь начинается сплошной покров лишайников — отличное пастбище для животных. Лишайники поросли колючим панданом. В этих местах дожди идут почти каждый день, почва всегда насыщена влагой, над землей стелется туман даже тогда, когда верхушки гор отчетливо вырисовываются на небе. На этой высоте водятся леопарды, отличающиеся темной, почти черной окраской.

Полоса гигантских лишайников является верхней границей области, где еще встречаются крупные животные. В более высокие места забираются лишь хохлатые антилопы и преследующий их леопард. На высоте 3800 метров животные уже не встречаются.

Обзор Африки будет неполным, если ничего не сказать об острове Мадагаскар. Он лежит в западной части Индийского океана у побережья Восточной Африки и является ее составной частью. Остров насчитывает 1600 км в длину и 580 км в ширину, от африканского континента его отделяет 392 км. За последние сто лет ландшафт острова сильно изменился. Исчезли обширные леса, уступив место пастбищам. Когда сюда впервые вступила нога европейца, остров был покрыт сплошными тропическими лесами. В настоящее время от них не осталось и одной пятнадцатой части. Животный мир острова в основном состоит из лесных животных, исчезающими с лица земли лесами определяется и их судьба.

Когда-то реки, текущие с поросших густыми лесами горных склонов, обеспечивали достаточное количество воды в течение всего года. После сильных тропических ливней переполненные реки устремляются в долины, а затем в море, унося с собой плодородный слой почвы. Выкорчевыванием деревьев и расчисткой лесов почва в значительной степени уничтожается. Остров незаметно превращается в полупустынную степь. Во многих местах от прежних пышных лесов остались лишь небольшие лесные островки, а то, что не успела уничтожить рука человека, уничтожат лесные пожары. Сплошной тропический лес сохранился лишь только в северной части острова, в заливе Анготил.

В АФРИКЕ ЖИВУТ НЕ ТОЛЬКО НЕГРЫ

Самые первые обитатели Африки селились на открытых просторах по берегам рек. Сюда приходили на водопой животные, здесь лучше просматривалась местность, что позволяло быстро отражать нападение хищников. И камни, служившие для изготовления первых орудий труда, были всегда под рукой. В условиях африканского климата человек мог обходиться без одежды, ему не надо было укрываться в пещерах или строить себе жилища, как в Европе. Основная жизнедеятельность сводилась к добыче пищи. Большую часть времени люди занимались охотой на довольно обширных территориях. Чтобы было легче двигаться, вещей с собой они брали как можно меньше, по-видимому, предпочитая изготовлять орудия труда и охоты на месте, чем носить их с места на место. В жизни первобытных охотников богатые пиршества, когда удавалось поймать крупного зверя, чередовались со скромными трапезами, часто приходилось довольствоваться собранными растениями и корнями.

Состав населения за последние два тысячелетия претерпел большие изменения. Можно сказать, что две тысячи лет назад представители черной расы, настоящие негры жили лишь в Западной Африке, занимая узкую полоску, которая протянулась вдоль южной границы Сахары до верховьев Нила. Негритянские племена занимались мотыжным земледелием, возделывая такие культуры, как просо и сорго. Позднее наступили большие перемены. Восточно-африканское побережье активно включилось в торговлю с Азией. Купцы из Азии завезли сюда бананы и ямс. Эти культуры требовали более плодородных почв и влажного климата. Так произошел первый миграционный взрыв, когда часть населения начала переселяться в лесные области. За тысячелетие негры Западной Африки заселили Восточную и Южную Африку, по сути весь африканский континент на юг от Сахары, который сегодня мы называем черным континентом.

Переселившиеся негритянские племена смешались с коренным населением Восточной и Южной Африки, о которых до нас дошли очень немногие сведения. Потомками их являются бушмены, живущие в пустыне Калахари. Вероятно, в давние времена они заселяли всю Восточную Африку вплоть до Капской области. В основном они занимались первобытной охотой. Переселившиеся негры смешались с ними; так образовались народы банту — племена зулу и коса в Южной Африке, кикуйя и баганди в Восточной Африке. Эти племена и внешностью (желтоватый цвет кожи) и языком отличаются от негритянских племен, но было бы неправильным считать коренным населением Восточной Африки исключительно негритянские племена.

В результате первой большой миграции населения на юг от Сахары возникли две основные группы: суданские народы и народы банту. Следующая волна переселенцев пришла с северо-востока. Это были племена хамитского происхождения, в Африку они переселились из Аравии. Поначалу они осели в Сомали и Эфиопии и занимались разведением скота. Примерно пять или шесть веков назад они начали продвигаться на юг, где в свою очередь тоже смешались с коренным населением. Их потомки — племена масайя, карамоджа и ватуси. Высокие и гордые представители этих племен, пастухи и воины, резко выделяются среди населения банту.

Откуда пришли люди, создавшие цивилизацию в долине Нила? Восемь тысяч лет назад по Северной Африке кочевали племена, жившие еще на уровне каменного века. Некоторые из этих племен переходили от кочевого образа жизни к оседлому, селясь в дельте Нила; постепенно здесь возникло земледелие. Обитатели одного из самых древних поселений близ Фаюма в Египте уже семь тысяч лет назад выращивали пшеницу, ячмень и лен, здесь уже применялись деревянные серпы. Позднее, когда система орошения стала более совершенной, в Египте выращивались огромные урожаи пшеницы. Выращивалось столько зерна, что один грамм серебра можно было обменять на центнер хлеба. Возникли ремесла: гончарное, ткацкое, кожевенное. В долине Нила образовались первые небольшие государства, сначала их было около сорока. Постепенно из них образовались два больших государства: Верхний и Нижний Египет, объединившиеся примерно пять тысяч лет назад в могучее государство — Древний Египет. Выражением мощи правителей — фараонов — стали величественные гробницы-пирамиды. Самые древние были ступенчатыми и имели форму четырехгранных пирамид, высота которых достигала трехсот метров.

О первых обитателях Сахары, охотниках каменного века, до нас дошло мало сведений. Известно, что уже сорок тысяч лет назад они обитали в этих местах. С наступлением вечной засухи люди исчезли, почти не оставив после себя следа.

Тысячи лет назад Сахара была плодородным краем, здесь шли дожди, текли полноводные реки, буйно росли деревья, здесь жили люди и животные. Этот период расцвета оставил нам ценное историческое наследие — наскальные рисунки в Сахаре.

В середине прошлого столетия по Сахаре путешествовал немецкий географ Генрих Барт. Неподалеку от озера Чад он обнаружил рисунки на камнях: люди в охотничьих нарядах и масках. Французским ученым Генри Лоом было описано много наскальных рисунков, найденных в сердце Сахары, в горах Тасили: в здешних пещерах были обнаружены тысячи наскальных рисунков. Кроме маленьких человеческих фигурок, величиной в несколько сантиметров, встречались большие, сюжетные изображения — лучники, сражающиеся со стадами быков; воины, защищающиеся палицами; бегущие стада антилоп; люди, на лодках преследующие бегемота; изображение плясок. Древние наскальные рисунки встречаются по всей Африке, причем относятся они к различным периодам. Рисунки, изображающие животных, в горах Мозамбика были известны в Европе уже в 1721 году, а рисунки бушменов — в 1752 году. Некоторые рисунки, найденные в Сахаре, изображают животных, уже давно исчезнувших в этих местах: слонов, носорогов, буйволов.

Самыми древними народами Африки, по-видимому, являются бушмены и готтентоты. В настоящее время их потомки обитают в пустыне Калахари и в близлежащих областях Анголы и Юго-Западной Африки, куда они отступили перед натиском народов банту (начиная с XI века) и голландских поселенцев (начиная с XVII века). В настоящее время их насчитывается около пятидесяти тысяч. В большинстве своем, несмотря на сильное влияние культуры банту, они сохранили собственные обычаи и традиции.

Бушмены — низкорослы, с желтовато-коричневым цветом кожи, волосы растут густыми пучками, сквозь которые просвечивает кожа. Ведут они кочевой образ жизни, живут родами, которые насчитывают до пятидесяти человек. Власть принадлежит опытному старейшине. Живут они охотой и сбором съедобных корней и растений, кочуя с места на место. Отдельные племена, однако, ведут оседлый образ жизни, занимая собственную территорию рядом с источником воды. Главным охотничьим оружием является лук — острие стрел натирают ядом, получаемым из растений и куколок жука, который мне, правда, не известен. Во время охоты пользуются также и копьем, ставят силки, капканы, роют ямы. Женщины заняты сбором съедобных растений, плодов и корней, не пренебрегают они и ящерицами. Огонь добывают трением сухих палочек. Пойманной на охоте добычей делятся со всем родом. Убивший животное получает его шкуру, в которую он потом облачается. Часто это всего лишь маленький кожаный фартук, прикрывающий самое необходимое. Скорлупу страусиных яиц они используют в качестве сосудов для воды. Кочуя, они берут их с собой, или запасают в них воду, закапывая в землю.

О религии и верованиях бушменов известно совсем немного. У них существует культ Луны, чтят они различные божества, олицетворяющие силы природы, особенно дождя. Существуют обряды, призывающие дождь, обеспечивающие удачную охоту и т. д. Они очень любят танцы, сопровождаемые пением и хлопаньем в ладоши. Танец порой превращается в настоящее представление, часто это сцены охоты, изображая которые, участники облачаются в шкуры животных. Язык бушменов и готтентотов отличается особым гортанным сочетанием гласных с характерными щелкающими звуками.

Бушмены и пигмеи, живущие в основном охотой и собирательством растений, стоят на той низкой ступени развития, когда еще не существует границы, отделяющей человека от природы, особенно человека и животных. В представлении бушменов существует тесная связь между человеком и животным: каждый человек имеет своего "двойника" в мире животных, а так как гибель одного может вызвать гибель другого, необходимо взаимно помогать и охранять друг друга. Бушмены верят, что человек может даже переселиться в животное, сохранив свою человеческую сущность.

По поверьям бушменов, когда-то существовало сообщество людей и животных. Более ловкие из них, птицы и шакалы, добыли для людей огонь и научили их разным премудростям. Лишь гораздо позже между ними возникла вражда.

Поскольку бушмены не занимаются разведением скота и земледелием, они лишены возможности наблюдать зарождение жизни и весь жизненный цикл. По их представлениям, они, также как благодаря счастливому случаю могут убить зверя, точно также могут в результате несчастья погибнуть на охоте, от болезни, удара молнии и т. д. Самое почитаемое у них божество — Кху — бог охоты, который наделил все живые существа различными способностями и дал им имена и названия.

Скотоводческие племена в большинстве своем тоже кочевые, но отношения человека и природы в их восприятии более свободны и многогранны: их мышление не ограничено лишь миром диких зверей — наблюдая за жизнью домашних животных, они глубже постигают жизненные закономерности и связи. У них существует культ домашних животных, запрещается есть мясо некоторых видов или даже отдельных животных. Основной пищей им служит мясо, молоко и кровь, которую они берут у живых домашних животных. Типичными скотоводами-кочевниками являются масайя. Главному вождю — олойвони — приписывается магическая сила и способность предсказывать. В его руках сосредоточена вся власть, как светская, так и религиозная, без его участия не происходит самое большое событие в жизни масайя — торжественная церемония посвящения юношей. По поверьям масаев право на вечную жизнь имеют лишь избранные, простых смертных после смерти относят в отдаленные места, где их попросту оставляют на съедение диким животным. Тела вождей, знахарей и других высокопоставленных особ заворачивают в коровью шкуру и кладут в каменную могилу, на которую каждый идущий мимо в знак уважения должен положить камень.

У народа гереро, живущего в Западной Африке, вся власть также сосредоточена в руках вождя, обычно им бывает представитель самого богатого рода. Он одновременно является и правителем, и главным духовным лицом; считается, что в него переселяется дух предков. Он руководит общественной деятельностью, вершит суд, отправляет религиозные обряды. Символом его жизни является священный огонь, который постоянно горит в его хижине и не должен гаснуть: за этим следят старшие дочери вождя. Когда гереро собираются для решения важных дел, они зажигают костер от этого священного огня. Если случается, что огонь гаснет и нужно зажечь новый, разжигает его исключительно вождь. Он делает это с помощью особого приспособления из двух веток священного куста омувану, одна является символом женщины, другая — мужчины. Новый огонь торжественно зажигается и после смерти вождя.

Деятельность людей, обладающих "магической силой", у скотоводческих племен более ограничена, чем у племен, занимающихся охотой, и направлена прежде всего на охрану скота. У нуэро, живущих по течению Нила, есть даже особый вещун, который занимается лечением домашнего скота. По всей Африке распространено гадание на внутренностях животных, что связано с поверьем, что заклинанием можно вселить злой дух в животное, и даже вызвать гибель целого стада.

