Леонид Прайсман

1917–1920. Огненные годы Русского Севера

© Л. Г. Прайсман, 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

* * *

Введение. Краткий обзор источников

Занимаясь всю свою профессиональную жизнь проблемами российской истории второй половины XIX – первой половины XX в., я больше всего интересовался вопросом: почему величайшая империя с великой культурой, вышедшая на первое место в мире к началу Первой мировой войны по темпам развития промышленности и сельского хозяйства, свалилась в 1917 г. в пропасть, из которой она не может выбраться по сей день? Почему большевики, небольшая политическая группа, не принимавшая практически никакого участия в Февральской революции, через восемь месяцев пришли к власти, не встретив первоначально почти никакого сопротивления? Почему люди, разложившие русскую армию в 1917 г., совершившие революцию на немецкие деньги, подписавшие невиданный в русской истории позорный мирный договор с Германией, смогли победить в Гражданской войне русские патриотические силы, в которых целые дивизии состояли из офицеров? И это при том, что на стороне противников большевизма воевали сотни тысяч чешских, сербских, польских, американских, английских, французских солдат!

Кого поддержало в Гражданской войне большинство населения страны – крестьяне, рабочие, интеллигенция, офицеры и унтер-офицеры? Кого поддерживали многочисленные национальности, населявшие Российскую империю? Какую роль сыграли в русской смуте страны Антанты и их противники – государства центрального блока? В своей предыдущей работе я рассматривал эти вопросы на примере Поволжья, Прикамья и Урала. В этом труде я остановился на проблемах Русского Севера. И в том, и другом районах противникам большевиков очень повезло. На колоссальных просторах Востока местные правительства пришли к власти в результате восстания Чехословацкого корпуса и смогли создавать свои армии. Еще более благоприятное положение сложилось на Севере, где под прикрытием высадившихся английских, французских, американских, итальянских войск можно было в течение длительного периода создавать русскую армию, которую содержали и вооружали страны Антанты. Так почему же противники большевиков потерпели поражение? Ответу на этот вопрос посвящена эта книга.

При написании данной работы использовались многочисленные и разнообразные источники. Автор обращал особое внимание на доступные ему архивные коллекции. В первую очередь изучались материалы, хранящиеся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), в котором отложились многочисленные неопубликованные документы, свидетельства, материалы заседаний правительств Северной области: ВУСО и ВПСО. Письма и воспоминания участников Белого движения, находящиеся в фондах бывшего Пражского заграничного архива, в 1945–1946 гг. перевезенного в Москву и хранившегося в ГАРФе. В фонде Н. В. Чайковского наибольший интерес представляют записные книжки Чайковского, отрывки из незаконченных мемуаров, переписка с генералом Е. К. Миллером. В фонде Общества Северян (по собиранию и изданию материалов о Гражданской войне на Севере европейской части России) имеются материалы о деятельности ВУСО и ВПСО; протоколы V чрезвычайного губернского земского собрания (1920 г.); воспоминания и переписка участников и свидетелей событий.

Автор использовал материалы архива Гуверского института Стэнфордского университета. Стэнфорд, Калифорния: коллекции Евгения Миллера, М. Н. Гирса, Н. Н. Головина, Б. В. Геруа, С. П. Мельгунова. В них отложилась многочисленная переписка руководителей ВПСО с русскими представителями за границей, в первую очередь генерала Миллера.

Автор впервые вводит в научный оборот коллекции Министерства иностранных дел Франции, находящиеся в центрах дипломатических архивов Ла-Курнёва и Нанта. В архиве имеются донесения французских контрразведчиков, военных и гражданских представителей в Архангельске, содержащих много материалов о жизни в России, об отношениях союзников к ВУСО и ВПСО, о настроениях в русской и союзных армиях, донесения русской контрразведки, материалы о попытке переворота в Архангельске 6 сентября 1918 г.

В книге использованы дневники американских солдат и офицеров из архивной коллекции исторической библиотеки Бентли университета Мичигана, где показано отношение американцев к войне, в которой они участвуют, к местному населению, впечатления от России. Впервые публикуется несколько дневников американских военнослужащих на русском языке.

Автор пользовался многочисленными сборниками документов и воспоминаний, дающих разнообразную картину жизни Северной области, деятельности правительства, белого командования, органов местного самоуправления. Из сборников, выпущенных в последнее время, автор бы хотел отметить альманах «Белое движение на Севере России. Белая гвардия», № 9, Москва, 2006.

В книге использованы материалы из газет и журналов, издававшихся в Архангельске, из советской печати, воспоминания о Гражданской войне на Севере представителей различных борющихся сторон.

Глава I. Архангельск в конце XIX – 1-й половине 1918 г.

1. Архангельск до Первой мировой войны

События, о которых пойдет речь в этой книге, происходили на Русском Севере, в основном в Архангельской губернии. В XIX–XX вв. современников поражали бескрайние просторы края, особенно в сравнении с европейскими странами, и богатства, находящиеся в недрах края и в прилегающих к нему морях, огромные возможности Архангельского порта и в то же самое время экономическая отсталость и неразвитость этого района, по сравнению с другими губерниями европейской части России. Французский посол в России Ж. Нуланс писал министру иностранных дел Франции С. Пишону о трудностях, которые ждут людей в морозном пустынном крае, и о возможностях, которые в нем скрываются: «Более чем огромные трудности ожидают их из-за количества озер, рек, непроходимых болот и трясин, требующих больших инженерных работ. Но производить работы в таком климате необыкновенно тяжело: большая часть железнодорожного пути должна быть построена осенью и зимой при морозах, которые часто достигают –30°С. В этих условиях невозможно даже вообразить, каких расходов потребует доставка материалов и продуктов питания. Но самый тяжелый вопрос – кто будет работать? Не надо надеяться найти рабочих и ремесленников на огромных пустынных просторах, через которые пройдет железная дорога… Нет в Европе другой страны, которая бы простиралась на таких огромных диких просторах и с таким редким и немногочисленным населением»[1]. Однако он с восторгом писал: «…богатства этого края хорошо известны. Обилие природных богатств настолько велико, что оно может превысить то, что нашли золотопромышленники в Калифорнии. В недрах земли спрятаны несметные богатства, которые обогатят будущие поколения. Рыбная ловля дарит дополнительный источник благосостояния, который норвежцы активно разрабатывают со стороны Мурманска. Русские еще не имеют в своем распоряжении достаточно технических средств, кроме того, там нет удобных дорог, не хватает и рынков»[2].

Еще в XII в. новгородцы основали Михайло-Архангельский монастырь с пристанью. В 1553 г. был построен новый причал, и вскоре туда пришел первый корабль – английское торговое судно. В 1584 г. по указу Ивана Грозного началось строительство нового города (первоначальное название Новохолмогоры). Архангельск стал первым крупным портом русского государства. В XVII в. наступает расцвет Архангельска. В городе основывается иностранная колония. В конце XVII в. строят первые каменные здания. Растет товарооборот Архангельского порта. К концу XVII в. во время непродолжительного летнего навигационного периода в порт заходит до 100 кораблей различных государств, в первую очередь Великобритании.

Петр I придавал особое значение Архангельску, который, по его первоначальному замыслу, должен был стать основной базой русского военного и торгового флота. В 1693 г. Петр основал на острове Соломбала верфь и начал строительство торгового корабля «Святой Павел», который 20 мая 1694 г. торжественно в присутствии Петра и его свиты был спущен на воду. В связи с начавшейся Северной войной для защиты Архангельска от шведского флота по указу Петра I началось строительство Новодвинской крепости. С 1708 г. Архангельск – губернский центр, но в связи со стремительным развитием Петербурга значение Архангельска падает. В 1722 г. был издан указ Петра I о переносе всей внешней торговли с Северной Двины на Неву, что нанесло сильный удар развитию Архангельска. Но в 1762 г. Архангельск был уравнен в торговых правах с Петербургом. В конце XVIII – начале XIX в. значение Архангельска возросло. После введения Наполеоном континентальной блокады Великобритании Архангельск стал единственным в России портом, куда приходили корабли с товарами из британских колоний. Но эпоха Великих реформ 1860–1870-х гг., способствовавшая стремительному развитию России в различных областях, нанесла серьезный удар по Архангельску. В 1860-е гг. было закрыто Архангельское адмиралтейство, упразднены Архангельский гарнизон, военный порт и Новодвинская крепость. Согласно новой военно-морской доктрине, Архангельск – далекий северный порт – потерял всякое стратегическое значение. Первая и Вторая мировые войны доказали ошибочность этих расчетов.

Нужно отметить, что, несмотря на обилие в Архангельской губернии земель, лесов, водных богатств и минеральных ресурсов, многие российские государственные деятели отличались «удивительной» слепотой в отношении возможности края, упорно не замечая того, что сразу увидел предприимчивый посол Франции. Когда в начале 1890-х гг. обсуждался вопрос об открытии железной дороги, соединявшей Архангельск с Вологдой, а через нее со всей Россией, Министерство финансов в служебной записке высказалось решительно против этого проекта. Такое же отношение к Архангельску и Русскому Северу разделяли и крупные российские чиновники, воспринимавшие свое назначение в этот край почти что как ссылку.

Несмотря на такое предвзятое отношение, в конце XIX – начале XX в. происходит развитие Архангельска как крупного портового центра. На это повлиял ряд обстоятельств. Во второй половине XIX в. на мировых рынках быстро стал расти спрос на лесоматериалы. Это ускорило развитие лесоторговли на Русском Севере. Архангельский порт был очень удобно расположен. Начатые в 1887 г. работы дали свободный проход морским судам в Северную Двину. В 1898 г. началось движение поездов по железной дороге, соединившей Архангельск с Вологдой. Но железная дорога была узкоколейной и могла пропускать в день не более трех поездов. Поезда не доходили до самого Архангельска. Их маршрут заканчивался на левом берегу Двины, как раз напротив города. Попасть в Архангельск можно было только на пароходе или на санях по льду. В периоды ледохода и ледостава сообщение с городом прерывалось. Но доставлять людей и товары в Архангельск было трудно не только по железной дороге. Навигация могла продолжаться всего несколько месяцев. Северная Двина замерзала обычно в октябре, а Двинская губа Белого моря – в декабре. Таяние льда происходило в апреле-мае, за редкими исключениями. Архангельское купечество требовало от Министерства торговли и промышленности приобрести несколько ледоходов, как минимум два, для продления навигации. Но к началу войны в Архангельске был только один слабосильный ледоход «Лебедин». Отсутствие развитой системы речной, морской и сухопутной связи, слабая портовая инфраструктура приводили к тому, что Архангельский порт не использовал свою пропускную способность.

В 1913 г. в Архангельской губернии, в основном в Архангельске, насчитывалось 44 лесозавода, на которых работало подавляющее большинство из 25 тыс. рабочих губернии. Из Архангельского порта экспортировалось более 90 % леса. Но лесообрабатывающая промышленность была слабо развита, недостаточно технически оснащена, поэтому в основном экспортировался дешевый непиленый лес. До Первой мировой войны Архангельский порт развивался в первую очередь как экспортный. Две трети экспорта направлялось в Великобританию. Ввозились в Архангельский порт продовольственные товары – рыба (из Норвегии), соль и т. д. Второе место в импорте занимал уголь, а затем шли строительные материалы, в основном цемент.

На 1 января 1914 г. население Архангельска насчитывало 43 388 человек. На современников, впервые попавших в Архангельск, город производил довольно жалкое впечатление. Британский консул Д. Янг писал о нем в 1915 г.: «Край света, где люди жили, прозябая, где свиньи весной и осенью валялись в луже грязи, на всех улицах, кроме главной, где наглые козы срывали и пожирали красочные плакаты в лужах, где коровы, бредущие без присмотра в летние вечера с общинных пастбищ, сами заворачивали во дворы своих хозяев»[3].

Санитарное состояние Архангельска было крайне тяжелым. В городе не было канализации, водопровод был лишь в нескольких центральных кварталах, но и водопроводная вода не считалась достаточно очищенной, т. к. отсутствовали дренажные сооружения. Город был расположен в болотистой местности, что создавало большие проблемы, особенно весной, когда поднимались грунтовые воды. Наиболее тяжелое положение складывалось на городских окраинах: в Кузничихе, на острове Соломбале и в не входивших в состав города пригородах: Маймакских поселках, Экономии, Бакарице, левом берегу Исакогорки и др. В них проживало подавляющее большинство из 20 тыс. городских рабочих, в основном из близлежащих деревень, но также из других губерний, приезжавших в город во время навигации. Социальное неравенство в Архангельске бросалось в глаза сильнее, чем в других российских городах. На добыче и торговле лесоматериалами, на судоходстве делались колоссальные состояния, именно для их владельцев действовали небольшая телефонная сеть на тысячу номеров, водопровод, три небольшие частные электростанции, обслуживающие несколько десятков домов. В связи с тем, что город вытянулся вдоль Двины, передвижение по нему было затруднено.

Многие иностранцы в XVII – начале XX в. приезжали в Россию в надежде разбогатеть. Архангельск был одним из первых русских городов, где они обосновались. С 1620-х гг. здесь существовала иностранная колония, т. н. «немецкая слобода», превратившаяся в лучший район города. Среди ее жителей были выходцы из различных стран Европы, но в большинстве из Германии, о чем говорили названия улиц: Гамбургская, Прусская и Любекская (до 1916 г.). Часть жителей немецкой слободы насчитывали несколько поколений предков, живущих в Архангельске, но, несмотря на это, их родным языком оставался немецкий. На нем велось обучение в «немецком училище», служба в местной кирхе. Немецкий клуб считался самым престижным в городе, но русских пускали туда крайне редко. Архангельск был, наверное, самым космополитическим российским городом. На многих российских деятелей культуры, впервые попавших в него, это производило отрицательное впечатление. В. Немирович-Данченко, посетивший Архангельск в 1870-х гг., назвал его «немецким городом».

Среди представителей городской элиты, богатых купцов было много людей с иностранными фамилиями. Большей частью это были российские подданные, но многие – поданные других стран, в том числе и тех, с кем Россия будет воевать в Первой мировой войне. Пост городского головы в 1895–1917 гг. занимали два человека – богатейшие люди города, лесопромышленники В. В. Гувелякен и Я. И. Лейцингер. Впрочем, подавляющее большинство местных предпринимателей, вне зависимости от гражданства, религии и национальности, думали, прежде всего, о том, чтобы как можно скорее получить максимальные доходы и как можно меньше тратить средств на усовершенствование производства. Из-за примитивных способов сплава и хранения бревен значительная их часть по пути к порту портилась и теряла большую часть стоимости.

Многие из жителей не отличались изысканным вкусом и предпочитали простые жизненные радости. Евгения Фрезер, отец которой был русским архангельским купцом, а мать англичанкой, через много десятилетий с улыбкой вспоминала рассказы матери о невиданных в ее далекой Шотландии архангельских «лукулловых пирах»: «Я помню мамин рассказ о первом званом вечере, когда мадам Суркова, жена богатого пивовара, праздновала именины. Приглашение было на чай на 9 вечера. Как пояснил Герман (отец автора воспоминаний. – Л. П.), это предполагало явиться в вечернем платье. “Вечернее платье на чашку чая – как странно”, – подумала мама.

Когда мама и папа прибыли в дом Сурковых, хозяйка сидела в гостиной за серебряным самоваром. “Идите сюда, дорогая, – позвала она Нелли (мать автора воспоминаний. – Л. П.), – расскажите мне что-нибудь о сегодняшней Англии”… молодые горничные с чашками и пирожными сновали среди гостей. После чая самовар был убран, на столе появились яства. Икра трех цветов – серая, черная и ярко-оранжевая, маринованный сельдь, копченый лосось, паштеты, омары, сыры, а к ним водка и ликер, который очень нравился дамам, – рябиновка на коньяке. Когда, казалось, все насытились, и этот стол был убран, Нелли подумала, что вечер заканчивается, и дала знак Герману, <…> что пора бы собираться, на что он отрицательно качнул головой <…>. Ровно в полночь дворецкий объявил, что подан ужин. <…> Это был уже настоящий гаргантюанский пир – консоме с грибными пирожками, осетр в вине, грудки куропаток в сметане, блинчики с икрой, <…> затем кофе, мороженое разных сортов и фрукты. Лишь после этого дамы стали разъезжаться по домам, но их мужья остались еще и, собравшись в кабинете, играли в карты. В 6 часов утра подали завтрак, после чего последние из приглашенных на чай разъехались по домам переодеться и отправиться в контору»[4].

Помимо Архангельска, других крупных городов в губернии не было. Из еще семи городов самым большим был Онега (2,5 тыс. жителей), самым маленьким – Кола (600 человек). Города с немощеными улицами, одним или двумя каменными зданиями мало отличались от деревень. Из 500-тысячного населения губернии ок. 90 % составляли сельские жители. Несмотря на такой большой процент сельского населения, самостоятельно обеспечить себя продовольствием Архангельская губерния не могла. Для развития интенсивного сельского хозяйства не было подходящих природных условий: суровая северная природа с длинной зимой и коротким холодным летом. Из-за частых заморозков случались неурожаи. Помимо тяжелого климата, в губернии были крайне примитивные формы ведения сельского хозяйства. Большинство крестьянских хозяйств использовали деревянные сохи, отсутствовала любая сельскохозяйственная техника, а во многих хозяйствах и лошади. Практически не было удобрений, налаженной системы мелиорации, прогрессивных севооборотов.

Северная деревня никогда не знала крепостного права, и большинство крестьян, особенно в наиболее сельскохозяйственно развитом уезде Шенкурском, были удельными. Несмотря на обширные земельные просторы, крестьянское хозяйство страдало от малоземелья. После реформы 1861 г. земельный надел был определен в 7 десятин на одну мужскую душу. На Севере было много покрытых лесами земель, и получить их крестьянам под т. н. расчистку было сравнительно просто. Но маленькие крестьянские хозяйства, страдавшие от недостатка скота и сельхозтехники, осваивали эти участки земли крайне медленно. Архангельский губернатор С. Д. Бибиков после посещения Шенкурского уезда в 1912 г. отмечал, что, получив наделы удельной земли, «население значительно выросло, а удельные угодья путем разработки лесных зарослей увеличились всего на 8 %, вследствие чего удельный надел в начале 900-х в среднем не превышал 1,5 десятин на наличную душу»[5]. От 3/4 до 4/5 потребляемого хлеба ввозилось из других районов России, в основном из Сибири. Губерния сама обеспечивала себя овощами, картофелем, мясом, добываемым охотой. Несмотря на то что рыболовством занималось много людей, обеспечить население рыбой архангельские поморы не могли. Рыбу добывали норвежские моряки, у которых поморы ее покупали или меняли на сибирский хлеб, а затем доставляли на губернскую ярмарку. Доходов от сельского хозяйства, охоты и рыболовства крестьянам не хватало, и все более значительную роль стали играть разнообразные промыслы, в основном заготовка леса и смолокурение. Крестьянские артели занимались заготовкой и сплавом леса. Многие крестьяне уходили на сезонную работу в города, на лесозаводы и в порт.

Бурная общественно-политическая жизнь в стране в начале XX в. затронула и Архангельскую губернию. Местных общественных деятелей волновали как общие проблемы, стоящие перед страной, так и проблемы развития Русского Севера. Во время революции 1905–1907 гг. стали образовываться отделения общеполитических партий. Много сторонников нашлось у Партии народной свободы (ПНС). Губернский партийный комитет был создан в октябре 1905 г. Немногим позже образовались уездные комитеты в Онеге и Шенкурске. В партийную организацию в основном входили представители интеллигенции и буржуазии. Лидерами местных кадетов стали присяжные поверенные: Н. А. Старцев и И. А. Криво-ногов; врачи: Н. В. Мефодиев – начальник лазарета Красного Креста и С. Ф. Гренков. В партию входили известные архангельские промышленники и торговцы: С. С. Александров, Н. А. Калинин, Х. Н. Манаков и др. Вопреки утверждениям советских историков о том, что ПНС поддерживали только представители кулачества, которых на Севере было очень мало, ПНС пользовалась в северной деревне популярностью, и крестьяне иногда записывались в партию практически всем сельским обществом. В конце 1905 г. в нее вступили 116 домохозяев Верхне-Мудьюжского сельского общества Онежского уезда[6]. Архангельская партийная организация насчитывала 170 человек, Шенкурская – 130, Онежская – 116[7]. Кадеты смогли добиться избрания своих представителей в Российскую Государственную думу. В 4-й Государственной думе губернию представляли Старцев и Кривоногов.

В борьбе за популярность в Архангельской губернии с кадетами могли поспорить эсеры. В губернии существовали значительные эсеровские организации, состоявшие в основном из рабочих и крестьян. Первая эсеровская группа в Архангельске была создана в 1904 г. В 1906 г. был образован губернский комитет. В этот год в Архангельске в партию входили 300–350 человек, в селе Ковда – 111[8]. Существовали организации в Мизени и Шенкурске. Подавляющее большинство членов партийной организации Архангельска составляли рабочие[9]. В Шенкурском уезде функционировали три крестьянские эсеровские организации с небольшим числом представителей интеллигенции. В 1905–1906 гг. в нем вспыхнули крестьянские волнения, в которых эсеры играли большую роль. Для их подавления по распоряжению председателя Совета министров пришлось посылать войска. Крестьяне создали «Союз шенкурских крестьян». Требования крестьян носили радикальный характер: увеличение крестьянских наделов за счет передачи им удельных, казенных, монастырских и некоторой части частных земель без выкупа. Для удовлетворения своих требований крестьянские съезды постановляли: «Прекратить взносы выкупных платежей и государственного земельного налога, за исключением земского сбора, не платить арендных денег в удельное ведомство, а лесными материалами из уездных дач пользоваться безвозмездно…»[10] Они требовали «предложить родителям и родственникам служащих в солдатах, чтобы они сообщили последним не стрелять в народ, так как они расстреливают своих братьев, борющихся за свободу и право». А в отношении солдат из местных жителей, которые все-таки будут стрелять, было решено: «…по возвращении со службы наложить бойкот»[11]. Воплощая в жизнь постановления съездов, крестьяне рубили лес в удельных дачах, прекратили выплату всех платежей. Для защиты от полиции было решено приступить к организации дружин: «Набор дружин должно произвести каждое общество»[12]. Движение удалось подавить только в конце 1906 г., после присылки в уезд воинской части. Были арестованы 50 человек, в том числе 21 крестьянин. О популярности партии среди крестьян Архангельской губернии свидетельствует и ее победа на выборах во 2-ю Государственную думу, когда от губернии были избраны два депутата, один из которых присоединился к эсеровской фракции, а второй – к очень близкой ей фракции трудовиков. Социал-демократы были представлены значительно слабее, чем эсеры. Хотя комитет РСДРП был создан в Архангельске в 1903 г., в состав социал-демократической организации входили ссыльные, представители местной интеллигенции, учащиеся старших классов и совсем немного рабочих. Комитет создал типографию и выпустил несколько листовок. Но в сентябре 1907 г. комитет был разгромлен полицией, его члены арестованы, типография ликвидирована. Во время революции 1905–1907 гг. в Архангельской губернии происходили забастовки, но, в отличие от других районов страны, они носили исключительно мирный характер. Рабочие выдвигали только экономические требования[13]. Крупнейшая забастовка в Архангельске в мае – июне 1906 г., в которой участвовали ок. 9 тыс. рабочих семнадцати лесозаводов, проходила исключительно мирно. Демонстрации устраивались только с разрешения губернатора. Переговоры рабочих с предпринимателями велись при посредничестве губернатора Н. Н. Качалова и закончились подписанием компромиссного соглашения. Рабочий день был сокращен на 1 час, а зарплата повышена на 10–20 %.

2. Первая мировая война

Первая мировая война с наглядностью показала полную неготовность России. Среди многих крупных просчетов было слабое развитие Архангельского порта. Сразу после начала войны действия немецкого флота исключили для России возможность пользоваться балтийскими портами, а после вступления в войну Турции 16 октября 1914 г. такая же судьба постигла и черноморские порты. Архангельский порт стал единственным, через который Россия могла получать от союзников жизненно необходимые для ведения войны оружие, каменный уголь, заводское оборудование и т. д. Но Архангельск к началу войны был абсолютно не готов к тому, чтобы играть роль основного порта страны. Город был совершенно беззащитен перед лицом германской угрозы, в нем фактически не было ни сухопутных, ни военно-морских сил, никаких береговых оборонительных сооружений.

В первые месяцы после начала войны положение с приемом грузов в Архангельске было отчаянное. К зиме вдоль левого берега Северной Двины на километры протянулись горы угля. Под угольные склады была передана часть Смольного буяна, и любимое место гуляния горожан Мосеев остров был весь завален углем. Эти грузы необходимо было вывезти из Архангельска в центр страны, однако узкоколейная железная дорога не могла справиться с таким объемом перевозок. Высшие государственные власти России постарались решить проблемы, которая война поставила перед страной. Были приняты меры к обеспечению безопасности Севера и морских коммуникаций.

Энергичные усилия были предприняты для расширения Архангельского порта и для организации работы в нем в военных условиях. Если накануне войны в порту могли одновременно разгружаться не более 5–7 больших морских пароходов, то уже к осени 1914 г. одновременно разгружалось до 50 океанских пароходов. В 1914 – начале 1916 г. в Бакарице был построен фактически новый порт с 36 причалами, на портовой территории – железнодорожный путь, выходивший к двум разъездам Северной железной дороги. Посетивший летом 1915 г. Архангельск член ЦК ПНС С. В. Чесноков в интервью местной газете был вынужден признать, что Бакарица «с ее чисто американским устройством, с десятками пароходов напоминает уголок Сан-Франциско»[14].

Но, учитывая все трудности использования только одного Архангельского порта с крайне коротким навигационным периодом, в 1915 г. началось строительство Мурманского порта и Мурманской железной дороги в незамерзающей части Баренцева моря. 21 сентября 1916 г. был основан город Мурманск, к этому времени были уже построены порт и железная дорога.

В мае 1915 г. начались работы по расширению железнодорожного полотна на линии Архангельск – Вологда. 18 января 1916 г. по усовершенствованной железной дороге началось движение поездов. За 9 месяцев в тундре было построено еще 96 верст дороги.

Превращение Архангельска в основной порт России привело к резкому увеличению численности населения. 1 января 1914 г. население города составляло 43 388 человек; 1 января 1917 г. – 65 572[15]. Но в это число не входили военнослужащие, беженцы, а также население разросшихся за время войны пригородов: Маймаксанских поселков, Экономии, Бакарицы, Левого берега, Исакогорки и вновь появившихся во время войны рабочих поселков, расположенных вверх по течению Северной Двины и на островах ее дельты. Официально эти районы не входили в городскую черту, но составляли с городом одно целое. Численность населения постоянно менялась. Сезонные рабочие уезжали обратно в деревни, беженцы расселялись в губернии или покидали суровый северный край и т. д. По подсчетам местных историков, в городе накануне Февральской революции проживали до 130 тыс. человек[16]. После начала войны многие жители губернии остались без работы. Угроза со стороны немецких кораблей и подводных лодок привела к резкому падению рыболовного промысла. В связи с перестройкой Архангельского порта в первую очередь на прием иностранных судов с военными грузами, закрылись многие лесозаводы. Но колоссальная работа в порту и строительство новых портовых сооружений и железных дорог требовали огромного количества новых рабочих рук. Руководство порта резко подняло заработную плату. Расценки на разгрузочные работы в Архангельском порту в 1914 г. составили до 8 рублей в сутки, т. е. в пять раз превысили довоенные. В дальнейшем нехватка рабочих рук еще более обострилась, частично из-за проведенной летом 1915 г. внеочередной мобилизации. В августе 1916 г. зарплата грузчиков в порту составляла в среднем 300–360 рублей в месяц, а оклад городового – 35 рублей. Дело дошло до того, что сотрудники полиции «испрашивают отпуск на 1–2 недели и работают в порту, чтобы улучшить свое материальное положение»[17]. Тысячи людей со всей страны стремились попасть в Архангельск, несмотря на тяжелые климатические условия, трудности с жильем и проблемы с продовольствием.

Нехватка рабочих рук ощущалась на всех предприятиях Архангельска, кроме порта. Ее пытались восполнить, используя женский, подростковый и детский труд. Для различных работ использовались военнослужащие. Власти пытались решить проблемы нехватки рабочей силы, направляя в город беженцев из других районов страны. Так, в Архангельск было направлено большое количество квалифицированных рабочих из Риги, раньше работавших в Рижском порту. Латыши занимали первое место среди беженцев разных национальностей. Если представители других национальностей жили в различных населенных пунктах Архангельской губернии, то латыши селились в Архангельске. В важнейший военный порт страны прибыла группа откровенных врагов существующей власти – рижская группа большевиков (42 человека). Многие члены группы давно состояли в РСДРП(б) и участвовали в революции 1905 г. Они создали подпольную организацию, но вели пропаганду только среди рабочих-латышей. Интересно, что ни местное жандармское отделение, ни военная и флотская контрразведки не обращали на рабочих-большевиков никакого внимания. Это происходило в то время, когда в Архангельске и по всей стране нагнеталась настоящая антинемецкая истерия.

3. Архангельск в 1917 – начале 1918 г.

К февралю 1917 г. Архангельск, как и вся страна, находился в состоянии острейшего экономического, политического и социального кризиса. Местные жители по-разному восприняли сообщения о падении царизма. Если рабочие и представители левой интеллигенции устраивали радостные массовые демонстрации, то в других слоях населения отношение к происходящим событиям было более сложным. Евгения Фрезер вспоминала: «В нашем доме известие о революции было встречено со смешанными чувствами: печаль, неуверенность и смирение перед совершившимся <…> преобладала страстная надежда, что демократическое правительство положит конец войне, прекратит эту страшную бойню»[18] взглядов чувствовали, что произошла катастрофа. Священник одной из церквей в Исакагорке П. Ильинский писал: «Совершилось что-то такое совсем необычное, совершенно неожиданное. Может быть, люди, внимательно наблюдавшие общественную жизнь, ожидали этого переворота, но для нас, воспитанных на идеях монархизма, святости и неприкосновенности царской власти, события, которые мы переживаем, явились громовым ударом, сразу выбили нас из колеи жизни… Первые переживания – это полная растерянность, точно почва уходила из-под ног, невольный страх перед будущим»[19].

Директриса женской Ольгинской гимназии, только что пославшая телеграмму Николаю II с выражением «чувства беспредельной верноподданнической любви и преданности», не знала, что сказать своим ученицам о произошедшем. Одна из них через много лет вспоминала ее слова: «Девочки, многие из вас, вероятно, слышали, что в нашей стране произошла революция. Мы больше не будем петь Национальный гимн в конце службы. Вот и все, – закончила она, не в состоянии сказать что-нибудь еще. На стенах, где еще вчера висели портреты царя и его семьи, теперь были пустые места»[20].

После революции жизнь в Архангельске, как и по всей стране, била ключом. Уже на массовом рабочем митинге 2 марта была создана организационная комиссия, которую возглавил меньшевик А. В. Папилов. 3 марта состоялось первое заседание Архангельского совета рабочих и солдатских депутатов.

В исполком совета вошли 12 человек: меньшевики, эсеры и один большевик. До июня 1917 г. меньшевики и большевики действовали в рамках объединенной организации. Даже много месяцев спустя после Февральской революции влияние большевиков в Архангельске было минимальным. В феврале 1917 г. была создана архангельская организация РСДРП, и, хотя в ее состав входили и русские большевики, организацию возглавили латыши, а русские и латышские члены организации действовали изолированно друг от друга. На собраниях архангельских большевиков присутствовали только латыши, русским там нечего было делать, т. к. они велись на латышском. Даже в августе 1917 г. местная большевистская организация, по признанию одного из своих лидеров А. Я. Тимме, «была бессильна влиять даже на совет». Архангельская объединенная организация РСДРП была немногочисленной и насчитывала около 50 человек. Но среди меньшевиков было много опытных работников, хороших ораторов, пользовавшихся популярностью. В июне 1917 г. по инициативе большевиков единая организация РСДРП распалась, к августу 1917 г. меньшевистская организация Архангельска насчитывала в своих рядах около 700 человек.

Основной политической партией в Архангельской губернии в это время, как и по всей стране, стала ПСР. Эсеры были известны как партия, которая защищает в первую очередь интересы крестьянства. Поэтому они были популярны в одной из самых крестьянских губерний России. Их взгляды разделяли большое число представителей местной интеллигенции, десятки тысяч рабочих солдат и матросов, оказавшихся в городе во время войны. На популярность партии влияло и то, что она воспринималась многими как правящая. 14 марта в Архангельске состоялось организационное партийное собрание, в котором участвовало ок. 400 человек, а к маю в составе городской партийной организации насчитывалось 600. Эсеры занимали ведущие позиции в Архангельском совете, возглавляли состоявшийся в Архангельске в июне 1917 г. губернский крестьянский съезд. В избранный съездом исполком вошли только социалисты-революционеры. Эсеры возглавили практически все уездные советы, советы Мурманска и других городов края, а также кооперативные организации, сельские волостные комитеты. Раскол партии на правых, центристов и левых еще не ощущался в Архангельской губернии. Партия принимала активное участие в избирательной кампании в Учредительное собрание, ведя основную борьбу с ПНС. Объединенные организации действовали во многих городах страны. Меньшевики и эсеры на выборах в городскую думу объединились в «Единый революционный демократический список», одержавший убедительную победу, получив 42 из 60 мест. Большевики приняли решение бойкотировать выборы в городскую думу, что еще больше ослабило их влияние. Во главе ряда основных органов власти в Архангельске в 1917 г. стояли меньшевики. Председателем Архангельского совета рабочих и солдатских депутатов стал меньшевик К. А. Кошкин. В мае следующим главой совета стал меньшевик В. В. Бустрем. А. А. Житков являлся председателем Комитета общественной безопасности, а с августа 1917 г. – председателем городской думы.

Как и по всей стране, в Архангельской губернии после Февральской революции исчезли все партии правее ПНС, даже «Союз 17 октября», насчитывавший в 1906 г. в Архангельске до 300 человек, не подавал признаков жизни. Многие октябристы примкнули к ПНС, ставшей в 1917 г. основной правой партией в стране, но ее популярность значительно уступала популярности в 1905–1906 гг. В мае 1917 г. кадетская организация Архангельска насчитывала всего 130 человек. Были созданы партийные организации в Шенкурске, Онеге, Пинеге. Несмотря на большое число интеллигентных работников, некоторых членов Государственной думы, крупнейших предпринимателей Архангельска В. В. Гувелякена, И. И. Данишевского, предоставлявших необходимые средства, партия не пользовалась особой популярностью в губернии. Это наглядно показали выборы в Архангельскую городскую думу. Кадеты получили 16 % голосов и всего 9 мест. Но умеренные социалисты, проводившие политику коалиционного соглашения с буржуазными партиями, предоставили лидеру губернской партийной организации пост заместителя председателя городской думы.

Первые месяцы после февральских событий в Архангельске царило радостно-сумасшедшее настроение. Демонстрации, митинги, народные шествия, революционные празднества шли одно за другим. Вообще состояние российского общества в 1917 г. лучше всего характеризовать не в историко-социологических терминах, а в психиатрических. Это сознавали некоторые современники. Всероссийский съезд врачей в конце июля 1917 г. поставил точный диагноз состояния, в котором находилась страна, – «острый социальный психоз». На улицах, в школах разыгрывались театрализованные революционные представления. Россия сыграла выдающуюся роль в развитии мирового театра, но во многом это объясняется склонностью народа к театральным эффектам, к дешевой сентиментальности. Может, поэтому отличительными чертами великих революций русской и французской стали различные революционные постановки, где театральное действие часто из пошлой мелодрамы превращалось в кровавую бойню. Современники описывали, как проходили первые месяцы революции в Архангельске: «В первые месяцы после революции в городе царили веселье и оптимизм, проводились шествия, устраивались концерты, ставились пьесы, а в самом большом кинотеатре при переполненном зале шел фильм о Распутине, о его влиянии на императрицу. В одном из концертов, организованном для сбора средств, принимали участие гимназисты и гимназистки, одетые в национальные костюмы, мы стояли группами по всей сцене. Когда поднялся занавес, “Старая матушка Русь” в обличье злой Бабы Яги медленно проваливалась в пол на сцене, а по мере того, как она исчезала, через какое-то хитрое приспособление, появлялась молодая красавица, одетая в красный сарафан. У молодой новой России, к сожалению, случились какие-то трудности в пролезании через люк с огромным красным флагом. Но как только над полом появилась ее хорошенькая голова, мы грянули Марсельезу»[21].

Это бурное радостное веселье проходило на фоне все ухудшающегося экономического положения в стране и городе, обесценивания национальной валюты и все более критического положения с продовольственным снабжением края. Тщетно сразу же после начала революции Архангельская городская дума взывала: «…сознавая всю важность переживаемых событий (Дума. – Прим. Л. П.), считает своим долгом обратиться ко всему населению с призывом сохранить полное спокойствие и порядок. Все промышленные торговые и учреждения должны продолжать безостановочно свою деятельность. Весь рабочий люд должен продолжать свое славное дело по защите Родины… Важность и значение момента требуют, чтобы были забыты все наши разногласия. Продовольственное дело, доведенное старой властью до полной разрухи, требует от нас сугубого внимания… дума <…> призывает население воздержаться от всяких манифестаций, и в сознании серьезности момента ни на одну минуту, ни на одну секунду не отказываться от дела, порученного каждому из нас… Население должно сознавать, что враг зорко следит за нами и может воспользоваться даже мигом замешательства»[22].

Но эти призывы оставались гласом вопиющего в пустыне. Массовые шествия не прекращались ни на один день. А главной задачей архангельского пролетариата было получать как можно больше, а работать как можно меньше, впрочем, эти взгляды разделяли большинство российских пролетариев. Сразу же после революции рабочие с увлечением занялись созданием всевозможных рабочих организаций. На лесных заводах Маймаксы началось создание завкомов. 5 марта был создан первый завком на заводе Шольца. За несколько дней завкомы образовались на большинстве лесозаводов, а затем был организован профсоюз рабочих и служащих лесопромышленных предприятий. 10 марта был создан профсоюз работников Архангельского порта, 31 марта – профсоюз транспортников. Одним из основных требований рабочих было введение 8-часового рабочего дня. Несмотря на то что Архангельский совет был настроен достаточно радикально, он хорошо понимал, что немедленное введение этой меры будет означать полный паралич экономики края. На заседании совета 12 апреля 1917 г. было решено предложить исполкому совместно с завкомами и предпринимателями немедленно обсудить этот вопрос и приложить усилия к «возможно скорейшему осуществлению в Архангельске желанной реформы». Но рабочие ждать отказались. 19 апреля собрание 11 заводов Май-максы постановило ввести 8-часовой рабочий день. 23 апреля такое же решение приняло общее собрание представителей всех заводов Маймаксы. Совет был вынужден следовать за пожеланиями рабочих. В тот же день совет постановил ввести 8-часовой рабочий день с 24 апреля. Но рабочим этого было мало, тем более что продовольствия больше не стало, а деньги стремительно обесценивались. В июне на собрании рабочих комитетов лесопильных заводов Архангельска выдвигались требования о принятии самых энергичных мер в борьбе с безработицей и ужесточение контроля найма и увольнения рабочих: «Ввести строгий контроль над действиями капиталистов»[23].

Фактически речь шла о введении рабочего контроля. Рабочие Архангельска, избалованные сверхдоходами в годы войны, в желании полностью распоряжаться заводами и фабриками шли впереди рабочего класса России. Профсоюз рабочих и служащих лесопромышленных предприятий потребовал от лесопромышленников, чтобы ни один из них «не позволял проводить любое хозяйственное мероприятие без разрешения и ведома местного комитета», а также чтобы «без ведома завкома ни один из рабочих не может быть рассчитан или принят». Рабочие «для пополнения библиотек и читален потребовали у предпринимателей по 150 рублей в год и за прошлые годы с 1906 по 1917 по 50 рублей в год»[24]. Рабочие постоянно настаивали на повышении зарплаты. Предприниматели стали закрывать заводы. Более других были возмущены иностранные владельцы, такие как хозяева фирмы «Норд».

Многими из рабочих двигало элементарное чувство наживы. Они хотели овладеть предприятиями, продать все, что на нем есть, до последнего болта, совершенно не заботясь о том, что с ними самими будет завтра. Совет во всем поддерживал рабочих, и зарплата в Архангельске и Мурманске выросла в два-три раза. Но рост зарплаты, печатание все новых денег вели к инфляции и росту цен. Уже к февралю 1917 г. покупательная способность рубля составляла 7 копеек от его довоенной цены[25]. Продовольствия не хватало. Еще до революции губернатор выпустил постановление об уголовной ответственности за установление чрезмерных цен на продукты питания. Но расстройство хозяйственной жизни, особенно железнодорожных перевозок, приводило к нехватке продуктов. В мае в Архангельске разразился настоящий продовольственный кризис. Вместо 837 тыс. пудов продовольствия смогли заготовить только 190 тыс. В дальнейшем положение ухудшилось. Отсутствие твердой власти в России, развал хозяйственной жизни только усугубляли положение. Чтобы избежать голода, был разрешен ввоз через Архангельский порт продуктов питания. Но стремительное падение курса рубля делало такие поставки невыгодными.

В то время как Русскому Северу угрожал голод, из Архангельска в большом количестве вывозился хлеб за границу, но по мере дальнейшего нарастания продовольственного кризиса усиливались протесты. Активно стали вмешиваться советы. Осенью 1917 г. Временное правительство постановило для разрешения катастрофического продовольственного положения в стране прекратить поставки хлеба за границу и везти его в Петроград. Но было слишком поздно, весь хлеб был уже вывезен. Для спасения положения местные власти часто шли на отчаянные меры. В октябре 1917 г. в Архангельск прибыл пароход «Обь» с грузом продовольствия для отправки в Петербург. Но городские власти решили оставить весь хлеб в Архангельске.

От падения курса рубля, нехватки продовольствия страдали все слои населения. Е. Фрезер писала о проблемах буржуазных семей в городе: «Отсутствие самых необходимых вещей стало необычайно острым. На рынке крестьяне еще продавали, хоть и дорого, молоко и масло, но не хватало муки, мяса, сахара, чая и даже мыла. Наша семья была удачливее других, потому что у нас были овцы, и проблем с мясом не было. Мы даже могли помогать друзьям. Однако и нас ждал неожиданный удар: умер наш баран. Привести ему замену из Шотландии было невозможно… Одну за других их (овец) зарезали…»[26]

Бурная революционная радость, с одной стороны, и все усиливающаяся хозяйственная катастрофа – с другой, были не единственными показателями того полусумасшедшего состояния, в котором находилась страна в целом и Архангельская губерния в частности. Страну охватила настоящая управленческая лихорадка, стремление создавать все новые и новые структуры власти неизменно демократическим путем, без определенных функций, часто пересекавшихся друг с другом в своей практической деятельности.

Сразу после получения сообщения о революции, 6 марта власть перешла в руки городской думы и Архангельского совета рабочих депутатов. Временное правительство назначило комиссаром губернии городского голову В. В. Гувелякена, через месяц ушедшего в отставку. Комиссаром стал управляющий государственными имуществами губернии Н. И. Беляев. Он продержался на своем посту до начала октября 1917 г. Но процесс создания новых органов революционной власти принял в губернии лавинообразный характер. На расширенном заседании городской думы 2 марта было решено создать новую организацию, стоящую «на страже поддержания спокойствия», – Общегородской обывательский комитет в составе: представителей думы, совета, военно-промышленных и биржевых комитетов, кооперативов. С той же целью 4 марта 1917 г. был создан Комитет общественной безопасности. В него вошли 10 представителей совета, 6 – военного флота, 3 гласных городской думы, представители кооперативов, биржевого комитета и других организаций под председательством меньшевика А. А. Житкова. В апреле 1917 г. был создан еще один орган губернской власти – Временный губернский комитет, составленный из представителей более чем 30 организаций – от совета до купеческого общества. Новый комитет должен был заниматься подготовкой к введению в губернии земского самоуправления. Но этим же занимались и земская комиссия Архангельского общества изучения Русского Севера, созданная в июне 1917 г., и Временная губернская управа, а также губернский исполнительный комитет Совета крестьянских депутатов. Многочисленные органы дублировали друг друга, их интересы сталкивались, ощущение сумасшедшего дома усиливалось еще и тем, что часто одни и те же общественные деятели выступали как представители различных организаций. В деревне происходила такая же, если не большая, путаница новых властей, и населению, в большинстве своем неграмотному, было практически невозможно в них разобраться.

В уездах и волостях также образовывались различные властные органы: волостные управы, советы, а также земства, никогда ранее не существовавшие в Архангельской губернии. Выборы земских гласных состоялись осенью 1917 г. одновременно с выборами в Учредительное собрание. В итоге многочисленные выборы вызывали большое недовольство местного населения. Если на первые выборы в Архангельском уезде явилось более половины населения, то на вторые и третьи явилось не более 10–15 % избирателей. Крестьяне стали относиться к новым органам власти как к паразитам.

Недовольство обилием новых властей иногда приводило к довольно парадоксальным результатам. Так, председатель Шенкурской земской управы поехал по уезду, чтобы рассмотреть многочисленные жалобы на неразбериху и плохую работу новых органов власти. Он писал о положении в Пуйской волости: «…наиболее темная часть населения сорвала работу земства: после выборов членов управы и назначения окладов был устроен сход, на котором было постановлено: ввиду высоких окладов земства не признавать, избрать старшину и его помощника и восстановить старое волостное правление. Это и было исполнено. Но новый старшина после схода не решился принять дело и вступить в управление. Волостная же земская управа, в свою очередь, также не рискнула принимать дела и вступить в управление»[27].

В 1917–1918 гг. для русской деревни наступила невиданная раньше жизнь. В ней воплотились все народные мечты о счастье. Эсер Е. В. Едовин писал о настроении крестьян Шенкурского уезда: «Отсутствие твердой власти государства на местах повело к отрицанию обязательных законов. Право свободной критики законов принято при темноте населения, как право не повиноваться законам, по мнению населения, невыгодным. Это, в свою очередь, может привести к многозаконию… я должен указать, что такое неприятие законов и отсутствие или слабость власти, как назначенной, так и демократической, может зимой очень тяжело отозваться на лесных богатствах уезда и привести их к расхищению»[28]. Особенно ярко это проявилось в первые месяцы после Октябрьского переворота, когда российское крестьянство, еще не успев почувствовать тяжелую руку новой власти, стремилось осуществить свое утопическое представление о счастье.

Стремительный процесс создания новых организаций и органов власти происходил также в армии и на флоте, радикализация которых шла значительно более быстрыми темпами, чем в целом по стране. Но Архангельская губерния и в этом вопросе представляла исключение. Этот процесс в ней происходил значительно медленнее.

В начале марта в Архангельске проходили демонстрации в поддержку нового строя, в которых активно участвовали солдаты и матросы. В избранный 6 марта исполком Совета рабочих и солдатских депутатов вошли 12 представителей армии: 6 матросов и 6 солдат. Они, так же как и рабочие, поддерживали умеренно-социалистический блок. Помимо участия в СРиСД, военнослужащие создают свои собственные организации. Армия все больше и больше перестает быть армией и превращается в митингующее стадо. Матросы избирают один орган, младший командный состав – другой, а офицеры – третий. 30 апреля представители трех организаций избрали новый руководящий орган – Центральный комитет флотилии Северного Ледовитого океана (Целедфлот). В исполком были избраны 15 человек, из них 4 офицера; преобладали меньшевики и эсеры, и только один большевик. Создавались и солдатские организации, но солдаты были хуже организованы, чем моряки. Хотя в Архангельске события 1917 г. носили бескровный характер, в отличие от фронта или различных районов страны, солдаты и матросы предпринимали целый ряд действий против офицеров. 30 марта 1917 г. британский консул Д. Янг с тревогой сообщал в Лондон: «Матросы арестовали 25 морских офицеров, включая генерала Форселя и капитана Перко, и сегодня же ночью отправляют их в Петроград»[29].

Явочным порядком армейские и флотские организации установили свою цензуру. В конце апреля по решению Архангельского солдатского комитета, поддержанного Целедфлотом, было запрещено издание газеты «Воин-гражданин» за публикацию статей, не отвечающих «стремлениям и идеям революционной демократии».

По мере дальнейшего обострения революционного кризиса в стране в Архангельске усиливаются крайне левые, в первую очередь большевики. Их основной опорой были матросы, солдаты и пришлые рабочие. Поэтому первоначально большевики победили в Мурманске, где все население было пришлым. Уже 26 октября 1917 г. собрание президиумов всех организаций Мурманска поддержало переход власти к советам. Начальник мурманского укрепрайона контр-адмирал К. Ф. Кетлинский одобрил это решение. На выборах в Учредительное собрание большевики получили в Мурманске свыше 70 % голосов. В Архангельске поддержка большевиков не была столь безоговорочной. Архангельский совет занял по отношению к большевистскому перевороту половинчатую позицию, а его исполком выступил против захвата власти большевиками. Но большевиков решительно поддержал Целедфлот. 18 ноября он взял в свои руки управление учреждениями Беломорско-Мурманского района и флотилией Северного Ледовитого океана. Целедфлот заявил о своем полном подчинении Совнаркому.

Если в целом в Архангельской губернии убедительную победу на выборах в Учредительное собрание одержали эсеры, то Архангельск голосами солдат, матросов и пришлых рабочих дал победу большевикам.

Среди историков и современников не существует четкого ответа на, казалось бы, простой вопрос: когда большевики захватили власть в Архангельске. Современный российский историк Л. Г. Новикова утверждает, что только в феврале 1918 г., благодаря приезду представителя ЦК и действуя часто силовыми методами, большевики «добились перевыборов исполкома городского совета, в котором большевикам удалось получить небольшой перевес. Избранный на губернском съезде советов в феврале 1918 г. новый гублисполком также имел большевистско-левоэсеровское большинство»[30]. Е. И. Овсянкин считает, что 18 января 1918 г., когда большинство в исполкоме получили большевики и им сочувствующие, был завершен переход власти к большевикам. При этом он подчеркивает: «Большевики победили в упорной, в общем-то, честной борьбе»[31]. Если обстановка массированного давления из Петрограда, угрозы местных большевиков взять власть силой, фактически захват города еще 18 ноября 1918 г. Целедфлотом, сопровождавшийся арестом офицеров и закрытием ряда органов печати, является честной борьбой, то что же тогда нечестная? Но историки пишут о формальных моментах, о том, сколько голосов на выборах в советы получила та или иная партия. Люди, жившие тогда в Архангельске, видевшие, в чьих руках находится реальная власть, называют более раннюю дату: «Переворот в Архангельске в декабре 1917 можно описать как бескровную передачу власти. К январю 1918 большевики имели полный контроль над городом»[32].

Более реальной была власть Целедфлота. В конце декабря 1917 г. Целедфлот добился роспуска антибольшевистски настроенного органа власти Ревкома во главе с меньшевиком А. А. Житковым. То, что эсеровско-меньшевистское большинство совета ничего не могло противопоставить большевистским решениям, наглядно продемонстрировала успешно осуществленная большевиками разгрузка Архангельского порта. В глубь страны было вывезено подавляющее большинство грузов, поставленных союзниками, в том числе жизненно важное для Архангельска продовольствие. Из Петрограда была прислана Чрезвычайная комиссия (как все-таки большевики любили эти слова) во главе с большевиком С. Н. Сулимо-вым. Для того чтобы заставить рабочих интенсивно работать, оплата труда при погрузочных работах была установлена комиссией выше самых высоких расценок в Архангельском порту во время Первой мировой войны. Огромные деньги, заплаченные рабочим, сыграли большую роль в популярности большевиков в рабочей среде Архангельска во время Гражданской войны.

После того как за границей были получены сообщения об Октябрьском перевороте в Петрограде в ноябре 1917 г., «впредь до выяснения политических условий» были задержаны все суда, направлявшиеся из стран Антанты в русские порты. В навигацию 1918 г. Архангельский порт стоял без работы. Уже в январе 1918 г. профсоюз рабочих и служащих лесопромышленных предприятий Архангельской губернии разослал на все предприятия инструкции по установлению рабочего контроля. Он должен был охватить все стороны производственного и хозяйственного процессов. Естественно, предприниматели были настроены решительно против рабочего контроля. Особенно активно сопротивлялись предприниматели – иностранные подданные, но их протесты ни на что не могли повлиять. К весне 1918 г. рабочий контроль был установлен на всех предприятиях Архангельска. Хотя в городе значительно возросла безработица, рабочие соглашались далеко не на все работы. Избалованные сверхдоходами в порту, чувствуя себя хозяевам жизни, в распоряжении которых оказались все заводы и фабрики, рабочие отказывались от многих работ, казавшихся им унизительными.

Если во многих других районах страны, особенно на Урале и Прикамье, ухудшившееся экономическое положение привело к освобождению широких народных масс от увлечения большевистской идеологией, то на Севере, где не было квалифицированного пролетариата, приезжие рабочие, не связанные с местной жизнью, с победой большевиков почувствовали себя хозяевами положения.

К июлю 1918 г. численность РСДРП в городе достигла 600 человек. Но коммунисты испытывали острую нехватку опытных работников. Несмотря на то что власть в стране и губернии находилась в их руках, они долгое время не могли организовать свой печатный орган. «Архангельская правда» начала выходить только в июле 1918 г. Крайне слабыми были позиции партии в уездах. Центр не оставил без ответа настойчивые пожелания местных товарищей. В феврале 1918 г. в Архангельск была направлена В. И. Суздальцева, ставшая секретарем горкома партии. Были посланы еще несколько работников. Суздальцева жаловалась в центр, что в губернии «чрезвычайно мало активных работников» и что «уровень сознательных членов партии не высок».

Несмотря на рост числа членов партии, стала сокращаться социальная база, на которую могли опираться большевики. Весной 1918 г. происходила стихийная демобилизация расположенных в губернии воинских частей и флотских команд, бывших основной опорой большевиков. В Мурманске, в связи с демобилизацией и отъездом большинства строительных рабочих, в мае 1918 г. осталось всего трое коммунистов. Тогда, когда приезд ответственных работников из центра не помогал захвату власти, большевики пускали в ход другие методы. Оружие критики заменилось критикой оружием. Большевики стали решительно искоренять только что созданное на Севере земство, о котором в этих местах многие мечтали. Губернский съезд советов в феврале 1918 г. назвал земство вотчиной «деревенских кулаков и богатеев». 13 марта 1918 г. президиум Архангельского земского собрания получил распоряжение губисполкома о его ликвидации.

В ряде мест конфликты сопровождались вооруженными столкновениями. В Холмогорах открывшийся 21 марта 1918 г. 1-й уездный съезд крестьянских депутатов признал деятельность местного земства «не отвечающей интересам трудового народа и явно контрреволюционной». Съезд принял решение о роспуске земства[33], но земство население поддерживало активно. Против решения о его роспуске выступил продовольственный комитет, поддержанный вооруженными демобилизованными солдатами. Жители боялись, что будут отобраны продовольственные запасы в городе. После столкновения, в котором был убит один из депутатов съезда, они были вынуждены бежать в деревню. Только после прибытия вооруженного отряда из Архангельска, установившего в городе осадное положение, съезд смог закончить работу.

Популярность большевиков стала падать и в Архангельске. Они боялись проиграть выборы в Архангельский совет.

Учитывая большое внимание, которое проявляли к Архангельску два воюющих блока государств, туда для наведения порядка в середине июня 1918 г. прибыла т. н. советская ревизия во главе с М. С. Кедровым. В состав ревизии входили около 40 человек и отряд латышских стрелков (33 штыка). Но и этих сил оказалось достаточно для наведения большевистского порядка на Севере. 15 июня 1918 г. Кедров подписал приказ об упразднении Архангельской думы и городской управы. Многих гласных думы арестовали и отправили в Москву. Была образована губернская ЧК, которая вскоре после создания арестовала Архангельский меньшевистский комитет в полном составе. Тогда же были закрыты всё еще существовавшие небольшевистские газеты, проведена национализация торгового флота и банков. Для обеспечения большинства за большевиками и левыми эсерами в городском и губернском советах комиссия фальсифицировала результаты выборов. Например, в рабочем районе Соломбала признали недействительными полторы тысячи избирательных бюллетеней. Но порядок, установившийся в Архангельской губернии, был затишьем перед бурей.

Глава II. Верховное управление Северной области

1. Создание антибольшевистских организаций

Неожиданный как для противников большевиков, так и для их сторонников успех Октябрьского переворота в России, провал всех попыток левых сил организовать какое-то сопротивление большевикам, в том числе защиту Учредительного собрания, толкали наиболее активных членов левых и центристских партий к поискам новых форм борьбы с большевиками. Одной из главных причин всех предшествующих неудач были непреодолимые разногласия, как между различными партиями, так и внутри самих партий, делившихся на множество групп, которые никак не могли договориться между собой. В неизданных набросках воспоминаний Н. В. Чайковского рассказывается о провале предпринятой им попытки объединить представителей левых социалистических партий в Учредительном собрании для совместной борьбы с большевиками в феврале – марте 1918 г. в Москве: «Тогда же мною в Москве была предпринята еще одна попытка, <неразборчиво> среди членов межфракционного совета Учредительного собрания. В чьей-то квартире на Девичьем поле созывался <…> ряд совещаний его членов от центральных партий и национальных (еврейской и мусульманской групп), но из них ровно ничего не вышло, пока люди не устали говорить и спорить, и <…> перестали посещать их»[34]. Для успешной борьбы с большевиками членам левых партий не хватало четкого и ясного признания простой истины, что большевики – не их товарищи по революционному движению, а самые жестокие тираны, когда-либо бывшие в русской истории, и борьба с ними, а не с наполовину выдуманной правой угрозой (классический пример т. н. заговор Корнилова), является основной задачей. В этом вопросе у основателя народнического движения Чайковского иллюзий никогда не было. С глубокой болью за родную страну он писал: «Война и революция в атмосфере войны, очевидно, взбудоражили наши восприимчивые русские нервы на много лет, и все искусство коммунистов сводится к тому, чтобы поддержать инерцию этого настроения, атмосферы Гражданской войны. Недаром давно уже было сказано, что большевизм возник в атмосфере войны и войной же он и держится, хотя бы это была гражданская война…» Чайковский вынужден сделать крайне тяжелое для него признание: «Но как могло случиться, что русский народ, в критический момент своей жизни на один короткий период поддался очарованию коммунистической проповеди, как он поверил в социальное чудо, будто политический мир, пролетарские безграничные свободы и равенство всех тружеников могут быть достигнуты насильственно через господство его собственного пролетарского класса»[35].

После переезда Совнаркома в Москву (11 марта 1918 г.) центр политической жизни также переместился в бывшую столицу. Противникам большевиков, действующим в революционной атмосфере, где политические лозунги и предпочтения меняются с необыкновенной быстротой, а вчерашние кумиры с космической скоростью становятся объектами для поношения, нужно было найти новые пути для борьбы с небольшой группой заговорщиков, ставших сегодня всесильными диктаторами России. После ряда встреч и консультаций между членами левых и центристских партий, готовых отбросить узкопартийные рамки и отказаться от некоторых устаревших постулатов, было решено образовать союз не между отдельными партиями, а между рядом активистов и руководителей этих партий. Инициаторами объединения на персональной основе выступили руководители Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП): Н. В. Чайковский, В. А. Мякотин, С. П. Мельгунов, А. В. Пешехонов. В новую организацию Союз возрождения России (СВР) вошли руководители левого крыла ПНС: Н. И. Астров, И. М. Кишкин, Д. И. Шаховской, Н. И. Щепкин; правые эсеры: Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов, И. И. Бунаков-Фондаминский, Б. Н. Моисеенко; меньшевики-оборонцы: В. О. Левицкий-Цедербаум, А. Н. Потресов, А. А. Трояновский, В. Н. Розанов и несколько беспартийных, в их числе генерал-лейтенант В. Л. Болдырев. ТНСП делегировала своих руководителей в СВР, остальные вошли в СВР без санкций своих партий. Главными задачами СВР являлись: свержение власти большевиков, ликвидация Брест-Литовского мирного договора и возобновление совместно с союзниками войны с германским блоком, созыв нового Учредительного собрания, формирование демократической власти, восстановление России в границах 1914 г. (без Польши и Финляндии). Основатели СВР понимали, что для свержения большевиков и борьбы с немцами необходимо создать новую армию, но без помощи союзников это сделать практически невозможно. В отличие от многих людей левых взглядов, они считали, что старое Учредительное собрание, разогнанное большевиками без единого выстрела, выборы в которое происходили в условиях большевистской диктатуры с определенным отходом от демократических принципов, часто не учитывая сложившихся в то время политических реалий, при стремительном изменении настроений в стране устарело. Аргунов писал о необходимости созыва нового Учредительного собрания.

Руководители организации при всей своей приверженности принципам демократической власти прекрасно помнили, чем закончилось правление «самой демократической власти из всех воюющих стран», по определению лучшего знатока демократии и способов борьбы с ней В. И. Ленина. Поэтому они считали, что «власть должна быть сильной, в смысле твердости, определенности своей программы и быстроты и независимости в действиях. Союз решительно отверг, однако, идею единоличной (военной или гражданской) диктатуры и остановился на Директории из пяти, в крайнем случае трех членов, принадлежащих, по возможности, к разным партиям, объединенным близостью программы»[36].

Союз создал в Москве военную организацию под руководством Болдырева, ее основная работа заключалась в объединении офицерских кадров вокруг Союза. Офицеры объединялись в группы, существующие на средства Союза и действующие под его руководством. Работу приходилось вести в трудных условиях, хотя ВЧК не стала еще той страшной, всеобъемлющей организацией, контролирующей всю территорию страны, но она стремительно набирала опыт и решительно расправлялась с противниками большевистской диктатуры. Война, вызвавшая колоссальные изменения в офицерском корпусе, гибель большинства кадровых офицеров, революция, превратившая офицеров в парий, подвергающихся каждодневным унижениям, стремительное падение жизненного уровня, привели к тому, что многие офицеры совершенно растерялись в новой обстановке. Г. Е. Чаплин писал о петербургских офицерах зимой – весной 1918 г.: «Не имею права винить кого бы то ни было, но полная апатия, забитость, во многих случаях просто трусость, невольно бросались в глаза. Множество молодых офицеров, торгуя газетами и служа в новых кафе и ресторанах, не верило в долговечность большевиков и еще меньше верило в успех восстания и возлагало все свои надежды на занятие Петербурга… немцами»[37]. Но даже те офицеры, которые были готовы к борьбе с большевиками, не могли разобраться в огромном количестве организаций всевозможных направлений, звавших их в свои ряды. В Москве и других городах действовали организации СВР, «Союза защиты Родины и Свободы» Б. В. Савинкова, ПСР, многочисленные правые группы, поддерживающие Добровольческую армию и союзников, офицерские группы, ориентированные на Германию. В. М. Зензинов писал о положении в Москве: «мы хотели <…> выяснить, на кого мы могли еще рассчитывать в деле вооруженной борьбы с большевиками. Исследуя этот вопрос, мы наткнулись на целый ряд заговорщических организаций. Весной 1918 года Москва представляла в этом отношении из себя большой интерес – и правы были большевики, везде и всюду вокруг себя видевшие тогда заговоры. Можно сказать, что действительно Москва тогда кишела ими. Мы натолкнулись на следы военной организации Савинкова, генерала Брусилова, Национального центра <…> наконец, на монархические организации, в некоторых из которых участвовали немцы. Необходимо было разобраться со всем этим, необходимо было выяснить, с кем из них нам было по дороге, некоторые из них – правые монархические и немецкие организации были нам прямо враждебны, и мы могли относиться к ним не с меньшей решительностью, чем к большевикам»[38].

Отделы СВР были созданы в Петрограде, Вологде, Архангельске и Омске. Крупнейшим отделом был Петроградский с сильной военной организацией. Группа офицеров левых политических взглядов через члена ТНСП Л. А. Каннегисера попросила одного из руководителей партии В. И. Игнатьева «организовать для них военный и политический штаб». Был создан военный штаб, в который вошли генералы А. И. Верховский и М. Н. Суворов. В скором времени новая организация вступила в СВР. Были назначены военные коменданты районов города. Штаб договорился с военной организацией ПСР о фактическом объединении. Был создан совместный штаб, в который от ПСР вошли один из руководителей партии А. Р. Гоц и полковник Постников. Помимо двух офицерских организаций штабу подчинялись: броневой дивизион, морская минная дивизия, отдельные группы военнослужащих частей Петроградского гарнизона, рабочие группы, особенно сильные на Обуховском сталелитейном заводе, рабочие которого славились давними революционными традициями и, как значительная часть кадрового пролетариата, успели к весне 1918 г. отойти от былых большевистских увлечений. СВР устраивал своих сторонников в различные воинские части. Планировалось поднять восстание в Петрограде. Планы СВР строились на основе договоренности с союзниками о высадке в Архангельске. Руководители штаба справедливо опасались, что их сил для захвата и удержания власти в Петрограде и других городах России явно недостаточно.

2. Запутанный клубок противоречий. Международный аспект революции и его отражение на Русском Севере

Оставим на время СВР и рассмотрим, как складывались отношения союзников с различными участниками Гражданской войны в России и какую роль играл Архангельск в планах противоборствующих сторон.

Несмотря на огромное число различных союзнических делегаций и миссий, приезжавших в Россию во время войны, союзные с Россией державы плохо понимали, что происходит у ближайшего союзника. Наиболее ярко это проявилось в отчетах лидеров делегаций Англии и Франции, вернувшихся домой из Петрограда, участвовавших в начале февраля 1917 г. в работе межсоюзнической конференции. Петроград сотрясали забастовки, превратившиеся через несколько дней в революцию, а глава делегации Великобритании военный министр А. Милнер и глава делегации Франции министр колоний Г. Думерг считали, что все слухи о потрясениях, которые якобы ждут Россию, являются несколько преувеличенными. Милнер сообщал военному кабинету: «…В разговорах о революции было много преувеличений и особенно относительно предполагаемой нелояльности армии»[39]. Думерг был еще более оптимистичным. В интервью корреспонденту газеты «Матэн» он заявил: «Я привез превосходные впечатления о поездке. Из всех разговоров, которые я имел, и из всего, что я видел, ясно, что Россия единодушно настроена продолжать войну до полной победы»[40]. В непонимании обстановки военные не отставали от штатских. Генерал Э. де Кастельно, один из командующих французской армией в годы Первой мировой войны, глава военной миссии на конференции, побывавший на Восточном фронте, отмечал недостаток вооружения русской армии, плохую работу транспорта, но подчеркивал: «Дух войск показался мне превосходным, люди сильны, хорошо тренированы, полны мужества, с прекрасными светлыми и кроткими глазами…»[41] Голоса немногих умных иностранных наблюдателей, давно находившихся в России и понимавших эту страну лучше многих русских, мало кого убеждали. Посол Франции в России М. Палеолог, прощаясь с руководителями французской делегации, просил их передать предостережение президенту и премьер-министру: «В России готовится революционный кризис, он чуть было не разразился пять недель тому назад, он только отложен. С каждым днем русский народ все больше утрачивает интерес к войне, и анархический дух распространяется во всех классах, даже в армии. <…> Мой вывод, что время больше не работает на нас, по крайней мере в России, что мы должны уже теперь предвидеть банкротство нашей союзницы и сделать из этого все необходимые выводы»[42].

Революция в России, которую ни правительство, ни общественное мнение в странах – союзниках России не ожидали, вызвала на первых порах радостный отклик. Союзники, все время подчеркивавшие в своей пропаганде, что демократии ведут войну против реакционных монархий, не могли ничего возразить, когда им указывали на их союзника – самую реакционную монархию Европы. Победа русской революции перечеркнула этот аргумент. Больше всего революцию в России приветствовали в США. Американцы не вступали в войну на стороне Антанты во многом из-за нежелания быть в союзе с царской Россией. Победа революции уничтожила последний аргумент против вступления в войну. 6 апреля 1917 г. США объявили войну Германии и ее союзникам. Такие же радостные тенденции преобладали и в Европе. Долгое время в Англии и во Франции считали, что Февральская революция произошла вследствие патриотических чувств русского народа, а царизм был свергнут, чтобы не мешать армии одержать победу. Лондонская «Таймс», близкая к правительству, приветствовала революцию «как победу в военном движении» и объясняла, что «армия и народ объединились, чтобы свергнуть силы реакции, которые душили народные стремления и связывали национальные силы»[43].

Эти настроения были еще сильнее во Франции, где считали, что в России 1917-го произойдет то же, что во Франции 1792-го – мощный взрыв патриотизма, который приведет союзников к победе. Газета «Петит републик» писала о «триумфе либерализма» как о начале решающего этапа в борьбе против «германского варварства»[44]. Не обошлось без столь любимых в Европе пошлых сентенций о загадочной славянской душе. «Ревю блю» утверждал, что революция произошла как «взрыв возмущения славянской души против ее внешних врагов и тех, кто пытается ее задушить внутри страны»[45]. Страстной верой в победу союзников, в успех новой революционной армии пронизано обращение лидеров Французской социалистической партии Ж. Геда, А. Тома, М. Самба к А. Ф. Керенскому – единственному министру-социалисту в правительстве. Однако установление двоевластия в стране, приказ № 1, фактически уничтоживший русскую армию как боевую силу, все углубляющийся экономический, социальный и политический кризис стали внушать союзникам все большую тревогу. Положение на Западном фронте было очень тяжелым. Участия в войне армии США до 1918 г. ждать не приходилось. Поэтому стремительное ослабление России могло привести к поражению Антанты в войне. Для укрепления патриотического духа союзников и желания воевать в Петроград и Москву направлялись одна за другой делегации социалистов из стран Антанты. Но найти общий патриотический язык ни с рабочими, ни с эсеро-меньшевистским руководством Советов, не говоря уже о большевиках, им не удалось. Из Франции прибыла делегация, в которую входили М. Кашен, Мутэ и Э. Лафон. Но французских и английских социалистов ждал в России ледяной прием со стороны их русских товарищей. Еще до того, как делегация успела приехать в Россию, к ней относились как к агентуре англо-французского империализма. Кашен жаловался Палеологу на враждебный прием в Петроградском совете: «Вместо того чтобы принять нас как друзей, нас подвергли настоящему допросу и в таком тоне, что я ждал момента, когда мы будем вынуждены уйти»[46]. Французов обвиняли в колониальной политике в Африке и Индокитае, а англичан – в угнетении Индии, Ирландии и других стран. Попытка гостей говорить о подъеме патриотического духа или робкая критика идеи фикс «мир без аннексий и контрибуций» встречали гневную отповедь. Западные социалисты были ошарашены таким приемом, и один из них поделился с коллегами мнением об увиденном: «Господи! Если это демократия, то такая демократия в нашей стране нам не нужна!»[47]

Провал всех усилий союзников заставить воевать русскую армию наводил их на мрачные размышления. Но их ждали более тяжелые времена. Октябрьский переворот означал решительный отказ России от прежнего курса внешней политики. Сразу же после прихода к власти большевики опубликовали «Обращение к народам и правительствам воюющих государств», т. н. «Декрет о мире»: «Рабочее и крестьянское правительство <…> предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире. Справедливым или демократическим миром правительство считает немедленный мир без аннексий <…> и без контрибуций»[48].

Призыв к немедленному заключению мира со стороны страны с развалившейся армией, часть территории которой была оккупирована войсками противника, был радостно встречен в Германии и с негодованием в Париже, Лондоне и Вашингтоне. Известия об Октябрьском перевороте союзники встретили ледяным молчанием. Как и русские противники большевиков, они считали, что речь идет о коротком инциденте, который вскоре будет ликвидирован. Газеты поливали большевиков потоками грязи, и даже самые респектабельные из них не стеснялись опускаться до уровня бульварного антисемитизма. «Таймс» утверждала: Ленин и «несколько его сообщников являются авантюристами германо-еврейской крови и оплачиваются германцами, чья единственная цель заключается в использовании невежественных масс в интересах своих хозяев в Берлине»[49]. В течение многих недель правительства союзников и их представители в России полностью игнорировали новую власть.

Большевики, проявившие при взятии власти колоссальную волю и энергию, часто не очень представляли, что им теперь делать в различных областях управления государством. Ленин не мог понять, для чего нужен Комиссариат иностранных дел, кроме как разрушить всю систему международных отношений и закончить войну. Троцкий после назначения на пост наркома иностранных дел считал, что это ненадолго: «Какая такая у нас будет дипломатическая работа, вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку»[50].

Большевики продолжали свое мирное наступление. Заключение мира для большевистской власти, как, впрочем, для любой другой, которая бы управляла Россией, являлось насущной необходимостью. Страна в ноябре 1917 г. не могла больше воевать. Ленин это четко и ясно понял и сделал выводы. Другие русские политики это поняли слишком поздно или находились в плену таких «буржуазных» заблуждений, как понятие о чести, достоинстве, верности и т. д. Хотя Троцкий предполагал скоро «закрыть лавочку», советское дипломатическое наступление на всех фронтах продолжалось. В отличие от развалившейся армии, дипломатия Страны Советов вела себя очень активно. 9/22 ноября Троцкий объявил о намерении советского правительства опубликовать секретные дипломатические документы. Поскольку с противниками Антанты у России никаких соглашений не было, то удар был нанесен по союзникам России – Англии, Франции и Италии и оказал большую услугу германской пропаганде, которая теперь с фактами в руках могла обвинять Антанту в ведении захватнической войны.

20 декабря 1917 г. в Брест-Литовске, где находилась ставка немецкого командования Восточного фронта, начались переговоры между советской делегацией и представителями центральных держав. Немецкая делегация на первом этапе переговоров состояла только из военных во главе с генерал-майором М. Гофманом. Главной целью этого этапа переговоров для немцев являлось немедленное заключение перемирия и отправка максимально большого количества солдат с Восточного фронта на Западный. Министр иностранных дел Австро-Венгрии граф О. Чернин писал о преобладающем в Германии мнении о переговорах с Россией: «Чем меньше Ленин пробудет у власти, тем скорее нужно приступать к переговорам, потому что какое бы правительство не заступило его, оно все равно уже не возобновит войну <…>. Немецкие генералы, возглавляющие <…> всю германскую политику, сделали <…> все возможное для того, чтобы свергнуть Керенского и заменить его “чем-нибудь другим”. Это другое теперь заступило на его место и желает заключить мир, то есть необходимо взять быка за рога, сколько бы сомнений не внушали бы нам партнеры»[51].

Еще до начала переговоров в Бресте немцы начали массовую переброску войсковых частей на Запад. Генерал Э. Людендорф писал: «Соотношение сил складывалось для нас так благоприятно, как никогда»[52].

Впрочем, немецких и австрийских политиков и военных часто охватывали сомнения в правильности избранного ими пути. Чернин вспоминал: «Они (большевики. – Л. П.) начинают с того, что разрушают все, что напоминает труд, благосостояние и карьеру, и уничтожают буржуазию. О “свободе и равенстве” в их программе, очевидно, больше нет речи. Они зверски угнетают все, что не подходит под понятие пролетариата. Русские буржуазные классы почти так же трусливы и глупы, как немцы, и дают себя резать, как бараны.

Разумеется, этот русский большевизм является европейской опасностью, и, будь мы в состоянии привести нужную страну не только к заключению мира, но и к введению законного порядка, было бы правильно не вступать с этими людьми в переговоры, а просто идти на Петербург <…>, но такой силы у нас нет, потому что для нашего спасения необходимо возможно скорее достигнуть мира…»[53] Главой делегации РСФСР на первом этапе переговоров в Бресте был назначен член РСДРП с 1902 г., ближайший друг Троцкого А. А. Иоффе. Мы не будем подробно останавливаться на проходивших в несколько этапов Брестских мирных переговорах. Отметим только, что в этих событиях, сыгравших большую роль в судьбах Европы, трагическое и комическое тесно переплетаются. Как писал гениальный русский ученый М. М. Бахтин о романе Достоевского «Преступление и наказание»: «Характерно, что и само место действия романа – Петербург <…> – на границе бытия и небытия, реальности и фантасмагории, которая вот-вот рассеется, как туман, и сгинет»[54]. В 1917–1918 гг. многим гражданам России казалось, что большевистская власть вместе со всеми ее чудовищными преступлениями вот-вот сгинет, но чуда не произошло.

На переговорах между поверженной страной и наглым, самоуверенным победителем большая трагедия сопровождалась малой. Член группы военных консультантов при российской делегации генерал-майор В. Е. Скалон, вышедший на минуту из комнаты, где проходило совещание российской делегации, для того, чтобы взять карту, не вернулся. Он был найден в своей комнате умирающим с револьвером в руке, из которого только что пустил себе пулю в висок. Через несколько минут Скалон скончался, не приходя в сознание. На столе лежала записка к жене: «…не суди меня, прости, я больше жить не могу, благословляю тебя и Надюшу. Твой до гроба. Володя»[55].

Но и комического в Бресте хватало. Комическим был состав российской делегации, куда, с целью соблюсти декорум народного представительства, кроме большевистских и левоэсеровских лидеров и военных специалистов вошли матрос, солдат, крестьянин и рабочий. Наиболее комической фигурой был представитель русской деревни Р. И. Сташков. О том, что в состав делегации должен был войти представитель многомиллионного крестьянства, большевики вспомнили в самый последний момент, когда автомобили с делегацией направлялись к Варшавскому вокзалу. По дороге им попался настоящий крестьянин «в зипуне, с котомкой», преклонных лет. «…на одной из темных и пустынных в те дни петербургских улиц, – вспоминал подполковник Д. Г. Фокке. – …Старик-крестьянин. Остановились. – Куда идешь? – На вокзал, товарищи. – Садись, подвезем. – Старику – что: сел, поехал. Только подъезжая к Варшавскому вокзалу, засуетился старик: – Да мне не этот, товарищи! Мне бы на Николаевский. За Москву мне ехать. Старика, однако, не отпустили. Стали его о партийной принадлежности спрашивать: какой партии будешь? – Эсер я, товарищи, у нас все эсеры! – Левый или правый? – В те времена, конечно, правым никто не сказывался. – Левый товарищи, самый, что ни на есть левеющий.

Тут же решили, что для “полномочного представителя русского крестьянства” больших данных и не требуется»[56].

В Бресте Сташков был, наверное, самым счастливым членом русской делегации. Больше всего ему нравились обеды: «У крепкого старика была своя “программа-максимум” по отношению к подававшемуся за столом вину, которому Сташков отдавал за обедом усиленную честь. Никогда не отказывался, но заботливо осведомлялся у соседей: – Которое покрепче? Красненькое, беленькое – нам все равно, только бы поздоровее было. Программу “представителя крестьянства” – удовлетворяли, как могли, и качеством, и количеством. К концу обеда Сташков и без того не бледный, налившимся, благодушно-довольным лицом, оправдывал репутацию “красного” делегата»[57].

Русская делегация в Бресте предложила заключить демократический мир без аннексий и контрибуций. Но немцы отклонили это предложение, т. к. союзники России отказались участвовать в переговорах. Гофману скоро надоела демагогия Иоффе, и он в резкой форме напомнил российской делегации, кто является истинным хозяином положения: «С точки зрения Верховного Командования я, прежде всего, должен выразить удивление, что со стороны русской делегации предлагаются условия, которые были бы понятны только в случае военного разгрома Германии и ее союзников. Я полагаю, что фронтовая обстановка противоречит этому, и считаю своим долгом это подчеркнуть…»[58] О мире без аннексий и контрибуций, заявили немцы, можно было бы говорить, если бы в переговорах участвовали союзники России. К заключению мира без аннексий немцы были готовы, только понимали они его весьма своеобразно. Глава немецкой делегации на третьем этапе переговоров статс-секретарь МИДа Германии Р. фон Кюльман потребовал: «Польша, Украина, Литва и Прибалтийский край уже не Россия»[59].

Немцы боялись невероятной способности большевиков разлагать армии и государства. Уже на первом этапе переговоров Гофман решительно выступил против братаний[60]. Русскую армию уже полностью разложили, а вдруг братание, не дай бог, разложит немецкую. Немцам, вложившим большие средства в победу большевиков, пришлось убедиться, что большевики относились к ним так же, как к Антанте, и мечтали о немецкой революции, на разжигание которой не жалели ни денег, ни усилий. 27.12.1917 (09.01.1918) переговоры возобновились. Во главе российской делегации стал Троцкий. В первый же день генерал Гофман, еле сдерживая ярость, заявил: «Передо мной здесь лежит целый ряд телеграмм и воззваний, подписанных господами представителями русского правительства и русского командования, в которых частью поносится бранью германская армия и германское верховное командование, частью же содержатся воззвания революционного характера, обращенные к нашим войскам. Эти радиотелеграммы и воззвания, без всякого сомнения, противоречат духу заключенного между обеими армиями перемирия. От имени германского верховного командования я самым решительным образом протестую, как против формы, так и против содержания этих телеграмм и воззваний»[61]. Но пропаганда усиливалась, при этом большевики совершенно спокойно, как тогда, когда брали деньги у немцев на революционную пропаганду в России, теперь получали значительные суммы от американцев на ведение антивоенной пропаганды в Германии. Средства были предоставлены Р. Робинсом – главой американской миссии Красного Креста в России и Э. Сиссоном – представителем Комитета общественной информации в России. Для ведения пропаганды в Германии и Австро-Венгрии при Наркомате иностранных дел был создан специальный отдел, возглавлявшийся одним из самых талантливых большевистских публицистов К. Б. Радеком. Большевики решили в ответ на откровенно грабительский характер германских требований усилить пропаганду. В Берлин потоком шли прокламации с призывами к восстанию, убийству офицеров и императора Вильгельма. С большевиками становилось все труднее. 8 января 1918 г., в начале нового раунда переговоров в Брест прибыла советская делегация. Радек, новый член делегации, швырнул из окна останавливающегося поезда пачку прокламаций в немецких солдат на перроне.

Финал брестских переговоров известен. Сила была на стороне Германии. На короткий период времени план немецкого генштаба блестяще сработал. Россия теряла Царство Польское, Украину, Финляндию, Эстляндию, Лифляндию. Но надежды Германии на победу оказались тщетными. Войска, переброшенные на Западный фронт, сражались неохотно. Немецкие генералы не узнавали своих солдат. Посольство РСФСР в Берлине превратилось в центр революционной пропаганды. Немцы по достоинству оценили действия большевиков. В октябре 1919 г., когда катастрофа на Западном фронте была неминуема, заместитель министра иностранных дел Германии фон Кригге умолял советского посла Иоффе: «Сделайте на Западном фронте то же самое, что вы сделали на Восточном, то есть разложите фронт. Сумму мы не называем. Любые миллионы или даже больше получите. Дадим столько, сколько скажете»[62]. Но было уже слишком поздно. Никакая большевистская пропаганда не могла спасти Германию. Да и сами большевики были абсолютно в этом не заинтересованы. Разгром Германии дал возможность ликвидировать Брестский мир.

Четко выраженное желание немцев навязать России чудовищные условия мирного договора, наступление немецких войск после отказа его подписать, капитуляция 3 марта в Бресте показали большевистским руководителям, что в крайнем случае надо попытаться оказать сопротивление. Особую ненависть к немцам испытывал глава делегации на переговорах Троцкий. Полуофициальный британский представитель в России Р. Локкарт писал в дневнике 15 февраля 1918 г., сразу же после разговора с Троцким: «Имел двухчасовой разговор с Л. Д. Т. (Львом Давыдовичем Троцким). Его озлобление против Германии показалось мне вполне честным и искренним <…>. Он оскорблен в своем достоинстве. Он полон воинственного возмущения против немцев за унижение, которому они подвергли его в Бресте»[63]. Учитывая всеобщее недовольство в стране, в том числе в правящих партиях большевиков и левых эсеров, французский посол Ж. Нуланс, несмотря на свое непримиримое отношение к большевикам, в конце января 1918 г., после срыва переговоров предложил советскому правительству помощь союзников в случае отказа от подписания сепаратного мирного договора с Германией.

Но, несмотря на то что 7-й съезд РКП(б) 14 марта 1918 г. ратифицировал мирный договор, Германия захватывала все новые территории России. Ряду большевистских лидеров война казалась неминуемой, и, несмотря на отсутствие каких-либо положительных результатов, они обращались к союзникам за военной помощью. 21 марта Троцкий отправил во французскую военную миссию официальное послание: «Имею честь просить от имени Совета народных комиссаров технического сотрудничества французской военной миссии в реорганизации армии предпринимаемой правительством». Он просил союзников прислать несколько сот французских армейских и столько же британских морских офицеров для организации Красной армии[64]. Большевики настолько отчаянно нуждались в военных специалистах, что готовы были поставить формирующуюся Красную армию под командование иностранных офицеров. По счастливому стечению обстоятельств этих офицеров не нужно было отзывать из фронтовых частей и отправлять в Россию. В марте в Москву прибыла большая французская военная миссия во главе с генералом Бертелло из Румынии, где она занималась реорганизацией румынской армии. Совещание военных представителей стран Антанты в Москве предложило Троцкому воспользоваться услугами этой миссии, но посол Нуланс был настроен категорически против оказания какой-либо помощи большевикам. Миссии было приказано немедленно возвращаться во Францию.

Но практические вопросы борьбы с расширяющейся немецкой агрессией вынуждали большевиков и союзников действовать совместно. Особенно тревожная ситуация сложилась в Финляндии, где белофинны при поддержке высадившихся германских войск одержали победу в гражданской войне. Союзники боялись захвата немцами и финнами Мурманска и Архангельска. Поэтому в этих районах они пошли на сотрудничество с большевиками. 1 марта 1918 г. руководители Мурманского совета направили тревожное послание в Совнарком, где сообщали о возможном наступлении немцев и финнов на Русский Север. Никаких реальных сил не было. Красная армия в Мурманске насчитывала 100 штыков и немногочисленную дорожную охрану[65]. Сообщая о доброжелательном отношении представителей союзников, председатель Краевого совета А. М. Юрьев спрашивал: «В каких формах может быть приемлема помощь живой и материальной силой от дружественных держав?» В тот же день он получил ответ Троцкого: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий и противопоставить все против хищников»[66]. Получив официальное разрешение Москвы, 2 марта 1918 г. на совместном заседании представителей совета Центромура и союзных миссий было принято т. н. «словесное, но дословно запротоколированное соглашение о совместных действиях англичан, французов и русских по обороне Мурманского края». Хотя, согласно соглашению, «Высшая власть в пределах Мурманского района принадлежит Мурманскому совету», но «высшее командование всеми вооруженными силами принадлежит Мурманскому военному совету из трех лиц – одного по назначению советской власти и по одному от англичан и французов»[67]. Таким образом, в Мурманском военном совете решающее слово принадлежало союзникам, тем более что глава совета генерал-майор Н. И. Звегинцев был участником антибольшевистского подполья и делал все, чтобы использовать союзников для свержения большевиков. Первоначально союзные силы в крае были незначительны. 6 марта в Мурманске высадились 170 британских морских пехотинцев. В городе находился контингент сербских войск, направлявшихся на Западный фронт с Румынского. Часть сербов осталась в Мурманске. В марте в Мурманск приплыли британский крейсер «Кокрейн» и французский крейсер «Адмирал Об», с которых в город высадились десанты английских и французских солдат.

Командующий британской эскадрой на Севере России контр-адмирал Т. У. Кемп понимал, что этих войск явно недостаточно для отражения наступления со стороны немцев и белофиннов. Он еще в конце февраля обратился к британскому правительству с просьбой об отправке в Мурманск 6 тыс. солдат, но т. к. немцы вели отчаянные атаки на Париж и, неся огромные потери, медленно продвигались вперед, на счету у союзников был каждый солдат, и ему было отказано. (О Финляндии см. отдельную главу.)

Но запутанный клубок противоречий был не только на окраинах. Такая же ситуация была и в центре страны. Большевистское правительство оказалось между молотом и наковальней. Немцы захватывали все новые и новые районы в Закавказье, на Дону и на Кубани, при этом требовали от большевиков убрать все контингенты Антанты с русской территории, а союзники давили на большевиков, добиваясь их согласия на союзную интервенцию в России, направленную против немцев. Большевики пытались лавировать. По свидетельству Р. Б. Локкарта: «Если немцы были слишком настойчивыми в своих требованиях, большевики угрожали им интервенцией союзников. Если союзники старались навязать интервенцию большевикам, они рисовали ужасную картину опасностей наступления немцев на Москву»[68]. Большевики ненавидели и тех и других. Только весной 1918 г. сильнее была ненависть к немцам, а с лета 1918 г., после восстания Чехословацкого корпуса и высадки союзников в Архангельске, перевесила ненависть к Антанте.

Весной 1918 г. быстрота и решительность немецких действий заставили большевиков искать сотрудничества с Антантой. В такой обстановке они готовы были принять помощь даже от «англо-французского империализма». По свидетельству Локкарта: «Троцкий <…> говорил о войне, как если бы она была неизбежна. Когда я спросил его, примет ли он интервенцию союзников, он ответил, что уже запросил союзников, чтобы они сделали предложение. Он хотел гарантий о невмешательстве во внутренние дела России. Я тогда спросил его, можем ли мы, если союзники придут к соглашению в этом пункте, устроить получасовое совещание, чтобы набросать план соглашения? Ответ его был характерен – “когда союзники договорятся между собой, я уделю Вам не полчаса, а целый день”»[69]. Ряд руководителей союзных стран, получая обнадеживающую информацию от своих агентов в России, склонялись к мысли, что, может быть, удастся осуществить интервенцию с согласия большевиков и оказать им помощь в создании армии. Это признавал и такой ненавистник большевиков, как У. Черчилль: «С поразительной энергией создавалась Красная армия для защиты революции в России»[70].

Но многие слова и обещания Троцкого и других лидеров большевиков были не более чем попыткой выиграть время и сохранить власть тогда, когда их основные враги сцепились в смертельной схватке. В этой обстановке взаимного недоверия произошел ряд событий, окончательно взорвавших робкие попытки наладить отношения между союзниками и большевиками. Первым из них была высадка небольшого японского отряда 4 апреля 1918 г. во Владивостоке под предлогом защиты жизни и имущества иностранных подданных. 7 апреля отряды связанного с японцами атамана Г. М. Семенова начали наступление на Читу.

Высадка японцев ухудшила отношения между большевиками и союзниками. Попытка А. Дж. Бальфура успокоить большевиков тем, что японцы пришли «помогать» русским, вызвала вполне справедливый вопрос Ленина: «Каким русским?»[71] Но высадка японцев косвенно вызвала еще одну проблему, которой суждено было сыграть роль катализатора Гражданской войны от Волги до Дальнего Востока – восстание Чехословацкого корпуса. К концу мая положение в корне изменилось. Большевистские лидеры понимали, что только Германия, подписавшая мирный договор, является единственной страной, готовой иметь с ними дело. На это повлияло изменение немецкой политики. В середине мая правительство Германии уведомило Ленина, что больше не будет захватов российских территорий. Ленин понял, что его режиму опасность не грозит. В отношениях с Антантой большевики все больше убеждались, что никакие обещания, данные им отдельными дружески настроенными к ним английскими и французскими представителями, типа Локкарта, никогда не будут выполнены. Все просьбы Троцкого о военной помощи оставались без ответа. Высадка японцев, восстание Чехословацкого корпуса, усиление военного присутствия Антанты в Мурманском крае привели к тому, что было определено еще Брестским миром – Антанта вступила в вооруженную борьбу с Советской Россией.

3. Освобождение Русского Севера

24 мая в Мурманск прибыл талантливый военный генерал Ф. К. Пуль, свободно владеющий русским языком, но относившийся даже к руководителям антисоветского движения в Мурманском крае генералу Н. И. Звегинцеву и капитан-лейтенанту Г. М. Веселаго, по свидетельству британского генерала Ч. Мейнарда, как «хозяин относится к паре своих слуг, постоянно давая им понять, что они должны помнить о своей ответственности и делать все для процветания его дома и, при этом не сомневаясь ни секунды в том, что все их действия должны в точности следовать его заранее обдуманным планам»[72]. Пуль являлся решительным сторонником интервенции без согласия большевиков. В конце мая в Вологде, куда из Москвы выехали посольства всех государств Антанты, состоялось совещание союзных представителей России, на котором обсуждался вопрос об интервенции в Россию. Совещание единогласно приняло постановление, предложенное Нулансом: «…в крайнем случае, мы должны высадить войска и против воли большевиков»[73]. Это решение поддержал даже Локкарт. 3 июня 1918 г. Верховный совет Антанты утвердил ноту № 31 «Союзническая интервенция в русские союзные порты». Речь шла о Мурманске и Архангельске. Интервенция была направлена против немцев, но без согласия советского правительства.

Так как различных союзнических миссий в России было очень много, и часто одна не знала, что делает другая, все искали контакты с антибольшевистскими силами в России. Часто различные миссии одной и той же страны не имели ни малейшего понятия о работе друг друга. Локкарт свидетельствовал: «У нас были небольшие миссии по всей России, и у каждой миссии была своя политика <…>. Были, однако, другие британские уполномоченные, которые осуждали мою политику и, не будучи осведомлены о моих действиях, интриговали против меня. Дело в том, что в наших различных миссиях была неразбериха. Не было ни одной на правах полного авторитета <…>. Поскольку одновременно семь различных политик не могут быть названы политикой, британской политики не существовало»[74]. Такая же картина наблюдалась и у французов. Отсутствие единой политики и полный разнобой политических мнений, от поддержки большевиков до связей с крайними монархистами, препятствовали успешной работе союзников с антибольшевистским подпольем больше, чем действия ВЧК. Чайковский писал о контактах СВР с союзниками: «Много внимания уделялось переговорам с представителями союзных миссий, преимущественно французской. <…> иностранцы хотели вступить в переговоры и обещали крупные средства и Союзу Возрождения, и Правому Центру, и Б. Савинкову с его организацией офицеров в Москве и окрестных городах. Переговоры сводились, конечно, к помощи нам союзников сорганизовать свои собственные боевые силы, средствами и защитой от германского натиска <…> каждая группа думала, что она со своими небольшими силами смогла бы при материальной и боевой помощи союзников <…> считаться центральной и руководящей всей вооруженной борьбой с германцами и большевиками, что, конечно, делало ее очень несговорчивой (неразборчиво). На деле же все группы были одинаково слабы <…>. Когда это, наконец, было обнаружено, решено было предъявить им ультиматум: или говорить с нами, или мы прекращаем всякие переговоры и отныне отказываемся от всякой помощи»[75].

В отношениях с союзниками было много проблем. Военный представитель Британии генерал А. Нокс являлся сторонником решительной, бескомпромиссной борьбы с большевиками, а Локкарт был убежденным сторонником сотрудничества с ними. В донесениях союзных представителей в России бросается в глаза их абсолютное незнание антибольшевистского лагеря. В посланиях в Лондон Локкарт утверждал, что СВР был основан Савинковым, Нуланс делал ту же ошибку: «Единственным человеком действия в Союзе Возрождения России был знаменитый Б. Савинков»[76]. Вообще иностранцы относились к Савинкову во много раз более восторженно, чем русские, хорошо знавшие ему цену[77]. Неудивительно, что союзники, совершенно запутавшись в стремительно меняющейся обстановке постреволюционной России, мало чем могли помочь антибольшевистскому подполью.

Деньги для помощи бесчисленным подпольным организациям союзники находили без проблем в самой России. Попытки получить деньги у русских торгово-промышленных кругов заканчивались полным провалом у всех подпольных организаций различных направлений и даже для посланных специально с этой целью в Москву представителей Добровольческой армии. Но союзники решали эту проблему очень просто. Деньги у российских капиталистов можно было получить, гарантируя возврат хотя бы части этой суммы на Западе. Локкарт рассказывал: «Хотя банки и были закрыты, а все операции с иностранной валютой незаконны, денег все же легко было достать. Много русских имели скрытые запасы денег в рублях. Они должны были обменять их на письменные обязательства о выплате в Лондоне»[78].

СВР планировал поднять восстание в Петрограде, но разоружение его ударной силы – Морской минной дивизии сделало это восстание невозможным. Сильная организация СВР действовала в Вологде. Она находилась в тесном контакте с посольствами союзников, переехавших из Москвы в Вологду. Союзники финансировали вологодское отделение и обещали высадить десант в Архангельске. О руководителях организаций в Вологде и о будущих членах Верховного управления Северной области (ВУСО) Чайковский писал: «Это были мои старые знакомые – Сергей Семенович Маслов и Яков Тимофеевич Дедусенко. С первым меня связывала в прошлом совместная работа в кооперативном деле, именно в Северной области и в Совете Крестьянских Депутатов в Петербурге, а со вторым в Союзе Городов во время войны <…>. Более подходящих по своим способностям и прошлому опыту кандидатов для организации Северной области трудно было подыскать. При этом, хотя оба они были правыми с.-р., но не делали из своей партийности альфы и омеги своей общественной работы, а подчиняли ее <…> служению Родины и общечеловеческим задачам. <…> Центром их организации была Вологда, откуда они вели свое дело в Архангельске и Вятке. <…> Уже тогда они предлагали мне принять более близкое участие в устроении Северной области <…>. Но мне тогда это предложение казалось несерьезным, как несовместимым с обязанностями, возложенными на меня Союзом Возрождения, и я отказался. Так дело обстояло до самого приезда в Вологду по пути в Сибирь.

