Леонид Прайсман

Дело Дрейфуса

Вступление

Тема этой книги – дело Дрейфуса. Дело, являющееся одной из важных страниц в истории еврейского народа и возникновении сионистского движения, сыграло не менее значительную роль во французской истории. Евреи увидели, что даже в самой передовой стране того времени, предоставившей им в 1790 г. гражданские права, их положение непрочно, а широким слоям французского народа показало, что под прикрытием антисемитской пропаганды к власти рвутся ультрареакционные силы.

Дело стало рубежом двух веков. Устраивающие погромы на улицах организованные по-военному отряды погромщиков из Лиги антисемитов были явным прообразом будущих штурмовиков в нацистской Германии, принадлежали XX веку. А невиданная кампания, разделившая не только Францию, но и весь мир, в защиту вчера еще никому не известного капитана еврея куда более энергичная, чем все протесты в мире во время Холокоста, была проявлением либерального XIX века. Как случилось, что Альфред Дрейфус, типичный средний французский офицер, разделявший все предрассудки своего сословия, в том числе и французский шовинизм, ничего до конца жизни не понявший ни в своем собственном деле, ни в кампании в его защиту, стал символом страданий еврейского народа на его многовековом пути?

Многие обстоятельства дела Дрейфуса остаются до сих пор загадочными, и оно, учитывая рост антисемитизма в мире, остается более чем актуальным. Во Франции, США, Англии, Германии и других странах публикуются работы, посвященные делу Дрейфуса. И только в Советском Союзе и России, за исключением нескольких журнальных статей и небольших разделов в двух-трех книгах, о нем не написано ничего. Наша книга является первой попыткой восполнить этой пробел.

Французские евреи и французские антисемиты до дела Дрейфуса

Антисемитизм правых

В течение XIX века французские евреи находились в более благоприятном положении, чем евреи какой-либо другой страны. Они раньше всех остальных евреев получили равноправие с христианами. Португальские, испанские и авиньонские евреи обрели все права гражданства в январе 1790 года, а эльзасские – 27 сентября 1791 года[1]. Правда, их положение несколько ухудшилось в эпоху Наполеона, в результате декретов 1806 и 1808 годов. Но после реставрации Бурбонов им опять вернули все права, и сменяющие друг друга политические режимы во Франции были постоянны в своем хорошем отношении к евреям. Известный французский публицист Шербонье писал в 1880 году: «Во Франции трудно понять, что в Германии существует еврейский вопрос и что этот вопрос может возбудить наиболее здравые умы и дать повод к ядовитым полемикам. К счастью, во Франции есть много вещей, которые были решены раз и навсегда. С давних пор мы знаем, что законы одинаково существуют для всех, что нет надобности молиться в католических храмах для того, чтобы пользоваться покровительством закона»[2]. Но не успели высохнуть чернила под этим заявлением, как зимой 1881–1882 годов в Париже один за другим выходят четыре номера еженедельника Antijuif и газета Antesemitique. В передовой статье первого номера газеты была объявлена цель издания: «Социальная защита угнетаемого горсткой в 80 тысяч евреев 40-миллионного французского народа». Девиз газеты переиначивал известную фразу выдающегося французского политического деятеля Леона Гамбетты: «Клерикализм – вот враг», девиз же звучал: «…еврей – вот враг».

Но эти издания не пользуются никакой популярностью, влачат жалкое существование и быстро закрываются. Рождение французского антисемитизма нового времени тесно связано с деятельностью талантливого французского писателя и журналиста Анри Дрюмона. В 1886 году выходит его книга «Еврейская Франция». Необыкновенный успех! Книга за короткий период 100 раз переиздается фантастическими тиражами. Увлекательное повествование с массой пикантных подробностей знакомит французов с еврейской историей и с положением евреев в Третьей республике. Для многих французских читателей это была первая книга о евреях, которую они читали. Автор утверждал, что в современной Франции господствуют одни лишь евреи. Они захватили власть над тем самым государством, которое когда-то жгло, убивало и изгоняло их из своих пределов. Евреи виноваты буквально во всем: и во Франко-прусской войне, и в потере Эльзаса и Лотарингии, и в Коммуне, и в упадке общественной нравственности. Причем вину за все беды современной Франции Дрюмон возлагает на евреев абсолютно откровенно, без тени смущения. Как видим, обычный джентльменский набор. Так в чем же дело? Почему этот набор стандартных нелепостей стал вдруг пользоваться во Франции такой бешеной популярностью? В чем причина возрождения французского антисемитизма?