Главное в жизни скотовода — дожди, поэтому основная обязанность богов — вовремя посылать их на землю. Большим уважением окружены заклинатели и колдуны, которым удается выпросить у богов дождь. Обряды, связанные с просьбой ниспослать дождь, нашли распространение по всей Африке. Колдун племени ставит на самом солнцепеке большой глиняный сосуд, кладет в него черный камень величиной с кулак и начинает поливать его водой. Если он это делает умело, то вода разбрызгивается во все стороны, а это означает, что скоро пойдет дождь. Затем колдун режет над сосудом черную козу, посыпает ее кровь колдовскими травами, обмакивает в нее пучок травы и сдувает кровь к небу, как бы посылая свою просьбу богу дождя.

Третью группу африканского коренного населения составляют земледельцы. Их мышление развивалось в тесной связи с понятиями земли и плодородия, угасания и возрождения жизни, с чем связан и развитый культ предков. Главная обязанность почитаемых ими духов — послать дожди, обеспечить урожай. У этих племен сильно развит культ мертвых, почитание предков, что связано с верой в загробную жизнь. Например, жители Мадагаскара почитают умерших предков нескольких поколений, они не предпримут ни одного значительного шага, не посоветовавшись с умершими, и даже завещают им часть своего наследства. Они глубоко уверены, что умершие предки сурово накажут тех, кто о них забудет. Пантеон духов и богов у африканских земледельческих племен необыкновенно широк. Существуют духи рек, морей, лесов, земли, пустынь, деревень, войны, предков; есть духи, охраняющие человека и заботящиеся о нем. В представлении племени нандио духов никогда нельзя увидеть, разве только услышать, иногда они могут вселяться в животных. Например, дух деревни у суданских бамберо обитает в священном дереве. Вождь племени всегда обращается к нему за советом, помощью, в большие праздники ему приносят жертвоприношения: животное и плоды. Духи могут покидать место своего обитания и разгуливать на осле, козе, крысе, змее или лягушке. Поэтому эти животные считаются священными и могут бродить, где им вздумается.

По всей Африке распространился культ богини земли, которую небесный муж оплодотворил дождем, и теперь богиня-мать дает всем потомство и урожай. В представлении африканских народов зачатие и рождение новой жизни тесно связано со смертью. Примером этого служит миф о происхождении у племени коно, живущего в Гвинее: "Сначала не было ничего. В мраке вселенной обитала смерть Са со своей женой и дочкой. Чтобы было где жить, Са сотворил огромное море грязи. Однажды его навестил бог Алатангана, которому грязь не понравилась, и он решил создать землю. Потом он создал животных и растения. Алатангана похитил дочь Са, и она родила ему четырнадцать черных и белых детей. Дети говорили на разных языках, и родители не могли понять их. Это была месть Са за то, что Алатангана не заплатил за невесту выкуп. Дети заселили землю, но повсюду еще был мрак. Поэтому Алатангана послал к Са петуха, чтобы он попросил у Са свет. Са исполнил просьбу, с той поры каждое утро петух призывает солнце. Однако Са потребовал, чтобы Алатангана за свет отдавал одного из своих детей, когда смерть Са придет за ним. Вот почему умирают дети".

В Африке существует много тайных обществ. Главное их назначение — поддержание правопорядка. Но часто эти общества перерождаются в преступные организации, которые вопреки своему назначению, используя религиозную и светскую власть, терроризируют население. В Габуне существуют общества Мангонго, Мдаи и Мгои.

Религия и верования в африканских государствах основывались прежде всего на культе предков. Ореолом почитания была окружена священная особа короля, который никем не видимый жил во дворце и управлял страной с помощью правителей. Для поддержания его божественной власти существовало много различных обрядов. Король был олицетворением божественных предков и одновременно воплощением небесного божества на земле, символом и гарантией благ человека. В некоторых государствах король не смел умереть естественной смертью, как простолюдин. Когда король был уже слаб и немощен, тяжело заболевал, или страну постигало какое-то бедствие, что означало, что король утратил расположение неба, его в соответствии с обрядом убивали. У племени шилуко был обычай убивать короля священным копьем, у эмбу — душить короля вместе с его женами. Во время похорон короля почти всюду приносились человеческие жертвоприношения.

Западную Африку населяют суданские негры, которые отличаются очень темным цветом кожи. По большей части они высокого роста, прекрасного сложения, поэтому в свое время их в огромном количестве вывозили в качестве рабов в Америку. Этим объясняется до сих пор сохранившееся родство культур американских негров, в частности на Карибских островах, и негров Западной Африки. Колдовские обряды вуду на Гаити берут прямое начало в тайных обществах Западной Африки.

С точки зрения культуры западные области Африки имеют свои особенности: например, своеобразные крыши построек или музыкальный инструмент, похожий на гитару — его называют "западноафриканской арфой". Традиционными видами оружия являются копья, мечи и щиты из прутьев или подобного материала. Крупный рогатый скот и лошади являются в этих местах редкостью, в основном из-за наличия мухи цеце, разносчицы сонной болезни, называемого здесь нагана. Из домашних животных здесь встречаются собаки, свиньи, козы, куры. Выращиваются корнеплоды ямса, кассава, бананы, рис, кукуруза, просо и гвинейский овес. Из него приготовляют кашу, которую едят с мясом, рыбой или овощами.

Западная Африка знаменита своей скульптурой. Всем хорошо известна резьба по дереву: резные маски вагов, статуэтки племени ибо и других суданских народов. Разные фигурки ашантов — статные, мускулистые, фигурки гуров — стройные, точеные. Ценные керамические головки, найденные в Ноку в Северной Нигерии, относятся к периоду за двести пятьдесят лет до нашей эры. Глиняная и бронзовая скульптура из Иффе относится к X-XI веку и явно принадлежит к тому же самому этапу развития. Известно, что искусство бронзового литья распространилось из Иффе до Бенина около тысячи четыреста лет назад. Литье бронзовых фигурок процветало в Бенине до самого его упадка (1897 г.), но некоторые его традиции сохранились до нашего времени. Бенинские изделия из бронзы по праву считаются лучшими произведениями африканских мастеров.

Гвинейское побережье примечательно тем, что когда-то здесь существовал ряд государств с очень высоким уровнем организации. Более пятисот лет тому назад здесь существовали государства Ашанти, Дагомея, королевства Йорубов, Бенин и Нуре. Они вели торговлю с Европой, обменивая золото и рабов, получаемых как пленников в бесчисленных внутренних войнах, на оружие, ткани, алкогольные напитки.

В северной части Нигерии живет знаменитое племя хауса. Его язык служит средством общения со всеми племенами, населяющими Западную Африку. По-видимому, это результат активной торговой деятельности племени, которое в прошлом играло роль посредника между арабами Северной Африки и негритянскими народами, живущими в глубине материка. Сами хауса считают, что они пришли в эти земли с Аравийского полуострова, уже более ста пятидесяти лет назад у них был употребителен арабский алфавит, приспособленный к их языку. В Тропической Африке это единственное племя, имеющее собственную письменность и литературу, которая представлена историческими сказаниями и поэзией.

Племя хауса занимает большую часть Северной Нигерии. В прошлом здесь существовало семь королевств, названных по имени семи сыновей основателя государства. Достигнув мощи в средние века, государства пали в 1810 году перед нашествием племени фульбе. Представители племени хауса отличаются физической силой и выносливостью, что они сами объясняют особенностями питания. Едят они, в отличие от других нигерийских племен, в основном кашу из гвинейского овса, обильно сдабривая ее красным перцем. Ислам в Западной Африке соблюдается не очень строго. Некоторые хауса отправляются в Мекку, паломничество длится пять-шесть лет и, как правило, бывает сопряжено с торговлей. Хауса составляют большую часть среди торговцев Нигерии и являются посредниками в торговле между областями, лежащими за Сахарой и центральной частью материка. Торговыми центрами являются города Кано, Катерина и Сокоте.

Крупные исламские государства, границы которых в средние века простирались до южных областей Сахары, оставили заметный след в культуре хауса. Их постройки выстроены в таком же стиле, какой встречается далеко на западе в Тимбукте. Строятся они из кирпичей, которые делаются из глины пополам с соломой и высушиваются на солнце. Наследие средневековья — всадники в доспехах с огромными мечами; до сих пор без них не обходится ни один праздник.

Влияние ислама сказалось и в том, что у народа хауса не получило развития изобразительное искусство. Однако широко распространились декоративно-прикладные его виды: в архитектуре, в отделке тканей и выделке кож.

В Восточной Африке живут племена нилотской, семитско-хамитской и бантусской народности. Нилоты живут преимущественно в южной части Судана. Наиболее известны племена динко и нуэр. К остальным африканским племенам они относятся свысока и очень гордятся своей собственной культурой. Они достаточно консервативны, и о них можно сказать, что из всех африканских племен за последние столетия образ их жизни изменился в минимальной степени. Несмотря на то, что кожа у них абсолютно черная, они вовсе не относятся к негритянской расе. Это племя людей высоких, длинноногих и стройных, у них довольно резкие черты лица и узкие губы. Мужчины имеют обыкновение ходить совсем нагими, редко кто надевает короткий халат, женщины же надевают фартучки. Это племя пастухов, причем количество разводимого скота таково, что пастбищ буквально не хватает. Скот они очень любят и ценят. Чем больше у человека скота, тем солиднее он выглядит в глазах общества. Домашних животных убивают исключительно при выполнении обрядов. Питается племя в основном молоком и злаками. Динко и нуэр охотятся на бегемотов — мясо этих животных составляет важный элемент их питания. Характерное оружие этих племен — копье. В отличие от схожих с ними племен в верхнем течении Конго, у нильских племен крайне редки человеческие жертвы, а людоедство вообще неизвестно.

К семитским и хамитским народностям относятся племена масайя, сукко и карамоджа. Это в большинстве пастухи-кочевники, но некоторые племена ведут оседлый образ жизни и, кроме разведения скота, занимаются обработкой почвы. Масайя — люди очень красивые, гордые, придерживаются древних обычаев. Юношей подвергают обрезанию, после этой церемонии они становятся воинами. Любой из воинов- масайя должен уметь убить льва одним ударом копья. Мужчины женятся обычно в тридцать лет, после чего они перестают быть воинами и становятся старейшинами. Самое большое богатство мужчины — скот; им и расплачиваются за невесту. Любимая пища мужчин — кровь, пущенная из вены животного.

Бантусские народности в Восточной Африке по большей части селятся вблизи больших озер. К ним относятся мощные племенные "королевства" буганда, буньоро и буньянколо. Что касается материальной культуры, бантусские племена стоят на самой высокой ступени во всей Восточной Африке. Архитектура их жилищ очень интересна, их украшают орнаменты, представляющие переплетенную траву. Наиболее многочисленными и "значительными" восточно-африканскими племенами являются кикуйя и акамбо. Занимаются они главным образом сельским хозяйством; в области культуры на них явно влияют масайя. Племя макондо на всю Восточную Африку славится своими скульптурными изделиями.

Особую африканскую народность представляют суахили, которые живут на островах Занзибар и Пембу, а также на близком к ним побережье. Племя образовалось в результате смешения арабов с неграми — как с племенами с побережья, так и с африканцами, жившими внутри страны, которых туда увозили в рабство арабские торговцы. Антропологически они очень разнообразны — среди них встречаются семитские, арабские и чисто африканские типы внешности. В большинстве они исповедуют ислам. Их язык (суахили) является главным средством общения во всей Восточной Африке. По существу это бантусский язык вперемешку с арабскими, персидскими и английскими словами. Летописная история городов Килва и Пате начинается с 1500 года.

Восточно-африканское побережье арабские и персидские купцы посещали чуть ли не с сотворения мира — еще в VIII-XI веке они основали там много торговых колоний и портовых городов, таких как Момбаса, Килва, Куу и Сонго Мнара. Все эти города слились в торговое государство Зиндж, которое в некоторой степени напоминало Венецию. Восточно-африканское побережье уже много веков назад было крупным центром торговли, где перекрещивались пути из Азии, Европы и Африки. Когда в конце XV века там появились португальцы, они нашли высокоразвитую культуру, которую и уничтожили за счет военного превосходства. Португальцев в конце XVI века сменили турки, в XVII веке на побережье господствовали мусульмане из Маската. В XIX веке самым крупным городом был Занзибар, в котором находилась резиденция султана. В 1890 году Занзибар стал британским протекторатом.