К этому времени стало известно, что в Мурманске уже находится союзная эскадра и что в Архангельске можно ожидать союзного десанта в ближайшем будущем. В Вологде в это время у них уже была довольно обширная межпартийная организация, состоящая из с.-р., кадет и объединенных н. с.»[79].

СВР в Вологде установил связь с офицерской организацией полковника Курочкина и польскими легионерами. Из Петрограда в Вологду были переброшены офицеры – члены СВР. Некоторые из них поступили на службу в штаб командующего Северо-Восточным участком завесы М. С. Кедрова. Первоначально Чайковский решительно отказывался от предложения возглавить будущую власть в Архангельске. Он приехал в Вологду, по его свидетельству, «чтобы ликвидировать свои личные дела»[80]. Но затем «дедушка русской революции» Чайковский дал себя уговорить «бабушке русской революции» Е. К. Брешко-Брешковской. После двухнедельного пребывания в Вологде он отправился в Архангельск. П. А. Сорокин, сопровождавший Чайковского часть пути, вспоминал: «В конце июня Николай Чайковский отбыл из Вологды на пароходе. Я изменил внешность и присоединился к нему в Устюге. Наш путь в Архангельск был опасным предприятием. Если бы коммунисты узнали, кто мы, нам пришлось бы по-настоящему туго. За три дня путешествия на пароходе мы несколько раз едва избегали опознания <…>. В конце концов мы решили, что Чайковский продолжит свой путь, а я вернусь в Устюг, чтобы закончить подготовку к свержению местных коммунистических властей в Устюжско-Котласском регионе»[81].

В Архангельске Чайковский с головой ушел в подготовку переворота. В письме дочерям в Англию от 14 августа 1918 г. он описывал свою жизнь в Архангельске до переворота: «Я приехал сюда в середине июля. <…> Больше трех недель мне пришлось жить здесь под фальшивым именем с измененной внешностью, в то время как подготовка свержения большевистской власти шла под моим председательствованием. Это было очень трудное и рискованное приключение, которое могло очень легко закончиться фатально»[82].

Чайковский и другие руководители СВР являлись далеко не единственными противниками большевиков, приехавшими в Архангельск. В Петрограде было большое число офицерских организаций, в основном правых взглядов, но в большинстве считавших, что необходимо продолжать борьбу с немцами совместно с союзниками. Деятельность их сводилась к накоплению сил и средств и к отправке офицеров в центры антибольшевистской борьбы. Наиболее инициативные члены этих организаций понимали бесперспективность продолжения деятельности и искали новые пути борьбы с немцами и большевиками. Одним из таких офицеров был капитан 2-го ранга Георгий Ермолаевич Чаплин. Боевой офицер, начавший военную карьеру с участия в Русско-японской войне, куда он отправился добровольцем, оставив учебу в Санкт-Петербургском технологическом институте. В годы Первой мировой войны он воевал на английской подводной лодке, а затем командовал миноносцем «Михаил Архангел». Блестяще владея английским языком и будучи для англичан своим человеком, он установил тесные связи с английским морским атташе, сторонником решительной борьбы с большевиками командором 1-го ранга Ф. Кроми. Первоначально он хотел продолжить войну в составе британского военного флота, но вскоре переговоры с Кроми и другими военно-морскими представителями союзных держав приняли совсем иное направление. Опасаясь сдачи Балтийского флота немцам, союзники предложили Чаплину взорвать русские корабли. К тому же их беспокоило намерение «немцев занять на Мурмане бухту Печенегу для устройства там же базы для подводных лодок»[83]. В конце концов, было решено, что Чаплин организует отправку офицеров в Мурманск для усиления сил союзников. Чаплину наряду с энергией, храбростью, организаторским талантом были свойственны удивительное легкомыслие и преувеличенное самомнение. Он верил, что ему принадлежала инициатива занятия союзниками Архангельска: «Тогда же мной было поставлено, а союзниками принято непременное условие – занятие ими также и Архангельска в расчете создать под их охраной новый безопасный район для создания Белой армии»[84]. Было решено, что Чаплин отправится в Архангельск для подготовки переворота, а организация в Петербурге будет заниматься подбором людей для переброски в Архангельск. Чаплин пытался найти офицеров, готовых отправиться вместе с ним в Архангельск, но его ждало разочарование. Он писал: «На большинство наших предложений ехать на север следовал вопрос о том… сколько мы в состоянии платить жалованья и… отказ»[85]. Он смог уговорить отправиться на Север только 20 человек.

Уникальная отличительная черта воспоминаний Чаплина – его хорошее отношение к англичанам: «Надо отдать должное союзникам, вернее англичанам. С того же дня, как было решено вместе работать, мы от них ни в чем отказа не получали. Всё, что было в их силах, – было ими сделано, даже в мелочах. Первой существенной помощью была выдача мне английского паспорта, без которого я не смог бы так бы свободно разъезжать между Петербургом, Вологдой и Архангельском и работать, чувствуя себя более или менее в безопасности»[86].

После поражения белых Англия стала для Чаплина второй родиной. Он поселился в ней, получил английское гражданство. Во время Второй мировой войны был призван в британскую армию, и капитан 2-го ранга русского флота закончил войну майором британской армии, командиром части.

Переброской офицеров на Север занимался еще целый ряд организаций. Некоторые, зная о наличии в Мурманске английской эскадры, отправлялись на Север самостоятельно. Известный полярный исследователь контр-адмирал Б. А. Вилькицкий предложил советским властям организовать морскую экспедицию по доставке излишков продовольствия из Сибири в Архангельск. Вилькицкий это с успехом осуществил, но уже при других властях в Архангельске. Он писал: «Организация такой экспедиции сулила мне возможность перекинуться на Север, где большевики сидели не прочно, и связаться с Сибирью». Вилькицкий действовал в тесной связи с Кроми, который передавал ему для каждого эшелона в Архангельск специальный английский пропуск[87].

Чаплин, несмотря на отсутствие каких-либо связей в Архангельске, развил бурную деятельность. В скором времени он создал офицерскую организацию. Ему оказывали активную помощь: начальник штаба архангельского красноармейского гарнизона Н. Д. Потапов, начальник оперативного отдела князь А. А. Мурузи, командующий флотилией контр-адмирал Н. Э. Викорст и многие штабные офицеры. ВЧК делала только первые шаги, поэтому никто не заподозрил в сотруднике английской военно-морской миссии Томпсоне русского морского офицера Чаплина, хотя он действовал с потрясающим легкомыслием. Британский консул Д. Янг писал в воспоминаниях: «…русские заговорщики и представители союзников действовали с удивительной неосторожностью»[88]. Дело дошло до того, что Чаплин ухитрился потерять свой фальшивый британский паспорт, и Янгу пришлось выдать ему новый. Чаплин привлек ряд местных кадетских общественных деятелей, в первую очередь заместителя председателя Архангельской городской думы Н. А. Старцева. Авантюризм Чаплина иногда приносил и положительные плоды. Он уговорил участвовать в перевороте О. Токоя – руководителя отряда финских красногвардейцев, насчитывавшего 120 штыков. Чаплин вспоминал: «В один прекрасный день явился ко мне, как к английскому офицеру, лидер финских большевиков Токой, с просьбой отправить в Мурманск для следования в Финляндию до 120 красных финнов <…>. После долгих переговоров мне удалось убедить этого последователя Ленина, что для блага <…> финской советской республики ему необходимо предоставить всех финнов в мое распоряжение для борьбы с русскими большевиками. <…> Одним словом, результат был тот, что Токои всех своих 120 молодцов отдал всецело в мое распоряжение, и эта часть под командованием красного финна инженера честнейшим образом содействовала свержению местной советской власти. <…> Уже после ухода большевиков в бытность мою командующим вооруженными силами области, мне снова пришлось встретиться с Токоем, который мне горько жаловался, что я его обманул и что он никогда бы не согласился отдать мне своих людей, зная, что он говорит не с английским, а с русским царским офицером контрреволюционером»[89]. Чаплин привлек на свою сторону некоторые части местного гарнизона: артиллерийскую батарею и кавалерийский эскадрон. Его офицеры поступили на службу в формировавшийся в Архангельске пехотный полк и распропагандировали его.

Над подготовкой восстания работала местная организация СВР во главе с Чайковским. Чайковский со своей всероссийской известностью, с необыкновенно привлекательными человеческими качествами, известный революционер, но отрицавший революционное насилие и ненавидевший большевиков, пришелся по душе жителям Архангельска. В отличие от Чаплина, относившегося к ним с большой долей аристократического презрения, демократу Чайковскому жители Архангельска нравились. Их поддержкой он объяснял успех переворота: «К счастью, местное население <…> заключает в себя большое число очень здоровых морально и искренних благожелателей истинной свободы, которые проявили по отношению к нам и особенно ко мне трогательную симпатию и гостеприимство с очень серьезным риском для себя»[90]. Чайковский утверждал, что в перевороте участвовали более 600 человек «из числа рабочих жителей города, а также из крестьянского населения округа»[91]. Чаплин определял число участников переворота в 500 человек, но при этом ничего не писал о рабочих и крестьянах. В перевороте, кроме офицеров Чаплина, финнов и восставших частей Красной армии, участвовал крестьянский отряд. Роль рабочих и крестьян Чайковский, мягко говоря, несколько преувеличивал. Видимо, ему очень хотелось в это верить, но действительность была несколько иной.

Вскоре после приезда в Архангельск Чайковский встретился с Чаплиным. Несмотря на реакционные взгляды последнего, им удалось договориться о совместных действиях. Чаплин должен был осуществить военный переворот, а затем командовать вооруженными силами, а Чайковский – возглавить власть в Северной области. Незадолго до переворота заговорщики получили неожиданное подкрепление. В Петрограде был сформирован Беломорский конно-горский отряд под командованием бывшего ротмистра Берса. Отряд прибыл в Архангельск как личная охрана Кедрова. Большевики считали отряд надежной частью. Но он был создан в Петрограде при содействии и на деньги французского посольства. Небольшой отряд состоял в основном из офицеров, и сразу по прибытии в Архангельск Берс установил связь с французским военным атташе, полковником Донопом. В Архангельск прибывали офицеры, не связанные ни с какими организациями, но желавшие принять участие в борьбе с большевиками. Их приезд облегчался тем, что «отделом пропусков в Архангельске и Мурманске» руководил В. Ф. Бидо, активный участник антисоветского подполья. Беспрепятственному приезду офицеров помогала специфическая черта, существующая в России при любом общественном строе, – коррупция. По свидетельству Чаплина, все ответственные работники железных дорог Севера «были нами, фактически, куплены»[92]. Руководители заговора прекрасно понимали, что они справятся с местными большевиками, но продержаться самостоятельно без помощи союзников долго не смогут. Опасаясь за успех переворота, Чаплин сообщил Пулю, что он начнет действовать, лишь получив известие, что союзники подошли к устью Двины.

Пуль, как и все английские военные представители в России, был настроен крайне антибольшевистски, но, как это часто бывало у представителей крупнейшей колониальной империи, необходимость вести борьбу против немцев, их финских союзников и большевиков совмещалась с практическими интересами его страны. Он был решительным сторонником высадки именно на Севере. Еще в феврале 1918 г. он писал: «Из всех планов, о которых я слышал, больше всего мне нравится тот, в котором предлагается создать Северную федерацию с центром в Архангельске <…>. Для того, чтобы прочно утвердиться в Архангельске, достаточно одного военного корабля в гавани. Мы смогли бы получить прибыльные лесные и железнодорожные концессии, не говоря о значении для нас контроля над двумя северными портами»[93]. Генерал, мягко говоря, несколько преувеличивал легкость предстоящей операции. Проведя основную часть военной службы в колониях Великобритании, он привык относиться к местным жителям как к дикарям, которые ничем не смогут помешать доблестным войскам Его Величества. Видимо, только этими свойствами Пуля можно объяснить поручение, данное им английскому консулу в Архангельске Янгу, – подыскать в городе жилье для 600 офицеров и гражданских лиц «не вызывая ненужных подозрений». Янг возмущенно писал, что этот приказ заставлял «предположить, что генерал либо врожденный идиот, либо имеет ложное представление о русских как о дураках»[94]. Это презрительное отношение ко всем русским, в том числе и к их союзникам, которых англичане считали в лучшем случае неразумными младшими братьями, проявлялось и на Севере, и на Дальнем Востоке, и в Сибири и сыграло свою роль в провале того, что советская историография называла «интервенция».

Предполагалось, что в основном части генерала Пуля будут состоять из 20 тыс. чехов. Союзники согласовали с Совнаркомом изменение маршрута – вместо Владивостока конечным пунктом назначения должен был стать Архангельск. Но активное сопротивление чехов плану вывоза их из России через северные порты, а затем мятеж Чехословацкого корпуса похоронили эту идею. Пуль считал, что для освобождения России от большевиков достаточно отправить на Русский Север британский экспедиционный корпус из 5 тыс. человек (бригада), вокруг которого будет образована стотысячная русская армия, и с этими силами наступать в глубь России. Пуль и Кемп не знали, кого им больше опасаться – большевиков из Москвы, которые могли заменить местный, сотрудничавший с союзниками совет «воинствующе большевистским», или наступающих на Карелию белофиннов. 29 мая в Мурманск прибыл батальон британской морской пехоты (370 человек), 8 июня с борта крейсера «Олимпия» высадился первый отряд американцев (108 моряков), 11 июня в Мурманске бросил якорь британский крейсер «Аттентив», 23 июня прибыло новое британское подкрепление. Современный английский историк Н. Барон писал о вновь прибывших: «…мурманские силы “сирен”, включавшие примерно 600 британских пехотинцев низшей категории физической годности, несколько пулеметчиков и офицеров, а также примерно 500 человек направленных в тренировочный лагерь “беглецов” (британские дезертиры. – Л. П.)»[95].

Союзники начали создавать русские воинские соединения. 14 июня 1918 г. было принято решение о создании Славянско-Британского легиона из русских военнослужащих под британским командованием. В июне началось формирование военной части из российских карел, получивших более чем своеобразное название – Королевский ирландский карельский полк, под командованием английского офицера подполковника Ф. Дж. Вудса.

Руководство Мурманского совета попало в крайне тяжелую ситуацию. Краю угрожали немецко-финские войска. Своих сил для отражения агрессии не было. Приходилось рассчитывать на войска союзников. Разрешение из центра было дано в своеобразной форме. Москва подчеркивала, что помощь от Антанты принимать надо, но вся «комбинация должна носить неофициальный характер». Все должно быть отнесено «к разряду военных тайн», как писал Ленин, входивший во вкус политики в духе Макиавелли[96]. Трудность для мурманских руководителей заключалась в том, что беспомощная Москва была далеко, а всё усиливающиеся союзники в Мурманске и наступающие финны совсем рядом. С середины мая в Москве все больше укреплялись антисоюзнические настроения и давление на местное руководство возрастало. Поэтому у Юрьева, председателя совета, от телеграмм из Москвы голова шла кругом, как, например, от телеграммы наркома иностранных дел Г. В. Чичерина: «Вопреки нашим протестам, ваша неосторожная политика ведет край к гибели. Англия посылает через Мурманск контрреволюционеров против советской власти. Вы их пропускаете <…>. Они сносятся из Мурманска шифром с контрреволюционным правительственным комитетом в Лондоне»[97]. По мере ухудшения отношений с союзниками, нарастания мятежа Чехословацкого корпуса, Москва все более решительно требовала от Мурманска прекратить сотрудничество с союзниками. Напрасно Юрьев пытался объяснить Ленину и Троцкому: «Если будем бездействовать, то есть не будем проявлять инициативы в совместных действиях с союзниками, а тем более будем пытаться действовать против них, то полетим к черту, как во Владивостоке»[98]. Но на Юрьева давили союзники и сотрудничавшие с ними русские местные военные руководители. Пуль презрительно поучал Юрьева на столь близком ему охотничьем жаргоне: «Нельзя бежать одновременно с зайцем и охотой. Если вы будете протестовать против пребывания союзников в Мурманске, то мы будем считать себя свободными принимать все необходимые для самозащиты меры»[99]. Положение осложнялось тяжелой ситуацией с продовольствием, которое, учитывая голод в Советской Республике, получить можно было только от союзников. Некоторые письма московских руководителей, например Чичерина, заставляли думать о помрачении рассудка руководителя внешней политики Советской России. 23 мая он писал Мурманскому крайсовету: «Никакие местные советские организации не должны обращаться за помощью ни к одной империалистической коалиции против другой. В случае наступлении германцев или их союзников будем протестовать и, по мере сил, бороться. Также протестуем против пребывания в Мурманске англичан. Ввиду общего политического положения, обращаться за помощью к англичанам недопустимо. Против такой политики надо бороться самым решительным образом. Возможно, что англичане сами будут бороться против наступающих белогвардейцев, но мы не должны выступать как их союзники и против их действий на нашей территории будем протестовать»[100]. Как, имея сотню штыков, Мурманский крайсовет мог вести борьбу против двух коалиций сильнейших держав мира, нарком не объяснял. Бедному кочегару Юрьеву было от чего сойти с ума. Но на окончательное решение крайсовета о разрыве с Москвой повлиял разговор Ленина с Юрьевым 26 июня. Ленин заявил в угрожающем тоне: «Если Вам до сих пор не угодно понять советской политики, равно враждебной и англичанам, и немцам, то пеняйте на себя. <…> С англичанами мы будем воевать, если они будут продолжать свою политику грабежа»[101]. По условиям того времени слова «добродушного» Ильича означали смертный приговор. Юрьев был вынужден принять решение. Он понял, что единственный путь для спасения края – действовать совместно с британцами и антибольшевистски настроенными офицерами. 30 июня состоялось заседание крайсовета, Центрального комитета Мурманской флотилии, Комитета железнодорожников и делегатов ряда волостей. Было решено не подчиняться более Совнаркому и не выполнять его распоряжений. Также решили укреплять отношения с союзниками и принять от них экономическую и военную помощь. 1 июля Совнарком объявил Юрьева «вне закона» и «врагом народа». Было дано указание взрывать железнодорожное полотно и расстреливать всех, содействующих передвижению союзников. 6 июля было заключено «Временное, по особым обстоятельствам соглашение представителей Великобритании, Североамериканских Соединенных Штатов и Франции с представителями Мурманского Краевого Совета». В соглашении говорилось о «совместных действиях сторон». Союзники согласились поставлять в край продовольствие, строительные материалы, мануфактурные изделия, а также предоставить крайсовету финансовую помощь. Они обязались не вмешиваться во внутренние дела края, а по всем вопросам обращаться к местным властям, за исключением прифронтовой полосы, «где приказы союзного военного командования, вызываемые условиями боевой обстановки, должны беспрекословно выполняться всеми»[102]. В союзные войска должна была войти и русская армия. 7 июля крайсовет назначил Звегинцева командующим русскими военными силами на правах командующего отдельной армией, входящей в состав союзных войск. Но эту армию нужно было создать. Только 1 августа был издан приказ «О формировании Мурманской армии» на добровольной основе. Набор добровольцев начался 10 августа. При таком соотношении сил крайсовет был в полной зависимости от союзников. Пуль удовлетворенно с солдатской прямотой 30 июля сообщал в Лондон о решении крайсовета: «… его депутаты надели веревку на шею, и, если они будут колебаться, я смогу заставить их стать твердыми»[103].

У Антанты на счету был каждый солдат, и поэтому решили отправить в Архангельск только шесть британских, французских и итальянских батальонов. Союзники повели дипломатическую атаку на президента США В. Вильсона, добиваясь его решения об отправке американских войск на Север и в Сибирь. Вильсон сомневался в необходимости посылки войск в Россию для утверждения власти противников большевиков. По его мнению, русский народ не хотел этого. Один из его помощников писал в дневнике 9 июля 1918 г.: «Говоря о решении Военного Совета, насчет России, он (Вильсон. – Л. П.) сказал, что предлагается немедленно достичь столь неосуществимой цели, что он часто гадает, то ли сам сошел с ума, то ли они»[104]. Вильсон согласился отправить американцев в Россию. Он считал, что главными целями интервенции должны стать оказание помощи чехам, поддержка усилий России в самоопределении, оказание русским любой приемлемой помощи и защита военных складов. Для Севера выделялись войска, которые должны были принять участие в сражениях во Франции (см. ниже), но они смогут прибыть на Север только в сентябре. 26 июля 1918 г. в Мурманск прибыл батальон 21-го французского колониального полка – 871 человек. Отправка на Русский Север французских колониальных частей или итальянских солдат свидетельствует о легкомысленном отношении союзного командования к экспедиции на Север. В отличие от мнения всех военных союзных представителей в России, командование считало, что немногочисленные, второсортные, не подготовленные к условиям войны на Севере подразделения союзных войск при поддержке местного населения смогут разгромить большевиков и дойти до Москвы и Петербурга. Напряженные бои на Западном фронте не являются оправданием. Когда воюют многомиллионные армии, несколько хороших батальонов всегда можно выделить без ущерба для основного фронта.

В конце июля положение в Архангельском крае было очень тревожным. В различных районах губернии вспыхивали восстания против советской власти. Крупнейшее восстание произошло 21 июля во втором по численности населения городе губернии – Шенкурске в ответ на попытку на основании декрета Совнаркома от 12 июня осуществить мобилизацию в Красную армию. Большевистские власти понимали, что их положение ухудшается, и прибегли к своему любимому методу – террору. Он особенно усилился после прибытия в край М. С. Кедрова. 23 июля 1918 г. за сотрудничество с интервентами был расстрелян командир формирующегося Архангелогородского полка капитан И. Иванов. Подпольщики оказались в отчаянном положении. Они понимали, что надо спешить, но уверенности в своевременном прибытии союзных сил у них не было. Чайковский вспоминал: «Мы знали, что в случае восстания против большевистской власти мы могли бы <…> выдержать один-два дня, но не больше, так как они могли подвести подкрепление из Вологды по рельсам или пароходами по Северной Двине. <…> мы были недостаточно сильны, чтобы упредить их. Все, что мы знали, было то, что союзные послы, остававшиеся здесь до 26–27 июля, обещали нам поторопить приход сил»[105]. Чаплин был того же мнения: «Более всего меня беспокоила возможность, что в нужный момент ген. Пуль не подойдет к Архангельску и предоставит нас всех собственной участи, т. е. неминуемой гибели»[106]. Дипломаты союзников, находившиеся проездом в Архангельске, встречались с Чаплиным, сумевшим убедить их, что медлить с высадкой десанта нельзя. Английский посланник Ф. Линдлей писал министру иностранных дел Дж. Керзону, что Чаплин «в отчаянии» от бесконечных отсрочек высадки союзников, потому что в случае восстания «он вряд ли сумеет удержать город дольше нескольких дней и противостоять силам, присланным на помощь большевикам»[107].

Прибывшие в Кандалакшу 30 июля послы стали требовать от Пуля решительных действий. Они обещали Чаплину, что 2 августа союзные войска будут в Архангельске, но Пуль колебался. Он мог отправить в Архангельск только французский колониальный батальон и несколько рот английских пехотинцев – всего около 1400 человек. При всем его презрении к Красной армии Пуль понимал, что этих сил абсолютно недостаточно. Но, в конце концов, он принял решение начать операцию. Первый отряд кораблей вышел из Мурманского порта вечером 30 июля. В него входили французский тяжелый крейсер «Адмирал Об», британский легкий крейсер «Аттентив», корабль для гидросамолетов «Найрана», 6 военных тральщиков и яхта «Сальватор» со штабом генерала Пуля на борту. 31 июля в Архангельск отправился второй отряд кораблей: 4 транспорта с войсками, 4 военных тральщика и миноносца.

В ночь с 1 на 2 августа Чаплин начал действовать. Он писал: «…освобождение всей области совершилось благодаря применению именно того метода разложения, как верхов, так и воинских частей, который так часто применялся самими большевиками»[108]. Части красного гарнизона: эскадрон, артиллерийская батарея, Беломорский конно-горский отряд перешли на сторону заговорщиков и приняли активное участие в перевороте. Архангелогородский полк отказался выступить против восставших, а лучшая часть гарнизона – Железная бригада – была отправлена в Шенкурск на подавление восстания. Морской офицер Чаплин прекрасно понимал, что наиболее опасным противником являются матросы. Поэтому самый большой отряд под руководством опытных офицеров был послан для захвата портового района Соломбалы и для разоружения экипажей стоящих там судов. Другой отряд должен был занять район Бакарицы, железнодорожную станцию Исакогорка и разрушить железнодорожное полотно до Архангельска, чтобы воспрепятствовать переброске свежих красноармейских частей. Были посланы отряды для занятия правительственных зданий. План был полностью выполнен. Чаплин свидетельствовал: «В самом Архангельске абсолютно никакого сопротивления оказано не было, лишь в Соломбале и на некоторых мелких судах флотилии были слабые попытки к сопротивлению, да пришлось вести бои на левом берегу Двины на Исакогорке и железнодорожном пути»[109]. Виккорст получил от большевистских властей приказ затопить два хорошо вооруженных ледохода. Приказ способствовал планам заговорщиков. Виккорст понимал, что матросы, выгнавшие всех опытных офицеров, с задачей не справятся и проход для союзных судов к Архангельску останется свободным. Так и получилось, команды после потопления своих судов уехали в Петроград. Таким путем красноармейский гарнизон Архангельска лишился преданных бойцов.

Победе способствовала паника, охватившая большевистскую верхушку города при получении первых известий о кораблях союзников, держащих курс на Архангельск. Началось стремительное бегство. Евгения Фрезер вспоминала: «Река представляла собой небывалое зрелище. Все колесные пароходы, все плавсредства, попавшие в руки большевиков, уходили вверх по реке на юг»[110]. Большевики успели забрать из банков и ссудных касс все наличные деньги и увести с собой заложников. Чайковский писал: «…большевистские власти, ввиду приближающейся для них самих опасности, решили начать эвакуацию. Главные из них убежали, захватив с собой 45 млн рублей из государственного банка. <…> Также они взяли с собой 16 лучших общественных работников, вдобавок к тем, которых вывезли из города раньше в качестве заложников. <…> Во многих правительственных учреждениях, вроде госпиталей и др., они захватили кассы, не заплатив за месяц или два жалованья, предоставляя тем, кто их сменит, расплачиваться за их долги. <…> Во многих провинциальных городах они сделали то же – ограбив казну и взяв лучших людей заложниками»[111].

Успеху выступления способствовало разочарование значительной части местного населения в большевистском режиме, в первую очередь из-за обострившейся угрозы голода. Члены добровольных квартальных комитетов, созданных весной 1918 г., получив от организаторов переворота оружие, вылавливали на улицах города комиссаров и красноармейцев. Поддержали переворот и многие рабочие. Типографские рабочие категорически отказались печатать последний номер «Архангельской правды» с призывом местного комитета РКП(б) оказать сопротивление врагу и потребовали возвращения долгов по зарплате и выплаты жалованья за две недели вперед. Портовые рабочие Соломбалы послали пароход в погоню за отходящими по Двине судами с большевиками. Даже большинство матросов не выражали никакого желания защищать советскую власть. Наоборот, моряки снарядили экспедицию за бежавшими, чтобы отобрать увезенные деньги.

План генерала Пуля состоял не только в захвате Архангельска. Он собирался захватить Онегу и развить наступление на станцию Обозерская, заняв которую союзники отрезали бы пути отступления красноармейцам, бежавшим из Архангельска. Но сил для нескольких операций не хватало. Наступлением на Онегу руководил британский полковник К. Д. М. Торнхилл. 31 июля английский отряд захватил Онегу и выступил через Чекуево на Обозерскую, но, столкнувшись с упорным сопротивлением, отступил. Основные силы экспедиции плыли на Архангельск. К вечеру 2 августа союзный флот приветствовали в Архангельске, освобожденном подпольщиками. Фрезер через много лет вспоминала этот вечер: «…появился первый корабль флотилии, за ним – другие. Тут были все флаги: русские, английские, французские, американские. Они медленно и величественно шли друг за другом в четком строю на розовом фоне заходящего солнца. Толпа на мгновение, затаив дыхание, замерла, а потом раздались приветственные возгласы, становившиеся все громче и громче с каждым появлявшимся кораблем. Звуки наших голосов отражались эхом от воды и достигали слуха людей, стоявших на палубах. Они тоже кричали нам, махая головными уборами. Никогда еще берега нашей реки не видели столь величественной армады. Я не забуду ни этого волнующего зрелища, ни слов пожилой женщины рядом со мной. По ее лицу текли слезы, и она, крестясь, повторяла: “Слава тебе, Господи…” Так началась союзническая интервенция»[112]. Рады были и союзники. Министр иностранных дел Франции С. Пишон восторженно поздравлял Нуланса: «Объявление о занятии без боя Архангельска союзными войсками <…> является первым результатом интервенции в Северную Россию, за которую вы выступали с самого начала, и ваши настойчивые, но всегда разумные и энергичные действия привели к успеху. Я счастлив предоставленной возможностью выразить вам мои личные поздравления и объявить вам благодарность Правительства за осмотрительность и смелость, с которой вы осуществили такую важную и трудную миссию»[113].

Но положение дел было далеко от идеалистической картины, нарисованной Пишоном. Особенности Северного края, где в конце августа начинаются проливные дожди, а местность превращается в непроходимые болота, требовали быстрых и решительных действий. Спешить надо было и потому, что в первые дни после высадки большевики были в шоке и панически отступали. На Двинском направлении они отступили до Котласа в 625 км от Архангельска, без всякого боевого соприкосновения с противником. Такая же паника царила в Москве. Локкарт писал: «Четвертого августа Москва пришла в возбуждение: союзники высадились в Архангельске. В течение нескольких дней народ был во власти всевозможных слухов: союзники высадили значительные силы. Некоторые доводили их число до 100 000. Не менее двух дивизий. Японцы должны были двинуть семь дивизий из Сибири на помощь чехам. Даже большевики потеряли голову и в отчаянии начали упаковывать свои архивы. В разгар кризиса я увиделся с Караханом. Он говорил о большевиках, что они уже погибли. Но они все же не сдадутся. Они уйдут в подполье и будут бороться до конца»[114]. Но через несколько дней большевистские лидеры узнали правду. Во время следующей встречи с Локкартом Карахан держался по-другому: «Лицо его расцвело улыбкой. Подавленное настроение последних дней исчезло, и было очевидно, что он не притворялся. “Положение не опасно, – сказал он, – союзники высадили всего несколько сот человек”»[115].

Почему союзники смогли собрать для высадки, имеющей решающее значение в открытии Восточного фронта, всего только 1400 второстепенных войск? Все военные представители союзников в России считали, что для занятия Москвы и соединения с чехами десант должен был быть осуществлен значительными силами. Была даже выработана формула: «Поддержка, которую мы получим от русских, будет прямо пропорциональна числу присланных нами войск»[116]. Офицеры союзников считали, что даже 30 000 солдат было бы достаточно для соединения с чехами. Основную роль союзники отводили американцам. Нуланс писал: «Американцы, бесспорно, были в состоянии обеспечить это пополнение <…>. На самом же деле численность солдат не только не была увеличена, но и своевременно не были предоставлены даже обещанные подкрепления»[117]. Он обвинял всех, кроме французов, на плечи которых легла основная тяжесть боев на Западном фронте. Видимо, главная причина этого заключалась в уверенности большинства лидеров союзных стран в неспособности большевиков, вчера так блистательно разложивших старую армию, сегодня создать новую. Они до конца не отдавали себе отчета в страшной опасности большевизма для их собственных стран. Большую роль в столь странном решении, как отправка 1400 солдат в атаку на Советскую Россию и Германию, сыграло и то, что союзники, мягко говоря, не очень хорошо познакомились с географическими и погодными условиями края. Фрезер описывала архангельскую осень 1918 г.: «В конце августа погода быстро ухудшалась. Дождь хлестал потоками с обложенных тучами небес, и холодный восточный ветер дул из Сибири. В верховьях Двины, в лесах и деревнях шли бои в самых ужасных условиях, потому что поздней осенью все окрестности превращались в гиблое болото, делая почти невозможным подвоз провианта. В это время года даже самые выносливые крестьяне стараются не ходить по мокрым пустошам и предпочитают переждать, пока морозы не скуют землю. А бои с переменным успехом все продолжались, солдаты воевали по колено в грязи, воевали и умирали в чужой для них стране»[118]. Союзники быстро убедились, что оказались в необжитом крае, трудности жизни и ведения войны в котором они не могли себе даже представить. В середине августа Нуланс шлет в Париж письма, в которых не осталось и следа от радостных настроений его первых посланий.

4. Деятельность нового правительства

В то время как на улицах Архангельска вылавливали комиссаров и красноармейцев, в 12 часов дня в здании присутственных мест собралось несколько человек, в основном молодого возраста (за исключение двух), которые сформировали новый орган власти – Верховное управление Северной области (ВУСО). Название было выбрано не случайно. Предполагалось в течение короткого времени освободить Архангельскую, Вологодскую, Олонецкую, Вятскую, Новгородскую губернии, а если повезет, то Ярославскую и Костромскую. Посты в новом правительстве между участниками заседания были распределены заранее, а также заранее были подготовлены основные документы. Председателем ВУСО стал старейший его член 67-летний Чайковский, возглавивший также отдел иностранных дел. Другим известным в России членом ВУСО был 55-летний Александр Исаевич Гуковский, профессиональный юрист, один из лидеров правого крыла ПСР, возглавивший отдел юстиций. Военный отдел был поручен 30-летнему уроженцу Вологды члену ПСР Маслову Сергею Семеновичу, финансовый отдел тоже возглавил правый эсер, 36-летний Мартюшин Григорий Алексеевич, окончивший экстерном гимназию и физико-математический факультет Казанского университета. Отделы продовольствия, промышленности, торговли и путей сообщения были поручены 28-летнему правому эсеру Якову Тимофеевичу Дедусенко. Отдел труда достался сыну витебского исправника 30-летнему правому эсеру Михаилу Александровичу Лихачу, в прошлом эсеровскому боевику, окончившему в эмиграции Мюнхенский университет, участнику Первой мировой войны, прапорщику артиллеристу, а после Февральской революции председателю комитета 12-й армии. Бывший заместитель городского головы Вологды, член ПНС П. Ю. Зубов возглавил отделы внутренних дел, почты и телеграфа и стал секретарем правительства. Принадлежность пяти министров к ПСР сильно раздражала офицерство, торгово-промышленные круги и многих представителей местной интеллигенции. Особенно раздражало офицеров желание членов ВУСО вмешиваться в дело создания армии. Они не могли спокойно смотреть на главу военного отдела Маслова, напоминавшего им своим внешним видом, манерами, речами типичного деятеля революции. Лихачу не могли простить роли, которую он сыграл в развале 12-й армии. Раздражало северян отсутствие в правительстве местных уроженцев и неопытность новых руководителей края, но, как писал С. Н. Городецкий: «Социалистический состав Верховного управления <…> не встречал сочувствия в офицерских кругах и среди государственно-настроенной местной интеллигенции, видевших в нем лишь воспроизведение печальной памяти Временного правительства, положившего начало разложению и гибели русской государственности и доведшей Россию до неслыханной тирании большевистской власти»[119].

На первом заседании ВУСО Гуковскому было поручено написать «текст воззвания к населению с выяснением значения переворота и сменой власти в Северной области». Воззвание было составлено на одном дыхании и к вечеру появилось на улицах города. Оно было наполнено обличительным пафосом и радостными надеждами: «Власть большевиков пала. Ненавидимая населением за предательство России в Бресте, за гражданскую войну, всеобщий голод, за попранные права и свободы, за узаконенный грабеж, расстрелы и за разрушенную хозяйственную жизнь, так называемая советская власть преступников и предателей не была поддержана народом в критическую для них минуту и бежала»[120]. В числе основных задач новой власти провозглашалось: «Воссоздание <…> единой всероссийской государственной власти и организация местного управления в Северной области». Говорилось о воссоединении страны и защите России «от дерзких посягательств на территорию ее и национальную независимость населения со стороны Германии, Финляндии и других неприятельских стран», восстановление демократических свобод и «органов истинного народовластия: Учредительного собрания, земств и городских дум». Крестьянам обещали землю, рабочим – охрану их интересов, а всему населению области «устранение голода»[121]. Обращение было полно надежд на помощь союзных держав, как в обороне страны, так и в «борьбе с голодом и финансовыми затруднениями». При этом ВУСО поспешило успокоить население: «…не для вмешательства во внутреннюю жизнь, не против воли населения приходят к нам союзные войска»[122].

В тот же день состоялось второе заседание ВУСО. Было принято решение о назначении командующим вооруженными силами ВУСО Чаплина, а также о введении в «городе военного положения с 12 часов дня 2 августа»[123]. Отношения Чайковского с Чаплиным складывались непросто. Устоять перед обаянием такой светлой личности, как Чайковский, было трудно даже такому реакционеру-монархисту. Он писал о Чайковском: «Впечатление у меня, как в мои первые встречи с Чайковским, так и от последующей тесной работы в течение пяти недель, создалось довольно сложное, – это был человек, безусловно, честнейший, искренне любящий Россию и желающий ей добра, но стремящийся к “спасению завоеваний великой бескровной революции”, отождествляя понятие о благе России с понятием о благе партии»[124]. Согласно воспоминаниям Чаплина, первое столкновение председателя правительства и верховного главнокомандующего произошло на первом заседании правительства. К сожалению, в протоколах заседаний ВУСО этот конфликт не отражен. Чаплин вспоминал: «На первом же заседании правительства Чайковский торжественно заявил, что в силу какой-то никому не известной ‘‘конституции’’ членами белых правительств могут быть только члены Учредительного собрания, в силу чего ни я, ни Н. А. Старцев <…> не можем быть “законными” членами правительства, а являемся лишь кооптированными». Взбешенный Чаплин со злостью ответил: «…с несуществующей конституцией считаться не намерен, идею Учредительного собрания, избранного в нормальных условиях, ставлю высоко, но не считаю для себя достаточно авторитетным звание члена “Учредилки”, избранной в период смуты под явным давлением большевиков и члены которой разбежались по первому окрику большевика-матроса»[125]. Отношения между Чаплиным и правительством с каждым днем становились все хуже. На это также влияло и отрицательное отношение к правительству социалистов Ф. Пуля. Два командующих нашли общий язык во всем, что касалась ВУСО, и подогревали друг друга против архангельских властей. Пуль вел на Севере политику во многом не так, как ему указывалось в предписаниях из Лондона, а так, как ее понимал британский солдат.

2 августа были утверждены и расклеены по городу первые 10 постановлений ВУСО, начинавшиеся со слов: «Во имя спасения Родины и завоеваний революции»[126]. В постановлениях провозглашалось упразднение всех органов советской власти, арест всех членов губернских исполнительных комитетов советов и «их комиссаров». Власть на местах передавалась губернским и уездным правительственным комиссарам. Комиссаром Архангельской губернии был назначен член ПНС Н. А. Старцев. Все органы городской и сельской милиции передавались в их ведение. Учреждались губернские и уездные комитеты в составе комиссара и представителей земского и городского самоуправления. Восстанавливались органы губернского и земского самоуправления, которым передавалось «все продовольственное дело»; все судебные органы, «упраздненные преступной советской властью»[127]; свободы совести, слова, печати, собраний и союзов; «свободная деятельность кооперативных, профессиональных союзов»[128]. Возобновление деятельности кооперативов должно было помочь с продовольствием и обеспечить поддержку новой власти со стороны их многочисленных членов. Разрешая свободные профсоюзы, почти полностью придушенные советской властью, ВУСО надеялось привлечь на свою сторону рабочий класс. Очень интересно 10-е постановление: «…принимая во внимание, что политика национализации всякого рода промышленных, транспортных и кредитных предприятий, насильственно производившихся советской властью, привела к несказанному развалу всего народного хозяйства, массовой безработице, голоду и вымиранию рабочего класса, Верховное Управление настоящим учреждает особые комиссии при правительственных комитетах <…> в целях восстановления производительности и работоспособности этих предприятий и согласования в этом деле интересов государства с нарушенными законными правами прежних владельцев, признаваемыми большинством населения»[129].

Если в первых девяти постановлениях принимаются меры, которые должно было осуществить демократическое правительство, решившее следовать твердому курсу, то 10-е постановление противоречит этому. Панический страх испортить отношения с рабочими привел к половинчатой формулировке, не отменяющей грабительский характер национализации и оставляющей недовольными как широкие буржуазные слои, так и рабочий класс.

В Архангельске ситуация была другой, чем во многих районах страны, как, например, на Урале и в Поволжье, где кадровый пролетариат на крупных предприятиях успел сильно разочароваться в советской политике. Здесь не было крупных промышленных предприятий. Архангельск был уникальным городом, где зимой – весной 1918 г. благодаря вывозу большевиками поставленной союзниками продукции реальная зарплата портовых рабочих выросла. Было определенное недовольство действиями большевистских властей, связанное с задержкой зарплаты, с трудным продовольственным положением Северной области, с подчинением профсоюзов. Но в целом массы неквалифицированных рабочих были довольны советской властью.

ВУСО старалось проводить политику в интересах рабочего класса, но при этом жестко подавляло все советские учреждения. 7 августа ВУСО опубликовало обращение к рабочим города Архангельска и Архангельской губернии. В обращении выражалась уверенность, что рабочие окажут поддержку властям в «восстановлении единства России и утверждении народовластия, и спасении революционных завоеваний народа». Говорилось, что отдел труда ВУСО имеет одну цель – защиту интересов трудящихся. Подчеркивалось преимущество новых властей перед большевиками: «В противоположность недавно ушедшей большевистской власти – новое правительство будет твердо проводить принцип невмешательства в деятельность рабочих организаций». Настойчиво проводилась мысль: «Вся политика большевистской власти, не имеющая ничего общего с социализмом, бесконечно разжигаемая гражданская война, полная капитуляция перед Германией, лишь разрушала производительные силы, губила целые самые важные отрасли производства, обрекая рабочих на безработицу, голод и вымирание». ВУСО терпеливо объясняло рабочим, что для восстановления разрушенной промышленности нужно использовать деньги и опыт буржуазии, т. е. провести денационализацию, и обещало осуществить «широкий государственный контроль с участием в нем рабочих представителей». Отдел труда предлагал начать «широкую разработку государственного социального законодательства по охране и по удовлетворению насущнейших нужд рабочих»[130].

ВУСО уже в первые недели постарался выполнить свои обещания. Были выпущены постановления, подтверждающие завоевания рабочего класса во время революции: 8-часовой рабочий день, страхование по болезни, право на оплачиваемый отпуск, заключение коллективных договоров, запрещение женского и детского ночного труда. Правительство в заигрывании с рабочими часто шло слишком далеко, не задумываясь о том, есть ли у него средства для этого. С рабочими Архангельского порта и судоремонтного завода, принадлежащих государству, осенью 1918 г. были заключены новые коллективные договоры, предусматривавшие право рабочих на 4-недельный оплачиваемый отпуск и на получение заработной платы во время простоев предприятия. Но при этом дневная норма выработки была сокращена на 40 % под фантастическими предлогами сокращения рабочего дня и общего снижения производительности труда[131]. Получается, что за то, что рабочие стали хуже работать, им сократили рабочий день и заплатили повышенную зарплату. Согласительная комиссия из представителей управления порта и профсоюзов выработала соглашение о ставках зарплаты. Согласно соглашению, рабочий низшей квалификации получал в месяц 400 рублей. Еще более 100 рублей начислялось на покупку одежды. Интересно, что районный комендант, фактический диктатор района, получал 500 рублей в месяц, офицер для поручений – 350. Офицеры в действующей армии Севера, ежедневно рискующие жизнью, получали: подпоручик – 200 рублей по чину плюс 300 по должности командира роты, полковник получал 500 рублей по чину и 500 рублей по должности командира полка. Неквалифицированные рабочие получали как младшие офицеры, а квалифицированные – как командиры частей. Хорошо жилось рабочим под руководством белогвардейских властей Северной области. Но им этого казалось мало, некоторые их требования выглядели просто анекдотичными. Представители рабочих потребовали, чтобы им были даны деньги на покупку раз в год костюма стоимостью в 500 рублей, но правительство решило, что это уже слишком, и требование было отвергнуто.

Но если правительство было готово идти навстречу экономическим интересам рабочего класса, то со всеми институтами большевистской диктатуры и оставшимися в области ее сторонниками оно решительно боролось. 6 августа ВУСО постановило: «Архангельский Губернский Совет Народного Хозяйства упразднить»[132]. 13 августа было принято решение об упразднении рабочего контроля[133]. Архангельский совет был немедленно распущен. Интересно, что Комуч сохранил совет рабочих депутатов, продолжавший действовать даже после принятия 30 августа 1918 г. большевистской резолюции о власти. Комуч, несмотря на решительные требования финансового совета, не решился ликвидировать губернский совнархоз. ВУСО проводило более решительную политику.

Напряженную борьбу между социалистическим правительством, с одной стороны, и буржуазно-офицерскими кругами – с другой, часто вызывали вопросы, казавшиеся чисто символическими, но которым придавалось колоссальное значение. Таким стал вопрос о флаге. Он обсуждался на заседании ВУСО 4 августа. Этому заседанию предшествовали драматические события. Утром 3 августа перед началом собрания Совета профессиональных союзов Ф. И. Наволочный приказал повесить на здании Совета красный флаг. Но через несколько минут на заседание ворвался инженер Дербизо с револьвером в руках и потребовал снять флаг и вывесить вместо него национальное русское трехцветное знамя. ВУСО приняло решение: «Признать, что, хотя обязательным и официальным флагом для власти Северной области является сочетание двух флагов – национального и красного, – тем не менее это не налагает каких-либо обязанностей на граждан о вывешивании именно и только этого флага. Граждане вольны вывешивать любые флаги, любых цветов и комбинаций цветов, кроме флагов вражеских государств»[134]. Вопрос о флаге являлся яблоком раздора в тех областях России, где к власти пришли умеренные социалисты. Но если Комуч постановил, что должен был быть только красный флаг, «красная тряпка», как называли его офицеры, руководившие армией Комуча[135], то ВУСО пыталось найти компромисс. Но как это часто было в истории Гражданской войны, компромисс никого не устраивал. Против красного флага решительно выступили офицерские круги и союзное командование. Вскоре после решения ВУСО о двух флагах приказом генерала Пуля было запрещено вывешивание красного флага. Этому приказу предшествовал конфликт между Чаплиным и Чайковским. Чаплин вспоминал: «Ряд первых же распоряжений правительства <…> нисколько не отличался по духу от декретов большевиков, объявление красного флага национальным, акт, который был аннулирован после крупного столкновения со мной Чайковского, – все это создавало крайне тяжелую обстановку для работы»[136]. ВУСО не удалось добиться поддержки рабочих во многом из-за политики союзного командования, не прислушивавшегося к пожеланиям правительства. Уже 6 августа на заседании ВУСО «Лихач, докладывая по Отделу Труда, указал на произвольные аресты рабочих, выселение профессиональных союзов, расчет членов фабрично-заводских комитетов, а равно на закрытие Временной Городской Управой популярной в массах примирительной камеры, как на факты, создающие тревожную атмосферу в рабочих кругах, констатировав нежелательность и вред подобных настроений для новой власти…»[137]

В первые дни после переворота были арестованы, согласно официальным данным, 386 человек, в том числе руководители Совета профессиональных союзов – Н. В. Левачев и А. П. Диатолович, девять профсоюзных активистов Союза транспортных рабочих и др. Хотя после активного вмешательства ВУСО некоторые из арестованных, в том числе Левачев и Диаталович, были освобождены, аресты продолжались. Особенно рьяно занималась арестами союзная контрразведка. 23 августа на заседании ВУСО Лихач, сообщая об аресте 16 рабочих по распоряжению англичан, сказал: «…при условиях продолжения подобных арестов Верховное Управление не сможет рассчитывать на желательное настроение рабочих кругов»[138]. Чайковский обратился к генералу Пулю с призывом освободить рабочих, но аресты продолжались.

Неопределенность положения, фактическое двоевластие ВУСО и союзного командования в сочетании с сильными большевистскими симпатиями рабочих приводили к росту антиправительственных настроений в пролетарской среде. Несмотря на существование левого правительства, поддержанного местными эсерами и меньшевиками, оппозиционное настроение рабочих стало проявляться уже с первых дней существования новой власти. 3 августа на собрании совета профсоюзов были внесены две резолюции по вопросу «Об отношении к власти». Их авторы Гальперин и М. И. Бечин были членами РСДРП(м). Резолюция Гальперина говорила о необходимости «оказать полную поддержку перевороту, совершенному во имя торжества народовластия» и призывала «рабочих к сплочению вокруг своих классовых организаций в целях борьбы за направление политики власти в интересах рабочего класса»[139]. Если эту резолюцию можно считать условно поддерживающей ВУСО, то вторая резолюция была направлена против правительства: «Совет профессиональных союзов заявляет, что он твердо будет стоять исключительно на классовой точке пролетариата до того момента, пока власть не будет исключительно социалистической»[140]. Так как у власти стояло социалистическое правительство, то эту резолюцию можно расценивать однозначно, как требование установления власти большевиков.

Дав рабочим щедрые финансовые обещания, заключив выгодные для них договоры, ВУСО не продумало способов их осуществления. 8 октября 1918 г. начальник Управления портов и торгового мореплавания инженер П. Г. Минейко с тревогой докладывал «о недовольстве и волнениях среди рабочих в связи с задержкой выдачи заработной платы за сентябрь и неполучением продовольственного пайка»[141]. Правительство решило немедленно накормить рабочих. Для этого «в срочном порядке войти в переговоры с союзными властями по вопросу о пайке рабочим»[142]. В дальнейшем эти задержки только возрастали. Уже в первый период деятельности ВУСО отношения рабочих с новой властью складывались достаточно напряженно. Так что вывод Новиковой: «В первые недели существования Северной области взаимоотношения рабочих и белого правительства складывались благоприятно»[143] – не соответствует действительности. Они были несколько лучше, чем в последующие периоды существования Северной области, но не более того.

Одной из главных задач многочисленных правительств, образованных в различных концах России, было восстановление разрушенной войной, а еще более хозяйственными экспериментами большевиков экономики. На Севере эта задача была особенно трудной, т. к. Архангельская губерния никогда не была хлебородной и зависела от поставок хлеба. В условиях Гражданской войны при прерванной связи с остальной страной задача продовольственного снабжения стала необыкновенно острой. Летом 1918 г., перед приходом союзников население было на грани голода.

Большевики нанесли тяжелый удар различным отраслям экономики края. 5 августа Дедусенко докладывал на заседании ВУСО: «…о затруднениях, встреченных в области речного и морского транспорта, главные предприятия которого национализированы и работают весьма неудовлетворительно. <…> В ближайшем будущем предполагается приступить к формированию особой комиссии для разрешения вопроса денационализации пароходных предприятий»[144].

Неприятным сюрпризом для ВУСО стало тотальное ограбление большевиками всех банков и касс области. Первыми на помощь правительству пришли кооперативы. На заседании ВУСО Мартюшин докладывал: «…в первую же очередь возможно позаимствование у кооперативных организаций – Союза Кооперативных Обществ, Центрального Управления Льноводов и других до 3 млн рублей…»[145] Помимо кооперативов ВУСО надеялось получить деньги у торгово-промышленных кругов. 6 августа состоялось собрание Торгово-промышленного союза, на котором присутствовали также члены других организаций промышленников и финансистов. Перед собравшимися выступили Чайковский и Мартюшин со страстным призывом стать «Миниными, спасающими Россию» и поддержать выпуск «займа доверия» сроком на 6 месяцев на 10 млн рублей. Собрание пошло навстречу правительству. Было принято решение: «Все свои свободные наличные денежные знаки обратить в краткосрочный пятипроцентный заем»[146]. За короткий срок купцы и предприниматели собрали 3,5 млн рублей.

Несмотря на социалистический состав ВУСО, архангельские капиталисты пошли навстречу новой власти, хотя к этому времени они стараниями большевиков уже потеряли большую часть состояния. В различных слоях общества отношение к русской буржуазии было отрицательным. Чаплин писал о буржуазных кругах Архангельска накануне переворота 2 августа: «Обыватели Архангельска представляли собой забитую, запуганную массу, занятую лишь вопросами личной безопасности и желудка…»[147] С таким же презрением о буржуазии писал и командующий вооруженными силами Севера В. В. Марушевский. В этих оценках очень много злого и несправедливого, какая-то органическая, свойственная русскому народу ненависть к богатым, к буржуазии объединяла офицеров-монархистов, с одной стороны, и широкие народные массы – с другой, что во многом способствовало победе большевиков с их призывами к равенству нищих. Тот же Марушевский пишет, с каким энтузиазмом зажиточные слои населения Архангельска, люди, часто преклонных лет, не подлежавшие призыву на воинскую службу, вступали в ополчение и несли службу в тяжелых зимних условиях Севера. На заседании ВУСО 9 августа было принято решение о выпуске облигаций займа «на сумму десять миллионов рублей сроком 6 месяцев»[148].

Для восстановления нормальной хозяйственной жизни края 6 августа ВУСО приняло решение: «…признать необходимость безотлагательного возобновления деятельности Архангельского Отделения Государственного Банка и частных банков, но в отношении к последним фактическое открытие самостоятельных операций допустить не иначе, как с разрешения Управляющего Финансовым Отделом по рассмотрении им счетов и балансов каждого банка в отдельности»[149]. Князь И. А. Куракин был назначен временно управляющим Архангельским отделением Государственного банка. Но наличных денег катастрофически не хватало. Виноваты в этом были не только большевики. Зажиточные слои населения в конце 1917 – начале 1918 г. в больших количествах стали вывозить деньги за границу – в нейтральную Норвегию.

Решить финансовые проблемы власти хотели при помощи союзников. На совещании ВУСО 11 августа 1918 г. было решено договориться с союзниками «о ввозе ими в пределы Северной Области продовольственных продуктов и мануфактурных товаров на сумму до 350 млн рублей»[150]. Но область задыхалась от нехватки русских денег, не говоря уже о валюте, поэтому решили, что платить за привезенные товары должны тоже союзники: «…из означенной суммы просить Союзные Правительства кредитовать 200 млн рублей на шестимесячный срок, остальную сумму долга погасить из средств Верховного Управления немедленно по получению продуктов и товаров»[151]. Не дождавшись результатов переговоров с союзниками, на том же заседании принимается решение о выпуске купюр на 200 млн рублей под гарантию союзников. 12 августа Мартюшин сообщил коллегам о беседе с союзными послами по этому вопросу. Он утверждал, что союзники готовы дать гарантию на 20 млн долларов, но на следующий день сообщил, что союзники согласны гарантировать только 10 млн долларов. Переговоры продолжались. Союзники выдвинули встречные условия. Они готовы были гарантировать 20 млн долларов, но в обмен на гарантию вывоза лесных материалов на ту же сумму. Но 17 августа Мартюшин заявил о срыве предполагаемой сделки, т. к. послы вспомнили, что не могут дать гарантию займа «за отсутствием у них соответствующих полномочий»[152].

Отказ союзников объясняется, в первую очередь, недоверием ВУСО из-за его социалистического характера, однако они были уверены, что в области есть деньги. Нуланс писал в Париж: «Все-таки достаточно большие суммы наличных денег должны находиться на руках у рабочих и крестьян этого региона и этого города. Отсутствие доверия к устойчивости теперешнего правительства, которое не производит впечатление реальной силы, и страх перед уходом союзников являются, с моей точки зрения, единственной преградой для возвращения денег в банковские кассы города, даже в Государственный банк. Но эти банки не могут действовать самостоятельно. Они являются отделениями банков, центральные конторы которых находятся в Петрограде, в Москве, в районах, которыми правят большевики или австрийцы и немцы». Нуланс нашел оригинальный выход, как заставить население начать вкладывать деньги в банки и при этом дать французам возможность заработать: «Создание союзного банка было бы лучшим выходом из положения. Он внушал бы полное доверие и привлек деньги, которые все повсюду прячут. Текущие счета не свыше определенной суммы можно будет установить в рублях или франках, фунтах стерлингов или в долларах по курсу на дату взноса с предусмотренными гарантиями на будущее». С банком связывались определенные надежды на послевоенный период: «Этот банк подготовит почву для нашей экономической деятельности после войны. Руководящий состав будет наш, а остальных сотрудников можно набрать из лучших работников местных банков»[153].

Но поскольку гарантии союзников отсутствовали, основным способом добычи денег являлся выпуск облигаций займа. 28 августа было решено продолжить печатание облигаций «Займа Доверия» еще на 5 млн рублей: «…объявленная первоначально сумма займа в 10 000 000 рублей будет расписана между гражданами г. Архангельска, дополнительное же количество облигаций может быть распространено в уездах»[154]. Предпринимались и другие меры для привлечения денег. Возобновили работу архангельские отделения Московского народного (кооперативного) банка, Петроградского международного коммерческого банка, Русского для внешней торговли банка. Увеличению числа банков и их работе часто мешало инстинктивное отвращение социалистов, даже правых, к таким проявлениям капитализма, как банки. Особенно требовал строго соблюдения буквы и духа закона управляющий отделом юстиции Гуковский. Несмотря на поддержку Мартюшиным устава Северолесотехнического банка, требовавшего скорейшего открытия столь нужного области финансового учреждения, Гуковский сумел убедить ВУСО отклонить решение этого вопроса на основании чисто формальных признаков: «…он указал на ряд отступлений в проекте от кредитного устава»[155]. Для немедленного пополнения бюджета ВУСО 24 августа постановило: взимать подоходный налог за 1918 г. в установленном порядке.

Хотя денег катастрофически не хватало, члены ВУСО не обращали на это внимания, требовали и получали разрешение на выплаты больших сумм на самые разнообразные нужды, в средствах себя не ограничивая. Напрасно Мартюшин, как заведующий отделом финансов, буквально взывал на заседании ВУСО 2 сентября: «…о недостаточности наличных средств <…> на оплату разрешенных ведомствами бескредитных отпусков, указав, что вся могущая быть мобилизованной наличность денежных знаков не может превысить 10 000 000 рублей»[156]. Его никто не услышал. Деньги просили, и их давали: «По докладу П. Ю. Зубова об открытии кредита в размере 200 тысяч рублей Управляющему Отделом Внутренних дел. Постановили – открыть Управляющему Отдела кредит в размере 200 тысяч рублей. <…> Управляющий Отделом Торговли и Промышленности Я. Т. Дедусенко просит об открытии кредита в 205 013 рублей 54 копейки на оплату жалованья железнодорожным рабочим и служащим за вторую половину июля и первую половину августа сего года. <…> По докладу управляющего Отделом Труда и Народного образования М. Лихача об открытии Отделу Народного Образования без кредитных отпусков в 1 140 807 рублей на содержание учебных заведений в Архангельске за июль 1918»[157].

Без сомнения, в Архангельской губернии развитие народного образования было необходимо, но при тотальном отсутствии средств в бюджете выплачивать долги советской власти на жалованье учителям, рабочим или содержание школ было просто безответственно. Несмотря на возобновление деятельности банков, владельцы не могли получить со своих счетов больше 300 рублей в неделю. Только в отдельных, исключительных случаях выдавались бо́льшие суммы, но они должны были утверждаться финансовым отделом. Этих денег было совершенно недостаточно даже для мелкой предпринимательской деятельности. В отличие от Комуча, разрешавшего владельцам брать со счетов сумму «в размере прожиточного минимума»[158], положение на Севере было значительно лучше, 1200 рублей в месяц – это выше прожиточного минимума. До того, как с помощью союзников был налажен выпуск т. н. «северных рублей», обеспеченных Английским банком, единственным средством для получения денег оставался займ доверия. К середине декабря 1918 г. было выпущено облигаций займа на сумму 35 млн рублей, но займ носил уже принудительный характер и был обязателен к приобретению на всей территории Северной области.

Развитие судостроения и обеспечение нормальной работы Архангельского и Мурманского портов играло жизненно важную роль для области. С ростом промыслового судостроения был связан улов рыбы. Для поставок леса за границу была необходима эффективная работа портов. На заседании ВУСО 5 августа Дедусенко говорил о тяжелом положении речного и морского транспорта: «…главные пароходные предприятия которого национализированы и работают весь-ма неудовлетворительно»[159]. Созданные большевиками учреждения упразднили сразу же после переворота. Были восстановлены учреждения, действовавшие до прихода к власти большевиков: Управление морским транспортом, Управление главного инженера портов Белого моря и капитана Архангельского порта; и создано новое учреждение – Управление северных рек. Упразднять одни учреждения и создавать другие, часто ничем не отличавшиеся от упраздненных, с колоссальным аппаратом, деятельность которых не улучшала расстроенного хозяйства, а только ухудшала, было настоящим бюрократическим безумием, охватившим все русские правительства, как большевиков, так и их противников. На заседании ВУСО 13 августа принимается решение о создании особой комиссии «для разрешения вопросов, возникающих при возвращении национализированных имуществ к условиям правового строя»[160]. Одним из важнейших вопросов для Архангельска был вопрос о возвращении национализированных судов. Какие суда следует возвращать, а какие оставить в пользовании государства? Прежним владельцам отдавались только те суда, «которые могут быть им немедленно возвращены без ущерба для военных и продовольственных надобностей Управления Северной Области»[161]. Владельцы национализированных судов должны были получить компенсацию от государства. 24 августа ВУСО приняло постановление об урегулировании вопросов между казной и владельцами судов. Власти хотели возродить частный флот и вернуть владельцам национализированные суда, считая, что привлечение частного капитала поможет восстановить экономическую жизнь края. Но у судовладельцев не было средств ни на ремонт возвращенных им кораблей, ни на выплату выросшей заработной платы экипажам. Правительство не могло оказать им финансовой помощи. Проблема состояла и в том, что иметь дело с избалованными революцией пролетариями, особенно передовым отрядом рабочего класса, каким считали себя моряки, было очень тяжело. Марушевский описывал свое путешествие в Россию вначале на норвежском пароходе – чистом, с вежливой, быстро исполняющей все приказания командой, а потом на русском. Разница была поразительная: «Задержки были с погрузкой. Надо было отправить какие-то деревянные части для строящихся бараков. Здесь опять после долгого промежутка времени (автор несколько месяцев перед этим жил в Швеции. – Л. П.) пришлось встретиться с ‘‘завоеваниями революции’’. Весь груз, валявшийся на всех пристанях нашего пути, норвежские мальчишки <…>, работающие втроем-вчетвером, погрузили бы часов в пять времени. Большая русская команда крупного морского парохода не могла управиться с этими пустяками чуть ли не неделю. Пароход <…> был в большом беспорядке. Пресной воды в умывальниках не было. Грязь всюду невылазная. Команда находилась в состоянии непрерывной ругани с капитаном и его помощником. Питаться на пароходе надо собственным попечением, горячую воду добывать с трудом и с крепкими словами, спать с клопами и тараканами»[162]. С таким настроением рабочего класса наладить какое-либо дело было очень тяжело, тем более что социалистическое правительство было на стороне рабочих.

ВУСО понимало, что бескрайние леса – основное богатство края, но обсуждение устава лесопромышленного торгового объединения «Лесовер» показало, как трудно было социалистам расстаться со своими догмами о преимуществах государственного хозяйства перед частными. 1 сентября 1918 г. Мартюшин предложил ВУСО утвердить устав объединения «Лесовер», но столкнулся с мощным сопротивлением своих коллег в правительстве. Оно было продиктовано страхом социалистов перед крупным капиталистическим объединением. Высказывались претензии, что т. к. «Лесовер» – монополист, то «будет убита хозяйственная жизнь края» и что «мелкие лесопромышленники будут окончательно раздавлены синдикатом». Одним из самых не обоснованных обвинений было утверждение: «Проект устава “Лесовер” возлагает на названный синдикат некоторые функции государственной власти». Это обвинение выдвигалось под тем предлогом, что синдикат планировал собирать статистические сведения, а это, с точки зрения эсера А. А. Иванова, являлось недопустимым[163]. Чайковский предложил компромиссный вариант, чтобы государство контролировало прибыль синдиката, но даже такой жесткий контроль казался слишком мягким правым социалистам. Гуковский заявил: «Лучше будет прямо взять лесное дело в руки государства». Возражения о бюрократизме и отсутствии опыта управления в государственных органах «не применимы к эксплуатации готовых уже богатств, каковы леса и земельные недра, вопрос о государственной монополии на эксплуатацию этих богатств стоит на очень реальной почве»[164]. Сторонники разрешения деятельности синдиката указывали на тотальный провал Советского государства установить монополию на эксплуатацию лесных богатств. Мартюшин говорил о конкуренции иностранцев: «…в данном вопросе имеется определенная дилемма: или развитие национальной лесопромышленности, или засилье иностранного капитала; реальные и неотложные интересы экономического возрождения Севера России требуют укрепления на международном рынке, а это может быть достигнуто лишь ее объединением»[165]. Только на 3-м заседании ВУСО устав «Лесовера» с рядом поправок был утвержден. Но управляющему отделом торговли и промышленности было дано право закрытия «Лесовера», если синдикат уклонится от целей, предусмотренных его уставом. Наладить лесное хозяйство в условиях крайнего недоверия к буржуазии и все более растущих требований рабочих так и не удалось. К концу 1919 г. с трудом хватало дров даже в самой Северной области.

Тяжелое продовольственное положение описывал Нуланс в своих донесениях в Париж: «Большевики во время бегства вывезли из города большинство продуктов питания (муку, сухофрукты, чай, кофе и т. д.). Положение, с точки зрения элементарной жизни горожан, критическое, и отправка союзниками судна с зерном (даже в зернах), с другими необходимыми продуктами и одеждой, обувью и т. д. будет лучшим пропагандистским шагом, укрепит влияние союзников в этом районе и будет прекрасным стимулом к работе»[166]. Хлеба катастрофически не хватало, о чем 20 августа на заседании ВУСО доложил представитель продовольственной управы. Ситуация осложнялась и тем, что хлеб и другие продукты, имевшиеся в уездах, по решению местных органов власти было запрещено вывозить за пределы уезда. Этот вопрос обсуждался на заседании ВУСО 3 августа, и было решено отменить все существующие ограничения на вывоз продуктов из различных районов края в Архангельск. Из-за трагического положения власти пытались использовать любую, даже гипотетическую возможность добычи хлеба. 12 августа Дедусенко докладывал на заседании ВУСО об организации экспедиции в Котлас «вслед за наступавшими туда военными отрядами» для вывоза в Архангельск вятского и сибирского хлеба[167]. Но Вооруженные силы Севера и союзники так и не взяли Котлас за все время существования белых правительств на Севере России.

Хотя союзники, в первую очередь американцы и англичане, доставили определенное количество хлеба и других продуктов, большинство городского населения сидело на полуголодном пайке. На заседании ВУСО 27 августа Дедусенко с тревогой говорил, что «наличие продовольствия в Архангельске хватит лишь на 1^1/2–2 недели»[168]. Единственной положительной информацией было сообщение Чайковского том, что британское командование берет на себя продовольственное обеспечение российских солдат. Все авторы воспоминаний подчеркивали, что снабжение войск на Севере было поставлено англичанами великолепно и русские солдаты получали такой же паек, как и солдаты союзных армий.

Продовольственное снабжение Северной области наладили союзники. Правительство никакой роли не сыграло в решении этого вопроса. Даже постановление об отмене любых запретов на вывоз из уездов продовольствия не соблюдалось и неоднократно повторялось в дальнейшем. Другой вопрос, могло ли оно что-либо сделать в существовавших условиях. Даже за поставку продуктов из-за границы нечем было платить. 27 октября Чайковский докладывал на заседании правительства о том, что из уплаченных союзникам денег за продовольствие треть была выплачена США. Посол Соединенных Штатов уведомил Чайковского, что эти деньги американцы готовы «предоставить Временному Правительству для оплаты текущих расходов ввиду острой нужды Правительства в денежных знаках»[169].

Но из всей массы проблем, возникающих каждый день перед ВУСО, самой трудной была отношения с союзниками. Правительство оказалось в тяжелейших условиях. Хотя союзники высадили в Архангельске первоначально 1400 солдат, это были реальные силы, воевавшие на фронте и с каждым днем увеличивавшиеся за счет прибытия все новых подкреплений. Снабжение Северной области продовольствием лежало на союзниках. Они осуществляли командование всеми вооруженными силами, в том числе и русскими. В таких условиях отстоять права русского гражданского управления на самостоятельное ведение дел было крайне тяжело. Обстановку еще более осложняло то, что русских раздражал взгляд англичан на местных жителей как на представителей диких племен в африканских колониях, и, даже понимая, что только с помощью союзников можно разбить большевиков и воссоздать Россию, они часто не могли сдержать ненависти к своим надменным освободителям. Марушевский, тесно сотрудничавший со сменившим Пуля генералом У. Э. Айронсайдом, писал после долгих месяцев совместной работы: «Я отдаю себе ясный отчет, что в недоразумениях были ответственны обе стороны, но все же я должен сказать, что англичане держали себя на Севере так, как будто они находились в завоеванной, а вовсе не в дружественной стране»[170]. Он расценивал пребывание британской армии в России как оккупацию. Марушевский описывает отношения с англичанами при буржуазном ВПСО, но отношение Пуля к социалистическому ВУСО было значительно хуже.

5. Отношения с союзниками. Переворот 6 сентября

Конфликты между русскими гражданскими властями и союзным командованием начались сразу после высадки союзников в Архангельске. Пуль решил строить отношения с русскими властями на языке приказов. 4 августа Чайковский навестил Пуля и предложил заключить официальное соглашение между ВУСО и союзным командованием, но Пуль, считая, что соглашение с Мурманским советом сильно ограничило его действия, в категорической форме отказал. Несмотря на это и надеясь, что с прибытием союзных послов в Архангельск отношения удастся наладить, 5 августа ВУСО приняло постановление о том, что на требование Пуля о взаимоотношении русского и союзного командования можно будет дать ответ: «…только после заключения основного письменного договора между Верховным Управлением Северной Области и представителями правительств Великобритании, Североамериканских Соединенных Штатов и Франции»[171].

Презрение Пуля к русским было настолько сильным, что конфликты у него возникали даже с Чаплиным, восторженно относившимся к англичанам. Острый конфликт между ними произошел 3 августа на заседании союзного командования, куда был приглашен Чаплин. Вопрос шел о принципе построения русской армии. Чаплин писал об этом: «…генерал Пуль заявил, что, по его мнению, русское офицерство за время революции настолько разложилось, что он считает необходимым всех русских офицеров без исключения пропускать через специальные английские школы, как для перевоспитания, так и для обучения. Мне пришлось выдержать целую бурю и пригрозить отставкой, после чего только союзное командование согласилось на компромисс. Было решено одновременно с формированием мною русских частей приступить к формированию Славяно-британского легиона»[172]. Пуль предложил ВУСО свой план формирования русской армии: «…путь полного и безусловного предоставления русского запаса живой силы в распоряжение союзного командования, которое снарядит эти части, вооружит, обучит при помощи своих инструкторов и только после прохождения сформированными отрядами известного служебного и боевого стажа в составе союзных частей предоставит их русскому командованию для образования самостоятельной русской армии»[173].

В дальнейшем напряженность в отношениях только возрастала. Напрасно Чайковский в составленной им записке «Условия, при которых Верховное Управление может быть полезно союзному делу» пытался доказать, что поддержка легитимной русской гражданской власти и невмешательство во внутренние дела России в их собственных интересах: «Прочный порядок основывается на двух факторах – силе и легальном праве»[174]. А ВУСО, с точки зрения Чайковского, воплощало легальное право, освященное преемственностью и народным избранием. Никто, даже союзники не имеют права поколебать законные основы порядка в России. Но Пуль не считался с ВУСО даже в минимальной степени. Он издавал постановления, отменяющие решения ВУСО по различным вопросам, запрещал разрешенные ВУСО собрания и митинги. Правительство становилось безвластным придатком союзных властей. 6 августа на заседании ВУСО Чайковский говорил: «…создается щекотливое положение, так как союзники меняют свою позицию. С их стороны наблюдается тенденция рассматривать Верховное Управление исключительно как власть хозяйственную, муниципальную; политической власти Верховного Управления они как будто не признают»[175].

Бурю возмущения вызвало решение Пуля о назначении французского полковника Донопа военным губернатором Архангельска. На заседании ВУСО: «Постановили: сообщить генералу Пулю 1) – что назначение произведено им без соглашения с Верховным Управлением <…> 2) – что по русским законам военный губернатор является носителем не только военной, но и гражданской власти 3) – что при всем желании идти навстречу союзному командованию, Верховное Управление лишено возможности отдания просимых распоряжений, впредь до получения разъяснений генерала Пуля по поводу указанного назначения»[176]. Чайковский, с его представлениями о престиже русской государственной власти и о своей роли в возрождении русского государства, явно начал терять терпение. Некоторые надежды он связывал с прибытием в Архангельск из Кандалакши союзных послов. Он соглашался с предложениями генерала Звегинцева о необходимости получить «словесные заверения послов» в том, что они будут вступать в любые отношения с местным населением только через ВУСО и все распоряжения представителей союзных властей к населению будут отдаваться через ВУСО. Чайковский предупреждал членов правительства: «…в случае отказа от такого заявления и продолжения политики как бы игнорирования власти Верховного Управления останется один исход – оставить Архангельск, объявить опыт создать государственную власть, хотя бы в областном масштабе, неудавшимся и сделать попытку опереться на население в другом месте, на Урале, в Сибири и там пытаться создать общегосударственную власть»[177]. Прибытие дипломатов в Архангельск не оправдало надежды Чайковского. Нуланс, несмотря на его подозрительное отношение к англичанам, был очарован Пулем. Он писал: «Генерал Пуль сумел, благодаря своему здравому смыслу, рассеять наши предубеждения по поводу военных. Не успели мы высадиться, как он посвятил посла США и меня в курс событий, попросив нас принять соответствующие меры». То, что больше всего было неприемлемо для Чайковского, привело Нуланса в полный восторг: «Из чувства товарищества, он назначил генерал-губернатором Архангельска полковника Донопа. Французское посольство и французские офицеры оценили это как свидетельство доверия и симпатии»[178].

Напротив, к Чайковскому и к ВУСО Нуланс относился крайне критически. О Чайковском он писал: «Это был самый мягкий, самый добродушный, самый сговорчивый из всех революционеров. <…> Судя по его управленческой деятельности, у него не было способности руководить и действовать. Не было ничего удивительного в том, что мы считали необходимым контролировать действия политиков, допущенных впервые к руководству государственными делами»[179]. О министрах Севера: «Какими бы благими ни были их намерения, они ошибались в своих выводах о политическом положении. Некоторые из них входили в состав Учредительного Собрания <…>. Они были уверены в том, что их власть исходит прямо из национального суверенитета, не зависимо от какого-либо нового волеизлияния народа. Из-за социального происхождения их самонадеянность дополнялась агрессивной восприимчивостью по отношению к военным. Отсюда происходили конфликты, которые заставляли нас часто вмешиваться <…>. Своими бесконечными дискуссиями, неспособностью действовать, со своим намерением давать всяческие свободы, несмотря на военное положение, они допускали ошибки, которые привели в свое время к падению правительства Керенского»[180]. Ждать что-либо от автора этих строк ВУСО не приходилось. Он ни одним словом не упрекал Пуля и британское командование, а всю вину на сложное отношение с союзниками возлагал на ВУСО.

В значительно большей степени считался с ВУСО посол США Д. Фрэнсис. Чайковского он характеризовал: «Талантливый писатель, интересная личность и прекрасный человек». Также положительно он отозвался о ВУСО: «Правительство Чайковского было весьма компетентным, и к нему хорошо относились <…>, пытается организовать армию для войны с Германией. Оно совершенно искренне в своем стремлении воскресить Россию»[181]. О генерале Пуле и английских офицерах он придерживался совсем другого мнения: «…британские солдаты так долго были колонизаторами, что просто не знают, что значить уважать чувства социалистов <…>, британцы – колонизаторы по инстинкту и на практике и, контролируя Архангельский порт с войны, склонны обращаться с правительством презрительно, но я протестую, доказывая, что необходимо избежать повторения германского опыта на Украине»[182]. Фрэнсис поддерживал ВУСО и сдерживал реакционно настроенных русских и английских военных, следуя как своим собственным взглядам, так и политике президента США демократа Вудро Вильсона. Британский демократический представитель Линдлей поддерживал Фрэнсиса в его попытках наладить отношения между генералом Пулем и русским правительством.

Чайковский считал, что все проблемы ВУСО объясняются подчинением русской власти союзникам и отсутствием у него возможности каких-либо действий. В эмиграции в набросках воспоминаний он объяснял, что из-за этого произошла попытка переворота Чаплина: «…происшедшие события: почва для них в связанности и безвластии Верховного управления»[183]. Чаплин верил самой фантастической информации английской контрразведки «о пропаганде социал-революционеров в деревнях, направленной против союзников и против мобилизации», объявленной ВУСО, т. е. теми же социалистами. Чаплин писал о том, что с середины августа «неоднократно совещался со Н. А. Старцевым и старшими офицерами моего штаба по вопросу о замене правительства»[184]. Ускорить переворот его побудило сообщение Пуля о рекомендации послов правительствам своих стран признать ВУСО. Но никто из послов, даже Фрэнсис, не ставил вопрос о признании его перед своим правительством. Помимо провокации Пуля, Чаплина заставили приступить к перевороту конкретные действия ВУСО. На заседании ВУСО 23 августа Маслов заявил о сомнительной ценности «существования командующего Вооруженными Силами и его Штаба при крайней незначительности имеющихся воинских сил, действующих по преимуществу в отдалении и потому без связи со штабом». Он сделал вывод: «…в данный момент <…> отсутствуют основания к дальнейшему существованию дорогостоящей организации Командования Вооруженными Силами Верховного Управления». Он считал «нужным объединить Управление Военным ведомством в военном отделе»[185]. 25 августа ВУСО приняло решение о реорганизации военного управления. Устранялось двоевластие в виде военного отдела во главе с Масловым и штабом командующего вооруженными силами Чаплиным. На военный отдел возлагались функции военного министерства, прежде всего ответственность за формирование войск, а на Чаплина непосредственное командование войсками на фронте. Это требовало отъезда командующего на фронт, находившийся к этому времени за сотни километров от Архангельска, что избавляло от все более независимого Чаплина. 31 августа ВУСО приняло решение об отстранении от должности русского коменданта Архангельска полковника М. М. Чарковского – креатуры Чаплина. 3 сентября ВУСО постановило учредить должность военного генерал-губернатора и назначить на нее «члена Верховного управления Я. Т. Дедусенко»[186]. В решениях ВУСО говорилось о необходимости переговоров с представителями союзных держав, во время которых нужно было решить вопрос «о разграничении компетенции военных и гражданских властей, как в отношении предметов ведения, так и в отношении территориальном, с точным определением различных зон (тыловой, фронтовой, внутренней)»[187]. То есть союзникам явно указывалось, что они могут распоряжаться только в прифронтовой зоне, а на остальной территории только тем, что имеет непосредственное отношение к ведению боевых действий.

У Чаплина и его британских покровителей голова шла кругом. Чаплин не знал, чего ему больше бояться – удаления из Архангельска и потери части контроля над армией или снятия полковника Чарковского и назначения Дедусенко генерал-губернатором. А тут еще самое страшное, о чем ему сообщил Пуль, – неизбежное признание ненавистного правительства союзниками. Пуль был взбешен попыткой аборигенов ограничить его властные полномочия, тем более что для него правительство Чайковского было ничем не лучше правительства Ленина. Чаплин решил не ждать и действовать немедленно. Вся подготовка к перевороту состояла из беседы с губернским правительственным комиссаром Старцевым. Чаплин попросил Старцева после переворота стать управляющим гражданской частью области до формирования нового правительства, а пока занять все правительственные канцелярии и подготовить воззвание к населению, считая, что этим он обеспечит переход власти. Переворот оказался до смешного простым. Чаплин вызвал к себе роту и отдал приказ об аресте правительства. Исполнение приказа облегчалось тем, что Чайковский, верный ригористически-уравнительным идеалам молодости, настоял на том, чтобы все министры жили в одном скромном общежитии. Арестовать их не представляло особенного труда. Дома были глава ВУСО Чайковский и его члены: Зубов, Маслов, Лихач и Гуковский. Проживавшие там же Дедусенко и Мартюшин отсутствовали. Архангельский старожил Иванов ночевал в своей квартире.

Членов ВУСО посадили на пароход «Архангел Михаил» и отправили на Соловецкие острова. Утром 6 сентября изумленные жители Архангельска читали развешанное по всему городу обращение «К гражданам Архангельска и Северной Области», подписанное Чаплиным и Старцевым: «Никем не избранное, никому в Северной Области неизвестное, оно (правительство. – Л. П.) взялось за восстановление страны, сохранив старые рамки партийности. Его усилия ни к чему не привели, и оно ушло от власти». Некий изящный эвфемизм. Арест законного правительства, осуществленный под дулом винтовок, был назван уходом от власти. Чаплин и Старцев призывали жителей края: «…отбросив угар узкопартийных раздоров во имя одной великой цели – “Все для спасения Родины”»[188].

В городе были арестованы Мартюшин, несколько эсеров и меньшевиков. Поразительная наивность Чаплина проявилась в том, что накануне переворота он просил Пуля устроить в городе парад американского полка, только что прибывшего в Архангельск. Чаплин объяснял свой шаг: «Эту меру я считал желательной для успокоения умов…»[189] О чем думал Чаплин, прекрасно знавший, что главным сторонником Чайковского из членов дипломатического корпуса является американский посол, понять совершенно невозможно. Какая самоуверенная хлестаковщина проявляется в действиях командующего Вооруженными силами Северной области! Фрэнсис и другие дипломаты были удивлены отсутствием членов ВУСО на параде. Они обратились к Чаплину с вопросом, где его коллеги по правительству. Он самоуверенно заявил: «…такого правительства больше не существует, так как оно арестовано и выслано из Архангельска мною»[190]. Из союзных представителей больше всего был взбешен Фрэнсис. Он немедленно покинул парад, а вслед за ним и остальные дипломаты. Но далеко не для всех из них переворот являлся неожиданностью. Заговор был осуществлен по инициативе Пуля, а французский посол был прекрасно информирован о планах заговорщиков и даже пытался им помешать, но в очень своеобразной форме. Он писал: «Предупрежденный накануне о готовящемся против правительства заговоре и руководствуясь желанием любой ценой избежать осложнений и разногласий, я предупредил английского представителя г-на Линдлея и генерала Пуля о намерении командующего Чаплина. Генерал ограничился тем, что дружески предупредил этого офицера воздержаться от какой-либо попытки мятежа, не принимая никаких мер, чтобы помешать»[191]. Отрывок поразительно красноречивый – посол не сообщает ВУСО, перед которым он представляет интересы своей страны, о заговоре командующего вооруженными силами, а просит генерала Пуля, главного покровителя Чаплина, попытаться его удержать. Что б Нуланс не писал, у него не могло быть никаких сомнений, что результат действий Пуля будет нулевой. Английского посланника он явно не предупреждал, т. к. тот был искренне поражен, узнав об аресте правительства.

6 сентября в городе началось движение против переворота. Выяснилось, что у Чаплина практически нет сторонников, даже кадеты, несмотря на участие в нем Старцева, не решились поддержать подобную бессмысленную авантюру и выступили против переворота, заявив о приверженности партии «методам открытой политической борьбы»[192]. В гораздо более резкой форме переворот осудили профсоюзы и кооперативы. «Грозные» приказы Чаплина о подчинении всех гражданских сфер управления военной власти и о запрете всех митингов и собраний только способствовали стремлениям левых дать отпор заговорщикам. Оставшиеся на свободе члены ВУСО Дедусенко и Иванов, вспомнив свое боевое эсеровское прошлое и решив, что в борьбе с реакцией все средства хороши, напечатали и наводнили город листовками о перевороте, в которых сообщались фантастические сведения о том, что «Романовы и их сторонники объявили военную диктатуру и стремятся задушить завоевания рабочего класса и восстановить царство кнута и нагайки». В листовке было написано, что переворот совершила «кучка штабных офицеров, руководимых сановниками старого режима во главе с тайно проживающим в Архангельске великим князем Михаилом Александровичем»[193]. Идея использовать имя великого князя Михаила Александровича, расстрелянного большевиками 13 мая 1918 г., как руководителя реакционного заговора пришлась по душе социал-демократам. В Архангельске 7 сентября появились листовки, подписанные – Российская социал-демократическая рабочая партия, Архангельская организация: «В ночь с 5 на 6 сентября кучка черносотенцев во главе с Михаилом Романовым, организовав переворот, предательски захватила Верховное Управление Северной Области и отправила их в Соловки. Романовы и их прислужники объявили военную диктатуру и стремятся задушить все свободы и завоевания рабочего класса и тем самым снова восстановить царство кнута и нагайки»[194]. Угроза монархической диктатуры способствовала мобилизации рабочих, крестьян, левой интеллигенции на борьбу с переворотом. 6 сентября Совет профсоюзов Архангельска объявил всеобщую забастовку. В ней участвовали десятки тысяч человек. Забастовал порт, прекратили работать электростанции и типографии. Остановить трамвай не удалось, хотя все работники трамвайного депо присоединились к бастующим. Но трамваи стали водить американские солдаты, призванные в армию из Детройта. 7 сентября в городе расклеили воззвания Стачечного комитета: «По постановлению Стачечного комитета забастовка продолжается: работают только пекарни, продовольственные распорядительные пункты, больницы, дежурная часть. <…>

Забастовка должна закончиться только по объявлению Стачечного комитета. Общее положение не выяснено. Объяснение союзных послов срывается людьми, одетыми в милицейскую и военную форму. Цели черносотенной банды ясны: подобно ген. Корнилову, офицеры, сидящие в штабах, стремятся уничтожить свободы и права народа. <…>.

Не может быть народного правительства и народной армии без участия народа. Потому протестуйте против насилий черносотенцев, требуя освобождения арестованного Верховного Управления, будем единодушны в отстаивании своих прав.

Бросайте работу!»[195]

Против переворота решительно выступили кооперативные организации. Эсеры организовали под Архангельском крестьянский отряд около 300 человек. Область стояла накануне еще одной гражданской войны. Послы решили немедленно вмешаться, тем более что роль союзного командования в заговоре была очевидна. 6–7 сентября проходили бурные совещания дипломатических представителей, в которых участвовали также Чаплин, Старцев, полковник Б. А. Дуров и генерал Пуль. Во время этих совещаний Старцев и Чаплин старались сделать все возможное, чтобы предотвратить возвращение в Архангельск сосланных министров. Во время обсуждения вспыхнул острый конфликт между Чаплиным и Фрэнсисом. Дело дошло до угрозы применения силы. В ответ на заявление Чаплина, что он не обязан считаться с пожеланиями Вильсона, Фрэнсис пригрозил, что у него есть американский полк, который может заставить Чаплина обращать больше внимания на слова президента США. Чаплин, видимо, совсем потерял голову и заорал на Фрэнсиса: «…полк этот я только что видел, и так как он никуда не годен, то я с такой реальной силой считаться не буду, так как силы в моем распоряжении – не меньше»[196]. С удивительным легкомыслием командующий армией из нескольких рот, ведущей борьбу с большевиками и во всем зависящей от союзников, располагающих реальными силами, совершил переворот, вызвавший мощное сопротивление, смеет говорить с послами тоном восточного диктатора. С Чаплиным союзники больше не считались, покровительство Пуля, на которого послы были также взбешены за его более чем странную роль в перевороте, не могло его защитить. Союзные послы составили обращение к населению, которое с большим трудом удалось напечатать 7 сентября в бастовавшей типографии. В нем, снимая с себя «всякую ответственность за происшедшее», подчеркивалось, что они не должны вмешиваться, когда происходят «выступления русских против самих же русских», но обещали «принять меры к немедленному освобождению арестованных членов правительства и их возвращению в Архангельск»[197]

За свергнутыми министрами был послан британский военный корабль, 8 сентября доставивший их в Архангельск. Настроение у них было подавленное. Легкость переворота, унизительное возвращение на английском корабле, увеличивавшаяся во много раз зависимость от союзников, тяготившая их и раньше, оптимизму не способствовали. Чайковский прекрасно понимал, что события 5–6 сентября не только обострили старые проблемы, но создали новые. В набросках воспоминаний он писал: «…их результаты для общего союзного дела: обострение классовых антагонизмов, сдвиг населения влево и вправо, новое углубление раскола между солдатами и офицерами, ухудшение отношения населения к союзникам». Чайковский сделал главный вывод: «…в усложнившейся обстановке чрезвычайно необходимо устранение союзников от непосредственного регулирования гражданской жизнью; нужна русская авторитетная власть. Власть средняя по своему социально-экономическому содержанию. Такая власть – мы»[198]. Но если он считал союзников одним из главных источников проблем Северной области, то некоторые представители союзников думали то же самое о ВУСО. 7 сентября Нуланс писал в Париж: «Их двусмысленное поведение заслуживало больше доверия большевиков, чем союзников»[199]. Но как мы уже писали, среди союзников не было единства. Фрэнсис был взбешен грубым британским нажимом и вмешательством во внутренние русские дела. Вильсон и члены его кабинета негодовали на Пуля, госсекретарь США Р. Лансинг заявил британскому послу в Вашингтоне, что если положение не изменится, то США рассмотрят вопрос о дальнейшем нахождении американских вооруженных сил под командованием генерала Пуля. Даже французский посол упрекал Пуля в том, что тот не принял никаких мер для предотвращения переворота и «поддался уловкам окружавших его офицеров, военный талант которых явно уступал их пристрастию к заговорам и авантюрам»[200].

Члены ВУСО были полны желания укрепить свою власть, пусть в несколько модифицированной форме. Но реальная власть находилась в руках союзников. Чайковский хорошо понимал, что претензия на роль Всероссийского правительства при том простом факте, что территория, им контролируемая, не превышает пределы пусть огромной, но малозаселенной Архангельской губернии, выглядит довольно смешно. В своих спорах с союзниками он решил опереться на авторитет Комуча.

На заседании ВУСО 12 сентября – первом заседании после возвращения правительства, которому предшествовали консультации с послами, был решен вопрос об «упразднении должностей управляющих отделами и самих отделов ВУСО»[201]. В Северной области предполагалось создать временную, подчиненную Самаре администрацию, во главе которой должен был стать недавно приехавший из Англии полковник Б. А. Дуров, назначенный генерал-губернатором. Ему были предоставлены «права Командующего войсками Северной области (округа)»[202]. Чайковский, учитывая ненависть правого офицерства к социалистам и требования послов о назначении генерал-губернаторов из военных, решил установить в области режим фактической военной диктатуры, как для противостояния генералу Пулю, так и для подавления любых проявлений недовольства со стороны офицеров. Главной задачей Дурова являлось создание армии. Чайковский был уверен в демократической ориентации Дурова и его заместителя по военной части генерала С. Н. Самарина. В этом Чайковский не ошибся. К сожалению, он ошибся в другом. Оба вновь назначенных военных абсолютно не соответствовали в силу своих способностей и энергии назначению на эти должности и не сделали ничего даже в своей профессиональной сфере – в создании армии. Не отличаясь никакими талантами, Дуров преуспевал только в политиканстве. Он требовал себе чрезвычайных полномочий и жестких мер в отношении заговорщиков. По его требованию 13 сентября был снят со своего поста контр-адмирал Л. Л. Иванов, командующий Вооруженными силами Севера всего 5 дней. От своих должностей был отстранен ряд офицеров-заговорщиков. 13 сентября ВУСО постановило: «Учредить Чрезвычайную Следственную Комиссию для расследования дела о попытке переворота в Северной Области в ночь на 6-е сентября 1918»[203]. Комиссии были даны широкие полномочия. Но ее деятельность ни к чему не привела из-за решительного противодействия союзного командования. Особенно активно защищал заговорщиков Пуль, заявивший Фрэнсису: «…любая попытка их наказать вызовет больший разлад, чем что бы то ни было»[204]. ВУСО было вынуждено уступить союзникам, комиссия фактически так и не приступила к работе. В печати было опубликовано правительственное сообщение: «О прекращении дел, связанных с переворотом 6 сентября 1918 и с последующими событиями»[205]. Участники заговора, в том числе и Чаплин, были отправлены на фронт.

Если мы сравним два переворота: переворот Колчака в ночь на 18 ноября 1918 г. в Омске и Чаплина в ночь на 6 сентября в Архангельске, то интересно ответить на вопрос: почему переворот Колчака блестяще удался, а переворот Чаплина провалился? Главная причина этого заключается в том, что ВУСО пользовалось в Архангельске значительно большей популярностью, чем Директория в Омске. Переезд Директории в Омск – центр сибирской реакции – привел ее к полной изоляции. Съезд членов Учредительного собрания заседал в крупном рабочем центре – Екатеринбурге. Органы управления Комуча находились в Уфе, а верные Директории части были на фронте. Переворот осуществили реакционно настроенные казачьи части. Правительственный аппарат Директории полностью состоял из сотрудников Временного Сибирского правительства и активно поддержал переворот. У заговорщиков была подготовлена фигура с всероссийской популярностью на роль диктатора – адмирал Колчак. Военные представители союзников в Омске активно поддерживали заговорщиков, а дипломатов, сдерживавших заговорщиков в Архангельске, в Омске не было. В Архангельске широкие военные и гражданские круги в заговоре не участвовали. Партия народной свободы – движущая сила переворота в Омске, в Архангельске выступила против него, за исключением нескольких ее членов. Попытка переворота в Архангельске была авантюрой нескольких лиц. Правительство Чайковского пользовалось широкой поддержкой профсоюзов, кооператоров, сильных партийных организаций меньшевиков и эсеров, интеллигенции и крестьянства. В силу этих причин авантюра в Омске закончилась победой, а авантюра в Архангельске – поражением.

В сложной обстановке, при неудавшейся попытке расследования заговора, борьбы с союзным командованием, неуверенности, растерянности, обострением отношений между левой демократической общественностью и правыми буржуазно-офицерскими кругами велись переговоры о формировании новой власти и ее будущем характере. Как мы уже писали выше, первоначально предполагалось создать в Архангельске временную, подчиненную Комучу администрацию во главе с полковником Дуровым. А для установления связи с Самарой туда были отправлены бывшие члены ВУСО: Маслов, Дедусенко и Лихач, на отставке которых настаивали и заговорщики, и дипломаты. Одной из главных задач, порученных этой эсеровской делегации, было «оказание через посредство русских военных властей и специалистов, и дипломатических представителей Союзных Держав воздействия на союзное командование для устранения тех неправильностей, ошибок и нецелесообразных распоряжений, которые допускаются союзным командованием в Северной Области»[206]. Это похоже на отчаянный крик о помощи, лишенный всякой логики, т. к. наиболее полномочные представители союзных держав находились именно в Архангельске. Чем могли помочь русские военные власти в Самаре, совершенно не понятно. Видимо, Чайковскому было уже настолько невмоготу терпеть генерала Пуля и посла Нуланса, что он готов был обратиться за помощью к кому угодно. Делегация на пароходе отправилась в Сибирь, а оттуда вместо Самары в Омск. Пока она путешествовала, события менялись с фантастической скоростью. 5 октября 1918 г. Самара была занята Красной армией. Делегация прибыла в Омск прямо накануне колчаковского переворота, ее члены были арестованы вместе с Директорией.

Чайковского иногда охватывало отчаяние. От оптимистического настроения первых недель после освобождения Архангельска не осталось и следа. Фрэнсис писал: «После того как правительство ушло в отставку, Чайковский находился в полном унынии»[207]. Оно усиливалось фантастическими идеями Нуланса, который решил сделать Чайковского из председателя ВУСО «дипломатическим представителем самарского правительства»[208]. После недолгого раздумья Чайковский отказался от чести стать самарским дипломатом и сообщил Фрэнсису «о своем решении не принимать этот пост, сказав, что он хотел бы уехать в Англию»[209]. Но это была минутная слабость. Чайковский напряженно искал выход из создавшегося положения. В его глазах Комуч был естественным наследником верховной власти государства. Комуч летом 1918 г. добился значительно большего успеха, чем ВУСО, контролируя территорию пяти губерний, войска Комуча, как казалось на далеком Севере, наступали на Москву. Претензии ВУСО на верховную власть становились все более беспочвенными, когда стало ясно, что стремительное наступление не удалось и Северное правительство контролирует только Архангельскую губернию. Но вскоре из Самары стали приходить тревожные вести о непрочном положении Комуча и отступлении частей Народной армии. От идеи подчинения Комучу пришлось отказаться, но не от идеи подчинения общероссийской власти. Чайковский был абсолютно уверен, что в правительство могут входить только члены Учредительного собрания. Он решил, что в связи с отъездом трех членов Учредительного собрания на Восток носителями верховной власти будут два его оставшихся члена – Чайковский и Гуковский. Но на очередной встрече с послами Чайковский был вынужден сообщить им об отказе Гуковского войти в правительство из-за вопроса об амнистии участникам переворота. Чайковский вновь был близок к отчаянию. Он объяснял послам, что «не может найти ни одного делегата Учредительного собрания, кому он мог доверить министерский портфель, а поскольку верховная власть не может существовать вне рамок Учредительного собрания, то ни одна ветвь управления не имеет права издавать законы»[210]. Учредительное собрание у многих российских политических деятелей превратилось в навязчивую идею.