Левый и социалистический антисемитизм

Что же представляли тогда собой французские евреи? По численности они составляли очень небольшую группу. В 1897 году еврейское население Франции насчитывало 71 249 чел., из них 60 тысяч – в Париже. Кроме того, 60 тысяч евреев проживали в Алжире. Обнаружить реальные социальные противоречия между еврейским меньшинством и французами очень тяжело. Как среди крупной промышленной буржуазии, так и среди мелких лавочников и торговцев евреев практически нет. В этих профессиях – исходя из численности населения – процент евреев куда меньше, чем французов. Зато еврейские банкирские дома занимают очень прочные позиции в финансовом мире, особенно – Ротшильды, и огромен процент евреев – людей свободных профессий, а также офицеров и ученых.

Историки дают разные объяснения того довольно неожиданного факта, что страна, которая в XIX веке считалась эталоном свободы и соблюдения прав человека, вдруг в конце этого же века стала основным центром антисемитизма. Одной из важных причин была антисемитская политика французской католической церкви. Она потерпела тяжелое поражение в своих попытках свергнуть республику. Положение церкви ухудшилось после финансового краха католического банка Union generale и в процессе наступательной, антиклерикальной политики, проводимой правительством Ж. Ферри (основную роль в нем играл Поль Бер – еврей по национальности). Для улучшения своего положения католическая церковь решила прибегнуть к старому испытанному средству, о котором известный французский историк Ж. Мишле говорил: «Когда успехи цивилизации грозят опасностью либо успехам, либо влиянию клерикального абсолютизма, последний отражает удар путем диверсии против евреев»[3]. Ударной силой католического антисемитизма стал Орден иезуитов, устав которого требовал, чтобы люди, вступающие в орден, могли доказать, что у них нет еврейской крови в четырех поколениях. Католические священники играли заметную роль в движении антидрейфусаров, а иезуитский орден вел широкую антисемитскую пропаганду во всем мире. В разгар дела Дрейфуса основной орган католической церкви журнал Civilta Cattolica писал: «Евреев следует исключить из числа цивилизованных народов во всем мире: в Италии, Франции, Англии»[4].

Наряду с правым антисемитизмом во Франции был очень силен левый антисемитизм. Его первым представителем следует считать выдающегося утопического социалиста Шарля Фурье, относившегося к евреям с крайней враждебностью и практически ставившего знак равенства между капиталистом и евреем. Один из его учеников, Альфонс Туссенель, разработал этот вопрос в своей книге «Евреи – короли эпохи» – первой антисемитской книге нового времени, написанной во Франции. В своей работе Туссенель резко нападает на капиталистический строй, называя его «олигархическим», «плутократическим», «феодальным». Но корень зла, причину унижений, страданий угнетенного народа Туссенель видит не в характере капиталистического способа производства, а в том «жидовском духе», который охватил Францию эпохи Луи-Филиппа. Как принято у антисемитов, евреев обвиняют во всех смертных грехах. «Жидовский дух» проявляется буквально в каждом биении сердца столь славной в прошлом Франции. Июльская монархия миролюбива, она молча и безропотно сносит все оскорбления со стороны Англии. Виноваты евреи, так как биржа спекулирует на повышении бумаг и не любит войны, этого неизбежного падения всех бумажных ценностей. Июльская монархия заботится о проведении железных дорог. Она это делает потому, что евреи выторговали концессию у населения Франции и хотят поживиться за счет этого. Нужно сказать, что автор пытается избежать упрека в грубом антисемитизме и дает несколько своеобразное определение тем, кого он считает евреями: «Я предупреждаю читателей, что слово "еврей" взято здесь в обычном значении "жид", "банкир", "спекулянт". Никто более меня не признает превосходства характера еврейской нации. Еврейский народ, по справедливости, занимает выдающееся место в истории человечества. Это – народ-организатор по преимуществу, народ политического и национального единства. Все читатели Библии, называют ли они себя евреями, женевцами, голландцами, англичанами, американцами, наверняка нашли в своем молитвеннике, что Бог дал последователям сего закона концессию на монопольную эксплуатацию земного шара. Ибо все эти народы-барышники вносят в искусство обложения данью рода человеческого одинаково пылкий и религиозный фанатизм»[5].