Всю древнюю историю северо-восточный "луч" африканской суши занимала египетская империя, культурное влияние которой постепенно распространялось и на другие области Африки. Почти за тысячу лет до нашего летосчисления уже существовало три центра, в которые стремительно проникала египетская цивилизация. Первым из них была страна Куш, которая находится на территории нынешнего Судана в нижнем течении Нила. Вторым был Карфаген, мощное морское царство в Северо-Западной Африке. Третий центр находится в южной части Аравийского полуострова, в сегодняшнем Йемене, — оттуда египетская цивилизация шла на эфиопские возвышенности. Без этих влияний и взаимовлияний невозможно объяснить те перемены, которые наступили в глубине Африки — расширение пахотных угодий и обработка металлов, возникновение и развитие религиозных верований, политическая жизнь. Обработка железа распространялась в Африке по двум направлениям: с одной стороны, технику обработки распространяли ливийские племена, научившиеся ей в Карфагене и Средиземноморье, с другой стороны, влияние оказывали Куш и Меруа.

Существует общее предположение, что железо стали использовать примерно в 1500 году до нашей эры на территории, лежащей между Кавказом и Малой Азией. Оттуда железо пришло в Египет и Карфаген. В стране Куш железо начали обрабатывать всего за несколько последних веков до нашей эры. Когда столицей кушманской империи стал город Меруа, находящийся на Ниле севернее от теперешнего Хартума, железо там использовалось очень широко. Меруа впал в забвение и от него остались только развалины, засыпанные песком. В начале нынешнего столетия в процессе археологической разведки выяснилось, что на этих холмах расположен древний город. В раскопах обнаружили плавильные печи и мастерские, в которых железо превращалось в инвентарь и оружие. Специалисты пришли к выводу, что Меруа был крупнейшим центром древней металлургии на африканском континенте. Можно сделать предположение о том, что изделия из железа распространялись отсюда в южные и восточные страны, в которых позднее тоже стали выплавлять и обрабатывать железо. Раскопки и находки в Меруа только еще начинаются. Мы знаем, что в течение многих веков там процветала мощная цивилизация, но суть ее до сих пор остается загадкой: мы не знаем, как проходила обыденная жизнь в городе, каковы были связи с внешним миром, каково было его влияние на тропическую Африку. Наши знания на сегодняшний день крайне малы. Мы, например, читаем их письма, но не понимаем их. Западные и южные границы Меруа мы можем определить только предположительно. Кое о чем нам "рассказали" несколько предметов, найденных в королевских захоронениях. Скорее всего, Меруа поддерживал отношения с Китаем, так как в захоронениях были обнаружены копии китайских бронзовых фигурок, и с Индией, откуда привозили ткани, из которых местное население шило себе одежды. Определено, что город поддерживал связи с Аравией — оттуда корабли привозили необходимые товары.

В IV веке нашей эры Меруа был побежден эфиопским королевством Аксом. Через неполных четыреста лет после его падения появляются письменные упоминания о Западной Африке. В отличие от иероглифов из Меруа, их можно не только прочитать — их содержание хорошо известно, так как записи велись на арабском языке. В VII веке арабы завоевали всю Северную Африку. В те времена они отправили на юг через Сахару первые "разведывательные экспедиции", которые все области по соседству с Южной Сахарой называли Биляд ас-Судан, то есть суданской страной. Первая запись на арабском языке о тропической Африке датируется 738 годом. Описывается в основном переселение жителей в глубь африканской территории. В 947 году прославленный арабский географ Аль-Массуд написал: "Когда потомки Ноевы разошлись по всему свету, сыновья Куша, сына Канаанова, шли на запад, пока не перешли Нил. Там их пути разошлись: один, а именно нубийцы, беджийцы и зандийцы, отправились направо между восточной и западной стороной, остальные, которых было больше, ушли дорогой к заходу солнца..." Легенда о переселении племен из долины Нила вполне реальна. В Центральную и Западную Африку переходили с востока целые народности. Причины их переселения и освоения новых мест мы можем определить только предположительно: скорее всего это были набеги ассирийцев и персов, внутренние неурядицы в Египте, стремление к зажиточной жизни. Некоторые западно-африканские племена сохранили черты "белолицых", что особенно заметно у фулба, рассеянными поселениями живущих в Западной Африке.

В Западной Африке люди жили гораздо раньше, чем появились переселенцы, о которых пишут арабские хроники. Об этом свидетельствуют археологические находки. В 1931 году в Ноку — деревне племени ябо в провинции Зариа — нашли две головы из обожженной глины. Размеры их оказались меньше, чем у "нормальной" человеческой головы, а по стилю исполнения они не относились ни к одной из местных культур. Следующие три головы нашли в 1944 году. Кроме них были найдены совершенной формы керамические модели человеческой ноги и стопы, а также совсем целый кухонный горшок. С тех пор было сделано много находок этой "нокской скульптурной культуры", как стали называть эти раскопки. Весьма значительную часть находок представляют головы и бюсты в натуральную величину. Сегодня мы предполагаем, что эта развитая культура, оставившая нам в наследство тысячи голов и стилизованных фигурок, была распространена в Нигерии, а может быть, и в соседних с ней государствах. Открытие этой культуры послужило толчком к переоценке старых взглядов на африканское прошлое, в соответствии с которыми африканцы не способны сделать скульптурное изображение человека.

Что же это были за племена, которые две тысячи лет назад оставили на нигерийских холмах такие прекрасные керамические головы? Ответа мы пока не знаем, остаются только предположения.

Что знает Европа о Западной Африке? Первые сведения появляются только в XIV веке, то есть в то время, когда в Западной Африке уже в течение тысячелетия существовали организованные государства. Европейцы издавна поддерживали отношения с северо-африканским побережьем, но вглубь страны вступить не отваживались. Нормандские торговцы, поселившиеся в Сицилии, завязали связи с магометанскими городами в Северной Африке еще в XII веке. Некоторые христианские государства посылали своих консулов в северо-африканские портовые города, но передвигаться по стране христиане не имели права.

В 1375 году в Испании появилась карта Африки, на которой был отмечен переход в Атласских горах в Марокко, куда с товарами отправлялись торговцы "в страну гвинейских мавров". На ней были также отмечены Тимбукту, Мали, Гао, Тангаза и многие другие места, в которые европейские путешественники смогли попасть лишь несколько столетий спустя. Появились и другие карты, на которых, правда, было много вымышленного. Фра Мауро в 1459 году составил одну из первых карт, на которой был отмечен самый маленький мыс африканского побережья. Утверждение, что "парусник, который возьмет курс на юг и достаточно долго будет идти в этом направлении, достигнет самого южного выступа африканской суши", было доказано только почти через тридцать лет, когда португальский мореход Бартоломео Диаз обошел на своем корабле мыс Доброй Надежды.

В XIV веке арабский писатель Аль-Омар опубликовал путевые заметки, в которых он писал, что западно-африканские моряки отправились в Атлантический океан во время правления малийского короля Канкана Мусы. Долгое плавание двухсот парусников, окончившееся трагически, он описывает так: "И когда спросил я султана Мусу, как добился он власти, ответил он мне:

— Власть в нашем роду переходит по наследству. Мой королевский предшественник не поверил, что пределы соседнего моря не известны. Он хотел узнать эти пределы и не хотел расстаться с этой мыслью. Он приказал приготовить двести кораблей с матросами и погрузить на это число кораблей золото, воды и пищи на два года. Капитанам он приказал: "Вернетесь вы только тогда, когда увидите край океана, или когда у вас кончатся вода и пища." Корабли ушли, и все долго ожидали их возвращения. Ни один корабль не возвращался. Все ждали дальше, и наконец вернулся один единственный корабль. Мы спросили капитана, что видел он в пути и какие вести он несет. Капитан ответил нам:

— О, мой султан! Мы плыли долго-долго, пока не увидели что-то вроде реки, мощным потоком вливающейся в открытое море. Мой корабль был последним. Остальные продолжали плыть, но как только они попадали на это место, то сразу исчезали. Я не знаю, что с ними случилось. Я повернул корабль и не поплыл к этому потоку..."

К очень ранним описаниям путешествий относится книга Джиованни Баттиста Рамусио, вышедшая в 1563 году в Венеции. Кроме прочего, в ней описывается удачное морское путешествие, которое к гвинейским берегам предпринял венецианец Га да Моего в 1455 году. Этому отважному мореходу и предпринимателю удалось наладить торговые связи с королевствами Тимбукту и Мали. По возвращении он сообщил, что "эти королевства достаточно цивилизованны и очень желают иметь европейские товары".

Европа постепенно стала принимать во внимание факт существования Западной Африки. На картах появились Мали и Сонгхай, хотя кроме названия о них было известно очень мало. Зато была твердая уверенность, что это мощные государства, обладающие невероятными богатствами. Позже это мнение совершенно изменилось. Европа, которая вначале смотрела на древние западно-африканские государства как на могучие и славные государства, кончила тем, что отказала им в каком-либо историческом значении. Как это обычно бывает, правда находилась где-то посередине. Если учесть климатические условия средневекового Тимбукту, то уровень существовавшей в нем цивилизации можно смело приравнивать к большинству средневековых европейских городов. Но в XIX веке Тимбукту выглядел просто убого — как написал Рене Калье, первый европейский путешественник по этим местам.

Западная Африка пережила длительный период чужестранной работорговли, размах которой даже трудно себе представить. Последствия этой торговли были намного катастрофичнее, чем покорение мелких племен, подчинившихся завоевателям. Работорговлю можно сравнить разве что с чумой, которая в средневековой Европе "выкосила" почти треть населения. Спрос европейского рынка на африканских рабов впервые был удовлетворен в 1444 году, когда в Лиссабоне продавали рабов из Сенегала. Количество их так умножилось, что в начале XVI века в некоторых странах рабов было больше, чем исконных жителей. В Америке спрос на рабов был еще больше, чем в Европе. Миллионами их привозили в Бразилию, Карибский бассейн и на юг Соединенных Штатов. Недавно один португальский историк подсчитал, что в период 1486-1641 гг. только с ангольского побережья было увезено 1 389 000 рабов. В Бразилию их с 1580 по 1680 год было продано примерно миллион. Записи английских корабелов показывают, что столетием позже, в 1783-1793 гг. ливерпульское корабельное общество предприняло приблизительно девятьсот морских экспедиций, в результате которых было перевезено 300 000 рабов.

Охота за рабами превратилась в настоящее массовое преследование, моральные соображения не шли в расчет, чувство человеческого достоинства превратилось в излишнюю роскошь. Трудно представить себе тот огромный вред, который принесла работорговля обществу тех государств, которые подпали под это проклятие. Несомненно, и к другим регионам можно отнести то, что было написано о Конго: "Все общественные связи и звенья постепенно были разорваны, сама структура общества была разрушена. Фактом является то, что еще до прихода белых в Конго существовало рабство. Однако рабы представляли органическую составную часть социальной структуры, и их положение в ней было четко определено. Размах работорговли превратил патриархальное рабство в дикую погоню за человеческими жертвами. Сильный продавал слабого, семейные устои перестали существовать, потому что родители стали продавать своих детей или, наоборот, дети продавали своих родителей как какие-то ненужные вещи. Португальцы выжигали на рабах клейма, будто это были овцы..."

В 1897 году отряд английских солдат во главе с майором Бэконом пробился в западно-африканский город Бенин. Об этом городе Бэкон написал: "Бенин с полным основанием называют кровавым городом. Его история — длинный список варварских деяний самого худшего толка. Когда в первой половине этого века он стал центром работорговли, человеческие страдания достигли предела". Бэкон, правда, пишет не только о кровавом варварстве, но и о том, что он нашел "несколько сотен бронзовых вещичек, которые очень напоминают египетские изваяния и отлиты мастерски", а также "чудесной резьбы изделия из слоновой кости". Когда эти изделия переправили в Европу, они вызвали всеобщее восхищение. В 1938-1939 году по счастливой случайности удалось найти еще одну большую коллекцию бронзовых — точнее говоря, латунных фигурок. Нашли ее в Иффе, во дворце властителя города-государства, примерно в ста шестидесяти километрах от Бенина. Это были художественные произведения невиданной красоты. А это говорит о том, что территория нынешней Южной Нигерии была заселена талантливыми племенами с развитыми художественными ремеслами. Долгое время преобладало мнение, что это художественное самовыражение, столь отличное от общего абстрактного африканского стиля, является лишь случайным заимствованием неизвестно откуда. Но теперь уже ясно, что это мнение было неправильным. Йорубо из Иффе и близлежащих поселений утверждают, что их предки "пришли с востока". Неизвестный португальский лоцман в 1540 году написал о них: "Их короли окружают себя очень сложными церемониями, многие ни за что не позволят увидеть, как они едят — это могло бы поколебать веру подданных в то, что властитель может обходиться и без еды. Это солнцепоклонники, они верят в бессмертие души и в то, что после смерти они соединятся с солнцем". Здесь четко прослеживается влияние кушманского культа властителя. Бог йорубо Санта с бараньей головой очень напоминает древнеегипетские культовые представления. В одном королевском захоронении была найдена фигурка свернувшейся змеи, — это изображение входило в число культовых предметов древних жителей нильских берегов. Знали ли предки йорубо славный город Меруа? Меруанский храм в Наго, которому уже почти две тысячелетия, на фасаде украшен точно таким же изображением свернувшейся змеи. Иффские и бенинские художники — в отличие от других западно-африканских "коллег" — при отливке бронзовых и латунных фигурок использовали так называемую технику растопленного воска. Точно такую же технику применяли и племена, жившие в долине Нила. Иффское искусство достигло своей вершины в XIII веке, через тысячу лет после падения Меруа.