Давление возрастало. Другой проблемой формирования правительства было отсутствие в Архангельске местных деятелей, способных возглавить управление края. Некоторые общественные деятели были вывезены большевиками во время их отступления из города, а другие отказывались от этой сомнительной чести в напряженной обстановке Гражданской войны.

Глава III. Временное правительство Северной области

1. Политика правительства в отношении рабочего класса

Чайковский был вынужден уступить. Реальная угроза нового переворота, отсутствие членов Учредительного собрания в Архангельске вынудили его согласиться на правительство, состоящее из представителей буржуазных кругов. 7 октября новое правительство было сформировано. Уже в самом его названии – Временное правительство Северной области (ВПСО) подчеркивался его временный характер и отказ от претензий на всероссийскую власть. На решение Чайковского повлияло создание 23 сентября на Государственном совещании в Уфе Временного Всероссийского правительства – Директории, одним из его членов был избран Чайковский. Это давало ему возможность, как члену Директории и «единственному носителю Всероссийской Верховной власти», объявить о создании правительства, но в то же время держаться независимо от Директории, т. к. в Архангельске о ней ничего не знали, кроме самого факта ее образования и состава. В новом правительстве Чайковский кроме поста председателя возглавил отделы иностранных дел и земледелия. После председателя ключевым человеком в правительстве стал полковник Дуров – генерал-губернатор и главнокомандующий, заведующий отделами: военным, внутренних дел, путей сообщения, почты и телеграфа. Октябрист, управляющий Архангельским отделением Государственного банка, князь И. А. Куракин стал временно заведующим отделом финансов. В новом правительстве преобладали кадеты: С. Н. Городецкий возглавил отдел юстиции; Н. В. Мефодиев – отделы торговли, промышленности и продовольствия, П. Ю. Зубов стал секретарем правительства и возглавил отдел народного образования. Наиболее яркой фигурой был Городецкий – председатель окружного суда в Архангельске, один из лидеров архангельских кадетов и правого крыла городской думы. Мефодиев и Городецкий были местными уроженцами. Но, несмотря на то что новое правительство уделяло большее внимание интересам края, чем ВУСО, в его деятельности преобладали общенациональные интересы. Об этом прямо говорилось в сообщении Чайковского: «Временное Правительство возникает при совершенно своеобразных обстоятельствах: во время борьбы с большевиками и немцами и при полном преобладании в крае общесоюзнических задач и интересов над местными. Общесоюзное дело – это дело всей России, дело спасения ее от ужасов кровавого террора и от расторжения ее государственной территории на множество разрозненных и бессильных клочков, уже сделавшихся или могущих сделаться добычей алчных хищников. На Северную область поэтому возложена задача колоссальной важности – послужить исходным пунктом для освобождения России от засилья внутренних хищников». Главной задачей правительства, его целью и смыслом существования стало «возрождение русской армии и продвижение ее вперед, во что бы то ни стало»[211].

Говоря о деятельности нового правительства, я постараюсь ответить на вопрос: продолжало ли оно, по крайней мере до отъезда Чайковского в Париж 23 января 1919 г., политику социалистического ВУСО? Многие советские и российские авторы утверждают: «Эволюция правительства Северной области от эсеровского состава к кадетскому, правому по своему составу, не была случайностью. Это был процесс, характерный для антисоветского движения, развернувшийся по всей России»[212]. Л. Г. Новикова отмечает, что новое правительство стало заниматься проблемами региона: «Провинциальная элита <…> теперь обрела ключевые рычаги власти, чтобы попытаться упрочить влияние местных сил на управление губернией и положить начало преодолению отсталости края»[213]. Можно только приветствовать попытку историка отойти от старых схем как советской, так и эмигрантской историографии и применить к истории Гражданской войны на Русском Севере модные на Западе теории. Но, к сожалению, попытка подогнать под региональную теорию Гражданскую войну на Севере обречена на провал. Руководители Северной области Н. В. Чайковский и генерал-лейтенант Е. К. Миллер рассматривали Север как базу для дальнейшего освобождения России. Вхождение местных политических деятелей в состав правительства привело к повышенному вниманию к проблемам Севера, но не более того.

Внутренняя политика ВПСО до отъезда Чайковского за границу оставалась в целом прежней. Правительство продолжало удовлетворять требования рабочих о выплате высоких зарплат, но в то же время решительно боролось со всеми проявлениями большевизма и преследовало всех, кто сотрудничал с советской властью, часто обвиняя в сочувствии к ней людей, сыгравших огромную роль в свержении большевистской диктатуры на Севере. Несмотря на жесточайший финансовый кризис, власть сделала все от нее зависящее для выплаты рабочим зарплаты и предоставления продовольственного пайка. 10 октября 1918 г., заслушав доклад начальника Управления портов и торгового мореплавания инженера П. Г. Минейко «О недовольстве и волнениях среди рабочих в связи с задержкой выдачи заработной платы за сентябрь и недополучением продовольственного пайка», правительство приняло решение: «…в срочном порядке войти в переговоры с союзными властями по поводу пайка рабочим» и найти деньги для выплаты зарплаты[214]. 10 октября 1918 г. ВПСО решило предоставить Минейко «полтора миллиона рублей на уплату содержания служащим и рабочим на необходимые работы в порту», 29 октября 1918 г. – губернатору Мурманского края «одного миллиона рублей для расплаты с рабочими Порта и Мурманской железной дороги»[215]. 13 ноября – Минейко «2 000 000 рублей на уплату жалованья рабочим и служащим за октябрь месяц». Прошло меньше двух недель, и тем же рабочим только за первую половину ноября было выплачено 2 млн рублей[216].

Правительство признавало права профсоюзов на заключение коллективных договоров. Профсоюзы заключали договоры с администрацией, гарантируя рабочим очень хорошие условия труда и высокую зарплату. Удовлетворялись даже требования профсоюзов о выплате дополнительной заработной платы, несмотря на повышенные оклады. Это приводило к анекдотической ситуации, когда инженерно-технический персонал хотел получать такую же зарплату и на таких же условиях, как рабочие. 4 декабря 1918 г. управляющий ведомством труда и промышленности Н. В. Мефодиев сообщал: «…проводимый теперь в жизнь коллективный договор с рабочими казенных заводов повлек ходатайство технического персонала тех же предприятий о заключения с ними подобного коллективного договора». Но ведомство Мефодиева выступило решительно против, указав, что такой договор «не может быть признан <…> ни целесообразным, ни справедливым по различным причинам»[217]. Уникальным явлением были казенные выплаты правлению профсоюзов. Так называемое буржуазное правительство не только не закрывало организацию, все больше становившуюся на сторону большевистского режима, а даже платило профсоюзам деньги, видимо, за их исключительную активность в защите прав пролетариата. 1 ноября 1918 г. на заседании ВПСО принимается решение: «По докладу П. Ф. Мефодиева об утверждении дополнительной выдачи казенного денежного пособия Союзу Металлистов и Союзу архитектурно-строительных рабочих, заключивших коллективный договор с администрацией <…> постановили: проект постановления, предложенный докладчиком, утвердить»[218]. Нужно отметить, что говорить о взаимоотношениях рабочих с буржуазией на Русском Севере не приходилось. И порт, и железные дороги принадлежали государству. Частная промышленность в крае была крайне незначительна. 10 февраля 1919 г. Мефодиев подчеркивал: «…частная промышленность в Области до сих пор отсутствует»[219]. Но рабочие трудились спустя рукава, и производительность все время падала. Необходимо было принять срочные меры. 24 февраля 1919 г. Миллер выступил на заседании правительства с заявлением «О ненормальном состоянии судоремонтного завода». Правительство приняло решение: «Поручить Финансово-Экономическому совету войти в срочное и всестороннее обсуждение деятельности завода, производительности его работ и постановки хозяйственной части»[220].

В условиях тяжелой войны с Советской Россией ВПСО приходилось проводить непопулярные меры. Бывали случаи задержек зарплаты, иногда на месяц. Но рабочие не желали считаться с тяжелым экономическим положением и при малейшем подозрении в нарушении их прав организовывали забастовки. В октябре 1918 г. объявили забастовку работники речного транспорта на Северной Двине из-за задержки заработной платы, в результате снабжение фронта было прервано на несколько дней. На Мурманской железной дороге все время вспыхивали стачки дорожных и строительных рабочих, что приводило к остановке сообщения, к авариям и поломкам. Тщетно правительство взвывало к рабочим и призывало к «дружной работе всех классов населения» и обещало, что «будучи выше классовых и партийных интересов, Временное правительство будет беспристрастно защищать все население области, строить государственную жизнь на демократических началах». Тщетно описывало, что их ждет в случае победы большевиков: «…все должны помнить, что вне победы над большевиками – ужас, смерть и разрушение государства». Английское командование, стремясь показать русским рабочим, что их положение лучше положения рабочих Британии – страны-победительницы в Мировой войне, опубликовало сравнительную таблицу заработков британских и русских рабочих на Севере и цен на товары первой необходимости. Рабочие и их организации ничего не хотели слушать, в результате правительство было вынуждено прибегнуть к более жестким мерам.

Одна из причин более чем мягкого поведения ВПСО заключалась в нехватке рабочих рук, особенно после отъезда из Мурманска в начале 1918 г. большинства рабочих, приехавших со всей страны на строительство железной дороги, города и порта. После того как все попытки властей убедить рабочих умерить свои требованиях провалились, власти были вынуждены прибегнуть к более жестким мерам. Были введены обязательные сверхурочные работы, а в 1919 г. отменены все отпуска. Правительство не могло платить большие зарплаты, утвержденные в коллективных договорах, и на многих казенных предприятиях правление в одностороннем порядке стало их пересматривать. Управление мореплавания и портов уменьшило зарплату ряду категорий рабочих. Получался заколдованный круг: рабочие отвечали отказом от сверхурочных работ, забастовками, а правительство в ответ прибегало к все более жестким мерам. В январе 1919 г., на очередной отказ железнодорожников выполнять сверхурочные работы, правительство решило, что в будущем подобные отказы будут наказываться трехмесячным арестом или приданием военно-полевому суду. Ряд мер, принятых в 1919 г., объяснялся все более возрастающим влиянием в правительстве генерала Миллера. Но в целом они были вызваны необходимостью тяжелой борьбы Северной области с Советской Россией. В мае 1919 г. начали создаваться т. н. рабочие батальоны из мужчин призывного возраста, не годных к службе в армии. Они направлялись на оборонные работы. Осенью 1919 г. была проведена милитаризация железных дорог.

В начале 1919 г., после ряда антиправительственных статей, призывавших рабочих к сплочению вокруг профсоюзов, являющихся «классовыми организациями политического действия», стала вводиться более жесткая цензура. В результате выпуск газеты «Рабочий Севера» был прекращен. Начались аресты профсоюзных активистов. В отношении рабочих Архангельска и Мурманска может быть сделан только один вывод – это была единственная группа населения, уже с осени 1918 г. безоговорочно поддерживающая большевиков без всяких на то причин материального характера. О настроении рабочих масс Архангельска и о тяжелом положении в связи с этим правительства генерал Марушевский писал: «Имея рабочую Соломбалу, с одной стороны, и фабричную и портовую Бакарицу, с другой, Архангельск был как бы в большевистско-демократических тисках, которые могли раздавить и правительство, и микроскопические силы союзников»[221].

2. Отношения с буржуазными кругами и кооперативами

А как складывались отношения ВПСО с буржуазией? Появление в составе правительства местных уроженцев – лидеров архангельского отделения ПНС способствовало поддержке ВПСО со стороны буржуазно-финансовых кругов. Но взаимные ожидания не оправдались. Правительство области, находящейся в тяжелом экономическом кризисе, с расстроенной системой денежного обращения мало чем могло помочь. Все попытки частных лиц, товариществ и даже монастырей получить в банках свои деньги заканчивались стандартным отрицательным ответом со стороны властей: «…поручить Отделу Финансов разработать общий вопрос о выдаче владельцам вкладов в государственных кредитных учереждениях, внесшим таковые до 2 августа 1918 г., особых документов (квитанций или удостоверений) об имевшихся на их счетах вкладах, с тем, чтобы вопрос о выплате денег по таковым документам был отложен до разрешения его Всероссийской властью»[222]. Так как Россия не была освобождена от господства большевиков, то своих денег вкладчики так никогда и не получили.

В августе – сентябре 1918 г. предприниматели выражали недовольство вялым ходом денационализации. При ВПСО положение не изменилось. Судовладельцы просили вернуть конфискованные пароходы и возместить ущерб от национализации для возобновления деятельности пароходных компаний. Но правительство, испытывая острую нехватку средств, крайне медленно шло им навстречу. 28 октября 1918 г. на заседании ВПСО было рассмотрено «ходатайство Союза судовладельцев о возмещении им ущерба от национализации для возможности успешного развития денационализованного ныне судоходства. Постановили: передать ходатайство управляющему Отделом Торговли и Промышленности»[223]. Так поступали со всеми подобными ходатайствами. Положительный ответ, в конце концов, был редчайшим исключением. Но даже если он давался, то носил абстрактный характер и не воплощался в конкретных делах. 18 января 1919 г. управляющий делами ВПСО К. Г. Маймистов докладывал о просьбе судовладельцев заплатить им 2 млн рублей. На нее был дан положительный ответ, но с комментарием: «Постановили: утвердить, исключив срок выплаты»[224]. Деньги так никогда не были выплачены.

Испытывая вечную нужду в деньгах, ВПСО хотело получить их у предпринимателей и финансистов, не оказывая им при этом никакого содействия. Но 60 млн рублей, вырученных от продажи облигаций, было недостаточно. Правительство решило получить у Союза судовладельцев невыплаченные им налоги за 1917 г., т. е. судовладельцы должны были заплатить за две революции в год и конфискацию у них собственности и финансовых средств. Судовладельцы просили о сложении или отсрочке недоимок по налогам за 1917 г. Правительство поручило отделу финансов подготовить доклад по этому вопросу. 11 декабря 1918 г. ВПСО приняло решение «об отклонении ходатайства Комитета Союза Судовладельцев о сложении с них налога за 1917 год»[225]. 9 января 1919 г. судовладельцы вновь просили об отсрочке в выплате налога за 1917 г. и вновь – отказ. 7 декабря 1918 г., при обсуждении в правительстве вопроса о финансовом положении Северной области, докладчик Куракин говорил о том, что из Северной области вывозится большое количество русских денег в Норвегию, что привело к падению курса русской валюты в Европе. Люди, потерявшие бо́льшую часть состояния и не уверенные в прочности Северной области, вывозили деньги за границу и приобретали валюту. По докладу было принято решение: «Поручить Вр. и. д. Генерал-Губернатора принять решительные меры к запрещению вывоза за границу русских денег»[226].

Социалистические партии были обеспокоены ослаблением своих позиций в правительстве. Чайковский, готовясь к отъезду в Париж и в преддверии скорого приезда генерала Миллера, добился согласия правительства на введение в его состав одного из лидеров ТНСП В. И. Игнатьева, возглавившего отдел внутренних дел и назначенного губернским правительственным комиссаром. Игнатьев, вполне в духе социалистических идей, разделявшихся всеми социалистами, был убежден, что капитализм вообще-то зло. Если большевики и анархисты хотели капитализм уничтожить немедленно, то более умеренные полагали, что с этим придется подождать и капиталисты со своими капиталами, знаниями, талантами, опытом управления предприятиями еще могут пригодиться. Но даже правых социалистов охватывало непреодолимое желание отделаться от капиталистов немедленно. Уже на одном из первых заседаний правительства с его участием 16 декабря было принято решение о расторжении соглашения с капиталистами. Игнатьев предпочитал иметь дело непосредственно с пролетариатом: «По докладу В. И. Игнатьева о расторжении договора службы Лед-лес с подрядчиком Деголь о погрузке угля, постановили: 1) признать желательным Деголя от производства работ устранить и поручить работу непосредственно рабочим; 2) поручить Управляющим Отделами Внутренних Дел и Промышленности, и Торговли совместно изыскать меры к исполнению настоящего пожелания»[227].

ВПСО продолжало линию ВУСО на поддержку кооперативного движения и предпочитало кооперативы промышленникам, несмотря на то что последние часто предлагали заключать договоры на более выгодных для правительства условиях и могли значительно лучше вести дела, чем неопытные северные кооператоры. Рыбопромышленник Епимах Могучий рассказывал в воспоминаниях, как Зубов поручил ему организовать снабжение мурманских рыбаков наживкой. Для этого нужно было получить продовольствие, в первую очередь соль для засаливания рыбы. Но достать соль он не смог. Тогда он обратился к союзникам, но получил ответ, «что для Мурманского берега продовольствие господин Зубов приказал выдавать кооперативам, так что других организаций мы снабжать не будем». Могучий, хорошо зная по прошлому опыту работы с кооперативами, что от них ничего хорошего ждать не приходится, закупил 12 тыс. пудов соли и поместил ее на два судна. Он оказался прав. Как только рыбаки узнали о его приезде, к нему явилась целая депутация, «во главе которой был старый опытный промышленник помор из села Вирмы Кемского уезда, Головин, как только депутация вошла в мою комнату, Головин поклонился к моим ногам, <…> старик не мог успокоиться и со слезами на глазах объясняет, что из дому нас вызвали на промысел с тем, что Центросоюз и Кооперативы будут нас снабжать хлебом, солью и снастями, а оказалось, что они нас ничем не могут снабдить; хлебом снабжают очень плохо, снасть дают английскую, которая совсем нам не годится, а солью решено снабдить за лето по одному пуду на человека; что мы будем делать, ведь пудом соли рыбы не много засолишь…». В итоге соль, которую Могучий привез на Мурманское побережье для работавших на него рыбаков, он частично передал другим рыбакам – 5 пудов на человека. Поморы также жаловались на длительность бюрократической процедуры в кооперативах[228]

Могучего можно считать не самым объективным свидетелем деятельности его конкурентов-кооператоров. Но некоторыми действиями северных кооперативов был еще больше возмущен один из зачинателей кооперативного движения Чайковский. На заседании ВПСО делегаты от населения Печерского уезда докладывали о катастрофическом продовольственном положении, в первую очередь из-за вывоза большей части хлеба красноармейскими отрядами. Член Печерского Временного комитета П. И. Кириллов сообщал: «Скудный урожай нынешнего года уже весь съеден; население питается молоком, размолотой соломой и другими суррогатами; домашний скот в значительном количестве уничтожается на мясо». Хлеб можно было получить только у Союзного комитета снабжения, но его руководители опасались, что хлеб может быть захвачен большевиками. После того как правительство и русское командование убедило союзников, что подобной опасности не существует, комитет снабжения предоставил нужное количество хлеба. Было решено отправить 26 тыс. пудов хлеба в Индигу и 96 тыс. пудов в Семжу. В Индигу хлеб решили перевезти на ледоколе, но в Семжу это было нельзя, т. к. «ввиду сильных приливов и отливов пароход может быть перерезан льдами, почему выгрузка хлеба едва ли будет возможна»[229]. Хлеб можно было перевести в Семжу только сухопутным путем. Транспортная контора Никонова предложила приступить к отправке немедленно, но правительство предпочло договориться об отправке хлеба на Индигу с союзом кооператоров. Хлеб должен был быть отправлен 23 декабря, но на вечернем заседании ВПС 23 декабря выяснилось, что союз кооператоров даже не начал погрузку хлеба. Никаких вразумительных объяснений кооператоры представить не могли. Чайковский пришел в ярость. В протоколе заседания говорилось: «Н. В. Чайковский обратил внимание присутствующих на недопустимость формального отношения к столь важному и неотложному делу, как снабжение хлебом голодающих местностей, и на то, что в данном случае Союзом Кооперативов <…> не было проявлено должной распорядительности, благодаря чему отправка хлеба задержалась на целые сутки и подводы, собранные с таким трудом и содержание которых стоит огромных денег, имели простой.

Н. В. Чайковский просил Марушевского принять меры к тому, чтобы убытки, причиненные задержкой отправки хлеба, были возмещены за счет Союза Кооперативов…»[230] Только в результате вмешательства Чайковского на следующий день хлеб был отправлен.

Как мы видим, в реальных вопросах хозяйственной жизни особой разницы между ВУСО и ВПСО не было. Политика задабривания рабочего класса и ориентации в первую очередь на кооперативы продолжалась еще долгое время после ухода ВУСО в отставку. Разница была в более решительном преследовании со стороны ВПСО всех сочувствующих советской власти, в том числе в аресте многих профсоюзных активистов. Но это произошло, когда профсоюзы открыто стали поддерживать большевиков, после отъезда Чайковского за границу и концентрации всей реальной власти в руках генерала Миллера.

3. Авантюрист всероссийского масштаба в Архангельске

После создания ВПСО борьба между правым и социалистическим блоками велась на выборах в думы и земства, в первую очередь в Архангельскую думу. Во главе социалистического блока стоял Гуковский, а во главе Внепартийного списка национального объединения – бывший член ПСР Максимилиан Максимилианович Филоненко. Он родился в уездном городке Саратовской губернии в семье корабельного инженера М. Филоненко. Мать Елена Каннегисер происходила из известной еврейской семьи[231]. Для брака с М. Филоненко Елена приняла православие. Сразу же после начала Первой мировой войны призван в армию. В октябре 1914 г. в чине подпоручика начал службу в лейб-гвардии Гренадерском полку. В феврале 1917 г. он имел чин штабс-капитана. Я не знаю, когда Филоненко вступил в ПСР, видимо, он принадлежал к т. н. «мартовским эсерам», вступивших в партию после Февральской революции, когда огромное количество людей, одни из политических взглядов, а многие из-за карьерных соображений, вступили в самую популярную весной 1917 г. партию. Умный, смелый, решительный, он стал делать стремительную политическую карьеру. Филоненко был назначен комиссаром 8-й армии под командованием Л. Г. Корнилова, на которого он произвел самое благоприятное впечатление. В своих показаниях он характеризовал Филоненко: «В июне, во время подготовки армии к наступлению, он проявил много уменья, настойчивости и решительности в деле согласования работы командного состава с комитетами и при водворении порядка в частях <…>, а в боях во время Станиславского прорыва, принимая непосредственное участие в боевых действиях войск, проявил много личного мужества и воинской доблести»[232]. О храбрости Фило-ненко писали все, кто его знал. Отрицательно относившаяся к нему Зинаида Гиппиус писала о впечатлении, произведенном на нее Филоненко весной 1918: «…я никогда не видела человека более смелого и бесстрашного»[233]. Он умел произвести благоприятное впечатление на очень разных людей – товарища военного министра, управляющего военным министерством Б. В. Савинкова или Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова. Филоненко разделял взгляды Савинкова и Корнилова на необходимость восстановления дисциплины в армии, введение смертной казни в тылу и на фронте. Он стал для Корнилова совершенно необходимым человеком. Историк Г. М. Катков утверждал: «За исключением Филоненко, у Корнилова не было надежных политических советников»[234]. Он написал для главнокомандующего речь, с которой Корнилов выступал в Москве в августе 1917 г. на Государственном совещании. Но наряду с этими блестящими качествами, Филоненко отличался огромным честолюбием и авантюризмом. Он мечтал спасти Россию, но только при условии, что в этой России он будет играть одну из ключевых ролей. В планы Савинкова, Корнилова и Филоненко входило создание Совета народной обороны с диктаторской властью. Его должен был возглавить Корнилов, Керенский – стать его помощником. В Совет также должны были войти генерал М. В. Алексеев, адмирал А. В. Колчак, Савинков и Филоненко. Для себя Филоненко скромно отводил роль министра иностранных дел и сумел убедить Савинкова, что он является самой подходящей кандидатурой на этот пост. Известный русский философ, руководитель Политического отделения Военного министерства Ф. А. Степун писал о разговоре с Савинковым: «Этот разговор отчетливо остался у меня в памяти, потому что я не мог не рассмеяться, когда Савинков выдвинул кандидатуру Филоненко на пост министра иностранных дел. Мой смех явно обидел Бориса Викторовича, и между нами произошла легкая размолвка»[235]. В мою задачу не входит описание т. н. Корниловского мятежа, на эту тему написано много книг, опубликовано много документальных материалов[236]. Русский патриот, храбрый генерал, он мало разбирался в политике, поэтому стал жертвой искушенных политиков Керенского и Савинкова. Но и Филоненко, фигура более мелкого масштаба, сыграл свою роль. Главный политический советник Корнилова Филоненко вечером 27 августа выехал из ставки к солдатам 3-го конного корпуса, идущего на Петроград, с обвинением Корнилова в государственной измене и с призывом не слушаться приказов офицеров. Блестяще начатая политическая карьера стала разрушаться со скоростью метеора. Чтобы реабилитироваться в глазах левой общественности, Филоненко 10 сентября 1917 г. в газете «Русское слово» опубликовал письмо, в котором доказывал, что если Корнилов требовал наказания смертной казнью за мятеж, то эта мера должна быть применена к нему самому: «Я его (ген. Корнилова. – Л. П.) люблю и сейчас, но чтобы не было пролито потоков офицерской крови, его нужно расстрелять, и я сниму шляпу перед его могилой. Генерал Корнилов должен понести ту кару, которую понес бы любой солдат за то же выступление»[237]. С моей точки зрения, это омерзительное письмо полностью раскрывает натуру Филоненко как еще одного беса русской революции.

С начала весны 1918 г. он активно работал в Петрограде по созданию военной антибольшевистской подпольной организации. Проявляя колоссальную энергию, ему удалось привлечь к работе в организации не только отдельных офицеров, но и целые воинские части. Организация располагала крупными суммами, полученными от русских финансистов, что в те времена было большой редкостью. Отрицательно относившийся к нему Игнатьев вынужден был признать серьезный характер организации: «Мне пришлось встретиться с одним из влиятельнейших руководителей Преображенского полка, который в то время был в определенной оппозиции к власти. От него я узнал, что и он, и командный состав полка, и часть солдат состояли в подпольной организации Филоненко, подготавливающей выступления против советской власти»[238]. Задумав устроить, говоря современным языком, мегатеракт – взрыв большой мощности во время заседания Всероссийского съезда советов, он попросил Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус познакомить его с химиком. По каким-то причинам этот план не был осуществлен. В начале лета 1918 г. Филоненко вместе с несколькими офицерами, членами организации, отправился на Север. В Мурманске он сумел установить тесные отношения с генералом Пулем и союзной контрразведкой. 2 августа вместе с десантом союзников он прибыл в Архангельск.

Он быстро стал популярен в Архангельске благодаря своей прошлой деятельности, покровительству союзников, ловко используя имя своего двоюродного брата Л. Каннегисера, утверждая, без всякого на то основания, что был тоже причастен к убийству Уриц-кого. Филоненко сыграл большую роль в создании Всероссийского списка национального возрождения. В список входили руководители кадетской организации города: Городецкий, Постников; крупнейшие предприниматели Архангельска: Данишевский и Гувелякен. Он публиковал статьи в газете правого направления «Отечество». Противостоявший правому блоку левый социалистический блок под руководством Гуковского включал в свой состав лидера местных эсеров Иванова, профсоюзных активистов Наволочного – председателя Совета профсоюзов, М. И. Бечина – заведующего биржей труда, Ф. Семенова – секретаря профсоюза пищевиков. Несмотря на бурные митинги и острую газетную полемику, выборы не особо заинтересовали избирателей. В день выборов 13 октября к избирательным урнам в Архангельске явилось 40 % избирателей. Внепартийный список потерпел поражение. Он получил 26 мест против 32 у социалистического блока, но по сравнению с предыдущими выборами популярность его возросла. На выборах в Архангельскую думу в октябре 1917 г. буржуазные партии получили только 18 мест. Социалисты потеряли 10 мест по сравнению с 1917 г., когда у них было 42 мандата.

Английские и французские контрразведчики, в отличие от многих жителей Архангельска, знали настоящую цену Филоненко. Бывший министр иностранных дел Временного правительства М. И. Терещенко, приехав в Архангельск из Норвегии с коротким визитом, дал ему уничижительную характеристику. Французская контрразведка сообщала в Париж: «Господин Т. считает господина Филоненко умным, но опасным человеком и полагает, что он (Филоненко) может пригодиться для грязных дел»[239].

После поражения на выборах Филоненко не прекратил свою бурную деятельность, пытаясь уговорить Чайковского и Игнатьева предоставить ему значительный пост. В чем-то эти попытки удались. Французские контрразведчики направили в Париж совершенно фантастическое сообщение, хотя в их прекрасной информированности сомневаться не приходится. В телеграмме говорилось, что правые и социалисты договорились между собой о назначении Филоненко городским главой Архангельска. Но неожиданно за один день он собрался и уехал за границу: «Архангельск. 8 ноября 1918. На собрании вечером 7 ноября, в котором участвовали члены различных партий, избранных в Думу. После продолжительных дискуссий между представителями различных партий, которые ранее договорились об избрании совместным голосованием Филоненко городским главой Архангельска, не смогли найти ему замену, и их голоса разделились»[240].

Что произошло с нашим героем? Уговорить социалистов назначить Филоненко городским главой было необыкновенно сложно. В левых кругах его ненавидели в первую очередь за более чем двусмысленное поведение во время корниловского выступления. Может быть, Архангельск показался ему слишком мелким и провинциальным после бурного успеха на всероссийской политической арене и наполеоновских планов весны 1918 г.? Игнатьев обвинял Фило-ненко в том, что при отъезде он взял с собой «нечто реальное, в виде отпущенных ему французских субсидий»[241]. Зная, мягко говоря, снисходительное отношение Филоненко к вопросам морали, в этом нет ничего удивительного. Тем более что в дальнейшем, в 1924 г., занимаясь адвокатской практикой в Париже, он был выслан из Франции по распоряжению министра внутренних дел за финансовые махинации.

Из Архангельска наш герой отправился в Стокгольм. Если он на самом деле похитил французские деньги, странно, что французские контрразведчики продолжали помогать ему в Швеции[242]. В Стокгольме Филоненко продолжал свои интриги. ВПСО беспокоила его деятельность. На заседании правительства 18 декабря: «Генерал-майор Марушевский довел до сведения Временного Правительства, полученные им указания на вредную, с точки зрения русских государственных интересов, деятельность Филоненко в Стокгольме и указал на необходимость принять меры к ее ликвидации»[243].

В 1919 г. Филоненко прибыл во Францию. Не имея юридического образования, он с начала 20-х гг. имел юридическую практику в Париже. Не пытаясь больше определять судьбы России, он продолжал вести бурную жизнь авантюриста. В ней были и высылка из Франции, и профессорство на кафедре римского права Брюссельского университета, и членство в Национальном союзе нового поколения, и защита русской певицы и советского агента Н. В. Плевицкой, и масонская деятельность, и участие в одной из первых групп движения Сопротивления во Франции, заключение в немецкий концентрационный лагерь и присвоение ему звания офицера ордена Почетного легиона.

Так как договориться о совместном выдвижении кандидата на пост городского главы после бегства Филоненко не удалось, 10 ноября всеми голосами социалистического блока против всех голосов правой оппозиции городским головой был избран Гуков-ский. Французские контрразведчики отмечали крайне напряженный характер отношений между двумя фракциями. Правая пресса не смогла сдержать ненависти. Газета «Северное утро» с гневными словами обрушилась на архангельских избирателей: «Социалисты из учредителей совнархозов становятся первыми гражданами Архангельска <…> позор на ваши головы, вы до сих пор спите мертвым сном, российские избиратели!»[244]

4. Деятельность следственных комиссий. Карательная система

Трагедия Гражданской войны на Севере России выразилась и в действиях т. н. следственных комиссий. Первая такая комиссия была создана 15 августа 1918 г. при управляющем отделом юстиции ВУСО Гуковском: «Особая следственная комиссия для расследования злоупотреблений и противозаконных действий агентов советской власти»[245]. В уездах стали образовываться соответствующие уездные комиссии. Их деятельность активизировалась уже при ВПСО по инициативе нового управляющего отделом юстиции Городецкого. К этому времени большинство видных представителей советской власти или бежали с Севера, или были арестованы в первые дни после переворота. В основном деятельность комиссии была направлена против тех офицеров и чиновников, которые поступили на службу советской власти, но сыграли значительную роль в ее свержении и привлечении союзников. Руководствуясь чисто формальным фактом прохождения службы в советских учреждениях, следственные комиссии арестовывали или добивались удаления со службы сотен людей, многие из них были бесценными военными специалистами, которых так не хватало на Севере. Эта истерическая деятельность во многом объяснялась тем, что руководители заштатной Архангельской губернии вообразили себя деятелями всероссийского масштаба и стали немедленно преследовать тех, кого они без всяких причин считали врагами Российского государства. Это значительно ослабляло Северную область, вызывало раскол в антибольшевистском лагере, а кроме того, отвлекало от борьбы с действительными врагами Российского государства – большевиками, которые много месяцев вели беспрепятственную пропаганду на Севере. Подозрительное отношение к русским офицерам, служившим у красных, а затем перешедшим к белым, наблюдалось практически во всех белых государственных образованиях. Но преследование людей, сыгравших заметную роль в свержении советской власти, было только на Севере. Демократическая северная власть в этом отношении оставила далеко позади себя режимы Деникина и Колчака. С особой энергией и чисто формальным подходом действовала Мурманская следственная комиссия. Все члены Краевого совета, сыгравшие значительную роль в разрыве с Москвой, были арестованы, или против них велось следствие. В октябре 1918 г. был арестован и препровожден в архангельскую тюрьму заведующий гражданской частью совета В. М. Брамсон. С ним обошлись особенно сурово, видимо, по причине его еврейского происхождения. Следственные органы стали активно разрабатывать двух людей, сыгравших наиболее активную роль в образовании Северной области: начальника штаба союзного военного совета генерала Звегинцева и управляющего делами совета, который вел переговоры с английским командованием, старшего лейтенанта Веселаго. В «Документальной справке из моих мурманских бумаг», составленной для Мурманской следственной комиссии, Веселаго объяснял свои действия: «…пытаться ли и на Мурмане (как в то время делали офицеры на всех флотах) продолжать пассивную работу спасения кораблей и имущества и одновременно <…> приложить свои силы, чтобы с помощью союзников сохранить Мурман для России к тому времени, когда отечество наше будет вновь сильно и едино, сохранить от прямого отторжения его немцами или финнами…»[246]

Но защитить край от немцев, финнов и большевиков при полном отсутствии вооруженных сил, когда власть находилась в руках большевистского совдепа, можно было, только опираясь на помощь союзников, в первую очередь Британии, и привлекая большевистский совдеп на сторону противников большевизма. Эти задачи, особенно последняя, казались абсолютно невыполнимыми, но Веселаго, Звегинцев, Брамсон с ними блистательно справились. И за это их привлекли к следствию, фактически по обвинению в измене, ибо сотрудничество с большевиками расценивалось именно так. Проводя в жизнь свой план в захваченном большевиками Мурманске, им приходилось иногда в той или иной степени демонстрировать большевикам свою преданность. Именно это перевешивало в глазах следственной комиссии их вклад в свержении советской власти на Севере.

Особенно рьяно преследовал Звегинцева, Веселаго и других Городецкий. Он с возмущением говорил о вмешательстве представителя США и о том, что «последнему уже были сделаны указания на нежелательность вмешательства в функции судебно-следственных органов»[247]. За красивыми фразами о независимости судебно-следственных органов скрывалось желание жестокой и несправедливой расправы с человеком, благодаря которому эта власть и эти органы были вообще созданы. Но американцы не дали себя провести красивыми фразами. В феврале 1919 г. Веселаго с помощью американцев выехал за границу, а затем уехал на Восток России, где продолжал борьбу с большевиками. Марушевский писал: «Еще до его отъезда я подробно ознакомился с его делом и поразился, насколько слепа была юстиция. Недаром Фемида изображается с завязанными глазами»[248]. Несмотря на то что все дела по перевороту 6 сентября 1918 г. были прекращены распоряжением правительства и в результате этого никто из сторонников Чаплина не пострадал, судебные власти продолжали преследовать противников переворота. Онежский народный совет был избран в августе 1918 г., уже после свержения советской власти. В скором времени название было изменено на Онежскую уездную земскую управу. Управа выступила решительно против переворота 6 сентября. Активный участник заговора командир Онежского добровольческого отряда полковник де Граве, арестовав членов управы, пытался увезти их на пароходе. Солдаты и милиционеры после вооруженного столкновения с добровольцами освободили арестованных. В результате Граве не пострадал, а члены управы в ноябре были арестованы.

13 января, не зная всех обстоятельств, на заседании ВПСО Чайковский выразил сомнение в необходимости ареста.

21 января, за день до своего отъезда за границу, Чайковский, ознакомившись с материалами дела, на заседании правительства заявил: «…дело, несомненно, связано с архангельским переворотом» и зачитал присутствующим постановление о его прекращении. Городецкий, опять пустившись в юридическую казуистику, заявил протест против решения Чайковского. Но 24 января 1919 г. Чайковский уехал, и, хотя он продолжал оставаться главой правительства, с ним уже мало считались. 24 января Игнатьев на заседании ВПСО «указал на необходимость принятия срочных мер к освобождению из-под стражи членов Онежской Уездной Земской Управы». Городецкий не нашел ничего лучше, как солгать и заявить, что члены управы «не числятся <…> за судебно-следственной властью». Было принято решение правительства об освобождении онежцев[249]. И только после этого они были освобождены.

Другим ярким примером сведения счетов правых с левыми являлся арест и заточение в тюрьму рабочих архангельских типографий, которые, узнав о перевороте 6 сентября, объявили забастовку. Главным аргументом обвинения был факт, что забастовавшие рабочие силой снимали с работы отказавшихся присоединиться к забастовке коллег. 20 декабря Игнатьев на заседании правительства говорил, что все дела по событиям 6 сентября должны быть прекращены согласно постановлению ВУСО. Он напрасно указывал, что освобождение необходимо «в целях успокоения рабочих масс». Городецкий был неумолим, ссылаясь на юридические тонкости, он требовал независимости судебной власти: «…правительству надлежало бы воздержаться от вмешательства в деятельность судебных установлений», заявляя, что они «осуждены не за забастовку, а за насилие над своими товарищами, желавшими продолжать работу»[250].

Мне хотелось бы сделать несколько замечаний. Очень трудно объективно писать о работе репрессивных органов в ходе Гражданской войны. Взаимное ожесточение заходило очень далеко, и часто противоборствующие стороны совершали столь жестокие деяния, что создавалось впечатление, будто они боролись за первое место в страшном соревновании по числу зверств. Но, несмотря на то что я писал об охоте на красных в Печерском крае (см. ниже), в этом страшном соревновании всегда побеждали красные (см. гл. «Падение Северной области»).

Но вопрос о действиях юстиции Северной области, несмотря на ее «вегетарианский» характер по сравнению с карательными органами советской власти, заслуживает отдельного рассмотрения. В первую очередь попробуем дать ответ о числе жертв карательных белых органов. Архангельский краевед А. Л. Кубасов утверждает: «…общее число заключенных, прошедших через тюрьмы и лагеря Северной области, составило 50 800 человек»[251]. Другой российский ученый Новикова называет значительно меньшую цифру: «…в целом через тюрьмы и лагеря Северной области, очевидно, прошло от 10 до 15 тыс. человек»[252]. Оба российских исследователя дают разные цифры числа жертв, не ссылаясь на архивные источники.

Попытаемся ответить на вопрос: сколько людей были расстреляны по приговору судов всех типов, убиты тюремной администрацией или умерли от болезней, находясь в тюрьмах и лагерях? В Северной области приговаривать к смертной казни могли только органы военной и военно-полевой юстиции. В первую очередь они рассматривали дела военнослужащих. К смертной казни приговаривались участники восстаний в армейских частях, нижние чины, виновные в нападениях на офицеров. Смертные приговоры выносились за шпионаж, за попытку перехода на сторону красных. Но командование часто расстреливало тех, кого оно считало виновными, без всяких судебных формальностей. 11 декабря 1918 г. были расстреляны 13 участников восстания в казармах Архангелогородского полка, которые были выданы солдатами как зачинщики (см. ниже).

В конце октября – начале ноября 1919 г. Особый Вычегодский отряд капитана Н. П. Орлова стремительным ударом захватил Яренский уезд Вологодской губернии. Согласно оценке советской комиссии по установлению жертв белого террора, были расстреляны около 100 человек.

Военная юстиция судила и гражданских лиц, совершивших «особо тяжкие виды государственной измены». В ноябре 1918 г. по приговору военно-полевого суда командир красногвардейского отряда, устанавливавшего советскую власть на Печере в мае – июне 1918 г., прапорщик С. Н. Ларионов и пять бойцов его отряда были расстреляны. Видимо, наибольшее число смертных приговоров было вынесено по делу подпольной большевистской организации, члены которой были арестованы в Архангельске в марте – апреле 1919 г. Расстреляны были 25 человек. Все мемуаристы и историки подтверждают, что расстрелянные были большевиками, готовившими восстание. Расстреляли только видных участников заговора, остальных приговорили к различным срокам каторжных работ. Количество смертных приговоров значительно увеличилось в декабре 1919 – январе 1920 г., когда положение Северной области становилось катастрофическим. Трудно дать точный ответ на вопрос, сколько человек были расстреляны по приговору военных судов или по приказам военачальников Северной армии. Новикова называет приблизительно несколько сот человек[253]. Видимо, установить более точное число жертв не представляется возможным. Но значительно большее число людей погибло от, мягко говоря, плохих условий содержания в архангельской тюрьме и других местах заключения.

Архангельская губернская тюрьма была переполнена заключенными, часть из которых осталась в ней еще с большевистского периода, в основном уголовники. Она была не только местом заключения, но и главным пересыльным пунктом.

ВПСО хорошо понимало тяжелое состояние тюрем, становившееся опасным для всего населения области из-за угрозы распространения эпидемий. Эпидемия тифа, вспыхнувшая на всей территории России, дошла до Архангельской губернии. В конце декабря – начале февраля 1919 г. в Архангельске насчитывалось 147 больных тифом, из них 130 – заключенные, остальные работники тюрьмы.

В области ощущалась резкая нехватка продуктов питания. Большая часть продовольствия, предоставленная союзниками, отправлялась на фронт. От нехватки продовольствия страдало все гражданское население, но тюремные обитатели несколько больше остальных. Видимо, главной причиной эпидемии было то, что архангельская тюрьма была пересыльной и в ней было много заключенных из концентрационного лагеря на острове Мудьюг со страшными условиями содержания (см. ниже), но им руководила французская военная администрация. Трудности в борьбе с эпидемией усиливались резкой нехваткой врачей и других медработников. Их было вообще немного в Архангельской губернии, и подавляющее большинство медперсонала было призвано в армию.

Нужно отдать должное правительству, оно приняло срочные меры для борьбы с болезнью. 13 февраля 1919 г. по докладу Игнатьева было выделено 25 тыс. рублей «на экстренные мероприятия по борьбе с сыпным тифом», а 15 февраля принято решение: «По докладу Генерал-лейтенанта Миллера об отпуске в распоряжение Управляющего Отделом Внутренних Дел 100 тыс. рублей на борьбу с эпидемией сыпного тифа». Но и эта сумма была признана недостаточной. 19 февраля Игнатьев потребовал «500 тыс. рублей на борьбу с эпидемией сыпного тифа»[254]. Эти средства были вскоре отпущены. В различные районы области, в том числе и в тюрьмы, были посланы специальные эпидемические отряды. С эпидемией тифа удалось справиться, по свидетельству Игнатьева: «В тюрьмах тиф довольно быстро ликвидированный…»[255]

Другой медицинской проблемой в Северной области была цинга, вызванная в первую очередь плохим питанием и отсутствием свежих овощей. В отчете Архангельской городской управы приводится число заболевших цингой в Архангельске в конце 1918 – середине 1919 г. – 447 человек, половина из них – заключенные городской тюрьмы. Архангельские власти делали все что могли для борьбы с цингой. Создавались специальные поселки, где больным выдавался усиленный паек, и они находились под наблюдением фельдшеров. Командующий Двинским фронтом генерал И. Данилов писал, что солдатам давали в больших количествах финики и английские пикули в качестве противоцингового средства. Игнатьеву, писавшему воспоминания уже в Советской России и стремящемуся всячески опорочить правительство Северной области в угоду своим новым хозяевам, можно полностью доверять, когда он положительно пишет о его деятельности: «…гораздо сложнее была борьба с цингой – для цинготных мною было устроено специальное светлое, высокое помещение на Кег-острове, на противоположном берегу Двины, а также разбиты палатки, где на солнце и при хорошем питании больные арестованные быстро поправлялись, но жертвы, т. е. смертные случаи от цинги бывали»[256].

Совсем другая картина наблюдалась в концентрационных лагерях, особенно в самом страшном из них, созданном союзниками в Двинской губе Белого моря на остове Мудьюг. Лагерь, управлявшийся французской военной администрацией, состоял из людей, имевших профессиональный опыт в создании и управлении тюрем во французских колониях. Условия содержания в нем были ужасны. После настойчивых требований Игнатьеву удалось получить от главы Союзного военно-контрольного отдела (контрразведки) британского полковника Торнхилла разрешение посетить лагерь: «Действительность соответствовала слухам, – писал он, – хотя меня и ждали, почистили помещение “тюрьмы” – потому что нельзя же назвать тюрьмой дощатые сараи, окруженные колючей проволокой <…>. Но их изможденный вид (заключенных. – Л. П.), громадный процент в цинге (помещения для них в специальных бараках не хватало, и в числе “здоровых” я нашел арестованных с цингой, вылившейся уже в гангрену ног), в тифу, а через проволоку в шагах пятидесяти от бараков я насчитал 78 могильных крестов, что для общего количества арестованных в 200–300 человек дает хороший процент смертей. Карцеры холодные – в простых погребах»[257]. По возвращении в Архангельск Игнатьев немедленно принял меры для закрытия концлагеря. Угроза Торнхиллу – рассказать все, что он здесь видел, в прессе – подействовала, и полковник согласился закрыть лагерь. Игнатьев вспоминал: «Через несколько дней я стал перевозить больных цингой в лечебницу на Кег-острове, а бараки на Мудьюге на летнее время решил использовать под осужденных на каторжные работы, а зимой устроить их в большом теплом корпусе, где проживала администрация»[258].

В сентябре 1919 г., когда Игнатьева уже давно не было на Севере, а генерал Миллер расширил свою власть, была организована новая каторжная тюрьма на промысловом становище Иоканьга на Мурмане.

Осенью 1919 г., после ухода союзников, в тревожной обстановке неминуемой победы большевиков при возросшем недовольстве затянувшейся войной в Северной области, Миллер решил выслать в отдаленную непригодную для жизни местность как можно больше людей, подозреваемых в большевистских симпатиях. Среди них были приговоренные к различным срокам наказания, в том числе профсоюзные лидеры Бечин, Цейтлин и другие, пленные красноармейцы и высланные в административном порядке. Трудности заключения в землянках и замерзших бараках усиливались из-за садистских наклонностей лагерной охраны. Начальником тюрьмы был забайкальский казак И. Ф. Судаков, с 4-классным образованием, в прошлом начальник Верхнеудинской каторжной тюрьмы. Соколов писал о нем: «…личность, безусловно, ненормальная. Бывший начальник Неречинской (ошибка. – Л. П.) каторги, он, очевидно, оттуда принес все свои привычки и навыки. Он находил какое-то особое удовольствие в собственноручных избиениях арестантов, для каковой цели всегда носил с собой толстую дубину»[259].

А. Ф. Пребышевский описал расправу, устроенную Судаковым и другими охранниками после неудачного побега. Заключенные находились в землянке и не знали, что их планы провалились: «Вдруг начинается стрельба и продолжается около двух часов. Открыли двери, ворвался конвой, началось поголовное избиение <…>. Затем вывели всех на улицу, оцепили в кольцо и начали допрашивать, кто зачинщик и организатор. Товарищи нас не выдали <…>, ввиду наступления темноты заключенных по двое впускали в землянку, избивая прикладами. Вскоре после этого начальник Судаков, по случаю именин своей жены, напившись пьяным, отдал распоряжение открыть огонь по фанерчатому бараку, в котором было убито и ранено 25 человек, медицинской помощи оказано не было. Тяжелораненые истекали кровью, а будучи вынесены в амбар, они там замерзали…»[260]

В итоге в Иоканьгайской каторжной тюрьме из более чем 1200 заключенных 23 узника были расстреляны, 310 умерли от тифа, цинги и холода и только около 100 человек остались здоровыми. Здесь, как и в других тюрьмах и лагерях Северной области, основной причиной смерти были болезни. Иоканьга не была единственной каторжной тюрьмой в Северной области. Другим крупным концентрационным лагерем был Кемский лагерь, недалеко от города Кемь в Мурманском крае.

Генерал Миллер продолжал политику предыдущих правителей России – ссылать политических противников на Соловецкие острова. 3 февраля 1919 г. правительство утвердило постановление о ссылке на острова. Правда, условия содержания высланных в административном порядке на Соловецкие острова, несмотря на всю суровость, были просто санаторными по сравнению с тем, что творилось в советском концентрационном лагере на Соловецких островах.

Политические аресты на Севере осуществляли союзные контрразведывательные органы: британское Главное управление Право-Маршала (Pravost-Marshal), официально проводившее расследования дел по преступлениям, совершенным военнослужащими контингентов союзников и Славянско-Британского легиона, но и активно занимавшееся политическими арестами, Союзный Военно-контрольный отдел (Allied military control) под руководством полковника К. Торнхилла, долгое время работавшего в России и свободно владевшего русским языком, органы русской военной юстиции, Военно-регистрационного отделение Военного отдела ВУСО под руководством М. К. Рындина, аппарат губернского правительственного комиссара и Особая следственная комиссия по расследованию злоупотреблений и противоречий в действиях агентов советской власти. Позднее аресты и высылки стали проводиться также по приказу генерал-губернатора. В результате царила полная неразбериха. Иногда русские власти вмешивались и освобождали заключенных, невиновность которых была для них совершенно очевидна. По распоряжению Чайковского были освобождены 16 печатников, арестованных союзной контрразведкой. В ответ генерал Пуль потребовал от Чайковского их немедленного повторного ареста, как освобожденных без «достаточных оснований».

На заседаниях как в УСО, так и в ВПСО неоднократно поднимался вопрос о необоснованных арестах, совершенных союзниками, и политической цензуре, которой подвергались даже печатные органы, выражавшие правительственную точку зрения. 23 декабря 1918 г. правительство вновь обсуждало вопрос о необоснованных арестах. Не только левая часть правительства в лице Игнатьева критиковала деятельность союзной контрразведки, но и Городецкий – лидер правой части правительства говорил об абсурдности обвинений: «…из доходящих до Следственной Комиссии данных о том, чем руководствуется контрразведка при производстве арестов, усматривается полная, зачастую, необоснованность поводов к аресту <…>. Следственной Комиссии приходится принимать постановление об освобождении очень многих арестованных контрразведкой ввиду полной неосновательности обвинения»[261].

Российский историк В. Н. Ильин писал: «Разместившись в Архангельске, контрразведка штаба интервентов незамедлительно приступила к составлению списков большевиков и лиц, сочувствующих советской власти»[262]. В архиве Министерства иностранных дел Франции мы нашли эти списки. Вот один из них: «Список большевистских агитаторов Семеновской волости на реке Железка:

1. Семен Иванович Дьяков – шпион и большевистский руководитель (высокого роста (неразборчиво. – Л. П.), маленькая русская борода). Он проживает сейчас в Железке.

2. Петр Михайлович Дьяков (двоюродный брат предыдущего), известен благодаря осуществленным им грабежам и разбоем в районе (среднего роста, брюнет, безбородый, хорошо одет, прекрасно говорит). Живет в Павловском, в 15 км. от Емцы.

3. Михаил Александрович Нечаев. Давал указания к грабежам и разбойным нападениям в Замостье.

4. Петр Павлович Попов. Принимал участие в убийствах офицеров в Петрозаводске. Опасный большевик, среднего роста, с широкими плечами, блондин, 26 лет, живет в Замостье.

5. Мишаклов Григорий Петрович, ярый большевик, опасный, высокого роста, борода и усы коротко подстрижены.

6. Яков Иванович Огарков. 25 лет, маленького роста, худой, без бороды, с усами. Проживает в Огарково.

7. Семен Тимофеевич Хомутов. Фанатичный большевик, живет в деревне (неразборчиво. – Л. П.), где он был главой большевистского кооператива. Высокого роста, черные глаза.

8. Александр Федорович Михайлов. Среднего роста, худой, хорошо одевается.

Все эти лица являются воинствующими большевиками, подозреваются в занятиях шпионажем, некоторые из них убийцы и воры»[263]. Список был отправлен в Париж 23 ноября 1918 г.

Русские офицеры также попали под пристальное внимание союзной контрразведки, которая готова были обвинить в сочувствии большевизму всех и каждого. Контрразведчики составили подробное досье на обладателя самого высокого воинского звания на Севере генерала от инфантерии Сергея Сергеевича Савича, в будущем командующего Национальным ополчением. 22 октября 1918 г. контрразведчики попросили руководство в Париже сообщить «данные о генерале Савиче». 14 ноября 1918 г. они вновь просили провести тщательное расследование в отношении С. А. Савича, «который, по словам Терещенко, находится в списке подозрительных лиц»[264].

В большевистских настроениях союзники были готовы обвинить не только Дурова и Самарина, но и членов кадетского ВПСО. Подозрение вызывал даже Марушевский, несмотря на его хорошие отношения с союзным командованием. Даже Веселаго, Юрьева, Брамсон и Звегинцев, благодаря которым союзники смогли утвердиться в Мурманске, были под их подозрением. Вполне возможно, что их преследование инспирировала англо-французская контрразведка. Она даже предпринимала определенные шаги в отношении членов ВПСО, казавшихся ей подозрительными, особенно против Игнатьева, за которым следила неотступно. 27 ноября 1918 г. в Париж было послано сообщение: «Господин Игнатьев примерно в течение месяца предпринимал неоднократные попытки отправить эмиссаров в Петроград. Каждый раз мы их арестовывали под ложными предлогами»[265].

С еще более пристальным вниманием, чем за народным социалистом Игнатьевым, следили за социал-демократами. Подозрительными казались даже их знакомые. В донесениях в Париж 18 октября 1918 г. сообщалось: «Социал-демократ Соломон Моисеевич Цейтлин находится в хороших отношениях с декоратором Лерманом и суфлером Ступецким»[266].

Французские контрразведчики внимательно следили за настроениями французских солдат. Они с тревогой отмечали еще 7 ноября 1918 г., за четыре дня до заключения перемирия на Западном фронте: «Французские солдаты волнуются и заявляют, что мечтают вернуться во Францию сразу после заключения перемирия и что пора прекратить оккупацию»[267]. Слежка велась и за другими союзными контингентами. В одном из сообщений говорилось о нежелании американских солдат в начале 1919 г. оставаться в России, причем в первую очередь обвинялись евреи. Вообще, в донесениях французских контрразведчиков присутствовали сильные антисемитские ноты, видимо, сказывались отголоски Дела Дрейфуса[268]. Союзники ревниво следили за популярностью друг друга среди русского населения. Французским контрразведчикам не нравилось хорошее отношение в Архангельске, особенно в левых кругах, к США. 21 ноября 1918 г. они сообщали в Париж: «Газета “Возрождение Севера” – орган левых социалистов-революционеров (это неправда. – Л. П.) становится откровенно проамериканской. Эта тенденция может стать опасной»[269].

Наряду с союзной контрразведкой, создавалась русская – Военно-регистрационное отделение (впоследствии – служба) командующего войсками Северной области под руководством М. К. Рындина. На первом заседании правительства после попытки переворота 6 сентября ВУСО приняло решение о создании 12 сентября 1918 г. контрразведывательной организации. Правительство явно надеялось, что действующая под его контролем контрразведка сумеет предотвратить следующий заговор. Временный штат военно-регистрационного отделения, утвержденный 6 ноября 1918 г., насчитывал 83 человека. При отделении состояли: военно-контрольная команда – 75 человек и команда наблюдателей – 30 человек. Отделение, помимо военного отдела ВУСО, подчинялось Союзному военному контролю.

5. Большевистское подполье и его разгром

Ухудшение материального положения рабочих, введение обязательных сверхурочных работ, активное преследование работников советских учреждений, аресты профсоюзных активистов приводили к росту пробольшевистских настроений в рабочей среде, состоявшей из неквалифицированных рабочих, не понимающих вынужденный характер этих мер и не желающих знать правду о реальном положении рабочих в Советской Республике. Активизировалась деятельность большевиков, фактически полностью парализованная после освобождения города 2 августа 1918 г.

Утром 24 января в Архангельске появились листовки «К рабочим, крестьянам, матросам и солдатам!». Листовки были подписаны: «Архангельский комитет коммунистической партии (большевики)». В них содержался призыв к восстанию против ВПСО и восстановлению власти СРСиКД[270]. Начальник контрразведки М. К. Рындин сообщал командованию: «Текст этой прокламации был отпечатан на пишущей машинке и размножен гектографическим способом. В начале февраля на городских улицах в небольшом количестве оказалась разброшена прокламация, аналогичная по содержанию предыдущей, но написанная в более резком тоне. Два экземпляра прокламации были посланы по почте Генерал-губернатору…»[271] 13 марта в городе и окрестностях «снова разбрасывалась, уже в огромном количестве напечатанная типографским способом новая прокламация “Ко всем мобилизуемым!”». В прокламации содержался тот же призыв к вооруженному восстанию[272].

За изданием прокламаций стояла большевистская организация. Как это часто бывало в годы Гражданской войны, наиболее стойкими последователями большевистских утопий были латыши – квалифицированные рабочие. Первую группу подпольщиков возглавлял председатель профсоюза транспортных рабочих Карл Иоганнович Теснанов. В состав группы входили латыши, работающие в порту: Я. Розенберг, Ф. Э. Антынь, Р. Турко, и двое русских: старый большевик А. К. Петров и его дочь Е. А. Петрова. Число участников группы росло. В нее вошли латыши А. Матисон – официантка в офицерской столовой, рабочий-транспортник А. Индриксон и его русский коллега И. Ильин[273].

В декабре 1918 г. в городе образовалась еще одна подпольная большевистская группа под руководством председателя профсоюза архитектурно-строительных рабочих Д. Прокушева. В нее вошли рабочие-строители: Г. Юрченков, Н. М. Рязанов, С. Грудин, А. Дорогобузов. Самым активным членом этой группы являлся Рязанов, арестованный союзниками после занятия города, но через неделю освобожденный. В донесении генерал-губернатору Рындин сообщал: «При составлении и распространении первых двух прокламаций видное участие принимал бывший матрос Николай Михайлович Рязанов. Точные агентские сведения от января с. г. установили, что помощниками Рязанова в этой работе были матросы тральщика № Т-26 Иван Адамович и Михаил Владимирович Ланев, переведенные на службу в штаб дивизии траления <…>. Ввиду этого обстоятельства и в связи с упомянутыми выше попытками к осуществлению вооруженного восстания Военно-Регистрационным отделением был осуществлен ряд обысков, в том числе в матросских помещениях штаба дивизии траления, причем под койкой Ланева был обнаружен второй экземпляр из перечисленных прокламаций, по-видимому, с первоначальным текстом ее»[274].

Организации объединились. Во главе новой организации стоял комитет из трех человек: Теснаков, Рязанов и М. Боев. На собрании было решено усилить агитационную работу среди солдат и рабочих, информировать рабочих о положении на фронте, установить связь с Архангельским комитетом партии, находившимся в Вологде, и с командованием 6-й армии. 9 февраля 1919 г. Боев и матрос Никифоров выехали в прифронтовую зону и перешли линию фронта. После ареста членов организации А. Матисон дала откровенные показания о деятельности подполья. Она рассказала о выступлении Боева после возвращения из Вологды на собрании организации, где присутствовали более 12 человек: «Первым говорил Макар (Боев. – Л. П.) о своей поездке в Советскую Россию. Говорил, что там в некоторых отношениях хорошо, а в некоторых могло бы быть и лучше. Говорил о том, что хлеб есть, но плохие дороги и мало угля, о том, что издается много газет и книг. Потом присутствующие задавали ему вопросы о продовольствии, армии, настроениях. Он давал ответы. Макар после этих разговоров предложил выбрать комитет. Он предложил выбрать пять человек»[275]. Другой участник этого собрания С. А. Закемовский в своих показаниях говорил: «Наиболее убежденный был Боев. Он верил в возможность переустройства жизни советской властью при помощи рабочих всех стран. Он находил нужным работать здесь, показать, что мы здесь работаем и потому необходимо выпускать прокламации, он говорил, что деньги он теперь привез. Он назвал цифру 40 000 рублей. Многие с ним не соглашались. Сильно спорили с Боевым я и тот, который был с трубкой. Боев предлагал действовать ядом, отравлять офицерство, но я находил эту работу для социалиста совершенно невозможной»[276].

Судя по показаниям участников собрания, Боев был опытным пропагандистом. Он прекрасно понимал, что собравшиеся много знают о тяжелом положении в Советской Республике, хотя бы из рассказов пленных красноармейцев, поэтому он говорил как о недостатках, так и о достоинствах советской власти, но выводы делал положительные. С крайним цинизмом Боев предлагал травить ядом офицеров[277].

После возвращения Боева с 40 000 рублей, работа организации была расширена. Активизировалась пропаганда среди солдат и матросов, возникла подпольная организация на флоте, некоторым ее членам удалось поступить на службу в Военно-морской контроль (военно-морская контрразведка). Ценная военная информация стала передаваться командованию 6-й армии. Члены организации радист И. Ромуль с гидрографического судна «Таймыр» и радист С. Иванов с тральщика № 26 сообщили 26 февраля 1919 г. красным об отправке союзниками подкреплений на фронт. Многие подпольщики были настолько уверены в успехе, что требовали немедленного выступления, но руководство понимало, что оно закончится полным разгромом подполья. По словам Матисон, через несколько дней после собрания Боев ей рассказал: «Часть комитета стояла за немедленное выступление, а Макар был с этим не согласен и говорил, что можно выступать только тогда, когда фронт будет близко, а теперь будет беспорядок без всякого толка. Однажды, скоро после собрания, <…> Макар смеялся и мне рассказывал, что желают выступать, стрелять и убивать»[278]. Стремление организовать восстание отразилось и в содержании листовок. Если в первых из них мобилизуемых призывали уклоняться от призыва в армию, то в прокламации, распространяемой в Архангельске 8 и 9 апреля, рабочих и крестьян призывали вступать в «белую армию для соединения с советскими войсками» и «в национальное ополчение для борьбы с правительством угнетателей»[279].

По ту линию фронта были очень рады установлению связи с архангельским подпольем и ценной информации о союзных и русских войсках. Широкий рост недовольства в рабочей среде сопровождался известиями из Советской Республики о некотором смягчении отношения властей с социалистическими партиями. Одним из первых признаков этого процесса была статья В. И. Ленина «О характере наших газет», опубликованная в газете «Правда». Большевистские газеты были подвергнуты вождем резкой критике за увлечение «политической трескотней», за материалы, посвященные «подлому предательству» меньшевиков[280]. После этой статьи травля социалистов в печати была почти полностью прекращена. В ноябре 1918 г. члены РСДРП(м) получили право работы в советах, т. е. фактически легализацию. В феврале 1919 г. была легализирована ПСР. На самом деле эти послабления носили декларативный характер и сопровождались тотальным контролем органов ВЧК. Длились они очень недолго. С февраля 1919 г. репрессии возобновились с новой силой, но Боев неоднократно подчеркивал, что он убедился, будучи в Советской России, в тесном сотрудничестве большевиков и меньшевиков.

Левые лидеры профсоюзов искали любой повод для атаки на правительство. Они были близки к меньшевикам, но действовали совместно с большевиками. Большевики и профсоюзные активисты готовились к активному выступлению 12 марта 1919 г. во время празднования 2-й годовщины Февральской революции. Митинги проводились на различных предприятиях города, но центральный состоялся на судоремонтном заводе, во время торжественного заседания Архангельского губернского совета профсоюзов. В нем участвовали представители профсоюзов и многочисленные рабочие. Исполком профсоюзов сделал доклад «Значение русской революции для рабочего класса». Выступления носили откровенно большевистский характер. М. Бечин, как умелый пропагандист-демагог, мешая факты и вымыслы, рассказывал, что войскам Учредительного собрания дан приказ не вступать в бой с Красной армией, что было правдой, но тут же сообщил фантастические сведения об объединении всех социалистических партий в Советской России, которые создали общий центральный комитет. Советскую власть профсоюзный лидер назвал «естественной и единственной защитницей интересов рабочего класса», он заявил, что правительство держится лишь при помощи «штыков заморских гостей». Он призывал рабочих к открытому выступлению против правительства и союзников, убеждая их в том, что «солдаты всегда пойдут с рабочими в защите их интересов». Наиболее скандальный характер носила цитата из якобы полученного им письма с фронта: «Союзникам себя за банку консервов и табаку не продадим»[281]. С. М. Цейтлин объяснял рабочим, что все образовавшиеся в России правительства (естественно, кроме большевистского) ведут реакционную политику. С подобными речами вышел гласный городской думы Г. В. Успенский, представитель Союза строительных рабочих Наволочный и еще несколько выступающих. Организаторы хорошо подготовили митинг. Большая группа рабочих громко приветствовала каждое выступление против ВПСО. Попытка беженца из Советской России Симонова выступить с правдивым рассказом о том, что происходит в действительности, о репрессиях против рабочих, о тотальном ограблении крестьян, была встречена бурными криками протеста. Когда Симонов стал защищать и хвалить войска союзников, его прогнали с трибуны с криком: «Союзников нам не надо!»

Большевики и профсоюзные активисты начали подготовку к вооруженному выступлению, но реальными силами и оружием они не обладали. В рамках начатого на следующий день после митинга расследования Военно-регистрационная служба нашла в здании Совета профессиональных союзов 8 винтовок и 1 револьвер. Раздувать дела о митинге архангельским властям помогали статьи некоторых большевистских руководителей. В статье Ю. М. Стеклова в газете «Известия» приводились фантастические сведения о большом количестве оружия у рабочих Архангельска, в том числе о 50 пулеметах.

Настроение в рабочих кварталах и в некоторых частях гарнизона, особенно на флоте, было приподнято революционным. Матисон 14 марта записала в дневнике: «Вечером пришли товарищи Беркша и Роберт (Ганзей. – Прим. автора листовки). Пошли все вместе гулять, и Роберт рассказывал, как в батальоне получили листки и что настроение среди русских революционеров революционно поднятое»[282].

Контрразведка действовала быстро. 13 марта все выступавшие на митинге профсоюзные деятели, за исключением успевшего бежать Бечина, были арестованы. Бечин был задержан 28 марта. Члены подпольной большевистской организации, на след которых контрразведка вышла случайно, были арестованы в марте и апреле. Арестам способствовало недостаточно конспиративное поведение ряда подпольщиков, например Рязанова, найденный у Матисон дневник, ее откровенные показания на следствии. Расследованию очень помогло письмо унтер-офицера особой роты военной милиции, караульного тюремного начальника Д. П. Анисимова, предложившего Рындину сотрудничество за несколько месяцев до описываемых событий, но ни разу ничего не сообщившего. «Имею честь донести Вам военно-регистрационное отделение в том, что у которой особы 29 марта Клавдии Близниной делали обыск, у нее при обыске ничего не нашли. Доношу, что у нее надо было сделать обыск не тот, а другого образца. Как у нее на квартире находится один интеллигент двух фамилий, Николай Рязанов, а другая его фамилия – имя то же, а фамилия Гром. <…> а затем была с ним вместе Анна Яковлева, проживающая в Соломбале в номерах. Их Клавдия Близнина скрывала у себя на квартире до настоящего времени во время обыска квартиры в Соломбале. А Николай Рязанов уже живет две недели, я только что мог удостовериться, что он живет у нее без прописки скрытно от милиции (Стиль и грамматические ошибки сохранены. – Л. П.)»[283].

В действия подполья вмешалась романтическая история. Автор доноса Анисимов был любовником пламенной большевички Близниной и жил у нее дома. Дальнейшее расследование показало, что он был активным членом большевистского подполья. Он был в курсе всех планов организации и далеко не все выдал контрразведке. Но того, что он выдал, было достаточно для разгрома подполья. В обстановке начавшихся арестов после обыска у его сожительницы Близниной, он заметался и решил доносом облегчить свою участь, Но ни донос, ни откровенные показания не спасли Анисимова от сурового приговора. 1 мая он вместе с рядом членов подполья, в том числе и со своей любовницей К. Н. Близниной были расстреляны по приговору военного суда. История в духе Гражданской войны. Любовь, совместная подпольная деятельность и измена, но не обычная любовная измена, а донос на любимую женщину в отчаянной попытке спасти свою шкуру. Интересно, сколько знает Гражданская война, да и вообще вся советская история подобных измен…

Во время волны арестов в марте – апреле 1919 г. задержали около 200 человек. Большевистская организация была полностью разгромлена. Руководителя подполья М. Боева арестовали 10 апреля, он бежал, а при попытке нового ареста покончил жизнь самоубийством. Суд был скорый и, по понятиям военного времени, справедливый. 15 апреля в архангельских газетах был опубликован приговор: «Во 2-й половине марта военными властями были получены сведения о существовании в г. Архангельск организации, стоящей на стороне советской власти и подготовляющей преданию неприятелю города Архангельска и находившиеся в нем войсковые части. Произведенным по этому поводу расследованием и найденным документам была установлена принадлежность к этой организации чинов военно-контрольной команды военно-регистрационного отделения Пухова и Шереметьева, солдата 1-го ССП Глазкова» и других военнослужащих и гражданских лиц. «…было установлено, что старший унтер-офицер, состоящий печатником типографии штаба командования русскими войсками, собирал сведения о состоянии вооруженных сил Северной области для сообщения этих сведений неприятелю». Все обвиняемые были приговорены к расстрелу[284]. Расследование показало, что заговор широко распространился в вооруженных силах СО, это должно было убедить командование и правительство в необходимости резко усилить воспитательную работу и пропаганду в армии. Но ничего сделано не было.

Если с большевиками военный суд разобрался довольно быстро, то профсоюзных активистов меньшевистской ориентации было решено вывести на открытый процесс с равными правами защиты и обвинения. Но их судил военно-окружной суд, что заранее определяло обвинительный приговор. Имея на руках записи речей подсудимых 12 марта, показания некоторых коммунистов о тесных связях с профсоюзными активистами, сделать это было несложно. 2 июля 1919 г. Бечин, Цейтлин, Наволочный и Клюев были приговорены к 15 годам каторги.

Бурные события 12 марта вызвали кампанию дискредитации левого лагеря архангельской общественности. Травле подвергались люди, являвшиеся сторонниками решительной борьбы с большевиками, как городской голова Архангельска Гуковский. Газета «Северное утро» писала: «Ставший во главе представительства Думы А. И. Гуковский смотрел на работоспособность блока (социалистического. – Л. П.) через розовые очки, как видно, не желая замечать, что социалистический блок представляет из себя не что иное, как бывшие обломки совдепов <…> гг. Бечин и Ко показали открыто к какому социалистическому блоку они принадлежали»[285]. Хотя после ареста думских депутатов Бечина, Цейтлина и Наволочного у социалистического блока еще оставалось незначительное большинство в думе, вынесенный блоком Национального возрождения вотум недоверия городскому голове и управе вынудил ее сложить свои полномочия. Гуковский – участник поздних народнических организаций, был в первый раз арестован в 1890 г., подвергнут одиночному тюремному заключению на год и выслан на три года в Восточную Сибирь. Он был одним из самых талантливых журналистов и юристов ПСР, непримиримым противником советской власти, строгим сторонником сохранения правовых норм даже в условиях революции и гражданской войны. Бескомпромиссную политическую борьбу вел человек с подорванным здоровьем, с болезненной психикой, который во время первого заключения 16 марта 1891 г. совершил попытку самоубийства, бросившись во время прогулки в пролет лестницы и получивший тяжелые повреждения. Такой человек не мог остаться городской головой после вынесенного ему вотума недоверия, и, несмотря на поддержку большинства, 14 марта городская управа по его инициативе сложила свои полномочия. Но на заседании 23 марта при выборе нового городского головы социалистический блок вновь выдвинул Гуковского и в специальном заявлении выразил протест против вотума недоверия Гуковскому, обвиняя блок Национального возрождения «в старых скверных политических счетах», целью которых была «месть старому заслуженному борцу за народоправство»[286]. Блок Национального возрождения выдвинул кандидатом на пост городского головы Александрова, Гуковский получил на два голоса больше, но вновь отказался занять этот пост. После неоднократных новых голосований, когда социалистический блок одерживал победу, но его новый кандидат левый общественный деятель Н. К. Комяков то соглашался, то отказывался, заседание закончилось безрезультатно. «Северное утро» назвало события, происходящие в городской думе, «веселой феерией»[287]. Накануне голосования 1 апреля шли многочасовые переговоры между представителями двух блоков. Стороны остановились на кандидатуре председателя городской думы, умеренного народного социалиста М. М. Федорова, который был избран городским главой Архангельска.

6. Режим диктатуры генерала Миллера. Обострение политического кризиса в Северной области

Выборы в Архангельскую городскую думу стали ярким показателем взаимной ненависти в различных кругах антибольшевистского лагеря. Эта борьба еще больше усилилась после приезда на Север генерал-лейтенанта Е. К. Миллера, назначенного 15 января генерал-губернатором Северной области и возглавившего в правительстве отделы – военный, почт, телеграфа, путей сообщения и иностранных дел. После отъезда Чайковского 23 января 1919 г. в Париж для участия в Русском политическом совещании, которое должно было представлять Россию на открывающейся в скором времени Парижской мирной конференции, Миллер становится главной фигурой в правительстве, а постепенно и фактическим диктатором. Остановимся на фигуре Миллера подробнее.

В это время Миллеру был 51 год. Он происходил из прибалтийской дворянской семьи лютеранского вероисповедования. Писать объективно о Миллере мне мешает хорошее знание его биографии. С одной стороны, это человек, мужественно державшийся в застенках НКВД и не давший никаких показаний, могущих повредить Российскому общевойсковому военному союзу, который он возглавлял. С другой стороны, бежав из Архангельска на ледоколе со штабными и морскими офицерами, он фактически бросил на произвол большевиков тысячи верных своему долгу солдат и офицеров, многие из которых приехали из-за границы на Север России по его призыву.

Но вернемся к первым страницам его биографии. Миллер получил хорошее военное образование. В 1884 г. окончил Николаевский военный корпус; в 1886 – Николаевское кавалерийское училище; в 1892 – Николаевскую академию Генерального штаба. В российской армии было немного офицеров, окончивших академию в 22 года. В 1901 г. в возрасте 34 лет он получает чин полковника. Он не участвовал ни в подавлении Восстания боксеров в Китае, ни в Русско-японской войне 1904–1905 гг. Прекрасный штабной работник, отличавшийся исключительным трудолюбием, владевший свободно русским, немецким, французским и итальянским языками, он сумел произвести хорошее впечатление на императора Николая II, с которым познакомился во время совместной службы в лейб-гвардии гусарском полку. В феврале 1898 – ноябре 1907 г. Миллер состоял на военно-дипломатической службе: с февраля 1898 – военный агент в Бельгии, с августа 1901 – военный атташе в Италии. В 1907 г. он вернулся в Россию и был назначен командиром 7-го гусарского полка. В августе 1909 г. он получил назначение 2-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, т. е. руководителя всех русских военных атташе в европейских странах. В декабре 1909 г. Миллер получил чин генерал-майора. Первая мировая война застала Миллера на посту начальника штаба Московского военного округа, на базе которого после начала войны была создана 5-я армия генерала П. А. Плеве. До декабря 1916 г. Миллер занимал должность начальника штаба армии. Военный атташе Великобритании генерал-майор А. Нокс писал о командовании армии: «Значительная доля заслуг в том, что сложился прекрасный тандем Плеве – Миллер, принадлежит последнему, но, все же отдавая должное Миллеру, как прекрасному начальнику штаба, я все же считаю, что Плеве из-за своей непопулярности оценен здесь ниже, чем это было на самом деле. Не раз мне приходилось слышать, как Плеве просто зачитывал своему начальнику штаба уже готовые приказы»[288].

На посту начальника штаба у талантливого генерала Плеве Миллер был на своем месте. Так же как и Плеве, он отличался исключительной трудоспособностью. Айронсайд писал о Миллере в Архангельске в 1919 г.: «…был поглощен какими-то мелочами административной работы. Должно быть, он работал по шестнадцать часов без передышки. Я предупредил Миллера, что ни один человек не выдержит подобного темпа и ему следует поручить часть работы другим»[289]. Но если Плеве был талантливым военачальником, то Миллер был лишь хорошим военным администратором, не любящим фронт и плохо разбирающимся в людях. Во время Первой мировой войны Миллер никогда не был на линии фронта. Соколов писал о подобном поведении во время Гражданской войны: «…он всецело принадлежал тылу, так как на фронте мы видели его всего лишь один раз, да и то в момент полного затишья. Находясь в тылу, он был всецело под влиянием “тыловых генералов”»[290].

Умный дипломат, он умел произвести хорошее впечатление и на социалистов, разыгрывая из себя культурного генерала и демократа. Лидер эсеров Архангельска Иванов часто беседовал с Миллером. Последний оказывал ему знаки внимания и всегда подчеркивал, что «он сочувствует принципам демократии и всецело их понимает». Делал он это с такой кажущейся искренностью, что Иванов считал: «Генерал Миллер демократ и честный человек». На самом деле Миллер был убежденным монархистом, отличавшимся глубокой преданностью Николаю II и ненавистью к революции и революционерам. Ненависть усиливало и то обстоятельство, что 7 апреля 1917 г. Миллер, командир 26-го армейского корпуса в Особой армии на Румынском фронте, уговаривал солдат из пополнений снять с мундиров красные банты и опустить красные знамена. Он приказал арестовать одного из солдат, отказавшегося снять красный бант. В показаниях следственной комиссии находившийся в заключении Миллер рассказал, что произошло после: «Не успел я произнести эти два слова – “арестовать его” – как меня моментально окружила толпа маршевых солдат с криками, бранью и угрозами. <…> Сейчас же раздались крики: “Снять оружие! Долой погоны! Арестовать его!” <…> Сорваны были погоны не только с пальто, но и с кителя, с криками, бранью и угрозами толпа солдат поволокла меня по шоссе вдоль фронта выстроенных было рот, солдаты которых присоединились к толпе, кроме обычной площадной брани, я слышал призывы поднять меня на штыки, крик – “изменник!”, “немец!”, “довольно нашу кровь пить!”, “приятель Николки!”, “сторонник старого режима!” <…> Чем далее шла толпа, толкавшая меня перед собой, тем озлобление все более росло: начали сыпаться удары по голове и в спину, один удар по голове был нанесен моей же шашкой (не вынутой из ножен); угрозы штыками принимали вполне реальную форму. <…> Озлобление озверевшей толпы росло; была одна минута, когда трагическая развязка казалась неизбежной, от сильного толчка в спину я упал». Миллер чувствовал «над собой грязные солдатские сапоги». Но несколько солдат подняли генерала, и он был помещен на гауптвахту этапного коменданта[291]. Миллера под конвоем отправили в Петроград, после расследования, не обнаружившего в его действиях преступного замысла, он был отчислен в запас. В августе 1917 г. ставка верховного главнокомандования русской армии отправила его в Италию на должность представителя при главном командовании итальянской армии.

Не обладая никакими военными талантами, кроме административных, Миллер претендовал на роль полководца. Когда британское командование после непрекращающихся восстаний в русских частях приняло решение эвакуировать область и предложило русским уехать вместе с ними, обещая эвакуировать всех желающих, Миллер категорически отказался поддержать план эвакуации, несмотря на то что все командующие направлениями и фронтами в конце июля 1919 г. заявили о необходимости эвакуации Архангельска. Одним из его главных аргументов был следующий: «…война не ведется без жертв, и он не знает в военной истории ни одного случая, чтобы Главнокомандующий без натиска неприятеля, имея налицо успех на фронте и поддержку населения в тылу, оставил бы без боя фронт. Он не считал возможным принять на себя ответственность за такое решение»[292]. Но когда Миллер бросил тысячи солдат и офицеров на большевистскую расправу и со штабными и морскими офицерами 19 февраля 1920 г. бежал на ледоколе из Архангельска, он мог быть спокоен – полководцев, позорно бежавших с поля боя и бросивших свои войска, в военной истории хватало. Другой аргумент был более существенным: «Надо вспомнить, что в это время, в половине августа 1919 г. Добровольческая армия начала развивать свое успешное наступление к Москве, а в Эстонии и Финляндии войска генерала Родзянко, впоследствии генерала Юденича, готовились к захвату Петербурга. Выход из строя Северной области в это время был бы равносилен измене белому делу, он нанес бы непоправимый моральный удар; после неудачи адмирала Колчака, выход из строя Северной области без боя поднял бы престиж непобедимости Красных армий и советской власти; он укрепил бы навсегда легенду о том, что в Северной области сражались с большевиками не русские, а иностранцы…»[293]

Генерал, боящийся фронта, он не любил талантливых военачальников и с помощью интриг старался от них избавиться. Высказывая в беседах с Марушевским и в приказах по армии свое к нему расположение и благодарность, Миллер за его спиной отзывался о нем критически. В разговоре с Добровольским Миллер заявил, что генерал Марушевский, «несомненно, утрировал в его глазах свою чрезмерную преобремененность делами»[294]. Айронсайд писал: «Он не очень ладит со своим ближайшим помощником генералом Марушевским. Миллер говорил мне, что малыш потерял интерес к Архангельску и просит перевести его на другой фронт»[295]. Он вынудил Марушевского в августе 1919 г. уйти в отставку, но Марушевский так до конца и не понял ведущейся против него интриги. 23 августа 1919 г. он навсегда покинул Россию. Миллер явился на пристань и поднялся на борт корабля. Марушевский описал сцену прощания: «При расставании, крепко обняв меня, он тихо сказал мне: “Я рад, что хоть Вы останетесь в живых”»[296].

Но Марушевский был не единственным. Миллеру не давали спать спокойно любые талантливые военачальники, популярные в войсках, которые могли с бо́льшим правом претендовать на роль вождя Русского Севера. Особенно его раздражал генерал-майор князь А. А. Мурузи, самый талантливый полководец на Севере, командующий одним из центральных направлений, хорошо относившийся к Миллеру. Миллер отправил его в отставку из-за выступления в суде в защиту своего адъютанта капитана Лерхе, устроившего во время отпуска с фронта пьяный скандал в Архангельске.

Таким был человек, вызванный Чайковским в Архангельск для того, чтобы сделать его ключевой фигурой в правительстве СО. Чайковский с ним никогда не встречался и пригласил его по рекомендации Терещенко, на которого Миллер произвел очень хорошее впечатление. Чайковский надеялся, что Миллер даже лучше его самого благодаря генеральскому званию, сможет осуществить намеченный им курс государственной власти. Чайковский пришел к выводу, что во время Гражданской войны возможна только одна власть – военная, а политическое руководство «должно быть направлено к обслуживанию главного командования в его оперативных действиях; и в то же время оно должно сохранить за собой самостоятельность в глазах населения, являясь для него защитником его прав и свобод и посредником между ним и военным командованием»[297].

Теоретически все прекрасно. Но на практике организация власти СО столкнулась с огромным количеством проблем, которые привели ее к краху, одной из причин которого была непрекращающаяся борьба между демократическими силами и правой офицерской реакцией. Свою роль сыграл крайне неудачный выбор нового главного действующего лица – Миллера. Чайковский понимал, что царский генерал, наделенный колоссальными полномочиями, возглавляющий правительство, большинство членов которого являются правыми кадетами, может пойти совсем не по тому пути, который он намечал, и попытается установить диктатуру. Так и произошло, Миллер потребовал на заседании ВПСО 17 марта вынести постановление, что права генерал-губернатора распространяются не только на военных, но и на население области. Предложение было утверждено. Но Чайковский принял ряд мер для ограничения власти Миллера. В. И. Голдин писал: «…Чайковский принял единоличное решение о назначении губернского правительственного комиссара Архангельской губернии, своего товарища по партии народных социалистов В. И. Игнатьева временно управляющим отделом внутренних дел, членом правительства с возложением на него обязанностей управления отдела внутренних дел. Это назначение призвано было ограничить влияние генерала Миллера на внутренние дела и политику Северной области»[298]. А для ограничения влияния Миллера на военные дела командующим русскими войсками в Северной области был оставлен генерал Марушевский. Находясь за границей, Чайковский сохранял пост председателя ВПСО, а для того, чтобы его идеи продолжали осуществляться, правительством должен был руководить его заместитель, левый кадет Зубов, убежденный сторонник третьего пути.

Но эти меры ни к чему не привели. В области усиливались правые круги, фактически глава которых, генерал Миллер, говоря о любви к демократии, непрерывно укреплял свою власть. На этом фоне курс Чайковского был нереален. А после признания ВПСО А. В. Колчака Верховным правителем России и приказа Колчака в начале июля 1919 г. о назначении Миллера главнокомандующим всеми морскими и сухопутными силами на Северном фронте, т. е. фактическим его наместником на Севере, он стал диктатором Северной области на законном основании. Крайне неудачным шагом Чайковского было назначение Игнатьева.

Заместитель Чайковского в Архангельске Зубов, недоучившийся агроном, провинциальный актер-любитель и автор водевилей и либретто опер, земский работник, «милейший и культурнейший человек, настоящий чеховский интеллигент» меньше всего подходил на роль сдерживающего центра умного и энергичного генерала с диктаторскими замашками. Чайковский его очень любил, уважал и после падения области писал Миллеру, что «каторжной труд таких работников, как Петр Юльевич (Зубов. – Л. П.)»[299], способствовал ее развитию. Но совестливый чеховский интеллигент, не державшийся за власть и который, по свидетельству современников, «иногда, во время политических кризисов слишком откровенно подчеркивал, что Правительство не дорожит властью и охотно уступит ее своим политическим противникам»[300], был самой неподходящей фигурой для борьбы с Миллером. Чайковский плохо разбирался в людях.

Перед отъездом Чайковского охватывали мрачные предчувствия. 23 января 1919 г., как только ледокол «Иван Сусанин» отплыл от пристани, Чайковский в волнении сорвал с головы шляпу и крикнул провожавшей его большой группе соратников: «Знамя держите выше! Знамени не опускайте!»[301] Надежды Чайковского не оправдались. Медленно, с оговорками, при соблюдении в экстремальных ситуациях фасада демократического прикрытия, на Севере установился режим диктатуры. Чайковский с сожалением был вынужден это признать. В письме Миллеру от 20 июля 1920 г. он писал: «Для меня стало ясно, что средний курс, намеченный нами в последних совместных наших заседаниях Временного правительства в январе 1919 перед моим отъездом из Архангельска, был Правительством отставлен и на сцену были выдвинуты откровенно враждебные ему элементы, как кап. Чаплин, ген. Саввич, полк. Вуличевич, полк. Мурузи и другие участники преступной кампании 1918 против правительства 1-го состава». Чайковский, правда с оговоркой, делает главный вывод: «Может быть, было слишком смело сказать, что и сама необходимость в эвакуации и деморализации в войсках были следствием этого уклонения, но что оно сыграло в них большую роль, я не сомневаюсь»[302]. Чайковский прямо писал в одном из писем: «За дальнейшие события в Архангельске не несу ответственности».

Укрепление личной власти генерала Миллера складывалось постепенно. Он не пытался форсировать события, держался нарочито в стороне от кампании по установлению военной диктатуры, которую вели правые офицерские круги. Постепенно он стал пользоваться большой популярностью. Многим обывателям, успевшим устать от всех крайностей революции, импонировал сам облик Миллера. Марушевский писал: «Евгений Карлович появлялся на архангельских улицах в генеральском пальто старого образца, в обожаемых уже погонах, короче, с привычным нам всем обликом настоящего генерала и начальника»[303].

События 12 марта 1919 г., реакция на них многих социалистов-революционеров, раскрытие подпольной большевистской организации, нахождение оружия в Совете профсоюзов существенно укрепили диктаторский курс генерала Миллера. Правых социалистов-революционеров Архангельска, не имевших никакого отношения к событиям 12 марта, обвиняли в участии в них и даже в сношениях с советским правительством. 20 марта 1919 г. «Северное утро» писало: «…было предъявлено тяжелое обвинение в сношениях некоторых представителей социалистического блока с Советским правительством. На брошенное обвинение г. г. “социалистов” не последовало с их стороны протеста»[304].

Социалисты-революционеры оказались в трудном положении. Большинство из них считали, что для спасения края и для победы нужна военная диктатура, но так, как ее понимал Чайковский. Даже Б. Соколов, обвиняемый правыми во всех смертных грехах как крайне левый, ее поддерживал: «Гражданская война заставила меня довольно спокойно относиться к положению, что для победы необходима диктатура. Для меня стало более чем очевидным, что сила большевиков не только в их активности, которой были лишены их противники, но и в твердой, не отступающей ни перед чем властью. Но если твердая власть и есть необходимое условие для победы, то во всяком случае не ею одной куется последняя. Чего, чего, а твердой власти наши военные не были лишены. Но они были лишены многих других качеств <…> для них все начиналось твердой властью и кончалось ею же. <…> История российских военных диктатур показывает, что те, кто ставили на нее, были глубоко неправы. Условия гражданской войны требуют от ее вождей тех качеств, которыми генералы отнюдь не обладали: они требуют широкого ума, умения понять интересы и желания населения, умение повести их за собой – и все это наряду с существенно необходимым талантом стратегическим. Пример большевиков показал, что русский генерал хорош тогда, когда его роль ограничивается исполнением. Они могут быть только, но не более, чем правая рука диктатора, – последним может быть отнюдь только не российский генерал»[305].

Соколов был полностью прав в отношении большинства российских военных диктаторов, в том числе генерала Миллера. Я бы исключил из этого списка генерала барона П. Н. Врангеля, обладавшего настоящими качествами вождя, но изменить что-либо в 1920 г. было слишком поздно!

На проходившей 25 апреля – 4 июня 1919 г. IV Чрезвычайной сессии губернского земского собрания Иванов, один из лидеров эсеров, подчеркивая, что «спасение страны <…> в широкой демократичности в органах народоправства», тем не менее призывал к согласию с правительством и правыми кругами, т. к. «только в атмосфере доверия и взаимного понимания может быстро воспрянуть Россия». Его выступление вызвало одобрение участников сессии, хотя большинство из них принадлежали к левым земским кругам, и на сессии был избран новый состав губернской земской управы под председательством самого левого местного эсеровского лидера П. П. Скоморохова.

Миллер, продолжая укреплять свое положение, тщательно учитывал внутреннюю и международную обстановку. В условиях победы демократических стран над монархической Германией и ее союзниками, он должен был быть крайне осторожен. Русский посол во Франции В. А. Маклаков сообщал ему 15 марта «о дальнейшем росте демократических идей в международной конъюнктуре» и указывал, что признание и оказание помощи русским антибольшевистским правительствам прямо зависит от степени их демократичности[306]. Для Миллера было очень важно сохранить поддержку популярного в Европе номинального главы ВПСО Чайковского, получавшего подробную информацию о событиях на Севере, и которому Игнатьев прямо писал о разрушении конструкции равновесия между гражданской и военной властями в результате «поглощения генерал-губернатором всех функций внутреннего управления»[307].

Учитывая настроения в лагере победителей и опасаясь утратить поддержку Чайковского, ВПСО на заседании 26 марта 1919 г. приняло предложенное Игнатьевым постановление «О созыве представителей городов и земств для обсуждения вопросов особой государственной важности». Собрание должно было обсудить налоги, расширение бюджетных прав земского и городского самоуправлений, меры по борьбе с безработицей, медико-санитарное и продовольственное положение области, торговлю, образование и суд. Предполагалось, что Земско-городское совещание (ЗГС) будет созвано в мае, но оно открылось только в конце июля. Ситуация в годы Гражданской войны менялась стремительно. Передовые отряды войск Колчака достигли отдаленных районов СО – Печерского края. Миллер хотел соединиться с Колчаком и установить режим Верховного правителя России в СО, прекрасно понимая, что, учитывая расстояние от Архангельска до Омска, его власть при колчаковском режиме будет более прочной и ему не придется особо оглядываться на демократическую общественность. Но умный и хитрый генерал задумал представить воссоединение как решение главы ВПСО Чайковского. 17 апреля Миллер и Зубов посылают ему телеграмму: «Считаем нужным сохранить авторитет Временного правительства Северной области, пока соединение не произойдет настолько тесное, чтобы управление областью из общего центра не встречало бы затруднений. Но в ожидании этого соединения необходимо заблаговременно точно выяснить те взаимоотношения нашего и Омского Правительств, которые должны установиться с минуты уничтожения большевистской чересполосицы и прямого восстановления телефонного и телеграфного сообщений, как явный показатель наших стремлений работать в целях воссоздания единства России. Временное Правительство просит сообщить Ваше мнение и ожидает указаний Парижского Всероссийского Совещания»[308]. Чайковский к этому времени изменил свое отношение к Верховному правителю России. Он считал, что в условиях Гражданской войны вся власть должна быть в руках главнокомандующего, а в этой роли, как и вся белая Россия, весной 1919 г. видел только Колчака. Для того чтобы добиться международного признания, необходимо было подчинение всех белых правительств Колчаку. Но он не мог простить Колчаку свержения Директории: «В согласии с Политическим Совещанием полагаю, что практически совершенно необходимо формальное признание Омского Правительства Временной Всероссийской властью, для целей объединения России, а также для единства представительства в международных сношениях. <…> Согласен с необходимостью сохранить суверенитет Архангельска до полного установления сношений. Но и после этого считаю необходимым полное подчинение только военного командования и верховных функций, и сохранения известной автономности за областным управлением Севера в остальных отраслях: право законодательной инициативы, созыва областных совещаний, самообложения, контроля за местными органами власти. <…> Сам от вхождения в Омское министерство решительно отказываюсь и устраняюсь от управления с момента полного подчинения Северного правительства Сибирскому»[309]. Миллер все рассчитал правильно. По разным причинам и Миллер, и Чайковский хотели объединиться с Колчаком. Теперь Миллера никто не сдерживал. Левые не могли ничего возразить после письма Чайковского. А созывать областное совещание или нет – это уже мелочи, по сравнению с распоряжением главы правительства о подчинении Колчаку. 30 апреля 1919 г. ВПСО постановило: «…официально признать объединяющей и главенствующей властью ныне действующее правительство в Омске, как Временное Всероссийское Национальное Правительство, сохраняя за собой требуемую обстоятельствами самостоятельность в области практических действий впредь до непосредственного нашего соединения, <…> будет продолжать свою деятельность на прежних основаниях»[310]. ВПСО направило в Омск своего представителя Куракина. 10 июня 1919 г. Верховный правитель издал указ, по которому войска и флот СО были объединены в единое целое с вооруженными силами Сибири, генерал Миллер был назначен главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действующими против большевиков на Северном фронте.

Следующий шаг к объединению Севера и Сибири был сделан 12 июля, когда на заседании ВПСО приняло решение о своем упразднении и передаче власти главнокомандующему генералу Миллеру. Но Миллер решил подождать с необходимыми преобразованиями до получения ответа из Омска. Момент для передачи всей власти Колчаку был выбран не самый удачный. Войска Верховного правителя отступали под ударами Красной армии. В Северной области положение обострилось в результате многочисленных восстаний (см. ниже). Союзное командование объявило о скором выводе войск. Демократическая общественность волновалась. Иванов писал Чайковскому: «Что касается меня, я не думаю, что момент для создания военной диктатуры на Севере был выбран удачно. Я опасаюсь, что он будет последним шагом, выбивающим какую-либо идеологическую основу из сознания крестьянских масс в борьбе их с большевиками»[311].