Социалистическая партия Франции до 1900 года не выступала против антисемитизма. После Панамской аферы многие ее представители допускают в своих выступлениях антисемитские выпады, а столь видные руководители социалистов, как Р. Вивиани и Г. Руане, выступают с такими злобными антисемитскими речами, что их трудно отличить от выступлений последователей Дрюмона. Может быть, одной из причин такого положения был факт, что французские евреи до дела Дрейфуса практически не играли никакой роли в социалистической партии. Все это объясняет то позорное поведение большинства социалистической партии, за исключением Ж. Жореса и его последователей, во время дела Дрейфуса.

Клерикальные и социалистические круги вели свою антисемитскую пропаганду в стране с очень нездоровым психологическим климатом и ущемленными национальными чувствами.

Тяжелое поражение во Франко-прусской войне, потеря двух провинций – Эльзаса и Лотарингии, жизнь в условиях постоянных угроз и выпадов со стороны Германии: «Кулак бисмарковской Германии, занесенный над нашей юностью»[6], – вспоминал об этом времени Ромен Роллан. «Не проходило года, чтобы зловещие птицы не предвещали нам войны на следующее лето»[7]. Постоянное сознание, что Франция слабее, приведшее к резким скачкам политического курса – от заигрывания и униженного пресмыкательства перед Германией 70-х годов до настоящей антинемецкой истерии в конце 80-х годов в эпоху кризиса Буланже. Но, несмотря на все эти скачки, Франция помешана на идее реванша – это основная цель французской внешней политики. «Думайте об этом всегда, но не говорите никогда» – учил один из основателей Третьей республики Л. Гамбетта. Антинемецкая пропаганда принимает все более человеконенавистнический характер. Но немцы – в Германии, и надежды на успешную войну с ними пока что нет. И французские шовинисты ищут врагов в своем собственном доме. Ими оказалась горстка евреев, проживающих во Франции.

Известный русский публицист Н. С. Русанов писал в своих «Письмах из Франции»: «Дойдя до известной степени развития, ненависть к немцам превращается в чисто риторическое чувство, в искусственно согреваемое настроение, при котором человек, обуреваемый этим, безрезультативным по обстоятельствам эффектом, обращает его на самое себя, на своих соотечественников, и как скорпион, смертельно ранящий себя своим же хвостом, видит повсюду в своих согражданах шпионов и изменников и готов их растерзать при малейшем подозрении. Эта психология, достойная варваров, должна была рано или поздно вызвать как идолопоклонничество перед армией, которое так сильно проявилось за последнее время, так и ту ненависть к "посторонним", "чуждым Франции элементам", которая обращалась на самых подлинных французских граждан, лишь бы они казались подозрительными маньякам шовинизма»[8]. Такими гражданами были евреи. И ни уверения французских евреев в их преданности Франции, ни их конкретные действия (интересно, что процент евреев, переселившихся из Эльзаса и Лотарингии после потери двух этих провинций во Францию, превышает процент христиан; семья Дрейфусов была в числе этих переселенцев) не помогли им.

«Толпа евреев с жирными лоснящимися лицами»

На мой взгляд, существовал целый ряд причин, объясняющих превращение Франции в центр мирового антисемитизма. Огромную роль в этом сыграла французская литература XIX века, создавшая определенный стереотип еврея. Ее значение тем более велико, что подавляющее большинство французов лично с евреями никогда не сталкивалось, и представление о евреях у них складывалось от статей во французской прессе (в подавляющем большинстве – антисемитских) и от чтения книг французских писателей. Первым крупным произведением французской литературы XIX века, в котором евреи являются одними из главных действующих лиц, был роман Оноре де Бальзака «Банкирский дом Нусингена». Прообраз Нусингена – Д. Ротшильд. Бальзак создал в изображении евреев ряд стереотипов, которым следовали другие писатели. В «Банкирском доме Нусингена» Нусинген, еврей, выведен в крайне неприглядном виде.

Нусинген – король парижской биржи, начавший карьеру со службы мелкого клерка в небольшом банкирском доме и достигший положения, при котором он мог господствовать на мировом рынке. Свое состояние он создал хищническими операциями. «В 1804 году Нусинген был еще малоизвестен, и тогдашние банкиры содрогнулись бы, узнав, что в обращении имеется только на сто тысяч экю акцентированных им векселей. Великий финансист понимал тогда, что он еще личность небольшая. Как добиться известности? Он прекращает платежи. Отныне имя его, которое знали только в Страсбурге и в квартале Пассоньер, прогремело на всех биржах. Он рассчитывается со своими клиентами обесцененными акциями и возобновляет платежи. Векселя его тотчас же получают хождение по всей Франции»[9]. Подобные аферы, приводившие к разорению тысяч семей, он проделывал неоднократно. Он вызывает страх у читателей.