В первом веке нашей эры римляне уже хорошо знали побережье Восточной Африки вплоть до Мозамбикского пролива. Об этом свидетельствует известнейшее мореходное пособие давних времен "Периплюс плавания по Эритрейскому морю". Автором его, скорее всего, был александрийский грек, который сумел проплыть вдоль побережья. В книге он описал правила кораблевождения и торговые портовые города на восточно-африканском побережье сегодняшней Танзании, торговые пути, которые были исхожены многими его предшественниками. Далее он отмечает портовые города и рынки, куда он заходил на своем корабле, описывает товары, которыми там торговали. В "пособии" говорится: "На восточно-африканские рынки привозят из Индии копья, особо по их заказу изготовленные, а также секиры, кинжалы и разное стекло. Немного вина и пшеницы привозят в дар, чтобы туземцы их лучше принимали... Из восточно-африканских портов вывозят прежде всего слоновую кость, носорожий рог, черепах и некоторое количество вина".

На восточно-африканском побережье оставались жить арабы-переселенцы, заключавшие браки с африканками. Постоянный обмен товарами вел к развитию торговли, особенно в направлении южных областей. На северном побережье Мадагаскара нашли монету времен императора Константина, так что достаточно реальным является предположение о том, что арабы проникли и в эти места. В 1950 году английский археолог Джервез Мэтью сделал интересные открытия на островах, расположенных вблизи южного побережья Танзании. На островке Зонг Мнара при раскопках брошенного жителями древнего города он нашел изделия из обливной керамики несомненно таитянского происхождения и много китайского фарфора, датируемого XII-XV веками. Среди монет, найденных на восточно-африканских островах, встречаются деньги, отчеканенные в Месопотамии и на монгольских монетных дворах в Персии. В тех же самых местах были обнаружены и просверленные шарики из индийского янтаря, хрусталя и топаза.

Арабский ученый Аль-Идриси в своем трактате указывает на важную роль, которую играл индийский спрос на африканское железо. Не менее важной была торговля слоновой костью. Бивни слонов вывозились из Африки в Оман, а оттуда в Индию и Китай. Китайские императоры и мандарины восседали на тронах из слоновой кости, а чиновники являлись к ним на прием исключительно в носилках из той же слоновой кости. В Индии тоже был большой спрос на слоновую кость, потому что там из нее делали рукояти мечей и кинжалов, а также шахматные фигуры.

Следующей важной статьей экспорта было золото. В течение пяти-шести веков с восточно-африканского побережья в Индию было вывезено огромное количество золота. Популярным "экспортным вариантом" были также черепахи и рабы. К концу VII века в Месопотамии жило столько рабов-африканцев, что многочисленные восстания пришлось подавлять в течение целых двухсот лет. Тем не менее работорговля не имела первостепенного значения в торговых отношениях арабов с Восточной Африкой. Таким образом, работорговля тогда еще не была той самой погонной силой как позже, когда в Африку пришли европейцы, или даже еще позже — когда туда вернулись арабы.

Когда португальский адмирал Васко да Гама на четырех своих кораблях обошел мыс Доброй Надежды и оказался на восточно-африканском побережье, он не мог прийти в себя от удивления. После долгих месяцев одиночества в голубых просторах Атлантического океана его матросы с изумлением глядели на оживленную жизнь в прибрежных городах, так и кишащими народом. Народ с восторгом приветствовал моряков, которые знали морской путь в Индию и плыли по лоциям, картам, компасам и астролябиям, которые были, может быть, даже лучше, чем у местного населения. Португальцы встали на якорь в порту, забитом заморскими кораблями. Совсем не многие из европейских городов в XV веке могли в этом плане сравняться с городами Восточной Африки. На глазах у пришельцев шла погрузка и выгрузка золота, слоновой кости, железа, черепах, стеклянных бус, меди, хлопка, фарфора и рабов. Масштабность торговли и размеры увиденных богатств были выше всех представлений, существовавших в Европе.

Португальским морякам в конце XV века восточно-африканское побережье представилось таким же цивилизованным, как и свое собственное. Они никак не могли надивиться зажиточности городов, в которых они некоторое время прожили и которые они же потом и разграбили.

В следующем столетии португальцы жестко прибрали к рукам всю торговлю в Индийском океане и использовали ее исключительно в своих интересах. Они беспощадно разрушили все торговые связи между портовыми городами, которые поддерживались в течение многих веков, и оставили после себя настоящую разруху. Вооруженное сопротивление они легко подавили — вооружены они были лучше и воевали жестоко. Африканская военная тактика, в отличие от других государств, основывались на том, чтобы оставлять на поле боя как можно меньше убитых.

Сегодня просто тяжело и трудно говорить о том, сколько всего в Африке было загублено, уничтожено и позабыто. Португальцы первыми нашли прекрасную, редкостных богатств страну, они усмотрели в ней владения царицы савской и залежи золота, которые придали такой блеск правлению библейского царя Соломона. Но те, что пришли после них, остались совсем при другом мнении — представили миру Африку местом обитания диких варваров, страной морального упадка, жестокости и безграмотности.

В 1518 году португальцы рукоположили в сан епископа Энрико из Конго, первого священника негритянского происхождения, сына королевской четы, а потом засыпали конголезских феодалов дворянскими титулами и должностями. Тогда португальцы считали это вполне естественным, и им в голову не приходило презирать африканцев за то, что у них другой цвет кожи. Но уже через четыреста лет утвердилось всеобщее мнение, что у африканских народов нет своей истории и что живут они жизнью, которая не намного лучше звериной.

Прошлое Африки покрыла пелена забвения.

В 1541 году Христоваль да Гама, четвертый сын Васко да Гама, повел военный отряд в Эфиопию. "Чулки, брюки и кафтан на нем были из красного атласа, плащ французского покроя из тонкого черного сукна, расшитого золотом, и черная шапочка, украшенная редкой золотой монетой". В эскорте было 450 португальских воинов, офицеров, не считая лиц высокого происхождения. Эфиопский император призвал португальцев к себе, чтобы они помогли ему выгнать магометанских захватчиков из Сомали и сохранить таким образом в Эфиопии христианство. В боях Христоваль да Гама погиб, но португальцы в конце концов победили. Михаэль Кастангоза, один из участников этого похода, описал свои впечатления в книге, являющейся необычайно ценным документом. Прочитав эту книгу, мы начинаем понимать, в чем состояло главное отличие истории Эфиопии: жители плоскогорья боролись с агрессивными соседями и чужеземными захватчиками. Кастангоза высказывает удивление по поводу того, что далекий африканский народ, который уже 1200 лет придерживается христианства, способен так долго отстаивать свою веру и национальную самостоятельность в окружении стольких врагов. Этот отличительный признак прослеживается вплоть до недавнего прошлого. Поименование негус — император — появилось еще в третьем веке до нашей эры. Несмотря на извечные нападения со стороны южно-аравийских племен, эфиопы основали свое королевство Аксум. Богатство этому королевству приносила торговля обитателями берегов Красного моря. Порт Адулис еще в седьмом веке нашей эры играл такую значительную роль, что вел торговлю с весьма отдаленными Цейлоном и Индией. Из Адулиса вели караванные пути к среднему течению Нила и в Меруа.

В Эфиопии с древнейших времен устраивали террасовидные поливные поля, занимавшие на севере и юго-западе Эфиопии 30 000 квадратных километров. Известны каменные строения, построенные без применения цемента. Интересно, что такой метод строительства использует племя консо. За высокими горными хребтами и зелеными долинами Южной Эфиопии под сомалийскими землями скрыто множество остатков средневековых городов, построенных когда-то из кирпича и камня. Но об их истории мы пока не знаем ничего определенного.

Португалец Дуарте Барбосса в своей хронике в 1517 году написал о Мозамбике: "Далее за побережьем, внутри земли, располагается большое королевство Мономотапа, которым владеют кафрские язычники или, как их называют мавры. Это люди черные, совсем голые, только бедра у них прикрыты". Несколько позже португальцы попытались овладеть этим королевством. Но на этот раз им пришлось удовлетвориться тем, что им рассказали люди с побережья. Португальцы, правда, встречались и с купцами из этого отдаленного королевства. Они покупали хлопчатобумажные и шелковые ткани, сами будучи одеты в меха. На некоторых из них были надеты целые шкуры с хвостами, волочившимися по земле и означавшими почетное положение в обществе: "на левом бедре у них меч в деревянных ножнах, богато изукрашенный золотом и другими металлами..."

На побережье ходили толки о нескольких королевствах, но Мономотапа было самым могущественным из них. "В пятнадцати-двадцати днях пути лежит город Зимбохе со многими домами из дерева и соломы. Это город языческий, и здесь часто пребывает и король мономотапский. Шесть дней пути отсюда направлением от Софалы к мысу Доброй Надежды лежит Мономотапа. В этом городе чаще всего восседает король в просторном дворце, и оттуда приходят в Софалу купцы с золотом. Они без веса отдают его маврам за цветное стекло и бусы, которые этим людям очень любы".

Обширные развалины каменного города Зимбабве в Юго- Восточной Родезии, сегодня уже повсеместно известные во всем мире, находятся от порта Сафала в четырехстах километрах по воздушной прямой. Письменные свидетельства о том, что португальцы или другие европейцы проникли вплоть до Зимбабве, не сохранились. Европейские летописцы знали, что существует много городов под названием Зимбабве. Й. де Баррос, описывая крепости внутри страны, подчеркивает, что туземцы все эти строения называют "Симбаоэ", что на их языке обозначает "Королевский двор" — так они поименовали все места, где пребывал король. Все эти места принадлежали королю Мономотапы.

Большинство южно-африканских развалин обнаружено в областях, относящихся к Родезии, Южному Заиру, западным окраинам Мозамбика и Северного Трансвааля. Барбосса утверждал, что король Мономотапы владел необычайно пространной страной, и это утверждение видимо не слишком преувеличено.

Сегодня под названием Большое Зимбабве мы подразумеваем обширные каменные развалины в Родезии поблизости от дороги, которая соединяет Салсбури с Иоганнесбургом. Эти развалины, с высокими стенами, башнями и арочными воротами — свидетельство того, что именно здесь была столица могучего, единого государства. Среди остатков древнего города выделяются два больших строения. На холме возвышается мощное строение, которое когда-то наверняка служило в целях обороны. У подножия холма остались развалины так называемого "эллипсовидного храма". В качестве строительного материала повсеместно использовались глыбы гранита, прекрасно обтесанные из скальных залежей, лежащих окрест холмов. Этот великолепный архитектурный ансамбль среди заброшенных, пустынных окрестностей, производит поистине могучее впечатление. Крепостные стены и размеры арочных строений напоминают архитектуру областей Средиземноморья, заселенных европейцами.

Королевская резиденция окружена искусно изукрашенными стенами, которые когда-то охраняли таинства выплавки золота и других металлов. Каменные ограды закрывали и подходы к скульптурным изображениям богов в виде огромных птиц. Ремесленники и купцы жили в глиняных лачугах, и в каменных домах. У нас нет сведений о том, что кому-либо из европейцев удалось быть представленным мономотапскому двору. Сюда приходили только африканские или арабские купцы с побережья, но они не оставили никаких письменных сообщений. Развитие общества, жизнь населения, нравы, обычаи и религиозные представления видимо так и останутся тайной.