На заседании правительства 23 июля 1919 г. первым выступил командующий войсками генерал Марушевский. Он говорил о тяжелом положении в области в результате восстаний в армии и предполагаемого ухода союзников. Поэтому он считал «реконструкцию власти по постановлению Правительства от 12 июля сейчас нецелесообразной». Игнатьев также говорил о необходимости сохранения правительства, реконструкции кабинета и «созыве Земского и городского совещания». Миллер опять продемонстрировал прекрасные демагогические качества, заявив, что не будет касаться вопроса реконструкции власти, «так как этот вопрос касается его лично»[312]. Позицию правых кругов четко выразил Городецкий: не принимать никаких новых решений о реконструкции правительства, пока не будет «ответа из Омска <…>. Созыв земского и городского совещания считать нецелесообразным, т. к. состав его состоит из элементов, не настроенных государственно, и это может повлечь ни к укреплению власти, а к развитию большевизма». Федоров занял промежуточную позицию: пересмотр постановления от 12 июля не нужен и неправилен, ввиду признания Всероссийского Правительства». Но он выступал за созыв Земско-городского совещания, т. к. оно «ни теперешней власти, ни вновь создающейся повредить не может, а впечатление среди населения, несомненно, произведет благоприятное»[313]. Правительство большинством голосов приняло решение: не пересматривать вопрос о реконструкции власти до получения ответа из Омска, но «на 10 августа с. г. созвать Земское и Городское Совещание Северной Области»[314]. Но 2 августа ВПСО отменило свое решение о самороспуске, в связи с дальнейшим ухудшением положения на фронте. Правительство решило показать, что оно прислушивается к мнению общественности. После ряда консультаций 10 августа было опубликовано обращение «К населению области»: «До тех пор, пока население области готово отдать все свои силы», оно будет продолжать бороться с большевиками, несмотря на скорый уход союзных войск, поэтому у населения должна быть «полная осведомленность о действиях правительства и принимаемых им решений». Правительство заявило также о намерении изменить свой состав и ввести в него «элементы общественности в лице представителей городского и земского самоуправления»[315]. Из его состава были выведены наиболее одиозные представители правого лагеря – Городецкий и Мефодиев. Также были удалены самый левый член ВПСО Игнатьев и генерал Марушевский, формально – в связи с упразднением его должности, фактически – из-за желания Миллера единолично командовать вооруженными силами СО.

12 августа ВПСО созвало Земско-городское совещание. Накануне его открытия Архангельская городская дума, уездная и губернская земские управы опубликовали совместное обращение к населению и правительству с призывом укреплять единство и сделать все для защиты области и усиления армии. Цель совещания – «связать народ и власть узами доверия и понимания». Воззвание напоминало, что из-за ухода союзников область переживает тяжелые времена, и призывало всех граждан «внести в армию веру, что мы помним о ней, надо дать армии стойких и честных бойцов»[316].

Представителей на совещание прислали все уезды Архангельской губернии и Повенецкий уезд Олонецкой губернии. Его председателем был избран глава губернской земледельческой управы, лидер левого крыла ПСР в губернии П. П. Скоморохов. Выступая, он призвал собравшихся «в настоящий грозный час <…> подумать о надвигающейся грозе на Северную область». Оратор говорил, что одной из причин падения боевого духа в армии является «государственный уклад, в котором до сего времени находилась Северная область». Он призвал армию и население к продолжению борьбы: «…начатая борьба неуклонно продолжается за общероссийские интересы, а не за узкие личные или партийные»[317]. Речь Зубова была довольно бесцветной и вызвала надежду в левых кругах на возможность капитуляции власти.

Миллер обрисовал собравшимся тяжелое положение области: «С уходом союзных войск наши силы могут ослабеть и уменьшиться. <…> Дух и настроение наших войск <…> оказались не теми, на какие мы рассчитывали. Вам известно о той катастрофе, что благодаря злоумышленникам разыгралась на Онеге (восстание, см. ниже. – Л. П.)… Такие же заговоры были своевременно открыты в других полках, но были своевременно ликвидированы. Среди наших войск ведется усиленная работа большевистских агентов по разложению нашей молодой армии». Генерал с тревогой говорил о настроениях в тылу: «За истекший год отношение тыла <…> было более чем инертным. Я должен разделить тыл на деревню и город. В течение года в городе царило полное равнодушие и отсутствие подъема. В деревне сначала мы видели подъем, обеспеченный на чувстве отстоять свое добро. Население многих местностей образовало партизанские отряды и стойко боролось с врагом, но постепенно этот подъем начинает падать ввиду мобилизации, выпавшей на долю деревни в более широких размерах, чем в городе, и полного непонимания большинством тяжести положения»[318].

В целом правительство не обманулось в своих ожиданиях. Лидер левого крыла местных эсеров Скоморохов заявил: «…начатая война должна продолжаться даже в том случае, если союзные войска оставят нас. <…> Русской армией были показаны примеры, свидетельствующие, что она сражается не за страх, а за совесть. Русская армия показала редкие примеры доблести, и, когда гроза висит над Северной областью, мы должны умножить свою энергию и дать новые свежие силы на поддержку этой армии <…> начатую борьбу с большевиками мы решили продолжать до последнего момента»[319]. Для этой цели ЗГС образовало комиссию по обороне. Иванов огласил предложение комиссии: «…немедленно приступить к организации добровольческих отрядов <…>, в войска должны быть призваны все, кто может носить оружие…», а для этого «пересмотреть списки лиц, числящихся незаменимыми с целью привлечения их в ряды войск». Комиссия призывала привлечь в область русских военнослужащих за границей[320].

Но на заседаниях ЗГС звучала резкая критика правительства: «…правительство не внушало доверие населению <…>, если оно хочет иметь доверие у населения, должно изменить курс своей политики в сторону демократии. И только за таким правительством пойдет население Северной области»[321]. На совещании потребовали кардинального изменения правительственного курса, включения в состав правительства представителей общественности, широкой политической амнистии, в первую очередь для лиц, «пользующихся широким доверием масс и заключенных в тюремные решетки»[322].

Включение в состав правительства нескольких министров без портфелей, которые не мешали Миллеру проводить свой курс, но в то же время создавали видимость демократической власти, было одобрено генералом. В новый состав правительства от лица левой общественности вошли Скоморохов и Е. В. Едовин. Для того чтобы ослабить недовольство рабочих, был создан отдел труда, который возглавил очень популярный в рабочих кругах инженер В. Н. Цапенко.

Совсем иначе дело обстояло с вопросом об амнистии. Комиссия по внутреннему распорядку ЗГС потребовала, чтобы под амнистию попали «все осужденные за преступления и поступки по делам печати». Все политические заключенные, «если они не признаны судебным приговором виновными: а) в принадлежности к партии большевиков, или способствованием им содействием в период после 2 августа 1918 и на день опубликования настоящего положения. <…> Особую следственную комиссию и все уездные следственные комиссии со дня опубликования настоящего постановления упразднить и передать все дела судебной власти… Установить, что все арестованные не по ордеру судебной власти в течение 24 часов должны быть передаваемы надлежащим мировым судьям или судебным следователям»[323].

Требование амнистии не понравилось многим. Они не могли согласиться с решением освободить всех сотрудничавших с советской властью, даже принимавших участие в грабежах и расстрелах, но не являвшихся членами коммунистической партии. Добровольский на встрече с членами комиссии, объясняя абсурдность этого требования, спросил: «…чья деятельность является более преступной, какого-нибудь мелкого коммуниста или Командующего против нас красными войсками генерала Генерального штаба Самойло?»[324] Недоумение вызывало требование передать всех арестованных в течение 24 часов мировым судьям или следователям, в противном случае – освободить. В обстановке Гражданской войны такое следование букве закона делало власть совершенно беспомощной в борьбе с большевистской пропагандой, шпионажем, восстаниями. Эти требования комиссии были составлены Гуковским.

Ряд представителей левой общественности считали, что в своих требованиях ЗГС зашло слишком далеко. Управляющий делами правительства правый меньшевик К. Г. Маймистов писал Чайковскому о ЗГС: «Мудрости великой мы от них не слышали. Вопрос они поставили резко (амнистия, законно-совещательный орган и т. д.), одним словом, центр захотели перенести на себя. Ставя так вопрос, они вместе с тем никакой реальной помощи правительству не оказали, кроме разговоров»[325].

Созданное правительство в новом составе просуществовало недолго, из-за отказа объявить широкую амнистию, а вместо нее предоставлять индивидуальное помилование, из его состава вышли Скоморохов и Едовин. ЗГС также резко отреагировало. Несмотря на решение не расходиться, оно разошлось под давлением умеренного крыла, оставив только сформированные комиссии. Соколов писал об отношении эсеров Архангельска к правительству: «Для нас ясно, что говорить об искреннем соглашении с генералом Миллером не приходится. У нас военная диктатура и военный диктатор, который готов допустить совещательный орган при своей персоне, но не больше. При таких условиях, которые мы считаем губительными, оставаться в Правительстве мы не можем. Пропадает и подлинный “единый фронт”. Но мы не хотим мешать генералу Миллеру защищать Область и будем ему помогать там, где можем, во всяком случае, всякую оппозицию против него будем сдерживать»[326].

Миллер в целом расценивал деятельность совещания положительно, но понимал, что положение очень трудное. 19 августа 1919 г. он отправил поразительную телеграмму Чайковскому: «Ваш приезд в Архангельск в настоящее время очень желателен. Он бы способствовал укреплению доверия населения к власти»[327]. Из этой телеграммы лучше всего видно и отчаянное положение Северной области, и то, что настоящим вождем Русского Севера являлся Чайковский. Его возвращение помогло бы сплотить армию с широкими слоями населения и, возможно, избежать катастрофы в феврале 1920 г. Большевики в конце концов завоевали бы Север, но это произошло бы значительно позже. Но сослагательного наклонения история не знает. К сожалению, Чайковский считал более важным для судьбы России свое участие в работе русского политического совещания, а затем в правительстве Деникина, а не возвращение на далекую северную окраину.

ЗГС решило отправить делегацию в Лондон для обращения к правительству и народу Великобритании с просьбой не выводить войска с Русского Севера. Послание, переданное делегацией, больше напоминает мольбу о помощи: «В момент первой вооруженной борьбы пришли Ваши войска со словами одобрения, с обещанием братской помощи. Мы поверили Вам, мы приняли без оговорок восстановление здесь фронта против Германии и ее союзников большевиков <…> мы верили, что начатое дело будет доведено до конца. <…> Наша верность и миллионы жизней, отданных Россией, были тому порукой. При помощи Вашей преодолели пространство много больше Вашей страны <…>. Мы отдали большую половину здоровых своих сынов в жертву Вашей победы над Германией <…>. Мы ошиблись, Вы уводите те несколько тысяч войск, наполовину Ваших добровольцев, что пришли к нам на помощь <…>. Мы, представители демократии, обращаемся к Вам с просьбой подумать о том ударе, который наносится нашей Родине Вашим поступком. <…> Ради святости человеческой жизни Вы должны оставить здесь свои силы, дабы в последний страшный час наших испытаний по чувству человечности помочь спастись тем из нас, что останутся в живых…»[328] Эта мольба о помощи начинается со странного утверждения, что, если бы не англичане, жители Севера смирились бы с большевиками и не начинали борьбу. Такие же слова звучали на Волге и в Сибири. И всюду приводили совершенно поразительный по своей антирусской направленности аргумент. Обращаясь к британской общественности со словами о святости человеческой жизни, члены делегации абсолютно не учитывали святость жизни десятков английских офицеров, которые из окопов Первой мировой войны поехали на далекий Русский Север и были зарезаны во сне русскими восставшими солдатами. Британское правительство и общественное мнение были настроены решительно против продолжения интервенции после восстаний в вооруженных силах СО и массовых рабочих забастовок в Британии, требующих ее прекращения.

Крайне неудачным оказался состав русской делегации. Она была составлена впопыхах, и никто не позаботился о том, чтобы хотя бы один из ее членов говорил по-английски. Переводчика с делегацией также не послали. И это при том, что в таком космополитическом городе, как Архангельск, было нетрудно найти общественных деятелей с хорошим знанием английского языка. В Британии отнеслись к делегации с большой долей иронии. «Дейли экспресс» опубликовала статью под названием «Четыре немых крестьянина»: «Своеобразная делегация из Архангельска, все бессловесные, все застенчивые, все крестьяне из Архангельского района остановились в Лондоне в одной гостинице, “остановились” в буквальном смысле этого слова, так как они выходят из своей комнаты с большими предосторожностями, как бы боясь пулеметов за углом. Четыре безмолвных депутата из Архангельска величаются депутацией к Британскому правительству для заявления ему ходатайства от правительства Северной России. Это все, что о них известно, так как устрица по сравнению с ними болтлива. Их собственным соотечественникам в Лондоне удалось извлечь из них не больше шести слов: “Британское правительство знает все об этом”. <…> Ежедневно в 9 часов вечера напряжение жизни становится им не по силам, и они ложатся спать. Они никогда никого не принимают»[329]. На самом деле в делегации не было ни одного крестьянина. В нее входили общественные деятели, в том числе редактор «Вестника Временного правительства Северной области», заведующий Архангельским бюро печати правый эсер С. Н. Мацкевич. То есть лицо, целью которого должна быть активная пропагандистская деятельность. Но, не зная ни слова по-английски, они были в Лондоне «немыми». Злая ирония британской прессы несколько преувеличивала пассивность делегации, но в целом правильно отражала ее поведение. Наконец, через несколько дней нашелся переводчик, и делегация была представлена Черчиллю. Один из русских представителей в Лондоне, Е. Б. Саблин, сообщал 29 сентября 1919 г. в Омск и Архангельск: «Депутация вручила Черчиллю два меморандума (одни свой собственный) <…>. В другом меморандуме, составленном посольством, перечислены все последние пожелания генерала Миллера о замедлении эвакуации, о ледоколах, о хлебе, об угле, о танках и пр. Памятные записки по этим делам уже раньше были переданы Министерству Иностранных Дел. Мы тем не менее решили вручить этот перечень непосредственно Черчиллю через делегацию и подчеркнуть полную согласованность пожелания архангельских военных властей с видами местных самоуправляющих органов. Военный министр заверил депутацию в чувствах глубокой симпатии к России в ее тяжелых испытаниях и в особой симпатии к тем русским, которым в Северной Области придется отныне постоять за себя самим. Он выразил надежду, что с тем оружием и запасами, которые будут в распоряжении Архангельска, они сумеют себя отстоять <…>, что конец всем испытаниям ближе, чем об этом многие думают»[330]. Визит такой делегации, кроме насмешек в британской прессе, ничего не дал. Русская же пресса с негодованием реагировала на британскую иронию.

Русские военные и политические руководители хорошо понимали, что эвакуация англичанами СО явится тяжелейшим ударом для всех антибольшевистских фронтов. Предпринимались безуспешные попытки убедить британское правительство и в первую очередь главного сторонника интервенции Черчилля не уводить войска из России. Отчаяние было столь велико, что некоторые русские политические деятели выдвигали перед англичанами требования, носившие анекдотический характер. Военный представитель России в Великобритании генерал Б. В. Геруа писал Юденичу: «Чайковский имел по этому поводу (эвакуация англичанами Архангельска. – Л. П.) особую беседу <…> с Черчиллем. Военный Министр заявил, что дальнейшее оставление британских войск на Севере России сделалось совершенно невозможным <…>. Н. В. Чайковский попробовал внушить Черчиллю мысль о возможности и желательности, для сохранения “лица” при отступлении, совершить эвакуацию Британских войск через Петроград. На что Черчилль ответил, что честь и достоинство Великобритании будут обеспечены и при эвакуации с берегов Белого моря»[331].

В рядах британских войск Россию покинули тысячи русских солдат и офицеров, служивших в Славяно-Британском легионе. Миллер ничем не мог помешать их эвакуации. Русское командование зависело от британских поставок буквально во всем – от овса для лошадей до танков, от хлеба для солдат до винтовок и патронов. Когда Миллер поднял вопрос о продолжении снабжения, то Айронсайд передал ему ответ британского правительства, «что из имеющихся запасов будет передано все, что захотят русские, но новых поставок не будет»[332]. Но это обещание было выполнено в весьма своеобразной форме. Англичане передали русским те запасы снаряжения, которые они считали необходимыми, а остальное топили в реках, взрывали, часто на глазах русских солдат. Британцы боялись, что после их ухода войска СО будут разгромлены большевиками, которым достанутся все запасы. Миллер забрасывал русских представителей в Великобритании телеграммами следующего содержания: «Вообще, с его стороны (командующего эвакуацией генерала Роулинсона. – Л. П.) было проявлено полное безразличие к интересам населения и войск, выразившееся в уничтожении и потоплении массы ценных грузов вместо передачи их нам»[333]. Более всего возмущало Миллера, что англичане не оставили всех танков. Танков в Красной армии не было, и они устрашающе действовали на красноармейцев. Он писал: «Несмотря на мои настоятельные просьбы оставить здесь все три легких танка и один тяжелый, генерал Роулинсон оставил здесь один легкий и один тяжелый, мотивируя, что танки погружены в трюмы под другими предметами и разгрузка их может задержать пароход на целые сутки»[334].

Уход союзников, стремительное наступление армии Северной области, занявшей колоссальную территорию, требовали значительного увеличения численности армии. Призвать новых солдат в области было невозможно. Все, кто хоть как-то мог держать оружие, были уже призваны. Пленных красноармейцев брали в войска фактически без проверки. В некоторых ротах красноармейцы составляли до девяти десятых личного состава. Часто командование не направляло пленных для проверки в Архангельск, а тут же ставило их в строй. Одним из источников возможных пополнений были иностранные добровольцы. Официальной причиной отъезда генерала Марушевского в августе 1919 г. была организация набора добровольцев. 24 августа 1919 г. Миллер отправил письмо для передачи Чайковскому: «Командировал генерала Марушевского в Швецию для организации волонтеров для борьбы с большевиками в Северной области»[335]. Миллер просил всех русских представителей в Европе ускорить отправку добровольцев, при этом желательно не за счет правительства. Особое внимание уделялось славянским контингентам, в частности, он добивался отправки в область отряда из пленных галичан, который был уже давно расформирован. Зная прекрасные качества сербских солдат, Миллер начинал через Чайковского ходатайствовать об отправке в Россию «добровольческого югославского батальона» численностью 1500 человек. Денег на содержание батальона не было, и русские представители просили британские власти «обеспечить перевозку и дальнейшее содержание отряда»[336]. Со славянскими частями ничего не получилось. Миллер пытался уговорить Военное министерство Британии оставить отряд «хотя бы небольшой в 1–2 тысячи человек на октябрь преимущественно для обеспечения тыла»[337]. Но английское командование категорически отказалось оставлять в СО граждан Британской империи, даже готовых остаться добровольно. Особую нужду вооруженные силы СО испытывали в офицерах-специалистах. Сазонов перечислял тех, кого Миллер требовал в первую очередь: «Добровольцы, желательно, специалисты: летчики, механики, артиллеристы, радиотелеграфисты, полевые инженеры, врачи, ветеринары, чертежники и другие». Несмотря на острую нехватку валюты, Миллер гарантировал: «Прием и содержание за наш счет. <…> Условия очень выгодны»[338].

Ведя напряженную работу в Европе по вербовке иностранных добровольцев, русские представители иногда сталкивались с препятствиями с самой неожиданной стороны. 18 октября в телеграмме Саблину Миллер писал: «Земская управа телеграфировала Мамонтову, что мы не нуждаемся в прибытии (сюда) английских войск. Прошу указать Мамонтову ошибочность этого взгляда некомпетентного учреждения. Всецело подтверждаю все мои заявления о желательности прибытия офицеров и солдат специалистов, а также целых воинских добровольческих частей»[339]. Земская управа, возмущенная уходом английских войск, плохой встречей в Лондоне делегации ЗГС, но воодушевленная сообщениями о победах армии СО, решила продемонстрировать Европе гордый русский характер. Миллер прекрасно понимал, что все висит на волоске, а при переброске подкреплений с других фронтов 6-я армия перейдет в наступление, и белый фронт рухнет. Несмотря на острую нужду в деньгах, Миллер был готов содержать в России британскую бригаду добровольцев за русский счет[340]. Но финансовое положение области было близко к катастрофе. Английское правительство отказывало в финансовой и любой другой материальной помощи.

Миллеру была необходима валюта и для уплаты жалованья иностранным добровольцам, и для покупки продовольствия и угля. Письма Миллера русским представителям в Европе являлись отчаянным криком о помощи: «Вопреки обещанию обеспечить область всем необходимым, если военное положение окажется устойчивым, англичане не обеспечили нас даже мукой, овсом и углем, вследствие чего потребность в валюте для закупки и доставки всего необходимого превышает ее наличность, и Правительство не имеет средств для перевозки Английской бригады, а также не располагает собственным тоннажем»[341]. Миллер был полон недоверием к британцам, столь распространенным в правящих кругах дореволюционной России. Он был абсолютно уверен, что, несмотря на колоссальные материальные затраты Соединенного Королевства на Северную экспедицию, Британия обязана приносить новые жертвы: «Полагаю, что, идя навстречу желаниям своих добровольцев и стремлением до известной степени изгладить тяжелое впечатление, оставленное у русских от поспешной эвакуации, Английское правительство хотя бы принесет этим денежную жертву»[342].

Жизненно необходимая валюта в СО была, но богатые люди не соглашались ее менять на рубли, не очень веря в устойчивость Русского Севера, не говоря уже об окончательной победе над большевиками после ухода союзников. Миллер решил заставить экспортеров поменять всю валюту, вырученную от продажи русских товаров за границу, на северные рубли. Деньги должны были менять в государственных банках не только экспортеры, но и владельцы валюты. В октябре 1919 г. было принято постановление об уголовном наказании за несдачу валюты. Не сдавшие валюту должны были быть приговорены к 6 годам каторги с конфискацией денежных вкладов и собственности. Но и это не действовало. В интервью Зубова газете «Северное утро» зам. главы правительства с обидой указывал: «Нужное количество ее (валюты. – Л. П.) в СО имеется. Необходимо, чтобы держатели валюты сдали ее в государственный банк. <…> Совершенно непонятно поведение большинства держателей валюты. В такой ответственный момент напряженной борьбы они не могут подняться до понимания своих гражданских обязанностей». Его аргументы о выгоде обмена валюты ничего, кроме улыбки, у архангельских буржуа вызвать не могли. «Передача валюты правительству не несет за собой никаких жертв со стороны владельцев. Курс сейчас очень выгодный, так как в будущем, с восстановлением России можно ждать только улучшение, а не ухудшение курса рубля»[343]. Тщетные призывы к патриотизму не действовали. 30 октября Миллер сообщил Саблину: «Мною отдан приказ о предании военному суду выдавших подписку о внесении валюты за вывезенный товар, и не внесших таковую»[344].

В результате усилия по привлечению иностранных добровольцев (правильно было бы написать наемников) не увенчались успехом. Прибыли около 200 человек, в подавляющем большинстве из Дании, Бельгии и Швеции. В отказе британцев оказать помощь в отправке добровольцев в Россию большую роль играл страх перед падением Русского Севера, в результате чего британские граждане попали бы в большевистский плен. При той кампании, которая велась в Британии против продолжения авантюр в России, такой итог привел бы к падению любого правительства.

Миллер хотел, чтобы в Северную область были отправлены из-за границы русские солдаты и офицеры, в первую очередь из Северо-Западной армии, положение которой после поражения под Петроградом и вследствие отношения к ней эстонских властей было очень тяжелым. 11 декабря Миллер писал Юденичу: «Ввиду Вашего решения о необходимости перевозки армии на другой фронт, предлагаю отправить Ваши войска в Северную область, где им будут обеспечены нормальные условия существования и деятельности. Важность направления <…> на Званку и на Вологду и обширность театра военных действий при малочисленности населения настойчиво требуют усиления войск на Северном фронте для дальнейшего развития наступательных действий. Пароходы для перевозки могут прислать Ревель»[345]. Но из этого предложения ничего не вышло. Поражает уверенность Миллера за два месяца до падения области в возможности наступления на Вологду.

С эвакуацией союзников начались серьезные проблемы со снабжением населения продовольствием, топливом и другими необходимыми товарами. Англичане категорически отказывались поставлять их бесплатно. Союзники вывозили или топили в реках излишки продовольствия. Только Мурманский край, который, по мнению союзного командования, мог продержаться длительное время, был снабжен продовольствием на шесть месяцев. Даже в армии, которую снабжали гораздо лучше, чем гражданское население, сократили выдачу мяса с 1 фунта в день до 3/4 фунта. Взамен два раза в неделю солдат стали кормить рыбой. Отдел снабжения войск помещал в газетах информацию, что основной причиной этого было «желание солдат из местных уроженцев получать иногда привычную им рыбную пищу»[346]. Но солдаты в письмах домой жаловались, что даже в Новый год их кормили гнилой рыбой. На два золотника в день была сокращены выдача сахара, вместо него солдатам стали выдавать больше варенья. На это можно было не обращать внимания, но такой умный и хорошо осведомленный участник событий, занимавший долгое время пост начальника штаба войск СО полковник В. А. Жилинский в 1925 г. в письме Городецкому писал: «Не посмейтесь надо мной, когда я скажу, что на развал армии оказали влияние, и очень сильное, такие факты, как уменьшение в декабре 1919 суточной доли сахара на два золотника»[347].

Но в городах положение было гораздо хуже. В Архангельске были вынуждены уменьшить месячную норму выдачи хлеба с 20 до 15 фунтов. Норма выдачи в деревне была еще меньше, а в некоторых селах не превышала 5 фунтов. Тяжелое, все ухудшающееся продовольственное положение в архангельской патриотической прессе освещалось как вполне нормальное. Самую радужную картину рисовал председатель правительства Зубов, отвечавший на вопрос корреспондента газеты «Северное утро»: «В этом отношении область находится в удовлетворительных условиях. Дальние уезды, снабжение которых в зимние месяцы затруднено, в течение лета были обеспечены продовольствием по июнь месяц»[348]. Зубов, как и местная пресса, сообщал о больших запасах продовольствия, привезенных в Архангельск морской экспедицией Б. А. Вилькицкого, прошедшей вдоль Северного моря к устью Оби. Но экспедиция привезла в Архангельск хлеб, равный 5 % потребления в крае.

Население успокаивалось информацией о том, что, если Архангельск придется оставить, практически все готово для эвакуации в Мурманск. 3 октября на экстренном заседании Архангельской городской думы глава «комиссии для обследования жилищного вопроса» сделал доклад о поездке комиссии в Мурманский край. Он представил приукрашенную картину о готовности края к принятию жителей Архангельска: «По линии железной дороги (Мурманской. – Л. П.) комиссия встретила среди живописной местности массу незаконченных зданий, которые могли бы быть законченными и послужить прекрасным жильем для эвакуирующихся». В свете того, что произойдет в ближайшем будущем, некоторые предложения главы комиссии выглядели бы как анекдот, но, к сожалению, анекдот оказался кровавой фантасмагорией: «…самым удобным местом для эвакуации следует считать Соловки, где можно заселить до 1200 человек. <…> Но мы встретили у монашествующей братии возражения, которая запротестовала против поселения женщин, соглашаясь лишь на мужчин, старух и детей». Ему стоило большого труда убедить собранный по этому поводу целый собор, «что их протест не выдерживает никакой критики и идет вразрез с человеколюбием христианства, что приютить всех – долг обители»[349]. Все по М. Бахтину: русская история оборачивается кровавым карнавалом, пройдет немного времени, и на Соловках будет создан первый концентрационный лагерь Советской Республики, где будут заключены не 1200, а десятки тысяч человек, в том числе и жителей Севера, найдут там могилу. А беспокоящиеся о нравственности монахи частью будут изгнаны, а частью оставлены в своем монастыре на положении заключенных.

Трудности снабжения увеличивались и в связи с тем, что во время наступления войск СО была освобождена большая территория и ее население, хотя и не очень многочисленное, нужно было кормить. В армию вступили тысячи пленных красноармейцев, ртов становилось все больше, а продуктов все меньше. Громкие правительственные сообщения об одержанных успехах, заявления о достаточном количестве продовольствия, а в крайнем, самом невероятном случае – о возможности всех желающих эвакуироваться в Мурманск чередовались с призывами Миллера к тем, кто не способен служить в армии и не приносит пользу в тылу, покинуть область. На заседании ВПСО 21 августа 1919 г. рассматривался вопрос об эвакуации семей государственных служащих. Было решено: «…поручить управляющему Отделом иностранных дел переговорить с представителями Британского Правительства о возможности бесплатной эвакуации семей служащих государственных учреждений с зачислением расходов на означенную надобность в общую сумму долга Российского Государства Англии»[350].

Англичане согласились вывести за границу всех желающих. 20 сентября в газетах появилось объявление Миллера о том, что из Архангельска отходит последний пароход, на котором можно покинуть область: «Всем, не призванным по долгу службы принять участие в борьбе с большевиками, как то: старикам, женщинам и детям, дана полная возможность, таким образом, покинуть область, не подвергая себя тем неудобствам, и может быть, и некоторым лишениям, которые неизбежно связаны с зимней кампанией». При этом командующий гарантировал семьям государственных служащих «на первое время возможность существования на новом месте, пока не установится правильная выдача им части содержания главы семейства». Но в том же объявлении Миллер заявлял о том, что «задача до крайней возможности удерживать Северную Область будет выполняться с привлечением всех жителей области»[351]. Объявление оставляло двойственное впечатление. С одной стороны, Миллер уговаривает жителей эвакуироваться, но в то же время призывает их этого не делать. Из всех приказов и писем Миллера видно, что он переходил от отчаяния до восторженных надежд на дальнейшее успешное наступление.

В ноябре – декабре 1919 г. политический и экономический кризис в области усиливался. Нехватку испытывал и фронт. Мы уже писали о сокращении пайков. Но еще более серьезной проблемой был недостаток зимней одежды. В трогательном письме с фронта солдаты 2-й роты 7-го ССП благодарят за полученные ротой подарки и «главное, за теплые рукавички, сшитые заботливой женской рукой. Зима настала, а казенных перчаток нет еще, и много облегчат службу эти 25 пар рукавиц. Правда, в роте не 25 человек и этих рукавиц всем не хватит, но мы надеемся, что и другой кто-либо тоже пришлет»[352]. Героические защитники Русского Севера вынуждены при 20–30-градусных морозах воевать голыми руками и выпрашивать милости у сердобольных архангельских дам, т. к. на собственный отдел армейского снабжения, несмотря на переполненные склады, они уже не надеялись.

Экономический кризис углублялся политическим. Недовольство диктатурой и тем, как ведется война, наблюдалось в лучших партизанских частях, где эсеры были очень популярны. Эти части оставались верны делу защиты области, даже когда все рухнуло в феврале 1920 г., и прекратили борьбу последними. Но взаимное недоверие партизанских частей к Миллеру, а реакционного офицерства к ним не способствовало успешной борьбе.

По мере того как успех в Гражданской войне склонялся на сторону большевиков, ненависть к социалистам среди офицеров усиливалась. Жертвой теракта стал Гуковский. Офицеры-монархисты его ненавидели, несмотря на то что в ПСР он занимал правые позиции. Но было еще одно обстоятельство, резко усиливавшее их ненависть, – он был евреем. 24 сентября Гуковский должен был покинуть Северную область, где в это время уже не играл никакой политической роли. Видимо, опасаясь, что жертва может от них ускользнуть, они решили действовать. В газетном отчете сообщалось: «В 8 часов вечера в квартире раздался звонок. Гуковский хотел сам отпереть дверь, но когда он приоткрыл дверь, раздался выстрел. Пуля попала в шею и застряла в правой лопатке. Рана признана серьезной»[353]. Хотя весь город был уверен, что покушение дело рук «организации белых террористов», следствие никого не нашло, Гуковский вылечился и уехал в Париж. Следующей жертвой террористов должен был стать еще один лидер ПСР Иванов. В январе 1920 г. офицеры броневого дивизиона прочли в газете «Возрождение» его стихотворение. Оно им не понравилось, и ценители поэзии на броневике приехали к его дому с намерением убить автора. Жена предупредила Иванова, и только вмешательство Миллера, объяснившего офицерам, что стихотворение написано в правильном политическом духе, а не так, как они его поняли, предупредило расправу.

Значительно ухудшились отношения правительства с торгово-промышленными кругами. Мы уже писали о провале всех попыток заставить местных торговцев и судовладельцев сдавать в государственный банк валюту. Новый управляющий отделом финансов, торговли и промышленности инженер Н. И. Каменецкий, прибывший в Архангельск из Стокгольма, сразу по приезде вызвал к себе виднейших представителей торгово-промышленного класса и в резкой форме потребовал от них сдачи валюты. После того как новый управляющий государственным банком А. А. Репман составил докладную записку с предложением создать новый орган для руководства всей внешней торговлей, в который войдут представители промышленников, отдела финансов и общественности, недовольство архангельской буржуазии, назвавшей новый орган «совнархозом», резко возросло. Но под напором критики со всех сторон архангельские буржуа приняли решение собрать по подписке с богатых людей и торгово-промышленных фирм 5 млн рублей. 14 октября в газете «Северное утро» была опубликована статья «За Родину», в крайне негативном тоне описывающая городских буржуа, так и не выполнивших своего постановления[354].

После ухода союзных войск Северная область была обречена. Поражение Белого движения в России предопределило это. Внутренние противоречия, раздиравшие Русский Север, ускорили падение области.

Глава IV. Вооруженные силы Северной области

1. Создание армии

Гражданская война на Севере России, при всей ее схожести с войной в других районах страны, имела много отличий. Первое из них заключается в том, что, не считая Чехословацкого корпуса, созданного в составе российской армии, на других фронтах Гражданской войны союзники не принимали активного участия в боях. Второй особенностью является беспрецедентный успех создания белой массовой армии. После ряда первоначальных неудач с призывом удалось поставить под ружье 10 % населения Северной области. В чем были причины этого? Вооружив осенью 1919 г. 54 000 человек, включая чинов Национального ополчения, усилило ли Северное правительство армию или ослабило ее, растворив надежные элементы среди массы пленных красноармейцев, рабочих, моряков, переходящих на сторону противника при любой возможности? Мы попытаемся ответить на эти ключевые вопросы. Почему, несмотря на колоссальную помощь союзников и на то, что зимой 1920 г. как по количеству бойцов, так и по вооружению ВССО значительно превосходили противостоящие ему силы Красной армии, фронт рухнул? В чем причина того, что подавляющее большинство жителей края и военнослужащих ненавидели союзников, особенно англичан, лютой ненавистью? Ненавидели настолько, что даже многие офицеры, в том числе самые талантливые из них, как Мурузи, искренне считали, что после их ухода Северная армия разобьет красных и освободит всю Россию.

Я уже писал о том, что после переворота 2–3 августа 1918 г. несколько небольших белых отрядов вместе с несколькими батальонами союзников преследовали отступающих красных. В это время началось создание на освобожденных территориях Российской армии Северной области (РАСО). 5 августа был опубликован приказ № 2 командующего РАСО Чаплина: «…приказываю всем офицерам Армии и Флота не вошедших в сформированные уже части явиться в течение 4 августа для регистрации в помещение Коменданта города Архангельск с 10 часов утра до 6 часов вечера»[355]. В ВУСО ни у кого не было ни малейшего сомнения, что единственным правильным путем создания армии является мобилизация. Также считало и руководство Комуча, но и на Волге, и на Севере не очень спешили с ее проведением. Выступая 6 августа на заседании ВУСО, управляющий военным отделом Маслов заявил: «…воссоздание армии возможно единственно путем мобилизации…», но тут же добавил: «…в данный момент Совещание временно остановилось на принципе добровольного набора на договорных началах». Одной из причин этого было отсутствие аппарата. Маслов говорил о необходимости «энергичной работы по восстановлению мобилизационного аппарата». Для проведения мобилизации были необходимы офицерские кадры, и Маслов предложил провести «частичную мобилизацию офицерского состава»[356]. Но все-таки с мобилизацией не спешили, даже со столь необходимым призывом офицеров. Первое, о чем позаботился Маслов, – это о создании канцелярии из 79 человек, притом что во всех Вооруженных силах Севера насчитывалось к концу августа 250 человек. Поразительно, как русские социалисты с ходу усваивали все чудовищные недостатки царского режима и даже стремились превзойти своих предшественников. Чаплину было обидно, что какой-то презираемый им Маслов создает такой раздутый управленческий аппарат, и он решил создать свой, еще большего размера. Проведению массовой мобилизации препятствовали и воспоминания о событиях, произошедших в русской армии в 1917 г. Мешал страх, что мобилизация может дать кадры, которые уже развалили русскую армию и государство. Поэтому на первых порах ограничились Добровольческой армией. 7 августа был утвержден проект договора, который подписывал доброволец, вступивший в РАСО. Добровольцы делились на две категории: постоянных и временных. К первой относились офицеры, которые участвовали в перевороте и образовали отряды, преследующие большевиков. Временные – служили короткий срок, в основном не более трех месяцев. Это были члены крестьянских отрядов, принимавших участие в свержении советской власти. Маслов, отправившись на 2-й неделе августа в инспекционную поездку по губернии, с удивлением обнаружил, что крестьянские отряды тают с каждым днем. Такую же картину можно было наблюдать и в самом Архангельске. Крестьянский отряд, участвовавший в перевороте, скоро разошелся по домам. Нежелание многих крестьян воевать дальше своей деревни и в лучшем случае своего уезда было одной из причин поражения антибольшевистских сил в Гражданской войне. В Онежском добровольческом отряде полковника де Граве из 200 добровольцев идти в наступление были готовы не более 65 человек, но при условии «если сзади будет готова поддержка»[357]. Подобная картина наблюдалась и в других районах. На решение крестьян часто влияли хозяйственные причины. 28 августа на Печеру выехал отряд полковника П. Ф. Естифеева в составе 12 человек, из них 5 офицеров. Он должен был на месте создать боевую часть. Отряд вез с собой около 100 винтовок и 2 пулемета. 5 сентября отряд прибыл в самый большой населенный пункт края Усть-Цильма. К этому времени здесь действовал отряд местных добровольцев прапорщика Е. А. Попова (100 человек). Естифеев стал командовать отрядом и попытался создать на его основе Печерский отдельный батальон. Но начались уборочные работы, поэтому численность бойцов отряда росла крайне медленно. Естифеев мог только возмущенно писать в Архангельск, что всему виной «непонятное, преступное равнодушие местного населения к моим задачам»[358]. Результат не заставил себя долго ждать. Получив сообщение, что в районе Усть-Щугора собираются красные отряды, Евстифеев отправил против них небольшой отряд под командованием поручика Пономарева. 17 сентября белые были рассеяны. 21 сентября Евстифеев покинул Усть-Цильму и приехал в Архангельск, где доложил ВУСО о невозможности бороться с большевиками на Печере. В дальнейшем зверства красного отряда Морица Мандельбаума привели к массовой поддержке белого движения крестьянством Печорского края.

Но в РАСО не хотели вступать не только крестьяне, но и многие офицеры. Проблема отношения офицеров к демократическим правительствам в различных районах страны была очень острой. В офицерском корпусе к 1917 г. произошли кардинальные изменения. Если в 1912 г. 53,6 % происходили из дворян, то в 1916–1917 гг. 60 % выпускников пехотных училищ были выходцами из крестьян. Современный российский историк С. Волков пишет: «Состав офицерского корпуса по социальному происхождению изменился в результате коренным образом. Он практически стал соответствовать составу населения страны»[359]. Сыновья рабочих, крестьян, официантов, ремесленников, представители угнетенных национальностей, например евреи (после революции 1917 г.), наконец, получили то, о чем они раньше не смели и мечтать, – офицерские звания. И вдруг, после революции, те, кто раньше были элитой общества, всеобщими любимцами, особенно во время войны, превратились в париев, которых можно было безнаказанно оскорблять, глумиться и даже убивать. Все это оказало колоссальное воздействие на широкие офицерские слои и усилило реакционные тенденции в демократическом по составу офицерском корпусе. Офицеры были охвачены чудовищной ненавистью к тем, кто в 1917 г. разложил русскую армию, в первую очередь не к большевикам, а стоявшим тогда у власти умеренным социалистам. Это можно объяснить тем, что многие офицеры почувствовали в жестокой большевистской диктатуре восстановление сильной власти, поверили в возможность создания сильной армии. Офицеры, помня страшный для них 1917 г., разделяли презрительное отношение большевиков к демократическим партиям и правительствам. На Севере, где, согласно большевистской переписи июля 1918 г. (естественно, явились далеко не все), насчитывалось 717 офицеров, кадровых было очень мало. Многие офицеры не хотели служить правительству, состоявшему из социалистов и пытавшемуся сохранить красный флаг. В результате они предпочитали вступать в воинские части, создаваемые на Севере союзниками: в Славяно-Британский легион, в подразделение Французского иностранного легиона или в военные школы. Они были готовы идти туда даже простыми солдатами или в лучшем случае младшими офицерами, часто терпя издевательское отношение со стороны британских офицеров и сержантов.

Но были и другие причины, по которым офицеры записывались в иностранные воинские части. Чаплин писал: «Масса обывателей-офицеров в первые дни записалась в этот легион в силу преклонения русского человека перед всем иностранным вообще и отчасти перед прекрасным обмундированием и лучшим содержанием и довольствием, чем был в состоянии дать я»[360]. Большую роль играло и то, что многие офицеры, как профессионалы военного дела, хорошо понимали, что Северный фронт из-за отдаленности от основных центров страны, малочисленности населения, отсутствия дорог был обречен играть второстепенную роль. Поэтому они уезжали в Сибирь к адмиралу Колчаку или на юг к генералу Деникину. Марушевский писал, что такое отношение к Северному фронту господствовало и в Финляндии[361]. Были еще очень свежи в памяти воспоминания о том, что происходило, когда армия активно занимается политикой, результатом чего явилось свержение солдатско-матросскими бандами Временного правительства. Поэтому на заседании ВУСО при обсуждении выборов в городские думы военнослужащие были лишены избирательных прав[362]. Так действовал и Комуч.

Попытка создать армию по добровольческому принципу закончилась провалом, и было принято решение провести мобилизацию, в первую очередь молодых людей, не участвовавших в событиях 1917 г. Выступавший по этому вопросу 16 августа генерал Н. И. Звегинцев предложил объявить «частичную мобилизацию пяти призывных годов сразу же по изготовлении мобилизационных списков». Он считал, что в Архангельске мобилизацию можно объявить через неделю, в других районах о сроках мобилизации будет объявлено особо. Учитывая опыт мобилизации военного времени, докладчик потребовал «уничтожения отсрочек и изъятий от призыва по роду занятий», опасаясь «справедливого ропота населения»[363].

17 августа ВУСО решило объявить частичную мобилизацию «в ближайший, допускаемый практическими обстоятельствами срок». Но все, что касалось вооружения, обмундирования, продовольственного снабжения создаваемой армии, нужно было «выяснить у генерала Пуля»[364]. Следовательно, все содержание армии союзники должны были взять на себя. 20 августа ВУСО приняло постановление о восстановлении в Северной области всеобщей воинской повинности. Мобилизация в районе Архангельска проходила с большим трудом. Население Архангельска, во многом состоявшее из пришлых рабочих, поддерживающих советскую власть, не стремилось в армию. Особенно большие трудности возникали с унтер-офицерским составом. Унтер-офицеры, имевшие зачатки образования, часто бывали основными носителями большевистской идеологии. Созданию армии мешало недоверие, испытываемое Чайковским и демократической общественностью к реакционным офицерам. Он решил, что лучшим выходом из положения является предоставление широких полномочий офицерам с демократическими взглядами.

Выбор нового военного руководства Северной области (Дурова и его помощника по военной части Самарина) оказался на редкость неудачным. Развив бурную бумажно-административную деятельность, заваливая правительство докладами о мобилизации различных категорий населения и получая у ВПСО колоссальные денежные суммы (например, 1 200 000 рублей на реквизированных для армии лошадей, при том что кавалерия состояла из одного эскадрона), Дуров и Самарин практически ничего не сделали. Айронсайд, познакомившись с состоянием дел в создаваемой русской армии и побеседовав с Дуровым и Самариным, сделал вывод: «Совершенно ясно было, что они вообще ничего не делали в течение двух с половиной месяцев своего пребывания у власти (на самом деле полутора месяцев. – Л. П.). Они боялись тех, с кем им приходилось иметь дело»[365]. Марушевский, прибывший в область в середине ноября и ставший генерал-губернатором и командующим вооруженными силами, был больше всего поражен полным отсутствием дисциплины и явными признаками большевистского брожения. Он писал о частях, создаваемых в Архангельске: «Закончивший мобилизацию батальон 4-ротного состава. При нем кадры для развертывания второго батальона. Батальон этот находится в состоянии явного разложения и в полной связи с большевиствующими командами матросов в соседних флотских казармах в Соломбале»[366]. В то время как армия не создавалась, Дуров и Самарин формировали себе штаб с колоссальным числом сотрудников[367].

Еще хуже, чем солдаты, производили впечатление матросы. Марушевский писал: «По городу продолжали шляться матросы без полосаток (фуфаек), что составляло особый революционный шик с драгоценными камнями на голой шее». Но дисциплина и среди офицеров оставляла желать много лучшего: «В городе каждый день происходили офицерские драки. Комендантское управление было бессильно и лишь подробно доносило мне о всех скандалах, происшедших ночью с указанием увечий и побоев»[368].

Первое солдатское выступление, подавленное без применения оружия, произошло 29 октября в Архангелогородском полку. Бунту способствовало наличие в полку английских инструкторов, пытавшихся восстановить дисциплину и часто действовавших слишком решительно. Это раздражало солдат, считавших, что в демократической армии должно быть так, как было в 1917-м. Поводом для бунта послужил приказ из Лондона о сокращении пайка солдатам в русских частях. Они теперь должны были получать в два раза меньше, чем солдаты союзных войск. Непосредственным поводом к выступлению стал приказ Дурова провести смотр роты, считавшейся образцовой, в присутствии Айронсайда. Но солдаты отказались выйти на построение и вместо этого на плацу устроили митинг. Для восстановления порядка был направлен Самарин, решивший действовать в духе Временного правительства. Он не приказал роте построиться, а явился в казарму и начал уговаривать солдат, кричавших ему в лицо: «Нам нужно больше еды! Наш рабочий день слишком длинный! Не хотим, чтобы нами командовали иностранцы!» Все попытки Самарина успокоить солдат ни к чему не привели. Он не нашел ничего лучшего, как подойти к солдату, громче всех кричавшему против иностранцев, и сказать ему, что он был рад встретить настоящего русского, и ушел[369].

ВПСО и Айронсайд оказались в трудном положении. В воспоминаниях Айронсайд писал: «…я ни на минуту не допускал, что придется столкнуться с мятежами»[370]. Чайковский с тревогой отмечал: «Бунт в Архангелогородском полку»[371]. 31 октября французская контрразведка сообщала в Париж: «Наши выводы: генерал-губернатор и генерал Самарин показали слабость, а последний продемонстрировал еще и антисоюзнические настроения. С выступлением солдат связана забастовка, объявленная в Соломбале, и подрывная агитация, ведущаяся среди матросов русского военного флота. Эти события, в сочетании с серией инцидентов на улицах, заставляют предположить, что против нас действует антисоюзническая, а может быть, большевистская организация. Руководители правительства не могут не вызывать подозрения, или из-за своей неспособности что-либо сделать, или просто из-за нежелания. Мобилизация полностью провалена»[372]. Дуров и Самарин немедленно покинули свои посты. Дуров уехал за границу, а Самарин поступил рядовым в русскую роту Французского иностранного легиона. Но выступление удалось подавить без использования оружия. Паек был восстановлен в прежнем объеме. Новый командир полка полковник И. Я. Шевцов торжественно объявил об этом солдатам, что способствовало подъему его авторитета.

До приезда в Архангельск Марушевского создание новой армии проходило крайне медленно. В других районах области положение было не лучше. В Онеге велись подготовительные работы к формированию батальона. Такая же ситуации была и в Шенкурске, но, как грустно отмечал Марушевский, «сделано еще ничего не было». На фронте сражались русские офицерские отряды: «на двинском участке – добровольческий офицерский отряд 200 человек»[373]. В разных районах начинали действовать крестьянские партизанские отряды. Мобилизация в Архангельске и других городах была фактически сорвана, и число мобилизованных к концу октября в Архангельском районе составляло 1900 человек. В Мурманском крае, несмотря на немногочисленность населения, создание первых частей проходило более успешно. Основную роль в этом сыграли командующий вооруженными силами Мурманского края генерал Звегинцев и его заместитель, капитан 2-го ранга Веселаго. К концу октября из добровольцев Мурманска, Кандалакши, Ковды и других населенных пунктов были сформированы 4 пехотные роты и 3 роты железнодорожной охраны. Части усиленно обучались и в то же время охраняли железную дорогу, неоднократно сталкиваясь с красногвардейскими отрядами. Смотр мурманских частей 18 ноября произвел на Звегинцева прекрасное впечатление. В приказе он писал: «Счастлив видеть солдат – первых ячеек мурманской армии, отлично выправленными, образцово обучающимися»[374].

К концу года мурманские части были сведены в два батальона: Андреевский и Кемский. В Мурманской армии удалось решить проблему, которую никак не удавалось разрешить в других белых армиях, – раздутые штабы. Современный российский историк А. И. Тучков писал: «Штаты батальонных штабов поражали своим аскетизмом – в Андреевском батальоне, например, всего три человека: сам комбат, адъютант (его помощник) и офицер связи»[375]. Одной из главных причин неудачи мобилизации в 1918 г. в белые армии было наличие у части крестьян большевистских настроений. Это проявлялось даже в таких областях страны, как Северный край, где большевистский переворот ничего крестьянству не дал. На Волге и на Севере это равнодушие крестьян к борьбе с большевиками поражало эсеровских министров, абсолютно уверенных в полной поддержке крестьянства. Крестьяне Севера, резко выступившие против мобилизации в Красную армию, также отрицательно отнеслись и к призыву в Вооруженные силы Северной области. Эсеровская газета писала о настроениях в деревне: «Трудно передать настроение солдат. Тут и злоба на богачей, которые остаются в деревне, и зависть ко всякому, кто может спокойно сидеть дома, и над всем этим – упорное нежелание воевать. Жутко становится, когда послушаешь их речи. Одни ни за что не пойдут на войну, пусть лучше их убьют в деревне, другие пойдут, но при первом же случае перейдут к большевикам, чтобы опять восстановить “власть народа”, “власть бедноты”»[376].

Несмотря на все трудности и проблемы (см. ниже) ВПСО, в основном благодаря энергичной деятельности Марушевского удалось создать массовую и хорошо вооруженную армию. В январе 1919 г. в вооруженных силах СО и партизанских отрядах насчитывалось 6400 человек; 15 апреля 1919 г. – 24 500. Из них в Архангельской группе – 13 500, в Мурманской – 6000. На 1 февраля 1920 г. вооруженные силы СО состояли из 17 пехотных полков, особого Шенкурского добровольческого батальона, запасного батальона, Волчьей сотни, Особого добровольческого Вычегодского отряда, 4 морских рот и морской пулеметной команды, 12 артиллерийских дивизионов и 9 отдельных батарей, танкового броневого дивизиона и 2 автомобильных дивизионов, 2 авиационных дивизионов и сухопутного авиационного разведывательного отряда и 8 бронепоездов. В вооруженные силы входили дружины Национального ополчения, партизанские отряды, два отряда датских и бельгийских добровольцев. Всего в составе вооруженных сил СО насчитывалось 39 822 солдата строевой службы, 13 456 – нестроевой службы и 1492 офицера[377]. Ни в Красной, ни в Белых армиях не были достигнуты такие успехи в создании вооруженных сил. В Вооруженных силах Юга России насчитывалось на 5 октября 1919 г. немногим более 150 тыс. человек – максимальное число за всю Гражданскую войну, и это при том, что эта армия контролировала территорию, на которой проживало ок. 60 млн человек[378]. Одной из главных причин успеха в деле создания армии было изменившееся настроение крестьянства. На это повлияли зверства со стороны Красной армии, особенно некоторых ее частей. Деятельность таких красных отрядов была лучшей школой воспитания северного крестьянства.

Успеху мобилизации способствовало тяжелое экономическое положение. Служба в армии часто была единственной возможностью для крестьян прокормить свои семьи. Ни в Красной, ни в Белых армиях власти не делали так много для обеспечения военнослужащих и их семей, как на Севере. Призванным в армию, помимо пайка, одежды, выплачивалось в месяц 100 рублей жалованья, надбавки за пребывание на фронте и службу в отдаленных уездах. Помощь получали и семьи солдат, офицеров, партизан, которым выдавались бесплатный продовольственный паек и денежное пособие. В постановлениях ВПСО неоднократно говорилось об отпуске денег на продовольственное пособие, а с весны 1919 г. – о выплате денежного пособия семьям мобилизованных и партизан. Пособие выдавалось и за те месяцы, когда еще не было призыва в армию. 1 ноября 1918 г. ВПСО приняло решение о выдаче «продовольственного пособия семьям призванных, проживающих в Холмогорском уезде за август месяц – 63 000 руб.», хотя в августе мобилизация в Холмогорском уезде еще не началась[379]. Семьям государственных и земских служащих, призванных в армию, выплачивалось три четверти прежнего оклада. Государство взяло на свое обеспечение инвалидов и их семьи, а также семьи солдат, попавших в плен как в годы Гражданской, так и Первой мировой войн. Правительство поддерживало военнослужащих и их семьи и другими способами. Было принято постановление о преимущественном праве участников Гражданской войны на лучшие участки казенных и национализированных церковных земель. Правительство и земство предписывали крестьянским общинам помогать семьям призывников обрабатывать земельные наделы.

Марушевский считал, что в деле воссоздания русской армии ключевую роль должно сыграть восстановление воинской дисциплины как солдат, так и офицеров. Необходимо было прекратить ежедневные офицерские скандалы и драки и поднять престиж русского офицерского корпуса в глазах союзников: «восстановление военной дисциплины на точных принципах существовавшего до революции устава»[380]. 13 октября французские контрразведчики с тревогой сообщали в Париж, что солдаты отборной русской роты Иностранного легиона, где большинство военнослужащих были офицеры, отказываются выступать на фронт, если им не будут предоставлены те же права и преимущества, которые есть у французских солдат. «Эта губительная ментальность показывает, что у русских военных чувства патриотизма не существует», – с грустью отмечал автор письма[381]. В первую очередь Марушевский взялся за офицеров. Началась регистрация всех офицеров в области с проверкой прав каждого на его звание. Регистрация определила число офицеров – 2000 человек. В Архангельске была учреждена офицерская гауптвахта с большим числом комендантских адъютантов. Марушевский полагал, что «офицерский состав был настолько тронут революцией», что наводить в нем порядок нужно было «железной рукой» и даже без «бархатной перчатки». Для восстановления дисциплины Марушевский создал военно-юридическое ведомство. Эти меры были тесно связаны со 2-м пунктом плана Марушевского: «Восстановление достоинства и отличий как начальников из офицеров, так и таковых из солдат»[382]. Для этого он требовал возвращения в армию погон, против чего решительно выступали все демократические правительства по всей стране, для которых погоны были чуть ли не первым шагом к реставрации самодержавия. Министры опасались, что это вызовет конфликт в армии и протесты рабочих. Только ультимативное требование Марушевского: если погоны не будут утверждены, он немедленно покидает Северную область, вынудило правительство уступить. 22 ноября 1918 г. ВПСО приняло постановление: «Об установлении для армии формы военного времени», в котором говорилось о восстановлении погон[383].

Большинство офицеров с радостью восприняло возвращение дисциплины, военной формы, погон и т. п. Но некоторые опасались, что введение военной формы может спровоцировать солдатские выступления. Марушевский писал: «Другие (офицеры. – Л. П.) боялись этих погон до такой степени, что мне пришлось бороться уже с помощью гауптвахты и дисциплинарных взысканий». Страхи эти были ненапрасными: «Что касается солдат, то меры мои встретили крутое сопротивление. В трактирах и кабаках солдаты силой спарывали нашивки с заходящих туда унтер-офицеров»[384]. Французская контрразведка в Архангельске сообщала в Париж 3 декабря 1918 г.: «Солдаты выражают крайнее недовольство восстановлением погон и открыто говорят об этом в городе, они отказываются отдавать честь офицерам. Слова “старый режим” слышны повсюду»[385]. Особенно сильное недовольство выражали матросы, практически не обращавшие внимания на офицеров на улицах города, попытки же сделать им замечания часто приводили к нападениям на офицеров, как русских, так и иностранных. 13 ноября французский контрразведчик писал в Париж: «Имею честь сообщить Вам, что сегодня капитан Ли и лейтенант Брисон на Троицком проспекте встретили матросов. Они не только не приветствовали офицеров и не уступили им дорогу, но силой оттолкнули их. Капитан Ли упал на землю в центре улицы»[386]. Согласно всем воспоминаниям, команда корабля «Чесма» была главной опорой большевиков в городе, и многие жители Архангельска опасались, что корабль может в любой момент открыть огонь по городу. Но артиллерийские орудия с него были сняты только в феврале 1920 г., накануне эвакуации. Совершенно непонятно, почему власти Северной области продолжали содержать тысячи матросов, настроенных откровенно пробольшевистски и представляющих прямую вооруженную угрозу.

Матросского бунта в Архангельске удалось избежать. Но жесткие меры по восстановлению дисциплины в армии и отправки солдат на фронт спровоцировали солдатский бунт. 7 декабря во время заседания ВПСО «Генерал-Майор Марушевский доложил о назначенном на 11 час. утра 9 декабря торжественном молебствовании и параде войскам по случаю Георгиевского праздника и <…> просил Председателя и Членов Правительства пожаловать на означенное торжество»[387].

Парад произвел на командующего неприятное впечатление. Он вспоминал: «Лица солдат были озлоблены, болезненны и неопрятны, <…> видна была громадная работа, которую надо было сделать, чтобы взять солдат в руки». Марушевского особенно поразило, что «вторая половина батальона на мое приветствие не ответила»[388]. В этот день все обошлось. Марушевский, несмотря на впечатление от парада, в тот же день объявил солдатам, что 2-я и 3-я роты Архангелогородского полка 11 декабря выступят на фронт. Для усиления дисциплины он приказал назначить в каждую роту по 10–12 офицеров. Солдаты были хорошо вооружены и одеты, но, понимая, что полностью на солдат полагаться нельзя, во всех ротах были образованы пулеметные взводы, «куда зачислены были лишь отборные, верные люди, на которых в случае нужды можно было опереться»[389]. Идея создания заградительных отрядов, вооруженных пулеметами, видимо, родилась не только в Красной армии, но и у ее противников. В отличие от белых, большевики все, что касалось уничтожения людей, доводили до совершенства и использовали в колоссальных размерах. Может быть, в этом заключалась одна из причин их победы в Гражданской войне?

Первыми сообщения о том, что в казармах неспокойно, получили англичане. Утром 11 декабря солдаты отказались выступать. Популярный среди солдат командир полка, полковник Шевцов, ничего не смог добиться: «В течение двух часов он убеждал озверелую толпу, что приказание должно быть исполнено и что поведение солдат будет иметь тяжелые последствия для них». Но его никто не хотел слушать. «Солдаты отвечали ему грязной бранью и угрозами». Большое число офицеров ничего не могли сделать. Они боялись даже приблизиться к солдатам. Марушевский, хорошо помня бунты 1917 г., решил действовать жестко. Полковнику Шевцову было дано время до 2 часов дня на уговоры солдат подчиниться приказу. За это время он направил к казарме отборную команду офицерской пулеметной школы с пулеметами и бомбометами. Одновременно на всякий случай к казармам была отправлена рота английских моряков. Успокоить солдат не удалось. По свидетельству Марушевского: «Казарма гудела как улей. Солдаты с чисто революционной элегантностью таскали ружья за собой за кончики штыков и наполняли грохотом прикладов все помещения и лестницы <…>. Из окон и чердака уже стреляли»[390]. Айронсайд рассказал, что было в дальнейшем: «Через громкоговоритель он (Марушевский. – Л. П.) приказал роте выходить и сдаваться. Единственным ответом на это были возобновившиеся крики и размахивание флагами: тогда пошли в ход два миномета с расчетом из русских офицеров, проходивших переподготовку. Они открыли огонь, и первый снаряд пролетел над казармой, разорвавшись с ужасным шумом во внутреннем дворе. Второй залп ударил по крыше здания, и прежде, чем раздался третий, центральная дверь казармы распахнулась, и солдаты вышли с поднятыми руками. Словно по волшебству, из окон исчезли все флаги, а крики прекратились. Солдаты выстроились на плацу, многие из них были полураздеты и выглядели очень испуганными»[391].

Марушевский приказал солдатам немедленно выдать зачинщиков, а в случае отказа – осуществить децимацию. Зачинщики были выданы. 1-я рота получила приказ отвести 12 зачинщиков к месту казни и расстрелять их. Хотя Марушевский успокаивал Айронсайда, что английских солдат для подавления выступления не потребуется, он все-таки попросил два взвода английских моряков сопровождать русских солдат с приговоренными. 12 человек были расстреляны русскими солдатами. В 8 часов вечера Марушевский доложил о принятых мерах на заседании правительства. Чайковский, услышав о расстреле, «вскрикнул: Как без суда? Я (Марушевский. – Л. П.) ответил: “по точному смыслу устава дисциплинарного, предоставляющего начальнику безграничные права в смысле выбора средств по восстановлению дисциплины – и на мою личную перед Россией ответственность”»[392]. Правительство, хорошо понимая, что для того, чтобы избежать повторения 1917 г., нужно действовать жестоко, одобрило действия Марушевского. Даже Игнатьев заявил на одном из рабочих митингов, что правительство не остановится ни перед какими мерами для подавления малейшего сопротивления власти и нарушения воинской дисциплины.

12 декабря Марушевский и Айронсайд отправились на железнодорожную станцию, где находились 2-я и 3-я роты, выступавшие на фронт. Генералы не были до конца уверены в восстановлении порядка. Роты были построены без оружия, и непонятно, как солдаты или как арестанты: «…обе роты были выведены на площадку и построены между ротой английской пехоты и ротой английского же дисциплинарного батальона…». После резкого выступления Марушевского, роты были разведены по баракам, у которых был выстроен английский караул. Через некоторое время Марушевский один вошел в барак: «Я сказал им, что, если они дадут честное слово быть верными и хорошими солдатами, я сниму английский караул и верну им оружие. Солдаты клялись, называли меня “отец родной”, “батюшка”, настроение их проявилось бурной радостью и криками “ура!”»[393]. Очень похоже на дрессировку животных, такая же смесь кнута и пряника и под занавес эффектный заход дрессировщика в клетку.

Иностранные военные одобряли действия Марушевского, но им было трудно понять «загадочную русскую душу» (по меткому выражению М. Вишняка – «Толстоевского»). Иностранцев больше всего поразило, что роты, отправлявшиеся на фронт, пели песни. Если Марушевский в разговорах с иностранцами продолжал нести бред, столь удобный и привычный для них, что «мы русские необычайно широки, бесшабашны», то сам он считал, что «напускной веселостью солдаты желали показать сочувствие власти, показавшей свою силу». Марушевский писал, что посланные на фронт роты «выделялись потом своею отличною службой до самого конца всей северной эпопеи»[394].

Большую роль в создании армии сыграло восстановление доверия офицерского корпуса к высшему командному составу и к политической власти, после ухода из правительства ненавистных офицерам Лихача, Маслова, Дедусенко. Командовать армией стал генерал Марушевский, а генерал-губернатором Северной области был назначен генерал-лейтенант Е. К. Миллер. В результате даже самые непримиримые офицеры пошли на службу в армию. Таким офицером был полковник генерального штаба князь А. А. Мурузи, назначенный 22 января 1919 г. командующим русскими войсками на Двинском направлении.

В связи с нехваткой офицеров, правительство и командование прилагали усилия для привлечения на Север русских офицеров, оказавшихся в Европе. Чайковский на заседании правительства 20 ноября говорил о необходимости ускорить приезд офицеров из-за границы. В конце ноября на заседании ВУСО было принято постановление о принятии мер к отправке на Север «Архангелогородцев и желательно офицеров». «Необходимо иметь в виду, – писал Марушевский, – что если рота в нормальной армии нуждается в 3–5 офицерах, то в гражданской войне число офицеров должно быть увеличено в два-три раза. Так я поступал в первые месяцы работы, но к весне положение осложнилось тем, что на фронте было около десяти полков, а в офицерах был некомплект даже по старому штатному составу»[395]. Но офицеры не ехали на Север. В мае 1919 г. прибыли всего 15 человек. Только в июле 1919 г. в Архангельск приехали около 400 офицеров.

Качество офицерского состава играло большую роль в создании армии. Об офицерах Северной армии, в первую очередь о фронтовых, большинство авторов воспоминаний отзывались очень хорошо. Интересно, что люди различных политических взглядов, как монархист Марушевский и правый эсер Соколов, высоко оценивая качество офицерского состава, по поводу его политических взглядов делали диаметрально противоположные выводы. Соколов писал: «В большей своей части оно было не только весьма высокого качества, не только превосходило офицерство Сибирской и Юго-Западной армий, но отличалось от офицерства Добровольческих частей. Оно было не только храбро, оно было разумно и интеллигентно. В большинстве это были или местные, вышедшие из партизан, или приехавшие через Англию, недавние пленные в Германии. Кадрового офицерства было немного, во всяком случае, кадровое офицерство терялось в общей массе не кадрового, занимая к тому же чаще всего должности в штабах»[396]. Марушевский считал лучшими совсем других: «В офицерской среде я должен отметить, прежде всего, монархические устремления, к которым примыкали лучшие представители строя. <…> Несомненно, что чувство долга и верности сумели сохранить в себе элементы, еще не тронутые тлетворным влиянием революции <…> к монархическому течению примыкали лучшие представители кадрового офицерства, наиболее подготовленные для строевой работы»[397].

Элементарной справедливости от участников Гражданской войны ждать не приходилось. Офицерский корпус в Северной армии был неоднородным. В него входили местные жители, часть которых получила офицерские звания во время Первой мировой войны. Они составляли большинство офицеров партизанских отрядов и частей. Наиболее правыми монархически настроенными офицерами были переброшенные из Петрограда на север члены различных антисоветских подпольных организаций, типичным представителем которых был Чаплин. Лучшие из них хорошо показали себя на фронте и понимали, что для победы в Гражданской войне нужно искать новые методы командования. Таким офицером был Мурузи. Из-за границы офицеры приезжали в основном из Англии и Германии. Эти люди добровольно поехали воевать в далекий и чуждый для них Северный край ради свержения большевистского режима. Марушевский создал небольшой штаб – 25 офицеров, в большинстве непригодных к строевой службе. Он делал все возможное для ликвидации всех учреждений и штабов, без которых фронт мог обойтись.

Мобилизацию на Севере существенно облегчало то, что вся система снабжения находилась в руках англичан. Поэтому на протяжении всей Гражданской войны снабжение русской армии вооружением, боеприпасами, продовольствием было поставлено на голову выше, чем в других белых армиях, с невероятной коррупцией. По докладу генерал-губернатора правительство в конце ноября – начале декабря приняло ряд постановлений об отпуске средств для выплаты жалованья «служащим уездных воинских присутствий», а также для найма помещений под их канцелярии[398]. В первую очередь осуществлялся учет и призыв всех офицеров и унтер-офицеров. Марушевский писал: «Уездным воинским начальникам даны были указания о призыве последовательно срок за сроком подлежащего повинности населения <…> дабы в деталях подготовить помещения, одежду и кухни»[399]. Многие архивы воинских присутствий в бурные революционные годы были уничтожены, что серьезно затрудняло проведение мобилизации. Призыв стали осуществлять при помощи деревенских старост. Айронсайд описывал, как это происходило: «Офицеры, занимающиеся набором рекрутов, появлялись в деревнях и зачитывали постановления правительства, после чего проводился смотр всех молодых людей. После беглого медосмотра всем годным к воинской службе мужчинам призывного возраста отдавался приказ прибыть в Архангельские казармы. Марушевский сообщил мне, что не было ни одной попытки уклониться от службы путем побега»[400]. Впрочем, последнее утверждение не вызывает доверия. Кто-то уклонялся от призыва, тем более что на бескрайних просторах Севера это было сделать очень просто. Успех в создании массовой армии объяснялся и денежным довольствием военнослужащим и их семьям, и победами войск Колчака, и надеждой на скорое воссоединение двух армий, и присутствием в области десятков тысяч иностранных солдат.

Для того чтобы прекратить пьяные скандалы, устраиваемые офицерами, приехавшими с фронта, Марушевский принимал всевозможные меры для восстановления и улучшения работы военной юстиции. Такое поведение офицеров бросалось в глаза во всех городах России, занятых белогвардейцами. Военный прокурор Северной области Добровольский объяснил причины этого явления: «Но не будем беспощадно строги к ним, вспомним, что они 6-й год смотрели в глаза смерти, что они принимали участие в братоубийственной гражданской войне, тяжело ложившейся на их душу, и то, что они рисковали ежеминутно быть убитыми своими подчиненными во время очередного восстания»[401].

2. Белое партизанское движение

Первые партизанские отряды возникали совершенно независимо от северных властей, как ответ на красную политику террора и реквизиций. К партизанам ВПСО до самого падения белой власти на Севере относилось с известной долей подозрительности, видимо, до конца не решаясь поверить, что широкие народные массы могут поддержать белую власть. Это происходило, несмотря на такие убедительные доказательства преданности крестьян-партизан белому движению, как жестокое подавление восстаний в частях Северной армии. Партизаны-северяне остались до конца верны идеям свободы и порядка. Их ненавидели красные, но и командование Северной армии не доверяло партизанам, не могло им простить их демократических эсеровских взглядов и продолжало сводить с ними счеты даже тогда, когда немногие из них, брошенные высшим командованием, чудом бежали за границу.

Одним из наиболее жестоких отрядов был действовавший в Печерском крае отряд австрийского военнопленного Морица Мандельбаума. Ставший в плену коммунистом, Мандельбаум был поставлен во главе «Летучего отряда прифронтовой Чрезвычайной комиссии» в 12 человек. В нем служили латыши, немцы, венгры. В начале сентября 1918 г. отряд прибыл в Усть-Сысольск. Здесь в отряд вступили 45 местных коммунистов и сочувствующих. Хорошо вооруженный, имевший пулеметы и артиллерийское орудие отряд начал наступление на Печору и Мезень. 8 сентября он двинулся вверх по течению реки Вычегда на пароходе «Доброжелатель», не сталкиваясь с сопротивлением. В каждом селе на пути отряда события проходили по одному сюжету: расстрелы, реквизиции, конфискации.

Отряд Мандельбаума был далеко не единственным. Красноармейский отряд А. П. Щенникова, созданный в сентябре 1918 г., в Котласе, первоначально насчитывал 150 бойцов. Отряд стал действовать на Пинеге с середины сентября. Состоявший из местных молодых фронтовиков, отряд создавал комбеды, распускал старые советы и назначал новые. На деревню обрушилась невиданная на Севере волна реквизиций. Отбирали хлеб и сено, лошадей и скот. Местное население видело, что большую часть отобранного красноармейцами они и члены комбедов делили между собой. Безжалостно расстреливали сотни крестьян. В селе Карпогоры были казнены более 40 человек, но просто казни бойцам за диктатуру пролетариата казалось мало. Перед смертью жертвам выкалывали глаза, отрезали половые органы и многократно погружали в ледяную Пинегу.

Такие действия красных привели к взрыву партизанского движения. Одним из его очагов стало большое село Тарасово, расположенное в южной части Холмогорского уезда. Северной фронт нигде не имел сплошной линии. Тарасово находилось между Двинским и Железнодорожным фронтами. Крестьяне подвергались регулярным набегам красноармейского отряда И. Я. Гайлита, как и другие, он снабжался, как было принято в годы Тридцатилетней войны, целиком за счет местного населения. Красноармейцы отбирали у крестьян все, что можно было вывезти, обрекая их на голодную смерть. В октябре крестьяне села Тарасово и ряда других сел, воспользовавшись появлением в этом районе небольшой американской части, создали партизанский отряд. Его численность быстро росла. Крестьяне провели добровольную мобилизацию всех мужчин от 19 до 45 лет, способных носить оружие. Марушевский отмечал, что в ноябре 1918 г. «далеко выдвинутое селение Тарасово было занято крупным отрядом партизан в составе около 500 человек, сорганизовавшихся по собственному почину»[402]. В октябре тарасовцы, воспользовавшись небольшой поддержкой союзников, выбили красноармейцев Гайлита из села. Но в ноябре союзники отступили, и красноармейцы вновь заняли Тарасово. Через короткое время тарасовцы, ни от кого не получая помощи, перешли в контрнаступление и выбили красных из села, захватив винтовки, два пулемета и несколько десятков пленных. Партизаны нуждались буквально во всем: в офицерах, оружии, продовольствии, одежде и обуви. Они обратились за помощью в Архангельск. Марушевский писал: «Эти герои прислали мне целую депутацию просить поддержки. Я в первую же минуту появления представителей партизан в Архангельске понял, как насущно необходимо поддержать это здоровое течение, идущее из толщи самой массы населения»[403]. Русское командование понимало, что Тарасово, выдвинутое далеко на юг, не может быть удержано партизанами без помощи, но русских войск для поддержки партизан не было, а на все просьбы Марушевского Аронсайд отвечал категорическим отказом.

Первоначально представители архангельских властей, в том числе и Марушевский, который немного лукавил, когда писал о своем хорошем отношении к партизанскому движению, оказывали ему минимальную помощь. 2 декабря 1918 г. по докладу Марушевского правительство приняло решение «об отпуске в его распоряжение (Марушевского. – Л. П.) 2500 руб. для оказания помощи партизанам Троицкой и Петровской волостей Холмогорского уезда…». Но после общения с представителями партизан наиболее умные архангельские военные поняли значение партизанского движения. Они увидели, что в лице крестьян-партизан белое движение на Севере стало по-настоящему народным. Партизанам были направлены офицеры-добровольцы и «был послан транспорт с хлебом, медикаментами, оружием и боевыми припасами»[404].

Хотя большинство офицеров-тарасовцев вышли из крестьянской среды, партизаны относились с огромным уважением к присланным офицерам, особенно когда они видели их высокий профессионализм и героическое поведение. В Холмогорском уезде был образован Селецкий партизанский отряд. К февралю 1919 г. число бойцов отряда составляло 600 человек. Рядом с ним сражался Плесовский партизанский отряд. Селецкие и плесовские партизаны образовали Селецкую ополченскую дружину, в которую было мобилизовано все мужское население волостей до 45-летнего возраста включительно.

На колоссальных пространствах Печорского края на территории Вологодской и Архангельской губерний проживало крайне немногочисленное население – около 190 000 коми-зырян и около 20 000 русских. В результате действия отряда Мандельбаума во всем крае стали формироваться отряды самообороны, славшие гонцов в Архангельск с настоятельной просьбой о помощи. 17 октября в Мезенский уезд был отправлен отряд из 50 военных милиционеров и 5 офицеров под командованием полковника Д. Д. Шапошникова. Ему были даны четкие инструкции: «2. Немедленно же по прибытии в Мезень приступить к формированию отрядов-добровольцев <…>. 3. С отбытием союзников вы должны сосредоточить в своих руках командование всеми находящимися во всем Мезенском крае вооруженными силами и приложить все усилия, чтобы истребление бандитов было закончено в кратчайшие сроки. 4. Все лица из местного населения, относительно которых, несомненно, будет установлено, что они тем или иным способом содействуют противнику или противодействуют вашим распоряжениям, должны арестовываться. <…> 6. Продовольствие людей в течение двух месяцев берут на себя союзники»[405]. Крестьяне охотно присоединялись к Шапошникову. Район быстро очищался от небольших частей красноармейцев. 30 ноября отряд белых партизан штабс-капитана Г. П. Алашева захватил Усть-Цильму – центр Печорского уезда. На Печоре началось создание бело-партизанской Народной армии Печорского уезда. В начале января 1919 г. она насчитывала около 700 бойцов. 3 марта 1919 г. Шапошников был назначен командующим Мезенско-Печорским районом, а 17 марта – произведен в генерал-майоры. В начале марта в его отрядах насчитывалось около 1500 штыков. Из них был сформирован 10-й Северный стрелковый полк.

В числе белых партизан находилось много т. н. охотников за черепами. Чудовищное ожесточение Гражданской войны, ненависть, с которой крестьяне относились к красным, поражали белых офицеров. Марушевский писал: «В этих глухих местах <…> революция потеряла уже давно свои политические признаки и обратилась в борьбу по сведению счетов между отдельными деревнями и поселками. На почве одичалости и грубости нравов местного населения борьба эта сопровождалась приемами доисторической эпохи. Одна часть населения зверски истребляла другую. Участники экспедиции видели проруби на глубокой Печере, заваленные трупами до такой степени, что руки и ноги торчали из воды»[406]. Добровольский приводит полный ужаса рассказ инженера, побывавшего на Печоре: «На Печоре население, занимавшееся охотничьим промыслом, ставило силки для ловли красных. Один мой знакомый, путейский инженер, узнав от одного из таких “охотников за черепами”, что им единолично было поймано и истреблено 60 красных, пришел в ужас и попробовал его убедить в невозможности такого метода действия, но получил категорический ответ: “Нам с ними не жить, либо они, либо мы”»[407].

Красных поддерживало меньшинство сельского населения, активно участвуя в грабежах и убийствах своих соседей. Иногда это были конфликты между волостями, как на Пинеге, где Верхне-Пинежские волости поддерживали белых, а Нижне-Пинежские – красных. Иногда к конфликту между волостями примешивался национальный конфликт. В сентябре 1918 г. красноармейские отряды поддерживались и пополнялись из южных коми-зырянских сел, а белые – из русских и частично коми-ижемских сел.

При рассказе о политических пристрастиях крестьянского населения в годы Гражданской войны, советская историография делала основной акцент на социальный фактор. Все объяснялось крайне просто: кулаки за белых, бедняки за красных, а середняки колеблются. Но настоящая жизнь в обстановке Гражданской войны куда сложнее примитивных псевдомарксистских догм. На Севере часто более бедные области поддерживали белых и союзников. Тяжелое продовольственное положение Севера приводило к тому, что избежать голодной смерти можно было, только получая помощь от союзников и ВПСО. Более богатые села не так зависели от поставок продовольствия, а поэтому иногда поддерживали красных. Надо иметь в виду, что те, кого красные считали на Севере кулаками, в других районах страны были бы обычными середняками. В условиях Севера процент зажиточных крестьян был значительно меньше, чем в целом по стране. Гораздо более существенным при выборе своих и чужих в Гражданской войне в северной деревне был возрастной фактор. Борьба более консервативных отцов и прошедших революционную школу в армии детей играла более определяющую роль, чем социальные различия. Естественно, это обстоятельство не следует преувеличивать. Бывших фронтовиков хватало и в белых партизанских отрядах.

Многие авторы воспоминаний стремились приписать северным крестьянам, поддерживающим белое правительство, свои собственные политические пристрастия. Отмечая среди крестьян определенное число эсеров, Б. Соколов писал: «Восстание в Шенкурской Области было поднято под предводительством эсеров. Войдя в состав регулярной армии Северной Области, партизаны не только не порывали связи с эсеровскими кругами Архангельска, но продолжали считаться с мнением тех, с кем они были искони связаны дружескими узами. И если они с первых дней восстания и до падения Северной Области оставались верны идее активного антибольшевизма, если они даже брали на себя весьма неблагодарную роль подавления мятежей в других полках, всем этим их упорным антибольшевизмом обязаны они эсерам, которые в Архангельской губернии принадлежали к определенно оборонческим, резко антибольшевистским слоям»[408].

Убежденный монархист генерал Марушевский приписывает крестьянам прямо противоположные идеи: «Что касается настроения местного населения, я с глубоким убеждением подчеркиваю, что руководящей идеей массы было восстановление монархии. Нечего и говорить, что монархические настроения не были велики во флотской казарме в Соломбале <…>. За городской чертой настроения круто изменялись вправо…»[409] Видимо, в северной деревне были монархические настроения в одних селах, эсеровские в других, а часто у необразованных людей, с трудом разбиравшихся в стремительно меняющейся политической обстановке, все это своеобразно сочеталось. Но следует признать, что многие партизанские отряды, а затем части Северной армии и их руководители были тесно связаны с эсерами. Командующий Двинским фронтом генерал И. Данилов неоднократно просил осенью 1919 г. убрать с его фронта Шенкурский батальон, хотя по его собственному утверждению: «Батальон этот в короткое время стал крепкой и спаянной частью, в нем никакая коммунистическая подпольная пропаганда не могла иметь успеха, точно так же как дезертирство, чего я не могу сказать про соседние с ним части». Но, несмотря на прекрасные боевые качества батальона, Данилов мечтал от него избавиться, т. к. «Партия эсеров в Архангельске стала опираться на Шенкурский батальон, выдавая его настроение за настроение всех войск <…>. Эта связь батальона с партией эсеров в Архангельске была настолько известна всем, что в населении его называли эсеровской лейб-гвардией»[410]. Но когда в феврале 1920 г. белый фронт рухнул, единственной не разложившейся белой частью на Двинском направлении был Шенкурский батальон, в котором не было ни одного дезертира!

Страх перед жестокой местью со стороны белых партизан за зверства красноармейских отрядов привели к тому, что члены комбедов, связанный с ними актив и жители некоторых сел, поддерживавших красных, в панике уходили вместе с красноармейцами, уводя свои семьи. После отступления красноармейского отряда Щенникова с Пинеги, отступившие с ним крестьяне создали красный партизанский отряд, на основе которого в начале 1919 г. в Красной армии был сформирован 160-й стрелковый полк[411].

Часто выбор стороны в Гражданской войне определялся конфликтами между соседними селами. Села Тарасовское и Церковное были расположены в 6 км друг от друга. Между соседями существовала давняя вражда. Оба села претендовали на сенные угодья по берегам рек. Поэтому когда село Тарасовское встало на сторону белого правительства Архангельска, то жители села Церковное поддержали красных. Помимо ненависти к тарасовцам, другой причиной красной ориентации села Церковное стало решительное нежелание жителей села участвовать в мобилизации в армию Северного правительства. Большинство крестьян вообще не желали принимать участие в Гражданской войне. Если мобилизацию проводили белые, жители становились красными, и наоборот. Бывали случаи, когда села по несколько раз меняли стороны.

Партизанское движение в конце октября 1918 г. в районе реки Пинега возникло в ответ на красноармейский террор. В декабре в Архангельск прибыли представители партизанского отряда. Организатором отряда стал 25-летний фронтовик Сергей Старков. Но в отличие от Тарасово, где был самостоятельно создан партизанский отряд, Марушевский писал, что на Пинеге «всю партизанскую деятельность надо было еще ставить на ноги». Крестьяне нуждались буквально во всем, но в первую очередь в опытных офицерах. На Пинегу был послан капитан П. Т. Акутин. Марушевский поручил ему «сформировать транспорт с оружием и продовольствием, набрав вместе с тем в Архангельске необходимое для начала работы количество офицеров. Сборы Акутина не продолжались и неделю, а с его прибытием Пинега вздохнула свободно, и положение стало устойчивым»[412]. В январе 1919 г. пинежские партизаны сформировали батальон под командованием Акутина, насчитывавший до 400 бойцов. Помимо прекрасных боевых качеств, он хорошо знал сложную специфику Гражданской войны и при формировании регулярной части поддержал желание крестьян придерживаться «территориального принципа комплектования войск». Взводы составлялись по деревням и делились на отделения, где «ближайшие родственники, составляющие звенья». Несмотря на то что Акутина крестьяне буквально носили на руках, он хорошо понимал, что крестьянам хотелось бы, чтобы ими командовали местные уроженцы, и поэтому просил командование в Архангельске присылать офицеров, выходцев из Пинежского уезда. Марушевский писал об Акутине: «Работа, которую он там сделал, – была поразительна по своим результатам. Я послал Акутина в Пинегу в тот момент, когда в город прибежала в панике толпа вооруженных крестьян-партизан, голодная, неорганизованная, к бою неспособная. Акутин сумел защитить Пинегу от напора красных и создать там отличные боевые роты, из которых сложился, в конце концов, 8-й полк»[413]. Другим районом развития партизанского движения был Шенкурский уезд. Уже 21 июля 1918 г. в Шенкурске вспыхнуло восстание прибывших в город мобилизованных в Красную армию крестьян – первое крупное восстание против советской власти на Севере. После подавления восстания в конце июля в уезде стали образовываться партизанские отряды. В селе Благовещенском был образован белый партизанский отряд, хорошо вооруженный и даже имевший два пулемета. Наличие ряда партизанских отрядов вынуждало красное командование распылять силы. Это дало возможность малочисленному офицерскому отряду, который весь смог разместиться на моторном катере, 16 августа 1918 г. освободить Шенкурск. В октябре 1919 г. из бывших шенкурских повстанцев и партизан был образован Шенкурский батальон.

Белое партизанское движение развивалось и в других районах Русского Севера, но оно не достигло такого размаха, как в Печерском крае, в Тарасово, на Пинеге или в Шенкурском уезде. В начале февраля 1920 г. партизаны составляли лучшие кадры 1, 3, 7, 8, 10-го Северных стрелковых полков и Шенкурского добровольческого батальона. На Северном фронте в тылу красных войск продолжали действовать белые партизанские отряды. Наиболее многочисленным было партизанское движение в Онежском уезде. Партизанские отряды вели борьбу с красноармейцами и в Мурманском крае в районе станции Сорока. Здесь было несколько партизанских отрядов под общим командованием подполковника Паркова.

В партизанских отрядах, а затем в партизанских частях Северной армии существовала своя особая дисциплина, товарищеские отношения с офицерами, т. к. солдаты и офицеры знали друг друга с детства, сидели за одной партой, вместе охотились и рыбачили. Добровольский писал об этом: «Правда, офицерского в них (офицерах-партизанах. – Л. П.) было очень мало, так как по своему образованию и развитию они очень мало отличались от солдатской массы, из которой вышли сами и для которой были мало авторитетны. Солдаты в них видели своих школьных и деревенских товарищей, и им трудно было признать над собой авторитет и дисциплинарную власть “Колек” или “Петек” и величать их “г-н поручик”, а часто даже “г-н капитан” или “г-н подполковник”, так как производство носило у нас интенсивный характер». Такие же отношения существовали на протяжении всей Гражданской войны в частях, созданных из рабочих Ижевска или Воткинска. Партизаны отличались особым героизмом. Добровольский писал: «Без рисовки и лишних слов, молча и упорно велась борьба не на жизнь, а на смерть за право работать на своем собственном клочке родной земле. Насчет военной муштры и точного соблюдения правил воинской дисциплины – здесь было неважно, и одетые в английское обмундирование “бородачи” так и оставались неуклюжими пахарями; однако несоблюдение мелочей военного артикула не носило тут вызывающего характера и не вызывало никаких опасений у военного начальства <…>. В боевом отношении эти люди представляли собой исключительный по своей доблести материал»[414].

У партизан была трудная судьба. Красные их ненавидели и за бескомпромиссную поддержку белого дела, и за жестокость по отношению к большевикам и красноармейцам, попавшим к ним в плен. К ним относились еще хуже, чем к белым офицерам. Б. Соколов, оказавшийся в плену после падения Северной области, рассказал типичную историю того, что ждало белых партизан, попавших в руки красных: «В числе десятка других нас вели по Мурманску. Кругом толпы жителей, красноармейцев. С диким ревом, озверевшие, они окружали нас, бросали в нас палками, камнями, кусками льда. Рядом со мной шел солдат немолодой, с густой бородой, по виду типичный крестьянин-северянин. Он тщательно прятал свое лицо, что меня удивило. К чему было солдату прятаться? В мурманской тюрьме нас тщательно обыскали, допросили. И здесь солдат был опознан. Его земляки узнали в нем партизана из “непримиримых”. Как они его били! Он не сказал ни слова. Его притащили в нашу камеру окровавленного, с выбитым глазом, с изувеченным лицом. Притащили и бросили на пол. Ночью он стонал, просил воды. <…> Утром он – еле живой попросил комиссара “по важному делу”. Его вывели в коридор. Здесь он выхватил у часового ружье и штыком насмерть ранил комиссара. Другой часовой застрелил его. Говорили, большевики в свое время убили его брата…»[415] Солдаты Шенкурского батальона, в полном составе попавшие в плен, были помещены в здание Архангельского технического училища. Затем их небольшими группами отправили на лесозаготовки на Двину и там без лишнего шума расстреляли. Такая же участь ждала попавших в плен партизан. Других солдат белой армии, как правило, или отпускали по домам, или призывали в Красную армию.

Заканчивая раздел о белых партизанах, я все время задаю себе вопрос, являющийся для меня главным при написании этой работы. Крестьяне Севера, бесспорно, отличались от всего остального русского крестьянства. Это подчеркивали авторы всех воспоминаний о Севере, как русские, так и иностранные. Добровольский называл их «потомки Новгородской вольницы»[416]. Соколов просто восторженно отзывался о них: «Смелые, привыкшие к своим непроходимым лесам, охотники, не испытавшие на себе крепостного права, северные крестьяне не похожи вообще на русского крестьянина средних губерний»[417]. Айронсайд подчеркивал: «Северные крестьяне, несомненно, более независимы, чем сельские жители в других областях России, и образовательный уровень у них выше»[418]. Но этими чертами отличались все северные крестьяне, а не только бойцы партизанских отрядов. Тогда почему «потомки новгородской вольности», испытав на себе чудовищный террор большевистских отрядов, имея идеальную систему снабжения, денежную и продовольственную помощь своим семьям, только и делали, что поднимали восстания, убивали русских и иностранных офицеров и батальонами и полками перебегали к красным?

3. Национальное ополчение Северной области

Одной из мер, предпринятых властями Северной области для укрепления боеспособности края, для сплочения населения вокруг правительства, было создание Национального ополчения. Примером для этого послужил финский шуцкор – отряды самообороны, составившие финскую армию и разгромившие в гражданской войне 1918 г. финскую Красную гвардию. Миллер писал: «Наглядным примером, чего можно достигнуть в короткий срок, является Финляндия, население которой за один год организовало Национальное ополчение такой внушительной силы, что никакие внутренние смуты, никакие проявления большевизма там теперь немыслимы»[419]. Финский пример стоял перед глазами, и идея создать что-нибудь подобное носилась в воздухе. Инициатором создания ополчения и главным его пропагандистом стал архангельский житель, герой Первой мировой войны, безногий полковник К. Я. Витукевич. Национальное ополчение было создано первоначально в Архангельске в марте – апреле 1919 г., в него могли вступать все жители Архангельска, способные носить оружие, начиная с 17-летнего возраста, не являющиеся военнообязанными. Но для этого необходимо было представить «письменное поручительство не менее двух лиц из состава ополчения или командного состава под ответственностью поручителей»[420].

Основой ополчения послужили квартальные комитеты, объединявшие домовладельцев Архангельска, которые уже в течение года организовывали охрану собственных домов и высылали патрули в город, чтобы покончить с грабежами. Их успешный опыт, наряду с финским, привел к идее создания ополчения. Первоначально квартальные комитеты осуществляли контроль за записью в ополчение: «Комитеты эти представляли самые надежные политически элементы городского населения. Вручив этим комитетам контроль и право зачисления в ополчение – можно было ручаться за поголовную благонадежность каждого отдельного члена новой организации»[421]. Архангельская дружина делилась на роты (100–200 человек), роты на взводы (до 50 человек). Роты и взводы формировались по территориальному принципу из жителей одной улицы, квартала или района. По свидетельству Марушевского: «Исключение составила лишь самая молодая рота, набранная из воспитанников учебных заведений 17–18-летнего возраста, поступивших, конечно, охотниками»[422]. Архангельское ополчение в основном состояло из представителей мелкой, средней и крупной буржуазии, чиновников, сотрудников различных ведомств. Добровольский свидетельствовал: «…начиная с прокурора суда г. Д. все чины гражданского судебного ведомства состояли в ополчении и в качестве таковых с винтовками в руках выполнили свой долг до конца, неся караульную службу во время посадки на суда и оставления нами Северной области»[423].

Военное обучение длилось менее трех недель, несмотря на его непродолжительный период, оно было достаточно эффективным, т. к. ополченцам искренне хотелось как можно лучше усвоить воинскую премудрость. Первый пункт «Положения о Национальном ополчении» определял его задачи. Оно было организовано: «Для содействия властям в поддержании общественного порядка, для борьбы с открытыми выступлениями большевистских и других антигосударственных элементов и для несения караульной и патрульной службы с целью освобождения от таковых регулярных войск»[424]. Сразу же после его создания всю караульную службу в Архангельске, включая и городскую тюрьму, несли ополченцы. Им приходилось отправляться в наряды и в более опасные места, например на корабль «Чесма». Ополчение держало на судне круглосуточный караул численностью 80 человек. Командирами подразделений в ополчении назначались офицеры резерва, отставники, штабисты, выздоравливающие или бывшие военнослужащие, не имевшие офицерского звания. Начальниками Национального ополчения были: в мае – сентябре 1919 г. генерал-лейтенант Т. К. Вадешерна, в октябре 1919 – феврале 1920 г. генерал инфантерии С. А. Савич. Служивший в ополчении архангельский рыбопромышленник Е. Могучий писал о своих сослуживцах: «…собравшаяся публика по своему образованию и положению были первые люди в городе <…> краса и гордость города»[425]. Энтузиазм, с которым 17-летние мальчики или пожилые люди несли караульную службу, часто при 30-градусных морозах, способствовал общему умиротворению населения. Марушевский писал: «Первое же участие ополченцев в каком-то параде произвело чрезвычайно внушительное впечатление. И Соломбала, и Бакарица успокоились и притихли»[426]. Ополченцы патрулировали улицы в вечернее и ночное время. Они могли потребовать документы у любого человека, появившегося на улицах города после наступления комендантского часа. Служба в ополчении вызвала проблемы с неожиданной стороны. Ополченцы начали решительно пресекать пьяные скандалы, устраиваемые в городе фронтовыми офицерами. Бывали случаи, когда пьяные офицеры с криками и оскорблениями набрасывались на ополченцев, которые просто стремились выполнить полученное им дело. Но, несмотря на подобные эксцессы, дисциплина архангельского ополчения была выше всяких похвал. Могучий описывал свою службу в ополчении: «…через каждые три дня мы ходили на дежурства в Соломбалу, порт, тюрьму и другие правительственные учреждения, а также несли ночной наряд по охране города, а поэтому в городе был образцовый порядок, строго проверяли каждого, проходящего ночью, а после 12 часов ночи у прохожих спрашивали пропуска, мы даже знали ночью в каждом доме ночных посетителей, где они бывают»[427].

Вслед за Архангельском добровольческие дружины стали создавать в различных уездных центрах. Были созданы Онежская, Холмогорская, Мурманская, Кандалакшская, Маймакская, Лявлянская дружины Национального ополчения. Они прекрасно справлялись со своими обязанностями, пока речь шла о несении караульно-постовой службы в Архангельске. Но когда осенью 1919 г. дружины стали посылать на фронт, то эта миссия провалилась. Пожилые больные или юные ополченцы, не прошедшие настоящей боевой подготовки, при всем своем желании не могли быть полезны на фронте.

Фронтовые офицеры сразу поняли негодность ополченских дружин для боевых действий. Их стали использовать для решения небоевых задач. Они охраняли дороги и склады, выступали перед солдатами, уговаривая их воевать, отвозили на фронт продовольствие. Создать русский шюцкор из ополчения не удалось. Но этого и не могло быть, т. к. в финский шюцкор входили люди в первую очередь призывного возраста, умеющие, в силу финской специфики, обращаться с оружием, а основу ополчения составляли люди, освобожденные от воинской службы даже в военное время. Идея белой гвардии пугала рабочих, вызывала ненависть в социалистических кругах. Соколов писал об ополчении: «Национальное ополчение <…> вылилось, в конце концов, в затею дорого обходившуюся и бесполезную. Посланные на фронт ополченцы тот час же утекали оттуда в тыл под самыми благовидными предлогами, заполняя лазареты, эвакуационные пункты и санитарные поезда»[428].

Добровольческие дружины, созданные в других городах Архангельской губернии, были довольно малочисленны. В этих городах была тонкая прослойка образованной молодежи, интеллигенции. Уровень многих местных купцов, лесопромышленников, торговцев был крайне низок, и мысль о необходимости самим участвовать в борьбе за свободу родного края была им чужда. Но в Архангельске успех был полный.

Только добровольное ополчение могло представлять собою внушительную силу по наведению порядка в городе. В обстановке августа 1919 г., ввиду предстоящей эвакуации союзников, Миллер решил поставить под ружье всех, кто мог носить оружие. 18 марта 1919 г. был издан приказ о том, что все мужчины призывного возраста, не служащие в армии, не записавшиеся в ополчение, лишались продовольственных карточек. С 23 августа 1919 г. на службу в ополчение стали призывать жителей рабочих районов Архангельска. Трудно понять логику Миллера, отдавшего подобный приказ. Видимо, прошедшая весной и летом волна восстаний в полках Северной армии на фронте его ничему не научила. Зачем нужно было призывать в ополчение жителей городских окраин Архангельска, в подавляющем большинстве ненавидящих белую власть и ждущих прихода Красной армии как манны небесной?

Эта мера способствовала росту числа ополченцев, но качество их резко ухудшилось. Могучий, уехавший на Белое море и в Норвегию для заготовки рыбы, вернувшись в конце августа, застал совсем другую картину: «…это не те ополченцы, что были весной, а есть много нового элемента, который, как видно было, шел неохотно для несения караульной службы по ночам, а старались по разным причинам оттянуть свою очередь до следующего вызова; новый набор ополченцев по призыву правительства, нам, старым добровольцам ополченцам, не особенно нравился, и мы тяготились ими, так как большая часть из них была социалисты, противники борьбы с большевиками, но громко пока они не смели себя показать»[429]. Видимо, общая численность ополченцев составляла около 4 тыс. человек. Из них в самой большой части – Архангельской дружине насчитывалось около 2 тыс.[430]

К сожалению, патриотический порыв архангельской интеллигенции, учащихся старших классов, буржуазии не поддержало большинство жителей Северного края. И все же тысячи партизан и ополченцев показали, что значительная часть населения Северной области была готова до конца бороться с большевиками. Призыв поэта, автора «Песни ополченцев», писавшего:

Полно жить в домах-покоях.

Вот ваш дом – шатер небес.

Ну, скорей патроны в пояс

И с ружьем наперевес,

так и не был услышан большинством населения.

4. Восстания в вооруженных силах Северной области

Почему же в белых войсках Севера одно за другим вспыхивали восстания? Не осталось ни одного полка, в котором не было восстания или заговора. Это привело к уходу союзников. В конце концов, восстало подавляющее большинство фронтовых частей, и в феврале 1920 г. белый фронт рухнул. Как это объясняли очевидцы?

Марушевский называл основной причиной восстаний интенсивную пропаганду большевиков[431]. Полевой прокурор войск Северной области Добровольский считал также. Другую причину он видел в характере простого русского человека – «моя хата с краю» и что «до нас, мол, далеко и потому это нас не касаемо»[432]. Эсер Соколов, как и положено истинному социалисту, во всем винил «проклятых офицеров», даже в том, что к ним в дома врывались солдаты и резали их спящими. Восстание двух батальонов 3-го полка на Двинском фронте в Тулгасе он объясняет следующим образом: «…многие офицеры по примеру своего командира были не чужды пьянству <…>. Их предупреждали, они отвечали – “нас любят солдаты”. Но это была неправда, далеко неправда. Солдаты были распущены, предоставлены самим себе, жили собственными настроениями. А офицерство? Оно ничего не знало о “думах” своих солдат»[433]. Прямо-таки не бунт, а кампания борьбы с пьянством.

Те же авторы называют одной из основных причин восстаний наличие в частях большого количества пленных красноармейцев. Но на одних страницах они пишут о пленных как о движущей силе восстаний, а на других – как о лучших солдатах белых армий. А что писали о солдатских восстаниях иностранцы? Генерал Айронсайд, так же как генералы Нокс и Пуль, считал, что русских солдат должны готовить, а по возможности вести в бой британские офицеры[434]. Русские офицеры, многие из которых приехали в Северную область из-за границы для участия в борьбе за освобождение родины и вместо этого находили смерть от рук собственных солдат, обвинялись во всем. В этом консерватор Айронсайд согласен с эсером Соколо-вым. В отношении восстания в 3-м полку Айронсайд выдвинул против командира восставшего русского батальона совершенно фантастические обвинения: «Когда выяснились обстоятельства мятежа, было обнаружено, что командир батальона оказался не слишком способным. Способы, применявшиеся им для наведения порядка, слишком отличались от тех, к которым солдаты привыкли во время подготовки под нашим руководством. Незадолго до инцидента двоих солдат подвергли суровому телесному наказанию, и это, несомненно, спровоцировало мятеж»[435]. Мы не нашли ни одного свидетельства о применении телесных наказаний в Северной армии. Надо абсолютно не понимать характер власти в Северной области, отношения на фронте между солдатами и офицерами, чтобы утверждать подобное. Но как хорошо будет звучать в Великобритании: гуманные английские офицеры готовят хороших солдат, а русские офицеры жестоким обращением превращают их в большевиков!

Положение британского командующего союзными и русскими войсками на Севере было очень тяжелым. Количество русских солдат на фронте постоянно росло, но он не знал, насколько на них можно было полагаться. Восстание следовало за восстанием. Части, которые вчера казались надежными, сегодня неожиданно, по крайней мере для командования, восставали. Айронсайд описывал свое состояние в 1919 г.: «Я постоянно гадал, когда и где произойдет следующий мятеж, не переставая, впрочем, надеяться, что выступления останутся разрозненными и за ними не последует общего развала дисциплины». Но иногда приходило отчаяние. Узнав 20 июля 1919 г. о восстании на Онежском фронте, он писал: «…русские на Онежском фронте взбунтовались и сдали позиции большевикам. Когда мне вручили телеграмму, я в отчаянии откинулся на спинку стула с мыслью, что это последняя капля в чаше моего терпения. Весь наш правый фланг обнажился»[436]. Айронсайд видит одну из главных причин восстаний в неспособности правительства и командования бороться с большевистской пропагандой.

Большевистское руководство вело активную, невиданную ранее в истории войн пропаганду, направленную на разложение войск и населения противника (см. ниже). Она сыграла огромную роль в победе большевиков. Все белые правительства делали очень мало для пропаганды своих идей, как среди солдат белых армий и мирного населения, так и среди красноармейцев. Об отсутствии воспитательной работы в войсках, о почти полном непонимании солдатами и крестьянами целей Гражданской войны пишут все очевидцы событий на Севере.

Нельзя сказать, что никаких усилий по организации пропаганды среди армии и населения и даже среди красноармейцев не предпринималось. Уже в начале августа 1918 г. было создано Бюро печати. Его главной задачей являлась широкая пропаганда политики Северной области. Казалось, Бюро печати (Арбюр) работало очень активно. Бюро создало в крае сеть отделений в уездах. Отделения должны были вести агитационно-пропагандистскую работу среди населения. Согласно отчетам заведующих отделениями, в селах организовывались избы-читальни, проводилась работа с местными жителями, редактировались телеграммы Арбюра «языком понятным населению»[437]. На самом деле ситуация была гораздо хуже. Современный российский историк Л. А. Молчанов писал: «Северное бюро печати не справлялось с работой по распространению агитационной литературы и прессы в области. Практически вся печатная продукция, распространяемая Арбюром, оседала в городах или на железнодорожных станциях. До сел и деревень она доходила плохо. Большие перебои наблюдались с распространением газет на фронте»[438]. В результате на Севере, как практически на всех фронтах Гражданской войны, основную информацию солдаты Белых армий получали из агитационных материалов большевиков. Добровольский с гордостью рассказывает о созданных в октябре 1919 г. курсах агитации и пропаганды для солдат. Программа курсов поражает своим абстрактным характером и полным несоответствием реальной обстановке, отрывом от действительности, отсутствием даже попытки бороться с большевистской пропагандой. Лекторам казалось, что солдаты были довольны. В самом деле, вместо тридцатиградусных морозов в окопах и тяжелых боев их отправляли в санаторий, где они мирно дремали на лекциях, часто не понимая, о чем идет речь, в то время как большевистская пропаганда хватала за живое. Фронтовые командиры, считая эти лекции новой штабной блажью, отправляли на них не лучших солдат, на которых лекции могли хоть как-то подействовать, а самых худших. Пусть слушают лекции в Архангельске, а не перебегают к противнику! Было выпущено шесть курсов, в каждом из которых насчитывалось 60 человек. Однако никаких попыток не только ведения агитации, но даже противостояния мятежам и развалу фронта в январе – феврале 1920 г. предпринято не было. Может быть, слушатели хорошо усвоили лекции о Парижской коммуне, революционном движении и решили в этом поучаствовать?

Но, несмотря на плохую пропаганду и агитацию в армии и в тылу и свойственное русским вне зависимости от звания и происхождения подозрительное отношение к иностранцам, сама действительность, особенно на Севере, должна была лучше всего агитировать против большевиков. Почему же все-таки во всех полках Северной области вспыхивали восстания? Чтобы ответить на этот вопрос, мы рассмотрим восстания, происходившие на Северном фронте.

После возмущения в Архангелогородском полку в декабре 1918 г. первое восстание в Северной армии произошло 25 апреля 1919 г. на Двинском фронте. В Тугласе восстал батальон 3-го полка. Восстание началось ранним утром. Командовал русскими войсками Двинского фронта Мурузи. Восставшие ворвались в дом, где жили офицеры, и убили семь спавших русских офицеров. Марушевский считал, что причиной восстания было «недостаточно осторожное влитие в ряды этого батальона укомплектований из взятых в плен большевиков»[439]. Но остальные солдаты батальона, мобилизованные крестьяне Северной области, охотно приняли участие в мятеже и с удовольствием резали спящих офицеров. Батальон почти в полном составе перешел на сторону красных и вместе с ними участвовал в наступлении. Только пулеметчики и несколько стрелков остались на позициях и встретили огнем атаку красноармейцев и мятежников. Атака была отбита. К мятежу отказались присоединиться артиллеристы, и батарея в полном составе отступила к белым. Почему-то на русских и на английских командиров особое впечатление произвело не восстание, показавшее пропасть между офицерами и солдатами, а то, что артиллеристы остались верны своему долгу. Айронсайд писал: «Грэхем очень хорошо отзывался о русских артиллеристах и пулеметчиках из мятежного батальона. То, что они, не раздумывая, открыли огонь по своим, воистину поразительный факт»[440]. В отношении самого мятежа русские и английские генералы решили, что это случайный эпизод, который не должен иметь последствий. Даже такой опытный военачальник, как Марушевский, не придал восстанию серьезного значения и восхищался Мурузи, «сумевшего не придать особой трагической окраски возмущению»[441]. У русских генералов, государственных деятелей была какая-то навязчивая идея – ни в коем случае ‘‘не выносить сор из избы’’, нельзя показывать иностранцам наши проблемы. Лучше задохнуться и умереть под грузом этих проблем. Никаких серьезных выводов о восстании русское командование не сделало, не исследовало его причин, убедило англичан, что это был изолированный эпизод, и новое восстание не заставило себя долго ждать.

Через несколько дней после событий на Двинском фронте произошло восстание в одном из батальонов 8-го стрелкового полка на Пинежском фронте. Поводом к нему послужил обмен денег. Добровольский описывал причины этого события: «Правительство отдало распоряжение о перфорации (штампелевании) царских, думских и керенок, объявив известный срок, в течение которого они должны были быть предоставлены для перфорации, после истечения которого непроштампелеванные денежные знаки перечисленных категорий подлежали изъятию из обращения <…> для штемпелевания деньги отбирались у населения под расписки, и оно оставалось на продолжительный срок без денежных знаков, <…> что вызвало неудовольствие, ибо мешало обычной торговле»[442]. Правительство, принимая решение о реформе, не продумало, как осуществить ее в кратчайшие сроки, чтобы не оставлять армию и население без денег. Единственная правительственная типография успела проштемпелевать только крупные купюры. Ими стали платить жалованье армии, но солдаты не могли ни обменять, ни использовать эти деньги. Это вызывало неудовольствие армии и населения. Большевистская пропаганда умело использовала этот неудачный обмен денег. Мероприятие было осуществлено по энергичному распоряжению Верховного правителя России адмирала Колчака, для изъятия из обращения денежных знаков, выпущенных еще правительством Керенского. Эта мера и в Сибири вызвала массовое недовольство среди солдат белой армии и крестьян и считалась одной из причин быстрого падения режима Верховного правителя России.

Свою роль сыграла неэффективная работа правительства, не позаботившегося вовремя снабдить крестьян семенами для посева. В трудных природных условиях Русского Севера часто вспыхивали конфликты между селами за покосы, за расчистки. Это вызывало напряженные отношения между крестьянами Нижней Пинеги и крестьянами Верхней Пинеги. Крестьяне Нижней Пинеги, проживавшие в районе, занятом белой армией, были очень недовольны призывом в армию и считали, что он происходит из-за крестьян Верхней Пинеги, которые в результате зверств красноармейцев осенью 1918 г. создали белые партизанские отряды. Эта ненависть, усиленная красной пропагандой, неудачной финансовой политикой архангельских властей, спровоцировала восстание, начавшееся с убийства офицеров. Несколько офицеров, не желавших попасть живыми в руки своих собственных солдат, подорвали себя гранатами. Через несколько часов восстание было подавлено жесточайшим образом, ротами верхне-пинежских партизан, под руководством командующего русскими войсками Пинежского фронта полковника П. А. Дилакторского. Эти события еще больше усилили ненависть между крестьянами на Пинеге. Современный российский историк О. М. Морозова, используя материалы архангельских архивов, писала: «В воспоминаниях Ф. С. Никулина о боях на Пинежском фронте в 1919 г. говорится о том, что после обстрела шрапнелью позиции противника под Высокой Горой было много убитых и раненых. Раненым помощь не оказали, и за зимнюю ночь они замерзли. Наутро после боя их не похоронили, а пустили под лед в прорубь. Существует информация о расстрелах белыми подростков, отцы которых были в партизанах <…>. По воспоминаниям Е. И. Шехина, в бою за деревню Прилуки 3 июля 1919 г. “красноармейцы сами под себя бомбы пускали, но не давались в руки врагам”. А в период окончательного отступления <…> белых сопротивление было особенно отчаянным; как объяснял это И. Ф. Канев, все были местные жители, партизаны-добровольцы; отступать им было некуда, поэтому они не сдавались и в окружении»[443].

Восстание на Пинеге показало русскому командованию, что бунт батальона 3-го полка не был изолированным явлением. Для предотвращения восстаний необходимы были особые меры. Марушевский не мог придумать ничего лучше, как сформировать заградительные отряды, столь успешно применяемые красными. Но если в Красной армии большинство бойцов этих отрядов были российскими гражданами, то в Северной армии командование могло положиться в основном на иностранцев. Марушевский прямо писал об этом: «Восстания в Тулгасе и на Пинеге легко подавленные, однако, только подтвердили необходимость наличия в отрядах хотя бы небольшого числа иностранных войск <…> хотя бы небольшая иностранная сила обеспечивала свободу действий каждого войскового начальника, охраняя его жизнь от покушений». Видимо, Марушевский сам не понимал всего ужаса своих слов. Доверять можно и партизанам, но «лишь до тех пор, пока они стоят в районах своих деревень»[444]. Видимо, Миллер, фактический диктатор Северной области, был согласен с Марушевским, т. к. его личная охрана состояла из датских добровольцев. Такое отношение командования к солдатам, а оно не могло быть иным после бунтов, лучше всего показывает, на чьей стороне были симпатии большинства населения Северной области в Гражданской войне.

Следующее восстание произошло в ночь на 7 июля 1919 г. (восстания часто происходили ночью и ранним утром, когда офицеры отдельно от солдат спали в своих квартирах, обычно несколько офицеров в одной избе, что облегчало их убийство) на Двинском фронте в 4-м Дайеровском батальоне Славяно-Британского легиона, которым британское командование особенно гордилось. Это восстание сыграло роковую роль в судьбе Северной области. Оно со стопроцентной наглядностью показало британскому командованию, что нельзя надеяться даже на отборные части, в создание которых они вложили столько сил, средств и, не побоюсь этого слова, даже души, а все надежды на создание самостоятельной русской армии на Севере оказались тщетны. Айронсайд писал: «Мятеж в Дайеровском батальоне стал для меня бо́льшим потрясением, чем я допускал даже в глубине души. Теперь я чувствовал настоящую необходимость как можно быстрее вывести войска»[445]. Довольно неожиданной в этой истории является реакция русского командования, носящая несколько злорадный оттенок. Батальон был сформирован из людей, сидевших в жутких условиях архангельской тюрьмы, и военнопленных красноармейцев после поверхностной проверки, частично осуществленной лично Айронсайдом. Он считал, что хорошее обучение, питание, обмундирование, забота английских офицеров помогут создать отборную часть. 1 июля 1919 г. состоялся парад в честь рождения короля Великобритании Георга V. В нем участвовал Дайеровский батальон. Айронсайд был в полном восторге.

4 июля 1919 г. батальон прибыл на Двинский фронт. Британские штабные офицеры, посетившие батальон, остались довольны. А в полтретьего ночи 8 июля восемь солдат под командованием русского офицера проникли в дом, где размещались русские и британские офицеры, перед этим убив часового. Были убиты трое спящих британских офицеров, двое были тяжело ранены, но одному из них, капитану Барру, удалось вырваться из ловушки и, несмотря на семь полученных ран, добежать до реки и доплыть до британского корабля, где он предупредил о случившемся. Раненые британские офицеры впоследствии скончались. Были убиты также четыре русских офицера и один тяжело ранен. Под руководством участников нападения на офицеров большинство солдат двух рот «В» и «С» перебежали к большевикам. Мятеж Дайеровского батальона окончательно убедил англичан в необходимости эвакуации. В интервью французской газете «Информасьон» Айронсайд заявил: «Мое мнение – надо ликвидировать Северный фронт. Он совершенно никому не нужен. До недавнего времени я был горячим сторонником того, чтобы сохранять Северную Область, чтобы продолжать помогать здешним русским бороться с большевиками. И всеми силами я защищал эту позицию перед Foreign Office. Но теперь я больше не могу этого делать. Эти бунты в полках и особенно настроение населения г. Архангельска и деревень убедили меня, что большинство сочувствует большевикам»[446].

Английское и русское командование с напряжением ждало, где вспыхнет очередной мятеж, и он не заставил себя долго ждать. На этот раз по размаху, по количеству участников, по конечным результатам он превзошел все предшествующие мятежи и являлся как бы прелюдией событий на Севере в январе – феврале 1920 г. Восстание вспыхнуло в 5-м Северном стрелковом полку на Железнодорожном фронте, находившемся на позициях в районе сел Клещово, Кернешка и Кожеозерского монастыря и в тылу в селе Чекуево, где размещался штаб командующего полком и Онежским фронтом полковника И. И. Михеева. Полк был сформирован зимой 1918–1919 гг. и насчитывал 1200 человек, в его состав входили 7 стрелковых рот, две пулеметные команды и команда связи. Помимо полка на Железнодорожном фронте белых сражались: отряд крестьян-добровольцев (200 человек), легкая батарея, взвод драгун. Русское командование было абсолютно уверено в этих войсках. Эта уверенность во многом основывалась на крайней слабости противника в этом районе – 159-й Камышинский полк (600 человек) и небольшой отряд коммунистов. Они были значительно лучше вооружены, а снабжение одеждой, оружием, боеприпасами было поставлено образцово, в то время как оборванные красноармейцы питались впроголодь. Русское командование постоянно требовало у союзного приказа о переходе в решительное наступление. Участник войны на Севере В. Александрович описывал: «Обстоятельства были исключительно благоприятные: северные войска имели здесь тройное численное превосходство, проявляли боевой порыв, были превосходно обеспечены всеми видами довольствия; против них находились оборванные, полуголодные красноармейцы, почти ежедневно дававшие перебежчиков, которые в один голос говорили об общем желании всех оставшихся красноармейцев перейти на сторону т. н. “белых”». В конце концов, союзники решили испытать часть в настоящем бою и приказали выбить большевиков из Коже-озерского монастыря. Его занимала лучшая часть красных на этом фронте – отряд коммунистов. 2-й роте 5-го полка было приказано занять монастырь: «После тяжелого марша рота эта поздним вечером 2 июля стремительно атаковала передние части засевших в монастыре коммунистов и сбила их, коммунистам удалось удержаться лишь на одном из небольших островов, на котором был расположен крепкий монастырский дом: добить их одним ударом не удалось, так как не было лодок <…>. Воспользовавшись ночным туманом, в ночь с 3 на 4 июля коммунисты бежали, а на следующий день весь район Кожеозерского монастыря был занят северными стрелками»[447]. В бою рота понесла серьезные потери: 8 убитых и 44 раненых, в том числе командир роты и два лучших офицера. После этого боя доверие русского и английского командования к русским солдатам Железнодорожного фронта еще больше возросло.

Но случайность показала русскому командованию, что в полку далеко не все благополучно. Марушевский писал: «Особенно вызывало опасение то, что происходило на направлении Обозерское – Чекуево – Онега. На этом тракте, столь спокойном раньше, валялись пачками большевистские прокламации, журналы, деньги, пропагандные афиши. Как раз в середине июля на этой же дороге был убит наш мотоциклист, везший срочное приказание в 5-й полк в Чекуево. На трупе были найдены образцы пропагандной литературы».

Марушевский решил проверить обстановку в 5-м полку. Для этого был выбран опытный офицер. Он приехал в полк и пришел в восторг от его состояния, после чего Марушевский объявил в приказе благодарность командиру полка Михееву. Но наученный горьким опытом предыдущих восстаний, Марушевский приказал продолжить расследование предполагаемого заговора на Железнодорожном фронте. Он писал: «Мне помог случай. В одном из госпиталей проболтался унтер-офицер о существовании заговора на Обозерской»[448]. Дальнейшее расследование показало, что восстание может вспыхнуть в ближайшее время не только в Железнодорожном районе, но и в соседнем Седлецком. Марушевский успел предупредить командиров полков Акутина и Барбовича. Но, видимо, действовал недостаточно энергично, и восстания в 5-м полку избежать не удалось.

Восстание вспыхнуло во 2-й роте, всего 2,5 недели назад занявшей Кожеозерский монастырь. После этого рота была отведена на отдых в деревню Чешугу, а оттуда в 4 часа утра 20 июля была посажена на пароход «Феликс» для перевозки в село Чекуево. Заговор возглавил унтер-офицер Владимир Щетинин. Заговорщики сообщили солдатам: «…большевики прорвали фронт в соседнем Железнодорожном районе у станции Обозерской <…> большевики всюду берут вверх, <…> всюду поднимается знамя восстания и на всех фронтах произошел уже переворот <…> и <…> по этим причинам 2-я рота направляется “белым” начальством на усмирение частей, взбунтовавшихся в Больших Озерках и на станции Обозерская»[449]. И хотя в этих речах не было ни слова правды, рота после недолгих колебаний присоединилась к мятежу, арестовав офицеров, находившихся в каютах. Как офицеры не заметили громкий митинг на корабле и не приняли никаких мер предосторожности, остается загадкой.

Щетинин проявил организаторские способности. Рота высадилась в 3 верстах от Чекуева. Арестовав на берегу ничего не подозревавшего командира Железнодорожного района Михеева и окружив штаб войск района, заговорщики неожиданно ворвались в здание штаба. Один из офицеров, капитан Мациевский, застрелился. Остальные русские, три английских офицера, в том числе полковник Андрюс, и 18 британских солдат были арестованы без малейшей попытки сопротивления. К восставшим присоединились стоявшие в Чекуево части.

Воспользовавшись полным бездействием русского и британского командования, восставшие быстро захватили ряд населенных пунктов, а в ночь с 21 на 22 июля 1919 г. город Онегу. Утром 22 июля в Онегу прибыла 8-я рота Камышинского полка, а 23 июля комиссар полка с сотней красноармейцев.

В результате восстания красные без боя, не потеряв ни одного человека убитыми и ранеными, захватили важный в стратегическом отношении район. Это восстание, вслед за восстанием в Дайеровском батальоне, окончательно убедило английское командование в необходимости эвакуации. Но и сам Марушевский после этого восстания решил, что дальнейшая борьба не имеет смысла[450].

Почему же вспыхивали восстания? Объяснения, которые дают очевидцы, крайне неубедительны. Так, Марушевский писал: «Была горячая пора сенокоса, в деревне рабочих рук не было… и это послужило одной из веских причин восприятия солдатами соблазнительных идей переворота»[451]. Для доказательства этого утверждения белые и английские авторы пишут, что восставшие солдаты не пошли в Красную армию, а просто разбежались по своим деревням. Тезис довольно неубедительный, учитывая, что основным источником существования солдат и их семей была служба в войсках Северной области.

Видимо, вся трагедия Гражданской войны и дальнейшей судьбы России объяснялась тем, что большинство крестьян, рабочих, простых людей с лютой ненавистью относились к правящим сословиям и интеллигенции и готовы были восставать в ущерб своим жизненным интересам. Белое дело, даже в такой демократической обстановке, как в Северной области, было обречено. Белые крестьяне-партизаны составляли меньшинство среди крестьянства Севера, многовековая классовая ненависть которых к правящим сословиям во много раз перевешивала то, что им пришлось вытерпеть в течение всего нескольких месяцев от советской власти. Эта чудовищная ненависть объясняет полную ненадежность белых войск, восстававших при каждом удобном и неудобном случае, часто без всяких причин. У восставших нашлись руководители – в основном унтер-офицеры. Эти унтер-офицеры и фельдфебели сыграли ключевую роль в создании Красной армии и развале Белой. Они охотно шли на службу в Красную армию. Только в 1918 г. в нее добровольно или по призыву вступили 130 тыс. унтер-офицеров. Эмигрантский историк А. А. Зайцов писал: «Они-то и послужили остовом Красной армии»[452]. Большинство унтер-офицеров старались избежать службы в белых армиях. Когда в Архангельске в сентябре 1918 г. был объявлен призыв в армию, из 300–400 унтер-офицеров, подлежащих призыву, явились всего 3 человека. Но в конце 1918 – начале 1919 г. уклоняться от службы в Северной армии становилось невозможно. Унтер-офицеры пошли в армию, но подавляющее большинство были сторонниками большевистской власти и сыграли активную роль в разложении армии и организации в ней восстаний. Это отмечали все авторы воспоминаний о Гражданской войне на Севере России. Добровольский писал о восстании в 5-м стрелковом полку и попытке восстаний в 6-м и 7-м стрелковых полках: «Везде среди участников заговора были отмечены фельдфебеля и унтер-офицеры, то есть лучшие по выправке и дисциплине солдаты…»[453]

Соколов дает потрясающий портрет русского унтер-офицера: «И большевизмом, и ненавистью к барам и интеллигенции, были заражены, в сущности, особенно те, кого можно было считать если не на половину, то на четверть интеллигентами. Толковые, смышленые, зачастую унтер-офицеры – на проверку оказывались не только большевистствующими, но и членами коммунистической партии. Из множества фактов один наилучше характеризует этот тип людей.

Стояли жестокие морозы. Лес, казалось, стонал от холода, его сковавшего. Выйти наружу не было возможности. Мерзло лицо, руки, ноги отмораживались уже через несколько минут. Ночью, неожиданно в наш лазарет привели пятерых солдат. Их привел конвой. Ноги их были совершенно отморожены. <…> Обморожение было так сильно, что пришлось многим ампутировать немедленно пальцы, ступни. Четверо из солдат стонали и беспрестанно ругали пятого. Но пятый молчал. Это был молодой, интеллигентного вида солдат. Писарь – унтер-офицер, он сманил восемь солдат своей части перейти к красным. Раздобыли лыжи. Благополучно прошли десять верст и здесь заблудились в лесу. Начались морозы. Трое замерзли, остальных подобрал конвой. Конечно, им грозил расстрел, особенно зачинщику. Несмотря на жестокую боль, ругань своих солдат, он не проронил ни слова. Он считал себя, по-видимому, правым. Несмотря на операцию – он умер на третий день. Такие люди, фанатики, упорные служили цементом в среде колеблющихся полубольшевистских солдат. Они вели их за собой. А те шли, повинуясь глупому чувству ненависти к барам и “авось будет лучше”»[454].

Гражданская война в России вытекала из всех проблем многовековой русской истории. Русский бунт бессмысленный, т. к. даже в случае его победы новая власть была более жестокой и беспощадной, чем предыдущая, – новая пугачевщина, но уже в духе XX в., движущей силой которой являлись полуобразованные фанатики. Что бы ни делало правительство Севера для своей армии и населения, массы предпочитали дикую диктатуру, но диктатура эта была своя. Противники большевиков в России, несмотря на всю помощь, которую они получали из-за границы, были обречены.

Глава V. Северный фронт

1. «Боевой 18-й год»

Помимо вооруженных сил СО против Красной армии на Севере действовали около 50 тыс. британских, американских, французских, итальянских, сербских и польских солдат. Большинство из них составляли солдаты Британской империи (английские, шотландские, австралийские и канадские подразделения). Во время Первой мировой войны союзники могли послать на Север крайне незначительные силы. До конца навигации в Северном море в ноябре 1918 г. в Архангельск и Мурманск прибыли суда с английскими, французскими и итальянскими контингентами. Британские части насчитывали к этому времени около 13 тыс. человек, французские – 2500, итальянские – 1200, сербские – 1200[455]. В начале сентября на Север прибыл американский экспедиционный корпус (см. гл. «Экспедиция Полярных Медведей»). Состав союзных войск на Русском Севере был весьма разнообразен. По совершенно непонятной причине основной французской частью был колониальный батальон. Английский историк Ник Барон характеризовал их как «очень замерзшие и злые африканские части»[456]. Еще более жалкое впечатление производили итальянские солдаты. Самой лучшей воинской частью, по всеобщим отзывам, был Сербский батальон. Английский полковник, наблюдавший сербов в Мурманске, описывал их атаку: «…сербы были отличными, здоровыми парнями, медленными на подъем, но крайне упорными. <…> Сербы были смелыми до безрассудства и атаковали вражеские позиции под винтовочным огнем, пренебрегая какими-либо укрытиями»[457].

С окончанием Первой мировой войны можно было больше не опасаться военных действий Германии на Русском Севере, солдаты стали требовать немедленного возвращения домой. Недовольство зашло так далеко, что в феврале 1919 г. недавно прибывший из Англии батальон Йоркширского полка отказался выступить на фронт. Айронсайд был сильно удивлен этим, т. к. ему недавно сообщили о прекрасном состоянии батальона. После арестов двух сержантов – зачинщиков беспорядков, батальон выступил на фронт. Значительно хуже дело обстояло во французских подразделениях. Французские солдаты не могли привыкнуть к суровой северной погоде. В середине февраля 1919 г. взбунтовался французский батальон, находившийся на отдыхе в Архангельске. Солдаты категорически отказались возвращаться на фронт. Айронсайд писал: «Вместе с атташе (французским. – Л. П.) мы отправились в казармы. Большинство мятежников валялись на кроватях и не встали при нашем появлении. Атташе призывал их подумать о чести родины, которую они позорят, отказываясь повиноваться приказам. Все молчали, пока дородный капрал не заявил лениво со своей кровати: “Наплевать, что о нас подумают! Делайте, что хотите! Довольно этой войны с большевиками”»[458]. Мятежный батальон был вскоре отправлен во Францию. Разложение французских солдат усиливалось, когда их наконец отпустили домой, они превратились в орду кочевников, все сметающую на своем пути. Французский контрразведчик писал в Париж: «Согласно полученным сведениям, демобилизованные французские солдаты, отправленные из Онеги в Сороку, находились в состоянии полного разложения. Они терроризировали возчиков, заставляя их избивать лошадей, чтобы те двигались быстрее. В результате многие лошади пали от усталости. Деревни, через которые они проходили, подвергались полному разгрому. Французские солдаты воровали все, что попадало им под руку. Напуганные жители перед их приходом вместе с лошадьми бежали в леса»[459].

Весной 1919 г. состав союзных войск изменился. Первыми в начале весны были выведены итальянские части, в мае – французские, в июне – американские. К июлю 1919 г. в Северной области оставались только воинские контингенты Британской империи, сербский батальон и вновь прибывшие английские части (см. ниже). Прибытие из Великобритании отборных солдат вместо небоеспособных итальянцев и утративших всякое желание воевать французов усилило союзные войска. К этому времени была создана большая русская армия СО. Летом 1919 г. ухудшилось стратегическое положение Советской Республики. На юге Вооруженные силы Юга России освобождали один район за другим и приближались к Москве. Из Эстонии началось первое наступление на Петроград Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. На востоке велись тяжелые бои с армией Колчака. Советской Республике было явно не до заброшенного отдаленного Северного фронта. Что же представлял собой Северный фронт Советской Республики?

На его главном – Архангельском – направлении вела бои 6-я армия под командованием бывшего полковника В. М. Гиттиса (с конца ноября 1918 г. армией командовал бывший генерал-майор А. А. Самойло). Армия входила в состав созданного 15 сентября Северного фронта под командованием генерал-майора Д. П. Парского. С конца ноября 1918 г. ею командовал генерал Д. Н. Надежный. Так как фронт считался второстепенным, то качество войск, вооружение, снабжение были значительно хуже, чем на других красных фронтах. Самойло откровенно писал о положении армии: «Наши молодые отряды, голодные и плохо одетые неделями, стояли бессменно без резервов на позициях, <…> в лесу, в болотах, под дождем»[460]. Голодные – еще мягко сказано. Голодными солдаты были на позициях, где их паек, по крайней мере номинально, состоял из восьмушки хлеба и половины селедки. Солдат, отведенных в резерв, не кормили вообще, предоставляя им питаться за счет местного населения. Проходившие по городу колонны красных военнопленных являлись наглядной агитацией против советской власти: «Военнопленные производили самое тягостное впечатление, едва держась на ногах от голода, истощенные, с желтыми опухшими лицами, полураздетые и оборванные <…>. Не могу забыть такой картины. По Соборной улице проходит, еле волоча ноги, партия в несколько сот человек, выходцев с того света – граждан пролетарской-рабоче-крестьянской республики, а навстречу им возвращается с работы, насвистывая какой-то веселый мотив, рота англичан, цветущий вид которых производит впечатление интеллигентных спортсменов, возвращающихся с очередного футбольного матча – несчастные жертвы империализма и пьющей народную кровь буржуазии»[461]. Видимо, большевики следовали принципу Чингисхана: «Чем меньше собаку кормить, тем она злее будет». Французская контрразведка отмечала: «Большевистские солдаты испытывают желание идти в бой под воздействием двух факторов – голода и хорошо поставленной пропаганды»[462]. Самойло писал, что после того, как 26 января 1919 г. красноармейцы заняли Шенкурск, никакие меры не могли заставить войска продолжить наступление: «Не предусмотрел я только одного – что войска, не исключая и начальствующего состава, и без того плохо питавшиеся, будут после продолжительного движения утомленными, а город в изобилии снабжен всякого рода запасами. Это не могло не создать задержки и, действительно, ее создало»[463]. Красный партизанский отряд Хаджи-Мурат Дзарахохова в течение трех дней отказывался преследовать противника. На приказ выступить командир отвечал, что «лошади не идут», а его отряд остался в Шенкурске, чтобы «пользоваться трофеями»[464].

Французская разведка сообщала точные сведения о 6-й армии, насчитывающей около 17 тыс. человек, но «организованными единицами являются только полки 18-й дивизии (9 полков)» под командованием одного из лучших советских военачальников, бывшего подпоручика И. П. Уборевича. А остальные войска представляли собой «значительное число разнообразных коммунистических отрядов, различной силой от 100 до 300 штыков, часть их занимала фронт, но большинство расположились в тылу и используются как карательные отряды». Эти отряды состояли из латышских стрелков или матросов. Союзная разведка неоднократно отмечала, что большинство пулеметов находится на вооружении отрядов, следующих за наступающими частями[465]. Об офицерах французская разведка писала: «…командный состав – преимущественно бывшие прапорщики. Кадровые офицеры на должностях командиров полков и выше, но большинство, чтобы избежать службы в частях, поступают в различные высшие управления и комиссариаты. Помимо этого, командный состав пополняется так называемыми красными офицерами, выпущенными из советских школ и курсов с крайне слабой подготовкой, как военной, так и общей, большинство малограмотны и несведущи в военном деле. Недостаток командного состава достигает 50 %». Не лучше офицеров и солдаты: «Добровольческие отряды (матросы, рабочие, коммунисты), как исключение, представляют боевые единицы, чаще это или карательные отряды, или заполняют промежутки, где не ожидается и не предполагается серьезных боевых действий. Боеспособность их ничтожна. Полки сформированы из мобилизованных, преобладающее большинство ищет случая если не перейти на сторону белых, то разбежаться по домам». По поводу оружия французская разведка доносила: «Винтовок не хватает, полки, еще не получившие назначение на фронт, вооружены не более, чем на одну треть. Содержание винтовок хуже некуда. Патронов мало; острая нужда. Отдан приказ: предавать командный состав революционному суду за неоправданную трату патронов. <…> Снабжение артиллерией в еще более безнадежном состоянии»[466]. Офицеров арестовывали при малейшем подозрении, в том числе и тех, кто верой и правдой служил большевикам, как командующий Северным фронтом, бывший генерал-лейтенант Д. П. Парский, арестованный в 1918 г. Петроградской ЧК, освобожденный в феврале 1919 г. Офицеры служили под страхом ареста, понимая, что в случае перехода на сторону белых их семьи ждет неминуемая гибель. Командование Красной армии посылало солдат воевать подальше от их родных мест и стремилось не допустить, чтобы солдаты из одной деревни или волости служили в одном подразделении, считая, что выходцам из разных губерний будет сложнее договориться о мятеже или дезертирстве. Несмотря на пропаганду и строгие меры контроля, красноармейцы часто перебегали на сторону белых. В октябре 1919 г. на Двинском фронте к белым перебежала большевистская застава из 65 человек[467].

В красных частях на Северном фронте были попытки возмущения, но они беспощадно подавлялись. Осенью 1918 г. недавно прибывший из Петрограда на фронт 3-й советский полк отказался выступить на позиции. И это вынудило красное командование на Железнодорожном фронте оставить станцию Обозерскую и отступить на станцию Плесецкая. Этот полк состоял в основном из балтийских матросов и считался надежной частью. Наведением порядка руководил член РВС 6-й армии Н. Н. Кузьмин. Активные участники мятежа были расстреляны, после чего полк выстроили и была проведена децимация (расстрелян каждый десятый)[468].

Большевистское руководство придавало настолько мало значения Северному фронту, что при осложнениях на других фронтах снимало с Севера лучшие части. Для подавления крупнейшего во время Гражданской войны антибольшевистского рабочего восстания – Ижевско-Воткинского, из 6-й армии в конце сентября были переброшены части (3125 военнослужащих), т. е. более четверти состава армии. Самойло писал о тройном превосходстве союзников и белогвардейцев над красноармейскими частями осенью 1919 г. Это, без сомнения, преувеличение, но всю Гражданскую войну на Севере русские и союзные войска имели значительное численное превосходство над Красной армией. Превосходство в количестве и качестве вооружения было еще больше. Летом 1919 г., после вывода небоеспособных итальянских частей и разложившихся французских, и прибытия из Англии свежих бригад добровольцев, и резкого сокращения красноармейских частей, превосходство белых и союзников было колоссальным.

Боевые действия на Севере велись на обширной территории, покрытой лесами и болотами, при проливных дождях осенью, превращавших весь край в непроходимую грязь, и лютых морозах зимой, они проходили вдоль берегов рек и по линии Архангельской и Мурманской железных дорог. Гражданская война на Северном фронте велась в семи направлениях. Генерал Марушевский писал: «Отдельные группы этих войск, постепенно продвигаясь от Архангельска по всем направлениям, постепенно заняли, вернее, закупорили все проходы к Архангельску по долинам рек, являющихся сосредоточением возможных на Севере путей сообщения»[469]. Командующий Двинским фронтом генерал И. А. Данилов описывал фронт осенью 1919 – в январе 1920 г.: «Шипилиха представляла собой маленькую, но зато болотистую речку, впадавшую в реку Северная Двина, берега которой поросли густым лесом…»[470]

Айронсайд писал о войне на Севере: «Очень скоро я пришел к пониманию важности укрытий в той странной войне, которую мы вели. В обороне мы были гораздо сильнее, чем в наступлении. Ни одна атака не могла быть долгой, а ее конечной целью всегда являлся захват какого-либо укрытия»[471]. Бои велись в 8–9 направлениях: 1. Мурманская железная дорога. 2. Долина реки Онега. 3. Архангельско-Вологодская железная дорога. 4. Долина рек Емца и Средь-Мехреньга. 5. Долина реки Вага. 6. Долина реки Северная Двина. 7. Долина реки Пинега. 8. Долина реки Мезень. 9. Долина реки Печера.

Начнем описание направлений, двигаясь с запада на восток (о Мурманском направлении см. ниже). Официальное название – Онежский фронт, или Оперативное соединение Онежского района, получил 3 марта 1919 г. На западе граница фронта пролегала по долине реки Онега, на Востоке – вдоль железной дороги Архангельск – Вологда. В ноябре на фронте не велось активных боевых действий, там сражались две роты английской пехоты, выдвинутые к селу Чекуево. В Онеге готовилась мобилизация русского батальона. Согласно дневнику штабного американского офицера Чарльза Е. Льюиса, 15 сентября на Онегу были переброшены 112 солдат, 2 офицера[472]. В дальнейшем туда стали направлять небольшие группы американских солдат. В январе, помимо англичан и американцев, здесь участвовали в боях усиленная русская пехотная рота и партизанский отряд около 100 человек. Всего в январе 1919 г. русские и союзные силы на реке Онега насчитывали около 400 штыков.

Основным стратегическим направлением для обеих сторон был Железнодорожный фронт. Айронсайд писал: «Линия фронта была невелика, протяженностью чуть более 1000 ярдов, с флангами, отодвинутыми назад на пару сотен метров»[473]. В сентябре – ноябре линию фронта занимал французский колониальный батальон и «отличная польская рота», две американские роты, небольшие английские подразделения. Командовал фронтом осенью 1918 г. полковник Созерленд. Союзники создали укрепленную позицию, снабженную мощной артиллерией.

Красное командование придавало большое значение этому фронту, опасаясь наступления союзников по линии Плесецкая – Вологда – Москва, поэтому там были расположены две из трех бригад 18-й дивизии – основной боевой силы Красной армии на Северном фронте. Французская разведка описывала численность и вооружение этих частей: «В Плесецкой находится 500 человек, 3 семидесятимиллиметровых орудия и 10 пулеметов». В докладе через несколько дней сообщалось об увеличении числа орудий и пулеметов, но отмечалось крайне незначительное число «снарядов из-за трудностей транспортировки» и нехватка патронов[474]. В конце ноября красноармейская группировка на этом направлении усилилась. В Париж писали «о переброске в Емцу Гатчинского полка, насчитывающего 2000 вооруженных людей и 70 пулеметов», хотя разведка доносила об увеличении количества продовольствия, поступившего в красноармейские части, но отмечала: «Снабжение осуществляется крайне нерегулярно <…>. Части в течение недели не всегда получают продовольственные пайки, <…> часто на фронте людям совершенно нечего есть по 24–48 часов».

Несмотря на подъем морального духа Красной армии после аннулирования Брестского мирного договора, из сообщений контрразведки этого не следовало: «Моральный дух упал крайне низко из-за плохих условий существования на фронте и в первую очередь из-за отсутствия какого-либо желания сражаться. Войска противника могут быть удержаны на фронте только силой»[475]. На этом фронте американцам пришлось впервые участвовать в боях. Для необстрелянных солдат эти бои местного значения были серьезным испытанием[476]. Айронсайд подчеркивал неопытность американцев, критиковал французов, но превозносил боевые качества английских, шотландских, канадских и австралийских частей. Единственная воинская часть, состоящая не из подданных Георга IV, о которой он хорошо отзывался, – польская рота, насчитывавшая «около трехсот человек под командой талантливого офицера графа Соллогуба. Я застал их упорно работающими над боевой выучкой. Солдаты были исполнены патриотизма и выглядели весьма неплохо в своей небесно-голубой форме и в своеобразных польских фуражках»[477].

Железнодорожный фронт, Двинский фронт, район долины реки Емца находились под общим командованием генерала Финлейсона, штаб-квартира которого размещалась в пригороде Архангельска Исакогорке. В октябре по распоряжению Айронсайда Финлейсона отправили на Двинский фронт. Связь с другими направлениями, которыми он командовал, поддерживалась только по телефону. Западнее Железнодорожного фронта в долине реки Емца сражались 4 американские роты, прибывшие на фронт в начале октября, 4 английские роты, русские офицерские отряды и Тарасовский партизанский отряд. В октябре союзники и русские офицерские отряды начали наступление, освободили ряд сел, в том числе при помощи партизан Тарасово. Но Тарасово было слишком далеко выдвинуто вперед от линии фронта, и поэтому союзники пробыли в нем с 24 октября по 3 ноября 1918 г. Союзники отступили, и тарасовцы одни в течение двух месяцев вели напряженные бои за родное село. Русское командование послало им оружие, медикаменты, хлеб и несколько офицеров. Командование 6-й армии, воспользовавшись отступлением союзников, 6 ноября начало контрнаступление. Сильный отряд (700 штыков) с двумя артиллерийскими орудиями двинулся на Тарасово. В письме в газету «Северное утро» партизаны рассказали об этих боях: «В ночь с 7 на 8 ноября партизаны численностью в 90 человек при шести русских офицерах и двух пулеметах обошли красноармейцев в деревне Петрушинской и на рассвете атаковали противника, в пять раз превосходившего силами. Разбили большевиков в Петрушинской и Подлесской, выбив их из деревни Усть-Череда, забрали два пулемета Максим, весь целиком обоз <…>, много винтовок и патронов, больше 30 красноармейцев пленными. Много их осталось убитыми, разбитые отступили, обращенные в паническое бегство. Много разбежалось по лесам, где и погибли в болотах. <…> 14 ноября партизаны при 8 русских офицерах взяли с бою деревню Тарасово лихой атакой, выбив из окопов засевших красноармейцев. Потерь у партизан не было»[478].

В то время как тарасовские партизаны громили красноармейцев, командование 6-й армии готовило наступление против войск противника на Железнодорожном фронте. На укрепление этого фронта перебрасывались свежие надежные части: 2-й Рязанский маршевый батальон, сводный Вологодский батальон, Петроградский стрелковый полк, имевший на вооружении 30 пулеметов и бронепоезд. Главный удар наносился со стороны Плесецкой на Селецкое. Планировалось после захвата Селецкой наступать на Обозерскую и на деревню Чекуево на Онеге. Хотя красное командование смогло обеспечить здесь численное превосходство, сил для такого наступления не хватало. Основной удар наносила вновь созданная бригада под командованием комбрига М. С. Филипповского. 7 ноября 2-й батальон Петроградского стрелкового полка начал атаку на деревню Кодыш, которую защищал американский батальон. Американцы хорошо подготовились к обороне. Ценой больших потерь красным удалось занять первую линию укреплений, но атаки второй линии ни к чему не привели. 8 ноября после мощной артиллерийской подготовки красноармейцы заняли Кодыш. Американцы отступили на другой берег реки Емцы, но красный батальон, занявший деревню, понес большие потери и был не в состоянии наступать. В атаку был брошен свежий стрелковый полк, но она была отбита. Союзное командование перебросило небольшие подкрепления. Упорные бои на этом направлении продолжались до середины декабря.

29 декабря 1918 г. американские, французские, польские и русские подразделения при поддержке канадской артиллерии начали наступление на Кодыш. К 17 часам Кодыш был взят. Бои носили ожесточенный характер. Куэрс описывал тяжелые бои уже после освобождения Кодыша: «Мы захватили Кодыш, и они отошли на расстояние мили от него. Там они получили подкрепление и так усилились, что мы не смогли гнать их дальше. <…> Огонь продолжался до 20 часов. Мы страшно устали и замерзли. Лейтенант Бассер из роты “К” дал нам немного отдохнуть. Мы вернулись в здание. Один из ребят зажег свечку, чтобы согреться, большевики заметили свет и открыли пулеметный огонь. Еще до того, как мы успели потушить свет, у нас ранило 6 человек. Мы спрятались в церкви, превратив ее в госпиталь, и стали помогать раненым. <…> Оставались там до 22:30. Огонь к этому времени стал таким сильным, что нам пришлось залечь в цепь и двигаться по снегу ползком практически раздетыми. К 23:00 приползли к линии огня. <…> Все наши позиции были покрыты мертвыми, умирающими и ранеными, шла постоянная стрельба и страшный холод до 4 утра»[479].

Западнее долины реки Емцы линия фронта проходила в долине притока Северной Двины – реки Ваги. Там находилась самая южная точка, занятая белогвардейцами и союзниками на Севере России, – город Шенкурск, расположенный на высоком берегу реки в 373 км к юго-востоку от Архангельска. Им противостоял 1-й вологодский стрелковый полк. Красное командование опасалось наступления из Шенкурска как на запад в сторону железной дороги Архангельск – Вологда, так и на юго-восток в сторону Котласа. 8 сентября Вологодский полк начал наступление, но с большими потерями был отброшен назад, однако опасения красного командования были совершенно напрасны. Наступление союзники не планировали. Айронсайд писал: «Ни союзнические войска в Архангельске, или вновь созданная русская армия не были в силах предпринять решительное наступление, которое очистило бы наш фронт на некоторое время. Нам приходилось пассивно сидеть, ожидая атаки, – состояние дел, которое не могло удовлетворить ни одну армию…»[480] Даже после прибытия в Архангельск значительных американских и английских подкреплений, он предпочитал пассивное сидение в обороне. Частично Айронсайд объяснял это усталостью своих солдат, прошедших суровую школу Первой мировой войны. Такая оборонительная стратегия еще более удивительна, т. к. Айронсайд с его длительным военным опытом понимал, что неподвижное сидение в обороне, когда часть солдат находится в тылу, развращает армию. Он был вынужден признать, что даже английские солдаты и офицеры пьянствовали и занимались торговлей. Видимо, одной из основных причин такой тактики была особенность британской армии, которая в XVIII–XX вв. считалась лучшей армией в мире в обороне и слабой в наступлении.

В середине сентября американцы, не встречая особого сопротивления, продвигались в долине реки Вага. Аркинс описал эти события в дневнике: «16 сентября. Захватили деревню без сопротивления». Но сопротивление стало возрастать. Запись 20 сентября дает совсем другую картину: «Направились в деревню Сельцо. После того как часть нашей роты приблизилась к Сельцу, мы были остановлены вражеским пулеметным огнем. Отстреливаясь, отступили через болото в лес, слышали, как несколько большевистских патрулей перекликаются в лесу. 21.9. Разбудил нас пулеметный огонь. Пули летели над головами, мы подтянулись и стали готовиться к атаке»[481].

В начале ноября 6-я армия нанесла основной удар на Железнодорожном фронте, а вспомогательный – в бассейне реки Вага. Перед немногочисленными красными частями ставилась трудновыполнимая задача – занять Шенкурск и устья реки Вага. Развернулись тяжелые бои, союзники и первые отряды армии СО понесли тяжелые потери. Э. Аркинс описывал в дневнике: «29.11. Получили сообщение, что лейтенант Хофф и 10 солдат из роты “С” убиты большевиками во время патрульной вылазки за пределами Усть-Паденьги»[482].

Пассивный характер действий союзников давал возможность командованию 6-й армии перебрасывать свои силы и оголять те участки фронта, где не готовилось наступление. Поэтому во 2-й половине декабря только один полк 18-й дивизии был расположен на реке Вага. Бои здесь практически прекратились, Самойло стал разрабатывать план наступления. Основные боевые действия должны были развернуться в районе реки Вага. Он хорошо понимал опасность далекого проникновения союзников и белогвардейцев на этом участке: «Шенкурск <…> был сильно укреплен интервентами <…> и являлся самым южным пунктом, до которого продвинулись с начала войны интервенты. Расположен Шенкурск между важнейшими оперативными направлениями: Железнодорожным – на Москву и Северо-Двинским – на Котлас и далее на Екатеринбург и Пермь (3-я армия Восточного фронта). Владея Шенкурском, интервенты все время угрожали флангам наших позиций на обоих направлениях. Отсюда стремление 6-й армии захватить Шенкурск, чтобы затем выйти через Вагу на Двину, а по ней спуститься вниз к Архангельску в обход сильно укрепленных позиций на железной дороге»[483].

Главный расчет Самойло был «на пассивный характер всего шенкурского гарнизона <…> и его начальника и без того, по сведениям разведки, опасавшихся за свое слишком выдвинутое вперед положение, а потому более рассчитывавших на отсиживание в укреплениях города»[484]. Планы Самойло точно отражали точку зрения Айронсайда. Он считал занятие Шенкурска большой ошибкой и не отступил из города только по политическим соображениям, уступая настойчивым просьбам ВПСО.

На Северо-Двинском направлении тяжелые бои развернулись значительно раньше, чем на других участках фронта. Главной задачей союзных войск и речной флотилии был захват города Котлас, в 480 км от Архангельска. Бои велись по обоим берегам реки. Бассейн реки Северная Двина занимал площадь около 330 тыс. км^2 и представлял собой большей частью равнину, покрытую лесами и болотами, пересеченную многочисленными речками с густо заселенными берегами. Дорог в этом районе было очень мало, и река являлась основной транспортной артерией края. Через несколько дней после занятия Архангельска союзники начали наступление по реке на Котлас, преследуя на трех пароходах отступивших большевиков. Под командой французского майора Рингуи в поход выступил отряд, состоящий из 150 французов, 160 русских, 50 англичан и 40 поляков.

В Котласе под руководством П. Ф. Виноградова, заместителя председателя Архангельского губисполкома, началось создание первых отрядов и красной Северодвинской флотилии. В нее вошли три колесных буксирных парохода: «Богатырь», «Могучий» и «Феникс». Вооружение «Богатыря» и «Могучего» составляли 76-мм полевая пушка и два пулемета на каждом пароходе. На «Фениксе» были установлены 2 автоматические пушки и 2 пулемета. Получив донесение майора Рингуи, что ожидается столкновение с красной флотилией у Березника, командование решило усилить союзную флотилию. С британского легкого крейсера «Аттентив» были сняты два 77-мм орудия, которыми вооружили пароходы «Адвокат» и «Городок». Орудиями была вооружена также баржа, на палубе которой разместили два гидросамолета. 10 августа пароходы, ведя на буксире баржу, отправились из Архангельска вверх по Двине. 7 августа Двинская флотилия под командованием Виноградова вышла из Котласа. 10 августа в 30 км от Березника красная флотилия встретила разведывательное судно союзников «Заря», вооруженное только пулеметами. Не выдержав артиллерийского огня, «Заря» стала отступать и вынуждена была пристать к берегу, а экипаж оставил судно. «Заря» была присоединена к красной флотилии. В тот же день у Березника в устье реки Вага произошел бой между двумя флотилиями. Корабли красной флотилии получили тяжелые повреждения, и она отступила на 8 верст, потеряв убитыми и ранеными 12 человек, но, несмотря на это, Кедров писал о поражении противника: «Наш отряд судов <…> встретился с превосходящими силами противника в устье Ваги и нанес противнику поражение»[485]. Ленин пошел еще дальше и превратил мелкую стычку, закончившуюся поражением и отступлением красных кораблей, в крупную победу и в своем стиле написал телеграмму: «В печать. Крупная победа над англичанами и белогвардейской сволочью!»[486] В союзной флотилии было несколько легкораненых, в том числе ее командир Рингуи. 12 августа к ней присоединились канонерские лодки «Адвокат» и «Разряд» и баржа с гидросамолетами. Союзники наступали вверх по Двине, не встречая сопротивления.

Красное командование срочно перебрасывало подкрепление. 12 августа в Красноборск прибыл отряд матросов под командованием К. И. Пронского; 21 августа – пароходы «Преподобный», «Зосима» и «Некрасов»; 4-й экспедиционный отряд моряков-балтийцев, артиллерийский дивизион и еще две батареи. В красной флотилии на двух железнодорожных баржах были установлены по два тяжелых орудия. 23–28 августа в ряде боев красным удалось одержать первые победы на Двине. Красная флотилия и сухопутные части захватили несколько деревень по обоим берегам Северной Двины, в том числе Сельцо, Городок, Пичуга. В конце августа подкрепление получила союзная флотилия. Британские моряки вооружили в Архангельске пароходы «Разлив» (два 76-мм орудия) и «Опыт» (три 70-мм орудия и одна 120-мм гаубица), 4 моторных катера.

В начале сентября 1918 г. командующий союзными войсками генерал Пуль, несмотря на прибытие свежих американских частей, отказался от наступательных планов, решив наступать только весной 1919 г. Одним из главных направлений ударов союзников должен был стать Котлас. Поэтому было решено до наступления холодов, когда лед скует Двину, освободить от красноармейцев весь район между реками Северная Двина и Вага. Но и красное командование решило перейти в наступление. С 8 сентября на Двине и обоих ее берегах завязались тяжелые бои. Виноградов решил устроить союзникам засаду. Была укрыта батарея и пехотные части. Красная батарея неожиданно открыла огонь, но союзники заставили ее замолчать, Виноградов был убит, а красные обратились в паническое бегство. Союзники продолжали наступление по Северной Двине. Были потоплены два красных корабля: «Могучий» и «Дедушка», вскоре они получили долгожданное подкрепление – американский батальон. В конце сентября союзники, захватив то, что было намечено по плану, остановили наступление. Одна американская рота была оставлена на Двине, а остальные подразделения переброшены в Шенкурск и в долину реки Емца.

Воспользовавшись затишьем в боях и переброской большей части американцев на другие направления, командование 6-й армии начало готовить контрнаступление. На Важский фронт были переброшены свежие части: 2-й Железный батальон и отряд Рождественского района Петрограда, орудия крупных калибров, снятые с крейсера «Рюрик», и 10 артиллерийских орудий. Удар наносила Северо-Двинская бригада под командованием Уборевича. Совершенно неожиданно Красная армия получила фантастический подарок от противника. 4 октября союзная флотилия, не предупредив ни командование союзных войск в Архангельске, ни командующего войскам на Северо-Двинском участке Финлейсона, ушла вниз по течению в сторону Архангельска. Обычно Северная Двина покрывалась сплошным льдом между 15 октября и 5 ноября. Возможно, уход английской флотилии был частично вызван отходом красной флотилии 2 октября. Но сразу после ухода союзников красные суда вернулись, и началась атака на Двине и по обоим ее берегам. Айронсайд писал о бурном выяснении отношений между командующим генералом Пулем и английским адмиралом, предъявившим «письменное распоряжение штаба, разрешающее отвод кораблей в любое время после первого октября. Информировать об этом Двинскую колонну штаб не потрудился. Отвод судов был произведен в соответствии с приказом Адмиралтейства о зимовке судов в Архангельске». Для Великобритании, имеющей разное командование военным флотом и армией, такая элементарная несогласованность действий была обычным явлением и уходила в глубь веков, что часто приводило к тяжелым последствиям[487]. Если бы английские сухопутные и морские командиры действовали более согласованно, то можно было бы укрепить береговую оборону орудиями, снятыми с судов флотилии. Большевистские суда спокойно расстреливали оборонительные позиции союзников, которые на этом направлении были вооружены только орудиями малых калибров. Красные бросили в атаку лучшие части Северной бригады: 2-й железный батальон и два отряда моряков. Развернулись упорные бои, основная тяжесть которых падала на шотландский батальон. Союзное командование срочно перебросило из Шенкурска на Северную Двину американские роты.

9 октября рота сразу после марша вступила в бой. Атаки Северо-Двинской бригады продолжались. Отсутствие союзной артиллерии давало красным огромное преимущество. Шу описывает оборону деревни Сельцо, после того как американцы заменили шотландский батальон: «12.10. Артиллерийская канадская батарея на плотах не может подвезти свои орудия поближе, у врага на излучине реки вооруженные суда с 6 полевыми орудиями, из которых они непрерывно обстреливают наш маленький отряд. Все, что у нас есть, – это ружья и пулеметы, все же мы удерживаем их пехоту на расстоянии». Союзники отступили в Туглас. За Туглас развернулись ожесточенные бои. Бригаде Уборевича удалось занять верхнюю часть села, союзники закрепились в нижней. 24 октября американцы перешли в наступление, под угрозой окружения и будучи уверены, что союзники получили мощное подкрепление, большевики отступили.

В конце октября бои затихли. Стороны укрепляли свои позиции. По распоряжению командования солдаты союзных войск лихорадочно строили укрепления, готовясь к новым атакам красных частей. Помимо солдат, к работам были привлечены жители окрестных деревень. Союзники быстро построили 12 блокгаузов с проволочными заграждениями на одном берегу реки и 14 – на другом. Положение обострилось, когда неожиданно для этих мест в последний день октября началось потепление, а 2 ноября лед тронулся. Красные не замедлили этим воспользоваться, 4 ноября флотилия красных отплыла из Великого Устюга, а 6 ноября прибыла на фронт. Союзное командование свою флотилию вернуть не смогло. Айронсайд объяснял: «В низовьях же ситуация была иной. Из-за узости русла ниже гавани, а также постоянного северного ветра, лед, скопившийся в устье, не мог найти выхода к морю. И гавань, и река выше ее были загромождены огромными ледяными глыбами. Послать вверх по течению какое-либо судно оказалось невозможным»[488]. Непонятно, почему Айронсайд не послал подкрепление по суше. Как обычно при объяснении своих промахов на Севере, он все сваливает на ужасную русскую погоду и плохое состояние дорог. На самом деле он не проявил должной энергии для отправки подкреплений. Пуль был в Лондоне, а Айронсайд не отличался особыми военными талантами. Когда для Британии начались настоящие испытания, Айронсайд был назначен 4 сентября 1939 г. (на другой день после объявления Англией и Францией войны Германии) начальником имперского Генерального штаба. В высшем английском военном руководстве он был главным сторонником т. н. «странной войны». Сразу после того, как в мае 1940 г., после начала стремительного немецкого наступления Черчилль стал премьер-министром, он снял Айронсайда с этого поста, а в июле 1941 г., когда Британии был нужен каждый мало-мальский способный генерал, он был отправлен в отставку[489].

Воспользовавшись возвращением флотилии, перебросив на Двину ряд свежих частей, из которых была образована 1-я стрелковая бригада В. Г. Бородулина, красные вновь перешли в наступление. Им противостояли незначительные силы: батальон шотландцев, рота американцев, польский отряд, небольшой русский отряд и канадская батарея 3-дюймовых орудий. Американцы ждали начала нового наступления противника без особого энтузиазма. 8 ноября Шу записал в дневнике: «…красные демонстрируют своими действиями уверенность в своих силах, чего раньше не было. <…> Теперь, воодушевленные победой в Сельце, собираются утопить нас в Белом море»[490]. Ранним утром 11 ноября красноармейцы перешли в наступление по обоим берегам Северной Двины. Финлейсон не мог эффективно руководить войсками, т. к. подводный кабель, по которому осуществлялась связь с правым берегом, был разорван снарядом. Интенсивный артиллерийский огонь красных удивил английских офицеров. Айронсайд утверждал, что за первые три дня боев по позициям союзников было выпущено около 4 тыс. тяжелых снарядов. У союзников не было на Двине ни одного тяжелого артиллерийского орудия. 12–13 ноября красные продолжили интенсивные обстрелы блокгаузов, но атаки велись уже не так активно. К союзникам начали подходить подкрепления из других районов. Некоторые американские солдаты впервые почувствовали, что такое настоящая война. В ночь на 13 ноября температура воздуха резко упала. Днем красная Северо-Двинская флотилия ушла вверх по реке, оставив свою пехоту фактически без прикрытия. Получив подкрепление, избавившись от губительного артиллерийского огня, союзники перешли в контратаку. Красные оказывали слабое сопротивление. Они понесли тяжелые потери во время атаки на блокгаузы. Г. Смит писал 13 ноября: «Враг полностью выбит из Тугласа. Леса забиты трупами большевиков. <…> Канадская артиллерия проделала прекрасную работу»[491]. Согласно данным союзного командования, большевики потеряли более 350 человек убитыми, не считая замерзших, союзники – 28 убитыми и 75 ранеными. Непонятно, почему сосредоточив на этом участке фронта превосходящие силы и флотилию, 6-я армия не смогла прервать оборону нескольких блокгаузов, которые были лишены, особенно в первые дни, артиллерийской поддержки? Айронсайд признавал, что, если бы атака на берегах была произведена своевременно, союзная оборона была бы прорвана. Наступление 11 ноября 1918 г., в день окончания Первой мировой войны, оказало на союзных солдат большое влияние.

Советское руководство гордилось тем, что Красная армия смогла атаковать союзников. Несмотря на неудачу атаки, оно не поскупилось на награды. Первой наградой Советской Республики, учрежденной в сентябре 1918 г., орденом Красного Знамени за участие в Северо-Двинской операции, были награждены 35 человек, в том числе командующий бригадой Уборевич и командующий Северо-Двинской флотилией Пронский.

Восточнее Двинского фронта на значительном расстоянии от него в долине реки Пинега небольшие красноармейские части сражались с двумя ротами американцев и начавшим образовываться белым партизанским отрядом. Ожесточенные бои здесь велись в конце декабря 1918 г. Пользуясь затишьем на фронтах, Самойло поручил новому командующему войсками Пинего-Мезенского района И. И. Кудрину начать наступление на реке Пинега. Под его командованием были сосредоточены около 2000 красноармейцев, что значительно превышало небольшие силы союзников. После нескольких боев американские части отступили в город Пинега, предоставив партизанам самим отбивать атаки красных.

Крайним восточным направлением Северного фронта был Печеро-Мезенский край, в котором отряды СО воевали практически без содействия союзных войск. На территории огромного края, на большом расстоянии друг от друга находились деревни и немногочисленные маленькие города, где проживали русские и маленькая народность коми (финно-угорской группы). Край остро нуждался в хлебе, доставляемом из Сибири, т. к. из-за климатических условий своего хлеба было немного. Крестьяне стали охотно вступать в создаваемые подполковником Д. Д. Шапошниковым партизанские отряды. Современный российский историк М. В. Таскаев утверждает: «Основной целью борьбы белых и красных в Печерском уезде осенью 1918 – январе 1919 являлось обладание крупными запасами хлеба в зауральском селе Саранпауле (Ляпино), где был складирован сибирский хлеб, в количестве до 125 тыс. пудов»[492]. 30 октября 1918 г. красноармейцы заняли Ляпино, но не смогли вывезти хлеб. Союзное командование на Севере, несмотря на приказы, получаемые из Лондона, боялось соединения с войсками Колчака, справедливо опасаясь, что союзному командованию придется взять на себя снабжение Сибирской армии Р. Гайды.

2. Боевые действия в 1919 г.

В начале 1919 г. союзные и русские войска значительно превосходили 6-ю армию. На Архангельском фронте насчитывалось 6293 солдата Британской империи, 5203 американца, 1686 французов и 3717 русских. Но, несмотря на увеличение числа русских солдат на фронте, союзное командование продолжало строго придерживаться оборонительной тактики. Айронсайд не понимал, что в гражданской войне с отсутствием сплошной линии фронта, с изменением в настроениях населения и войск оборона смерти подобна. Основной удар Самойло планировал нанести по Шенкурску. Айронсайд решил отдать приказ об эвакуации города, как только заметит «любой обходной маневр противника, какими бы политическими последствиями ни обернулось это отступление»[493]. Уровень командования 6-й красной армии был значительно выше как союзного, так и русского. Красных вынуждала спешить ухудшающаяся стратегическая обстановка: занятие Сибирской армией Перми, сопровождавшееся тяжелыми потерями в 3-й советской армии, наступление навстречу друг другу сибирских и северных отрядов. Хотя в январе 6-я армия получила подкрепление, превосходство было на стороне союзников и русских.

Главный удар по позициям союзных войск под Шенкурском наносила Вельская колонна (1200 штыков с 6-ю тяжелыми орудиями) под командованием Филипповского. Наряду с фронтальной атакой, за сотни верст от Шенкурска в тылу Железнодорожного и Двинского фронтов были организованы две колонны. Со стороны Железнодорожного фронта со станции Няндома удар наносила колонна И. И. Раудмеца (1600 штыков) на расстоянии 190 верст от Шенкурска. Со стороны Северной Двины у села Кодима наступала колонна бывшего унтер-офицера сапера П. А. Солодухина (600 штыков и одно 60-дюймовое орудие) на расстоянии 250 верст от Шенкурска. Одновременно красный партизанский отряд должен был захватить Щеговары и отрезать союзным и русским войскам в Шенкурске путь к отступлению.

Планируя столь сложную операцию окружения, при том что красные колонны действовали на большом расстоянии друг от друга, Самойло прекрасно понимал, что он нарушает все правила военного искусства. Он прямо писал, что полагался в первую очередь «на пассивный характер всего Шенкурского гарнизона и его начальника <…>, рассчитывающих отсидеться в укреплениях города». Он также надеялся на «отличное знакомство с этой местностью наших войск <…>, что действительно труднодоступная местность окажется для местных уроженцев, с их умением приспосабливаться к суровым условиям Русского Севера, вполне преодолимой»[494].

Союзные войска в Шенкурске состояли из батальона 10-го королевского шотландского полка, американского батальона, канадской артиллерийской части, эскадрона ротмистра Бернса, двух русских офицерских рот, русского батальона, формирующегося в Шенкурске, одна рота которого приняла участие в боях. Несмотря на значительное ослабление Красной армии на других направлениях, численного превосходства при наступлении на Шенкурск красным достичь не удалось. Союзными войсками в Шенкурске командовал штабной британский офицер Грэхем.

7 января обстрел союзных позиций, в основном из стрелкового оружия, усилился. 15 января Айронсайд приехал в Шенкурск. Грэхем считал, что красные наступать не будут, но благодаря беседам русского ординарца Айронсайда с местными жителями он понял, что все местные жители убеждены – наступление вот-вот начнется. Видимо, разведка у союзников полностью отсутствовала, если таким образом собирались сведения о противнике. Как только Айронсайд выехал из Шенкурска в Архангельск, ружейный обстрел резко усилился, и, хотя понимал необходимость вернуться «и взять на себя контроль за операцией», он этого не сделал[495].

19 января после мощной артиллерийской подготовки колонна Филипповского начала лобовую атаку передовой позиции в Усть-Паденьге – укрепления на Высокой горе. Перед красноармейцами была поставлена сложная задача – атаковать на открытой местности, увязая в глубоком снегу под сильным артиллерийским и пулеметным огнем. Передовой отряд сумел приспособиться, «надев нижнее белье поверх своих шинелей», по свидетельству Самойло[496]. Айронсайд писал, что из-за этого «различить их на снегу оказалось практически невозможно»[497]. Вслед за передовым отрядом наступали основные подразделения Вельской колонны. За гору Высокую развернулись тяжелые бои. Несколько американских рот под командованием Одгарда (450 человек и 18 пулеметов) отбили все атака противника, потеряв около 50 человек убитыми и ранеными. 20 и 21 января красноармейцы вели усиленный обстрел Усть-Паденьги, но, когда 21 января были замечены приближающиеся колонны, Грэхем 22 января приказал американцам оставить Усть-Паденьгу. Отряд Одгарда отступил в Шенкурск.

По плану операции все колонны должны были достичь позиции для атаки вечером 23 января, а 24 января начать общий штурм города. Самым удивительным в этой операции является то, что, несмотря на большое расстояние, отделявшее друг от друга двигающиеся по труднопроходимой местности колонны, 24 января ровно в 24:00 начался штурм города. Наиболее тяжелая задача стояла перед Северо-Двинской колонной, которая должна была пройти большое расстояние вообще без всяких дорог и провести тяжелое орудие. Неожиданная атака с трех сторон на город, прекращение связи между союзными частями на Двинском направлении внушили Грэхему мысль, что Шенкурск находится в фактическом окружении. 25-го он отдал приказ об отступлении. Местные жители были извещены о нем всего за несколько часов. Удалось вывести из города формирующийся русский батальон. О том, что происходило в Шенкурске, рассказал в дневнике Аркинс: «24.1. <…> Враг обстреливает Шенкурск артиллерийским огнем. <…> Ротный роты “А” сошел с ума от контузии. Пулеметная стрельба и взрывы артиллерийских снарядов слышны повсюду. Ночью нам выдали припасы на три дня. <…> В три часа утра стали уходить из Шенкурска, так как были окружены превосходящими силами большевиков. <…> Вчера они пытались атаковать Щеговары у нас в тылу, но атака была отражена. Они перерезали наши коммуникации между Шенкурском и Березняком, и мы не знаем, что происходит вокруг. Все, что невозможно унести, мы оставили в Шенкурске. Амуниция и склады попали в руки большевиков»[498].

Русское командование критически оценивало действия Грэхема. Марушевский утверждал: «…Шенкурск был брошен без особых к тому оснований <…>. Союзные силы (англо-американцы) не выражали особого желания драться и, когда обнаружился более или менее серьезный натиск, просто-напросто ушли»[499].

В срыве планов полного окружения союзных и русских войск сыграли роль колоссальные склады Шенкурска (см. выше). Ряд ошибок был допущен красным командованием. Если Самойло считал главной целью операции окружение и уничтожение противника, то начальники колонн были убеждены, что их основной целью является Шенкурск. Слабому партизанскому отряду было предписано замкнуть кольцо окружения у деревни Щеговары. Но он с этой задачей не справился, да и не мог справиться.

Со стратегической точки зрения занятие красными Шенкурска не ухудшило положения союзников. Они отступили из Щеговар и заняли удобные для обороны позиции в деревнях Выставка и Китса. Но падение второго по величине города Архангельской губернии произвело отрицательное впечатление на население и войска Северной области. Крестьянам оно показало, что Красная армия способна наносить поражение победителям в Первой мировой войне. Многочисленные беженцы рассказывали в Архангельске, что город можно было удержать и только нестойкость союзников привела к отступлению. Особенно тяжелое впечатление производили рассказы о разгроме Свято-Троицкого женского монастыря, основанного в XVII в., и о массовом изнасиловании монахинь[500]. Ожесточенные бои в Шенкурске понизили мотивацию союзных солдат участвовать в этой войне. Первая мировая война закончилась, военная цензура снята, и солдаты в письмах домой с многочисленными преувеличениями расписывали ужасы своего пребывания на Севере России. Отрывки из писем широко публиковались в прессе.

Одновременно с атакой на Шенкурск красные смогли сосредоточить силы, превосходящие союзников и русских, в районе доли – ны реки Емца. В январе 1919 г. тарасовские партизаны представляли сильное воинское подразделение, насчитывающее более 600 штыков. В конце января части Красной армии начали наступление на Тарасово с востока, юга и запада. Русская армия еще только формировалась, а Айронсайд отказался оказать помощь тарасовцам и тем самым растянуть фронт. Но в лобовых атаках, несмотря на превосходство в вооружении, взять Тарасово не удалось. Тогда красные подтянули 7 полевых орудий и начали обстрел села. Партизаны вместе со всеми жителями отступили в небольшую деревню Средь-Мехреньгу. Село было подготовлено англичанами для обороны, но не могло вместить всех отступивших. Положение тарасовцев было очень тяжелое. В середине февраля в эту деревню прибыл Марушевский. Тарасовцы были собраны у церкви. Марушевский обратился к ним с речью, а затем совещался с авторитетными среди односельчан стариками. Он призывал их сформировать регулярную воинскую часть: «Их страшно пугало слово “мобилизация”. Они все были готовы драться до последнего человека за свою деревню и не могли по своему разумению встать на более широкую точку зрения, не говорю уже о государственных, но хотя бы областных интересах. Тем не менее мы поладили. Я обещал влить их в полк, организуемый для защиты их же района, и не выводить этот полк для операции в другие районы»[501]. В дальнейшем партизаны образовали батальон в 7-м полку, одну из лучших частей в Северной армии, участвовали в подавлении восстания даже в своем полку.

Активность большевиков на этом направлении стала беспокоить союзное командование. Из Мурманска сюда был переброшен Йоркширский пехотный полк. Но еще до прибытия полка, 7 февраля 1919 г. союзники и русские перешли в контрнаступление. В нем участвовали незначительные союзные силы: американская, английская и французская роты. Основной удар наносила французская рота Иностранного легиона, в которой служили русские солдаты и офицеры. Пройдя кружным путем через лес, рота смогла неожиданным ударом захватить большевистскую батарею. Но атака американской роты, первоначально успешно развивавшаяся, была отбита красноармейцами. Американцы отступили по мосту через реку Емца на свои прежние позиции. Вслед за тем красные атаковали легионеров превосходящими силами. Последние не смогли взять с собой захваченные орудия, привели их в негодность и отступили. Из-за недостатка сил атака провалилась.

К концу апреля количество русских войск на фронте значительно возросло, улучшилось их качество. Марушевский отмечал: «Особенно хорошее впечатление производили на меня те роты, которые целиком были укомплектованы новобранцами, т. е. молодыми людьми, не служившими еще по призыву и не испытавшими на практике “свобод”, разложивших армию»[502].

Неудача зимних операций, потеря Шенкурска и Тарасово, тяжелое впечатление, которое эти события произвели в Англии, США, Франции, заставили Айронсайда действовать. Удар было решено нанести в районе реки Пинеги. Большинство солдат, принявших участие в этой операции, были русскими, части Пинежского района под командованием Акутина, в основном бывшие партизаны и сформированный в Холмогорах 2-й отдельный батальон под командованием Чаплина. Они планировали атаковать деревню Труфанагорская. В это же время несколько сот англичан должны были скрытно пройти лесом около 100 верст и неожиданно ударить в тыл красноармейцам у деревни Карпогорская. Наступление русских развивалось строго по плану. Русские прорвали красный фронт у Труфанагорской, взяли несколько сот пленных и заняли ряд деревень. Британская колонна, в которую входили также команды бомбометчиков и пулеметчиков, состоящих в основном из русских офицеров, действовала несколько странно. Благодаря большому количеству подвод, колонна не смогла подойти скрытно к красным позициям. Командир колонны приказал расположиться на ночь в лесу, а утром немедленно отступать. Отступление приняло панический характер, большое количество боеприпасов и продовольствия было потоплено в одном из притоков Пинеги. Айронсайд ни словом не упоминает об этой неудачной операции.

В конце марта и начале апреля 1919 г. усилилось давление 6-й армии на Железнодорожном и Онежском направлениях. Снег утрамбовался, что позволило большевикам наступать с разных направлений, пользуясь оборонительной тактикой Айронсайда, доведенной до абсурда. Красные готовили наступление на Большие Озерки – населенный пункт между Железнодорожным и Онежским фронтами. Его занимал взвод французского колониального батальона. Темной ночью красные без шума подошли к Большим Озеркам и стремительной атакой заняли его, перебив большинство защитников. Захват Больших Озерков сопровождался непрекращающимися обстрелами и атаками позиций американских войск на Железнодорожном фронте. 1 апреля Колберн писал: «Рядовой Кронки закричал: “О Боже! На нас идет миллион!” <…> В течение полутора часов шла непрерывная перестрелка. За это время я и рядовой Беккер практически попрощались с жизнью»[503]. Перед союзным командованием стала трудная задача – необходимо было как можно скорее вернуть Большие Озерки. Этот населенный пункт, занятый красными практически без боя, был хорошо укреплен и представлял собой настоящую крепость. Союзное командование разработало план операции. Для занятия форта были выделены две русские и две американские роты под командованием английского офицера. Атака закончилась полным провалом. Русские и американцы атаковали в лоб. Большевики вовремя заметили наступающую колонну, где все роты были поставлены одна за другой, и открыли сильный пулеметный огонь. Атакующие не выдержали огня и стремительно отступили. Трудно сказать, кто разработал план новой атаки Больших Озерков. Айронсайд приписывает его себе, Марушевский – себе. Главная роль предназначалась второму артиллерийскому дивизиону полковника Барбовича, сформированного французским командованием из русских. Дивизион тяжелой артиллерией начал обстрел села. Красные послали в обход сильный отряд лыжников, сумевших по глубокому снегу зайти в тыл русских войск. Взвод артдивизиона, который с тыла атаковали красные лыжники, почему-то не имел пехотного прикрытия. Артиллеристы быстро развернули орудия и огнем уничтожили красноармейцев. Марушевский писал об этом боевом эпизоде: «Дай Бог, чтобы старые испытанные войска могли воспитать в себе такую героическую стойкость!»[504]

Боевые действия возобновились 25 апреля на Двинском фронте. Большевистское командование установило связь со своими единомышленниками в батальоне 3-го стрелкового полка. Но не присоединившиеся к восставшим батарея, пулеметчики и немногие пехотинцы встретили наступающие большевистские цепи сильным огнем и заставили отступить, а сами отошли в Чешугу, в 6 км ниже по течению (см. выше). Ободренные первым частичным успехом, красные части начали атаку на Чешугу, но русские и американские защитники деревни два дня отбивали все атаки противника и дождались подкрепления – канадской артиллерийской батареи. После мощного артобстрела красноармейцы отступили с большими потерями.

С окончанием зимнего сезона в боевых действиях на Двине большую роль стали играть речные флотилии. В Великом Устюге и Котласе ремонтные бригады восстанавливали поврежденные суда красной Северо-Двинской флотилии. Из Балтийского флота на Двину переводились преданные большевикам матросы, но красная Северо-Двинская флотилия, по сравнению с британской флотилией на Северной Двине, была очень слаба. Историк речных флотилий на Севере описывал ее: «Судовая артиллерия находилась в хаотическом состоянии. Надлежащего наблюдения за орудиями в течение зимы не было, запасные части и самые необходимые приспособления отсутствовали. Орудия были расстреляны до пределов, а запасных не имелось. Механизмы орудий, всю зиму простоявших на открытом воздухе без наблюдения, были попорчены и требовали капитального ремонта»[505].

В это же время английская флотилия пополнялась новыми судами. Осенью 1918 г. в Архангельск прибыли 4 канонерские лодки, а в начале июня 1919 г. – броненосная канонерская лодка «Камбер» и четыре монитора. У английских судов было значительно лучше вооружение, дисциплинированные команды и хороший офицерский состав. Союзники имели несколько авиаотрядов с опытными британскими и русскими летчиками. Лед в верховьях Северной Двины трогался раньше, чем в ее низине. Красное командование рассчитывало, что сможет эффективно использовать это преимущество. 30 апреля красные суда прибыли в район боевых действий. Большевики начали артиллерийский обстрел укрепленных позиций у деревни Кургомень. Они планировали захват деревни и выход к устью реки Вага. Ф. Дума писал 1 мая: «Большевики начали мощную бомбардировку, используя как вооруженные суда, так и наземные батареи, предприняли наземную атаку»[506]. 6 мая американские солдаты смогли радостно записать в дневниках: «Появились наши вооруженные суда. Это может здорово помочь!»[507] 18 мая союзники и русские перешли в наступление. Английские суда и батареи тяжелой артиллерии открыли огонь по позициям красных у Тугласа. Г. Смит писал 18 мая: «Наши военные суда забросали несколько деревень у Тугласа 6– и 3-дюймовыми зажигательными снарядами. Сожгли ряд домов. <…> Русская пехота под командованием полковника Кэролла выгнала большевиков из Тугласа. С нашей стороны потерь нет»[508]. 19 мая, потеряв несколько судов, красная флотилия начала отступление. Увидев отход своих кораблей, стали отступать и красноармейцы.

С окончанием зимы открылась навигация. Можно было подвозить свежие части из Британии и США. Каковы были планы союзников, с одной стороны, и Верховного правителя России адмирала Колчака – с другой? Центральное командование в Лондоне считало, что союзные и русские войска на Севере должны нанести основной удар на Двинском фронте в направлении Котласа, чтобы после его захвата соединиться с наступающей от Перми на Глазьев Сибирской армией Колчака под командованием Р. Гайды. Надежда на порты Архангельска и Мурманска, планы соединения союзных войск на Севере России с Сибирской армией и с чешскими войсками, надежда уговорить их вернуться на фронт кружили голову русским и английским генералам. При этом совершенно не учитывались бескрайние пространства, которые нужно было преодолеть продвигающимся навстречу друг другу войскам, тотальное отсутствие не только железных, но и вообще любых дорог, болотистый характер местности, малонаселенность. Британский военный представитель в России генерал А. Нокс считал, что лучше всего снабжать всем необходимым белые армии можно будет из Архангельска. Этот план привел к тому, что начавшееся в первой половине марта 1919 г. наступление белых армий Восточного фронта развивалось в трех расходящихся и не связанных между собой направлениях. Сибирская армия наступала на Вятку, Оренбургская армия атамана А. И. Дутова – на Оренбург – Казань, Западная армия М. В. Ханжина – на Самару. Армии наступали фактически без связи между собой, испытывая огромные трудности со снабжением. Имеющихся сил едва хватало на одно главное направление. Этим направлением было избрано Пермь – Вятка – Москва. Неверное направление главного удара, назначение командующим Сибирской армией бездарного авантюриста Гайды, не имевшего даже начального военного образования, полная разобщенность между армиями привели к провалу наступления.

Айронсайд, в отличие от своего коллеги Нокса, явно не стремился наступать на восток, навстречу сибирским частям. Ознакомившись с обстановкой на Севере, он понимал, что наступать на этом пустынно-бездорожном направлении будет крайне тяжело. Страхи Айронсайда оказались вполне оправданными, когда передовые отряды Сибирской армии достигли Печерского края. Из Лапино на Печерский уезд наступал батальон князя А. А. Вяземского вместе с ротой чехословаков, а из Чердынского уезда Пермской губернии на Усть-Сысольский уезд – 25-й Сибирский Тобольский полк под командованием полковника А. В. Бордзиловского. 25 марта 1919 г. в районе села Усть-Кожва (современный город Печоры) произошла встреча передовых частей двух армий. Таскаев характеризует ее как «уникальный случай соединения фронтов в истории российской Гражданской войны»[509]. Солдаты Сибирской армии нуждались буквально во всем.

Соединение в далекой и пустынной Печоре не имело никакого стратегического смысла. На основные фронты по таежному краю невозможно было перебросить сколько-нибудь значительные части. Это лишний раз доказывало, что маниакальное стремление русских и английских штабов избрать основным направлением главного удара северное было стратегическим безумием. Это хорошо понимали красные военные специалисты. Н. Е. Какурин писал о бесперспективности наступления Сибирской армии Гайды навстречу русским и англичанам: «Причины эти (бесперспективности северного направления. – Л. П.) <…> заключались, прежде всего, в пространственности театра, которая поглотила собой движущуюся силу удара противника, а затем в климатических и местных условиях, затруднявших ведение операций в течение зимы. Удар белых по Перми оказался обособленным в пространстве, также благодаря и тому обстоятельству, что к моменту его осуществления северный фронт Антанты и белогвардейцев оказался окончательно скованным зимней спячкой»[510].

Для снабжения сибирских частей на Нижней Печоре в районе лесозавода «Стелла Поляре» разместилась британская миссия. Англичане снабжали сибиряков оружием, обмундированием, продовольствием. Осуществлялась модернизация транспортных путей и связи в Печорском уезде. Состояние передовых частей Сибирской армии усиливало опасения Айронсайда. В середине мая, в результате наступления южной группы войск Восточного фронта, начала отход Западная армия Ханжина, а 29 мая – Сибирская армия Гайды. Английское Военное министерство продолжало пребывать в состоянии иллюзий в отношении побед Колчака. 4 июня 1919 г. Айронсайд получил телеграмму из Лондона с фантастическим утверждением: «По нашей последней информации, Колчак попрежнему намерен взять Вятку. Если это случится, то, скорее всего, большевики будут вынуждены оставить всю железную дорогу до Котласа»[511]. Британское военное руководство понимало, что английские части на Севере нуждаются в замене. У. Черчилль решил направить на Русский Север две отборные бригады добровольцев. 26 мая в Архангельск прибыла первая бригада, состоящая из молодых солдат, которые недавно были призваны в армию и не успели побывать на фронте. Айронсайд был в восторге от солдат бригады и ее молодого командира Грогана. 5 июня прибыла вторая бригада добровольцев под командованием Садлера-Джексона. Бригада была также сформирована из добровольцев, но из ветеранов Первой мировой войны. «Газета Архангельских экспедиционных сил» писала о встрече бригады: «В ответ на приветственную речь, генерал Садлер-Джексон сказал, что все понимают ту великую роль, которую русский народ сыграл в борьбе с прусским милитаризмом, и поэтому с признательностью откликнулись на призыв о помощи России, оказавшейся в опасности. Свежие силы сменят тех, кто сейчас находится на передовой, чтобы помочь России воскреснуть и бороться с большевизмом, который, как считают все добровольцы, является куда большей опасностью, чем прусский милитаризм»[512]. Британский командующий, которому больше всего хотелось благополучно провести эвакуацию, решил, что благодаря прибытию двух свежих бригад англичане и русские нанесут основной удар на Двинском фронте: «Если от Колчака придут хорошие вести, русские смогут продвинуться к Котласу, если же новости будут плохими, я оставлю их на позициях, которые они смогут защищать, по крайней мере, до тех пор, пока мы не оторвемся от противника и не погрузимся на суда»[513].

В конце концов, даже высшему британскому командованию стало ясно, что надежды, возлагаемые на Колчака, не оправдались. О том, что войска Колчака отступают, Айронсайд узнавал не только из лондонских сообщений. В Печерском крае, на базе батальона 25-го Сибирского Тобольского полка был сформирован Отдельный Сибирский Печорский полк. В середине июля полк отступил из Печоры, но военнослужащие – печорские уроженцы – отказались уходить и дезертировали из его рядов. В июле верховья реки Печоры заняли войска ВПСО – батальон штабс-капитана Г. П. Алашева (600 человек), он был пополнен бывшими солдатами армии Колчака, и на базе батальона был сформирован 10-й ССП, насчитывавший в октябре 1919 г. 2300 человек.

В соответствии со своими планами, Айронсайд решил соединенными русско-британскими силами провести наступление на Двинском фронте. В нем должны были принять участие солдаты из бригады добровольцев Грогана. 20 июня русские части начали атаку укрепленных позиций красных на высотах в деревнях Топса и Троица. Атака поддерживалась огнем боевых батарей и двух английских канонерок. Совместные действия русской пехоты, английской флотилии и авиации увенчались успехом. Красные были разбиты и отступили. Солдаты СО захватили в плен около 500 человек. Поражение было нанесено и красной Северо-Двинской флотилии. Но наступление закончилось лишь частичным успехом. Английская колонна отборных добровольцев, атаковавших красных с тыла, из-за излишней паники командира колонны, решившего, что его обходят, неожиданно для союзного командования отступила.

После восстания 5-го северного полка и занятие Красной армией города Онега произошел полный разрыв сухопутных связей между Архангельском и Мурманском. Помимо стратегических последствий, это крайне отрицательно подействовало на бригаду добровольцев, увидевших, что те, кого они приехали защищать, все время поднимают восстания. 22 июля ободренные сплошными восстаниями в русских войсках и зная о подготовке восстания на Железнодорожном фронте, красные перешли в наступление без огневой подготовки, в надежде, что со стороны противника их ждет радостная встреча, но этого не произошло. Австралийцы из бригады Сэдлера-Джексона встретили их пулеметным огнем, и они отступили с большими потерями.

В июне русские части нанесли удар по позициям красных на Пинежском фронте, но были отбиты. Британское командование готовило наступательную операцию с целью обеспечить возможность свободного отступления для последующей эвакуации своих войск. Предполагалось через три недели отвести войска в Архангельск, а русским передать передовые линии. Айронсайд писал: «… если наступление увенчается успехом, то большевикам понадобится по меньшей мере три недели для организации и постройки новой линии обороны»[514]. Основной удар наносился на Двинском фронте. Наступление велось по обоим берегам Двины. Для фронтальной атаки использовалась одна четвертая часть войск, а три четверти для атаки с тыла и флангов. У англичан основной удар нанесла бригада добровольцев Сэдлера-Джексона, а у русских – войска под командованием Мурузи. Наступление закончилось полным успехом. Полковник Н. Н. Зеленов писал о нем: «10–12 августа были днем блестящей работы русско-британских отрядов против укрепленной позиции большевиков по обоим берегам реки Двины. Успех был колоссальным. Вся живая сила большевиков была разгромлена. 3000 пленных, вся артиллерия данного района пленена (18 орудий различных калибров. – Прим. автора цитаты.) и множество пулеметов. Дорога на Котлас была свободна»[515]. Войска продвинулись на 20 км. Дозоры русских и британцев проникали за десятки километров от линии фронта, не встретив ни одного красноармейца. Газеты публиковали победные реляции русского командования. Северная армия наконец поверила в свои силы. Но скоро стало известно и на фронте то, что хорошо знали в русском штабе, – союзники уходят!

Мы писали выше о безуспешных попытках Миллера оставить на фронте британских солдат, или добиться отправки на Север частей из иностранных добровольцев, или получить какую-либо материальную помощь. Командующий фронтом, даже столь далекий от его непосредственных нужд, как Миллер, должен был все-таки понимать, что с уходом союзников, прекращением любой материальной помощи, в атмосфере восстаний в войсках и разочарования населения, измученного тяготами бесконечных войн, у него практически не было никаких шансов отстоять Север. Но кроме главной причины его непреодолимого желания продолжать войну без союзников – не подрывать общий фронт белых армий, которые вели успешное наступление в других районах страны, у Миллера были и личные причины продолжать войну. Генерал-администратор разыгрывал из себя полководца. 2 июля 1919 г. Айронсайд сообщил Миллеру о выводе в сентябре-октябре войск Соединенного Королевства. Для Миллера это был страшный удар. В начале августа в Архангельск прибыл основной британский специалист по эвакуациям, успешно проведший эвакуацию союзных войск в январе 1916 г. из пролива Дарданеллы, генерал Д. Роулинсон. Англичане предложили русским эвакуировать все надежные части и гражданское население, которое захочет уехать. Войсковые части можно было направить на любой другой белый фронт или в Мурманск, который после сокращения линии фронта было значительно легче оборонять. Впрочем, Роулинсон, познакомившись на месте с положением дел, считал, что без союзников русские не смогут защитить ни Архангельск, ни Мурманск. В середине августа в Архангельске состоялось высшее совещание русского командного состава, на котором принималось судьбоносное решение – оставаться или уходить. В совещании участвовали: Миллер, Марушевский, новый начальник Генерального штаба генерал М. Ф. Квецинский, командующий Железнодорожным фронтом генерал-лейтенант Н. А. Клюев, командующий Пинежско-Мезенским фронтом генерал-лейтенант П. П. Петренко – прибывшие недавно из-за границы, а также командиры 6, 7 и 8-го северных стрелковых полков подполковник Акутин, полковник А. И. Еленин, подполковник Бродянский и несколько офицеров Генерального штаба. Командующий войсками Двинского фронта генерал-майор Мурузи, командиры 3-го и 4-го стрелковых полков отсутствовали, т. к. их войска вели наступление. Все фронтовые командиры, за исключением Петренко, настаивали на эвакуации, считая, что дальнейшая борьба безнадежна. Они выдвигали следующие причины: «1. Армия Колчака разбита и отступает, соединение с ней невозможно. 2. Союзники уходят, фронт теряет половину бойцов, а с оставшимися 25 тыс. человек удержать колоссальную линию фронта и следить за порядком в тылу невозможно. 3. Во всех стрелковых полках были восстания. 4. Усиливающийся антагонизм в армии, в которой одни части восставали, а другие эти восстания подавляли. 5. Разобщенность фронтов и колоссальное расстояние до баз “без единого солдата в резерве. В случае прорыва одного фронта рухнет все”». Против эвакуации возражали только вновь прибывшие Квецинский и Петренко. Миллер присоединился к их мнению[516].

На следующий день за несколько часов до встречи с Роулисоном русский командный состав собрался вновь. Обстановка была очень нервная, все понимали, что на кону стоит не только судьба области, но жизнь их самих и их подчиненных. Марушевский, считавший, что эвакуация является единственным выходом, но не желая на первом совете навязывать другим свое мнение, молчал. Но на втором совещании его «прорвало». Он объявил собравшимся, что, если решено остаться, «я сам пойду говорить с Айронсайдом с револьвером в руке». Даже через много лет в воспоминаниях он писал: «Имея за спиной силы, вчетверо превышающие силы наличных английских контингентов, и глубоко, искренне англичан не терпевших, можно было уже оставить в разговоре с ними тон почтительных просителей»[517]. С моей точки зрения, такое предложение умного талантливого генерала свидетельствовало только о степени его отчаяния.

В августе и начале сентября британские части снимались с фронта и отводились в Архангельск. Их позиции занимали русские войска. Не всегда русско-британское командование действовало слаженно. Бывали случаи, когда англичане уходили до прихода русских войск, и прибывшие русские части оказывались под огнем красноармейцев. Но в целом смена позиций прошла успешно. 29 августа русские войска начали наступление. Айронсайд удивленно писал о нем: «Его успех превзошел все мои ожидания. Солдаты действовали прекрасно и, похоже, совершенно не робели. Они ничем не напоминали солдат, бунтовавших с такой регулярностью»[518].