Базиль Дэвидсон говорит, что в пустынных местах северного Трансвааля находится Мапунгубве — небольшой холм со склонами из грубого песчаника и плоской вершиной. Холм этот расположен южнее от реки Лимпопо, которая образует границу между Южно-африканской республикой и Родезией. Холм Мапунгубве обращен на север, где на расстоянии примерно триста километров стоят развалины Великого Зимбабве. Эти пустынные места и до сих пор заселены очень мало. Четверть века назад здесь жило в большинстве белое население бурского происхождения. Буры не раз слышали рассказы о "святой горе", где неизвестные предки местного племени вельдо когда-то зарыли клады. В 1932 году фермер Ван Граан решил отыскать эту гору. Он знал, что поставил перед собой трудную задачу — ведь гора для туземцев была табу, местом, которое вызывало священный ужас. Африканцы не смели даже пальцем показать на эту гору, а когда о ней заходил разговор, тщательно следили за тем, чтобы оставаться к Мапунгубве спиной. Подняться на гору означало верную смерть, потому что она была посвящена могущественным богам предков, которые спрятали там свои сокровища.

Ван Граан с сыном и еще тремя мужчинами в конце концов нашли одного туземца, который отважился открыть тайну и указал на холм высотой примерно тридцать и длиной триста метров, описав также скрытое среди деревьев место, откуда к вершине горы ведет узкий скалистый проход. Экспедиция Ван Граана прорубила в колючих зарослях тропку и у подножья холма нашла скалистый проход, в стенах которого были высечены углубления, как будто специально сделанные для того, чтобы можно было соорудить примитивную лестницу. Так экспедиция оказалась перед низкой каменной стеной с огромными глыбами, установленными на камнях поменьше с таким расчетом, что их в любой момент можно было бы легко обрушить на головы нежелательных пришельцев. Плоская неширокая вершина была сплошь усеяна керамическими черепками. Когда начали копать в сыпком песчаном поверхностном слое, обнаружили стеклянные бусы, куски железа и меди. Потом экспедиции улыбнулось счастье — несколькими неделями раньше в некоторых местах грозовым ливнем смыло поверхностный слой песчаной почвы. В одном из таких мест Ван Граан старший увидел блестящий желтый предмет. Это было золото. Члены экспедиции начали лихорадочные поиски и обнаружили золотые бусы, браслеты и куски листового золота. На второй день они с помощью ножа удалили сыпкий слой земли и нашли различной конфигурации выпуклые листы золота. Это были остатки фигурок носорогов — их деревянная внутренняя основа не сохранилась, так что остались только дольки листового золота, когда-то золотыми нитями крепившиеся на деревянный остов. Нашли даже золотые ушки и хвосты от фигурок. Был тщательно устранен песок, покрывавший какой-то древний человеческий скелет, но под действием воздуха он рассыпался в прах. Найденные золотые предметы весили 1600 граммов. Помощники Ван Граама сдали их на государственный монетный двор в Претории. Так был открыт редкостный, почти нетронутый источник археологических находок. Тогдашнее южно-африканское правительство начало действовать с удивительной быстротой. Оно купило земли, на которых расположен Мапунгубве и провозгласило ведущиеся на нем археологические раскопки делом общенационального значения. Связи между культурами Мапунгубве и Зимбабве пока что полностью не изучены, но что эти связи существовали, всем уже ясно. Древние писатели Мапунгубве создали сложную культуру железного века, которая по сути не отличалась от подобных периодов развития цивилизации в других частях мира.

Древнегреческие мыслители называли Африку Ливией. Названием Африка стали пользоваться римляне, образовав его от слова "Афер", что первоначально подразумевало "жителей с другой стороны" и, заодно, население Северной Африки.

Греческий драматург Аисхил в начале V века до новой эры достаточно хорошо изучил течение Нила от порогов до устья и знал, что Нил выходит из берегов тогда, когда ему приходится "избавляться" от огромного количества воды в сезон дождей. Греческий историк Геродот (485-425 гт. до новой эры) внес в свою "Историю" множество сообщений о Египте и Киренаике, которые он собрал во время пребывания в Египте из устных рассказов. Египетский король Нехо (600 г. до новой эры) соединил Нил с Красным морем каналом и отправил оттуда на кораблях экспедицию финикийцев. По Красному морю они поплыли в Индийский океан и, когда у них кончились запасы пищи, пристали к берегу, посеяли хлеба, а после жатвы снова отправились в путь. На третий год проплыли вдоль берегов всей Африки, через Гибралтар и Среднеземное море они вернулись в Египет. Мореходы установили, что во время путешествия в Африке солнце всходило с правой стороны. Геродот написал, что ему это сообщение не кажется слишком точным, и видимо именно это стало причиной того, что многие средневековые ученые мужи считали плавание в районе африканского побережья обыкновенной выдумкой.

Географов уже с давних времен занимал вопрос о том, где же собственно берет свое начало Нил. Греческий ученый Гекатаиос предполагал, что Нил вытекает из Южного океана, и считал его поэтому границей между Азией и Африкой. Геродот знал течение Нила на египетской земле, так же как и то, что даже четырехмесячное путешествие на юг не приведет к его истокам. Геродот был убежден, что Нил течет с запада. Римляне предприняли несколько путешествий из Египта вдоль Нила в южном направлении. При императоре Августе египетский наместник Петрониус проник в глубь территории до Напаты в Нубии и обследовал Меруа. Экспедиция императора Нерона ушла еще дальше на юг от болот на Белом Ниле, так что с тех пор сохранились интересные свидетельства о жизни тамошнего примитивного населения. Греческий географ Птолемей из рассказов морехода Диогена узнал, что Нил вытекает из больших озер, питаемых талыми снегами с Лунных холмов. Диоген дошел до истоков не против течения Нила, а с востока, от побережья Индийского океана — подобно исследователям прошлого века.

Греки и римляне знали африканские земли, которые относились к владениям Римской империи. Ей же принадлежало и северо-африканское побережье от западного окончания Атласа вплоть до Египта.

В Триполисе и Киренаике римлянам были известны даже оазисы, на несколько сотен километров удаленные от побережья. Долину Нила они изучили до точки слияния Голубого и Белого Нила. На востоке им было хорошо знакомо побережье Красного моря.

Вторая область, менее известная грекам и римлянам по причине нерегулярности торговых отношений, располагалась на западно-африканском побережье и тянулась до самого Рио-де-Оро, а на востоке — до побережья Индийского океана вплоть до острова Занзибар.

Внутри страны они знали о существовании Килиманджаро и горы Кения, а так же о больших озерах, из которых вытекает Белый Нил. Более точное представление у них было об Эфиопии, об озере, из которого вытекает Голубой Нил и о аксумском царстве. С территории Судана путешественники проникли приблизительно до озера Чад и среднего течения Нигера.

Во второй половине XIX века внутренние земли Африки начали привлекать все более пристальное внимание европейских естествоиспытателей, географов и путешественников. Всем хотелось решить давнишние спорные вопросы: где же находятся истоки Нила и Конго? Что же скрывается в глубине бесконечных просторов Африки, которые на картах все еще были отмечены белыми пятнами? Появились имена, ставшие потом прославленными: де Бразза, Мунго Парк, Спик, Бартон, Грант, Голуб и, в первую очередь, Ливингстон.

Дэвид Ливингстон, известный шотландский врач и миссионер, еще более прославился своим первым открытием: на северной границе пустыни Калахари он нашел неизвестное мелкое озеро, за что ему лондонское Королевское географическое общество присудило награду — серебряные часы. Путешественник Ричард Бартон тоже отправился в Африку и стал известен своими первооткрывательскими экспедициями по Индии и Аравии. Путешествовал он в качестве сотрудника Британского восточно-индийского общества. Об африканских "глубинках" распространялись самые соблазнительные слухи. Хотелось знать, где, собственно, находятся таинственные Лунные холмы, о которых имели неопределенные сведения еще древние римляне. Ходили рассказы и о карликах, живущих в девственных лесах, и о невероятных залежах драгоценных металлов.

Путешественникам, отправлявшимся в эти края, приходилось для начала обзаводиться соответствующим снаряжением. Английский путешественник Августус Грант описал все то, что со всей необходимостью должна брать с собой в Африку экспедиция из двух человек: две железные складные кровати, одеяла и подушки; две палатки, четыре колоды игральных карт, четыре пары очков в прочных футлярах, две зеленые сетчатые занавески и несколько килограммов горчицы. Ко всему перечисленному еще ружья, кастрюли, котелки, плащи и т. п. К концу экспедиции, в которой принимали участие Грант и его коллега Джон Хэннинг Спик, от всего великолепного снаряжения осталась только одежда, которую ее участники имели на себе, да еще одно ружье и пара патронов в сумке. Грант все же и дальше не уставал обращать внимание всех идущих по его стопам на то, что железные кровати сослужили ему замечательную службу, что без одеял, простыней и непромокаемых плащей просто невозможно обойтись и что все это необходимо упаковывать в хорошо прокрашенные ящики, которые в таких путешествиях служат лучше, чем некрашенные деревянные ящики или кожаные мешки. Не удивительно, что экспедиции, отправлявшиеся в те же края, находили на своем пути множество всякого скарба — от ботинок до складных коек. Путешественников сопровождали целые толпы чернокожих носильщиков, таскавших за ними мешки и ящики. Иной раз багажа было столько, что английский королевский флот отряжал для путешественников специальные отряды моряков, помогавших переносить его с места на место. Генри Мортон Стэнли в одной из своих экспедиций пользовался услугами более тысячи носильщиков, шагавших гуськом друг за другом и растянувшихся в цепочке длиной больше километра. Вскоре в Занзибаре, отправном пункте большинства экспедиций, образовалась группа профессиональных носильщиков и проводников, сопровождавших всех подряд. Дорогу они уже успели изучить как следует, так как экспедиции по большей части шли в одном и том же направлении.

Огромную проблему в экспедициях в глубину материка представляли лекарства. Ливингстон во время своих путешествий никогда не следил за тем, чтобы все пили кипяченую воду, но зато свято верил в таблетки. Хинин он буквально поедал в таком количестве, что у него шумело в ушах, и иной раз с ним случались обмороки. Спик носил с собой "аптечку" примерно в двадцать килограммов весом, но это вряд ли имело какое-либо значение, так как в ней не нашлось бы даже примитивного средства от кашля. Когда однажды у него поднялась температура, он оказался совершенно беспомощен, и на какое-то время ему отказала одна рука. От температуры у него воспалились глаза, в силу чего он, в качестве первого европейца, да еще после невероятных трудностей, достигнув озера Танганьика, практически даже не мог его хорошенько рассмотреть. Всех путешественников без исключения ужасно мучили лихорадки, от которых они временно теряли подвижность или слепли. Самой ужасной была малярия, которую называли болотной или африканской лихорадкой. Бартон считал, что малярией человек заболевает в тех случаях, когда он спит при лунном свете. Стэнли был убежден, что ее переносчиком является озон.

УДАСТСЯ ЛИ НАМ СОХРАНИТЬ ПРИРОДУ АФРИКИ?

Вертолет на небольшой высоте пролетает над африканскими джунглями, которые все редеют и редеют. Внизу, по заболоченному бушу, мчится перепуганное стадо буйволов. Пилота это, правда, совсем не занимает. Он летит к обширной, открытой пересохшей равнине и находит там слона. Пролетает над ним, чтобы убедиться, что это самец — могучий, с тяжелыми бивнями. Вертолет пролетает еще несколько сот метров, опускается на землю, и из него выходит охотник. Пилот снова поднимает машину в воздух и гонит слона к охотнику. Слон оказывается на нужном расстоянии, вертолет удаляется, а охотник стреляет. Первый же выстрел валит слона на землю, но охотник еще раз стреляет в него с совсем уже близкого расстояния. Слон мертв! Охота оканчивается привычным запечатлением на пленку "искусного" стрелка. Все шло как по маслу, охота продолжалась каких-то четверть часа!

Когда-то охотники за дикими африканскими зверями вызывали восхищение и уважение. Старое доброе сафари — это был поход в девственные, дикие заросли. Охотник уходил далеко в лес, выследить животное было делом нелегким и опасным, для этого требовались смелость, мужество и ловкость. Сафари продолжалось иной раз и по три месяца. Охотники изучали Африку, они действительно умели приблизиться хотя бы даже и к месту лежки льва. Правда, такая охота дорого стоила. Необходимы были ружья, некоторые из которых оценивались даже в несколько тысяч долларов, патроны, лагерное оборудование, специальная одежда, средства транспортировки, нанимались носильщики. Во главе всего этого, конечно же, стоял белый охотник-профессионал, прямо-таки вождь.

И вот довольно скоро все эти настоящие приключения превратились в фарс. В последние десятилетия у охотников не находится ни времени, ни терпения, ни профессиональных навыков для того, чтобы суметь незаметно подойти к зверю. Любой из них готов за охоту расплатиться попросту деньгами. А профессиональные охотники, естественно, стараются во всем угодить все новым и новым желающим убить зверя. Например — охотник-профессионал в свободное время бродит по бушу в поисках львиного семейства. Найдя его, охотник кидает львам кусок мяса и свистит при этом в ультразвуковой свисток (ультразвук в отличие от людей воспринимают только животные). Львы очень скоро привыкают к тому, что свисток означает пищу и охотно прибегают, когда их призывает ультразвук — для того, чтобы дать себя убить.

В последние годы эта форма африканского "сафари" требует все меньше усилий и времени. Вся охота занимает пятнадцать минут. Охотнику нет необходимости тратиться на снаряжение — все можно взять напрокат. Отпадает и необходимость длительных поездок в "лендровере", тем более пеших переходов в буше; этакий охотник от случая к случаю вылетает со своей американской или европейской родины в Найроби, входит в здание аэропорта, где его уже ожидают, одевает соответствующий костюм (ради победного изображения на фотоснимке), садится в вертолет и летит в буш. Как только пилот заметит "заказанное" животное, он начинает его преследовать до тех пор, пока оно не утомится, после чего высаживает "охотника" в каком-нибудь живописном месте, взлетает вновь и гонит шатающегося от усталости зверя прямо на мушку. Охотник без малейших усилий убивает животное. Если он вдруг промахнется, зверя застрелит проводник-профессионал, ни на секунду не покидающий своего временного хозяина.

После всенепременной процедуры фотографирования все садятся в вертолет, и через несколько часов охотник уже оказывается дома и повествует всем о своем геройстве. Эти скоростные "экспедиции" оборачиваются чрезвычайно вредными последствиями относительно численности животных. Например, если убивают одного из членов львиного семейства, которые так привязаны друг к другу, оно часто вообще распадается, и травмированные животные бродят по своим родным местам и не размножаются.

На обширной равнине пасется стадо зебр. Вдруг появляются два "лендровера", соединенных почти стометровым тросом, которые на полной скорости мчатся прямо к стаду. Зебры в испуге бегут, но, хоть они и умеют бегать очень быстро, автомобили оказываются выносливее. Одна за другой они начинают уставать, отставать, а тут уже им свистящий трос ударяет сзади по ногам чуть ниже корпуса. Машины мчатся дальше и гонят стадо до тех пор, пока не перебьют всех животных. Через минуту вся равнина усеяна зебрами с перебитыми ногами. Все попытки спастись бесполезны.

Сегодня по Африке рыщет огромное количество браконьеров. Где нельзя пройти пешком, используются "джипы", куда не попадешь на джипе, можно отправиться на вертолете. Браконьеры пользуются новейшим оружием, иногда это бывают ручные гранаты, а иной раз — противотанковые ружья и пулеметы. Буквально в несколько секунд приобретаются целые состояния. Вы только представьте себе: африканский браконьер получает примерно пять долларов за килограмм слоновой кости. Если браконьер убивает крупного самца, бивни которого весят до 150 килограммов, то прибыль составляет 750 долларов за одно единственное животное. В 1957 году правительственные егерские посты на реках Герляна и Тана (Кения) обнаружили 1280 трупов слонов. В пересчете на стоимость слоновой кости это представляет 150 000 долларов. В 1963 году в том же районе нашли 750 мертвых слонов. Все они были без бивней.

Существует мнение, что только в Кении браконьеры уничтожили почти 5000 слонов. Слоновая кость контрабандой переправляется в основном в Восточную Азию, где ее обрабатывают. Охотятся однако не только на слонов. Каждое животное обладает каким-либо ценным свойством. Шкура зебры в Соединенных штатах стоит 200 долларов. Когда Жаклин Кеннеди в 1962 году ввела в моду женские шубки из леопарда, спрос на шкуры этого животного моментально повысился. Один браконьер признался, что за один год он заработал на леопардовых шкурах 50 000 долларов. Хвосты антилопы гну, которые в некоторых странах используются для того, чтобы отгонять мух, приносят браконьерам по пяти долларов за штуку. Головы львов, буйволов и других крупных животных продаются в качестве охотничьих трофеев, причем по высоким ценам. Рог носорога до сих пор успешно распродается в странах Восточной Азии, где его считают эффективным средством от мужской слабости — браконьеры получают примерно 20 долларов за килограмм. Даже детородный орган носорога представляет ценность. Его сушат, вытягивают, смазывают маслом и изготавливают из него устрашающие плетки.

В Африке существует широкий "черный рынок", на котором торгуют мясом диких животных. В этих целях убивают слонов, зебр, носорогов и других животных, а их мясо по хорошо организованной торговой сети переправляется к месту продажи. Эти охотники за мясом представляют особую опасность в национальных парках, где охота на зверей не представляет особых трудностей.

В конце прошлого века естествоиспытатели пришли в ужас от размаха уничтожения, производимого людьми в убеждении, что природные ресурсы неисчерпаемы, и начали размышлять о том, как можно сохранить оказавшиеся под угрозой флору и фауну. Стали создавать резервации. Эти меры в большинстве оказались полезными и помогли сохранить большое количество видов от полного уничтожения.

Сегодня проблема защиты природы стоит на совершенно ином уровне. Мы вынуждены бороться за сохранение последних остатков дикой флоры и фауны, — конечно, в масштабах сохранения всех мировых природных ресурсов, из которых человек должен брать ровно столько, сколько ему необходимо для жизни. За счет сохранения человека мы обеспечим и сохранение организмов, входящих в состав биосферы, от которой человеческая жизнь зависит самым непосредственным образом.

Естествоиспытатели настаивают на всесторонней защите окружающей среды. Абсолютная необходимость такой защиты объясняется и практическими аспектами, так как пока что мы не исчерпали всех богатств дикой фауны и флоры. Если мы хотим разобраться в процессе развития областей, освоенных и преобразованных человеком, то со всей необходимостью нужно изучать естественные условия, сохранившиеся в "живых музеях".

Защита природы, однако, включает и сохранение всех ее ресурсов — воды, воздуха и, в первую очередь, почвенных покровов. Мы обязаны с уважением относиться к природным богатствам и использовать их так, чтобы получать от них максимальные "проценты". Охрана природы включает и охрану любой страны — только таким образом можно дать человеку возможность жить и работать в гармонической окружающей среде. Без учета определенной взаимосвязи с охраной страны в целом мы часто буквально уродуем целые районы за счет непродуманного промышленного строительства или излишнего культивирования.

Сейчас важно не упустить время, серьезно заняться этими проблемами и найти приемлемое для всех решение вопроса о том, каким образом разумно, по-хозяйски использовать земную поверхность. Планы экономического развития должны учитывать особенности почв; особенно в пограничных областях необходимо стремиться к сохранению как можно большего количества островков нетронутой природы.

На заре существования человечества люди питались собранными плодами, растениями и изредка мясом животных. Постепенно были изобретены различные приспособления, которые позволили человеку стать охотником. На этой стадии развития, т. е. в каменном веке, он был неотделим от природы. Перемены в условиях жизни, зависящие от количества доступной пищи, вынуждали его или приспособиться к ним, или отыскивать другую территорию.

Люди, жившие за счет собирательства и охоты, оказывали на окружающую среду практически ничтожное воздействие, хотя они местами рубили деревья, чтобы поддерживать огонь, или вырубали лес, чтобы освободить площадь для постройки жилищ. Последствия такого "вмешательства" в природу и вправду можно не принимать в расчет, так как тогда еще в состоянии был действовать механизм саморегуляции, схожий с тем, который мы наблюдаем во всем животном царстве в соотношении плотоядные—жертва.

Народы, добывающие себе пропитание охотой на животных, руководствуются чем-то вроде священных законов, удерживающих в равновесии человека и его окружающую среду. Плотоядные "не заинтересованы" в полном уничтожении животных, могущих стать их добычей, и примитивный человек не составляет исключения из этого правила. Охотничьи племена, исходя из собственного опыта, разработали своеобразные правила, помогавшие удерживать равновесие между потреблением и добычей. В качестве примера можно привести пигмеев, живущих в глубине лесов, живущих охотой и собирательством и в совершенстве приспособившихся к лесной жизни. Пигмеи племени мбути, живущие в джунглях заирского Итури, питаются в основном мясом животных — антилоп, обезьян, иногда слонов; не брезгуют они и мелкой добычей, такой как личинки, улитки, термиты; употребляют и растительную пищу — коренья, клубни, ягоды. Себя они называют "детьми леса", живя в полной гармонии со средой, которая предоставляет им пищу и крышу над головой, не пытаясь изменить что-либо в своем окружении и подчиняясь законам природы. Каждая из групп, входящих в состав племени, живет на определенной территории, животные никогда не уничтожаются полностью, охота дает только то, что необходимо для жизни.

Некоторые более развитые охотничьи племена воздействовали на окружающую их природу тем, что использовали огонь — животные, испугавшись его, становились легкой добычей. Пожары, устраиваемые в буше охотниками, вредили и до сих пор вредят растительному покрову. Таким образом, человек издревле использует мощные рычаги, способные изменить, уничтожить равновесие в природе и ускорить эрозию и разрушение плодородного слоя.

Обычным методом преобразования места стоянки является выжигание: огонь уничтожает деревья, кустарники и все живое вокруг. Вместо многолетников буйно разрастаются однолетние растения, живительной почвой для которых становятся земли, удобренные золой после пожаров в период перед сезоном дождей.

Выжигание — самое мощное средство примитивного человека в смысле преобразования своей стоянки — распространено главным образом среди пастушеских племен, что до сих пор еще можно наблюдать в тропической Африке. Правда, трудно судить о том, что в далеком прошлом "натворили" пастушеские и что — сельскохозяйственные племена, так как и те, и другие устраивали пожары для того, чтобы потом на выкорчеванных площадях засеивать свои поля. Пастух и крестьянин совместными усилиями уничтожили лес и сменили его на открытые стоянки, не отвечавшие климатическим условиям. В результате растительный покров изменился практически полностью, одновременно стали проявляться признаки все убыстряющегося процесса эрозии, изменений в водном режиме и даже климатических условий.

Преобразование стоянок до сих пор вызывает самые неожиданные нарушения в равновесии почвенного покрова и биологических сообществ. Человек сразу же стремится увеличить количество домашних животных на пастбищах, которые он заранее чрезмерно расширяет. Во многих пастушеских сообществах домашний скот означает не только средство пропитания, но и символ богатства и власти; таким образом, количество разводимого скота вообще не поддается регуляции.

Одной из основных форм примитивного сельского хозяйства в тропической Африке является номадский тип ведения хозяйства. Так как почва быстро истощается, посев культур необходимо перемещать в соответствии с ритмом, определяющимся снижением объема продукции. В начале засушливого периода человек выкорчевывает часть леса, вырубает топором весь кустарник и оставляет только самые большие деревья. Солнце иссушает оставшийся растительный покров, и тут начинаются пожары, которые уничтожают оставшуюся растительность — кроме самых больших деревьев — и обогащают почву минералами, содержащимися в золе. Подготовленные таким образом участки засевают культурами, вызревающими в период текущего или следующего за ним сезона дождей.

Обработанные вышеуказанным способом участки дают урожай максимум два-три года, причем собирают его один раз, изредка два раза в год. Потом люди покидают изживший себя участок и переселяется в другое место. На покинутых площадях растительность восстанавливается медленно, правда, здесь играют роль и климатические условия. Сначала восстанавливается кустарник, из которого через некоторое время образуется лес второго поколения — от первоначального он отличается по составу пород в древостое. Почва же лишь по прошествии длительного времени восстанавливает былую урожайность — период восстановления может растянуться даже на двадцать-тридцать лет. Так что человеку необходимо иметь в распоряжении огромные территории для того, чтобы обеспечить нормальное чередование выращиваемых культур.

Номадское хозяйство до сих пор еще существует в глубинах тропической Африки. Как только увеличивается население, тут же становятся заметными сдвиги, вызванные нарушением равновесия в природе; пастухи поджигают заросли буша на открытых пространствах (в лесистых и травянистых саваннах). В Африке уже наблюдается более быстрая деградация растительности, особенно в области тропических лесов, что, как оказалось, было вызвано проникновением в Африку европейцев и включением ее в мировое промышленное производство.

В самой северной части Африки и на окраинах Сахары природу начали опустошать еще во времена средневековья. Давным-давно исчезли слоны, на которых в Ливии охотились карфагеняне. Сегодня это — мертвая пустыня. Подобная участь постигла и других крупных млекопитающих. В прошлом веке, например, совершенно исчез с лица земли берберский лев (Panthera leo leo), который в изобилии населял территории от Туниса до Марокко, а также прибрежные области Атлантического океана вплоть до XVI века. Потом он постепенно начал уходить с побережья в Атласские горы. Выкорчевка лесов, строительство дорог, мелиорация лугов и пастбищ, а также охотники со все более современным оружием — все это в конце концов отпраздновало "победу" над редким животным. В период 1873-1883 гг. в Алжире было только "официально" убито 202 льва; последний берберский лев погиб в 1891 году в Сьюик Аграсе.