Основной удар наносился на Железнодорожном фронте, вспомогательный – на Онежском фронте и в Седлецком районе. Соколов писал о Железнодорожном фронте: «…фронт здесь был шириной в несколько десятков саженей, а справа и слева непроходимые, вернее, трудно проходимые болота и лесные топи. На этом маленьком участке были все черты, свойственные обычной позиционной войне. Три, иногда четыре линии хорошо укрепленных проволочных заграждений, прочные блиндажи, глубокие окопы. Порой жесточайший артиллерийский обстрел. Иногда казалось, что он гораздо более жесток, чем бывал в Великую войну. Ибо снаряды падали на место ограниченное, очень небольшое, с которого не было возможности двигаться ни вправо, ни влево»[519]. На этом фронте в наступлении участвовали 3-й ССП (командир полковник Б. Н. Вулевич) и 6-й ССП (командир подполковник А. П. Глебовский). Фронтом командовал Мурузи. Линию фронта прорвали две роты австралийцев, пожелавших на короткое время остаться на фронте. Добровольский писал об австралийцах: «Воспитанные на охоте на диких зверей, смелые, стремительные, великолепно владеющие оружием, они бросались в атаку, имея обыкновенно ножи в зубах, чтобы в нужную минуту пустить в ход это излюбленное их оружие, наводя на большевиков панику своим видом ковбоев, на которых они были похожи своими круглыми широкими шляпами»[520]. Но на пути наступающих войск находился сильно укрепленный мост через реку Емца. Несмотря на непроходимую местность, солдаты 6-го ССП двинулись в обход. Корреспондент газеты «Северное утро» описал этот бой: «Они с вечера выступили в поход, имея намерение обходным движением зайти большевикам в тыл, две роты <…> за десять верст от моста, причем пришлось перебираться вброд через реку Емца. <…> Люди раздевались догола и по горло в воде пускались вперед на опасное дело»[521]. Большевики в панике взорвали мост, когда многие красноармейцы еще находились на другом берегу. 7 сентября войска фронта захватывают станцию Емца. Белые части начали наступление в сторону города Онега. Небольшой отряд войск – «волчья сотня», состоящий из русских солдат и офицеров-добровольцев, а также 16 шведов, стремительно продвигался вперед. 10 сентября красные оставили Онегу. На Железнодорожном фронте белые войска продолжали успешное наступление. На красных оказывал сильнейшее психологическое давление танк, который красноармейцы видели впервые. 14 октября главная цель первого этапа наступления была достигнута. В результате него в плен были взяты тысячи красных, 22 артиллерийских орудия, много пулеметов. Офицеры поверили, что удалось создать сильную национальную русскую армию. Мурузи объяснял Айронсайду, чем вызваны эти перемены: «Теперь же война стала чисто русской, и солдаты заинтересованы в успехе»[522]. В дальнейшем, по мере продолжения успешного наступления, его уверенность в своих солдатах только возросла. 23 октября, выступая на станции Плесецкая перед солдатами в связи с приездом на фронт генерала Миллера, он заявил: «Я всегда верил в силу и крепость русского солдата. Сейчас мы близки к концу Гражданской войны. Наши армии всюду имеют успех, и положение красных с каждым днем ухудшается. Наши победы на Северном фронте вызвали радость у наших союзников, вынужденных вернуться домой. Они поняли и поверили в возрождение славной русской армии»[523].

То, что Мурузи значительно приукрасил состояние войск СО, показали события на Двинском фронте. Из-за неразберихи со сдачей позиций англичанами русским, подошедший Шенкуровский батальон был встречен пулеметным и артиллерийским огнем. Понеся большие потери, батальон стал быстро отступать. Вскоре это перешло в паническое бегство, охватившее и остальные фронтовые части. Назначенный 25 сентября командовать Двинским фронтом, генерал-майор Данилов описал вставшую перед его глазами картину: «Когда я приехал в г. Холмогоры, мне стали попадаться навстречу баржи, плывшие вниз по течению, лодки, наполненные беглыми с фронта солдатами. Через некоторое время прибыли командиры частей, которые доложили мне, что дело совершенно проиграно, солдаты у них расходятся по домам и бегут в тыл, и нет никакой возможности остановить развал, а тем более остановиться на позиции, и что надо двигаться в Архангельск, так как иначе все попадем в плен»[524]. Действуя где уговорами, а где угрозами расстрела, Данилову удалось собрать части и создать за три дня на реке Шипилиха укрепленную позицию длиной 1,5 версты. На ее правом фланге находились непроходимые болота, а левый упирался в Двину, где активно действовала флотилия Чаплина. Путь красной флотилии преграждали многочисленные мины, поставленные англичанами. Но, несмотря на это, 2 октября красные большими силами перешли в наступление. В атаку пошла большевистская бригада из трех полков. Но Данилов успел создать укрепленную позицию, вернуть уверенность солдатам и офицерам в свои силы. Красные были встречены тяжелым огнем и отступили.

Сентябрьско-октябрьское наступление белых закончилось полным успехом. Но как справедливо писал полковник Н. П. Зеленов: «Но успехи обошлись нам дорого. Ряд прекрасных офицеров и лучших солдат усеяли кладбища села Емецкое и станции Емца никому не нужными жертвами»[525]. Непрерывные тяжелые бои без смены и отдыха, стремительно ухудшающееся положение на других белых фронтах приводили к потере боеспособности даже отборных частей Севера. Игнорируя состояние войск, неутомимые штабные работники Миллер и Квецинский разрабатывали дальнейшие планы стратегических операций, предусматривавшие наступления на большинстве направлений и занятия колоссальных территорий. При этом Квецинский ни разу не был на фронте и совершенно не представлял его сложности. В ноябре начался новый этап наступления. Основной удар наносился на востоке в Коми крае. Особый Вычегодский Добровольческий отряд капитана Н. П. Орлова должен был совершить рейд в глубокий тыл противника на реке Вычегда и захватить Яренск. В районе Усть-Сысольска он планировал соединиться с 10-м ССП, наступавшим из района Печеры. Военные действия должны были разыграться на колоссальной территории, и это при том, что со стороны белых в наступлении участвовали незначительные силы. Главный удар наносил отряд Орлова. Он был сформирован в Архангельске из пленных красноармейцев, коми по национальности, ненавидевших советскую власть. В отряде было 260 человек, в том числе 50 офицеров и унтер-офицеров. Орлов рассчитывал, что, при всеобщем недовольстве местного населения советской властью, численность отряда значительно возрастет. 29 октября без выстрела были заняты Айкино и Шежам. Население восторженно встречало солдат Орлова. Командование 6-й Красной армии сосредоточило на Нижней Вычегде красноармейские части, около 1000 человек, и рассчитывало разбить уступавших им по численности солдат белых. В Усть-Выме путь Орлову преградила красноармейская часть (500 человек). Командир этой части, бывший штабс-капитан А. О. Прокушев, перешедший в этом бою на сторону белых, на допросе в ЧК показал: «Так, противник занял (Усть-Вымь. – Л. П.) без выстрела с нашей стороны и 5 лентами, выпущенными с его стороны»[526]. Из бывших красноармейцев и местных крестьян были образованы новые отряды, продолжившие наступление. 6 ноября Орлов вошел в Яренск. 15 ноября отряд фельдфебеля С. Е. Завьялова занял Усть-Сысольск. Если Орлов наступал стремительно, то гораздо более многочисленный 10-й ССП (2700 человек) действовал крайне робко и активной помощи частям Орлова не оказал.

Командование 6-й армии, хорошо понимая угрозу наступления на Котлас, начало стягивать надежные части. Понимая, что на коми-зырян нельзя рассчитывать, начали формировать части из жителей других районов: батальон из матросов Северо-Двинской речной флотилии, подразделения из запасных батальонов Вятки. Красным удалось добиться значительного превосходства сил над отрядами Орлова. На Яренском направлении красные насчитывали 1402 штыка при 3 орудиях и 14 пулеметах, а на Усть-Сысольском – 1830 штыков. Решительные действия Орлова и уполномоченного ВПСО С. О. Латкина стали вызывать недовольство у местного населения. Только в Яренском уезде Орлов забрал для быстроты передвижения отряда 1400 подвоз с лошадьми, что было воспринято местными жителями крайне отрицательно.

В конце ноября Красная армия перешла в наступление. После тяжелых боев красные захватили Яренск. 2 декабря – Гам и Айкино. Большое влияние на снижение боеспособности белых оказала гибель Орлова. 2 декабря был захвачен Усть-Сысольск, 4 декабря – Усть-Вымь. После захвата 9 декабря Сторожевска наступление остановилось, и фронт стабилизировался. Белые смогли также остановить натиск противника на Верхней Вычегде. 17 декабря началось формирование 14-го ССП на базе остатков отряда Орлова.

В ноябре продолжалось наступление белых на Железнодорожном фронте. В оперативной сводке 14 ноября сообщалось: «6-й ССП молодецкой атакой овладел позициями противника на 373-й версте. Взято 476 пленных…»[527]

Всю осень войска СО вели успешное наступление на Мурманском фронте. В начале осени 1919 г. они составили 5 стрелковых полков. Большую роль в создании боеспособных частей сыграл полковник Л. В. Костанди, командовавший войсками в ноябре 1918 – июне 1919 г. Победные реляции с этого фронта продолжали поступать до начала 1920 г. Подводя итоги осеннего наступления, Миллер отправил Саблину обзор операций: «Главный удар наносился вдоль железной дороги Архангельск – Вологда. На остальных фронтах, в том числе Мурманском, операции имели второстепенное значение. В главном направлении все задачи первого периода наступления выполнены, большевистские части разгромлены, занят весьма важный для нас узел дорог – станция Плесецкая. <…>, особенно подчеркиваю, что настроение войск и населения бодрое, полное уверенности в победе и не вызывает никаких опасений»[528]. В декабре, за исключением Двинского фронта, активных боев не велось, войска Северной области укрепляли свои позиции, готовясь к весенним боям. Попытка наступления, предпринятая на Двинском фронте, закончилась полным провалом. Квицинский отдал приказ о переходе в наступление, несмотря на обоснованные возражения командующего фронтом генерала Данилова. Наступление провалилось.

Красное командование основное внимание обращало на события на юге, востоке и на западе страны. Командующий 6-й армией Самойло писал: «Зимой 1919–1920 гг. 6-я армия была занята формированием и обучением новых частей и отправкой их на другие фронты, срочно требующие подкрепления»[529]. Агония режима адмирала Колчака, разгром Северо-Западной армии Юденича, стремительное отступление Вооруженных сил Юга России показывали, что Гражданская война скоро закончится победой Советской Республики. Солдаты Севера явно начинали чувствовать, что они остаются последними защитниками Русского государства. Генерал Данилов писал: «В декабре месяце, по мере откатывания Добровольческой армии от Орла, в частях Северного фронта стала ощущаться нервность, неуверенность в борьбе с большевиками, сознание одиночества в этой борьбе и своей малочисленности»[530].

Население Севера все больше и больше уставало от бесконечной войны, от все новых призывов в армию и от колоссальных повинностей. А об ужасах большевистского господства в крае, где их успели почувствовать немногие, начали забывать. Жилинский писал о трудностях жизни населения в 1919–1920 гг.: «Секрет развала кроется во многих причинах и прежде всего в том, что 54-тысячный состав армии <…> был непосилен для населения ¾ Архангельской губернии <…>. Напряжение населения было таково, что для обслуживания транспортов гражданскими властями, за неимением трудоспособных мужчин, часто привлекались женщины, иногда находившиеся в последнем месяце беременности»[531].

Даже в эмиграции Миллер не понял, что он и Квецинский разыгрывали военные операции как партии на шахматной доске, не имевшие никакого отношения к реальности. Он с гордостью писал: «Северные стрелки на всем фронте от финляндской границы до Урала успешно продвигались вперед»[532]. Он так и не признал, что, бесконечно расширяя линию фронта, северные войска в случае малейшего успеха красных не успеют отойти к Мурманску и Архангельску. Зима 1920 г. показала всю эфемерность успехов.

Глава VI. Экспедиция «Полярных медведей». Американцы на Русском Севере

1. Первые впечатления

Что чувствовали солдаты армии США на Русском Севере? Как воспринимали страну, в которой оказались? Как они относились к местным жителям? Как перенесли суровую северную зиму? Были ли они рады тому, что вместо страшной бойни на Западном фронте оказались в условиях полупартизанской войны со значительно меньшим числом жертв? Как складывались отношения американцев и русских? Как союзники американцы и британцы относились друг к другу? На эти вопросы я попытаюсь ответить на основании дневников и воспоминаний участников экспедиции «Полярных медведей».

В начале сентября 1918 г. на Север были переброшены 339-й пехотный полк армии США и его вспомогательные подразделения (батальон 310-го инженерного полка, 337-й полевой госпиталь и 337-я полевая рота), входившие в состав 85-й дивизии, остальные подразделения которой были направлены на поля сражений во Францию. 339-й полк состоял из призывников и добровольцев штатов Мичиган и Висконсин, поэтому его называли «детройтские парни». Солдаты и офицеры были абсолютно уверены, что их отправят воевать во Францию, а т. к. антинемецкая пропаганда в США становилась все ожесточеннее, они рвались в бой с немцами. Надо отметить, что, несмотря на море информации о той страшной, невиданной в истории человечества войне, «детройтские парни» и близко не представляли себе, с чем им предстояло там столкнуться. Сержант австралийской армии Дж. Келли, прибывший в составе английской армии на Русский Север, воевавший долгое время на Западном фронте, писал в воспоминаниях: «Янки были очень зелеными, слабо понимая, что такое война, и ничего не знали об ужасах боев во Франции. Самое громкое, что они слышали в своей жизни, – хлопок пробки от бутылки шампанского. Опустошение, массовая концентрация артиллерийских орудий – колесо к колесу – бомбы и гранаты размером от яйца до 60 фунтов, пулеметные батальоны, танки, грязь и колючая проволока, хлор и горчичный газ, а самое отвратительное – орды крыс, пожирающие разлагающиеся трупы, миллионы вшей и крадущаяся смерть в качестве постоянного спутника. Это и был ад на земле, называемый в официальных сводках – Западным фронтом.

По контрасту, этот побочный конфликт в Арктике был войной луков и стрел для тех из нас, кто испытал ужасы Франции и Галли-поли. Как и всякая партизанская война, она состояла из ружейных перестрелок, метания гранат, минометного огня, небольшого количества арт-огня. <…> США имели на всех фронтах около 5 тыс. человек (автор имеет в виду Русский Север. – Л. П.). С сентября 1918 по апрель 1919 г. они потеряли 104 человека убитыми и около 500 человек ранеными[533]. Просто для сравнения 5-я австралийская дивизия во Франции в битве при Фромеле 19 июля 1916 г. потеряла за одну ночь 5500 человек убитыми и ранеными»[534].

В самом начале экспедиции в море на кораблях, доставляющих американских солдат из британских портов на Русский Север, вспыхнула эпидемия испанки, унесшая в 1918 г. множество жизней. Согласно официальным американским данным, от испанки умерли 68 солдат. В дневниках американских солдат описывается, что происходило на кораблях. Г. Смит писал 26 августа: «Довольно много умерло на борту от испанки»[535]. Солдат 339-й инженерной роты Пауль Рейдмахер сразу после отплытия на корабле из Ливерпуля отметил в дневнике: «На соседнем судне 2 человека умерли и их похоронили в море»[536]. Но испанка продолжала косить американских солдат и на земле. Солдат Джон Пирс писал: «07.09.Солдат из роты “С” умер в воскресенье. <…> Всего похоронили 8 человек на правом берегу Двины. <…> Похоронили одного из роты “А”. Еще один умер из роты “Б”. Мы спешно покинули это место в 5 утра в пятницу»[537]. Во много раз больше было заболевших. 6 сентября Смит записал: «Стали на пристань в Бакарице и разгрузили судно. 43 человека, включая и меня самого, госпитализировали с испанкой»[538].

По прибытии в Архангельск, город произвел на большинство американцев неприятное впечатление. Им не нравились проливные дожди, непроходимая грязь, жуткие антисанитарные условия, нищета населения. К. Шу писал в дневнике: «3.9. Увидели русский берег в 7 утра. Берега голые и пустынные. Ощущение, что мы отправлены в ссылку»[539]. А вот впечатления Ф. Куерса: «8.9. Мы видели бродивших по городу свиней. Мне кажется, Архангельск самый грязный город, нами увиденный»[540]. Плохая погода усиливала мрачное настроение. Фрэнк В. Дума писал 6 сентября: «Готовились к параду 6 сентября, но его отменили из-за сильного дождя. <…> На борту около 500 больных»[541]. Однако это впечатление разделяли не все, например, Рейдмахер пришел от города в восторг: «Архангельск – это самый лучший город, к которому мы пристали с тех пор, как пересекли океан. Очень приятный и чистый. Много красивых церквей с позолоченными куполами»[542].

Наряду с погодой, поразила американцев и нищета местного населения. Куерс 6 сентября отмечал: «Русские жители собрались вокруг нас и стали доедать из мусорных баков». 10 сентября он получил первое увольнение в Архангельск: «Пошел на концерт в парке. Девушки, женщины и дети облепили каждого американца как мухи и клянчили еду»[543]. Его воспоминания носят особый характер из-за презрительного отношения автора к местным жителям, а голодные женщины и дети вызывали лишь раздражение. Э. Аркинс писал 5 сентября: «Здесь очень нуждаются в хлебе. Как только с корабля кидают хлеб, русские бросаются к нему и начинается свалка»[544]. Подполковник медицинской службы Э. Терстон, плывя на пароходе по Ваге, описывал местное население: «…Жители были любопытны и доброжелательны. Одеты они были очень бедно, иногда одежда практически не прикрывала тело. Часть из них была удивлена тем, что мы не говорим на их языке, некоторые даже не знали, для чего нужны доктора. Другие же, узнав, что плывет госпиталь, спешили к судну, чтобы попросить медицинского совета»[545].

Но санитарное состояние населенных пунктов Терстона поразило: «Исакогорка (маленький ад) – это деревня, расположенная на болоте с 2 тыс. населения. Все помещения в ней заняты. Перенаселенность связана с большим количеством беженцев из Москвы и Петербурга и из других, захваченных большевиками территорий. Улицы затоплены грязью от 12 до 18 инчей глубиной. Запах разлагающихся останков животных, затхлой воды и фекалий в домах и на улицах»[546].

Американские солдаты небольшими частями были переброшены на различные т. н. фронты Северного края. Какие трудности их там ожидали?

В первую очередь климат. Уже в ноябре были первые случаи обморожения. Куерс писал: «30.11. Стало так холодно, что каждую ночь кто-то из ребят отмораживал себе ноги и пальцы»[547]. Аркинс записывал в дневнике каждый день одно и то же: «20.11. Холодно и снег. 21.11. Очень холодно». Но и до наступления морозов ситуация была немногим лучше: «Сплошные дожди и непролазная грязь»[548]. Шу описал свой первый бой: «20.9. Большевики открыли по полю сильный артиллерийский огонь. Всю ночь мы провели на холме без укрытия под непрерывным огнем. 21.9. Все еще на холме. Промокли до нитки. 23.9. <…> Всю ночь идет проливной дождь. У нас нет укрытия. Закрылись в плащ-палатках – еще хуже, вода стекает по шее и скапливается под полами плаща»[549].

К трудностям ведения боя в условиях русской зимы солдаты тоже оказались не готовы. Командир роты 339-го полка Дж. Стонер писал: «Мы вступили в бой вдоль Петроградской дороги, окруженной болотами. <…> Болота под снегом не замерзли, и солдаты часто проваливались по пояс, несмотря на полярную обувь, эта борьба с арктической средой очень затрудняет бой»[550]. Любые обычные действия на войне на Севере часто превращались в сверхзадачу. Вот как вспоминал об этом Шу: «Ночи чудовищно холодные. У некоторых ребят пальцы рук примерзали к оружию, и их приходилось отрывать буквально с мясом. Поверьте – это очень тяжело – зарядить, выстрелить и перезарядить ружье при температуре ниже 30. Желание есть, но пальцы не слушаются»[551]. Лейтенант американской медицинской службы Генри Кац описывал зимнюю атаку: «5.12. Вышел с боевым отрядом, состоящим из американцев и русских, для того, чтобы выбить большевиков из оккупированной Кодимы в 57 верстах к востоку от Шенкурска. У нас имелась однофунтовая пушка, но она замерзла и не работала. Замерзли все наши пулеметы, так что нам пришлось вернуться в Шенкурск, не сделав ни одного выстрела»[552]. Уже в ноябре исполнять обязанности часового становилось настоящей пыткой: «Выстоять на посту больше 30 минут был невозможно, я сам подменял их иногда», – писал 24 ноября Ф. Дума[553].

Сочетание осенней грязи и ранних ноябрьских морозов действовало на солдат подавляюще. Появились первые случаи отказа выходить на позиции. Дума писал в дневнике: «13.2. Ребята из роты “Д” идти отказались и пролежали в грязи всю ночь. Пули постоянно свистели над головой. К утру еще похолодало, и грязь стала замерзать. Мы ужасно мерзли». Случаи обморожения участились. «13 янв. вышли из Чамовой в 6 утра, 30 градусов ниже нуля, шли всю дорогу, прибыли в Туглас в 5 вечера. Я обморозил кисть руки, не заметил, пока не пришли в казармы. Сильная боль, на улице ночью собачий холод. 14 янв. Туглас. На руке как ожоги, страшная боль»[554], – пишет в дневнике Шу.

В отличие от французов в 1812-м и немцев в 1941-м, союзные солдаты в России были достаточно хорошо экипированы, насколь – ко это возможно в зимних условиях Русского Севера. В полевом дневнике солдата Л. Флеминга из роты «А» перечисляется стандартный набор осеннего обмундирования американского военнослужащего: «1. Полупалатка с шестами и кольями. 2. Два одеяла. 3. Костюм теплый (нижнее белье). 4. Две пары носков. 5. Одно полотенце. 8. Печка. 9. Комбинезон с капюшоном, шапка»[555]. Дума 26 октября получил зимнюю одежду: «…шубу, шапку, кожаный камзол и шарф, шерстяной шлем, варежки»[556]. Всем раздали специальную зимнюю обувь, созданную по проекту известного британского полярного исследователя Э. Шеклтона, приехавшего в Северную область в конце 1918 г. Обувь прозвали «ботинки Шеклтона», но она все же не полностью защищала солдат от местных холодов.

Наряду с проливными дождями и непролазной грязью осенью, 30–40-градусными морозами зимой, солдаты столкнулись с еще одной проблемой – невероятным количеством паразитов. Австралийский сержант Перри, прибывший в Мурманск в составе английских войск в июне 1918 г., записал в дневнике 5 июля: «Три мили шли пешком через лес. С комарами творится что-то страшное. Они просто сводили с ума до тех пор, пока мы не разгрузились и не надели большие сетки, из-под которых с той поры и не вылезали». 11 июля он с радостью записал: «С комарами стало полегче»[557]. Но комары – это сезонное явление, тараканы и клопы – постоянное. Терстон 18 сентября 1918 г. описывал свою поездку на буксире по Северной Двине: «…сели на маленький грязный русский буксир. Количество тараканов и клопов было неимоверное. Во время еды приходилось внимательно следить, чтобы они не попали в пищу»[558]. Но были и другие насекомые. На медицинском судне с русской командой по реке Ваге 25 октября 1918 г. он отплыл из Шенкурска в Березник: «Проснулся от вшей, зажег свечку и нашел их значительное количество»[559].

Помимо болотистого характера местности, огромное количество паразитов объяснялось чудовищным антисанитарным состоянием практически во всех населенных пунктах, где были союзники, за исключением ряда богатых кварталов Архангельска. Терстон посетил госпиталь в большом селе Березник: «Госпиталь представлял собой 5-комнатное бревенчатое строение с туалетом, примыкавшим к кухне. Не было вырыто никакой ямы, поэтому фекальные массы падали прямо на землю около ступеней в задней части здания. Отходы образовали уже такую кучу (вода высохла), что часть ее отваливалась и скапливалась во дворе около ступеней. Вокруг двора, примыкавшего к госпиталю, пройти и не вляпаться в фекалии было просто невозможно»[560]. В этом госпитале лежали американские и шотландские солдаты. А вот его описание русского гражданского госпиталя в двух милях на северо-запад от Березняка: «Состояние здания было вполне приемлемо», но «все кишело различными паразитами и тараканами, так что их приходилось соскребать со стены и выбрасывать в специальный контейнер. Туалеты, как принято у русских, внутри здания, переполнены»[561].

Непривычным было и внутреннее убранство домов. Э. Аркинс описывает обычный дом в русской деревне: «Практически у всех в углу избы висит <…> икона. <…> Спят на печах из кирпича вместо кроватей. Никакой мебели, кроме скамеек, расставленных вдоль стен комнаты. Зажигают огонь в печах поленьями, когда они прогорят, на уголь ставят еду и запекают в золе»[562]. Многое из увиденного напоминало американцам о далеком прошлом своей страны. Куерс писал: «Мы остановились в доме у русских на целый день. Это был сельский дом. Они выращивали немного льна и ржи. На наших глазах девочки пряли лен, так, как это делали наши прабабушки, а пожилая женщина молола рожь. Это тоже делалось вручную с помощью двух камней»[563]. Но антисанитарное состояние домов поражало Терстона: «Санитария в этих местах чудовищная. Амбары находятся в конце помещения, вернее, между домом и кухней. Сеновал обычно на одном уровне с кухонным полом. Во многих домах в нем проделана дыра и используется в качестве туалета. Часто это просто двухдюймовая загородка около порога. В самых лучших южных деревнях это может быть закрытый туалет между амбаром и кухней. Никакой дыры не вырыто, отходы выбрасываются прямо на амбарный пол, зловоние вокруг этих домов самое ужасное»[564].

Тяжелые условия проживания, резкое ухудшение питания в 1917–1918 гг. сделали местных жителей легкой добычей испанки, завезенной в эти края солдатами экспедиционного корпуса. «Русские солдаты, похоже, не могли сопротивляться болезни, видимо, в связи с плохим питанием за последние четыре года», – отмечал в своих записках Рассел. Страшная картина открылась ему в деревенских домах: «Посетил дом, в котором в одной из комнат обнаружил больного отца, в соседней – труп его жены и двух детей. В другой деревне на 4 семьи 24 больных, из них 8 с пневмонией. Вот поверхностное описание одного из крестьянских домов. Семья из 6 человек, все больны, включая 8-летнего ребенка. Он тоже с температурой, но мечется, пытаясь помочь остальным. Все спят в одной комнате, трое на полу, чем-то напоминающем самодельный плот. Сказали, что уже три дня им никто не готовил еду. 8-летний ребенок пытается приготовить чай. Та же комната служит и кухней, и столовой. В ней два окна, и оба законопачены»[565].

2. Отношения с местным населением

Одним из способов общения американцев с местными жителями была торговля – двигатель прогресса. Все американские солдаты жаловались на плохое питание. 1 октября Шу пишет: «Сегодня болен, как собака. Каждый день кормят холодными консервами из солонины и галетами. Вода гнилая, на борту нет возможности ее вскипятить, курева нет, 25 человек из нашей роты пластом лежат на палубе, больны»[566]. Об этом же пишет и Аркинс: «Наш рацион довольно скуден. В основном солонина и сухари. На ужин все, что нам дают – это сухари с чаем без молока и сахара, офицеры же получают поджаренный хлеб с яйцами и беконом, варенье, молоко и сахар»[567].

Улучшить или разнообразить рацион американцы пытались различными способами, например, меняли или покупали продукты у местного населения. Сержант Дж. Келли объяснял, как это происходило: «У гражданского населения совершенно не было фабричных продуктов питания, но первичных хватало. У нас же был недостаток последних. Мы обменивали джем, тушеную говядину, сахар, чай, муку на свежие овощи, рыбу и молочные продукты. Местные всегда шли с охотой на эти сделки (не всегда, об этом ниже. – Л. П.). И мы за свои продукты получали хороший товар. Все это позволяло нам неплохо питаться и поднимало настроение, так как лучшее, на что мы могли рассчитывать до того, как устроились здесь, были замороженные австралийские кролики с рубленными овощами»[568].

Местные жители быстро разобрались, в чем нуждаются союзники, и резко подняли цены на эти продукты. Аркинс писал с удивлением в мае 1919 г.: «Все еще в Усть-Морже. Заплатил за одно яйцо 5 рублей (25 центов)»[569]. Но иногда с местными не удавалось договориться и в начале экспедиции. 18 сентября Шу записал: «…голодные как медведи <…> был вынуждены знаками объяснять местным, что нам нужно. Ничего не достали». Американцы никогда в жизни не сталкивались с продовольственными проблемами и склонны были их сильно преувеличивать. Иногда солдаты самой богатой страны мира превращались в толпу попрошаек. Тот же автор писал: «23.9. <…> Голоден как два медведя. 24.9. <…> Ищу хотя бы какую-нибудь еду, но что-либо достать, даже самое необходимое, почти невозможно. Наконец, с помощью знаков и мимики выпросил у местных пару галет, кусок сахара и кусок пирога из репы. Сразу все съел». Больше всего поражает, что ни одного случая грабежа местных жителей в воспоминаниях не приводятся, да и местные на это не жаловались. Таких случаев, видимо, не было, хотя союзные склады, и в первую очередь английские, американские солдаты разворовывали с большим удовольствием, в мгновение ока превращаясь в банду грабителей. Большим успехом пользовался алкоголь. Экспедиция на Север проходила накануне принятия в США сухого закона, и алкоголь американские солдаты, в отличие от британских или французских, не получали. Далеко не все американцы занимались грабежом складов, но в ряде воспоминаний это основная тема. Куерс записал в Архангельске 13 октября 1918 г.: «Получили ложные сведения о подписании перемирия. Это было в 12 часов ночи. Я охранял войсковую лавку в ИМКе. В этот вечер мы вытащили 36 ящиков шотландского виски, 10 ящиков джина “Гарден”, 20 фруктовых пирогов, 22 ящика фруктовых консервов, 40 тыс. сигарет. На следующий день все наши офицеры и солдаты были пьяны. Несколько дней никаких проверок не было. 16.10. Ребята немного протрезвели и поняли, что это был обман (слухи о перемирии. – Л. П.), поэтому я опять пошел охранять»[570]. Несколько поражает размах американского алкоголизма, такое количество виски и джина могло бы свалить с ног целый полк, а не то что небольшую роту. Но за два дня все выпили, и автор пошел опять, если так можно выразиться, охранять. С дисциплиной, видимо, были определенные проблемы, если офицеры пили вместе с солдатами. 23 октября Куерс вновь пишет о «приятном» поручении: «Опять охраняли лавку Красного Креста. Мы столько наворовали в британской лавке, что начали в России набирать вес». Воровством алкоголя автор и его однополчане занимались при каждом удобном случае. 15 мая он записал: «Украли ром у английского конвоя и надрались»[571].

Если не удавалось украсть алкоголь и продукты со складов, то американцы покупали нужные товары непосредственно у англичан. Из многих воспоминаний явствует, что жестокое пьянство процветало не только среди солдат, но и среди офицеров (см. выше). Куерс описал в дневнике своего пьяницу майора: «6.1.1919. Около 23:00 майор Доноху опять набрался рома, пришел к нам в часть и попросил нашего капитана дать ему несколько человек, чтобы форсировать реку. Наш тоже был пьян и сказал ему, пусть берет столько людей, сколько нужно. Он получил всю нашу роту. Начали с реки Мазай, но, не останавливаясь, переправились через реку и остановились в миле от Кодыша. Мы выбили большевиков и захватили город»[572]. Пили и англичане: «…Мы вышли на линию огня и вытащили 4 тяжелораненых, – описывал Куерс бой у Мессинской 29 декабря 1918 г. – Принесли их в госпиталь. Потом пошли искать британского медбрата и врача. Нашли их у госпиталя пьяными. Поэтому стрелки роты “Е” вынуждены были сами ухаживать за ранеными»[573].

Но союзники не только покупали продукты. Многие солдаты и офицеры думали о будущем и приобретали на Севере товары, которые можно было выгодно продать однополчанам или дома. Торговля настолько захватила солдат, что в английском языке появилось новое слово «сколькинг». Покупали меха, валенки, ценные вещи. Шу писал 15 мая: «…приобрел золотую 5-рублевую монету на память, заплатил за нее сторицей. Прикупил еще несколько старых русских монет»[574]. Для торговли союзники часто покупали русскую валюту, т. к. местное население готово было ее менять по очень выгодному курсу. «В настоящее время, – писал сержант Пэрри, – за один английский фунт дают 48 рублей, однако, если у человека есть один фунт стерлингов, он может на рынке получить за него 120 рублей. Это поднимает ценность английской валюты в местных условиях»[575]. Богатые люди, многие из которых подумывали об эмиграции, с удовольствием приобретали валюту, а товары, которые англичане покупали у крестьян и охотников, те предпочитали отдавать за рубли. Торговые отношения были налажены.

А как же относись американцы к своим союзникам – русским военным?

В первую очередь нужно отметить недоверие, которое испытывали американцы к солдатам Северной области. Сержант Пери описывал свои впечатления от восстания в Архангелогородском полку в начале декабря 1918 г. (см. выше): «Господи, не повезло нам, мы делали свое дело на протяжении 4 лет для того, чтобы оказаться в этой гнилой катавасии, и я представил себя, идущим на фронт с группой вот таких парней, которые были внутри прочного здания с оружием в руках и побежали при первом же выстреле»[576]. Не доверяли американцы даже отборным частям, созданным англичанами в основном из русских офицеров, под командованием британцев, как, например, Славяно-Британскому легиону. Шу писал 13.03.1919: «Они (шотландцы. – Л. П.) <…> скоро займут передовую, которую мы сейчас удерживаем, они в свою очередь получат подкрепления солдат Славяно-Британского легиона. <…> Я не очень уверен, что Славяно-Британский легион чего-то стоит»; и о появившейся на фронте русской части: «…к нам присоединился взвод русских. Хорошо, что их поместили в центре наших отрядов, с моей точки зрения, все они тайные большевики», а о присланных на фронт в марте 1919 г.: «…вновь прибывших русских распределили на противоположном берегу реки, хорошо, что не рядом с нами, уж лучше быть в одиночестве, чем вместе с ненадежными союзниками». Смеется он и над бурными заявлениями русских солдат, только что прибывших на фронт: «Несколько русских (или большевистских) минометчиков отправлялись в Туглас, было много криков и клятв, как они “покажут” врагу. Мы знаем, как они “покажут” врагу – выйдут с белыми флагами»[577]. Но в некоторых воспоминаниях о небоеспособности русских частей чувствуется настоящая горечь. Дума записал 25.04.1919 о сдаче русскими Тугласа, взятие которого стоило американцам много крови: «Большевики атаковали Туглас утром. Там был расположен полк белых русских. Они схватились с большевиками и постепенно оставили город. Теперь большевики напротив, на той стороне реки. Шесть месяцев тяжелой работы пошли насмарку»[578].

Преувеличено-презрительное отношение к русским союзникам соседствует у авторов дневников с преувеличено-восторженным отношением к врагу – солдатам Красной армии. Сержант Келли утверждал: «В противоположность всей пропаганде, которую вы когда-то слышали, Красная армия не состоит из большевистского сброда, а хорошо вооружена, обучена, а ее солдаты не второразрядные бойцы»[579]. Шу, описывая один из боев за Туглас в ноябре 1918 г., с уважением говорил о своих врагах: «Ночью была предпринята попытка захватить мост, мы были к этому готовы. Много большевиков погибло, мы слышали, как их офицеры выкрикивали приказы взять мост. Но это было чистое самоубийство. Я снимаю шляпу перед мужеством некоторых большевистских солдат»[580]. Преувеличенные восторги перед красноармейцами, так же как и преувеличенная критика небоеспособности солдат Северной области, с нашей точки зрения, объясняется одним очевидным фактом. Никаких особых успехов ни союзники в целом, ни американские части в частности не добились, хотя им противостояли значительно меньшие и плохо вооруженные подразделения Красной армии. Американцы считали, что они ничего не добились в этой войне из-за «плохих» русских союзников, «героической» Красной армии, плохого британского военного руководства, небоеспособности шотландцев, из-за жуткого холода и плохого снабжения. Виновны все, кроме героических «парней из Детройта». Поражает искренняя уверенность «детройтских парней», что они сражались с противником, во много раз превосходящим их по численности и вооружению. Об этом писали почти все авторы дневников. Куерс описал 30 декабря 1918 г. большевистскую атаку: «Их было где-то 400 человек, а нас 35»[581]. Со временем противник превращался в большевистские полчища. 22 мар – та 1919 г. Куерс так описывал бой на Железнодорожном фронте: «Когда майор Николас понял, каково численное превосходство противника, то сказал, что 250 бойцов не могут противостоять 10 тысячам»[582]. Аркинс, один из наиболее объективных авторов дневников, также оказался в плену слухов о колоссальном превосходстве большевиков. Он писал 30 ноября 1918 г.: «Вчера во время вылазки группы из 60 человек, ее окружили 700 большевиков, пятеро наших погибло». Он верил и в другой миф, широко распространенный как в различных белых армиях по всей России, так и среди солдат союзников. «9.12. <…> Из рапорта: 500 большевиков тренируются в деревне в 50 верстах от Шенкурска под командованием немецких офицеров»[583]. На основании подобных слухов агентство «Associated Press» сообщало: «Архангельск. 3 марта. <…> В 30 милях южнее в месте слияния Ваги с Двиной начиная с февраля враг укрепляет позиции и вооружается. Численность войск на Ваге и Двине 3:1, и у большевиков преимущество в вооружении»[584]. Каждый рассказ Гордона Смита – героическая сага об атакующих полчищах большевиков и небольшом отряде американцев, героически отбивающем атаки[585]. К. Шу с горечью отмечал: «Я всегда думаю, зачем нужна эта экспедиция? Один человек должен биться за десятерых. Мы не можем, сидя в окопах, заменить вышедших из боя»[586]. У автора явно разыгралась фантазия. На Северный фронт отправляли мобилизованных крестьян Севера, которым совсем не хотелось воевать за большевиков. В течение всей войны численное превосходство было на стороне союзников и ВССО.

Не только в дневниках, но даже в официальных документах, описывающих бои, каждая сторона во всех войнах преуменьшает свои потери и преувеличивает потери противника. Но воспоминания некоторых солдат 339-го полка и на этом фоне уникальны. Большевистские полчища несли колоссальные потери, а видимо, у заколдованных от пуль американцев потерь было значительно меньше. Число офицеров в красноармейских частях тоже сильно преувеличивалось. Гордон В. Смит описывает бой 3 марта 1919 г.: «Пленные большевики рассказывали, что 700 большевистских солдат и 60 офицеров атаковали это место, которое удерживали около 90 американцев». На Северном фронте офицеров было много в подразделениях, созданных союзниками, в русских ротах Французского иностранного легиона, в Славяно-Балтийском легионе. Но во всей Красной армии не было ни одной части, где соотношение солдат к офицерам было 12:1.

Как же складывались обычные человеческие отношения между американцами и местными жителями? Как они воспринимали друг друга? Аркинс, описывая бедность, тяжелые условия жизни, подчеркивал положительные человеческие качества местных селян, иногда несколько преувеличивая: «Люди здесь дружелюбные и стараются помочь, как могут, но нам мешает незнание местного языка. <…> Население, видимо, очень религиозно, и церкви, искусно построенные, являются самой главной частью деревни. <…> В обращении друг с другом вежливы. При встрече снимают шапки и пожимают друг другу руки. Я видел даже детей, пожимающих руки друг другу. Наше представление в Америке о грубых русских манерах в корне неправильно. У меня здесь складывается совершенно другое впечатление, хотя, конечно, трудно судить об этом, не зная языка»[587]. Воспоминания большинства участников экспедиции «Полярных медведей» полны восторженных описаний русских церквей. Пауль Рейдмахер писал 22 марта 1919 г.: «На следующий день прошли еще 30 верст и добрались до Емецкого (современный Емецк. – Л. П.), вполне симпатичная деревушка с очень красивой церковью на берегу реки Двина»[588]. Нравился солдатам и внутренний вид православных деревенских церквей, церковная служба, так непохожая на то, что они видели дома в протестантских храмах. Л. Аркинс писал 9 ноября 1918 г.: «Сегодня вечером был на службе в русской церкви. Похоже на богослужение на католическо-римской мессе – нет скамеек или стульев, ни органа, никакого музыкального инструмента, но женщины поют с исключительной гармонией»[589].

При длительном пребывании в деревнях хорошие отношения с местными жителями налаживались. Шу писал 1 января 1919 г.: «Нам хорошо в маленьком Чамове. У нас здесь появились друзья. Мы нравимся местным, они – нам. Только представьте себе: горстка янки в маленькой деревне. Сами себя обеспечиваем пропитанием и делимся нашими скудными запасами с крестьянами. Нравится ли это крестьянам? Думаю, да, и это взаимно». Тот же автор писал в деревне Моржегоры на Двине: «Крестьяне относятся к нам как к данности или как к неизбежному злу, точно не знаю, по крайней мере внешне они довольно дружелюбны и иногда даже пытаются помочь»[590].

Но отношение к русским менялось как по мановению волшебной палочки, когда американцы и австралийцы сталкивались с городскими зажиточными жителями, особенно это касалось женщин. К деревенским жительницам большинство солдат относились презрительно, часто вообще их за женщин не считали. Австралийский сержант Келли писал: «Крестьянки и другие женщины работницы все были стандартного типа. Невысокие, коренастые, с круглыми формами, они весь год носили теплую зимнюю одежду, что делало их похожими на живые мешки с соломой, с тыквами в верхней части. Эти женщины работали кайлами и лопатами вместе с мужчинами, были возницами. <…> Трудились в судовых командах и выполняли и другие работы. Все это было для нас необыкновенно. Поначалу мы склонялись к тому, чтобы распространить на них те обычные любезности, которые считали естественными по отношению ко всем женщинам, но тем самым настолько их смущали, что быстро приспособились к русской манере обращения с ними»[591]. К. Шу следующим образом описывал деревенских девушек: «Начал официальную проверку “барышень” (русское слово, написанное английскими буквами. – Л. П.). Вполне удовлетворительно, не лучше и не хуже других селянок. Средняя крестьянская девушка в возрасте на выданье необычайно сильная и выносливая. Трудно назвать их элегантными или хоть в чем-то напоминающими изящных западных мисс»[592]. Но, познакомившись с русскими женщинами в Архангельске и Шенкурске, «детройтские парни» таяли от восторга и писали о них в преувеличено-восторженном тоне. Тот же Келли, так презиравший простых русских женщин, потерял голову от встреч с представительницами элиты: «В поразительном контрасте с этим некоторые представительницы аристократии и высших слоев общества относились к числу самых красивых женщин, которых я когда-либо видел. Они были со вкусом одеты и обладали прекрасными фигурами»[593].

Но Келли провел всю русскую кампанию в Мурманске и Архангельске, а солдаты, воевавшие на фронте, были в полном восторге от русских женщин, встретившихся им в небольших городишках. Дума был отправлен на неделю в апреле 1919 г. с фронта в пулеметную школу в маленький городок: «В городе несколько симпатичных девочек, которых мы впервые встретили в России, – писал он в дневнике. – У нас свидания почти каждый день, некоторые неплохо говорят по-английски. <…> Было так хорошо! До смерти не хочется возвращаться!» Бои для американцев закончились, и Дума в составе своей части прибыл в Архангельск для отплытия на родину. Он так мечтал вернуться в свой родной штат Мичиган, но то, что он увидел в Архангельске, несколько убавило его тоску по родине: «Еще увидели цивилизованно выглядевших девочек в обычных платьях и синих чулках. Это приятно. Я собираюсь как можно скорее с кем-нибудь из них познакомиться и, может, немножко заняться любовью». Но конец дня ему принес большое разочарование: «Нас явно собираются отправить домой»[594].

Знакомство с представителями архангельской элиты запечатлелось в памяти союзных солдат и офицеров на всю жизнь. Сержант Перри описывал вечер в доме последнего городского головы С. С. Александрова 24 декабря 1918 г.: «Меня пригласили в русский дом на Рождественский праздник. Пришел туда и оказался в прекрасном доме». О хозяевах: «Кажется, это очень приятные люди. <…> Мадам Соне понравилась моя австралийская шляпа. <…> Сел за стол в 10 часов. Нас попросили вести себя так, как будто мы отмечаем Рождество дома. Там была Рождественская елка с электрическими огнями. Выглядела замечательно <…> мы начали танцевать, и я немного поучил Соню танцевать рэгтайм, но моя нога сдала, я уселся и стал улучшать мой русский и Сонин английский. Соня была типичной русской и говорила обо всем очень откровенно, во многом к моему смущению…» Придя домой, он запишет: «Я провел лучший вечер за время моей солдатской службы». На следующий день феерический праздник продолжился: «Сегодня вечером мадам пригласила меня на концерт и танцы в A. S. C. Меня тоже приглашают на ужин. 6 часов вечера. <…> Мадам настаивает, чтобы я ее эскортировал во время перерыва (русский обычай) <…>, я заметил красивую танцующую, и она меня заметила. Она хочет, чтобы ее представили мне. Конечно, сказал я, пожалуйста. Мы потанцевали, и она попросила, чтобы я проводил ее домой». На следующий день он с восторгом пишет в дневнике: «Боже мой! Как прекрасно мы, британцы, проводим время, просто великолепно!»[595]

Наверное, солдаты и офицеры, сидящие в блокгаузах при сорокаградусном морозе, разорвали бы его на части за эти слова! Бедный сержант попал в то общество, в которое ему ни за что не попасть в Австралии или в Англии, да еще красивые, молодые, богатые женщины буквально вешаются ему на шею. Есть от чего потерять голову.

Для союзных войск в России специальных борделей, следующих за армейскими частями, командование не создавало. Но солдаты на фронте сами решали свои половые проблемы. Некоторых из них вполне устраивали деревенские женщины, которым, учитывая острую нехватку мужчин в связи с войной и тяжелое материальное положение, солдаты союзных войск казались миллионерами, и они часто сами искали сближения с ними. Но постепенно американские солдаты начинают входить во вкус прелестей деревенской жизни. После более близкого знакомства с «барышнями» Шу с удовольствием вспоминал: «Сегодня свободен. Пошел на русскую вечеринку. Имел трех “барышень” (девушек). На большее меня не хватило. Все девочки полногрудые, хорошие, сильные и пышущие здоровьем. Хорошо провели время»[596].

В своих воспоминаниях многие писали о необыкновенной красоте северной природы, о белых ночах и полярном сиянии. Дума, проплывая по Двине, записал в дневник 10 сентября: «Некоторые виды очень красивые и восхитительные закаты», и уже покидая Россию: «Прибыли утром в Мурманск. Очень красивые виды канала, берега покрыты скалами. Я проснулся среди ночи и видел полночное солнце»[597]. Но светло на улице было не только белыми ночами короткого лета. Сержант Перри записал 19 октября в Архангельске: «Снегопад прекратился, и на улице просто чудесно. Светит луна, светло, как днем. Все выглядит прекрасно»[598]. А сельский житель Гордон Смит отмечал 24 мая: «Прекрасная погода для фермеров, совсем нет темноты. Солнце садится в 11:00 вечера и всходит в 1:30 утра»[599].

3. Отношения с англичанами

Мы подробно описали на основании дневников членов экспедиции «Полярных медведей» отношение американцев к русским. А как складывались отношения между союзниками? Как относились американцы к главным участникам союзной кампании на Севере, под чьим верховным командованием они сражались, – к британцам? Крайне редко в воспоминаниях можно встретить положительные отзывы о британских солдатах или офицерах. Как ни странно, наиболее отрицательно относились к британцам солдаты из Австралии – британского доминиона. 8 августа, вскоре после прибытия в Архангельск, сержант Перри писал в дневнике: «У всех ребят отвращение к тому, чем кормят. Русских кормят лучше, чем нас. Но так уж водится у британцев»[600]. В худшем случае, далеко не всегда, британцев кормили как русских, а очень часто значительно лучше, но утверждать, что русских кормили лучше, нужно сильно не любить англичан. Другой австралийский сержант Келли приписывал эти чувства американцам. В воспоминаниях, написанных в 1979 г., он писал: «Но главным источником раздражения для этих людей (американцев. – Л. П.) тем не менее был тот факт, что они находились под командой британских офицеров. Хотя это была союзная экспедиция, командование состояло полностью из британцев. Эти т. н. союзники ненавидели Британию и все английское. Поскольку я также был прикреплен к их полку со специальным заданием на несколько недель, у меня был отличный шанс получить представление об их чувствах из первых рук. Ни один немец никогда не пел гимн своей ненависти с большей страстью, чем эти янки»[601]. Автор явно преувеличивает. Мы познакомимся ниже с тем, что писали американские солдаты, отношение их было отрицательным, но о ненависти, которой был переполнен сам австралийский сержант, говорить не приходится. Один из разделов воспоминаний он назвал «Британские офицеры». «В России я был постоянно под командованием английских офицеров (шотландцев, ирландцев или валлийцев среди них не было. – Прим. автора). Это были типичные английские офицеры, идеальные для строевых занятий. Если подчиненные правильно отдавали честь, маршировали в ногу и правильно обращались с оружием, то их считали дисциплинированными, отличными солдатами. Боевая дисциплина, инициатива и импровизация – вот атрибуты победоносных войн. Эти “парадные” офицеры не беспокоились о подобных пустяках. Все это дает мне основание сказать, что я не видел ни одного английского офицера, которого отнес бы к категории лидера или вдохновителя для своих подчиненных»[602].

Но некоторые случаи, о которых пишут американцы, удивляют. Куерс писал в Архангельске в октябре 1918 г.: «В 12 часов ночи вызвали в патруль, так как роту “С” отправляют на фронт. Во время обхода нашел около барака для британских офицеров ящик, на котором написано: “Из США, для ребят, отправляющихся на фронт”. Что там было, не знаю, но он был большой и к тому времени, когда я там оказался, британцы его уже опустошили»[603]. То, что все снабжение находилось в руках британцев, способствовало распространению подобных слухов.

Британцев обвиняли во всем. Шу писал в Тугласе 15 января 1919 г.: «Все, чем располагает наш медицинский персонал, – это 9 пилюль. Медицинские запасы на нуле. Еще одна предусмотрительность британцев <…>. 12.2. <…> Медицинские запасы отсутствуют, еще один британский просчет»[604]. В дневниках встречается критическое отношение к боевым качествам солдат Соединенного Королевства. Л. Смит 13 мая 1919 г.: «Небольшой патруль большевиков проник в Верхнее Тутино, бросил в бараки несколько ручных гранат и открыл по нам минометный огонь. Королевских шотландцев не стоило посылать на фронт, солдаты они никудышные»[605]. Презрительное отношение к ветеранам Первой мировой войны ничего, кроме улыбки, вызвать не может. Когда американцы и шотландцы действовали совместно, вчерашнее недоверчивое отношение сменялось уважением, как писал Дума 10 декабря 1918 г.: «Лейтенант Милс назначил меня сегодня возглавлять два шотландских боевых патруля <…>. Пытался отбиться, т. к. шотландцы часто сбегали, но не получилось. Вышли в 18:00, в 23:00 вернулись. Меня поставили в пункте наблюдения вместе с двумя шотландцами. Я был приятно удивлен тем, как они действовали. Это был самый лучший патруль, с которым мне когда-либо приходилось работать. Все действовали как часы»[606]. Шу также с большим уважением пишет о шотландцах, вместе с которыми сражалась его рота: «На берегу горит дом, он освещает окрестности и наши посты. Мы лежим пластом, шотландцы стоят всю ночь»[607]. Но некоторые отзывы американцев о шотландцах весьма своеобразны, как, например, об их алкоголизме. Во время одного из боев, писал Шу, пулемет системы «Виккерс» перестал стрелять: «…надо сказать в защиту “Виккерса”, что кто-то, или янки, или шотландцы, вылили залитый в него ром и добавили простую воду. Проявляя лояльность к роте “В”, решили, что это шотландцы, так как им на три дня задержали поставку рома»[608].

Американцы очень любили подчеркивать любые случаи неповиновения в британских частях и желание их скрыть британским командованием. Г. Смит писал 3 марта 1919 г.: «Королевскому Ливерпульскому полку в Кице было приказано выдвинуться вперед и прорвать осаду большевиков, но они отказались (и англичане не назвали это мятежом! – Прим. автора.)»[609]. И как последним аккордом этих сложных отношений между союзниками была драка между американцами и англичанами в Мурманске, накануне отъезда из России, описанная Смитом: «17.6. Прибыли в Мурманск в 7:30 утра. Была драка с английскими солдатами, суда которых стоят на пристани. Обошлось без жертв»[610].

Американцы совершенно не понимали, зачем их послали в эту холодную и негостеприимную страну. Они рвались в бой на Западном фронте, а их загнали в далекий край, с совершенно непонятной целью. Зачем они здесь? Шу выразил впечатление большинства американцев: «Интересно, зачем мы здесь? <…> что за гнилая дыра, в которую нас загнали?»[611] Им говорили, что они должны бороться в первую очередь с немцами и финнами, а затем с немецкими союзниками – большевиками, которых ненавидит большинство русского населения. Но действительность сильно отличалась от этой картины. Они не увидели ни одного немецкого солдата. Им пришлось воевать в тяжелых условиях против Красной армии и с ужасом убеждаться, что большинство местного населения и даже часть солдат вооруженных сил Северной области их ненавидели. Особенно возросло возмущение солдат союзников после окончания Первой мировой войны. Рота 339-го полка после заключения перемирия направила петицию в Конгресс США: «Мы убеждены, что Архангельская экспедиция, если когда-то и была необходима, то сейчас не может быть оправдана ни с гуманной, ни с военной точки зрения»[612]. В. Макензи писал домой: «Почему нас еще долго держали в тренировочных лагерях, в то время, как наши товарищи были отправлены во Францию? Почему мы, представители настоящих патриотов Детройта, поддерживали британскую экспедицию?»[613] Это был проклятый вопрос для солдат союзников. Зачем? «Прошел слух, – пишет в феврале Шу, – что рота ливерпульцев отказалась выйти на позиции, хотят знать, за что воюют. Вопрос непростой, у нас правда не было времени над ним задуматься, но и на нас влияет неопределенность»[614]. Солдатам часто не хватало просто информации. Сержант Теодор Колбе по возвращении домой в марте 1919 г. в интервью корреспонденту газеты «Детройт ньюз» говорил: «Люди постоянно ждали от офицеров информации, которая могла бы их поддержать морально, но единственное, что они получили, это циркуляр, подписанный лордом Милнером – британским военным министром»[615].

4. Возвращение домой

Но что делают американские солдаты в России, не понимали не только они сами, но и государственные деятели США. Англичанам удалось с трудом уговорить президента США Вудро Вильсона направить войска в Россию, хотя бы только для боев с немцами, помощи чехословакам и охраны железных дорог и тыловых сооружений. При всем отрицательном отношении президента к большевикам, отношение его к различным антибольшевистским режимам было немногим лучше. В письме близкому другу, одному из представителей США в России полковнику Хаузу Вильсон писал, что «обливается кровавым потом» при мысли, что делать в России. Он говорил, что как только начинает обдумывать русскую проблему, то она расползается на куски «точно ртуть под моим прикосновением»[616]. Как писала современный американский историк Бетти Миллер-Унтербергер, Вильсон опасался, что любое вмешательство в Россию, даже с целью спасения чехов, будет признано антибольшевистским и нарушит 6-й принцип из знаменитых «14 принципов» Вильсона[617]. Отправленная в марте 1919 г. из Парижа в Россию небольшая делегация американских дипломатов во главе с В. Буллитом была очарована Лениным и Троцким. Буллит писал Вильсону, что в России «нельзя создать ни одного правительства, кроме социалистического». Он утверждал, что сторонники Ленина так же умеренны, как и другие социалисты. Буллит был убежден, что, если победят Колчак или Деникин, произойдет еще более кровавая чистка. То, что он писал о Ленине, может восприниматься как анекдот: «Весьма поразительный человек – откровенный, прямой, добродушный и простой, но также гениальный, с большим юмором и ясностью мысли»[618]. При таких взглядах руководства США вести пропаганду среди американских солдат в России было некому. Солдаты были даже лучше осведомлены о том, что представляют собой большевики, сталкиваясь со случаями их нечеловеческой жестокости к местному населению или к военнопленным[619].

«Полярных медведей» ждала дома торжественная встреча. В Детройте Комитет по организации встречи возглавлял мэр Детройта Франк Кузенс. Сенат штата Мичиган проголосовал о награждении участников экспедиции серебряным кольцом, а раненых – медалью работы Пауля Маншипа. В мае 1930 г. в пригороде Детройта в парке Белой Капеллы был воздвигнут памятник полярному медведю. На обелиске – слова Стефана Декатура: «Наша страна в отношениях с другими странами не всегда стоит на верной стороне, но это наша страна»[620]. Попытка участия в борьбе с одним из самых страшных террористических режимов в истории человечества была признана ошибкой.

Глава VII. Почему в 1919 г. финны не заняли Петроград?

Выдающуюся роль в разгроме красных финнов, которых поддерживали тысячи русских солдат и матросов под командованием русских офицеров, сыграл главнокомандующий финской армией генерал К. Г. Маннергейм. Швед по происхождению, не знавший финского языка, создал за короткое время армию, разгромившую красных финнов и поддерживавших их русских солдат и матросов. Генерал ненавидел немцев, которых финское правительство пригласило принять участие в освобождении страны. Но к моменту высадки в Ханко немецкой Балтийской дивизии под командованием генерал-майора графа Р. фон дер Гольца основные силы красных уже были разбиты. В освободителе Финляндии финский и русский патриотизм сочетались органически и не противоречили друг другу. Много лет живший и служивший в России, для которого русский язык стал вторым родным языком после шведского, человек консервативных взглядов, он с ужасом наблюдал за развалом страны после революции 1917 г. Он был одним из немногих русских генералов, не присягнувших Временному правительству и при этом сумевших остаться на службе в армии[621]. Уже весной 1917 г. Маннергейм предпринимал попытки начать борьбу со все углубляющейся революцией. В марте, возвращаясь из отпуска в Петрограде, где он чуть не стал жертвой расправы со стороны революционных толп, он пытался уговорить командующего Румынским фронтом генерала В. В. Сахарова возглавить контрреволюционное движение. С генералами П. Н. Врангелем и А. М. Крымовым Маннергейм обсуждал планы похода на Петроград, но они с горечью констатировали невозможность осуществления этого плана, т. к. все железные дороги находились под контролем советов. Соотечественник генерала М. Франк, служивший вместе с ним, описывает возвращение с генералом в декабре 1917 г. из Одессы в Финляндию: «Было исключительно “модным” среди одичавшей солдатни вытаскивать офицеров из поездов, и после этого процесс бывал короток. Большинство офицеров снимали погоны, но Маннергейм на это не соглашался и ехал в полной генеральской форме с царскими вензелями на плече»[622].

23 февраля он обратился к финскому народу с посланием, ставшим историческим: «По прибытии на Карельский фронт, я приветствовал отважных карел, мужественно сражавшихся с Лениным и его жалкими прихвостнями, которые с Каиновой печатью на лбу напали на собственных братьев. <…> Я клянусь именем финской крестьянской армии <…>, что не вложу меча в ножны, прежде чем законный порядок не воцарится в стране, прежде чем все укрепления не будут в наших руках, прежде чем последний ленинский солдат и хулиган не будут изгнаны как из Финляндии, так из Беломорской Карелии»[623]. Часть территории, которую финны считали своей, – Беломорская Карелия с XIV в. входила в состав Великого Новгорода. Для финнов территория, населенная родственными карелами, стала одной из тем национальной культуры: эпос «Калевала», сюита великого финского композитора Яна Сибелиуса «Карелия», исторические поэмы, созданные на основе «Калевалы». В марте 1918 г. отряд шюцкора начал наступление на Ухту – центр карело-финского сепаратизма и подошел к Кандалакше, угрожая Мурманской железной дороге. Для отражения удара выступил небольшой отряд красноармейцев и немногочисленные англо-французские подразделения. Но основными войсками, защитившими подступы к Мурманску, были двухтысячные части финских красногвардейцев под командованием одного из лидеров красных финнов Оскара Токои. Но в этом достаточно своеобразном сочетании красные финны сражались вместе со своими естественными союзниками большевиками и частями Антанты для отражения белых финских отрядов, поддерживаемых Германией. В начале августа 1918 г. в Архангельске произошло еще более невероятное событие. Отряд финских красногвардейцев (120 человек) под командованием Токоя сыграл основную роль в белом перевороте, накануне высадки в городе союзных войск (подробнее об этом см. выше). Положение, при котором финские большевики свергают власть русских большевиков, возникло в результате того, что русских большевиков во всем мире воспринимали как ставленников германского империализма. Такую запутанную ситуацию было трудно найти даже в столь богатой любыми неожиданностями Гражданской войне в России. В 1928 г. генерал Ч. Мейнард, командующий союзными войсками в Мурманске, писал: «…те, кто отвечал за ее проведение (операции союзных войск на Русском Севере. – Л. П.), обнаружили себя в таком сложном и запутанном клубке политических интриг, что многие из его нитей до сих пор остаются нераспутанными»[624].

Ряд историков, как финских, так и русских, считают, что главной целью Маннергейма было освобождение России. Вейо Мери писал: «Целых полгода Маннергейм тщетно искал в России и в Финляндии правые реакционные силы. Именно этим он занимался в декабре 1917 г., курсируя между Петербургом и Гельсингфорсом. В самой Финляндии ему пришлось собственноручно создавать такие реакционные силы. А сделав это, ему надо было сначала с оружием в руках освободить Финляндию и только потом думать об освобождении Петербурга. Возможно, этим-то и объясняется, почему он с такой необычной для себя быстротой провел освободительную войну – освобождение Финляндии было первым шагом в осуществлении его истинной миссии»[625].

Не слишком ли смелым является это утверждение? Получается, что Финляндия была для него не более чем подготовительным этапом к главной цели: освобождению и восстановлению монархической России. Правда ли это? Относился ли Маннергейм столь восторженно к старой России, было ли свойственно ему некритическое русофильство, как писал Т. Массарик о некоторых чешских политических деятелях? Для ответа на эти вопросы рассмотрим, что говорил по этому поводу сам Маннергейм, и проанализируем его деятельность.

То, что Маннергейм стремился к активному участию финской армии в освобождении Петрограда, не подлежит ни малейшему сомнению. Все его слова и дела это подтверждают. Ему во много раз была ближе блистательная Россия прошлого, чем современная Финляндия. Со свойственным ему честолюбием Маннергейм хотел сыграть роль всемирного масштаба и остаться в истории не только маленькой Финляндии. Он неоднократно подчеркивал простую мысль, что любая Россия, белая или красная, будет империалистической, а красная будет представлять для Финляндии еще большую угрозу, чем белая. 28 октября 1919 г., в то время, когда Деникин продолжал победное шествие к Москве, а Юденич стремительно приближался к Петербургу, Маннергейм писал в письме своему близкому другу, польской княгине М. Любомирской: «Здесь (в Европе. – Л. П.) социалисты теряют единство, а в России большевики ежедневно теряют территории. К сожалению, сейчас неизвестно, что лучше: Россия большевистская или новая Россия; обе будут равно неудобны соседям, особенно маленьким. Русские ничему не научились и ничего не забыли, несмотря на то что они пережили, и я предвижу, что мы скоро должны будем считаться с Россией еще более империалистической и националистической, чем когда-либо, которая захочет соединить массы и заставить забыть внутренние неурядицы ради великой идеи реставрации старой Руси»[626].

В воспоминаниях Маннергейм писал: «По моему мнению, Финляндия, так же как Польша, не могла уклониться от участия в организованной против большевиков акции. Более того, в данной ситуации это участие казалось мне обоснованным. Участие в операции, в результате которой район Петербурга стал бы базой стабильного и здорового правительства новой России, могло способствовать созданию прочной основы для создания дружественных отношений в будущем. А отказ от участия мог легко вызвать антифинские настроения новых руководителей государства, с которым Финляндия находится в соседстве. Однако решающим в моей позиции было глубокое убеждение, что если сейчас большевики не будут побеждены, их власть вскоре станет угрозой для всего мира и для Финляндии в том числе. Я должен был принимать во внимание ту опасность, которая грозила Финляндии, попади она под власть большевиков, в результате постепенного поглощения или в результате поддержанного с Востока переворота. Решение этой проблемы в будущем было бы, без сомнения, более дорогостоящим, чем теперь, когда инициатива была в руках руководителей здоровых сил русского народа (имеются в виду белые генералы. – Л. П.) и противная сторона переживала многочисленные материальные и психологические трудности»[627].

Как видим, он не питал никаких иллюзий в отношении страны, где провел столько времени и сделал блестящую карьеру. Как мало кто из современников, Маннергейм предчувствовал идущую от России опасность, независимо от образа правления в стране, но считал, что в состоянии ее предупредить. Он продолжал: «К сожалению, невозможно избежать столкновений с этой Россией – рано или поздно это произойдет. Невозможно заставить ее исчезнуть и заменить на карте большим белым пятном, и в этих обстоятельствах лучше рыцарским жестом, как, например, освобождением Петербурга, создать положительную исходную ситуацию для будущих отношений. Поэтому я опечален, когда вижу, как моя страна проявляет неловкость, в то время когда армии генерала Юденича угрожают разгромом у ворот Петербурга и не пользуются моментом, чтобы помочь ему»[628].

В этих откровенных словах переплетается многое, главное – обеспечить будущее своей страны, к этому примешивается и желание рыцарским жестом спасти Россию от красных, что заставит в будущем русских руководителей чувствовать себя обязанным маленькой Финляндии на много десятилетий вперед, и, конечно, желание избавить мир от красной опасности. В его словах поражает некоторая наивность, в XX в. ждать благодарности от политиков довольно странно, тем более от русских. Но Маннергейм не собирался оказывать эту помощь безвозмездно. Он выдвигал ряд условий, самое главное из которых – немедленное признание независимости Финляндии. 21 июля Миллер в телеграмме к министру иностранных дел Колчака И. И. Сукину перечислял требования Маннергейма в ответ на участие стотысячной армии в освобождении Петрограда: «1) признание полной независимости Финляндии. 2) уступка порта в Печерской губе. <…> Рассмотрение в особой конференции, впоследствии, форм самоопределения некоторых карельских волостей, населенных элементами, тяготеющими к Финляндии, причем Финляндия никаких завоевательных целей ни сейчас, ни впоследствии не преследует»[629]. Во время переговоров, которые Маннергейм вел по отдельности с Юденичем и Марушевским, он требовал и более серьезных уступок. Миллер телеграфировал Колчаку: «На очереди стоял вопрос о нейтрализации Балтийского моря, дабы Россия не могла держать там флота, опасного для Финляндии»[630]. Но русские отказались принять это требование, и вопрос о Балтике было решено отложить на будущее.

Маннергейм до 25 июля 1919 г. оставался регентом, т. е. по существу правителем Финляндии. Но 1 марта 1919 г. состоялись выборы в парламент. Неожиданно для регента больше всего мест в парламенте получила социал-демократическая партия (120), буржуазные партии – в общей сложности 129 мест, но даже самая сильная из них – Аграрный союз – имела в парламенте только 42 представителя. Основной задачей нового парламента было утверждение конституции. Конституционный кабинет в мае 1919 г. подал на рассмотрение ее проект: Финляндия становилась президентской республикой, но с большой зависимостью президента от парламента. Маннергейму удалось добиться ряда изменений, усиливающих президентскую власть. Президент получал право распустить парламент и назначить новые выборы. Он имел ограниченное право вето. Маннергейм был категорически против избрания президента парламентом, что сводило идею президентской республики на нет. После долгих переговоров он согласился на компромисс – первого президента изберет парламент, но в дальнейшем его будут избирать всенародным голосованием на двухступенчатых выборах. Маннергейм оказался перед сложным выбором. Перед ним стоял вечный чисто русский вопрос: что делать? Он мог утвердить конституцию, распустить парламент в надежде, что в следующем его составе у него будет больше сторонников, и начать наступление на Петроград, но это означало государственный переворот. Согласно новой конституции, президент не имел права объявлять войну. Предыдущая конституция Финляндии XVIII в. предоставляла ему такое право. Маннергейм был готов на переворот. На встрече с представителями партий парламентского большинства он запугивал собравшихся угрозой завоевания большевиками Финляндии, в случае если ему не дадут возможность в ближайшее время освободить Петроград, и заявлял: «С вас шкуру сдерут живьем, вот увидите. А я как-нибудь выкручусь». Уговаривая собравшихся, утверждал, что освободительная борьба еще не закончилась, и если не будет решающего сражения у Петрограда, то всем присутствующим придется «положить свои головы на плаху.»[631]

Но Маннергейма поддержала только Национальная коалиция (28 мандатов). Когда генералу сообщили о результате совещания представителей фракций большинства, он заявил: «Что же, в таком случае я иду утверждать форму правления. Солдату без поддержки политической партии в политике делать нечего»[632]. Отказ большинства правительственной коалиции свидетельствовал об их нежелании, чтобы Финляндия участвовала в походе на Петроград. 17 июля 1919 г. Маннергейм подписал проект новой конституции. Идея участия финнов в этом походе не получила поддержки и союзников в Версале. Маннергейм просил руководство Антанты обеспечить безопасность финских берегов Балтийского моря, предоставить крупный денежный заем и поставку современного оружия. Хотя Франция поддержала финнов в этих вопросах, но Соединенное Королевство было решительно против. А так как согласно соглашению между союзниками район Балтики входил в сферу британских интересов, то возобладала английская точка зрения. Марушевский писал, что, когда в июне 1919 г. он сообщил Айронсайду о том, что его посылает ВПСО для согласования с финнами вопроса об участии финской армии в наступлении на Петроград, он был удивлен реакцией последнего: «Айронсайд обнаружил <…> полное неудовольствие. Он говорил мне, что я не должен вмешиваться в политику <…> и что я не должен ехать». Другие английские генералы также пытались отговорить его от этой поездки. Особенно негативное впечатление на него произвела встреча с генералом Г. Гофом – главой английской военной миссии в Скандинавии. Он пытался внушить Марушевскому мысль «о полной неспособности Финляндии выставить в данный момент сколько-нибудь значительную армию, снабженную всем необходимым». У Марушевского были противоположные сведения. Он писал: «Я сразу увидел в нем (в Гофе. – Л. П.) опасного и влиятельного противника всех тех задач, с которыми я приехал в Гельсингфорс. Именно здесь я понял, что английская “игра” с Северной областью кончена и что со стороны Гофа будет сделано буквально все, чтобы самостоятельная работа области не была поддержана Финляндией»[633]. В нотах 7 и 20 июня 1919 г. Высший совет Антанты сообщал Маннергейму: «…руководство Антанты не имеет ничего против операции финских войск, если таковые будут организованы». Он назвал этот ответ «чисто платонической декларацией, которая не могла иметь никаких последствий»[634]. Российский историк В. И. Голдин писал об английской политике в отношении похода финской армии на Петроград: «…здесь и собственные финансово-экономические проблемы, и противодействие широких общественно-политических сил внутри страны вмешательству в русские дела, и нежелание оказывать помощь одной из сторон – участниц соглашения, и опасения усиления Финляндии (создание Великой Финляндии), и восстановления России (единой и неделимой), которые могли составить конкуренцию англичанам, прежде всего на Балтике и др.»[635].

Определенную роль в противодействии походу финнов на Петроград сыграли финансово-экономические проблемы. Великобритании пришлось бы затратить миллионы фунтов стерлингов на перевооружение финской армии, на отправку британского флота в Балтийское море. Внутри страны усиливалось движение под лозунгом «Руки прочь от Советской России!». Но его поддерживала только часть британских рабочих. Однако невозможно согласиться с тем, что Британия опасалась усиления Финляндии и восстановления России из-за страха конкуренции с ними. В ближайшие годы и Финляндия, и Россия могли строить свои отношения с Великобританией, выпрашивая у нее помощь, и никакой конкуренции составить ей не могли. В отношении Финляндии могло действовать желание наказать ее за сотрудничество с немцами, но Маннергейм был в этом неповинен. Свержение большевистского режима для военного министра Черчилля превратилось в навязчивую идею, и он предпринимал для этого энергичные усилия. Но большинство руководителей страны, в первую очередь премьер-министр Д. Ллойд Джордж, были к этому времени уверены, что все усилия Британии, направленные на помощь противникам большевизма, кроме как к восстаниям полков Северной армии и убийствам английских офицеров, ни к чему больше не привели. Они считали, что широкие народные массы в России поддерживают большевиков и борьба с ними невозможна.

Хотя у плана стремительной атаки финской армии на Петроград было много противников в Финляндии и Европе, Маннергейм, пользующийся полной поддержкой армии и шюцкора, осуществил бы его, если бы руководство белой России приняло условия, о которых мы писали выше. Как же относились лидеры белых к планам Маннергейма? Практическим всем без исключения была свойственна политика «непредрешенчества». Все важные вопросы жизни страны, ее государственное будущее, аграрный вопрос, судьба многочисленных национальностей откладывались на потом, на время после победы, когда будет собрано народное представительство. Эта ошибочная политика дорого обошлась белому движению.

Национальный вопрос был всегда болезненным в России. Он особенно обострился в годы революции и Гражданской войны. Многие нации и народности, как, например, эстонцы или латыши, никогда раньше и не мечтавшие не то что о независимости, но даже об автономии, создали свои национальные государства. Собственного государственного устройства захотели в районах, всегда раньше считавшихся русскими: Дон, Кубань, Сибирь. Многие русские относились к этому отрицательно, наблюдая, как их вчерашние друзья и знакомые с родным русским языком вдруг объявляли себя украинцами или сибиряками. Достаточно вспомнить отношение великого русского писателя М. Булгакова ко многим новым украинцам. Поэт В. П. Мятлев написал язвительные стихи о распаде страны: «И журчит Кубань водам Терека, я республика, как Америка»[636]. Ущемление чувства национальной гордости граждан великой державы приводило к тому, что даже наиболее левые представители белого движения не могли примириться с мыслью, что Россия потеряет часть территории. В марте 1919 г. Чайковский писал В. А. Маклакову о национальном вопросе. В начале письма он, казалось бы, шел навстречу национальным желаниям народов России: «…полное сочувствие новой России попыткам национальностей образовать свое национальное существование. Мы не представляем себе будущее свободной России иначе как свободным сожительством народов на принципах не только автономии и федерализма, но даже в некоторых случаях и на условиях установленных обоюдным согласием и на началах независимости». Но в следующей фразе письма он откладывает осуществление этого принципа на далекое будущее: «Но мы утверждаем, с другой стороны, что, пока Россия переживает этот кризис, при котором у нее нет возможности высказать через Учредительное Собрание свою волю, никакие вопросы, касающиеся России, не могут быть решены». Основным требованием, предъявляемым Россией участникам мирной конференции, было: «Державы признают, что никакие вопросы об устройстве национальностей в пределах России до войны, кроме Польши, не могут быть решены без России». В отношении Финляндии в письме специально подчеркивалось: «Этой позиции мы держимся и относительно Финляндии»[637].

Несмотря на то что многим русским военным и политическим деятелям было ясно, что без участия финской армии слабые русские отряды в Финляндии и Эстонии, объединившиеся затем в Северо-Западную армию, не в состоянии освободить Петроград, признать немедленно независимость Финляндии, да еще с рядом небольших территориальных уступок, было для них невозможно. Исключения составляли руководители русских военных сил на Севере и Северо-Западе: Е. К. Миллер и Н. Н. Юденич, прекрасно понимавшие, что Петроград стоит мессы. Но даже они пришли к этой мысли далеко не сразу. Миллер, несмотря на 35-летнее знакомство с Маннергеймом и на репутацию последнего как убежденного монархиста, одного их первых русских генералов, пытавшихся бороться с революцией, подозревал его в финском национализме и в стремлении захватить часть русской территории.

Подозрительное отношение белых лидеров Севера к Финляндии вообще, а к Маннергейму в частности усиливалось из-за карельского вопроса. В Восточной Карелии проживало ок. 110 тыс. карел, близких по языку и национальному самосознанию финнам, которые считали Карелию неотъемлемой частью Финляндии. Но вопрос был сложный, карелы усилиями русских миссионеров приняли православие, хорошо знали русский язык, и часть из них, мечтая об автономии, не желала воссоединяться с Финляндией. В 1906 г. был создан Союз беломорских карел, на его основе – Карельское просветительское общество, разработавшее проект конституции независимой Карелии. В январе 1918 г. съезд карел в Ухте принял решение об образовании независимого государства – Карельской Республики. Но большинство карел продолжали ориентироваться на Финляндию. 1 января 1919 г. в Гельсингфорсе состоялся карельский съезд, принявший решение об объединении Карелии и Финляндии. В феврале делегация съезда прибыла в Стокгольм и передала представителям Антанты и шведскому правительству послание о желании карел объединиться с финнами. В нем выражалось сожаление, что союзники, в первую очередь британцы, этому не содействуют. Карел на активные действия подталкивала позиция Маннергейма, его пресловутый меч, который он все никак не мог вложить в ножны, пока Карелия не освобождена. Из финнов и карел была создана Олонецкая добровольческая армия, в ночь на 21 марта 1919 г. перешедшая границу и двумя колоннами двинувшаяся на Олонецк и Петрозаводск. 25 марта Олонецк был отбит у большевиков.

7 мая Миллер с возмущением писал об этих событиях: «Захватные намерения финских выступлений выяснились». Миллер потребовал от союзников: «<…> 2. Возложение на Маннергейма ответственности за военную и политическую деятельность финских отрядов…»[638]

Мы считаем, что генерал Миллер изменил отношение к Финляндии под влиянием ряда обстоятельств. В первую очередь из-за окончательного решения британского кабинета о выводе войск в сентябре – начале октября 1919 г. Надежды Миллера на успешные наступления войск адмирала Колчака уменьшались с каждым днем. Единственной армией, которая могла изменить стратегическую обстановку на Севере и Северо-Западе России, была финская. Миллер решил отправить в Финляндию генерала Марушевского, долго жившего и служившего в этой стране и хорошо знавшего Маннергейма. Выбор был удачным. В воспоминаниях Марушевского видно положительное отношение его к Финляндии. Но Миллер хотел на всякий случай подстраховаться. Хотя в инструкциях Марушевскому говорилось о важных вопросах, которые следовало обсудить, о необходимости «согласования военных операций на Петроград с операциями войск области на Мурманском фронте», но он не мог дать ответа на самый главный для финнов вопрос. Ему было строго предписано: «В политическом отношении Вы не уполномочены входить ни в какие переговоры о признании независимости Финляндии, ибо это дело будущего Всероссийского Правительства». Он мог только заявить от имени ВПСО, «что оно никаких агрессивных помыслов против Финляндии не имеет, желает установления нормальных отношений между жителями Финляндии и России…»[639]

Марушевский приехал в Финляндию со связанными руками. Беседы с Маннергеймом, с финскими министрами проходили в очень теплой обстановке, но до определенного момента. «…я всюду наталкивался, как на “стену”, на вопрос признания независимости Финляндии прежде всего. Когда становилось ясно, что я не уполномочен говорить об этом, – интересный вначале разговор сейчас же разбегался по общим местам и весьма туманным пожеланиям дружбы с будущей Россией <…> и положения внутри России вообще». Маннергейм был предельно откровенен с Марушевским. Он говорил, что для операции по освобождению Петрограда «ему надо иметь в руках хоть какую-нибудь компенсацию за те неизбежные жертвы, которые понесет армия, двинутая на Петроград»[640].

Марушевский все хорошо понимал. Он высоко оценивал боеспособность финской армии и необходимость спешить, пока Маннергейм занимает свой пост. Он прекрасно осознавал, что ради освобождения Петрограда и перелома в ходе Гражданской войны можно предоставить Финляндии независимость, которая у нее уже есть, и пойти на незначительные изменения границы в пользу финнов. Но он мог только стараться убедить финнов во временном характере его правительства и в том, что признание независимости Финляндии одной Архангельской губернией не «может иметь большой интерес». Маннергейм ответил на это: «…признание этой независимости хотя бы небольшой частью коренной России могло бы иметь довлеющее значение во всех тех вопросах, которые надо было решать сейчас»[641].

Марушевскому без особого труда удалось убедить Миллера и его министров в необходимости признания независимости Финляндии и небольших территориальных уступок. Но это не имело никакого значения из-за позиции, занятой Колчаком и его министрами. В июне 1919 г. Сукин послал телеграмму Юденичу по поводу заключенного им с Маннергеймом соглашения. Он писал, что хотя Колчак считает «безусловно желательным движение Маннергейма и не находит возможным возражать против предоставления финляндцам руководства военными операциями», а штаб Колчака «категорически указывает на необходимость, прежде всего, иметь ввиду интересы борьбы с большевиками и облегчить напор на Петроград, всемерно побуждая к тому финляндцев». Но ни на какие уступки в признании независимости Финляндии Верховный правитель не желал идти: «…в наших интересах, чтобы все спорные вопросы были разрешены впоследствии, когда Россия снова окрепнет, теперь же разрешать нежелательно, что может воспрепятствовать освобождению Петрограда»[642]. Совершенно очевидно, что признание независимой Финляндии могло только способствовать освобождению Петрограда и всей России. Колчак, его министры, подавляющее большинство российских представителей за границей отказывались признать независимость Финляндии, даже несмотря на то что Совет четырех в Версале в телеграмме 26 мая указывал Колчаку, что ему будет оказана помощь только при условии, что он и его сподвижники «дадут гарантии, что их политика преследует те же цели, что и политика Союзных и Дружественных Держав». Одной из главных целей было «признание независимости Финляндии и Польши»[643].

Многие русские представители за границей вообще считали участие финской армии в походе на Петроград нежелательным. Посол России в Швеции К. Н. Гулькевич, сообщая в Париж С. Д. Сазонову финские условия, вошедшие позднее в соглашения Юденича с Маннергеймом, утверждал: «Петроград привлекает финских добровольцев главным образом возможностью грабежа, помешать которому не смогут <…> небольшие русские отряды, к тому же еще не существующие. Если же предприятие рухнет, у финнов останутся самочинно сделанные нами предложения, как юридические основания для притязаний в будущем»[644]. Можно восхищаться патриотизмом российских государственных деятелей, так трогательно заботящихся о будущем страны, но совершенно не понимавших весь ужас современного положения, особенно Петрограда, жители которого преследовались советскими карательными органами с большей жестокостью, чем население других частей страны. Некоторые русские государственные и военные деятели в ненависти к финнам доходили до абсурда. Ближайший помощник Юденича, в будущем военно-морской министр в его правительстве адмирал В. К. Пилкин писал адмиралу М. И. Смирнову: «Если финны пойдут одни, или хотя бы с нами, но в пропорции 30 тысяч против трех-четырех, которые здесь в Финляндии, при известной их ненависти к русским и характере мясников, и их политическом стремлении всячески ослабить Россию, в частности, ослабить Петроград, чтобы он не мог даже в будущем претендовать на роль политического центра, они уничтожат, расстреляют и перережут все наше офицерство, правых и виноватых, интеллигенцию, молодежь, гимназистов, кадетов, всех кого могут, как они это сделали, когда взяли у красных Выборг. Они уничтожат наши государственные учреждения, ограбят заводы, взорвут и увезут флот. Идти с ними освобождать Петроград, не имея достаточной силы, чтобы заставить их с нами считаться, – да этого никогда не простит нам Россия, будущая Россия»[645].

Крайне редко среди русских дипломатов звучали трезвые голоса. Лучше всех понимал необходимость признания независимости Финляндии посол России в Лондоне К. Д. Набоков, который хорошо знал настроения в Лондоне и понимал, что Финляндия уже является независимой, и от признания или непризнания этого факта Россией ничего не изменится, а выгода может быть колоссальной. 14 февраля 1919 г. Набоков телеграфировал Сукину: «Ввиду того, что мирная конференция будет настаивать на независимости Финляндии, считаю, что настал момент России принять инициативу <…> теперешнее правительство Финляндии для нас наиболее благоприятно. Личные мои сношения со здешними финляндскими представителями устанавливают, что они крайне дорожат признанием нами их новорожденной независимости и что было бы близоруко не использовать этого настроения»[646]. Но Колчак был непоколебим, и на телеграмме Набокова есть его резолюция: «Правительство не считает себя вправе при настоящих условиях решать этот вопрос, отложив его до Национального собрания, но оно считает необходимым поддерживать с Финляндией самые дружественные отношения»[647]. 17 февраля Набоков вновь писал Сукину: «Убедительно прошу Вас проникнуться сознанием, что независимость последней (Финляндии. – Л. П.) есть совершившийся факт. Державы Согласия рано и поздно признают ее, и нет никаких оснований думать, что они серьезно будут считаться с тем или иным отношением к этому русского правительства, которое они сами не решаются еще признать»[648].

Одним из наиболее решительных противников немедленного признания независимости Финляндии был бывший министр иностранных дел царской России С. Д. Сазонов. Представитель великой империи никак не мог смириться с ролью жалкого просителя никем не признанной власти. Он искренне считал, что «проклятые чухонцы» должны быть крайне благодарны, что им милостиво позволили участвовать в освобождении Петрограда, а не требовать за это признания какой-то мифической независимости. Но даже Сазонов, будучи опытным дипломатом и проводя все время в Париже и Лондоне, понимал, что обстоятельства сильно изменились не в пользу России и нужно тщательно избегать конфликта с Финляндией. В письме Сукину от 24 февраля он вынужденно признавал: «Хотя Финляндия не имеет права односторонним актом порвать свою связь с Россией, тем не менее полагаю, что при нынешних обстоятельствах нам следует считаться с создавшимся положением, противодействовать которому мы бессильны. Поэтому, ввиду крайней необходимости дать Юденичу возможность подготовить наступление на Петроград, нужно воздержаться теперь от споров с Финляндией»[649].

Но Колчак оставался непреклонным. Точка зрения Миллера, Юденича, его собственного военного министра А. П. Будберга, даже колебания Сазонова были ему глубоко чужды. Не изменило его точку зрения ни требование союзников о признании Финляндии, ни возможность скорого ухода Маннергейма с поста регента в результате парламентских выборов. Чем больше его преследовали неудачи на фронте, тем более он ужесточал свою позицию. Он соглашался, что: «Движение финляндцев на Петроград признавалось правительством срочно необходимым», но «финляндское правительство же решило, по-видимому, использовать положение, чтобы добиться крупных уступок с нашей стороны. Условия, поставленные Финляндией, признаны нами совершенно неприемлемыми. С другой стороны, нет никакой уверенности, что даже в случае их принятия, Финляндия реально выступит против Петрограда»[650].

Совершенно такое же отношение к признанию независимости Финляндии было у командующего Вооруженными силами Юга России генерала А. И. Деникина. В телеграмме Колчаку он привел текст своей декабрьской ноты (1918) представителям союзников: «В силу особых отношений, существующих между Россией и Финляндией, русский народ не может допустить вооруженного вмешательства финнов в свои внутренние дела. Территория России может и должна быть освобождена исключительно русскими, при содействии союзных держав»[651]. С тех пор отношение Деникина к участию финской армии в походе на Петроград не изменилось. Он писал о договоре между Маннергеймом и Юденичем: «…этот договор, нарушающий высшие интересы русского государства, является, на мой взгляд, не допустимым и не имеющим ни (пропуск в тексте. – Л. П.) юридической силы»[652]. Для Колчака была неприемлема сама мысль, что частью территории великой Российской империи придется пожертвовать. В то же время, понимая необходимость участия финнов в походе на Петроград, он 23 июня 1919 г. обратился к Маннергейму с предложением принять участие в этой операции и побудить к этому правительство Финляндии. Колчак считал, что для Маннергейма самым важным было то, что он являлся генерал-лейтенантом российской армии, и обратился к нему, как старший по чину – полный адмирал, к нижестоящему по рангу с напоминанием: «Я прошу Вас, генерал, принять это мое обращение, как знак неизменной памяти русской армии о Вашем славном прошлом в ее рядах и искреннего уважения к национальной свободе финляндского народа»[653].

При таком отношении правителей России финская армия не двинулась на Петроград во время наступления русской Северо – Западной армии в мае – августе 1919 г. Даже в конце октября 1919 г., когда Северо-Западная армия вела бои на подступах к Петрограду, а армии Колчака стремительно отступали и участие фин – ских войск в наступлении на Петроград могло переломить весь ход Гражданской войны, Колчак остался непоколебим. 1 ноября 1919 г. он послал телеграмму в Париж: «Категорически заявляю, что ни при каких обстоятельствах я не дам со своей стороны заявления относительно признания независимости Финляндии. <…> Поступаясь территориальными правами России, оно (правительство) поколебало бы основные принципы национальной русской борьбы»[654]. Как писал современный американский историк А. В. Шмелев: «…приближающаяся катастрофа приводила к ужесточению взглядов и политики и большей несговорчивости в чем бы то ни было»[655].

Можно только поражаться отсутствию элементарного государственного чутья у руководителей Белой России – А. В. Колчака и А. И. Деникина. Казалось, им было важнее перед лицом истории заявить о своей непоколебимой защите территориальной целостности великой России, чем пойти на необходимые кажущиеся уступки, чтобы эту Россию спасти. Последняя надежда на спасение Северной области и всей страны была упущена.

Глава VIII. Падение Северной области

1. Положение на фронте и в тылу в январе 1920 г.

Осенью 1919 г. ВССО одержали ряд побед и освободили от большевиков колоссальную территорию, в плен были взяты 14 тыс. красноармейцев, более 90 % которых вступили в ВССО. Высшее командование армии, в первую очередь начальник штаба Квецинский, разрабатывало новые планы наступления на основных направлениях: на Вологду и на Котлас, совершенно не считаясь с невыносимыми погодными условиями зимой, с тотальной нехваткой сил для их осуществления. Уставшие от осеннего наступления войска, хуже снабжаемые, с большим количеством 18-летних новобранцев и пленных красноармейцев, мечтавших в декабре 1919 г. только о возвращении домой, стремительно теряли боеспособность.

Успехи осеннего наступления войск СО, поход Юденича на Петроград в октябре – ноябре 1919 г., наступление Вооруженных сил Юга России на Москву, сопровождавшееся громкой пропагандой, привели к довольно неожиданному результату: в ноябре 1919 – январе 1920 г. несколько сот человек из выехавших осенью вернулись в Северную область. Некоторые из них не могли перенести тяготы эмигрантской жизни. Евгения Фрезер уехала вместе с матерью и братом 11 сентября 1919 г. к близким родственникам (к бабушке и дедушке) в Шотландию. Они были окружены теплотой, заботой и вниманием, жизнь в послевоенной Шотландии казалась райским сном после полуголодного существования в Архангельске. Они стали получать письма из Архангельска от отца, уговаривавшего их немедленно вернуться домой. Он писал о том, что после ухода союзников белая армия сплотилась и начала наступление: «В Архангельске царил оптимистический настрой, впереди маячила победа, а с ней конец Гражданской войны <…>, он озабоченно указывал, что самым главным теперь является наше образование. <…> большевики почти разбиты». Но мать Евгении Фрезер решила вернуться из родительского дома в Шотландии, т. к. «не желала быть обузой для родных»[656]. 2 декабря 1919 г. семья отплыла в Архангельск. Среди пассажиров были англичане, владевшие до революции различными предприятиями на Севере и теперь надеявшиеся возобновить свой бизнес. 2 января 1920 г. корабль причалил в Мурманске. На берегу их встретил дядя Евгении, командующий мурманским гарнизоном полковник П. А. Дилакторский, радостно уверявший их, что все идет хорошо. О том, что все далеко не так хорошо, они узнали только в начале февраля. С большим трудом семья из трех человек, видимо, благодаря английскому подданству матери, смогла покинуть Советскую Россию в 1921 г. уже навсегда.

В начале января 1920 г. положение белых на основных фронтах Гражданской войны стало катастрофическим. Верховного правителя адмирала Колчака чехи выдали эсеровскому Политцентру в Иркутске, вскоре он оказался в руках большевиков и был расстрелян, остатки его армии отступали к Чите под защиту японцев. Северо-Западная армия генерала Юденича была разбита и интернирована в Эстонии. ВСЮР стремительно откатывались от Москвы на Дон и Кубань. Многие на Севере опасались, что следующий удар Красная армия нанесет на их фронте. Большевики прекрасно использовали это обстоятельство в своей пропаганде, игравшей на чувстве страха солдат маленькой Северной армии перед огромной Красной, обещавшей им скорое возвращение домой и материальное вознаграждение за принесенное оружие или голову офицера. В листовках гордо сообщалось: «…бьем Колчака, гоним Деникина, отбросили Юденича, несмотря на то что их армии многочисленны, и поэтому, справившись с ними, сбросим вас в Белое море, и помните – пощады не будет, а потому бейте золотопогонников и переходите к нам»[657]. В другой листовке: «Неужели вы серьезно предполагаете продолжать борьбу с нами? Ведь мы можем вас в любой момент сбросить с вашего пятачка пинком ноги в море». Воззвания, обращенные к офицерам, звучали иначе: «Братья офицеры, опомнитесь, перестаньте быть наймитами своего и иностранного капитала. Неужели вас ничему не научил горький опыт ведущейся борьбы? <…> офицеры восстановлены в прежних правах <…>, в армии введена прежняя дисциплина, комиссары работают вместе с командным составом, офицеры получают большое вознаграждение и вместе со своими семьями обеспечены пайком, причем даже имеют попрежнему денщиков»[658].

Страшные новости с других фронтов, чувство обреченности и усталость от войны способствовали успеху пропаганды. Командующие фронтом сообщали, что не на все части можно положиться. Данилов хорошо знал, что у него на Двинском фронте в 4-м ССП ведется усиленная большевистская пропаганда. В январе 1920 г. участились случаи дезертирства из ВССО и бегство к противнику. Уходили в первую очередь уроженцы центральных районов страны и Сибири. Иногда уходили с оружием целые заставы.

На настроение войск и населения сильное влияние оказывали обострившиеся проблемы со снабжением (см. выше). Миллер и его многочисленные защитники из эмигрантов и теперешних т. н. «патриотически настроенных» историков обвиняют во всем англичан. В многочисленных письмах русским военным и гражданским представителям в Европе Миллер не перестает жаловаться на «проклятых бриттов», о чем уже было написано в предыдущей главе. В ряде воспоминаний, а также письмах Миллера англичан обвиняют в уничтожении части имущества и запасов британской армии (топили в реках на глазах населения)[659]. Однако, как только был поставлен вопрос об эвакуации, британские военные руководители заявили, что из имеющихся запасов они оставят в области все необходимое русским, но ничего бесплатно сверх этого дано не будет. Излишки, в первую очередь вооружения, они уничтожали по той простой причине, что не верили в возможность Русского Севера продержаться самостоятельно и не хотели, чтобы после крушения фронта британские военные запасы попали в руки Красной армии. Они оказались совершенно правы. Интересно, что некоторые русские офицеры отказывались перед эвакуацией уничтожать военное имущество. Начальник штаба Мурманского района полковник М. Н. Архипов на вопрос о порче военного имущества и аэропланов заявил: «…это все же русское казенное добро и его лучше оставить неиспорченным»[660]. С русской точки зрения, можно или восхищаться патриотизмом Архипова, или осуждать за то, что оставил военные запасы основным врагам русского народа, но англичане ее разделять не могли.

Многие русские участники событий, военные и государственные деятели, несмотря на их положительное отношение к Миллеру, вынуждены были признать, что вопросы снабжения войск и тыла решались очень плохо. Добровольский писал: «Действительно, в области снабжения были крупные недочеты и чувствовалось неумение использовать богатый рыбой, дичью и оленьим мясом край. Во главе снабжения стоял подчиненный Начальнику Штаба честный и старательный, но престарелый и никогда в жизни этим делом не занимавшийся генерал Б., который с усердием делил оставленные нам англичанами консервы “по расчету 3/8 банки на 5½ человека”, как острили по этому поводу в строю»[661]. Могучий рассказывал о поставках рыбы на фронт: «В отношении продовольствия дело обстояло так, что на фронт послали треску самого плохого качества. <…> Я лично пробовал эту треску, которой есть было невозможно, она была тухлая и горькая. По возвращению с фронта в Архангельск я узнал, что Военное снабжение купило треску у городского продовольственного комитета и у одного еврея, я узнал, что у них треска была тухлая, и был немало удивлен, что заставило Военное снабжение купить тухлую рыбу, между тем как у меня на складах и парусных судах имелся запас хорошего засола и качества сто тысяч пудов трески»[662].

О колоссальных запасах на складах Архангельска пишут очевидцы вступления Красной армии в город. Командующий 6-й армией Самойло постеснялся вводить в Архангельск своих оборванцев и одел их в новую форму из захваченных складов. Наверно, своеобразная получилась картина: Красная армия в английских мундирах вступает в освобожденный от интервентов и белогвардейцев город. Генерал Данилов, после развала фронта бежавший в Архангельск, с удивлением писал о колоссальных складах с разнообразным имуществом: «Пролетарии должны были грузить в вагоны наши интендантские запасы и громадные склады таможенного ведомства невостребованных грузов еще с 1914, которые так тщательно охранялись нашим Правительством. И, Боже, чего только там ни было. Поистине, колоссальное богатство»[663].

Парадокс заключался в том, что под давлением фронта штаб главнокомандующего ВССО разрабатывал план отступления. Он составлялся очень тщательно, с точным указанием путей отступления, но при полном незнании местности, без всякой рекогносцировки и без учета тяжелых зимних условий. Войска должны были отступать в район Мурманска, что позволило бы резко сократить линию фронта и в случае неудачи отойти в Финляндию. Но все хорошо было только в теории. Войска Двинского фронта на первом этапе отступления должны были двигаться на станцию Обозерская, пройдя около 80 верст. Начальник штаба Двинского фронта полковник Н. Волков отправился изучить этот путь. Но выяснилось: «…она (дорога. – Л. П.) существовала в прежнее время, когда шла интенсивная рубка леса лесопромышленниками, но с началом Великой войны эта рубка прекратилась и по этой дороге больше никто не ездит и, следовательно, она вся была занесена снегом в сажень толщины и нам воспользоваться ей было бы невозможно»[664]. Волков доложил об этом Квецинскому, но приказ остался без изменений – отступление должно идти по указанной дороге. У плана были и другие не менее серьезные недостатки. Данилов писал: «Сложный план отхода на ст. Обозерскую, когда мы должны были бы идти фланговым движением к противнику все время ожидая удара по прямому сообщению Селецкое – Сия, <…> марш около 600 верст до посада Сорока по Мурманской дороге, все это казалось нам невыполнимым»[665]. Измотанные, полуразложившиеся части Северной армии, считали они, не в состоянии пройти более 1000 верст под ударами противника. План также не учитывал того важного обстоятельства, что лучшие части Северной области – партизанские, неоднократно заявляли, что наступать они готовы куда угодно, но в случае приказа об отступлении разойдутся по домам. На некоторых фронтах стали разрабатываться другие, более реальные планы отступления. План отступления Данилова и Волкова для войск Двинского фронта предусматривал отход по прямому пути на станцию Холмогорская, затем на поездах – до Архангельска и вместе с Архангельским гарнизоном отступать в Мурманск. Этот план был передан Квецинскому, который его отверг и передал генералу Данилову, чтобы он не вмешивался в стратегические планы высшего командования. Все критики этого плана предсказывали его полный провал. Предсказание сбылось на сто процентов.

Собираясь осуществить эвакуацию в Мурманский край, Миллер ничего не предпринимал для наведения там порядка, для очистки Мурманска от матросов, открыто ведущих большевистскую пропаганду. Начальником Мурманского края был В. В. Ермолов. Войсками Мурманского фронта командовал генерал В. С. Скобельцын, был создан новый пост – Главноуполномоченный по эвакуации. Функции властей не были строго разграничены, и по справедливому замечанию Добровольского: «Многовластие вело там к полному безвластию»[666]. Положение усугублялось тем, что талантливый администратор Ермолов, осознав, после эвакуации англичан, что краю больше не продержаться, и учитывая все более усиливавшиеся большевистские настроения матросов и сезонных рабочих, пребывал в полной истерике и дошел до того, что угрожал Миллеру бунтом. Только предчувствием скорого трагического конца можно объяснить подобное состояние начальника Мурманского края.

Части Мурманской армии на фронте под командованием Скобельцына были одними из самых надежных в ВССО, но «для охраны громадного тыла, имевшего в глубину до 800 верст, не хватало людей <…>, милиция была немногочисленна и малонадежна»[667]. Даже Миллер понимал, что надо вводить единоначалие в Мурманском крае, но все представленные ему проекты он отклонял, и в результате к времени падения области все осталось без изменений. Вместо усиления мурманского гарнизона надежными частями в Мурманский порт из Архангельска был направлен ряд судов, пробольшевистские экипажи которых немедленно по прибытии начинали вести пропаганду.

В январе 1920 г. вспыхнул острейший политический кризис. Он начался на Двинском фронте, где во время Георгиевского праздника георгиевские кавалеры решили послать Миллеру телеграмму с пожеланием созвать новое Земско-городское совещание для обсуждения положения Северной области. Это требование было поддержано делегатами последнего Земско-городского совещания. В начале ноября в Шенкурском батальоне состоялся митинг, где ораторы требовали: отставки правительства, созыва совещания и прекращения репрессий. Было решено послать делегацию Миллеру с изложением требований. Под влиянием генерала Данилова «шенкурята» согласились не отправлять делегацию, но потребовали от Данилова сообщить главнокомандующему, что «состав Шенкурского батальона, объединенный общим желанием борьбы с большевиками, просит произвести реконструкцию правительства»[668]. Даже умеренные элементы, входившие в Союз возрождения, пришли к выводу о необходимости смены правительства. В январе 1920 г., после беспрецедентно резкой критики правительства со стороны архангельского отделения Союза возрождения России, министры, в большинстве своем входившие в состав Союза, решили выйти в отставку. В разгар тяжелейшего экономического кризиса, стремительно ухудшавшего положение на фронте, СО могла остаться и без правительства.

Генерал Миллер занялся формированием нового кабинета. Он начал переговоры с представителями земств, самоуправлений и профсоюзов о составе правительства, на самом же деле это были переговоры с господствующей в органах местной властью и в рабочих организациях – ПСР. Миллер пошел даже на то, что 25 января пригласил на встречу трех лидеров партии, в том числе и лидера левого крыла Скоморохова, где заявил, что хочет поговорить с ними об образовании власти на новых началах. В тот же день он вызвал одного из лидеров эсеров-центристов Соколова, ненавидимого им как бывшего секретаря Керенского и автора статей во французской прессе, критикующих положение в области. Позднее Соколов описал эту беседу: «У него был ни на чем не основанный оптимизм о положении фронта. Внутренние неурядицы он не считал делом особенно важным. Он думал, что они легко могут быть улажены. На реорганизацию правительства он шел очень неохотно и делал все возможное, чтобы уступки были минимальными»[669]. Переговоры продвигались крайне медленно, их участники не понимали, что отсчет времени независимого существования СО идет уже не на дни, а на часы. В первую очередь это относилось к Миллеру, продолжавшему упрямо считать, что ничего угрожающего на фронте не происходит. Через неделю (колоссальный срок, учитывая положение СО) Миллеру была представлена программа, выработанная представителями общественности. Ее основные положения сводились к следующему: исполнительная власть должна быть ответственной перед представительным органом СО. Спасти область может только демократическая власть. На следующий день после передачи Миллеру этой программы, 3 февраля 1920 г., начала работу V чрезвычайная сессия Губернского земского собрания (ГЗС), которая подвергла правительство резкой критике. Тон выступления задал председатель собрания Скоморохов. В его речи вырисовывалась страшная картина всеобщего развала. Основной причиной такого положения называлось: «Отсутствие доверия между властью и народом и нарушение элементарных прав человека и гражданина со стороны отдельных агентов административной власти». Его поддержали другие делегаты. Даже лидер правого крыла ПСР Иванов обвинял власть во вмешательстве в деятельность представительных органов: «…уничтожалась всякая возможность местному самоуправлению влиять на местную жизнь». Но, по сравнению со словами Скоморохова, его выступление выглядело как умеренная критика.

В процессе обсуждения тяжелого положения СО и путей выхода из него выявились различные точки зрения, хотя почти все участники собрания были членами ПСР. 8 делегатов составляли ярко выраженную правую группу во главе с Ивановым и требовали продолжения вооруженной борьбы с большевиками. Особенно решительно настаивали на этом представители уездов, где были созданы партизанские части. Примерно таким же по численности было крайне левое крыло, требовавшее прекращения вооруженной борьбы и начала переговоров с большевиками о мире, что могло означать только капитуляцию. Но большинство депутатов занимали колеблющуюся позицию между двумя флангами. В резолюции говорилось о продолжении вооруженной борьбы с большевиками, но правительству был предъявлен фактический ультиматум: немедленно сложить свои полномочия и передать власть правительству, образованному ГЗС, которое «является подотчетным перед народом в лице представительного органа, а до его созыва – перед Губернским земским собранием»[670]. Поскольку ГЗС ни в коем случае не являлось представительным органом, речь шла о фактическом государственном перевороте. Осторожный дипломат Миллер растерялся. Первоначально он склонялся к мысли о разгоне собрания и отдал приказание роте Архангелогородского полка, состоявшей из пленных красноармейцев, особенно сильно ненавидевших большевиков, окружить здание, где заседает собрание. Но затем, получив новые тревожные сообщения с фронта, он решил вернуться к своей обычной тактике переговоров и выступить перед ЗГС с предложением компромисса. В своей умело построенной речи Миллер начал с того, что отклонил критику деятельности правительства, указав, что земства решают даже самые скромные задачи менее эффективно. Он очень умно и в то же время в крайне циничной форме объяснял земцам, что, требуя отставки правительства в полном составе, они требуют и отставки его главы Чайковского. Он решил полностью запугать собрание ссылкой на его международный авторитет, заявив, что «корабли, везущие в область хлеб и другие предметы продовольствия и снаряжения в адрес Правительства Чайковского, не повернули бы свой нос в другую сторону под влиянием рискованных политических экспериментов Земского Собрания»[671]. Резолюция собрания, сказал он, является для него неприемлемой, собрание не имеет никакого права на образование власти, а постановление Земского собрания и проведение его в жизнь может неблагоприятным образом отразиться на населении и армии. Миллер был готов при формировании правительства предоставить в нем портфели всем существующим в области течениям. То есть фактически ничего нового он не предлагал. Использование имени номинального главы правительства Чайковского, не имеющего никакой реальной власти, для борьбы с его сторонниками было удачной находкой генерала.

С одной стороны, стремительно ухудшающееся положение на фронте, с другой – сведения о том, что Миллер готов пойти на использование военной силы, вынудило земцев пойти на уступки. В окончательной резолюции, принятой подавляющим большинством голосов при 4 воздержавшихся, собрание постановило: «Считать, что резолюция не имеет в виду и не носит никаких признаков насильственного переворота <…> в целях мирного проведения в жизнь резолюции вступить в сношения с Главнокомандующим для сформирования Правительства»[672].

2. Падение фронта

Правительство в полном составе, за исключением Миллера и Чайковского, подало в отставку. Начались долгие и утомительные переговоры о формировании нового кабинета. Переговоры носили характер трагикомического фарса, т. к. их начало в ночь с 7 на 8 февраля совпало с восстанием в одной из лучших частей ВССО – в 3-м ССП на Железнодорожном фронте. В переговорах со стороны левых участвовал президиум ГЗС, со стороны правых – представители торгово-промышленных кругов, но главным участником был Миллер. Фронт стремительно разваливался. Красная армия наступала на Архангельск, практически не встречая сопротивления. А в Архангельске продолжался бесконечный торг за места в новом кабинете. Соколов, один из участников переговоров, писал в эмиграции: «Но какой же нелепицей казался этот торг в дни уже сочтенные умирающей СО»[673]. Добровольский был вынужден признать, что в ходе этих переговоров правые казались ему еще хуже ненавидимых им левых: «Если левые обнаруживали узкую партийность и непримиримость, неохотно идя навстречу идее сформирования коалиционного кабинета, <…> то с правыми было еще труднее разговаривать, потому что здесь остро чувствовался недостаток в людях, а во взглядах царили полнейший хаос и неразбериха»[674]. Торгово-промышленные круги стремились получить в первую очередь пост управляющего отдела финансов, ни за что не соглашаясь на кандидатуру А. А. Репмана – директора Государственного банка, проводившего жесткий курс в отношении местных предпринимателей, стремясь получить столь необходимую СО валюту. Левые круги настаивали на его назначении, Миллер был не против кандидатуры Репмана.

Катастрофа на фронте вынудила стороны прийти к соглашению. 14 февраля на заседании ГЗС был объявлен новый состав ВПСО, просуществовавший всего 4 дня. Номинальным главой правительства оставался отсутствующий Чайковский. Его заместителем и фактическим главой кабинета – Миллер, главнокомандующий и управляющий Министерством иностранных дел. Социалисты-революционеры получили в новом кабинете 4 поста: барон Э. П. Тизенгаузен – непримиримый противник большевиков, против которого не возражали и правые круги, стал управляющим отделом внутренних дел; Б. Соколов – отделом народного просвещения; близкий к эсерам П. И. Максимов – управляющий отделом труда, Иванов – министром без портфеля. Представитель правого лагеря доктор А. Е. Попов был назначен управляющим отдела земледелия. Назначение Тизенгаузена носило символический характер, т. к. он находился в плену у карельских сепаратистов (см. выше). Его замещал Соколов. Новое правительство, члены которого гордо наименовали его правительством «национального спасения», или «эвакуации», а противники презрительно – правительством «глупости», успело провести всего несколько заседаний, выпустить воззвания с призывом к населению и армии бороться с большевиками. Соколов, в качестве временного управляющего отделом внутренних дел, подписал приказ, усиливающий меры наказания за дезертирство и возложивший ответственность за дезертира на его семью, но ни приказы, ни воззвания не действовали. Область стремительно шла к катастрофе.

Что же в это время происходило на фронте? Несмотря на то что 6-я армия к началу 1920 г. не только не усилилась, но в последние месяцы 1919 г. отправила свои лучшие части на другие фронты Советской Республики, ее командование решило перейти в наступление. Удар на Двинском фронте наносила дивизия под командованием В. Д. Цветаева. Наступление было хорошо подготовлено. Красной разведке удалось установить прямые связи с солдатами 4-го ССП, которые обещали не стрелять по наступающим красным и переходить на их сторону. Разведка у белых была налажена плохо, и командование считало, что местность перед фронтом красных непроходима для артиллерии. Командир 2-го Северного драгунского эскадрона на Двинском фронте ротмистр В. Л. Юшко писал: «Наступление поддерживалось артиллерийским огнем с другого берега, что было совершенно неожиданно, т. к. предполагалось, что местность на правом берегу для артиллерии непроходимая и, как оказалось, большевики прорубили просеку и расположили батареи напротив позиции на реке Шипилихе и получили возможность стрелять по нашему тылу»[675]. Красные хорошо знали график дежурств белых частей на позициях и начали наступление, когда Шенкурский батальон был отведен на отдых и его место занял 4-й ССП. Артиллерийский огонь не привел к серьезным потерям, но наступление увенчалось успехом. Белые не открыли огонь по наступающим на левом фланге красноармейцам. Данилов писал: «Офицер бросился к фланкирующему пулемету, чтобы открыть огонь по большевикам, но пулемет оказался испорченным»[676]. Красноармейцы были настолько уверены в успехе, что передовой отряд, по свидетельству белого очевидца, шел «не цепями, а колонной, прямо по дороге и без всяких предосторожностей начал разбирать рогатки проволочных заграждений»[677]. Красноармейцы кричали белым солдатам: «Переходите к нам, товарищи, что вы защищаете буржуазию»[678]. Многие солдаты перешли на сторону красных, несмотря на то что в центре и на правом фланге части Цветаева не наступали, а офицеры поспешили отвести батальоны в тыл, опасаясь перехода всего полка. После отступления в полку осталось шесть рот.

Командующий фронтом генерал Данилов в это время находился в Архангельске, где Миллер проводил совещание высшего командного состава. Получив известие о наступлении красных, он вернулся на фронт. Были спешно оборудованы новые линии обороны. Данилов вспоминал: «Мне удалось поднять снова дух в войсках, чему особенно помог Шенкурский батальон, который продолжал занимать определенно антибольшевистские позиции и этим сильно влиял на остальные части»[679]. Шенкурский батальон, Северный драгунский эскадрон, Важский и стрелковый эскадроны и артиллерийские части были твердо настроены продолжать борьбу. Предпринятая большевиками попытка наступления была отбита. Красноармейцы оказались не готовы к упорному бою, часть наступавших сдалась в плен. На Двинском фронте положение было восстановлено, и до 16 февраля части Цветаева не предпринимали новых попыток перейти в наступление. Дело ограничивалось легкими артиллерийскими обстрелами или перестрелками, не приносящими существенного вреда ни той, ни другой стороне. Данилову было обещано направить к нему 15-й ССП с Онежского фронта, и он планировал перейти в контрнаступление для возвращения потерянных позиций.

То, что в ближайшее время Северной области грозит падение, стало ясно, когда в ночь с 7 на 8 февраля на Железнодорожном фронте вспыхнуло восстание в одной из лучших частей ВССО, в 3-м ССП. Основную роль в подготовке восстания сыграл морской батальон, сформированный из матросов флотилии Северного Ледовитого океана. Инициатива этой авантюры – сформировать батальон из матросов – принадлежала Чаплину. Несмотря на сопротивление части генералов, настроенных категорически против формирования сухопутной морской части и не желавших, чтобы она была направлена на те фронты, которыми они командовали, энергичный авантюрист преодолел все препятствия, и батальон был сформирован. Хороших матросов командиры судов отправлять в батальон не хотели и потому туда постарались списать как можно больше самых неблагонадежных. Сразу по прибытии матросы начали большевистскую агитацию в 3-м ССП. Полк пользовался заслуженной славой после его участия в осеннем наступлении, среди солдат было много партизан, и он не вызывал никакого подозрения у командования. Совершенно случайно 5 февраля контрразведка, благодаря болтовне лежащего в лазарете матроса, узнала о заговоре. Заговорщики планировали после отвода полка в тыл на отдых и замены его Архангелогородским полком поднять в его тылу восстание, а затем увлечь и архангелогородцев, где было много сочувствующих, и перейти на сторону красных. Были арестованы 11 матросов, членов большевистской подпольной организации, назвавшие всех участников заговора в 3-м полку. Их имена были сразу же сообщены командиру полка полковнику Постникову. Но вместо того чтобы немедленно арестовать заговорщиков, он, увидев в списке членов охраны штаба полка и службы тыла, т. е., с его точки зрения, самых надежных, заколебался. Но заговорщики действовали более решительно. Быстро выяснив, что их планы стали известны контрразведке, они изменили первоначальный замысел и подняли восстание в ночь с 7 на 8 февраля, когда полк находился на линии фронта. Роты, стоявшие на позициях, восстали и, захватив 12 офицеров, перешли на сторону красных. Роты в деревнях захватили офицеров. Но артиллеристы отказались присоединиться к мятежникам и открыли по ним огонь, после чего восставшие бросили арестованных офицеров и бежали. Красноармейские части попытались продолжить наступление, но были остановлены огнем артиллерии, ружейным и пулеметным огнем офицеров и верных присяге солдат. Остатки 3-го полка отступили на станцию Плисецкая, вынеся с поля боя тяжелораненого Постникова. Последствием восстания стало полное падение Железнодорожного фронта. Оставшиеся части вызывали подозрение: Морской стрелковый батальон был немедленно отведен в тыл и разоружен, стоявший в резерве батальон 3-го полка не решались послать на передовую. Солдаты Архангелогородского полка, целиком составленного из пленных, хорошо сражавшихся во время успешного осеннего наступления, с падением остальных белых фронтов хотели только одного – вернуться домой, и до восстания они часто переходили линию фронта. Падение Железнодорожного фронта означало выход красных частей в тыл белых на других направлениях.

Восстание полка, в котором значительный процент составляли партизаны, показало, что даже северные крестьяне, отличавшиеся наиболее непримиримым отношением к большевикам, устали от войны, не верят в возможность победы белых и хотят только одного – мира и спокойной жизни. Правда, в отношении последней крестьяне Севера, как и всей России, сильно заблуждались. Спокойно жить им большевики не дадут, впрочем, многим из них они вообще не дадут жить. Восстание 3-го полка показало генералу Миллеру, что конец Северной области может наступить довольно быстро. Соколов писал: «События в 3-м полку произвели страшное впечатление на Миллера и на Земское Собрание. Этот факт сильно поколебал оптимизм генерала и заставил его пойти на большие, больше, чем он хотел и предполагал, уступки Земскому Собранию. Но и Земское Собрание, в свою очередь, поставленное лицом к лицу перед очевидным фактом падения Северной области и неизбежностью прихода большевиков, обрело в себе противобольшевистские тенденции»[680].

Хотя на основном участке Двинского фронта сократившиеся войска генерала Данилова продолжали прочно удерживать позиции, на Селецком направлении произошли решающие его судьбу события. На Средь-Мехреньгу, которую оборонял батальон 7-го полка под командованием талантливого партизанского командира подполковника Чубашека, наступали три большевистских полка. Белый батальон с трудом отбивал атаки превосходящих сил противника. Чубашек просил помощи у своего командира полковника П. Н. Геймана, но получил категорический отказ. Данилов не мог снять с позиции ни одного солдата, ожидая новых большевистских атак. Он направил Чубашеку около 60 партизан из своего резерва. Данилов надеялся на значительное подкрепление, т. к. генерал Квецинский сообщил, что на Двинский фронт направлены отряд датчан, запасной полк из Архангельска и полк с Пинеги. Но это была прямая ложь, т. к. эти части не получали приказа выступить на Двинском направлении. 12 февраля Данилов получил незначительную помощь – «Волчью сотню» капитана Аничкова (40 человек, в основном офицеров, и 14 шведских добровольцев) и морскую пулеметную команду лейтенанта Роопа, которую он немедленно направил в район Селецкого. Но этот небольшой отряд не смог исправить положение. 14 февраля две роты 7-го полка перешли на сторону красных. Большевики вышли в тыл 1-го батальонного полка, защищавшего Тарасово и состоявшего из тарасовских партизан. Партизаны были готовы героически обороняться и наступать, но отступать, оставлять свои деревни они не хотели. Батальон выслал делегацию к большевикам, и после переговоров, во время которых партизанам обещали неприкосновенность, разошелся по домам. От батальона осталось 150 человек – офицеров, артиллеристов и небольшого числа партизан, отступивших вечером 14 февраля к Селецкому. Сдача Селецкого района полностью открывала правый фланг генерала Данилова. Его частям грозило окружение, а Квецинский категорически требовал удерживать позиции. Данилов сделал единственное, что ему оставалось. В 2 часа дня 16 февраля он приказал начать отступление в село Емецкое. Поздно вечером 16 февраля последние части прибыли в Емецкое. Раздав крестьянам интендантские запасы, оставив предварительно приведенные в негодность артиллерийские орудия, части Данилова продолжили отступление, отбиваясь от нападения красного партизанского отряда Хаджи-Мурата Дзарахохова. В ночь на 18 февраля поредевшие части Данилова вошли в деревню Ильму. Большинство солдат разошлись по домам. Ротмистр Юшко писал об оставшихся в строю солдатах: «Всего: около роты 4-го полка, целиком Шенкурский батальон, Важский эскадрон, взвод вверенного мне эскадрона, Волчья сотня, половина стрелкового эскадрона. Все с пулеметами и много офицеров. <…> В общем, более 600 отлично вооруженных, одетых, сытых и с добрым настроением, ибо большинству оставшихся с нами солдат терять было нечего и на каком фронте драться безразлично»[681].

Достигнув села Ильма с боеспособным отрядом в 600 штыков, Данилов понял, что сопротивление белого фронта окончательно рухнуло. Помимо нежелания многих солдат воевать, полностью отсутствовало какое-либо руководство со стороны Миллера и Квецинского. Миллер, получая многочисленные сведения о полном развале фронта, категорически отказывался этому верить, даже 12 февраля. 16 февраля он начал понимать, что положение резко ухудшилось, но продолжал считать, что все еще можно исправить. Он отдал приказ начальникам тыловых гарнизонов немедленно отправить на фронт всех военнослужащих, находящихся в отпуске. То же самое было приказано всем, завершающим свое лечение в госпиталях и дома.

3. Паническая эвакуация Миллера

Миллер был так уверен в прочности своего положения, что по его приказу все ледоколы были посланы для доставки какого-то небольшого груза в Мурманск. Выступая перед общественными деятелями, он заявил, что этот приказ доказывает отсутствие каких-либо оснований для паники. Мы приведем достаточно злое свидетельство подполковника Зеленова: «Как штаб, так и высшее морское начальство хорошо знали, что даже одного ледокола вполне достаточно, чтобы забрать их с семействами»[682]. Даже утром 18 февраля, накануне панического бегства из Архангельска Миллер, по словам очевидцев, был в «совершенно спокойном настроении», заявив им, что об эвакуации не может быть и речи, и на представленных ему Добровольским документах об эвакуации всех судебных учреждений зачеркнул слово «эвакуация» и написал: «Выездная сессия на Мурман»[683].

Еще более поразительным было поведение генерала Квецинского, пославшего поздно вечером 18 февраля генералу Данилову телеграмму с приказом не покидать занимаемых позиций под страхом предания суду. Когда Данилов читал телеграмму, багаж генерала Квецинского грузили на ледоход «Кузьма Минин». Но оптимистическое настроение Миллера, решительные приказы Квецинского были во многом только прикрытием плана собственной эвакуации. Миллер попытался договориться с большевиками о более почетных условиях капитуляции. В ночь на 16 февраля Миллер обратился по радио к члену Реввоенсовета 6-й армии Н. Н. Кузьмину с предложением о прекращении Гражданской войны и с вопросом об условиях капитуляции. Ответ был однозначным – «сдача без условий»[684]. Тогда Миллер попросил министра иностранных дел Великобритании лорда Дж. Н. Керзона быть посредником между правительством СО и большевистским руководством. Когда о попытке переговоров с большевиками стало известно правительству, Миллер подтвердил факт переговоров, но отказался прочитать полученную от Кузьмина телеграмму. Члены правительства высказались «решительно против переговоров с большевиками, так как им совершенно нельзя верить. Если и вести переговоры, то исключительно, чтобы выиграть время»[685].

Что же происходило на фронте в то время, как на вызванные Миллером заранее ледокол «Кузьма Минин» и яхту «Ярославна» 18 – утром 19 февраля шла спешная эвакуация? 17 февраля командующий Железнодорожным фронтом генерал Б. Н. Вулевич сообщил, что большинство пехотинцев разошлись, а он с немногими верными солдатами и офицерами отходит на Мурманск. Данилов с оставшимися у него солдатами и офицерами Двинского фронта в 10 часов утра 18 февраля прибыл на станцию Холмогорская. Он тщетно пытался связаться со штабом главнокомандующего, телеграф уже не действовал, ему никто не отвечал. Дождавшись отступления последнего отряда из Ильмы, Данилов решил посадить отряд на поезд и доехать до Архангельска. Он вспоминал: «С этим надо было спешить, так как Обозерская была, по моему мнению, открыта, и большевики могли нагрянуть каждую минуту»[686]. Поезд двигался на Архангельск, преодолевая сопротивление железнодорожников. Проехав две версты от станции, состав остановился. Через час Данилов начал волноваться и выяснил, что машинист отделил паровоз от поезда и уехал в Архангельск. Пока удалось добиться нового паровоза и поезд тронулся на Архангельск, прошло несколько часов. Проехав 5 верст, Данилов увидел, что его догоняет лучший бронепоезд Северного фронта «Адмирал Колчак», управляемый взбунтовавшейся командой. Данилов утверждал, что положение его отряда было безвыходным: «Мои люди сидели в поезде, у них были только винтовки и “Люисганы” (ручные пулеметы. – Л. П.), по обе стороны полотна был снег выше сажени и ни о каком рассыпании в цепь по этому снегу нечего было и думать. Взвесив все эти обстоятельства и видя неравные условия борьбы, я пришел к тому заключению, что я сделал все что мог для спасения этих людей и что дальнейшее сопротивление могло вызвать только напрасное пролитие нашей крови, без всякой надежды атаковать бронированный поезд, а потому я решил исполнить их требование (о сдаче. – Л. П.)»[687].

Согласно плану отступления, разработанному штабом главнокомандующего, войска, занимающие колоссальные территории Пинежского, Мезенского и Печерского районов, были брошены на произвол судьбы, т. к. даже Квецинский не предусматривал возможность отступления этих частей, ввиду большой удаленности районов от Архангельска и Мурманска. Интересно, зная, что большинство русского населения Печерского края и особенно коми (удмурты) ненавидели большевиков и поддерживали белых, в Архангельске обсуждали планы сделать эти районы основным центром белого движения и отступать туда из Архангельска. Но так как это было бесперспективно из-за невозможности отхода к морским портам или границе, эту мысль оставили. Большевистские комиссары хорошо понимали отношение к ним местных жителей. В апреле 1919 г. комиссар Вашко-Мезенского полка Л. Брагин писал в донесении: «Необходимо отметить враждебное отношение населения Удоры к Красной Армии и ее действиям». В 1920 г. комиссар Ярен-ского уезда И. В. Епов писал о том же: «Местное население почти целиком настроено против нас. У многих в рядах белых то отец, то сын, то какой-либо родственник. Население было явно на стороне белых»[688]. 11 августа 1919 г. решением Миллера эти районы были объединены в Пинежско-Мезенский район, войсками которого командовал генерал-лейтенант П. П. Петренко. Незадолго до эвакуации Квецинский дал Петренко права командира отдельного корпуса и назначил его командующим также и Печерским районом. Это назначение было крайне неудачным шагом Квецинского и Миллера. Добровольский характеризовал Петренко как «абсолютно не умевшего сообразоваться с потребностями текущего момента и изводившего своих подчиненных мелочными требованиями соблюдения воинского артикула и настойчивым проведением в жизнь всех приказаний <…> генерала К., как бы они не были иногда неосуществимы <…>. Всей своей фигурой, взглядами он принадлежал к далекому прошлому, и некоторые распоряжения его носили положительно анекдотический характер. Так, например, отсылка в “тайную” разведку в район неприятеля сопровождалась молитвословием и колокольным звоном <…> и противник был в курсе дела этой секретной деятельности генерала»[689]. Более подходящей фигурой для этой должности был организатор белого движения в Мезенском районе, первый командующий войсками Мезенеско-Пинежского района, полковник Д. Д. Шапошников, снятый в июле со своего поста и вызванный в Архангельск, где ему была предоставлена ничего не значащая должность помощника начальника местного гарнизона. Мы уже писали выше о зависти Миллера, военного администратора, к талантливым офицерам. Это было с генералом Мурузи, та же самая история повторилась и с Шапошниковым.

Пользуясь всеобщей поддержкой местного населения, войска района росли и превращались в сильные боевые единицы. 10 сентября 1919 г. в Печерском уезде закончилось формирование на базе партизанских отрядов (командир полка полковник В. Ахаткин) 10-го ССП, насчитывавшего около 1100 штыков. В октябре 1919 г., после окончательного формирования 3-го батальона полка число штыков составило 2700, в январе 1920–3800. В 1-м ССП летом 1919 г. было около 1000 солдат; в январе 1920–2766. 17 декабря 1919 г. в Усть-Куломе на Верхней Вычегде началось формирование 14-го ССП, на базе остатков особого отряда Орлова под командованием полковника Бараева, почти целиком состоявшего из солдат и офицеров коми (удмуртов). В то время как в декабре 1919 – начале 1920 г. боеспособность ВССО стремительно падала, в этих районах белые части рвались в бой. В январе 1920 г. два батальона 14-го ССП и часть 10-го ССП начали наступление, выбив красных из деревень Порог, Мамыль и др. Для того чтобы сдержать наступление белой группировки, красному командованию пришлось перебросить на это направление значительные силы. Но судьба Русского Севера решалась не здесь. В январе – начале февраля 1920 г. ничто не предвещало в этом районе близкую катастрофу. Продолжалась обычная фронтовая жизнь, в которой находилось место и для развлечений. 31 декабря 1919 г. в культурно-просветительный отдел штаба в Архангельске из Ижмы была отправлена служебная телеграмма: «31 декабря устраиваю первый спектакль произведений Чехова. Труппа состоит из офицеров. Штабс-капитан Касаткин». Обстановка не изменилась и 6 февраля 1920 г. Командир 10-го ССП полковник Ахаткин писал в Архангельск: «Младшим инструктором по устройству спектаклей мною предназначен 10-го полка подпоручик Молчанов с исполнением своих прямых обязанностей. Постоянных учителей и лекторов нет. Еженедельно устраиваю чтения с туманными картинками. Открыта школа грамотности. Не найдете ли возможности выслать подвижной кинематограф?»[690]

Но такая спокойная жизнь продолжалась неделю. 14–16 февраля в Ижме восстали солдаты нестроевой роты и пулеметной команды 10-го ССП. Они арестовали полковника Ахаткина вместе со штабом Печерского района. Был создан ревком. Восстание было спровоцировано необоснованными слухами о планах командования по переброске 10-го полка на архангельское направление, а затем эвакуации его в Норвегию. В нервной обстановке февраля 1920 г. солдаты были готовы поверить во что угодно. Отправив арестованных офицеров в Ижемскую тюрьму, мятежники тем не менее не освободили из нее большевиков и пленных красноармейцев. Остальные подразделения полка мятеж не поддержали и начали наступление на Ижму под руководством поручика А. А. Рочева. Но полученные известия о бегстве Миллера и падении Архангельска оказали деморализующее воздействие на солдат, и вместо подавления мятежа роты 10-го полка они присоединись к мятежникам. Большевики и пленные красноармейцы были освобождены из тюрьмы. 25 февраля Печорский ревком послал приветствие 6-й Красной армии.

24–25 февраля Удорская группа войск 1-го и 14-го ССП решила капитулировать. Был образован ревком, арестованы офицеры. Но восставшие не были готовы к безоговорочной капитуляции и послали делегацию в Яренск во главе с прапорщиком Б. С. Корсаковым для переговоров об условиях сдачи. Но 26 февраля восстала пулеметная команда, к которой присоединились и другие части группировки. 8 марта белые капитулировали.

Единственным районом Русского Севера, где белые продолжали сопротивляться и после бегства Миллера и падения Архангельска, был район проживания коми-зырян. 25 февраля командование 14-го ССП в Усть-Куломе предложило красным начать переговоры о сдаче, но на определенных условиях. Красное командование отказалось вести переговоры и требовало полной капитуляции. 28 февраля командир Троицко-Печорской группы войск капитан В. Шульгин предложил начать мирные переговоры. Он сформулировал следующие пункты мирного соглашения: «1. Прекращение активных действий с обеих сторон. 2. Не вводить советские войска в Троицко-Печорский район и в пределы реки Печора <…> 4. Должны быть даны полные гарантии со стороны советских войск о недопустимости какого бы то ни было террора, как то: убийств, грабежа, насилия, произвола, мародерства, спекуляции, так как таковые нами считаются подсудными преступлениями. 5. Должны быть даны гарантии всеобщего избирательного права, пользующихся авторитетом и доверием от населения лиц»[691].

Видимо, Шульгин хорошо знал нравы красных, что следует из списка перечисленных условий. Но Шульгин хотел большего. Он предложил создать в верховьях Печоры и Вычегды «нейтральную зону», где не будет ни красных, ни белых, т. н. Печорскую республику, некий вариант Дальневосточной республики, но, в отличие от последней, совершенно независимой. Печорскую республику предполагалось создать как государство народа коми, фактически независимого от Советской России. Но этим мечтам офицеров и общественных деятелей коми не суждено было сбыться. В начале марта 1920 г. красные начали решительное наступление, 3 марта заняли Порог и Мамыль, развивая наступление на Троицк-Печорск. 4 марта Шульгин согласился на безоговорочную капитуляцию. Но не все его подчиненные были готовы сдаваться большевикам. Начальник Аныбского гарнизона подпоручик В. М. Цикин категорически отказался выполнять приказ о сдаче. 4 марта 1920 г. два батальона красной пехоты при поддержке артиллерии и кавалерии атаковали маленький гарнизон. В обороне села участвовали практически все местные жители. В ночь на 5 марта гарнизон и жители Аныбы капитулировали.

6 марта после упорного боя красные ворвались в Троицк-Печорск. Шульгин и несколько офицеров бежали в Усть-Щугров, но он был окружен красными частями, и 9 марта автор планов создания республики Коми и его сторонники капитулировали. 13 марта красное командование отдало приказ о прекращении боевых действий на Печоре, но отдельные группы бойцов Северной армии продолжали борьбу. Отряд поручика Рочева ушел в леса и до начала 1922 г. вел партизанские действия.

Как проходила эвакуация из Архангельска, о которой большинство бойцов Северной армии узнали уже в плену? Хотя план эвакуации, составленный генералом Квецинским, был полностью оторван от реальности, о чем мы писали выше, какие-то шансы на его успех из-за пассивного поведения советских войск все-таки были. Ротмистр Юшко, отступавший в составе группы генерала Данилова, писал об этом: «Обстановка была самая мирная, уже полторы недели как большевики на нас не наступали и во время отхода не преследовали»[692]. Добровольский отмечал: «Хорошо, что неприятель не особенно наседал и между ним и нами образовалась зона, в которой шло усиленное братание»[693]. Соколов писал о положении на фронте в середине февраля: «Хотя положение последнего (фронта. – Л. П.) и не было блестящим, но особенно угрожающего ничего не было, ибо большевики не наступали. Воинские же части постепенно таяли и таяли»[694]. Но наиболее яркое свидетельство того, насколько большевистские командиры не верили в свой неожиданный успех, оставил генерал Данилов. Полковник Костанди, писал он, по собственному желанию с разрешения Миллера и согласия профсоюзов, которым была передана власть в городе перед бегством белой верхушки, стал комендантом города и уговаривал члена реввоенсовета 6-й армии Кузьмина как можно скорее прибыть в Архангельск с регулярными частями Красной армии для предотвращения уже начавшихся грабежей. Только 21 февраля красные части вступили, наконец, в покинутый белыми утром 19 февраля город. Самой большой неожиданностью для красного командования стала стремительная ликвидация СО. Оно никак не могло поверить, что слабая, отдавшая лучшие части на другие фронты, 6-я армия победила. Кузьмин назвал победу красных «удивительно счастливой»[695].

Фанатично придерживаясь буквы своего плана, Квецинский не позволял вывести надежные части из Архангельска заранее, за несколько дней до окончательной катастрофы. Командир архангельского запасного полка доказывал Квецинскому, что его часть в Архангельске подвергается со стороны матросов активной большевистской пропаганде, поэтому полк нужно немедленно отправить в Мурманск. Квецинский в ответ заявил: «…полк, согласно выработанного плана, сможет оставить Архангельск только тогда, когда неприятельские авангарды подойдут к городу», на что полковник Н. ответил: «…неприятельские авангарды находятся не только в городе, но и в самом его полку, так как идет не национальная, а гражданская война»[696]. Только 17 февраля поздно вечером полк выступил из города, чтобы вскоре, окруженный превосходящими частями Красной армии, попасть в плен.

Эвакуация из Архангельска проходила в обстановке чудовищной неразберихи и отсутствии компетентных ответственных лиц. Многие высшие гражданские и военные чины, даже министры правительства не были вовремя предупреждены об эвакуации. Вечером 18 февраля на последнем заседании правительства на вопрос Соколова об изменении плана эвакуации Миллер ответил: «Нет, завтра 19 февраля в три часа дня весь гарнизон города Архангельска, штабы, начнут отступление на Онегу». В полночь с 18 на 19 февраля, прощаясь с членами кабинета, Миллер повторил: «Итак, господа, завтра в три часа начинается эвакуация Архангельска»[697]. Но уже в это время, в течение всей ночи и раннего утра, шла погрузка штабов, морских офицеров и отдельных ведомств, которых успели предупредить, на ледокол «Кузьма Минин» и яхту «Ярославна». При этом даже такое важное учреждение, как Управление полевого военного прокурора и военно-окружного суда, служба в котором являлась достаточным основанием у красных для смертного приговора, не было вовсе предупреждено об эвакуации. Только благодаря случайной встрече 18 февраля с Костанди Добровольский узнал, что ему и его подчиненным нужно как можно скорее покинуть город. После многочасового ожидания на морозе сотрудников с семьями, не дождавшись обещанных им подвод для эвакуации, он узнал, что бежать можно морским путем. Распоряжавшийся эвакуацией Чаплин разрешил посадить на судно всех чинов его ведомства вместе с семьями. Если бы не личная инициатива Добровольского, то они все остались бы в Архангельске. Ряд учреждений, как, например, Управление артиллерийского снабжения, не были предупреждены и остались в городе. Чаплин, спешивший как можно скорее посадить морских и штабных офицеров с семьями на суда и вырваться из города, даже отказывался начать погрузку 175 раненых офицеров, отвечая на все просьбы: «Нет места. Чего вести раненых, все равно им здесь ничего плохого не сделают»[698]. В конце концов, с большим трудом, только благодаря энергии доктора Красного Креста Кормера, раненые были посажены на суда. Миллер и его окружение особенно поспешили с отъездом после того, как над броненосцем «Чесма» взвился красный флаг, а в городе шли бурные большевистские митинги и все сидевшие в тюрьмах, как большевики, так и уголовные элементы, были выпущены на свободу. Но когда уже решили, наконец, тронуться, выяснилось, что забыли личную охрану Миллера, состоящую из датчан (104 человека). После прибытия датчан вспомнили, что забыли предупредить танкистов, а в это время на берегу разыгрывались душераздирающие сцены. Зеленов писал: «Не предупрежденные о бегстве, а поэтому запоздавшие, многие офицеры пущены не были. На глазах у счастливчиков, уже стоявших на борту яхты, не будучи пущен на пароход, уходя в город, или сам застрелился, или был застрелен офицер, всю кампанию проведший на ответственном и тяжелом посту. Некоторые из граждан на коленях умаляли взять их. И в тот момент, когда головные беглецы Двинского фронта стали появляться в городе, – пароход стал отходить от пристани. Только один счастливчик успел подбежать, задыхаясь, к отходящему пароходу и, будучи узнан товарищами, по канату был поднят на борт»[699]. Еще более трагическую картину дает Соколов: «“Минин”, легко разрезая двинский лед, начал пробираться к морю. Проходит мимо Соломбалы. Видят, отдельные черные точки бегут по льду к нему – это офицеры, настигшие пароход в Соломбале. Вот одна фигура падает в полынью, ее хотят вытащить, вода ледяная, замерзает. В конце концов, тонущий офицер вытянут и принят на борт “Ярославны”. Это полковник Козлов»[700].

4 марта 1920 г. с борта ледокола «Кузьма Минин» Миллер писал Сазонову: «В настоящее время у меня 220 сухопутных офицеров, около 100 морских, около 50 солдат, 40 матросов, 66 гражданских и военных чиновников, 7 врачей, около 100 дам, большей частью жены офицеров, едущих туда же, некоторые жены офицеров, оставшихся на фронте, и около 65 детей»[701].

Плохая организация эвакуации сказывалась буквально во всем. В первую очередь в отправке всех ледоколов из Архангельска 15 февраля (за исключением самого слабого в техническом отношении «Сусанина»), вместо того чтобы собрать как можно больше ледоколов в порту, к которому приближается неприятельская армия. Командующий флотилией Северного Ледовитого океана контр-адмирал Иванов, видимо, гораздо лучше понимал положение. Поэтому он предупредил капитанов ледоколов перед выходом в океан, что они должны быть готовы немедленно по приказу вернуться в Архангельск. И когда такой приказ был отдан, капитан ледокола «Кузьма Минин» проделал обратный путь по поставленным заранее на льду знакам. Ледоколы «Кузьма Минин» и «Канада» успели накануне эвакуации вернуться в Архангельск. Большевистские настроения большинства моряков и портовых рабочих не вызывали ни малейшего сомнения, поэтому были приняты меры для занятия «Минина» надежными людьми. Добровольский писал: «Сразу же после подхода “Минина” к пристани на него вошли морские офицеры и заняли все машинные и кочегарные отделения, взяв под самый строгий контроль команду, часть которой была явно неблагонадежна и чрезвычайно подозрительно относилась к требованию возвратиться в Архангельск. <…> Со вступлением на “Ярославну” мы все разбились на группы для несения караульной службы около орудий и пулеметов…»[702]

Почему такие же меры не были предприняты на ледоколе «Канада»? Зеленов справедливо писал: «Напрашивался сам собой план эвакуации. Занять офицерскими отрядами, датскими добровольцами и теми ополченцами, которые должны быть эвакуированы, порт Экономия и железнодорожную ветку <…>, а также и ледоколы: “Канаду”, “Сусанин”, “Микулу”, № 6 и № 9. Можно было спокойно заняться погрузкой граждан, таков был простейший план, но его не было у штаба»[703].

Интересно, что в составе команды ледокола «Канада» не было большевиков. Вся команда получала жалованье от английских морских властей, семьи членов экипажа находились в Англии, многие были женаты на англичанках. Они стремились вырваться из Архангельска, но рабочие Экономии, захватившие корабль, оказались более энергичными и последовательными в своих действиях, чем генерал Миллер, контр-адмирал Иванов и капитан 1-го ранга Чаплин. В результате «Минин» и «Ярославна» были переполнены. Если мы сравним две эвакуации: Вооруженных сил Юга России генерала П. Н. Врангеля в ноябре 1920 г. и ВССО генерала Е. К. Миллера, то видим огромную разницу. Врангель провел образцовую эвакуацию, флот был подготовлен заранее, и фактически все желающие были эвакуированы (были отставшие, но их было немного и такое бывало всегда). Только убедившись, что все военные и гражданские лица, которые хотят уехать, находятся на кораблях, Врангель последний поднялся на корабль. Миллер же отправил все суда за четыре дня до эвакуации, даже не обеспечил контроля над оставшимися в его распоряжении кораблями и бросил свою армию в руки большевиков. Разные были моральные качества (о других я сейчас не говорю) у двух генерал-лейтенантов, возглавлявших белое движение на Юге и Севере России. Эта разница прослеживается и во время плавания. Кроме Врангеля, у которого была отдельная каюта, необходимая ему для руководства эвакуацией, все остальные находились в общих каютах или на палубе, а лучшие места были отданы раненым. На ледоколе «Минин» всем генералам были предоставлены отдельные каюты, а все прочие, в том числе и раненые, лежали вповалку в коридорах и на палубе.

Захватившие «Канаду» архангельские моряки и рабочие действовали решительно, не дожидаясь вступления в город 6-й армии. Пытавшихся не исполнять распоряжения членов команды немедленно заперли в каютах, охранявшихся часовыми. На «Канаду» после захвата было доставлено артиллерийское орудие. Контр-адмирал Иванов передал на «Канаду» сигнал: «…следовать за мной, иначе открываю огонь»[704]. Но, несмотря на приказ и 30 выпущенных снарядов, из которых ни один не попал в судно, оно не спустило красный флаг. «Минин» достиг ледяных полей, которых «Ярослав-на» преодолеть не могла. Все пассажиры с «Ярославны» были пересажены на «Минин». Интересно, что первыми появились на борту «Ярославны» датские добровольцы, выставившие караулы по всему судну, им командование доверяло больше всего.

20 февраля на «Минине» было перехвачено радиосообщение из Архангельска, в котором новые местные власти инструктировали командиров слабосильных ледоколов «Русанов», «Сибиряков» и «Таймыр», застрявших во льдах. «…не отвечать на наше радио и ночью не поднимать опознавательных огней. <…> они были обнаружены нами в полях, так называемых торосов, то есть наиболее сжатых льдов, <…> когда стемнело, адмирал отдал им распоряжение поднять опознавательные огни, что и было ими исполнено. Около 8 часов вечера “Минин” медленно, имея наготове пулеметы, подошел к ним <…>, эта картина освещенных ледоколов с быстро двигавшимися на них вооруженными людьми среди окружавшей нас мертвой ледяной пустыни производила незабываемое впечатление и могла бы служить прекрасным сюжетом для кинематографической фильмы»[705]. Ночью началась перегрузка угля и пересадка людей с застрявших ледоколов на «Минин». Но неожиданно для пассажиров «Минина» к нему стал приближаться ледокол «Канада», вскоре красный ледокол открыл артиллерийский огонь, на который «Минин» не мог отвечать, т. к. между ним и «Канадой» были застрявшие ледоколы. «Минин» сменил расположение и открыл ответный огонь. Вооружение двух судов было примерно одинаковым – 75-мм артиллерийские орудия. Но опытные артиллерийские офицеры на «Минине» попали в «Канаду», и корабль, развернувшись, стал уходить. Закончив перегрузку угля и пересадку нескольких десятков офицеров, «Минин» продолжил свой путь. Последний приказ «Минина» оставшимся ледоколам: «Следуйте за мной» – носил несколько иронический характер: с пароходов забрали весь уголь, но и при его наличии застрявшие во льдах суда не могли двигаться, в отличие от лучшего русского ледокола «Минин».

Пересадка шла не только в одном направлении. На оставшийся пароход «Русанов» были пересажены член правительства Соколов и его секретарь Новиков. Во время эвакуации Архангельска, по распоряжению генерала Миллера, Соколов был пересажен с ледокола «Канада» на затертый во льдах пароход «Русанов», т. е. фактически был выдан в руки большевиков. Большевистская команда привела пароход на Икоганьгу, где власть перешла в руки заключенных. Чайковский в письме Миллеру писал о выдаче Соколова: «Не сомневаюсь я также и в том, что в историю Временного Правительства Северной области, несмотря на очень много хорошего для населения области, и несмотря на Ваши личные громадные заслуги перед ним, и на каторжный труд таких работников, как, например, Петр Юльевич (Зубов. – Л. П.), войдет все-таки с очень нелестной славой, хотя бы благодаря позорному инциденту с Борисом Соколовым…»[706]

21 февраля на «Минине» было перехвачено радиосообщение из Мурманска о восстании рабочих, захвативших город. Миллер в своем письме Сазонову жалеет брошенных им офицеров и солдат и лицемерно пишет: «…самомнением не заражен, сделал что мог и как умел и в одном только чувствую угрызения совести, что в критическую минуту оказался не с теми, кто всем рискует на фронте, а на пароходе, отвезшем меня не в Мурманск, а в Норвегию, за что меня вправе будут упрекать те, кто с таким трудом ныне пробивается в Финляндию»[707]. Но восстание в Мурманске было во многом спровоцировано действиями Миллера и Квецинского. Руководству Мурманского края и командованию Мурманского фронта ничего не было сообщено о событиях в Архангельске. Они не знали, что Архангельского фронта не существует и только небольшие отряды отступают на Мурманск. В последней телеграмме Квецинского командующему войсками Мурманского района генералу Скобельцыну, отправленной перед тем, как Квецинский сел на ледокол, сообщалось только, что командующий выехал к войскам. О перевороте в Архангельске в Мурманске узнали из сообщения архангельской радиостанции, которую при паническом бегстве забыли вывести из строя.

19 февраля командиры полков Мурманского района были вызваны в штаб 5-й бригады в Медвежьей горе, где Скобельцын сообщил им о новостях из Архангельска и о том, что остатки войск Архангельского фронта отступают через Онегу на Сороку. На собрании решался вопрос: что делать дальше? Все его участники пришли к решению, что нужно дождаться подхода архангельской группы. Все были согласны с тем, что Мурманский фронт очень растянут и что необходимо после соединения с архангельскими частями отступить на север, ближе к тыловым базам. На совещании было заметно, что многие его участники потеряли веру в возможность продолжения борьбы и предлагали начать подготовку к отступлению в Финляндию. Среди них было много т. н. «финикийцев», приехавших из Финляндии, у которых там остались семьи. Скобельцына и начальника штаба Мурманского района полковника Архипова интересовал вопрос: пойдут ли за офицерами в Финляндию их солдаты? Только два командира полков были уверены, что их солдаты пойдут за ними, три других в этом сомневались и поручиться за своих солдат не могли. Было принято решение: не начинать отступление раньше 26 февраля, т. к. предполагалось, что только к этому времени части архангельской группы смогут подойти к станции Сорока[708].

21 февраля войска Мурманского района оказались в крайне тяжелом положении в результате большевистского восстания в Мурманске. В нем приняли участие моряки, комендантская команда, городская милиция, портовые рабочие. Руководителем восстания стал белый комендант города Орлов (Александров И. И.). Интересно, что в восстании участвовали около 50 рабочих китайцев, попавших на Север на строительство Мурманской железной дороги. То, что комендант города, опытный офицер, руководил восстанием, давало ему дополнительные шансы на успех. Действовалон решительно и безжалостно. В воспоминаниях участников восстания описывается его начало: «<…> 21 февраля перед обедом Александров вбежал в казарму и подал команду ‘‘В ружье!” Солдаты разобрали винтовки и быстро построились. Александров скомандовал двум унтер-офицерам и фельдфебелю выйти из строя. Они это сделали. Александров скомандовал солдатам: “По врагам народа пли!” – и эти предатели тут же были убиты. Потом Александров скомандовал: “Связные, ко мне!” Они, связные, подбежали к Александрову. Александров объявил: “Товарищи! Восстание началось. Связному Пятаку поскорее бежать к морякам и делать свои следующие задачи, взять склады, батарею и миноносцы”»[709].

При захвате миноносцев произошла трагедия, которых было так много в ходе Гражданской войны. Восставшие проявляли крайнюю жестокость, как к противникам, так и к сторонникам. Свидетели рассказывали: «Офицеры миноносца, в количестве 6–7 человек узнали про восстание немного раньше команды, и поэтому они закрылись в середине судна в кают-компании и держали под обстрелом выход из кубрика на палубу. Команда от палубы была отрезана и находилась в кубрике. На палубе оказался один боцман, и его держали под выстрелами офицеры и приказали ему рубить канаты, чтобы освободить миноносец. С берега моряки кричали боцману не рубить. Но боцман считал, что офицеры его не пощадят, и взмахнул топором. Но в это время Гриша выстрелил ему в сердце, и боцман был убит без мучений. После этого миноносец был взят. Офицеры миноносца не сдавались. Тогда к ним провели свежий пар, и после этого они застрелились в кают-компании сами»[710].

Отдельные офицеры героически сопротивлялись, от их огня погибли около 20 восставших, но ни одна часть не выступила в защиту старой власти. Сопротивление не оказал даже отряд датских добровольцев из 70 человек. Увидев, что русские, кроме офицеров, не сопротивляются, датчане также предпочли сдаться. На двух пароходах офицеры и бельгийские добровольцы отбили атаки восставших, несмотря на то что в командах было много большевиков, и вывели корабли в море.

После захвата большевиками Мурманска, вопрос об отходе в Финляндию был решен. 22 февраля вновь на Медвежью гору были вызваны командиры ближайших частей. Совещание проводил полковник Архипов. Всем участникам был роздан план отступления в Финляндию. Срок отхода оставался прежним – 26 февраля. Но 23 февраля Скобельцын разослал приказ командирам всех частей начать отход по намеченному плану немедленно в 8 часов вечера. Все попытки убедить штаб, что этот приказ обрекает на большевистский плен как части, отступающие из Архангельска, так 2-й и 3-й ССП Мурманской группировки, находившиеся далеко на юге, были отклонены. Части группы Скобельцына начали стремительный отход в Финляндию, идя не по проложенным дорогам, а кратчайшим путем через снежные завалы. В Финляндию ушли с Мурманского фронта около 1000 человек, среди них: 337 офицеров, 493 солдата, отдельные гражданские беженцы (данные на 31 марта 1920 г.)[711]. В это число входил и небольшой отряд, занимавший город Кемь и станцию Сорока. Командиру этого отряда вообще не было послано сообщение об отходе, и он, позвонив в штаб по какому-то поводу 24 февраля, узнал, что 23 февраля штаб отправился в Финляндию. Офицеры отряда не знали, что делать – ждать архангельские части или отходить немедленно. Решение об отходе со станции Сорока было принято 25 февраля в 2 часа после попытки захвата командира отряда местными рабочими. Архангельские части дошли до села Вирма (24 версты от Сороки) 27 февраля. 13 марта Красная армия вступила в Мурманск. В тот же день красное командование отдало приказ о прекращении боевых действий на Печоре. Русский Север ждала никогда ранее не виданная в его истории эпоха террора.

Попытаемся ответить на вопрос: кто имел право приговаривать к смертной казни в захваченных Красной армией районах Русского Севера? Вопрос не простой и не праздный. Право выносить смертные приговоры имели многие органы власти. В первую очередь этим занималась прибывшая в марте 1920 г. в Архангельск Специальная правительственная комиссия по расследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере во главе с Кедровым. Приговаривать к расстрелу также могли: особый отдел губернской ВЧК; революционные трибуналы 6-й и 7-й армии, тройка особого отдела охраны северных границ и различные революционные трибуналы, которым «несть числа». К смертной казни приговаривались офицеры и солдаты (в основном из партизанских частей) Белой армии за малейшее подозрение в совершении каких-либо преступлений против пленных красноармейцев и коммунистов, представители буржуазии, чиновники различных ведомств, земские и думские деятели, крестьяне, оказывавшие поддержку белому движению, активисты политических партий и т. д. Право на арест имело значительно большее число учреждений советской власти.

Многие арестованные на Севере офицеры в конце марта 1920 г. были отправлены в Москву и заключены в Бутырскую тюрьму и внутреннюю тюрьму Лубянки. Некоторым из отвезенных в Москву офицеров удалось избежать расстрела, т. к. в 1920 г. продолжалась война с Польшей и с Вооруженными силами Юга России Врангеля, и Красная армия остро нуждалась в военных специалистах. Данилов сообщает о пяти группах офицеров в «человек 40–50», направленных в штаб Московского военного округа, где их зачисляли в Красную армию. Оставшиеся в московских тюрьмах и Покровском лагере офицеры, в том числе воевавшие в войсках адмирала Колчака и генерала Деникина (всего 1092), были оправлены в Архангельск в распоряжение Кедрова, где были ликвидированы[712]. В это время в Архангельском крае функционировало несколько тюрем: Архангельская губернская тюрьма, действовавшая с давних пор, и несколько новых тюрем, открытых большевистскими властями для того, чтобы хоть как-то разместить все новые потоки заключенных. Под это были отданы здания семинарии, окружного суда, заводские клубы и помещения профсоюзов. На территории Русского Севера была создана система концлагерей: Архангельский лагерь принудительных работ № 1 (с 30 апреля 1920), Архангельский лагерь принудительных работ № 2 (с 4 июля 1920), лагерь на Соловках (с 25 мая 1920), Шенкурский лагерь (до 12 июня 1920), Перта-минский лагерь и лагерь в Холмогорах.

Самый страшным был лагерь в Холмогорах, который с момента открытия предназначался для уничтожения заключенных, видимо, первый лагерь смерти в истории. Как и многое другое, нацисты и это изобретение заимствовали у коммунистов. 28 ноября председатель Архангельского губчека Т. Смирнов докладывал в президиум ВЧК: «С моим приездом в Архангельск тов. Кедровым мне было посвящено по секрету, что в Холмогорах находится лагерь ВЧК, о котором знает только тов. Кедров, предархисполкома тов. Попов, и сейчас, по своей службе, должен знать я. С отъездом в Москву тов. Кедров оставил весь надзор за этим лагерем за мной». В письме также сообщалось о расстреле в лагере свыше 1000 офицеров, привезенных с Кубани[713]. 5 апреля 1921 г. председатель Архангельского губчека З. Б. Кацнельсон сообщил управляющему делами ВЧК Г. Г. Ягоде на его запрос о судьбе белого офицера Н. А. Милютина: «…мне известно, холмогорский лагерь был организован Кедровым, <…> секретно исключительно для массовой ликвидации белого офицерства, подчинен был ему, а после его отъезда предархчека Смирнову. Заключенных там не было, и привозились лишь для ликвидации и никуда оттуда не распределялись, кроме тех, кто был освобожден, работавший фильтркомиссией»[714].

Русский Север стал первым в Советской Республике районом, где была создана система концлагерей, в дальнейшем распространившаяся по всей стране. Массовые казни продолжались и в дальнейшем, особенно в 1921 г., после восстания в Кронштадте. На Север были отправлены также тысячи офицеров с Южного и Восточного фронтов, и местным руководителям хотелось как можно скорее от них избавиться. 16 марта 1921 г. Кацнельсон, председатель Архангельского губисполкома Куликов и секретарь Губкома ВКП(б) Савельев обратились к председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому: «В связи с остро тревожным положением Архангельска, где ведется среди моряков и рабочих упорная контрреволюционная работа за поддержкою Кронштадта, наличие в концентрационных лагерях более 1000 кубанских, уральских, деникинских офицеров, настроенных активно контрреволюционно, отсутствие охраны и достаточно реальной силы, заставляет Президиум Губисполкома, Президиум Губкома и Коллегию Губчека <…> настаивать перед Президиумом ВЧК о необходимости ликвидации означенного белого офицерства (вынужденного)…»[715] Дзержинский ответил на настоятельную просьбу товарищей с Севера. В марте – апреле 1921 г. в Холмогорах были расстреляны 422 белых офицера и генерала[716].

В рассказах заключенных, которым удалось освободиться и оказаться за границей, предстают страшные картины массовых казней. Я. Н. Лапин свидетельствовал: «В 2 часа свыше 400 человек направились из тюрьмы к пристани, где их дожидался пароход с баржей, пришедшей с такой же партией из Соловецкого монастыря, переименованного в лагерь. В 3 часа пароход отчалил с таким ценным грузом по направлению в Холмогоры. Дорогой пароход пристал к одному из пустынных необитаемых островов, всем арестованным было приказано раздеться донага и выйти на берег, где они буквально все были перестреляны расставленными пулеметами. Говорят, что ни один из них не мог спастись»[717]. В эмигрантской прессе публиковались сообщения о баржах с большим количеством белых офицеров, потопленных в Северной Двине, но документов или достоверных показаний очевидцев об этих казнях до сего дня не найдено. Приговоры выносились обвиняемым в тюрьмах. В кварталах, населенных более зажиточными людьми, шли повальные обыски и аресты. Большой процент заключенных составляли представители интеллигенции.

Несмотря на страх перед массовыми арестами, на заседаниях различных профессиональных союзов осуждались необоснованные аресты и писались письма в защиту арестованных, так, летом 1920 г. Архангельское губернское отделение профсоюза работников искусства протестовало против подобной практики. Наиболее часто протестовали архангельские учителя. На общем собрании членов Союза работников просвещения 18 мая 1920 г. было принято обращение к губернскому совету профсоюзов: «Члены союза считают своим долгом совести довести <…> о чрезвычайно тяжелом положении, в которое поставлено архангельское учительство, и вместе с тем о той опасности, которая грозит всему делу просвещения. Взяты под крайне оскорбительное подозрение все без исключения работники просвещения. Учителя и I, и II ступени, школьные и внешкольные работники рассматриваются как контрреволюционеры, как группа лиц, по-видимому годная лишь для того, чтобы давать из своей среды как можно больше пищи для вшей и клопов, либо как материал для экспериментов по части разных форм и видов принудительных работ. В сущности, ни одна группа в Архангельске, будь она буржуазной, из буржуазных не была в такой немилости у власть имущих, как эта группа – учителя. Не проходит, кажется, и дня, чтобы кто-нибудь из учителей не был арестован. В тюрьме томятся ценнейшие работники, люди безупречные, истинные демократы, даровитые организаторы. И если правление союза о них стало хлопотать, то их положение от этого может только ухудшиться. К принудительным работам присуждается огульно, пачками целый педагогический совет, без разбора правых и виноватых. Все это создает такое настроение, что ни один учитель не чувствует себя спокойно, не только за завтрашний, но и сегодняшний день. Словом, учительство терроризовано, точно оно вне закона»[718]. Если в 1920 г. иногда раздавались голоса протеста, как мы можем судить по вышеприведенному письму, то скоро они замолкнут. Фамилии учителей встречаются в списках расстрелянных, публиковавшихся в «Архангельских известиях». Так, в списке имен, опубликованных в этой газете, мы встречаем: «Рабинович Петр Иосифович (учитель Ломоносовской мужской гимназии)». Это имя неоднократно упоминалось в архангельских газетах 1918–1919 гг. Рабинович собирал посылки для солдат Северной области и отвозил их на фронт. Для советских карательных органов это было более чем достаточно.

Массовые расстрелы в Архангельске в 1920 г. проводились во Мхах, лесистой местности недалеко от города. В этом месте расстреливали большевиков во время ВПСО, но советские карательные органы уничтожили здесь людей во много раз больше. Евгения Фрезер, которой в 1920 г. было 16 лет, через 60 лет после событий писала о том, как вместе с компанией подростков отправилась в эти места собирать ягоды: «Шла небольшая группа арестованных и охрана. Когда они догнали нас, мы сошли с дороги и пропустили их. Арестанты в штатской одежде со смертельно бледными, осунувшимися лицами, небритые несли лопаты. Среди них выделялся парнишка с длинными, почти до плеч светлыми волосами. На нем был серый гимназический мундир <…>. Они прошли мимо нас, не взглянув в нашу сторону, и исчезли за поворотом <…>. Вдруг тишину разбили далекие звуки выстрелов. <…>. Спустя некоторое время, с полными корзинами мы шли <…> в город. Нас догнали те же солдаты, быстро шедшие строем. Арестованных с ними не было. Через плечо у каждого была перекинута свернутая в узел одежда, в том числе серый школьный мундир». Больше подростки никогда не ходили в этот «страшный лес»[719].

Если белый террор был вызван суровой обстановкой Гражданской войны, стремлением соблюдать дисциплину в армии, местью людей, чьи близкие были уничтожены красными, или действиями отдельных садистов, которых в годы Гражданской войны хватало в обоих противодействующих лагерях, то красный террор, в котором перечисленные выше обстоятельства также сыграли определенную роль, был в первую очередь орудием построения нового общества, для которого целые классы были совершенно лишними и должны были исчезнуть физически. Истреблялись все их представители, в особенности те, кто осмелился активно сопротивляться советской власти. Мы не знаем на Севере России о расстрелах белыми семей врагов – у красных это была обычная практика. А всего на Русском Севере, превращенном в 1920 г. в один сплошной концентрационный лагерь, были расстреляны или умерли в результате заключения около 100 тыс. человек[720]. В их число входили солдаты и офицеры Северной армии, жители Севера, сосланные офицеры Вооруженных сил Юга России, восставшие матросы Кронштадта, участники Тамбовского восстания. Без сомнения, эти цифры являются далеко не полными, но и они говорят о том, что по числу уничтоженных людей большевики во много раз превосходили своих противников.

Заключение

Приступая к работе над книгой, я поставил перед собой ряд вопросов, сводившихся, в сущности, к одному: почему в революции и Гражданской войне победили большевики? Ответ на этот вопрос я постарался дать на примере Русского Севера.

Я считаю, что победа большевиков была предопределена всем ходом русской истории. Страна, занимавшая самую большую территорию в мире, могла удерживать ее и проживавшие на ней многочисленные народы только при помощи диктатуры, как бы она ни называлась: самодержавная монархия или Совет народных комиссаров. Диктатура жесточайшим образом подавляла и угнетала все население страны. Большинство крестьян до 1861 г. были фактическими рабами, даже если они назывались крепостными. Правящее сословие со времен Петровских реформ резко отличалось от основной массы населения. Отличий было больше, чем в любой стране Европы. Помещики и крестьяне говорили на разных языках, часто не понимая друг друга. Чудовищное неравенство, нищета и забитость большей части населения вызывали у них непримиримую ненависть к правящим сословиям. Она прорывалась наружу во время страшных крестьянских восстаний, когда все, кого они считали недругами, уничтожались самыми варварскими способами без различия пола и возраста. Эту ненависть к элите разделяла основная масса населения и в районах, никогда не знавших крепостничества, – Сибирь и Русский Север.

Грандиозные изменения в стране, начавшиеся в 1861 г., покончившие с крепостной зависимостью, давшие всем жителям право на равный суд, не смогли решить вековые проблемы. Перемены к лучшему проходили медленно, прогресс чередовался с реакцией, как во время царствования Александра III. Часть их была достигнута в результате революции 1905–1907 гг. и была вынужденной уступкой. И все же, если бы не разразившаяся в Европе катастрофа под названием Первая мировая война, ключевые реформы С. Ю. Витте и П. А. Столыпина могли принести свои плоды. Но этого не произошло. Война, превратившаяся в бессмысленную бойню, обострила все проблемы и вызвала революцию.

В скором времени революция превратилась в новую пугачевщину, но на современный лад, под руководством т. н. социалистов (большевиков). Из плохо усвоенных западных учений они сделали страшные выводы, превратившие страну в поле для кровавых экспериментов и приведшие к почти полному уничтожению целых слоев населения. Но для массы простых людей, для полуинтеллигенции, составлявших основу большевистской власти и создавших в лице унтер-офицерского корпуса Красную армию, большевики были свои, родные. А их противники – чужие. Поэтому никакая помощь российским противникам большевизма, среди которых было много русских патриотов и представителей различных населявших страну национальностей, ничего изменить не могла.

Отношение британцев к русскому населению Севера как к жителям колоний усиливало ненависть к иностранцам. Тот факт, что британцы помогли организовать русскую армию, содержали ее и население Северной области, несли потери на ее просторах, даже после окончания Первой мировой войны, не повлиял на отношение к ним населения и не предотвратил беспрерывные восстания в Северной армии – именно это в значительно большей степени, чем движение английских рабочих под лозунгом «Руки прочь от России!», привело к выводу союзных войск.

Нескончаемая борьба в противобольшевистском лагере между правыми буржуазно-офицерскими кругами и демократической общественностью при сочувственном отношении к большевикам большинства рабочих и равнодушии большей части крестьянства привели к падению Северной области. Так же как на Волге в 1918 г., третий путь на Севере России потерпел поражение.

Русский Север, жители которого благодаря союзникам и правительству Северной области жили лучше всей остальной страны, попал под власть большевистской диктатуры, устроившей террор в еще более жестоких формах, чем в других районах России. Удивительно, что подавляющее большинство российских историков, пишущих о Гражданской войне на Севере, и в основном местных жителей, по-прежнему считают союзников интервентами, а большевиков – освободителями, хотя и вынуждены теперь признавать факты чудовищного большевистского террора.

Приложение. Дневники американских солдат, участников экспедиции «Полярные медведи»[721]

Дневник Фреда Коурса

1918

26.8. Прибыли в Нью-Кастел в 18:00. Потом пересели на корабль Нагайя в 22:00.

27.8. Плыли ночью, на поверхности воды видели подводные лодки и бомбы. Море спокойное, еды много.

2.9. Несколько человек заболело.

4.9. В 10:00 прибыли в русскую гавань.

5.9. Перебрались из судна в Смольные бараки.

6.9. Русские жители собрались вокруг нас и стали доедать из мусорных баков.

7.9. Вышли в полночь патрулировать Архангельск. Выловили в русской конторе шесть большевиков.

8.9. Мы видели бродивших по городу свиней. Мне кажется, Архангельск – самый грязный город из всех виденных нами. Умер Джо Бриль.

9.9. Вернулись с обхода и стали чистить бараки. В них были миллионы тараканов.

10.9. Я получил первое увольнение в Архангельск. Пошел на концерт в парке. Девушки, женщины и дети сопровождали каждого американца, как мухи, и клянчили еду.

11.9. Нес гроб на похоронах Джона Кроля.

12.9. Нам дали хлеб с джемом. Ночью разбудили и повели в русскую баню. Опять русские девушки сопровождали нас и клянчили еду.

13.9. Генеральная инспекция.

14.9. Снова пошел на русский концерт.

15.9. Кормили картошкой. Чистили комнату майора, потом наши комнаты.

16.9. Лейтенант Байкер задержал завтрак на полчаса, так как один из нас проспал построение.

17.9. Охраняли пленных.

19.9. Большие похороны, похоронили 27 человек. Испанка.

20.9. Оставили Смольные бараки в 9 утра. Приехали в Вакрик в 3 часа дня. Нагрузили корабль оборудованием и теплыми вещами.

22.9. Заболел, но доктор Рой Вальтер сказал, что я симулянт, и отправил на вахту.

23.9. Лейтенант Бергер прошел мимо меня и опять потребовал доктора, сказал, чтобы тот меня лечил, иначе я так на посту и умру.

24.9. Векс украл у британцев часть рациона, мы приготовили пирог и устроили пир.

26.9. Стоял на вахте.

27.9. Освободился, но получил внеочередной наряд за грязный пол.

28.9. В рабочей команде. Загружали буксиры амуницией.

30.9. Русский солдат застрелен американской охраной около баржи с амуницией.

3.10. Снегопад. В 23:00 послали в патруль вне очереди.

5.10. Отпуск в Архангельске. Получили талоны на ужин. Русские жители тоже стали получать немного еды.

6.10. В 12 часов ночи опять послали во внеочередной патруль, так как роту «С» отправляют на фронт. Во время обхода нашел около барака британских офицеров ящик, на нем написано: «Из США для ребят, отправляющихся на фронт». Что там было, не знаю, но он был большой и к тому времени, что я там оказался, британцы его уже опустошили.

8.10. Охранял тюрьму. Нашел шампанское британских офицеров. Настроение немного улучшилось. Сегодня Танкной был пойман, когда рыскал по вещмешкам ребят, они его избили и бросили в реку.

9.10. Заставили от подъема до отбоя зубрить устав – наказали роту за двух пьяных.

13.10. Получили ложные сведения о подписании перемирия. Это было в 12 часов ночи. Я охранял войсковую лавку в ИМКЕ. В этот вечер мы вытащили 36 ящиков шотландского виски, 10 ящиков джина Горден, 20 фруктовых пирогов, 22 ящика фруктовых консервов, 40 000 сигарет. На следующий день все наши офицеры и солдаты были пьяны. Несколько дней никаких проверок не было.

16.10. Ребята немного протрезвели и поняли, что это был обман. Поэтому я опять пошел охранять, а те, кто не пошел, ушли в поход с тяжелыми рюкзаками. Они ввалились в 8 часов вечера, мокрые с головы до ног. Я спросил – плавали? Сказали, что по дороге была небольшая речушка глубиной в 3 фута.

17.10. Отправились в Архангельск, у входа в кафе «Париж» нас остановил М. П., сказал, что комнаты в нем только для офицеров и их девушек, поэтому мы должны искать для себя в Архангельске другое кафе.

22.10. Мне дали наряд вне очереди за то, что написал в письме домой правду, и запретили переписку на месяц. В 4 часа дня рядовой Джонс пытался покончить с собой, нечаянно выстрелил и убил сержанта Камбелла. В 6:30 вернулись большинство из нашей роты.

23.10. Опять охраняли лавку Красного Креста. Мы столько наворовали в британской лавке, что начали в России набирать вес.

24.10. Собрали все свои вещи и выехали из Вакрика в 11 часов дня. В час дня прибыли в Смольные бараки.

25.10. Опять заступили на охрану доков в Смольных бараках, съедобного там украсть было негде, и нам пришлось голодать.

26.10. Спрятались на полчаса от сильной снежной бури.

27.10. Работал в Вакрике с русскими девушками. Они нагружали судно с амуницией. На нем же вернулись поздно в Смольные бараки. Остались без ужина.

29.10. Опять расформировали роту, оставили только 2 голландцев и меня.

30.10. Большой пожар, судно Красного Креста сгорело.

3.11. Был на похоронах.

4.11. На кладбище зашел в помещение для забоя животных (на том же кладбище, где вчера был на похоронах). Они резали лошадей для поставки мяса в кафе «Париж».

5.11. Патрулировал 48 часов без перерыва! Поехал в Архангельск, расстрельная команда застрелила 6 пленных.

6.11. Прошли большим парадом по Архангельску. Майор Янг чего-то опасается.

7.11. Уложили вещи.

8.11. Оставили Смольные бараки в 8 утра. Погрузились на поезд в Вакрике в 10 утра.

9.11. Прибыли в Обозерскую в 6 утра. Взгромоздили на себя огромные тюки со всем пропитанием, какое могли унести на спине. Шли 38 миль. Расположились на ночь под огромным деревом. Всю ночь лил дождь. На следующее утро проснулись промокшие, как будто всю ночь плыли в одежде.

10.11. Около 8:30 двинулись дальше, дорога шла практически через болото, местами грязи было столько, что лошади с пустыми повозками с трудом проходили. Шли весь день, в 6 часов вечера остановились на ночлег. Никаких строений, кроме как для офицеров, не было. Опять расположились на ночлег под деревом.

11.11. Утром встали поздно. Вышли только в 10:30. Вечером в 6 часов прибыли в Селецкое. Расположились там на ночь, отдохнули.

12.11. В 8 утра вышли и через 20 миль добрались до реки. К линии фронта добрались к 16 часам. Большевики в этот день вели себя тихо, вообще не стреляли.

13.11. В 16:00. Отошли от линии фронта и начали строить лагерь в 1 миле от него – срезали кусты и строили времянки. Каждый должен был построить времянку для себя самого. Мы срезали стволы, вбивали колья, а сверху набрасывали ветки – это было домом.

14.11. Опять вышли к фронту, большевики постреливали, и мы остались там до полуночи.

15.11. Пошли в Мессиновскую – в 6 милях от передовой и там по-настоящему отдохнули.

20.11. Опять на линии фронта. Легкая артиллерия обстреливает до 23 ноября.

23.11. Нас отпустили. Температура спустилась ниже 0, и пришлось строить жилье для офицеров.

24.11. Опять на линии огня. Несколько ребят обморозили себе ноги, нам запретили стрелять при свете, большевики стреляли из пулеметов.

25.11. Опять отпустили, вернулись в Мессиновскую, дали три дня отдыха.

28.11. Опять на линии фронта. В эту ночь майор Доноху напился и стал бросать гранаты в сторону большевиков, те не заставили себя долго ждать и ответили пулеметным огнем, который продолжался всю ночь.

29.11. Майор Доноху вернулся в лагерь, большевики прекратили обстрел, никто не пострадал, но несколько сильно испугались.

30.11. Мы вернулись обратно в Мессиновскую за теплой одеждой. Стало так холодно, что каждую ночь кто-то из ребят отмораживал себе ноги или пальцы. Когда мы вернулись за теплой одеждой, выяснилось, что сержант Роттон, который был ответственен за наши вещевые мешки, продал практически все, что в них было, и мы остались почти без одежды. Наши вещмешки ограбили впервые.

1.12. Меня отправили патрулировать Мессиновскую. Работа легкая, только на одну ночь.

3.12. Отправили охранять церковь в 3 милях вверх по реке. Нас на охране стоял только один взвод. Большевики нас окружили, у нас не было никакой надежды на подмогу в радиусе 3 миль. Большевики решили, что нас больше 8 человек, и не рискнули атаковать.

6.12. Вернулись на дорогу на Кодыш для охраны моста. Всего 40 человек. Стояли там до 8.12. Большевики предприняли атаку, но у нас были лучше позиции и 4 пулемета Льюис, мы их отбили.

9.12. Вернулись к церкви. С собой были только один Льюис и одно ружье. Но, к счастью, было тихо.

11.11. Вернулись опять на 48 часов охранять мост. Пайков не дали. Было так холодно, что пришлось разжечь костры в полумиле от линии, в балках.

14.12. Отпустили на один день отдохнуть.

17.12. Вернулись опять к мосту. Теперь большевики вели себя более дружелюбно. Один вышел к нашим линиям с белым флагом и подошел к нам. Сказал, что условия, в которых мы воюем, одинаково жуткие у них и у нас. Еще рассказал, что у них в госпитале умер британский офицер. При нем было 700 рублей. Офицер сказал, что все равно не выживет, и отдал им деньги.

20.12. Большевистский офицер пришел к нам с 700 рублями и пригласил Дж. Бакера на ужин. Еще сказал, что если мы не будем стрелять, они тоже не станут.

23.12. Нас вернули в лагерь.

24.12. Прибыли в Мессиновскую. Там останемся на Рождество. На вечерний праздничный ужин нам дали овсянку, бобы и по небольшому кусочку яблочного пая. Этот пай стоил нам 500 долларов из общей кассы. 250 человек получили пай из сухих яблок за 250 долларов. Все остальные деньги пошли на питание офицерам. Вечером вернулись в лагерь и ели на ужин сухую капусту и сок из лайма. Потом зажгли костры на территории и стали вокруг них петь.

26.12. Опять вернулись охранять мост. Было очень тихо. Большевики пытались несколько раз вступить с нами в разговоры, но мы молчали, нам запретили с ними общаться.

27.12. Вернулись в Мессиновскую. Все почистили.

28.12. Рота «К» и рота «Л» соединились, и две роты выступили цепью в 22:30 из Мессиновской.

29.12. Около 5 утра с нашей стороны, ок. 6 – с другой стали окружать большевиков. Канадская артиллерия начала обстрел в 6:10 утра, потом мы стали все стрелять одновременно. Мы стреляли с наших позиций до 8 утра, а потом большевики начали продвигаться. Я был выдвинут в передовой дозор с двумя американскими поляками и с двумя белыми. Большевики двигались очень быстро, но в миле от нас остановились и постарались отбросить нас назад. Бой продолжался почти час, стреляли беспрерывно. Наша рота была сзади меня, а большевики передо мной, так что я был зажат между двумя линиями огня. В 11:00 мы заставили их двигаться, наши потери – 1 убитый. Сейчас они двигались гораздо медленнее, и бой стал более ожесточенным. К часу дня мы были в полмили от Кодыша. Здесь они ранили нескольких наших. Бой продолжался до 16:00. Мы захватили Кодыш, и они отошли на расстояние мили. Там они получили подкрепление, и мы не могли их гнать дальше. Здесь в 17:30 был убит лейтенант Бергер и ранен лейтенант О’Брейн. Потом я вернулся с остатками роты к нашим позициям. Затем пошли на правый фланг и заняли позиции в старом амбаре. Огонь продолжался до 20:00. Все страшно устали и замерзли. Лейтенант Басснер из роты «К» дал нам немного отдохнуть. Мы вернулись в здание. Один из ребят зажег свечку, чтобы согреться, большевики заметили свет и открыли пулеметный огонь. Еще до того, как мы успели потушить свет, у нас ранило 6 человек. Мы спрятались в церкви, превратили ее в госпиталь и стали помогать раненым. 1-й сержант роты «Е» пришел к нам с несколькими солдатами и тоже стал заниматься ранеными. Мы выбрались на линию огня и вытащили 4 тяжелораненых, перенесли их в госпиталь. Потом пошли искать британского медбрата и врача. Нашли их у госпиталя пьяными. Поэтому стрелки роты «Е» вынуждены были сами ухаживать за ранеными. Мы оставались там до 22:30. Огонь стал к этому времени таким сильным, что нам пришлось залечь в цепь и двигаться по снегу ползком почти полмили. К 23:00 приползли к линии огня. Слышались только стоны раненых и крики о помощи: медбрат, медбрат. Было –50°, и один легкораненый замерз до смерти. Все наши позиции были покрыты мертвыми, умирающими и ранеными, шла постоянная стрельба и страшный холод до 4 утра.

30.12. К 4 часам утра они утихомирились, то там, то здесь раздавались отдельные выстрелы, тогда мы подумали, что они были разбиты. Была кромешная тьма, и мы практически ничего не видели, кроме вспышек выстрелов. Поэтому мы оставались на своих позициях и были начеку. В 8 утра они приблизились к амбару в 20 фунтах от нас. Затем я услышал большевистский свист, они выстроились цепью, затем бросились в штыковую атаку. Их было где-то 450 человек, а нас около 35. 25 из роты «Е» и 10 из роты «К». Лейтенант Баскер посмотрел на них и заорал: «Покажите им, что такое ад, а то от нас ничего не останется». У нас были один пулемет Льюис, одна французская пушка и винтовки. Мы стреляли без перерыва до 15:30. Наших потерь 4 человека, у них гораздо больше. Я был готов в любой момент попрощаться с жизнью. Пули дум-дум летели со всех сторон. Трое были убиты в футе от меня. Потом обстрел прекратился, они поняли, что нас трудно выбить. В 11 часов вечера меня отпустили. Я добрался до Кодыша, вошел в старый дом и заснул. Я даже не стал снимать верхнюю одежду, вдруг меня снова отправят на фронт. Спал я очень крепко, впервые с 28 октября.

31.12. Я спал до 3 утра, потом отправился на передовую. До 16:00 все было тихо. Потом начался бой, он длился 3 часа. Стрельба велась через реку Мокшу. Никто не достиг никаких преимуществ.

1919

2.1. Был 2-х часовой бой на реке Кодыш на правом фланге.

3.1. Мы отошли на 3 версты к роте «К», там заняли позиции.

4.1. Рота «К» сожгла город Кодыш, а потом отошла к реке.

6.1. Около 23:00 майор Доноху опять набрался рома, пришел к нам в часть и попросил нашего капитана дать ему несколько человек, чтобы форсировать реку. Наш тоже был пьян и сказал ему, чтобы тот брал кого хочет. Он получил почти всю нашу роту. Начали с реки Мокши, но, не останавливаясь, переправились через реку и остановились в миле от Кодыша. Мы выбили большевиков и захватили город, там оставалось только несколько несгоревших окопов.

7.1. Итак, к 4 утрам мы захватили Кодыш и удерживали большевиков на их старых позициях.

10.1. Мы снова передали линию фронта роте «К». Похоронили наших и мертвых большевиков, которые не были завалены снегом.

12.1. Меня опять отправили охранять посты на реке Мокша. Было очень холодно, но мы смогли зажечь костры, так как большевики были в 2 милях от нас.

13.1. Меня отпустили в 16:00, и я сразу свалился в кровать и заснул, так как не спал уже 2 дня. Потом разбудили в 19:30, чтобы отправить в Мессиновскую, прибыл туда в 12:30 ночи.

14.1. В 1:30 ночи отправили в патруль в 10 верстах от большевиков, был небольшой шанс, что большевики начнут окружение. Температура воздуха около –40° и снег 5 футов глубины. Меня это не очень беспокоило, так как появился шанс подстрелить глухаря или зайца. Я наконец помылся и подстригся впервые за 10 недель и постирал одежду.

16.1. Оставили британцев разбираться с большевиками, покинули Мессиновскую в 8 утра. Прибыли в Селецкое в 12:30 ночи и там переночевали. Так как дальше надо было добираться еще 67 верст. Мы пришли в Британскую штаб-квартиру и постарались достать у них сани, чтобы перевезти багаж в Большеозерск. Британский командир сказал, что вполне хорошо выглядим и можем дотащить вещи на себе. Мы обратились за помощью к капитану роты «К» Бессинару, что же нам делать? Басснер пошел в больницу к доктору, сказал, что у него под началом 200 человек и все они больны, и что нам нужны упряжки, чтобы доставить их в Обозерскую. Доктор сказал, что хочет посмотреть каждого больного лично, чтобы самому убедиться. Мы отобрали 40 человек, которые смогли сыграть больных, и завалились к доктору. Он проверил только 15 и поверил нам. Достал 75 саней, чтобы мы могли выехать на следующее утро.

17.1. Оставили Селецкое в 8:30 утра. После того как вышли из города, забрались на сани и ехали как можно дольше, пытаясь согреться. Ехали весь день до полуночи. Путешествие было приятнее, чем приезд сюда. Дороги хорошие, около 5 футов глубины снега, но он был хорошо укатан. Мы видели северное сияние и луну. Единственное, что позволяло нам отличать день от ночи, были русские часы. У них циферблат имеет 24 деления, в отличие от американских с 12. Мы делали привалы в лесах под деревьями, так, как и на пути сюда, но сейчас у нас было много одеял, так что спать было можно, хотя и было между 40° и 50° ниже нуля.

18.1. Встали в 8 утра, сварили в котелках над кострами тушенку с галетами. Вышли в путь в 10:20. Прошли по реке ок. 20 миль. Встречались лишь конвои на оленьих упряжках. Пришли в Обозерскую в 18:30, сразу погрузились в поезд и оставались в нем до утра.

19.1. В 10:20 вышли из Обозерской и в 18:30 прибыли в Архангельск. Поезд пересек реку почти в том же месте, где мы пересекли ее пароходом при отплытии из Архангельска. В 23:00 прибыли в Смольные казармы.

20.1. ИМКА устроила для нас специальный вечер. Нам выдали какао, по 4 печенья и сигареты, а роте «Е» показали кино.

21.1. Мы все прошли дезинфекцию, помылись в бане и постирали одежду.

22.1. Играл русский оркестр, и была большая распродажа, которую устроил акционер Sarg, McCormick. Он продавал из Красного Креста конфеты, сигареты и табак только для роты «Е».

24.1. Нам прислали в ящиках кроликов из Австралии. Мы не знаем, сколько времени они пролежали в холодных хранилищах, но это было первое свежее мясо, которое мы ели с тех пор, как высадились в России. Некоторые куски мяса даже уже попахивали, но мы все равно их ели. В первую трапезу мне досталась лишь голова, но во 2-ю я смог заполучить заднюю ногу.

27.1. Был в Вакрике, фотографировал, когда вернулся, то выяснилось, что роту арестовали, так как кто-то украл бритву у парикмахера.

30.1. Развлекался с эскимосской девушкой. Мы ездили на олене вдоль реки Двины и фотографировали.

1.2. Гулял вокруг архангельской тюрьмы, фотографировал.

4.2. Охранял тюрьму.

9.2. Закончил стоять в охране и пошел слушать лекцию майора Янга, как соблюдать чистоту. Потом майор Янг отвечал на вопросы, потому что было около 60 венерических из роты «Е». Пока он не ушел, я стал рассказывать ему, как моется посуда. Около 700 человек в Смольных бараках должны все одновременно помыть посуду (по 6 предметов у каждого) в большом баке, куда налито 3 галлона воды. Уже после того, как 25 человек помоют посуду, в баке скапливается столько объедков, что невозможно найти среди них свою тарелку. Майор Янг согласился, но потом уже не дал больше никому задавать вопросы.

13.2. Еще одна распродажа Красного Креста.

14.2. Начали тренировки в снегу.

15.2. Катались на салазках по спуску ок. 100 футов высотой и почти в милю длиной. Санок у нас не было, поэтому мы использовали дно от баржи. Все русские жители сбежались смотреть, как мы катаемся. Это самый лучший вид зимнего спорта в Архангельске.

16.2. Начали учения по стрельбе из пулеметов.

11.3. Нам выдали новые противогазы и маски и провели учения, что делать во время газовой атаки. Давали пончики и какао.

15.3. Дали гнилое мясо, и ребята от возмущения разбили в щепки столы, они больше не могли этого вынести.

16.3. Начали обучения в траншеях огню из минометов.

17.3. Я украл в ИМКЕ коробку с маринованными языками, и мы устроили себе пир.

18.3. Выходил фотографироваться с эскимосской девушкой.

19.3. Опять стали укладывать вещи и чистить Смольные бараки.

20.3. Выехали из Смольных бараков в 8 утра, снова по железной дороге через лед. Было ок. –48°. Добрались до Обозерской в 6 вечера, потом пешком в Малые Озерки, ок. 3 миль. Переночевали с русской семьей.

21.3. Утром нас разбудил крик петуха, в поисках петуха наткнулись на целое гнездо цыплят под печкой, был еще шум в доме, так как русская женщина спала на печи. Эти печи сложены из двух блоков ок. 10 футов в диаметре. Внутри них зажигают огонь на 3–4 часа, потом гасят, и печка сохраняет тепло в помещении до 3 дней. Мы получили новые мокасины и шакелтоны и в 19:30 вышли в сторону фронта. Остановились в 3 милях от линии фронта ок. 2 часов ночи.

22.3. Мы окопались в лесу. Около 6 утра начался обстрел, который прекратился ок. 11:00. Потом выяснилось, что большевиков почти 10 тысяч, а нас всего 250 человек. Потом пришел майор Николас с капитаном Хейлом. Капитан Хейл остановился в 2 милях от нас, пытаясь уклониться от боя, пока майор Николас туда не пришел. Когда майор Николас понял, каково численное превосходство противника, то сказал, что невозможно 250 бойцам противостоять 10 тысячам. Поэтому половина роты ушла на отдых, а вторая удерживала позиции до 4 часов дня.

23.3. Нашу часть роты поменяли в полдень. Так мы менялись каждые 4 часа.

24.3. В 4 часа дня мы вновь заступили на передовые позиции. На этот раз мы уже знали, что нас должен сопровождать офицер. На наших позициях было 80 человек. Затем лейтенант Бревер приказал нам залечь и около 5 часов пополз назад, мы поползли за ним. Когда он нас увидел, то сказал, что не взял с собой шинель, было около –50°. Но мы отказались оставаться без офицера. Нам стало ясно, что простые рядовые все делают и ничего не получают взамен. Мы встречали офицеров и штабных, которые никогда не видели передовой и получали медали «За храбрость». А нам, простофилям, сталкивавшимся с неприятелем нос к носу, ничего хорошего не полагалось. Когда мы все это ему высказали, он решил остаться, но только все время двигался, чтобы не замерзнуть.

25.3. Нас отпустили, следующий офицер уже был готов остаться. Нам выделили на отделение буханку хлеба. Этот хлеб был где-то в теплом месте и стал влажным, на улице стоял мороз 40–50 градусов, хлеб превратился в лед, но мы так давно не видели хлеба, что развели костер, оттаяли его и съели. Мы не мылись и не брились уже 6 дней, и трудно было отличить кусок хлеба от куска обуглившегося дерева, после того, как каждый подержал его в руках.

26.3. Назад на передовую. Большевики открыли по нам огонь. Мы ответили небольшим огнем, но было не очень страшно, так как снег на позициях доставал до 5 фунтов в глубину, так что пули нас особо не достигали. Было очень трудно держаться, но мы оставались на позициях до 28.3.

28.3. Нас отпустили в 24:30. Майор дал нам несколько дней отдыха. Мы спали в палатках, внизу были настланы еловые ветки, сверху грубые одеяла, а потом спальные мешки. Спальные мешки сделаны из овечьей шкуры, достаточно большие, чтобы в них забраться. В них мы спали и летом. Оставили позиции в 15:30 и пришли в Малые Озерки в 10 часов вечера. Было трудно найти место для ночевки, так как русские уже все спали. Нашли только ок. 12 ч. ночи. Место довольно хорошее с русской семьей. Нас было 6 человек, мы положили одеяла на пол, было тепло, даже можно было не укрываться.

29.3. Мы расположились в бревенчатом доме. Дом был построен очень добротно. Внутри его стены были гладко обтесаны, совсем как американский дом с оштукатуренными стенами. Амбар находился на заднем дворе. Баня представляла собой небольшой 10×14 сруб, расположенный на берегу ручья или речки. В ней тоже были двойные окна, как в русских жилых домах. Внутри стоял большой котел, вмещавший в себя полбарреля воды, находившийся в 4 футах над каменным полом. На потолке было проделано выходное отверстие. Перед тем как принять баню, котел наполняли водой, потом под ним разжигали огонь, и обычно за полчаса вода нагревалась. Потом открывали заслонку в потолке, дым уходил в трубу, затем сгребали все угли под котлом, выбрасывали их наружу. Через 10 минут баня была готова для мытья. Еще там стояло корыто, сделанное из полого бревна, с холодной водой. Внутри бани от одного края до другого были построены ступеньки, так, что одна часть была выше другой. Первое, что они делали, когда заходили, это выплескивали воду на камни под котлом, камни были очень горячие, поднимался пар, и человек начинал потеть. Если пара было недостаточно, то плескали еще воды и поднимались по ступенькам повыше к потолку. Там было еще жарче. Пропотев так 10–15 минут, можно было уже взять из котла воды и мыться, как в Америке. Нам очень нравилась русская баня. Заходишь туда совсем больным, а выходишь полностью здоровым.

30.3. Мы оставались в доме у русских целый день. Это был деревенский дом. Они выращивали немного льна и ржи. На наших глазах девочки пряли лен, так, как это делали наши прабабушки, а пожилая женщина молола рожь. Это тоже делалось вручную, с помощью двух камней. Мука получалась очень грубая. Она пекла вкусный хлеб. В 6 часов вечера за мной и Сэмом Гордоном прибыли специальные дрожки, и мы выехали в Обозерскую, там хорошо провели время.

31.3. В 2 ч. ночи вернулись на дрожках домой. Мы проехали около 3 миль, ходить по глубокому снегу нам не хотелось, когда мы приехали на место, я сказал водителю, чтобы он получил плату у британского офицера. К 11 часам мы выехали из Больших Озерков на 66-ю версту, приехали в 16:00 и стали проводить линию связи для передовой. Здесь мы оставались для ее налаживания и охраны до 9.4.

9.4. Продвинулись на линию железной дороги Вологда – Архангельск. Здесь мы были постоянно заняты. 4 часа спали, 6 часов патруль, 14 часов работ. Мы ни на секунду не могли оставить оружия, так как подвергались постоянным атакам.

13.4. Весь день шли тяжелые бои. Большевики несколько раз атаковали нас, но неудачно. Так мы провели время до 20.4. Мы прочесали леса и собрали все жестяные банки, оставленные русскими.

20.4. Пошли на точку 4.44. Я был на французской мортире. Все тихо.

25.4. Большевики открыли огонь и беспрерывно обстреливали нас до 29.4. Один солдат погиб.

29.4. Нас заменили русские, мы сели на поезд и уехали.

30.4. Прибыли в Обозерскую, приняли баню и постирали одежду.

1.5. Около 10 утра упаковали багаж и вышли в сторону Большие Озерки. У нас не было достаточно дрожек, чтобы увезти багаж, поэтому продвигались очень медленно. Грязь была такая глубокая и дороги такие плохие, что наш багаж постоянно сваливался. Мы шли до 2 часов дня, потом остановились у дороги перекусить. Обед состоял из банки тушенки и 2 галет. Начался дождь. До Больших Озерков добрались в полночь.

2.5. Мы стали очищать город, хоронили трупы людей и лошадей.

3.5. Вышел в поисках сувениров.

4.5. Патрулировал дорогу в 14 верстах вверх по дороге на Емцу. На большевиков не наткнулись.

5.5. Взрывали оставленные большевиками окопы.