Точно такая же участь постигла степного буйвола (Alcelaphus buselaphus buselaphus), северного представителя вида, который пока что в изобилии населяет тропическую Африку. В XVIII веке на юге Алжира, в Атласских горах, жили еще достаточно крупные стада этих животных. Примерно в 1925 году они еще встречались на границах между Марокко и Алжиром, а сегодня уже считаются исчезнувшими.

Северная Африка — это территория, на которой перемешаны элементы африканской и европейской фауны. К крупным млекопитающим африканского подвида относится в первую очередь единственный представитель африканских оленей — олень берберский (Cervus elaphus barbarus). Когда-то он был распространен в лесных массивах от Марокко до Туниса, но создается впечатление, что в западной области ареала этот олень исчез еще во времена римского господства. Тогда он был одним из излюбленных животных — это мнение доказывают многочисленные сцены охоты, изображенные на римского происхождения мозаиках в северной Африке. Постепенное уничтожение лесов предрешило участь этого копытного. Некоторое количество экземпляров этого животного живет пока в лесах по обеим сторонам алжирско-тунисской границы. Двадцать лет назад это количество определяли в 300 голов, однако есть все основания предполагать, что с тех пор их число уменьшилось.

Африка южнее Сахары задолго до появления европейцев перестала быть "девственной". Вполне возможно, что естественные условия (кроме влажных лесов) изменились под воздействием искусственных пожаров и номадского способа ведения хозяйства. Уже заметны были признаки истощения почвы. Население изнемогало от болезней и работорговли. Африка практически обезлюдела, что составляло резкий контраст по отношению к другим, уже в ту пору перенаселенным областям, особенно к Юго-Восточной Азии. Животный мир Африки процветал. Но с приходом белых положение изменилось.

Африка — родина совершенно особенных животных. Там обитают такие виды копытных, каких не встретишь нигде в мире. Это, правда, последние потомки животных, чрезвычайно широко распространенных в предшествующие геологические периоды. Копытные живут на всем белом свете, но нигде больше не представлены в таком многообразии. Большинство этих высокоразвитых животных состоит в чрезвычайной зависимости от окружающей среды. Для жизни им необходимы широкие просторы, поэтому они так чувствительны к переменам в условиях обитания. Людям очень легко было нанести им вред — охотой, которая вскоре превратилась в настоящее массовое убийство, или же за счет перемещения своих стоянок.

Попробуем представить себе ощущения первооткрывателей и их последователей. Вид многочисленных стад крупных животных должен был очень сильно подействовать на человека, на родине которого крупные млекопитающие давно уже стали воспоминанием об ушедшем изобилии. Стада бизонов в Северной Америке, а в Африке — тысячи слонов, антилопы самых разных видов, огромное количество зебр и жираф — все это создавало впечатление, что природа попросту неисчерпаема. Нездоровое очарование охоты и стремление к обогащению ввело к истреблению животных. В самых южных областях Африки это истребление началось в XVIII веке, когда там поселились голландцы, несколько позже переселившиеся на север. В этих областях водилось огромное количество крупных копытных, их там было даже больше, чем где-либо в Африке. Огромные стада ежегодно мигрировали по саванне. И все это богатство исчезло, сохранившись в небольшом количестве лишь в нескольких ограниченных далеко не широкими пределами районах. Некоторые виды вымерли полностью.

Антилопа Hippotragus leucophaeus стала первым копытным, истребленным именно человеком. Существует предположение, что последнее животное было убито в 1800 году. Такая же судьба выпала на долю некоторых подвидов зебры, прежде всего Equus quagga quagga, которая отличалась от своих сородичей тем, что у нее недоставало полосок на задней части тела. Этот подвид был распространен в Капской области и Оране, места его обитания достигали реки Ваал. Еще в начале прошлого века животные этого подвида встречались в изобилии. Буры однако постарались истребить и других животных — тех, что паслись на участках, предназначенных для хозяйственного использования. Лет через пятьдесят им удалось это сделать — вышеуказанная антилопа практически уже не встречается в областях, лежащих южнее реки Оранжевой, на берегах которой последний экземпляр был застрелен в 1858 году. На север от реки Оранжевой эти животные сохранялись дольше, так как в описываемые места бурская колонизация проникла гораздо позже — примерно в 1855 году. Именно тогда и начался невообразимый по своим масштабам "крестовый поход" против животных, единственной целью которого было заполучить их шкуры для экспорта и для потребностей внутри страны, где из этих шкур изготовлялись мешки для хранения зерна. Точная дата убийства последней антилопы не установлена, ее относят к 1870-1880 гг. Ей совсем ненадолго удалось пережить зебру Барчелла (Equus burchelli), которая обитала в бассейне реки Оранжевой, — последний ее представитель погиб в плену лондонского зоопарка в начале нашего века. Несколько экземпляров родственной ей зебры дамаррской (Equus quagga antiquorum) живет пока в Юго-Западной Африке.

Антилоп здесь уже почти нет. Например, антилопа белохвостая (Damaliscus dorcas), жившая в Капской области и антилопа белолобая (Damaliscus phillipsi), распространенная в Карре, составляли когда-то самые крупные стада во всей Южной Африке. Все они исчезли из большинства своих первоначальных мест обитания. Колонизация представляла угрозу животным и в других областях Африки. Крупные животные погибали в процессе цивилизации, проникавшей на этот континент — не только в результате охоты, но и в результате перемен, которые принесло с собой развитие сельского хозяйства в качестве последующей стадии европейской колонизации. Лесное хозяйство, часто понимаемое неправильно, создало угрозу для некоторых пород и уничтожало лесные сообщества.

Колонизация затронула и остров Мадагаскар, хотя дикая природа там претерпела изменения еще до прихода европейцев. Главной причиной было ускоренное корчевание лесов. Восточную часть острова когда-то покрывали влажные леса, средняя и западная части, где климат более сухой, были покрыты лиственными лесами с опадающей листвой.

Над дождевыми лесами человек одержал победу с помощью топора, в сухих ему помог огонь. Нарушения в первоначальной экологической системе явились причиной изменения климата, что еще более ускорило процессы разрушения. Эрозия и вырождение почв превратили большую часть Мадагаскара в пустыню. Этот остров является одним из наиболее пострадавших регионов земного шара.

От пожаров и вынужденных перемен мест обитания очень пострадали флора и фауна, особенно лемуры, родиной которых является Мадагаскар. Совершенно особый и примитивный образ жизни делает этих зверьков самой интересной группой среди приматов. Живут они в лесу, без которого многие из них попросту не могут существовать. И исчезают они с той же скоростью, с какой исчезают леса — это один из самых наглядных примеров гибели видов, место обитания которых было уничтожено. В настоящее время под угрозой вымирания оказалось примерно двадцать видов лемуров.

Непродуманное использование природных ресурсов и обширные разрушительные процессы грозят нарушить равновесие в природе нашей планеты. В конце XIX века уже было ясно, что дикие флора и фауна — кроме отдельных выносливых видов — с течением времени погибнут. Лишь благодаря усилиям горстки естествоиспытателей на земном шаре удалось сохранить дикую, почти нетронутую природу.

В 1861 году во Франции, в лесу Фонтенбло площадью 624 гектара устроили первый заповедник. Однако сама идея крупных заповедников родилась в Соединенных Штатах.

В 1864 году американский конгресс отдал в распоряжение Калифорнии Юсемитскую долину и Марипосо Гроу с тем, чтобы там были устроены заказники с целью защиты секвойи и сохранения природы. Идея создания национальных парков пришла в голову нескольким энтузиастам, и они шесть недель обследовали йелоустонскую область. Очарованные великолепием этого района Скалистых гор, они развернули кампанию, которая 1 марта 1872 года окончилась принятием закона, утвердившего создание первого национального парка в Соединенных Штатах. После чуть ли не разорения всего североамериканского континента это был действительно поворот к лучшему.

На первых порах все верили, что для того, чтобы превратить какую-либо территорию в "рай для зверей", достаточно просто не допускать влияния человека. Однако очень скоро обнаружилась ошибочность этого мнения, так как в природе, равновесие в которой всегда динамично, ничего стабильного не бывает. Допустим, что в заповедниках на больших площадях находят свободное проявление различные силы природы — без влияния человеческой деятельности, осуществляемой на окружающих территориях. Но если площадь становится меньше допустимого предела, то места обитания в резервации оказываются под сильным внешним воздействием. Наступает серьезное нарушение равновесия, в результате чего страдают именно те организмы, которые нуждаются в защите. Человек обязан сделать все, чтобы компенсировать те влияния, которые невозможно исключить. Это нужно делать продуманно. К сожалению, все еще бытует небезопасный предрассудок в отношении хищников — по мнению некоторых людей это вредные животные, так как они живут за счет остальных представителей животного мира. Кое-где начали массовое истребление крупных хищников с тем, чтобы увеличить количество травоядных. В большинстве случаев это имело катастрофические последствия, так как травоядные, чрезмерно размножаясь, сами же уничтожали свою окружающую среду. В отличие от этих взглядов, ценность заповедника определяется не в зависимости от количества живущих в нем животных, а в зависимости от качества естественных условий, животных и растительных сообществ и равновесия в окружающей среде.

Африка, бывшая когда-то ареной катастрофических разрушений, сегодня представляет собой часть света, сплошь усеянную интересными парками и заповедниками. Самым старым из них скорее всего является заповедник Саби, основанный в 1898 году и в 1962 году переименованный в Национальный парк Крюгера. Он находится на границе между Южно-Африканской республикой и Мозамбиком, занимает площадь более 1,8 миллиона гектаров, в нем обитают главным образом крупные млекопитающие. В Южно-Африканской республике есть и другие заповедные территории; самая крупная — Национальный парк Калахари Гамебок, где нашло приют множество копытных. В Национальном парке Аддо и в лесистой части заповедника Лнысна в Капской области живут последние южноафриканские слоны. Для их защиты, а также для того, чтобы они не выходили на обработанные поля, заповедник окружили прочным забором из рельсов.

После второй мировой войны в Уганде открыли два национальных парка. Национальный парк Водопады Мерчиссона площадью 384 000 гектаров обрамляют широко известные водопады, где Нил попадает в очень узкое русло. Национальный парк королевы Елизаветы раскинулся на 220 000 гектарах, граничит с Национальным парком Альберта в Заире, природа там очень живописна, и животных там водится множество.

В 1951 году в Танзании основали Национальный парк Серенгети площадью 1 295 000 гектаров. Масайя запротестовали, поэтому площадь парка пришлось уменьшить. Кратер Нгоронгоро, где бродят огромные стада животных, таких как антилопы гну, газель Томсона и зебры, тоже имеет статус заповедника. В Родезии самым известным считается Национальный парк Вэнки, занимающий площадь 1 435 000 гектаров. Национальный парк Кафуэ в Замбии, площадью 2 200 000 гектаров, в 1955 году открыли для общественности.

Западная Африка по сравнению с Восточной всегда была беднее крупными животными, кроме того, там гибло гораздо большее их количество. Но и здесь взяли под охрану несколько интересных территорий. Прежде всего это Национальный парк Николо Коба в Сенегале, основанный в 1954 году. Парк раскинулся в саванне, местами поросшей галерейными лесами, и занимает площадь 410 000 гектаров. Обитают в нем слоны и антилопы.

В конце прошлого века многие естествоиспытатели думали, что заповедники и национальные парки спасут дикую флору и фауну. Они верили, что достаточно защитить как можно большие площади от какого-либо вредного воздействия человеческой деятельности. Различались два вида территорий — территории, открытые влиянию человека, и территории охраняемые.

Это мнение было распространено в то время, когда речь шла о том, чтобы во что бы то ни стало сохранить ту часть природы, где в прошлом процессы разрушения не были чрезмерными. Естествоиспытатели опасались, что большая часть видов животных и растений погибнет, поэтому они и решили как можно быстрее организовать их защиту. Таким образом возникли заповедники.

Сегодняшнему положению такие взгляды уже не отвечают. Какими бы благими ни были намерения защитников природы, сегодня уже, с точки зрения развития в мире, этот подход устарел. Весь облик мира изменился под воздействием различных влияний. В первые десятилетия нынешнего века и без того хрупкое равновесие в природе подверглось серьезной опасности. Животных убивали в невиданных масштабах. Прирост населения, размах индустриализации, варварские методы обработки почвы, химизация, неразумное использование богатств суши и морей — все это вынуждает человека продвигаться в новые, нетронутые или в не слишком преобразованные области. Обычная защита некоторых территорий перестает быть достаточной. Национальные парки и резервации — местное и частичное решение проблемы. Земля — это единица, которую необходимо защищать как целое.