6.5. Поймал большевика и отвез его в Оберскую тюрьму.

8.5. Вернулись в Большие Озерки.

9.5. Строили окопы.

14.5. Пошли на 18-ю версту, взяли вагон Красного Креста и поехали назад в Большие Озерки в 13:30. Пройдя всего немного, лошадь испугалась вагона и понеслась. Вагон был сильно поврежден. В 16:00 снова двинулись в путь. Прошли всего немного, как началась сильная метель. Снег валил так сильно, что в двух футах ничего не было видно и лошадей тоже.

15.5. Украли ром у английского конвоя и напились.

16.9. Вышли в конный патруль и напоролись на линию большевиков.

17.5. Опять роем окопы. 12 футов глубины, а сверху еще 12 футов земли и грязи.

19.5. Большевики взорвали наш окоп. 4 снаряда уничтожили окоп, над которым мы трудились целый месяц.

20.5. Польские отряды стали нас заменять, а мы оставляли позиции.

21.5. Вышли из Больших Озерков. Грязь подсохла, и дороги стали неплохими. Мы остановились на 10-й версте и поужинали – наш ужин состоял из стакана чая, полбанки тушенки, двух галет и пончика. Пончик – большое объедение, нам его давали всего 4 раза за 9 месяцев.

22.5. В 4 часа утра прибыли в Обозерскую. Помылись, побрились, подстригли волосы и были готовы двигаться дальше.

25.5. Нас опять сменили польские войска, потом еще подтянулись поляки. Мы оставили Обозерскую в 11 часов вечера.

26.5. Прибыли в Вакрик в 7 утра. Позавтракали, погрузились на баржу в 9:30. В 2:30 дня прибыли в Экономию. Опять подстриглись, выдали новую одежду.

2.6. Из доков Экономии в 8 вечера погрузились на пароход «Царь» и отплыли в Норвегию.

Копия рапорта Антона Рассела

Служил в медицинском полевом подразделении 339.

10 октября 1918 г. я, капитан медицинской службы Джон Кэрол, и несколько других членов медперсонала прибыли в Туглас с плавучим госпиталем «Волжанин» и с запасом медикаментов. Командовал капитан Холл. Через некоторое время после приезда нам сообщили, что в Сельце в 10 верстах находятся капитан Гриффитс с 16 больными и 6 ранеными королевскими шотландцами. Но Сельцо и противоположный берег под непрерывным огнем, и опасно переправлять их на плавучий госпиталь. Учитывая природные условия страны, по берегу их тоже перевести не удастся.

Под покровом ночи, с потушенными огнями капитан Холл приказал судну продвигаться к Сельцу. На судне были капитан Холл и еще 7 человек (5 американцев и 2 англичанина). Мы прибыли к армейской барже в нижнее Сельцо. Находившиеся там британцы ничего не знали о раненых королевских шотландцах, но сообщили, что их отряд располагается на другом берегу реки, прибавив при этом, что дальнейшее продвижение очень опасно. Но капитан Холл стал настаивать, и армейский сержант указал нам место на противоположном берегу в 2-х верстах, где мы увидим баржу с королевскими шотландцами. Мы приблизились к барже, но там было пусто, неподалеку другая баржа оказалась затопленной, мы продолжали продвигаться вверх по течению к третьей барже, на которой находились шотландцы. Но в этот день они эвакуировались. Холл решил, что мы зашли слишком далеко и вернулся в Туглас. На обратном пути мы взяли с собой двух раненых офицеров Польского легиона, которые на маленькой деревянной лодке приплыли с фронта Бо-рок. Они не могли поверить, что мы так далеко забрались и сказали, что были в нескольких ярдах от большевиков. На следующую ночь 11.10. мы опять поплыли вверх по реке под непрерывным артиллерийским, оружейным и пулеметным огнем. Мы сделали еще одну неудачную попытку найти капитана Гриффитса с больными, потом снова вернулись в Туглас.

12.10. Минометный огонь усиливался. К 8 вечера капитан Холл и капитан Гриффитс наметили место встречи, опять был дан приказ плыть вверх по течению. Русская команда отказалась плыть, и пришлось вызвать вооруженную охрану, чтобы вернуть их на место. В эту ночь попытка оказалась успешной. Капитану Гриффитсу были доставлены медицинские припасы, и все раненые переведены на судно. После возвращения в Туглас все медсестры и больные, которые оставались в Тугласе, были доставлены на судно, и «Волжанин» поплыл в Березник, где всех раненых и больных (ок. 43 человек) передали американскому госпиталю 337 секции А.

Эдвард С. Тупсон подполковник. Перечисление событий с 4 по 23 сентября 1918 г.

В день приезда 339-й пехоты в Россию 4 сентября, как полковой хирург организовал больницу в бараках «Ольга» в Архангельске. После передачи местного гражданского госпиталя американскому Красному Кресту я организовал военный госпиталь на 20 коек и больницу в Соломбале.

10 сентября мне было приказано доложить майору Руку (Медицинский корпус Королевской армии) в Исакогорке в 4-х милях от Бакарицы об организации медслужбы на Речном фронте, и что мне незамедлительно нужно выехать в Исакогорку.

11.9. Подал рапорт полковнику Медицинского корпуса Королевской армии, Австралийского военного корпуса и Северных русских экспедиционных сил Макдермотту и был назначен административным военным врачом Речного фронта и должен немедленно выехать в Исакогорку.

Сопровождаемый переводчиком, сержантом Антоном Расселом и сержантом Паулем Кларком мы сели на русскую баржу в направлении Бакарицы в 6 милях вверх по Двине, и на противоположном берегу мы перешли в распоряжение британского майора Рука. Мне сказали, что я должен быть вооружен и днем и ночью, так как местные большевики могут напасть в любой момент.

Исакогорка (маленький ад) – это деревня, расположенная на болоте с населением в 2000 человек, все помещения в ней заняты. Перенаселенность связана с большим количеством беженцев из Москвы и Петербурга и из других, захваченных большевиками территорий. Улицы затоплены грязью и водой от 12 до 18 инчей глубины. Запах разлагающихся останков животных, затхлой воды и фекалий в домах и на улицах. Русский дом, в котором меня разместили на постой, является типичным примером всех русских домов, у которых туалет внутри помещения. Он прилегает к гостиной, и выгребная яма находится под ее полом.

14.9. Мне приказали сделать инспекцию медицинского оборудования Железнодорожного фронта. Я приехал в Обозерскую и обнаружил, что лейтенант Ральф Пауэр возглавил железнодорожную станцию и практически закончил временный госпиталь на 40 кроватей. Он только что эвакуировал 30 больных и раненых. Станция первой помощи размещалась в длинной избе в четверти мили от западной станции, под руководством Винманда Пиля. В ней было 10 носилок, приспособленных как временные койки, пока больные не будут переведены дальше. Каждый день копали новые выгребные ямы, так как земля была настолько болотистая, что за ночь яма заполнялась водой. Американцам приказали использовать только кипяченую воду, но на проверку оказалось, что это невозможно. Кипячение должно было производиться в личных кружках и офицеры не могли проследить за выполнением приказа.

Возвращались мы назад из Исакогорки на амбулаторном поезде. Поезд состоял из 5 вагонов, которые использовались на немецком фронте, и требовал серьезного ремонта. 2 вагона представляли из себя закрытые боксы, 2 были получше, в них стояли в два этажа деревянные рамы с матрасами и одеялами. Последний вагон разделен на два отделения. Одно – операционное вполне современное, второе – построенное в виде американских пульмановских вагонов, в нем жили русский главврач поезда, два фельдшера и две медсестры.

Наши больные и раненые были эвакуированы на этом поезде в Бакарицу, затем их поместили в полевой госпиталь 337, а дальше перевезли в Архангельск.

16.9. Я отчитался перед генералом Финлейсоном, и мне приказали доставить 50 000 рублей полковнику Жозелну – командиру Речного фронта, а затем провести необходимые приготовления для зимы.

17.9. Сержант Кларк был переведен на больничный поезд, о чем мне доложил в Исакогорке рядовой Карл Стишлер.

В полночь 18.9. я с рядовыми Риссегом и Стихлером, лейтенантом Чаппелом и отрядом пехотинцев сели на грузовик и выехали в Бакарицу, где сели на маленький грязный русский буксир. День прошел в дороге на юг по Двине в сторону Березника. Одновременно лейтенант Чаппел с отрядом пехотинцев сел на небольшое суденышко и проследовал вверх по реке.

На буксире, не было спальных принадлежностей, и, учитывая количество пассажиров, мы были вынуждены спать первую ночь сидя. Количество тараканов и клопов было неимоверное, во время еды приходилось внимательно следить, чтобы они не попали в пищу. На следующий день пехота высадилась, а мы продолжили путь до Березника. Через два дня после того, как мы расстались с лейтенантом Чеппелом, он был убит.

Прибыли в Березник, который находится в 150 милях от Архангельска, после 38-часового путешествия. Подал рапорт майору Коккеру, а затем посетил временный госпиталь под началом английского капитана Байнкона. Госпиталь представлял собой 5-комнатное бревенчатое здание с туалетом, примыкавшим к кухне. Не было вырыто никакой ямы, поэтому фекальные массы падали прямо на землю около ступеней в задней части здания. Отходы образовали уже такую кучу (вода высохла), что часть ее сваливалась во двор около ступеней. Вокруг двора, примыкающего близко к госпиталю, пройти и не вляпаться в фекалии было просто не возможно. В этом госпитале было 20 больных и раненых американцев и 3–4 королевских шотландца. Кроватями служили носилки, положенные на пол в 1 и 1/5 футов друг от друга. Еда состояла из тушенки, галет и чая с сахаром. Больные с пневмонией, испанкой и раненые питались одинаково.

Там я встретился с английским капитаном Фортескью. Было приказано улучшить санитарное состояние и капитану Ватсону улучшить питание пациентов.

С капитаном Фортескью я посетил гражданский госпиталь в 2-х милях к северо-западу от Березника. Главврач была русская, после осмотра здания я решил ввести подобные условия и в военном госпитале. Состояние зданий вполне приемлемое. Их всего 5, и они при необходимости могут принять до 100 пациентов. Оборудование состояло из 5 железных кроватей. Все кишело различными паразитами и тараканами, так что их приходилось соскребать со стен и выбрасывать в специальный контейнер. Туалеты, как принято у русских, были внутри здания и переполнены. 4 пациента уже выздоравливали, и их можно было отправить к гражданскому врачу.

На следующее утро я с капитаном Фортескью, солдатами Рас-селом и Стихлером сели на британскую моторную лодку. Через 30 верст нас разместили на баржах и буксирах, и 23 сентября мы погрузились на плавучий госпиталь «Волжанин». Путешествуя на баржах, мы питались холодной пищей, подогреть ее было невозможно.

23.9. С капитаном Фортескью и рядовым Расселом выехали на фронт, после того как там было 8 инцидентов, в которых несколько человек были убиты; разобрать название деревни не смог.

После медленного продвижения вверх по течению (мешали баржи с песком и лесом) буксир внезапно остановился посередине реки. После 2-х часовых попыток восстановить его работу, капитан сдался. Затем, посоветовавшись с инженерами, мы решили отплыть на бочках, когда нам это почти удалось, подъехали два суденышка с 2-х разных сторон. Нас перевезли в Вятку, потом в Троицу, а там удалось достать 20 лошадей.

На следующий день с капитаном МакКардлом (американский инженерный), капитаном Фортескью и рядовым Расселом на лошадях через паром пересекли реку и направились в сторону фронта. Путешествие было довольно трудным, учитывая болотистую местность и отсутствие информации, которую мы не получали от местного населения, нас, видимо, боявшегося. Лошади утопали по колено в воде и иле. Большевики сказали населению, что мы сожжем их дома и заберем последнюю еду.

Когда приехали в Заостровье, американские военные, находящиеся там, сказали, что госпиталь находится в следующей деревне, Нижнее Сельцо в 3-х милях отсюда. Когда мы прибыли туда, то обнаружили госпиталь, расположенный в деревянной избе, лучшей, которую могла предоставить деревня, под командованием капитана Ван Хорха и лейтенанта Каца и 8 членов мед. отряда. Лейтенант Гудман с 20–30 членами отряда скорой помощи тоже недавно прибыл туда. В госпитале лежали 6–8 больных и раненых американцев, были еще две дополнительные комнаты, так что госпиталь можно было увеличить.

Жизненно необходимо было эвакуировать больных, но другой дороги, кроме как по реке, не было, а она была забита минами. Решили провести эвакуацию на весельных лодках, и сержант Клаир Астис вызвался сопровождать конвой до главного госпиталя в Троице. План удался, раненые добрались до госпиталя, а оттуда их срочно переправили в Архангельск.

Вернулся к командному кораблю. Все маялись энтеритом (поносом. – прим. пер.), посоветовал пить только кипяченую воду.

Санитария в этих местах чудовищная. Амбары находятся в конце помещения, вернее, между домом и кухней. Сеновал обычно на одном уровне с кухонным полом, во многих домах в нем проделана дыра и используется в качестве туалета. Часто это просто 2-х дюймовая загородка около порога. В самых лучших южных деревнях это может быть закрытый туалет между амбаром и кухней. Никакой дыры не вырыто, отходы выбрасываются прямо на амбарный пол. Зловоние вокруг этих домов самое ужасное.

Местные редко пьют простую воду, жажду они утоляют чаем. Протелеграфировал майору Лоннели, чтобы половину полевого госпиталя 337 отправили в Березник, где можно использовать гражданский госпиталь. Связь с базой была очень слабая, невозможно было получить четкого ответа на мою телеграмму.

Другое путешествие было предпринято из Троицы в Березник с плавучим госпиталем «Курьер». Больные и раненые королевские шотландцы переправлены в полевой госпиталь 337 в Березник. После приезда их поместили на две подводы и перевезли на расстояние 2-х миль в госпиталь.

После приезда в Березник обнаружил, что капитан Мартин с половиной полевого госпиталя занял помещение гражданского госпиталя.

28.9. Приняли решение основать госпиталь в Шенкурске, поэтому капитан Ватсон и 13 британцев с медицинским оборудованием для госпиталя на 20 коек погрузились на плавучий госпиталь «Курьер», после того как мы выставили охрану из двух человек с пулеметами, двинулись в Шенкурск, который находился на расстоянии 20 верст по реке Вага.

Всю дорогу пароход останавливался, чтобы загрузиться лесом, и на каждой остановке по берегам реки собирались местные жители, предлагавшие в обмен на сигареты и табак овощи и яйца. Жители были любопытны и доброжелательны. Одеты они были очень бедно, у некоторых одежды практически не прикрывали тело. Часть были очень удивлены, что мы не говорим на их языке, даже не знали, для чего нужны доктора. Другие же, узнав, что плывет госпиталь, спешили к судну, чтобы попросить медицинского совета.

29.11.прибыли в Шенкурск в 5 часов вечера. Буквально через час около нас бросило якорь судно американского штаба. Потом еще несколько пароходов стало на якорь в Шенкурске. Деревня Шенкурск расположена на холме и окружена лесами. Одна рота американцев и подразделение русских ее контролируют. Она была занята за несколько дней до этого. Капитан Фортескью и я осмотрели гражданскую больницу и нашли ее вполне приемлемой. В связи с тем, что она была слишком маленькая и заполнена больными, решили искать другое место. По направлению к школе мы нашли очень чистое и подходящее помещение, которое могло вместить в себя около 100 пациентов.

После обращения к городскому коменданту мы получили разрешение на использование помещения под госпиталь. Капитан Ват-сон и капитан Дау с оборудованием на 30 коек возглавили госпиталь. Носилки использовались в качестве кроватей до тех пор, пока мы не смогли их усовершенствовать. Наняли двух русских медсестер, Протелеграфировал капитану Лонглею с просьбой поставить половину полевого госпиталя 337 и прислать нам также военных врачей и персонал для амбулаторной работы.

2.10. Капитан Фортескью вернулся в Березник, я возглавил военно-медицинскую службу речных сил. На следующий день мы поделили обязанности с русским профессором и в одном из зданий основали офис. Меня приписали к британскому штабу и поставили на довольство с его офицерами.

Выяснилось, что американцам не выделяли сигарет и табак уже несколько недель, и они курили чайные листья, солому и вообще все, что дымится. Для этих сигарет использовались газетная и туалетная бумага.

3.10. Вместе с русскими военными врачами и 6-ю американскими солдатами из медчасти прибыли в Ровдино – передовой фронт ок. 35 миль от Шенкурска по реке Вага. Установили небольшой (на 10 коек) полевой госпиталь, поставили во главе русского военврача и 6 американцев. В этой деревне расположены два отряда американцев и ок. 100 русских.

5.10. Я вернулся и провел санитарную инспекцию в Шенкурске. Фекалии везде в общественных зданиях и дорогах. Лошадиный помет во дворах и на улицах. Большинство туалетных ям в домах вырыто под полом. Оставил много рекомендаций главному офицеру по улучшению санитарных условий.

По сравнению с другими виденными мною городами России, Шенкурск содержится в относительно лучших условиях. В основном благодаря своему расположению – есть естественный дренаж и вода значительно лучше, с очень небольшим количеством остатков животного и растительного происхождения.

7.10. Вместе с рядовыми Расселом и Стиглером сели на плавучий госпиталь «Волжанин» и в 8 утра с несколькими русскими ранеными отправились в Березник, прибыли в 14.00. Проверили госпиталь. Капитан Мартин со своей половиной полевого госпиталя работал день и ночь, собирая кровати, вычищая отделения и землю вокруг госпиталя и в то же время занимаясь 30 больными и ранеными. Видно явное улучшение условий по сравнению с моим предыдущим посещением.

9.10. Выехали из Березника на «Волжанине», с нами отправились штабное судно и небольшое охранное. Моросил дождь. Охранное судно село на мель, а штабное повернуло назад. Мы же продолжали движение до темноты. Стали на якорь у островка, с наступлением утра двинулись дальше, доплыв до единственной оставшейся на Речном фронте боевой лодки «Ифронт». Перед выездом из Березника мы взяли на борт еще 3-х человек, рядового Паула Рафрайта и Роя Кеффера. Персонал состоял из капитана Молла – командира, двух русских медсестер, пяти американских и двух британских медиков.

(Продолжение рапорта рядового Рассела. – прим. пер.)

14.10. Оставили Березник и двинулись в Сельцо. По прибытию обнаружили, что оно опять под обстрелом. Весь день и вечер госпиталь стоял на якоре в 25 ярдах от большой пушки. Мне доложили о нескольких раненых американцах. Я приказал русской команде и медперсоналу судна отправиться с носилками в Верхнее Сельцо за ранеными. Тяжело раненных надо было перетаскивать на носилках по колено в грязи, остальных поместили на две телеги и подвезли к судну. Через 2,5 часа всех 6 раненых американцев доставили на судно. Один умирающий, еще один фактически мертв, а трое в шоковом состоянии после шрапнельных ран в бедра. Необходимо было остановить кровотечение. За теми, кто нес носилки, неотступно следовал большевистский патруль.

В эту ночь силы альянса отступили с обоих берегов. Взяли на борт британского главнокомандующего. Госпиталь всю ночь простоял на якоре в центре реки. Ничего не мешало большевикам спуститься по течению и или потопить наше судно, или взять нас в плен, так как, отступая, мы оставили оружие. На противоположном берегу еще несколько раненых, их нужно было эвакуировать на 7 верст вглубь в очень тяжелых условиях на двух повозках, а там где это было невозможно то и на лошадях. Американцы отступили к Тугласу на противоположную сторону реки, где лейтенант Кац с медицинским отрядом разбил полевой госпиталь.

16.10. Ок. 35 больных и раненых переведены в полевой госпиталь 337 в Березник. Капитан Кинион, лейтенант Дансигер, лейтенант Симонс и половина 337 госпиталя прибыли в Березник и разместились на плавучем госпитале «Курьер». Подготовили медперсонал и груз для развертывания госпиталя в Шенкурске, где к тому времени находились капитан Ватсон и 14 человек британских медиков. Рядовой Стихлер переведен в английский офис армейского медицинского дивизиона, расположенного на британской медицинской барже «Мичиган» под командованием английского капитана Вальса, кроме того, она служит больницей для выздоравливающих.

18.10. Оставили Березник с полным оборудованием из Красного Креста и персоналом для госпиталя на 100 мест. На борту много беженцев и несколько пленных. Поставили охрану у пленных и оборудования. Один пленный пытался бежать через окно, но его поймали. Он потом был опознан как латышский шпион, другой – как латышский офицер. Двигались ночью, хотя это не в правилах русской команды, пришлось применить силу, чтобы заставить их продолжать движение.

19.10 прибыли в Шенкурск и доставили пленных. Освободили капитана Ватсона и персонал от дежурств в полевом госпитале и построили госпиталь 337. Вернулись в Березник, обнаружили, что госпиталь работает там почти с полной нагрузкой. После этого всех серьезно больных и раненых поместили на плавучий госпиталь «Курьер» и выехали в Архангельск. Судно нуждается в серьезном ремонте.

Достали с помощью майора Лонгли продукты от Красного Креста и медицинский груз. Все погрузили на борт. Среди продуктов было 10 мешков с сахаром, который распределялся по госпиталям и использовался для обмена с местным населением на овощи, яйца и кур.

25.10. Становится холоднее. На плавучем госпитале отплыли в Березник. Русская команда не хотела отправляться ночью, но я потребовал, и они подчинились. Проснулся от вшей, зажег свечку и нашел их значительное количество.

26.10. Остановились для погрузки леса. Проснулся от треска и хруста и увидел, что по реке плывут льдины. В этих условиях проплыли еще 35 верст до Березника. Команда остановила судно и отказалась двигаться дальше. Пришлось «увещевать». Когда вошли в Березник, выяснилось, что одна лопасть вышла из строя, нос корабля поврежден во многих местах, а в одном почти продырявлен.

Доложил капитану Финдельсону, который предложил мне продолжить путь на судне по реке Пянда, в 12 верстах приток реки Двины, также доложил об устройстве госпиталя для выздоравливающих.

28.10. Оставили Березник и поплыли по Пянде, пришлось 2 мили продвигаться по воде, покрытой слоем льда в 4 инча. В устье разветвления рек только с третьей попытки удалось пробить лед и пойти по течению.

Через несколько дней я отдал весь медицинский груз канадской артиллерии, организовал транспорт для себя и персонала, а также взял кухонное оборудование и одеяла, и мы отправились в Березник. Остановились в Чажестрово. Осмотрел несколько зданий, но ничего подходящего не нашел. Местные были подозрительны и недружелюбны. Прибыл в Березник, отрапортовал генералу и расположился на ночлег в госпитале 337.

30 октября. Выехали на буксире «Архангельск» с дантистом в Кургомень. Поступил рапорт о нескольких раненых, нуждающихся в эвакуации. Добрались до Плесо, но река там снова покрылась льдом. Капитан заявил, что не сможет приблизиться к Кургомени ближе, чем на 3 мили. Пришвартовали лодки и пошли по колено в болотной жиже до Кургомени. Там оказался небольшой передвижной госпиталь на 15 коек, который организовал капитан Фертескью под началом британского капитана Ватсона. Неплохое здание в Плесо для госпиталя на 50–75 коек, которое в случае необходимости можно использовать как временную базу или госпиталь, если замерзнет река. Послал дантиста с оборудованием, чтобы полечил зубы ребятам из роты «Б», которые в это время находились на линии фронта на левом берегу. Захватив все оборудование и используя свою палатку, как кабинет, он мог лечить сразу до 20 человек. Все, кто нуждался в эвакуации, могли передвигаться самостоятельно. Очень темно, и трясина до 12 инчей глубины. Получили официальное донесение, что большевики этой ночью приблизятся к линии фронта. Мы страшно устали, но благополучно добрались до наших лодок и вернулись, пройдя 8 миль по льду. Остались до утра и с рассветом прибыли в Чамову. Оставались там, дожидаясь, пока дантист окажет помощь нескольким ребятам из роты «Д». Вернулись в Березник, застревая по дороге несколько раз на мели, так как в это время года река очень обмельчала и труднопроходима. Передали раненых и переночевали в 337 госпитале.

На следующий день выяснилась необходимость в дезинфекции. У нас не было ничего, кроме сербских бочек с дезинфектором для одежды. Мобильные дезинфекторы были отправлены в Березник. Санитария стала значительно лучше.

После нескольких дней работы инженеров по укомплектованию саней скорой помощи опять погрузились на баржу и отправились в сторону фронта по Двине. Потратив нескольких часов, чтобы снять судно с мели, мы наконец вошли в канал и потом встали на якорь. Утром двинулись в путь и остановились в Чамовой. Там была расквартирована рота «Д» 339 пехоты с фельдшером, имеющим трехгодичное медицинское образование. Он установил медицинскую станцию с двумя носилками. Место удобное и чистое. Общее санитарное состояние, как и в других русских деревнях. Доехали до плеса и оставили часть медицинских припасов с капитаном Ватсоном, потом двинулись к Тугласу с медицинским грузом и посылками из Красного Креста. По дороге были обстреляны снайперами, но никто не пострадал.

Оставили медицинский груз в Нижнем Тугласе и взяли на борт 8 больных и раненых солдат. Направились в Березник, остановились в Чамовой чтобы подобрать одного больного и одного раненого американца, и 8 ноября прибыли в Березник.

С медицинским грузом и с провиантом из Красного Креста выехали в Шенкурск на плавучем госпитале «Курьер». Местные по всей реке Вага были очень добродушны и предлагали обмениваться товарами. Прибыли в Шенкурск 11 ноября. Испанка свирепствует среди русских солдат и гражданского населения. Отдельные случаи есть и у американцев. В госпитале около 100 пациентов. Капитан Кикон и лейтенант Данцигер оборудовали дополнительное здание для инфекционного отделения, которое было забито гриппом и пневмонией. Несмотря на попытки изолировать больных эпидемия быстро усиливается. У русских солдат, похоже, слабая сопротивляемость болезни, видимо, в связи с плохим питанием за последние 4 года. 7 трупов в морге, видимо, не успели сделать гробы. Люди в соседних деревнях умирают десятками. Посчитал необходимым увеличить медицинскую помощь, чтобы остановить эпидемию. Каждые несколько часов по улицам проходят похоронные процессии.

Похоронные процессии у русских.

Тела приносят в открытых гробах, и желтое одеяло (используемое всегда при похоронах) наброшено на тело. Гроб с телом вносят в церковь, где почти нет вентиляции, только когда открыта дверь. Во время песнопений каждый участник похоронной процессии целует образ, который держит в руках священник. Они верят, что во время церковной службы невозможно заразиться.

16.9. Посетил гражданские больницы. Они находятся в ужасающем состоянии. Вентиляция отсутствует, почти все с испанкой и к тому же с гангренозными ранами. Пытался просветить русского врача о важности свежего воздуха в подобных случаях, но он решил, что я лезу в не свое дело, и проигнорировал меня. Я доложил о ситуации в британский штаб, и его заставили последовать моим советам. Затем организовал совместно со штабом поездку русского врача с фельдшером и с американскими военными специалистами по деревням, где ситуация была наиболее плачевна, с целью объяснить необходимость проветривания и правил гигиены. Выяснилось, что там настолько отсутствует нормальное питание, что у людей не было устойчивости к болезням, и они умирают сотнями.

К этому времени организовал гражданское отделение больницы в здании школы. Сделали деревянные кровати, назначил фельдшеров ответственными. Разделил больных по разным видам заболеваний и распределил их, по возможности, в окрестностях Шенкурска.

16.11. После того как я наладил работу, выяснилось, что не хватает врачей. Я направился в деревни, которые еще никто не посещал.

Получил рапорт из Усть-Паденьги, что лейтенант Кафф и 14 солдат пропали без вести или убиты во время патрулирования. Несколько тел были найдены. Капитан Оджард с ротой оставил Шеговары и принял командование в Усть-Паденьге. Был ряд инцидентов, но ничего существенного. Становится холоднее – 20°, и снег 4 инча глубины. Эвакуировали больных и раненых из Усть-Паденьги, везли 18 верст в Шенкурск на санях, набитых сеном и одеялами для утепления, шекльтоны к этому времени еще не поступили. Большинство случаев выздоровления, но пневмонию лечить трудно. Ситуация в Усть-Паденьге неопределенная. Лейтенанты Лоурс и Тауфанов ответственны за госпиталь на 10 коек. Приказал держать все в чистоте и готовности в случае необходимости. На Двине были военные действии и захвачен госпиталь, потом его отбили. Каждый день небольшие стычки в Усть-Паденьге. Лейтенанты Пауэр и Тауфанов заботятся обо всех гражданских в округе.

Посетил дом, в котором в одной комнате обнаружил больного отца, в соседней – трупы его жены и двух детей. В другой деревне на 4 семьи 24 больных, из них 8 с пневмонией. Вот поверхностное описание одного из крестьянских домов. Семья из 6 человек, все больны, включая 8-летнего ребенка, он тоже с температурой, но мечется, пытаясь помочь остальным. Все спят в одной комнате, трое на полу на чем-то, напоминающим самодельный плот. Сказали, что уже три дня им никто не готовил еду. 8-летний ребенок пытается приготовить чай. Эта же комната служит и кухней, и столовой. В ней два окна, и оба законопачены.

Уменьшается эпидемия в русских войсках. Легче становится и гражданским. Британские санитарные подразделения под командованием капитана Дау и лейтенанта Каца провели дезинфекцию, кроме того, они были ответственны за русскую баню, где проходила дезинфекция от вшей всех военных. Паразитов здесь почти нет. За баню были ответственен персонал 339-го отряда.

Русских солдат очень трудно приучить к гигиене и соблюдению санитарных условий, они не имеют понятия о чистоте. Нужно постоянно проверять санитарное состояние. Я добился этого в госпитале, но заставить русских офицеров соблюдать санитарные правила в солдатских бараках очень трудно. Доложил об этом в английскую ставку. Они сказали, что ничего сделать не в состоянии, этому северные русские солдаты должны учиться несколько лет. Их офицеры не решаются ввести строгую дисциплину из-за мятежных тенденций.

8.12. В 11 утра отправился на санках в Усть-Паденьгу. Очень холодно. Учитывая обстоятельства, общие условия хорошие. Сделаны выгребные ямы. Больные расположены в двухъярусных кроватях. Госпиталь состоит из двух комнат в длинном бараке, но светлом, легком и комфортабельном. Импровизированные кровати – носилки поставлены на деревянные козлы. Три случая потребовали эвакуации в тот же день. Отправился в 6 вечера в Шенкурск. Пошел снег. Мой возница стал ездить кругами, потом отпустил вожжи, чтобы лошадь везла сама, это старый русский обычай, когда они теряют дорогу. Я заволновался и пытался понять, что происходит, задавая вознице вопросы с помощью немногих русских слов, которые мне пришлось выучить. Тот отвечал, что потерял дорогу, и мы продирались сквозь кусты, сугробы, и после 6-часового плутания я услышал шум Шенкурска, который был на противоположном берегу реки. Нам повезло, и мы выехали на дорогу через Вагу в Шенкурск.

12.12. Госпиталь инспектировал майор Фитцапатрик из американского Красного Креста.

14.12. Из Шенкурска выехал в Шеговары, там госпиталем на 8 коек заведовал лейтенант Гуднайт и 337 бригада медицинского подразделения, а также располагалась больница американского взвода. Это находится в 40 верстах вниз по Ваге в сторону Березника, прибыли в 6 вечера. Осмотрели госпиталь и поехали дальше в Кит-ское. Там переночевали и днем 5.12. переправились через Вагу сквозь лес до Чамовой. Прибыли в полночь. Очень холодно. Хайлет, прошедший 3-х годовые медицинские курсы, ответственный за небольшую станцию первой помощи и деревню, где располагается один взвод роты «А» 339-й пехоты.

Здесь нас снабдили лошадьми, и мы выехали в Туглас – самая дальняя точка Двинского фронта. Обнаружили маленький госпиталь с несколькими больными в Нижнем Тугласе под командованием британского офицера. Переночевали в штабе в 2-х верстах вверх по реке. На следующий день была слышна артиллерийская стрельба. Отправились на фронтовую станцию под командованием лейтенанта К. и 10-ти солдат из амбулаторной роты. В одной миле от передового штаба на левом берегу. Британцы держат фронт. На правом – рота американцев и шотландцев.

На обратном пути из Тугласа остановились в 8 верстах. На обратной стороне реки местечко Плесс, где находится эвакуационный госпиталь под началом английского капитана Ватсона с 14 солдатами и один американский медик, которого используют как повара и переводчика. Для кроватей используют носилки. Пациенты находятся там 2–3 дня, а затем их переправляют на санях в Березник в 50 верстах. 2 медработника на станции. В деревне расположена одна американская рота.

Вернулся в Березник, поменял лошадей в Чамове и Усть-Ваге, в последней 28 американских солдат из инженерной роты и около 100 русских. Первую помощь оказывает русский фельдшер.

В госпиталь в Березнике взял трех гражданских женщин на подсобную работу, одну как швею и как двух уборщиц. Дал рекомендации по улучшению санитарного состояния внутри и снаружи госпиталя. Сделали инспекцию отделений, кухни, еды и т. п. Не обнаружил никаких жалоб по лечению.

23.12. прибыл на санях в Архангельск, каждые 20 верст менял лошадей.

Опубликованные источники и литература

Адмирал В. К. Пилкин. В Белой борьбе на Северо-Западе. Дневник. 1918–1920. – М., 2005.

Айронсайд Э. Архангельск. 1918–1919 // Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников / Сост. В. И. Голдин. – Архангельск, 1997.

Алахвердов Г. Г. Разложение в войсках интервентов и белогвардейцев на Севере России в 1918–1919 годах // Вопросы истории. – 1960. – № 7. – С. 121–134.

Александр Исаевич Гуковский (Некролог) // Современные записки. – 1925. – № 23. – С. 5–12.

Александров К. М. Послужные списки офицеров Северного фронта // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 157–161.

Александрович В. К познанию характера Гражданской войны. Бунт в 5-м Северном стрелковом полку 20 июля 1919 года. – Белград, 1926.

Аргунов А. А. Между двумя большевизмами. – Париж, 1919.

Байрау Д. Янус в лаптях: крестьяне в русской революции 1905–1917 гг. // Вопросы истории. – 1992. – № 1. – С. 17–19.

Барон Н. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на Севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары. – СПб., 2013.

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1979.

Белофинны на службе англо-французских империалистов в 1919 г. // Красный архив. – 1940. – Т. 1 (98). – С. 31–67.

Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы / Сост. В. И. Голдин. Вып. 1–2. – Архангельск, 1993.

Бровкин В. Н. Россия в гражданской войне: власть и общественные силы // Вопросы истории. – 1994. – № 5. – С. 24–39.

Бустрем В. Октябрь в Архангельске // Каторга и ссылка. – 1932. – № 11–12 (96–97). – С. 285–295.

Валь Э. Г. фон. Война белых и красных в Финляндии в 1918 г. – Таллин, 1936.

Вилькицкий Б. А. Когда, как и кому я служил под большевиками. Воспоминания белогвардейского контр-адмирала. – Архангельск, 2001.

Военные моряки в борьбе за власть Советов на Севере (1917–1920 гг.): Сборник документов / Сост. А. Е. Иоффе. – Л., 1982.

Вооруженные силы антибольшевистского Севера // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 73–95.

Волков С. В. Белое движение в России: организационная структура. (Материалы для справочника). – М., 2000.

Волков С. В. Русский офицерский корпус. – М., 1993.

Воронин А. В. Советская власть и кооперация (Кооперативная политика советской власти: центр и местные власти Европейского Севера в 1917 – начале 30-х гг.). – Петрозаводск, 1997.

Воронин А. В., Федоров П. В. Власть и самоуправление: Архангельская губерния в период революции (1917–1920 гг.). – Мурманск, 2002.

Гефтер А. Воспоминания курьера // Архив русской революции. – М., 1991. – Т. 10. С. 114–168.

Гиппиус З. Живые лица. – Тбилиси, 1991.

Голдин В. И. Контрреволюция на Севере России и ее крушение (1918–1920 гг.): Учебное пособие. – Вологда, 1989.

Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918–1920. – М., 1993.

Голдин В. И. Интервенты или союзники? Мурманский «узел» в марте – июне 1918 года // Отечественная история. – 1994. – № 1. – С. 74–88.

Голдин В. И. Испытания длиною в жизнь: судьба генерала Евгения Миллера // Белая армия. Белое дело. – Екатеринбург, 1996. – № 1. – С. 49–64.

Голдин В. И. Николай Чайковский в революции и контрреволюции // Белая армия. Белое дело. – Екатеринбург, 1997. – №. 4. – С. 121–138.

Голдин В. И. Россия в гражданской войне: Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х – 90-е годы). – Архангельск, 2000.

Голдин В. И., Журавлев П. С., Соколова Ф. Х. Русский Север в историческом пространстве российской гражданской войны. – Архангельск, 2005.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. Русский обще-воинский Союз. Россия и русское зарубежье в XX–XXI веках. – Архангельск, 2006.

Голдин В. И. Государственные органы Северной области // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 17–23.

Голдин В. И. Формирование антибольшевистского движения, истоки и начало интервенции на Севере России // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 5–14.

Голдин В. И. Русское антибольшевистское движение и страны Антанты: коллизии взаимоотношений // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 129–132.

Голдин В. И. Белый Север и Финляндия в Российской гражданской войне // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 137–140.

Голдин В. И. Падение Северной области: события, факты, документы // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 145–147.

Голованов С. А. Из воспоминаний участников борьбы за Советскую власть на Севере // Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев. Сборник воспоминаний и документов. – Мурманск, 2005.

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. Т. 1–2. – Париж, 1939.

Городецкий С. Н. Образование Северной области // Белое дело. Летопись белой борьбы. – Берлин, 1927. – Т. 3. – С. 5–14.

Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев // Сборник воспоминаний и документов / Ред. А. А. Киселев, П. В. Федоров и др. – Мурманск, 2006.

Данилов И. А. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // Архив русской революции. – М., 1992. – Т. 14. – С. 39–131.

Девис Э., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. – М., 2002.

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и его соучастниках. Август 1917 г. – июнь 1918 г. В 2 т. – М., 2003.

Дело Гершуни о так называемой Боевой организации. – СПб., 1906.

Деникин А. И. Путь русского офицера. – Нью-Йорк, 1953.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919 – март 1920. – Минск, 2002.

Добровольский С. Ц. Борьба за возрождение России в Северной области // Архив русской революции. – М., 1991. – Т. 3. – С. 5–146.

Документы внешней политики СССР / Ред. А. А. Громыко. Т. 1–2. – М., 1957–1958.

Документы. // Белое дело. – Берлин, 1928. – Т. 4.

Ерофеев Н. Чайковский Николай Васильевич // Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века. Энциклопедия / Ред. В. В. Шелохаев. – М., 1996. – С. 671–672.

Жалнин Д. Е. Морской блиндированный поезд «Адмирал Колчак» // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 119–124.

Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников / Сост. В. И. Голдин. – Архангельск, 1997.

Зайцов А. А. 1918: Очерки по истории русской Гражданской войны. Жуковский. – М., 2006.

Зеленов Н. П. Трагедия Северной области (Из личных воспоминаний). – Париж, 1922.

Зимина В. Д. Белое движение и российская государственность в период Гражданской войны. – Волгоград, 1997.

Зимина В. Д. Белое дело взбунтовавшейся России: политические режимы Гражданской войны. 1917–1920 гг. – М., 2006.

Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны. – М., 1922.

Изгоев А. С. Пять лет советской власти (Обрывки воспоминаний и заметки) // Архив Русской революции. – М., 1991. – Т. 10. – С. 5–55.

Ильин В. Н. Специальные службы в Гражданской войне на Севере России 1918–1920 гг. // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 95–104.

Интервенция и северная контрреволюция // Красный архив. – 1932. – Т. 1–2 (50–51). – С. 97–116.

Иоффе Мария. Начало // Время и мы. – Тель-Авив, 1979. – № 19.

Иоффе Э. Линии Маннергейма. – СПб., 2017.

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. – Т. 1–2. – М., 1990.

Карташев А. В. Временное правительство и русская православная церковь // Современные записки. – 1933. – № 52. – С. 369–388.

Катков Г. М. Дело Корнилова. – М., 2002.

Кедров М. С. За Советский Север: Личные воспоминания и материалы о первых этапах гражданской войны 1918 г. – Л., 1927.

Кедров М. С. Без большевистского руководства (из истории интервенции на Мурмане). Очерки. – Л., 1930.

Колчак и Финляндия // Красный архив. – 1929. – Т. 2 (33). – С. 82–144.

Краснов П. Н. Всевеликое Войско Донское // Архив Русской революции. – Т. 5. – М., 1991. – С. 191–321.

Кубасов А. Л. Концентрационные лагеря на Севере России во время гражданской войны // Новый исторический вестник. Журнал РГГУ. – 2009. – № 2 (20).

Куратов А. А. Архангельский лагерь принудительных работ // Поморская энциклопедия. Т. 1. История Архангельского Севера. – Архангельск, 2001.

Куратов А. А. Архангельское общество изучения Русского Севера // Европейский Север России: прошлое, настоящее, будущее. Материалы международной научной конференции, посвященной 90-летию учреждения Архангельского общества изучения Русского Севера (1908 г.). – Архангельск, 1999. – С. 191–203.

Лапин Я. Н. Архангельская тюрьма в 1920 году // Красный террор глазами очевидцев / Сост. С. В. Волков. – М., 2009. – С. 354–358.

Ленин В. И. ПСС. О характере наших газет. – М., 1969. – Т. 37.

Леонов М. И. Партия социалистов-революционеров в 1905–1907 гг. – М., 1997.

Ллойд Джордж. Правда о мирных договорах. Т. 1–2. – М., 1957.

Локкарт Р. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. – М., 2016.

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. – М., 2014.

Макаров Н. А. Николай Васильевич Чайковский. Исторический портрет. – Архангельск, 2002.

Макаров Н. А. Военная интервенция и Гражданская война на Севере России. 1918–1920 гг.: энциклопедический биографический словарь. – Архангельск, 2008.

Макаров Н. А. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны (1818–1819) на Русском Севере // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 141–145.

Марушевский В. В. Год на Севере // Белое дело. Летопись белой борьбы. – Берлин, 1926–1927. – Т. 1. – С. 16–60; Т. 2. – С. 21–61; Т. 3. – С. 15–52.

Маннергейм К. Г. Воспоминания. – Минск, 2012.

Маслов С. С. Россия после четырех лет революции. – Париж, 1922.

Мельгунов С. П. «Красный террор» в России. 1918–1923. – Берлин, 1924.

Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны (Материалы для истории русской общественности 1917–1925 гг.). – Париж, 1929.

Мери В. Карл Густав Маннергейм. Маршал Финляндии. – М., 1997.

Миллер Е. К. Борьба за Россию на Севере. 1918–1920 // Белое дело. Летопись белой борьбы. – Берлин, 1928. – Т. 4. – С. 5–11.

Минц И. И. Английская интервенция и северная контрреволюция. – М.; Л., 1931.

Молчанов Л. А. «Официальный орган правительства – Бюро печати – должен учесть необходимость внедрения идеи и задач областного правительства шире по Северо-восточной области, охватывая губернии Вологодскую, Олонецкую, Новгородскую, Костромскую и… Ярославскую» // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 55–60.

Морозова О. М. Антропология гражданской войны. – Ростов-на-Дону, 2012.

Мякотин В. А. Н. В. Чайковский (Некролог) // Голос минувшего на чужой стороне. – 1926. – № 4 (17). – С. 221–234.

Набоков К. Д. Испытание дипломата. – Стокгольм, 1921.

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. – М., 2001.

Новикова Л. Г. Гражданская война в России в современной западной историографии // Отечественная история. – 2005. – №. 6. – С. 142–158.

Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере. 1917–1920 гг. – М., 2011.

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе 1914–1917. – М., 2014.

Нуланс Ж. Моя посольская миссия в Советской России // Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников / Сост. В. И. Голдин. – Архангельск, 1997.

Овсянкин Е. И. Архангельск: в годы революции и военной интервенции 1917–1920. – Архангельск, 1987.

Овсянкин Е. И. Денежные знаки Северной России, 1918–1923 гг. – Архангельск, 1995.

Овсянкин Е. И. На изломе истории. События на Севере в 1917–1920 гг.: мифы и реальность. – Архангельск, 2007.

Овсянкин Е. И. Денежные знаки Северной России в 1918–1920 гг. // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 41–47.

Овсянкин Е. И. Огненная межа. – Архангельск, 1997.

Осипов В. В. Северное земство в условиях Гражданской войны: попытка реализации «Третьего пути» // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 47–55.

Павлов Д. Б. Соловецкие лагеря особого назначения ОГПУ. 1923–1933 // Репрессированная интеллигенция. 1917–1934 гг. – М., 2010. – С. 320–403.

Павлов Д. Б. Большевистская диктатура против социалистов и анархистов 1917 – середина 1950-х годов. – М., 1999.

Палеолог М. Дневник посла. – М., 2003.

Потылицын А. И. Белый террор на Севере. 1918–1920 гг. – Архангельск, 1931.

Прайсман Л. Г. Дело Дрейфуса. – Иерусалим, 1987.

Прайсман Л. Г. Третий путь в Гражданской войне. Демократическая революция 1918 года на Волге. – СПб., 2015.

Прайсман Л. Г. От Севера до Волги. Кого поддержало большинство населения во время Гражданской войны? // Отечественные записки. 2013. – Т. 4 (55). – С. 317–343.

Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: история рождения и гибели. – М., 1997.

Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания: портрет в интерьере эпохи. – М., 2008.

Ротштейн Э. Когда Англия вторглась в Советскую Россию. – М., 1982.

Самойло А. А. Две жизни. – М., 1958.

Самойло А. А., Сбойчаков М. И. Поучительный урок (Боевые действия Красной армии против интервентов и белогвардейцев на Севере России в 1918–1920 гг.). – М., 1962.

Соколов Б. Ф. Падение Северной области // Архив русской революции. – М., 1991. – Т. 9. – С. 5–90.

Сорокин П. А. Дальняя дорога: автобиография. – М., 1992.

Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. – М.; СПб., 1995.

Таскаев М. В. Печорский фронт в 1919 году // Белая армия. Белое дело. – Екатеринбург, 1997. – № 4. – С. 74–96.

Таскаев М. В. Подполковник Николай Орлов // Белая армия. Белое дело. – Екатеринбург, 2000. – № 7. – С. 18–35.

Таскаев М. В. Белая армия в Коми крае. Документы // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 104–119.

Трошина Т. И. Великая война… Забытая война… Архангельск в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Книга для учителей. – Архангельск, 2008.

Трошина Т. И. «Белые» партизаны в Архангельской губернии // «Атаманщина» и «партизанщина» в гражданской войне: идеология, военное участие, кадры. – М., 2015.

Тучков А. И. Белые добровольцы Севера. 1918 // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 64–72.

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. – М., 2006.

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами брестской трагедии. Мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров // Архив русской революции. – Т. 20. – М., 1993. – С. 5–207.

Фрезер Е. Дом над Двиной. Детство в Архангельске. – Архангельск, 1998.

Фроленко М. Ф. Чайковский. Его богочеловечество // Каторга и ссылка. – 1926. – № 5 (26). – С. 217–223.

Чайковский Н. В. Об архангельском перевороте // Последние новости. – 1921. – 23 сентября.

Чайковский Н. В. Через пол столетия. Открытое письмо к друзьям // Голос минувшего на чужой стороне. – 1926. – № 3 (16). – С. 179–189.

Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере (1918) // Белое дело. Летопись белой борьбы. – Берлин, 1928. – Т. 4. – С. 12–31.

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. – М., 1973.

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. – СПб., 2005.

Черчилль У. Мировой кризис. – М.; Л., 1932.

Шацило М. К. Российские предприниматели в поисках контактов с советской властью в 1917–1918 гг. // Российская история. – 2016. – № 1. – С. 28–43.

Широкрад А. Б. Великая речная война. 1918–1920 гг. – М., 2006.

Шмелев А. В. Внешняя политика правительства адмирала Колчака (1918–1919 гг.). – СПб., 2017.

Шумилов М. И. Октябрьская революция на Севере России. – Петрозаводск, 1973.

Юшко В. Л. Трагический финал Белого Севера // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 147–150.

Adamets S. Guerre Civile et Famine en Russie: Le pouvoir bolchevique et la population face à la catastrophe demographique 1917–1923. – Paris, 2003.

Émorine M. Du Charolias à la Russie du Nord 1914–1919. Le parcours d’un combatant. – Paris, 2014.

Kennan G. Soviet-American Relations, 1917–1920. Vol. 1–2. – Princeton, New Jersey, 1956–1958.

Kotsonis Y. Archangel’sk 1918: Regionalism and Populism in the Russian Civil War // The Russian Review. – 1992. – Vol. 51. № 4. – P. 526–544.

Long J. American Intervention in Russia: The Northern Russian Expedition, 1918–1919 // Diplomatic History. – 1982. – Vol. 6. – No. 1. – P. 45–67.

Long J. Civil War and Intervention in Northern Russia, 1918–1920. Ph. D. dissertation. – Columbia University, 1972.

Niessel H. A. Le Triomphe de Bolsheviks de Brest-Litovsk. Souvenirs. 1917–1918. – Paris, 1940.

Noulens J. Mon Ambassade en Russie soviétique 1917–1919. – Paris: Plon, 1933. – Vol. 1–2. (Частичный перевод: Нуланс Ж. Моя посольская миссия в Советской России 1917–1919 гг. // Заброшенные в небытие. – Архангельск, 1997. – С. 84–161.)

Rhodes B. The Anglo-American Winter War with Russia, 1918–1919. A Diplomatic and Military Tragicomedy. – New York – London,1988.

Strakhovsky L. I. The French-British Plot in Dismember Russia // Current History. – March 1931.

Strakhovsky L. I. The Origins of American Intervention in North Russia, 1918. – Princeton, 1937.

TomasJ.-L. Carnets d’un prêtre-soldat 1914–1918. – Paris, 2013.

Ulman R. Anglo-Soviet Relations 1917–1921. Vol. 1–3. – Princeton 1961–1972.

Архивные материалы

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 16. Канцелярия Временного правительства Северной области.

Ф. 17. Отдел иностранных дел Временного правительства Северной области.

Ф. 5805. Личный фонд Н. В. Чайковского.

Ф. 5867. Общество северян по собиранию и изданию материалов о Гражданской войне на Севере России.

Bakhmetiev Archive (BAR) (Columbia University).

Manuscript Collection Zenzinov.

Hoover Institution Archives (HIA), Standford University

Girs M. N. Collection.

Golovin N. N. Collection.

Heroys B. V. Collection.

Melgunov S. P. Collection.

Miller E. K. Collection.

Centre d’Archives Diplomatiues (CAD) de La Courneuve et de Nantes, ministčre des Affaires étrangčres

Vologda Force Serie.

Saint-Peterburg Mission Militaire Serie.

Acnion des Allies dans le nord de la Russie.

University of Michigan, Bentley Historical Library (UMBHL), Ann Arbor, USA

Polar Bear Expedition Digital Collection (http://polarbears.si.umich.edu/).

George Albers papers, 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919.

Edwin L. Arkins. Newspaper Clippings.

Edwin L. Arkins diary and scrapbook, 1918–1922.

Colburn Cleo M. Diary, 1918–1919.

Douma Frank W. diary 1918–1919.

Fleming Leroy Vincent papers, 1918–1919.

Katz Henry papers, 1919.

Lewis E. Charles. Diary, 1918–1919.

McKenzie Walter I. papers.

Michel J. Macalla papers.

Piers Jon J., dairy, 1918–1919.

Russell Anton papers, 1918–1919.

Rademacher Paul diary, 1918–1919.

Sheu Clarens G. diary, 1918–1919.

Smith Gordon W. Diary, 1918–1920.

Stoner, George W. papers, 1917–1919.

Периодическая печать

Архангельск.

Белое дело. (Берлин).

Вестник Верховного Управления Северной Области (Архангельск).

Вестник Временного правительства Северной области (Архангельск).

Возрождение Севера (Архангельск).

Голос минувшего на чужой стране. (Париж).

Каторга и ссылка.

Красная летопись.

Красный архив.

Отечество (Архангельск).

Последние новости (Париж).

Пролетарская революция.

Русский Север (Архангельск).

Русское слово (Петроград).

Северное утро (Архангельск).

Северный день (Архангельск).

Собрание узаконений и распоряжений Верховного управления Северной области / Временного правительства Северной области (Архангельск).

Современные записки (Париж).

Daily Express (London).

The Gazett of Archangel Force (Архангельск).

Список сокращений

ВПСО – Временное правительство Северной области.

ВССО – Вооруженные силы Северной области.

ВУСО – Верховное управление Северной области.

Комуч – Комитет членов Учредительного собрания.

Крайсовет – Краевой совет.

Наркомат – Народный комиссариат.

ПНС – Партия народной свободы.

ПСР – Партия социалистов-революционеров.

РАСО – Российская армия Северной области.

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков).

РСДРП(б) – Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).

СВР – Союз Возрождения России.

СО – Северная область.

СРиСД – Совет рабочих и солдатских депутатов.

ТНСП – Трудовая народно-социалистическая партия.

Целедфлот – Центральный комитет флотилии Северного Ледовитого океана.

Центромур – Центральный комитет Мурманского укрепленного района.

Благодарности

Трудно заниматься историей Гражданской войны в России, живя в стране, где большинство коллег крайне далеки от тематики моих работ. Поэтому я вдвойне благодарен всем тем людям и организациям, которые помогли мне в написании этой книги. И в первую очередь моей жене, Алле Шаховской-Прайсман, сыгравшей значительную роль в ее создании. Она всегда помогала мне в моих исследованиях. Только благодаря ее помощи мы смогли собрать необходимые нам материалы в архивах России, США и Франции. Свободно владея английским языком, она оказала мне большую помощь в работе с текстами на английском языке. В ее переводе в книге опубликованы дневники американских солдат. Алла набирала книгу и редактировала ее. Ее советы мне всегда помогали.

Я хотел бы выразить искреннюю признательность моим близким друзьям и коллегам: кандидату исторических наук Алле Мо-розовой и доктору исторических наук, профессору Константину Морозову, с которыми я часто обсуждал тематику своих работ и советы которых мне очень помогли. Я благодарен моему другу, кандидату исторических наук Р. А. Городницкому, много сделавшему для того, чтобы эта книга была напечатана; кандидату исторических наук Л. Г. Новиковой, автору интересной книги о Гражданской войне на Севере России, во время встречи с которой на научной конференции в 2013 г. мы с интересом обсуждали проблемы, так сильно волнующие нас обоих; кандидату исторических наук, автору и ведущему передачи «Цена революции» на радиостанции «Эхо Москвы» М. В. Соколову, где я неоднократно выступал. Наши дискуссии на радио помогли пониманию многих проблем.

Неоценимую помощь в работе с архивными материалами мне оказали Л. Г. Аронов, сотрудник ГАРФа; А. В. Шмелев – директор Архива Гуверского института Стэндфордского университета; сотрудники Архива Министерства иностранных дел Франции в Курнёве и Нанте. Я признателен кандидату исторических наук Ольге Бессмертной, рассказавшей мне о ценных коллекциях документов и материалов о Гражданской войне на Севере России в Архиве Министерства иностранных дел Франции, которые до меня никто раньше не исследовал. Я благодарен моим друзьям, гостеприимством которых я пользовался во время моей работы в архивах: Елене и Борису Клоцам в Калифорнии, Надежде Львовой и Лидии Ландри в Париже.

Выражаю большую признательность директору Государственной публичной исторической библиотеки России М. Д. Афанасьеву и всем сотрудникам этой замечательной библиотеки, где я занимаюсь вот уже более полувека.

Особую благодарность я хочу выразить моему сыну Арику Прайсману за поддержку во время работы.

Иллюстрации

Генерал-губернатор Северной области Е. К. Миллер

Председатель правительства Северной области Н. В. Чайковский

Генералы В. В. Марушевский и У. Э. Аронсайд на смотру Национального ополчения, апрель 1919 г.

Солдаты 21-го колониального пехотного батальона французской армии в России. 1918 г.

Густав Маннергейм – регент Финляндии

Мурманский порт

Порт Соломбала

Склады Смольного. Верфи, строительный лес

Вокзал на станции Обозерская. Железная дорога Архангельск – Вологда

Оленья упряжка

Вид Архангельского порта. На заднем плане Троицкий собор

Троицкий собор в Архангельске. Разрушен в 1929 г.

Деньги Северной области, 1919 г.

Н. В. Лихач

Я. Т. Дедусенко

Примечания

1

CADF. Acnion des Allies dans le nord de la Russie. Carton. Z 619. DS. 10.

2

Ibid.

3

Цит. по: Ротштейн Э. Когда Англия вторглась в Советскую Россию. М., 1982. С. 26.

4

Фрезер Е. Дом над Двиной. Детство в Архангельске. Архангельск, 1998. С. 134–135.

5

Цит. по: Овсянкин Е. И. Огненная межа. Архангельск, 1997. С. 3.

6

Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция». Белое движение и Гражданская война на Русском Севере. 1917–1920. М., 2011. С. 27.

7

Овсянкин Е. И. На изломе истории. События на Севере в 1917–1920 гг.: мифы и реальность. Архангельск, 2007. С. 14.

8

Леонов М. И. Партия социалистов-революционеров в 1905–1907 гг. М., 1997. С. 456.

9

Там же.

10

Овсянкин Е. И. Огненная межа. С. 7.

11

Там же. С. 8.

12

Там же. С. 7.

13

Единственное политическое требование, выдвинутое во время одной из забастовок: разрешить празднование 1 Мая без вычетов из зарплаты.

14

Трошина Т. И. Великая война… Забытая война… Архангельск в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Книга для учителей. Архангельск, 2008. С. 26.

15

Там же. С. 124.

16

Там же.

17

Там же. С. 115.

18

Фрезер Е. Указ. соч. С. 313–314.

19

Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 23.

20

Фрезер Е. Указ. соч. С. 314.

21

Там же.

22

Цит. по: Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 22.

23

Там же. С. 45.

24

Там же. С. 44.

25

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001. С. 112.

26

Фрезер Е. Указ. соч. С. 315–316.

27

Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 34.

28

Там же.

29

Цит. по: Ротштейн Э. Указ. соч. С. 34.

30

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 61.

31

Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 67.

32

Фрезер Е. Указ. соч. С. 327.

33

Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 78.

34

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 2.

35

Там же. Л. 5–6.

36

Там же. С. 5.

37

Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере. (1918) // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1928. Т. 4. С. 14.

38

Зензинов В. М. Борьба российской демократии с большевиками в 1918. Москва – Самара – Уфа – Омск // BAR. Zenzinov manuscript collection. B. 10. P. 1023–1025.

39

Цит. по: Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 29.

40

Цит. по: Там же. С. 29–30.

41

Цит. по: Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 713.

42

Там же. С. 714.

43

Цит. по: Уорт Р. Указ. соч. С. 37.

44

Там же.

45

Там же.

46

Цит. по: Палеолог М. Указ. соч. С. 761.

47

Цит. по: Уорт Р. Указ. соч. С. 65.

48

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 11.

49

Цит. по: Уорт Р. Указ. соч. С. 185.

50

Там же.

51

Чернин О. В дни мировых войн. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. СПб., 2005. С. 239.

52

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2014. С. 480.

53

Чернин О. Указ. соч. С. 239.

54

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 195.

55

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами брестской трагедии. Мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров // Архив русской революции. М., 1993. Т. 20. С. 71.

56

Там же. С. 16–17.

57

Там же. С. 37–38.

58

Там же. С. 46.

59

Там же. С. 117.

60

Там же. С. 74–75.

61

Там же. С. 138.

62

Воспоминания М. И. Иоффе, личного секретаря посла в Берлине А. А. Иоффе, а в дальнейшем его второй жены, проведшей 28 лет в тюрьмах, лагерях и ссылке, интересный и совершенно неизвестный не только широким слоям читателей, но и профессиональным историкам документ. Иоффе М. Начало // Время и мы. Тель-Авив, 1979. № 19. С. 194.

63

Локкарт Р. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 236–237.

64

Niessel H. A. Le Triomphe de Bolsheviks de Brest-Litovsk. Souvenirs. 1917–1918. Paris, 1940. P. 329–330.

65

Документы внешней политики СССР. М., 1957. Т. 1. С. 45.

66

Там же.

67

Там же. С. 46.

68

Локкарт Р. Указ. соч. С. 282–283.

69

Там же. С. 285.

70

Черчилль У. Мировой кризис. М.; Л., 1932. С. 17.

71

Локкарт Р. Указ. соч. С. 286.

72

Цит. по: Барон Н. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на Севере России в 1918–19 гг. СПб. 2013. С. 216.

73

Цит. по: Голдин В. И. В. И., Журавлев П. С., Соколова Ф. Х. Русский Север в историческом пространстве Гражданской войны. Архангельск, 2005. С. 237.

74

Локкарт Р. Указ. соч. С. 265, 276.

75

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 15–16.

76

Noulens J. Mon Ambassade en Russie Sovietiqe. 1917–1922. Paris, 1933. P. 108.

77

Наверное, никто не заходил так далеко в преувеличенных оценках Савинкова, как У. Черчилль, считавший, что Савинков соединяет в себе «мудрость государственного деятеля, качества полководца, отвагу героя и стойкость мученика».

78

Локкарт Р. Указ. соч. С. 329.

79

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 12–13.

80

Там же. Л. 9.

81

Сорокин П. Дальняя дорога: автобиография. М., 1992. С. 110.

82

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

83

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 13.

84

Там же.

85

Там же. С. 14.

86

Там же. С. 15.

87

Вилькицкий Б. А. Кому, как и когда я служил под большевиками. Воспоминания белогвардейского контр-адмирала. Архангельск, 2001. С. 7.

88

Цит. по: Ротштейн Э. Указ. соч. С. 109.

89

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 17.

90

ГАРФ. Ф. 5809. Оп. 1. Д. 222. Л. 1–2.

91

Там же. Л. 3.

92

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 15.

93

Ротштейн Э. Указ. соч. С. 87.

94

Там же. С. 53.

95

Барон Н. Указ. соч. С. 218.

96

Документы внешней политики России. Т. 1. С. 150.

97

Там же. С. 286.

98

Цит. по: Голдин В. И. Формирование антибольшевистского движения, истоки и начало интервенции на Севере России / Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. С. 7.

99

Там же.

100

Документы внешней политики России. Т. 1. С. 333.

101

Там же. С. 376.

102

Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев. Сборник воспоминаний и документов / ред. А. А. Киселев, П. В. Федоров и др. Мурманск, 2005. С. 122.

103

Цит. по: Голдин В. И. Формирование антибольшевистского движения, истоки и начало интервенции на Севере России. С. 8.

104

Цит. по: Дэвис Д. Э., Трани Ю. П. Первая холодная война. Наследие Вуд-ро Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002. С. 268.

105

ГАРФ. Ф. 5809. Оп. 1. Д. 222. Л. 2.

106

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 18.

107

Цит. по: Ротштейн Э. Указ. соч. С. 111.

108

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 21.

109

Там же. С. 20–21.

110

Фрезер Е. Указ. соч. С. 341.

111

ГАРФ. Ф. 5809. Оп. 1. Д. 222. Л. 2–3.

112

Фрезер Е. Указ. соч. С. 342, 344.

113

CAD (C) F. Action des Allies dans le nord de la Russie. Carton. Z. 619. DS. 10.

114

Локкарт Р. Указ. соч. С. 325.

115

Там же. С. 327.

116

Там же.

117

Нуланс Ж. Моя посольская миссия в Советской России // Заброшенные в небытие. С. 100.

118

Фрезер Е. Указ. соч. С. 346, 348.

119

Городецкий С. Н. Образование Северной области. // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин. 1927. Т. 3. С. 12.

120

Документы // Белое дело. Берлин, 1928. Т. 4. С. 32.

121

Там же.

122

Там же.

123

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

124

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 19.

125

Там же. С. 25.

126

Документы // Белое дело. Т. 4. С. 32–36.

127

Там же.

128

Там же. С. 36.

129

Там же.

130

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 20 об.

131

Собрание узаконений и распоряжений ВУСО // Вестник Временного правительства Северной области. 1918. № 1. С. 172–178.

132

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 17–17 об.

133

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 34.

134

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 7–7 об.

135

Прайсман Л. Г. Третий путь в Гражданской войне. Демократическая революция 1918 года на Волге. – СПб., 2015.С. 141.

136

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 26.

137

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 11.

138

Там же. Л. 58.

139

Цит. по: Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 141.

140

Там же.

141

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 35.

142

Там же.

143

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 157.

144

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 12 об.

145

Там же. Л. 9.

146

Овсянкин Е. И. Денежные знаки Северной России в 1918–1920 гг. // Белая гвардия. № 9. С. 43.

147

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 16.

148

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 32.

149

Там же. Л. 18 об.

150

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 29.

151

Там же.

152

Там же. Л. 51 об.

153

CAD. F. Action des Allies dans le nord de la Russie. Carton. Z. 619. DS. 10.

154

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 66.

155

Там же. Л. 59.

156

Там же. Л. 74–74 об.

157

Там же. Л. 34, 39 об.

158

Прайсман Л. Г. Указ. соч. С. 330.

159

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 8 об.

160

Там же. Л. 33 об.

161

Там же. Л. 33.

162

Марушевский В. В. Год на Севере // Белое дело. 1926. Т. 1. С. 25.

163

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 72.

164

Там же. Л. 72 об.

165

Там же.

166

CAD. F. Action des Allies dans le nord de la Russie. Carton. Z. 619. DS. 10.

167

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 30 об.

168

Там же. Л. 62 об.

169

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 58 об.

170

Марушевский В. В. Указ. соч. С. 37.

171

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

172

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 24.

173

Цит. по: Тучков А. И. Белые добровольцы Севера. 1918 // Белая гвардия. М., 2006. № 9. С. 66.

174

Цит. по: Макаров Н. А. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны (1918–1919) на Русском Севере // Белая гвардия. № 9. С. 142.

175

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 15.

176

Там же. Л. 26.

177

Там же. Л. 31–31 об.

178

Нуланс Ж. Указ. соч. С. 102.

179

Там же. С. 101–102.

180

Там же. С. 113–114.

181

Фрэнсис Д. Россия из американского посольства // Заброшенные в небытие. С. 62.

182

Там же.

183

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 14.

184

Чаплин Г. Е. Указ соч. С. 27.

185

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 58 об.

186

Там же. Л. 76–76 об.

187

Там же. Л. 76 об.

188

CAD. F. Saint-Petersburg. Mission militaire. 600. P. 0/3. DS. 5.

189

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 28.

190

Там же.

191

Нуланс Ж. Указ. соч. С. 115.

192

Отечество. Архангельск. 1918. 20 сентября.

193

CAD. F. Vologda Force. DS 60.

194

Ibid.

195

Ibid.

196

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 29.

197

Голдин В. И. Государственные органы Северной области. Документы // К населению Северной области // Белое движение на Севере России. С. 26.

198

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 14.

199

CAD. F. Vologda Force. Z. 619. DS 10.

200

Нуланс Ж. Указ. соч. С. 116.

201

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 79.

202

Там же. Л. 79 об.

203

Там же. Л. 86 об.

204

Фрэнсис Д. Указ. соч. С. 63.

205

Вестник Верховного Управления Северной Области. Архангельск. 3 октября 1918.

206

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 111.

207

Фрэнсис Д. Указ. соч. С. 61.

208

Там же.

209

Там же. С. 64.

210

Там же.

211

Вестник ВУСО. 9 октября 1918.

212

Овсянкин Е. И. На изломе истории. С. 164.

213

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 102.

214

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 35.

215

Там же. Л. 45 об., 62.

216

Там же. Л. 77 об.

217

Там же. Л. 100.

218

Там же. Л. 65 об. – 66.

219

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 9. Л. 157.

220

Там же. Л. 239.

221

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 42.

222

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 47–47 об.

223

Там же. Л. 60 об.

224

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 9. Л. 67.

225

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 109.

226

Там же. Л. 104.

227

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 284.

228

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 3. Л. 24 об. – 26.

229

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 368–369.

230

Там же. Л. 396–396 об.

231

Каннегисеры были одной из немногих еврейских семей России, члены которых, не приняв христианство, были дворянами. Брат Елены Каннегисер, матери М. М. Филоненко, – талантливый инженер, директор-распорядитель правления акционерного общества Николаевских заводов и распорядитель правления Русского акционерного общества «Металлизатор». Он и его отец С. Каннегисер, также известный инженер, обладали личным дворянством. Их сын Л. И. Каннегисер – русский поэт, активный борец с большевистской диктатурой, в августе 1918 г. убил председателя Петроградской Чрезвычайной комиссии С. Урицкого, т. к. его отец и дед обладали личным дворянством, Л. Каннегисер был потомственным дворянином.

232

Показания Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова // Дело генерала Л. Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках. М., 2003. Т. 2. С. 203.

233

Гиппиус З. Живые лица. Тбилиси, 1991. Т. 2. С. 308.

234

Катков Г. М. Дело Корнилова. М., 2002. С. 185.

235

Степун Ф. А. Бывшие и несбывшиеся. СПб., 1995. С. 429.

236

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках. М., 2003. Т. 1–2; Катков Г. М. Указ. соч.

237

Русское слово. 10 сентября 1917.

238

Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны. – М., 1922. С. 13.

239

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire DS. 21.

240

Ibid.

241

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 32.

242

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire DS. 21.

243

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 322.

244

Северное утро. 16 октября 1918. № 199.

245

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 45.

246

Веселаго Г. М. Документальная справка из моих мурманских бумаг за 1917–1918 // Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев. Мурманск, 2005. С. 83–84.

247

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 285, 371, 395–395 об.

248

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 20.

249

Там же. Л. 91 об.

250

ГАРФ. Р. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 371 об.

251

Кубасов А. Л. Концентрационные лагеря на Севере России во время Гражданской войны // Новый исторический вестник. Журнал РГГУ. М., 2009. № 2 (20). С. 1.

252

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 200.

253

Там же. С. 202.

254

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 9. Л. 126 об., 178, 207.

255

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 38.

256

Там же.

257

Там же. С. 45.

258

Там же.

259

Соколов Б. Ф. Падение Северной области // Архив русской революции. М., 1991. С. 82.

260

Пребышевский А. Ф. Из воспоминаний бывшего политзаключенного Иокаганьской каторжной тюрьмы // Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев. Сборник воспоминаний и документов. Мурманск, 2005. С. 175.

261

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8. Л. 395 об., 396.

262

Ильин В. Н. Специальные службы в Гражданской войне на Севере России 1918–1920 гг. // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 100.

263

CAD. F. Vologda Force. DS. 27.

264

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire DS. 21.

265

Ibid.

266

Ibid.

267

Ibid.

268

О Деле Дрейфуса – крупнейшем политическом скандале, расколовшим Францию на два лагеря: сторонников и противников пересмотра несправедливого приговора, вынесенного капитану французской армии еврею А. Дрейфусу, обвиненному в шпионаже в пользу Германии, существует огромная литература. На русском языке – Прайсман Л. Г. Дело Дрейфуса. Иерусалим, 1987.

269

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire. DS. 21.

270

CAD. F. Vologda Force. DS. 5.

271

Ibid.

272

Ibid.

273

Ibid.

274

Ibid.

275

Ibid.

276

Ibid.

277

Мне, посвятившему много лет жизни изучению Гражданской войны в России, читать о подобном не приходилось. Но в истории русского революционного движения такое бывало. Руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров Г. А. Гершуни, посылая в июле 1902 г. рабочего Ф. К. Качуру убить харьковского губернатора князя И. М. Оболенского, вручил ему револьвер с шестью отравленными стрихнином пулями. Качура показал на следствии, что Гершуни советовал ему «постараться попасть первой пулей, так как она содержит в себе больше яду». Дело Гершуни о так называемой Боевой организации. СПб., 1906. С. 38.

278

CAD. F. Vologda Force. DS. 14. Сведения начальника Военно-Регистрационного отделения М. К. Рындина от 30 апреля 1919.

279

Ibid.

280

Ленин В. И. ПСС. Т. 37. С. 89.

281

Добровольский С. Ц.. Борьба за возрождение России в Северной области // Архив русской революции. – М., 1991. – Т. 3. – С. 34.

282

CAD. F. Vologda Force. DS. 14. Сведения начальника Военно-Регистрационного отделения М. К. Рындина от 30 апреля 1919.

283

Ibid.

284

Северное утро. 15 апреля 1919. № 97.

285

Северное утро. 19 марта 1919. № 71.

286

Северное утро. 25 марта 1919. № 77.

287

Там же.

288

Нокс. А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе 1914–1917. М., 2014. С. 210.

289

Айронсайд Архангельск. 1918–1919 // Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников /Сост. В. И. Гол-дин. Архангельск, 1997. С. 331.

290

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 27.

291

HIA. E. Miller collection. B. 1. F. 1. (Показания генерал-лейтенанта Е. К. Миллера следственной комиссии, назначенной Главнокомандующим Петроградского военного округа. Л. 31–37).

292

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 52–53.

293

Миллер Е. К. Борьба за Россию на Севере. 1918–1920 // Белое дело. Берлин. 1928. Т. 4. С. 8–9.

294

. Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 47.

295

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 327.

296

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 50.

297

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 204. Л. 2.

298

Голдин В. И. Государственные органы Северной области // Белая гвардия. Белое движение на Севере России. – М., 2006. – № 9. – С. 20.

299

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 271. Л. 16.

300

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 29–30.

301

Цит. по: Макаров Н. А. Указ. соч. С. 144.

302

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 271. Л. 9–10.

303

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 28.

304

Северное утро. 20 марта 1919. № 72.

305

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 36–37.

306

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13. Folder 3.

307

Ibid.

308

Цит. по: Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны. С. 211–212.

309

Там же. С. 212.

310

Там же. С. 212–213.

311

HIA. Melgunov S. P. Collection. Письмо А. А. Иванова Н. В. Чайковскому 28 июля 1919.

312

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 38. Л. 56–56 об.

313

Там же. Л. 57.

314

Там же.

315

Северное утро. 12 августа 1919. № 207.

316

Цит. по: Осипов В. В. Северное земство в условиях Гражданской войны: попытка реализации «Третьего пути» // Белая гвардия. № 9. С. 52.

317

Северное утро. 14 августа 1919 г. № 209.

318

Там же.

319

Северное утро. 15 августа 1919 г. № 210.

320

Там же.

321

Там же.

322

Там же.

323

Там же.

324

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 60.

325

HIA. Melgunov S. P. Collection. Письмо Маймистова К. Г. Чайковскому Н. В. 25 сентября 1919.

326

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 42.

327

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13. Телеграмма Миллера Е. К. через Зубова П. Ю. для Чайковского Н. В. 16 августа 1919.

328

Северное утро. 29 сентября 1919. № 224.

329

Daily Express. 6 сентября 1919.

330

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13. Письмо Саблина Е. В. 29 сентября 1919.

331

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 5. Геруа Б. В. Письмо Юденичу Н. Н. 15 августа 1919.

332

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 361.

333

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 5. Письмо Миллера Е. К. Саблину Е. Б. 7 октября 1919.

334

Ibid.

335

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 6. Письмо Миллера Е. К. 24 августа 1919.

336

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 6. Письмо Чайковского Н. В. Геруа Б. В. 12 сентября 1919.

337

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 6. Телеграмма Миллера Е. К. Набокову К. Д. 5 сентября 1919.

338

HIA. Heroys B. V. Collection. Телеграмма Сазонова С. Д. Саблину Е. В. 13 сентября 1919.

339

HIA. Heroys B. V. Collection. B. Б. Миллер Е. К. Саблину Е. В. 18 октября 1919.

340

HIA. Heroys B. V. Collection. B. Б. Миллер Е. К. Саблину Е. В. для Щербачева Д. Г. 17 октября 1919.

341

HIA. Heroys B. V. Collection. B. Б. Миллер Е. К. Саблину Е. В. 6 ноября 1919.

342

Ibid.

343

Северное утро. 12 октября 1919. № 267.

344

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 5. Письмо Миллера Е. К. Саблину Е. Б. 30 октября 1919.

345

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 8. Телеграмма Миллера Е. К. Юденичу Н. Н. 11 декабря 1919.

346

Северное утро. 10 октября 1919. № 265.

347

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Письмо Жилинского В. А. Городецкому С. Н. 11 февраля 1925. Л. 23 об.

348

Северное утро. 12 октября 1919. № 267.

349

Северное утро. 7 октября 1919. № 262.

350

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 113.

351

Северное утро. 20 сентября 1919. № 246.

352

Северное утро. 12 ноября 1919. № 297.

353

Северное утро. 26 сентября 1919. № 252.

354

Северное утро. 14 октября 1919. № 269.

355

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

356

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Протоколы заседаний Верховного управления Северной области. Август – сентябрь 1918. Л. 12.

357

Цит. по: Тучков А. И. Указ. соч. С. 66.

358

Цит. по: Таскаев М. В. Белая армия в Коми крае. Документы // Белая гвардия. №. 9. С. 105.

359

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993. С. 272.

360

Чаплин Г. Е. Указ. соч. С. 24.

361

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 23.

362

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 36.

363

Там же. Л. 46 об.

364

Там же. Л. 50 об. – 51.

365

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 241.

366

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 43.

367

CAD. F. Vologda Force. DS. 35.

368

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 46–47.

369

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 247.

370

Там же. С. 271.

371

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 20. Л. 19 об.

372

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire DS. 21.

373

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 42–43.

374

Цит. по: Тучков А. И. Указ. соч. С. 65.

375

Там же.

376

Возрождение Севера. 3 сентября 1918.

377

Документы // Белая гвардия. № 9. С. 73–81.

378

Волков С. В. Белое движение в России: организационная структура. М., 2000. С. 148.

379

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 65.

380

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 46.

381

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire. DS. 21.

382

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 46–47.

383

Тучков А. И. Указ. соч. С. 70.

384

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 47.

385

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire. DS. 21.

386

Ibid.

387

ГАРФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 104 об.

388

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 49.

389

Там же. С. 50; ГАРФ. Ф. Р-17. Оп. 1. Д. 1. Л. 65.

390

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 51–52.

391

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 269.

392

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 53.

393

Там же. С. 54.

394

Там же. С. 54.

395

Там же. Т. 2. С. 60.

396

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 26.

397

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 21.

398

ГАРФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 93–93 об, 98.

399

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 24.

400

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 268–259.

401

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 73.

402

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 43. По другим данным, отряд в декабре 1918 г. насчитывал 350 человек.

403

Там же. С. 55.

404

Там же.

405

Таскаев М. В. Указ. соч. С. 111.

406

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 46.

407

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 76.

408

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 23.

409

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 52.

410

Данилов И. А. Воспоминания моей подневольной службы у большевиков // Архив русской революции. – М., 1992. – Т. 14. – С. 52.

411

Морозова О. М. Антропология гражданской войны. Ростов-на-Дону, 2012. С. 391.

412

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 56.

413

Там же. Т. 2. С. 42.

414

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 73–75.

415

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 23.

416

Добровольский С. Ц. С. 75.

417

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 22.

418

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 267–268.

419

Таскаев М. В. Указ. соч. С. 90.

420

Там же. С. 91.

421

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 39.

422

Там же.

423

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 103.

424

Положение о Национальном ополчении Северной области. С. 91.

425

ГАРФ. Воспоминания с 20 июля 1914 по 11 марта 1920 Е. В. Могучего. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 3. Л. 24.

426

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 40.

427

ГАРФ. Ф. 5877. Оп. 1. Д. 3. Л. 24.

428

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 30.

429

ГАРФ. Ф. 5877. Оп. 1. Д. 3. Л. 27–27 об.

430

Волков С. В. Белое движение в России: организационная структура. С. 244.

431

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 55.

432

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 74.

433

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 26.

434

Цит. по: Тучков А. И. Указ. соч. С. 66.

435

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 321.

436

Там же. С. 341, 351.

437

Цит. по: Молчанов Л. А. «Официальный орган правительства – бюро печати…» // Белая гвардия № 9. С. 56.

438

Там же. С. 59.

439

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 56.

440

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 321.

441

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 56.

442

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 42–43, 95.

443

Морозова О. М. Указ. соч. С. 394.

444

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 56.

445

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 350.

446

Цит. по: Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 15.

447

Александрович В. К познанию характера Гражданской войны. Бунт в 5-м Северном стрелковом полку 20 июля 1919. Белград, 1926. С. 11.

448

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 42.

449

Александрович В. Указ. соч. С. 14.

450

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 41.

451

Там же. С. 43.

452

Зайцов А. А. Очерки истории русской гражданской войны. М.; Жуковский, 2006. С. 224.

453

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 45.

454

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 24.

455

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 304.

456

Барон Н. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на Севере России в 1918–1919 гг. СПб., 2013. С. 228.

457

Цит. по: Барон Н. Указ. соч. С. 35.

458

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 310.

459

CAD. F. Vologda Force. DS. 27.

460

Самойло А. А. Две жизни. М., 1958. С. 39.

461

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 53–54.

462

CAD. F. Saint-Peterburg Mission Militaire. DS. 21.

463

Самойло А. А. Указ. соч. С. 41.

464

Цит. по: Морозова О. М. Указ. соч. С. 216.

465

CAD. F. Vologda Force. DS. 27. Доклад генерала Геруа Б. В. Р. 2.

466

Ibid. P. 3–5.

467

Данилов И. А. Указ. соч. С. 49.

468

Балтийские матросы не забыли Кузьмину жестокой расправы с 3-м полком. В самом начале Кронштадтского мятежа на массовом митинге матросов и солдат на Якорной площади в Кронштадте попытки Кузьмина успокоить собравшихся были прерваны матросами: «А ты забыл, как на Северном фронте через десятого расстреливал… Довольно, хватит. Постреляли. Нечего нам грозить, не то видали… Гони, гони его!»

469

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 31.

470

Данилов И. А. Указ. соч. С. 48.

471

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 266.

472

UMBHL. Lewis E. Charles. Diary, 1918–1919. P. 18–19.

473

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 232.

474

CAD. F. Vologda Force. DS. 27.

475

Ibid.

476

UMBHL. Colburn Cleo. Diary, 1918–1919. P. 1.

477

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 237.

478

Северное утро. 23 декабря 1918. № 263.

479

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary, 1918–1919. P. 8.

480

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 285.

481

UMBHL. Arkins Edwin L. Diary, 1918–1922. P. 8–9.

482

Ibid. P. 17.

483

Самойло А. А. Указ. соч. С. 41.

484

Там же.

485

Цит. по: Широкрад А. Б. Великая речная война. 1918–1920 гг. М., 2006. C. 69.

486

Там же.

487

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 236. Айронсайду пришлось с этим столкнуться при значительно более драматических обстоятельствах в начале Второй мировой войны.

488

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 252.

489

Его уволили в отставку с пожалованием баронского титула. Он стал первым бароном Айронсайдом-Архангельским, искренне считая бездарное командование союзными войсками на Русском Севере – главной заслугой своей жизни.

490

UMBHL. Scheu Clarence G. Diary, 1918–1919. P. 13.

491

UMBHL. Smith Gordon W. Diary, 1918–1919. P. 8–9.

492

Таскаев М. В. Указ. соч. С. 106.

493

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 297.

494

Самойло А. А. Указ. соч. С. 41.

495

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 296, 298.

496

Самойло А. А. Указ. соч. С. 41.

497

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 296, 298.

498

UMBHL. Arkins Edwin L. Diary, 1918–1919. P. 23.

499

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 26.

500

Там же.

501

Там же. С. 31.

502

Там же. С. 45.

503

UMBHL. Colburn Cleo M. Diary, 1918–1919. P. 7.

504

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 2. С. 52.

505

Ширкоград А. Б. Указ. соч. С. 70.

506

UMBHL. Frank W. Douma. Diary, 1918–1919. P. 20.

507

Ibid.

508

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary, 1918–1919. P. 15.

509

Таскаев М. В. Указ. соч. С. 107.

510

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. М., 1990. Т. 2. С. 120.

511

Цит. по: Айронсайд Э. Указ. соч. С. 337.

512

The Gazett of Archangel Force. 14.06.1919. № 2.

513

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 338.

514

Там же. С. 355.

515

Зеленов Н. П. Трагедия Северной области. (Из личных воспоминаний). Париж, 1922. С. 23.

516

Там же. С. 25.

517

Марушевский В. В. Указ соч. Т. 3. С. 49–50.

518

Айронсайд Э. Указ. соч. С. 368.

519

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 48.

520

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 68.

521

Северное утро. № 246. 20 сентября 1919.

522

Цит. по: Айронсайд Э. Указ. соч. С. 356.

523

Северное утро. № 287. 31 октября 1919.

524

Данилов И. А. Указ. соч. С. 46–47.

525

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 31.

526

Таскаев В. М. Указ. соч. С. 114.

527

Северное утро. № 302. 17 ноября 1919.

528

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 5.

529

Самойло А. А. Указ. соч. С. 44.

530

Данилов И. А. Указ. соч. С. 53.

531

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Л. 23.

532

Миллер Е. К. Указ. соч. С. 9.

533

Официальные данные военного командования США следующие: «82 человека погибли в боях, 24 – от ран, 9 – от несчастных случаев, 32 человека пропали без вести». В число погибших не включены умершие от эпидемии испанки.

534

19 июля 1916 г. австралийские части впервые приняли участие в боевых действиях на Западном фронте. В сражении у Фромеля, южнее Лиля 5-я австралийская дивизия лобовой атакой пыталась прорвать фронт 6-й баварской резервной дивизии. За сутки боев 5-я дивизия потеряла более 5500 человек. В Австралии битву при Фромеле называют «худшие 24 часа за всю историю Австралии».

535

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 6.

536

UMBHL. Paul Rademacher. Diary. 1918–1919.

537

UMBHL. John J. Piers. Diary. 1918–1919. P. 2.

538

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 6.

539

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 5.

540

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 4.

541

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 5.

542

UMBHL. Paul Rademacher. Diary. 1918–1919.

543

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 4.

544

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1919. P. 5.

545

UMBHL. Anton Russell papers. 1918–1919. Р. 3.

546

Ibid. P. 1.

547

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 7.

548

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1919. P. 14.

549

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 6–7.

550

UMBHL. George W. Stoner papers. 1917–1919. Folder 5.

551

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 27.

552

UMBHL. Henry Katz papers. 1919. P. 2.

553

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 10.

554

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 21.

555

UMBHL. Leroy Vincent Fleming papers. Field Message Book. Folder 1. P. 7.

556

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 8.

557

Дневник сержанта Перри. URL: http://australiarussia.com/perryENFIN.htm.

558

UMBHL. Anton Russell papers. 1918–1919. P. 2.

559

Ibid. P. 5.

560

Ibid. P. 2.

561

Ibid.

562

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1919. P. 7.

563

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 13.

564

UMBHL. Anton Russell papers. 1918–1919. P. 3.

565

Ibid. P. 6.

566

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 8.

567

UMBHL. Edwin. L. Arkins. Diary. 1918–1919. P. 9.

568

Дневник сержанта Джона Келли. URL: <australiarussia.com/ENFIN.htm.

569

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1922. P. 25.

570

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 6.

571

Ibid. P. 6, 14.

572

Ibid. P. 9.

573

Ibid. P. 8.

574

UMBHL. Clarence G. Scheu, Diary. 1918–1919. P. 34.

575

Дневник сержанта Перри.

576

Там же.

577

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 22, 28, 29, 34.

578

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 19.

579

Дневник сержанта Джона Келли.

580

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 13.

581

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary. 1918–1919. P. 9.

582

Ibid. P. 11.

583

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1922. P. 17–18.

584

UMBHL. Edwin L. Arkins. Newspaper Clippings.

585

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 11, 13.

586

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 10.

587

UMBHL Edwin L. Arkins. Newspaper Clippings.

588

UMBHL. Paul Rademacher. Diary. 1918–1919.

589

UMBHL. Edwin L. Arkins. Diary. 1918–1922. P. 13.

590

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 20–32.

591

Дневник сержанта Джона Келли.

592

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 17.

593

Дневник сержанта Джона Келли.

594

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 18, 22.

595

Дневник сержанта Перри.

596

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 20.

597

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 5, 23.

598

Дневник сержанта Перри.

599

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 15.

600

Ibid.

601

Дневник сержанта Джона.

602

Там же.

603

UMBHL. George Albers papers. 1918–1919. Fred Kooyers. Diary, 1918–1919. P. 4–5.

604

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 22, 25.

605

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 15.

606

UMBHL. Frank W. Douma. Diary. 1918–1919. P. 11.

607

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 10.

608

Ibid. P. 19.

609

UMBHL. Gordon W. Smith. Diary. 1918–1919. P. 11.

610

Ibid. P. 17.

611

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 5.

612

UMBHL The petition of withdrawal of troops from Russia // Michael J. Macalla papers. 1918–1956. Folder 1.

613

UMBHL. Walter I. MacKenzie papers. 1918–1945. Folder 2.

614

UMBHL. Clarence G. Scheu. Diary. 1918–1919. P. 24.

615

UMBHL. Walter I. MacKenzie papers. 1918–1945. Folder 1. P. 2.

616

Цит. по: Девис Д. Э., Трани Ю. П. Указ. соч. С. 276.

617

14 принципов президента Вильсона – декларация о военных целях союзников, выработанная президентом Вильсоном и изложенная им 8 января 1918 г. 6-й принцип требовал освобождения Германией всех оккупированных ею русских территорий, предоставление России беспрепятственной возможности определить свое политическое развитие и свою национальную политику, вступление ее в «общество свободных наций» и оказание ей там «радушного приема».

618

Цит. по: Девис Д. Э., Трани Ю. П. Указ. соч. С. 324.

619

UMBHL. Walter I. MacKenzie papers. 1918–1945. Folder 1. P. 2.

620

Ibid. P. 3.

621

Иоффе Э. Линии Маннергейма. СПб., 2017. С. 154.

622

Там же. С. 161–162.

623

Цит. по: Там же. С. 179–180.

624

Цит. по: Барон Н. Указ. соч. С. 214.

625

Мери В. Карл Густав Маннергейм. Маршал Финляндии. М., 1997. С. 108.

626

Цит. по: Иоффе Э. Указ. соч. С. 210.

627

Маннергейм К. Г. Воспоминания. Минск, 2012. С. 161.

628

Там же. С. 210–211.

629

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 5.

630

Ibid.

631

Цит. по: Мери В. Указ. соч. С. 126.

632

Там же. С. 127.

633

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 18, 29–30.

634

Маннергейм К. Г. Указ. соч. С. 152–153.

635

Голдин В. И., Журавлев П. С., Соколова Ф. Х. Гражданская война на Русском Севере в международном интерьере. Архангельск, 2005. С. 278.

636

Цит. по: Краснов П. Н. Всевеликое Войско Донское // Архив Русской революции. Т. 5. М., 1991. С. 258.

637

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13. F. 3.

638

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 2.

639

Марушевский В. В. Указ. соч. Т. 3. С. 16–17.

640

Там же. С. 32, 34.

641

Там же. С. 28.

642

HIA. Heroys B. V. Collection. B. 2.

643

Цит. по: Шмелев А. В. Внешняя политика правительства адмирала Колчака (1918–1919 гг.). СПб., 2017. С. 68.

644

HIA. Girs M. N. Collection. B. 43.

645

Колчак и Финляндия // Красный архив. 1929. Т. 2 (33). С. 110–111.

646

Там же. С. 93.

647

Там же.

648

Там же. С. 94.

649

Там же. С. 95.

650

Там же. С. 141.

651

Там же. С. 144.

652

Там же.

653

Там же. С. 128.

654

HIA. Girs M. N. Collection. B. 5.

655

Шмелев А. В. Указ. соч. С. 140.

656

Фрезер Е. Указ. соч. С. 387; 389.

657

Цит. по: Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 36.

658

Цит. по: Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 113.

659

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 67; HIA. Heroys B. V. Collection. B. 2.

660

Цит. по: Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 61.

661

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 119.

662

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 3. Л. 29.

663

Данилов И. А. Указ. соч. С. 77.

664

Там же. С. 56.

665

Там же.

666

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 117.

667

Там же. С. 116.

668

Данилов И. А. Указ. соч. С. 62.

669

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 56.

670

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 25. Л. 60–82.

671

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 123–124.

672

ГАРФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 25. Л. 83–87 об.

673

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 58.

674

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 124–125.

675

Юшко В. Л. Трагический финал Белого Севера // Белая гвардия. № 9. С. 147.

676

Данилов И. А. Указ. соч. С. 64.

677

Юшко В. Л. Указ. соч. С. 148.

678

Цит. по: Данилов И. А. Указ. соч. С. 64.

679

Там же. С. 65.

680

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 57.

681

Юшко В. Л. Указ. соч. С. 148.

682

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 50.

683

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 131.

684

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 47.

685

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 63.

686

Данилов И. А. Указ. соч. С. 70.

687

Там же. С. 71.

688

Цит. по: Таскаев М. В. Указ. соч. С. 107–108.

689

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 72.

690

Таскаев М. В. Указ. соч. Документы. С. 111.

691

Там же. С. 109.

692

Юшко В. Л. Указ. соч. С. 148.

693

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 132.

694

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 64.

695

Цит. по: Данилов И. А. Указ. соч. С. 72.

696

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 130.

697

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 66.

698

Там же. С. 67.

699

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 52.

700

Соколов Б. Ф. Указ. соч. С. 69.

701

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13.

702

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 134.

703

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 55.

704

Там же. С. 53.

705

Добровольский С. Ц. Указ. соч. С. 138.

706

ГАРФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 271. Л. 5 об.

707

HIA. Melgunov S. P. Collection. B. 13.

708

Зеленов Н. П. Указ. соч. С. 55.

709

Голованов С. А. Из воспоминаний участников борьбы за советскую власть на Севере // Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев. Сборник воспоминаний и документов. Мурманск, 2005. С. 66.

710

Там же.

711

HIA. Melgunov S. P. Collection. Письмо Е. К. Миллера С. Д. Сазонову от 9 апреля 1920 г.

712

Данилов И. А. Указ. соч. С. 84–88.

713

Кубасов А. Л. Указ. соч. С. 3–4.

714

Там же. С. 4.

715

Там же.

716

Там же.

717

Цит. по: URL: www.e-reading.club/chapter.php/142495/62/Volkov. С. 166.

718

Цит. по: Голдин В. И., Журавлев П. С., Соколова Ф. Х. Русский Север в историческом пространстве Российской гражданской войны. С. 194–195.

719

Фрезер Е. Указ. соч. С. 433–444.

720

Куратов А. А. Архангельский лагерь принудительных работ // Поморская энциклопедия. Т. 1. История Архангельского Севера. Архангельск, 2001. С. 52.

721

Дневники солдат Экспедиции «Полярных Медведей» на Севере России, 1918–1919, из Архивов Экспедиции «Полярных Медведей» в Исторической библиотеке Бентли, Мичиганский университет. Перевод с английского А. Прайсман.

Content

Леонид Прайсман
1917–1920. Огненные годы Русского Севера

Введение. Краткий обзор источников

Глава I. Архангельск в конце XIX – 1-й половине 1918 г.

1. Архангельск до Первой мировой войны

2. Первая мировая война

3. Архангельск в 1917 – начале 1918 г.

Глава II. Верховное управление Северной области

1. Создание антибольшевистских организаций

2. Запутанный клубок противоречий. Международный аспект революции и его отражение на Русском Севере

3. Освобождение Русского Севера

4. Деятельность нового правительства

5. Отношения с союзниками. Переворот 6 сентября

Глава III. Временное правительство Северной области

1. Политика правительства в отношении рабочего класса

2. Отношения с буржуазными кругами и кооперативами

3. Авантюрист всероссийского масштаба в Архангельске

4. Деятельность следственных комиссий. Карательная система

5. Большевистское подполье и его разгром

6. Режим диктатуры генерала Миллера. Обострение политического кризиса в Северной области

Глава IV. Вооруженные силы Северной области

1. Создание армии

2. Белое партизанское движение

3. Национальное ополчение Северной области

4. Восстания в вооруженных силах Северной области

Глава V. Северный фронт

1. «Боевой 18-й год»

2. Боевые действия в 1919 г.

Глава VI. Экспедиция «Полярных медведей». Американцы на Русском Севере

1. Первые впечатления

2. Отношения с местным населением

3. Отношения с англичанами

4. Возвращение домой

Глава VII. Почему в 1919 г. финны не заняли Петроград?

Глава VIII. Падение Северной области

1. Положение на фронте и в тылу в январе 1920 г.

2. Падение фронта

3. Паническая эвакуация Миллера

Заключение

Приложение. Дневники американских солдат, участников экспедиции «Полярные медведи»

Дневник Фреда Коурса

Копия рапорта Антона Рассела

Опубликованные источники и литература

Архивные материалы

Периодическая печать

Список сокращений

Благодарности

Иллюстрации

Примечания