В давние времена африканские племена отделялись друг от друга обширными пространствами "ничьей земли", которые, собственно, представляли собой естественные заповедники. Со временем они исчезли, также как различные табу, охранявшие определенные участки территории. С ростом численности населения цикл обработки земли ускорялся настолько, что лес не успевал восстанавливаться. В Нигерии в 1949 году обрабатывалось 1,3 миллиона гектаров почвы; ежегодно распахивалось следующих четверть миллиона гектаров, хотя расчитывать можно было на посадку трех-, четырех- или семилетних культур: земли потом оставляли необработанными сроком от четырех до двадцати лет. Нужно было бы создать постоянный резерв площадью 1,8-3 миллиона девственных или восстановленных земель. Так как этого резерва нет, цикл обработки ускоряется, в результате чего наступает эрозия, снижается объем сельскохозяйственной продукции и начинается чрезмерная рубка леса.

Колонизация и модернизация катастрофически ухудшили положение. Европейцы выращивали не только то, чего хватило бы им для удовлетворения своих потребностей (как это делали аборигены), но выводили леса и закладывали на их месте плантации, урожай с которых шел на экспорт. Лесов становились все меньше, почва истощалась. Площади, занятые тропическими лесами, на всем африканском континенте уменьшились на две трети. В Гане участки, отводимые под плантации какао, ежегодно расширяются на 75 000 гектаров — конечно, за счет леса. В Нигерии ежегодно исчезает 250 000 гектаров лесных массивов. В Кении и Танзании количество лесов снизилось только на два процента, в Руанде и Бурунди граница лесов ежегодно отступает на километр. Лесу вредит и лесодобыча, особенно таких ценных пород как красное дерево.

Разведение скота является одним из важнейших источников питания человечества, оно позволяет использовать периферийные зоны, непригодные для других хозяйственных нужд, но может также быть и причиной значительного повреждения почвенного покрова. Определенный участок земли дает возможность прокормиться только определенному количеству травоядных — это обуславливается характером почвы, климатом и составом видов растительности; скорость восстановления растительного покрова должна соответствовать скорости поедания его животными. Тем самым определяется предел пищевых возможностей определенного ареала. Если превысить этот предел, наступает истощение растительности и начинается эрозия. Процесс продолжается и ускоряется, так как с развитием эрозии почвы снижается и ее способность "поставлять" питательные продукты, причем увеличивается разница между количеством скота, в действительности пасущегося на участке, и тем его количеством, которое участок способен "прокормить".

Понятие "предел пищевых возможностей" относится не только к разведению домашнего скота. Определенная площадь может предоставить корм только определенному количеству антилоп или зебр. И если этот предел превышается, количество диких животных идет на убыль. Популяции травоядных — исключая случаи вмешательства человека — находятся в равновесии с окружающей средой, но, конечно, в таком равновесии, которое постоянно изменяется в зависимости от условий окружения.

Иначе дело обстоит с домашними животными, которые не столь непосредственно зависят от законов природы. Экономические факторы, такие как высокая стоимость мяса, мехов и шерсти, стимулируют крупномасштабное разведение скота. И здесь человек вновь доказывает свое предпочтение как можно более скорому получению прибыли, а не сохранению природного богатства, представляемого в данном случае пастбищами. Нельзя забывать о том, что домашние животные в некоторых странах имеют не только хозяйственное, но и религиозное значение (например, священные коровы в Индии), или являются символом власти (например, у пастушеских племен в Восточной Африке). В таких случаях в процессе увеличения поголовья не существует ни одного ограничивающего фактора.

Ни одно дикое животное — хотя бы из тех, что обитают в степях и саваннах — не задерживается на одном месте, а мигрирует в зависимости от времени года. В одном и том же окружении живет большое количество видов, хотя они и различаются по образу жизни и "средствам пропитания". Каждый вид в качестве пищи находит себе свой рацион, все вместе они друг друга дополняют, так что растительный покров используется рационально. Одомашненные животные поедают лишь несколько видов растений. Поэтому с пастбищ исчезают любимые скотом растения, а растения с меньшей питательной ценностью разрастаются так, что в конце концов они полностью вытесняют остальные. Из этого вытекает, что домашний скот наносит естественным ареалам гораздо больший урон, чем дикие копытные.

До проникновения в Африку европейского влияния большинство стад пастушеских племен подчинялось почти тем же законам, что и дикие животные. Количество их ограничивалось пределом пищевых возможностей пастбища, кочевание исключало чрезмерное поедание растений — и все- таки тогда уже появились признаки эрозии и негативного влияния пастушества. Европейская цивилизация принесла африканским народам прививки, защищающие скот от инфекционных заболеваний. Скот, правда, оставался худым, но уже не погибал от болезней. Увеличилось поголовье, и предел пищевых возможностей был превышен.

В Африке пастбища используют не слишком широко. До колонизации существовало более или менее стойкое равновесие между домашним скотом и его естественным окружением. Поголовье косили болезни, разведение скота на обширных пространствах было невозможно: укусы мухи це-це губили целые естественные заповедники. Колонизация изменила положение. Увеличившийся выпас снизил качество и уменьшил количество пастбищ, нарушилось равновесие. До недавних пор чрезмерное увеличение поголовья было невозможным из-за недостатка воды в сухой сезон, поэтому стали сооружать искусственные водопои. Прибыли новые колодцы, объем водных источников повысился, появилась возможность разводить скот в больших количествах. Воды стало больше, но не стало большим количество пищи, так что рост поголовья травоядных по-прежнему был ограничен. Подобным же образом было нарушено равновесие с природой крупных млекопитающих в некоторых крупных заповедниках, где построили водохранилища. Для многих животных это означало возможность попить воды вдосталь, но пищи стало недостаточно, так как увеличился выпас.

В Кении для области Сукко было определено количество 20 000 голов крупного рогатого скота, но уже в 1935 году там было 30 000 голов крупного рогатого скота, 150 000 овец и коз. Все земли, на которых живут масайя, разрушаются от эрозии, причиной появления которой стал чрезмерный выпас. Только в Кении в 1961 году масайя принадлежало более 900 000 голов крупного скота, 660 000 коз и овец, а также большое количество ослов; три четверти животных в том же году погибло во время засухи.

В Африке, как и в других странах мира, необходимо тщательно исследовать проблемы разведения скота — иначе все может кончиться катастрофой. При этом необходимо исходить из нужд африканской окружающей среды, а это означает улучшить состояние скота и пастбищ, способных дать пищу животным.

Проблемы разведения крупного скота особенно остро стоят там, где обитают последние крупные млекопитающие. Сегодня, когда Африка переживает период бурного политического и экономического развития, необходимо привести в соответствие потребности местного населения с требованиями сохранения дикой природы. Самым лучшим средством ее защиты, может быть, стало бы разумное использование животных, а не закладка новых заповедников. Ведь периферийные области старых заповедников и так подвергаются постоянным опасностям, так что от них мало-помалу отпадают целые куски. Разумное использование животных обеспечило бы лучшую их охрану прежде всего от самих людей, на языке которых "животное" и "мясо" означают одно и тоже, как, например, на суахили. Таким образом можно было бы хотя бы частично вспомнить о практически полном отсутствии белковых продуктов в некоторых областях Африки.

Естественные африканские пастбища способны дать корм по крайней мере одинаковому количеству домашних и диких животных. Общий вес диких копытных, которым они воздействуют на саванну, практически представляет ту же величину, что и вес домашних животных, воздействующих им на пастбища, устройство которых требует больших денег. Если домашние животные поедают только некоторые растения, то дикие копытные (которых на одном месте обитает до двадцати видов) питаются всеми растениями — каждый своими излюбленными. Некоторые виды употребляют в пищу траву (например, зебры и антилопы гну), другие питаются листьями даже колючих деревьев и кустарников (например, импала и многие газели), слон обгрызает ветки деревьев и поедает почти все, от чего отказываются другие травоядные. Поэтому продуктивность диких зверей намного выше. И в половом отношении они созревают быстрее. В Восточной Африке скот достигает половой зрелости в возрасте трех с половиной лет, газели способны к размножению, не достигнув возраста одного года, а антилопы — чуть позже. Ежедневная прибавка в весе у диких животных намного больше. Так что заменить всех диких животных, допустим, одним единственным видом — коровой — означает полный абсурд.

Растительный покров и характер почвы на преобладающей территории Африки таковы, что их преобразование невозможно без того, чтобы не создать серьезной угрозы их стойкости в отношении факторов вырождения. Кроме того, преобразование требует больших капиталовложений (удаление кустарников, устройство водопоев, загонов, очистка от насекомых), которые молодые африканские государства пока не могут себе позволить. Наилучшим решением была бы защита крупных естественных ареалов, заселенных крупными животными, которые лучше приспособлены к жизни в этих условиях, чем домашний скот, который, собственно, и должен был бы придти им на смену. Рациональное использование животных означает, что из их количества нужно брать только определенное количество, строго установленное научными исследованиями, причем необходимо исходить из структуры продуктивности и годового прироста животных.

Одним из методов использования диких животных является спортивная охота, так как охотники могут отстреливать излишек диких животных. Второе — это организация охоты. Нерешенной пока проблемой остаются сохранность мяса и отправка его к потребителю. Диких животных, в отличие от домашних, невозможно согнать на бойню, их приходится убивать на месте, а мясо в самом лучшем состоянии и кратчайшим путем должно быть доставлено из буша к месту продажи.

Человек не должен оценивать все на свете только с точки зрения полезности. Рентабельность, функциональные стороны всего, что мы изучаем и исследуем, часто становятся причиной наших непоправимых ошибок. Дикую природу необходимо сохранить не только для того, чтобы обеспечить потребности человечества, но и потому, что она так прекрасна. Миллионы лет, задолго до появления человека, гордился своей красотой мир, похожий или не похожий на наш. Те же самые законы диктовали равновесие в нем и предопределяли, где на суше быть горам и ледникам, лесам и степям. Потом появился человек и начал постепенно разрушать все изначальное, обосновывая всевозможные теории в свое оправдание.

Какую бы роль в космических масштабах ни играл человек, он не в праве погубить ни одно растение и ни одно животное, ссылаясь на их бесполезность. У нас нет права уничтожать то, чего мы не создавали. Крохотное животное или растение несут в себе больше великолепия и таинства, чем самые прекрасные наши здания. Если здание разрушить, люди могут построить его вновь. Однако никто из них не воссоздаст самого обычного зверька африканской саванны. Однажды погибнув, он не возродится никогда, а это — утрата невосстановимая и непоправимая.

Примечания

1

Буш — густые заросли дикого кустарника в Африке.

2

Сафари — (здесь) заповедник с африканскими животными.

Content

Вагнер Йозеф и др Царь зверей не лев

ЙОСЕФ ВАГНЕР, НАДЯ ШНЕЙДЕРОВА ЦАРЬ ЗВЕРЕЙ НЕ ЛЕВ

Встреча в отеле "Хилтон"

"Золотая" фотография

Дорогая, я приеду через год

Над горой Кения

Драма в воздухе

Лагерь у реки Тана

Таинственный самолет

Прощание в полночь

Белый призрак

Могила в реке

Война с племенем борано

Остров немых

Двое разгневанных мужчин

Женщина с тайным посланием

Большие маневры

Премия за неудачу

Плохое предчувствие — дважды

"Пляска" на рогах антилопы

Тайна Муго

Обезьяний банкет

Мертвый лагерь

Генерал с кочергой

Драматический финал

Загадочная граница

Охота за брюками

Кладбище в буше

Как Отьен стал мужчиной

Неотразимый

Нежнейший царь зверей

Гостиница с привидениями

Свадебное путешествие без молодой жены

Тайна козлиной ноги

Закон джунглей

Незабываемая ночь

Прекрасная барменша

Богиня слез

Смертельная купель

Идея лорда Бутлера

Как Тим восстал из мертвых

Когда не любят человечину

Проблема "оторванной головы"

Тигр из Сингапура

Сейф будущего

КОНТИНЕНТ ПУСТЫНЬ, САВАНН И ДЖУНГЛЕЙ

В АФРИКЕ ЖИВУТ НЕ ТОЛЬКО НЕГРЫ

УДАСТСЯ ЛИ НАМ СОХРАНИТЬ ПРИРОДУ АФРИКИ?

Примечания