Бальзак так описывает его: «У него не показная, а глубокая проницательность. Он скрытен и не попадает врасплох. У Нусингена тяжелая рука и холодный взгляд рыси». Он абсолютно не верит людям и заявляет, что «… люди бывают честны только с виду»[10].

Христиан – некоторых из финансистов – Бальзак также рисовал далеко не светлыми красками, например, дю Тийе, но они более мелки и не так опасны, как Нусинген. «Он гений всеобъемлющий. Этот финансовый кит готов продать депутатов правительству и греков туркам»[11]. Среди финансистов и дельцов-христиан встречаются честные и порядочные люди. Таков барон Д'Алдригер, на службе у которого Нусинген начинал свою карьеру. Разорившись, «честный эльзасец не прекратил платежей, не пытался всучить своим кредиторам обесцененные бумаги, он расплатился полностью и без всяких задержек, а затем ликвидировал свой банкирский дом, чем заслужил отзыв своего бывшего старшего служащего Нусингена: «Честный человек, но – дурак»[12].

Нусинген – не единственный еврейский образ, нарисованный Бальзаком. Рядом с Нусингеном стоит еще более страшная фигура, ставшая символом скупости во всем мире – Гобсек. На страницах бальзаковских романов мы встречаем и еще несколько дельцов еврейского происхождения: Вербурста и других. Эти люди способны на все. В своей «Человеческой комедии» Бальзак показал различные стороны человеческой деятельности, но евреи у него действуют только на бирже, в финансовом мире, в котором они являются королями. Других евреев для величайшего французского писателя XIX века не существует. Еврейская энциклопедия, чтобы доказать, что Бальзак не был антисемитом, пишет: «Нусинген не внушает чувства симпатии, но отрицателен скорее не он, а весь строй социальной жизни, который дает еще возможность перешагнуть через закон, считаясь в то же время честным человеком в Париже»[13]. Но, к сожалению, читатели не делали столь глубокомысленных выводов и узнавали, что евреи – короли биржи действуют страшными методами, а других евреев вроде бы и не существует.

Больше повезло в изображении Бальзака еврейским женщинам. Куртизанка Эстер описана очень тепло и вызывает симпатию. Вообще, еврейским женщинам повезло куда больше, чем мужчинам. Морис Блок писал: «… О еврейке писатели 18-го века говорили лишь противоположное тому, что писали о евреях». В XIX веке происходило примерно то же самое, но судили обо всей нации не по «хорошей» еврейке, а по «плохому» еврею.

Другим крупным писателем, о котором пойдет речь, был Эмиль Золя. Как-то язык не поворачивается обвинять человека, которому больше, чем кому бы то ни было Дрейфус обязан своим освобождением, в антисемитизме. Но давайте отвлечемся от его участия в деле Дрейфуса и посмотрим на то, что является основным в жизни писателя – на его произведения. Целый ряд персонажей-евреев проходит перед нами в одном из романов из серии «Ругон Макары», «Деньги». В романе рассказывается о парижской бирже, о грандиозной финансовой схватке между католическим и еврейскими банками. В основе лежит реальное событие – борьба банка Ротшильда со Всемирным банком. Евреи в этом романе – банкиры, спекулянты, биржевики, маклеры. Они рисуются в крайне неприглядных красках. С мистическим ужасом пишет Золя о крупнейшем финансовом деятеле Гундермане (его прообразом явно послужил Ротшильд). «Меньше чем за один век чудовищное состояние зародилось, выросло, расцвело пышным цветом в этой семье отчасти благодаря бережливости, отчасти вследствие удачного стечения обстоятельств. Здесь было как бы предопределение, которому помогали живой ум, неустанный труд, осторожные и упорные усилия, постоянно направленные к одной и той же цели. Теперь все золотые реки влились в это море, миллионы сливались с миллионами, богатство поглощалось в этом все растущем богатстве одного лица, и Гундерман стал настоящим хозяином, всемогущим королем, которому со страхом повиновались не только в Париже, но и во всем мире»[14].

С нескрываемым отвращением рисует Золя мир биржи, мир финансовых спекуляций. В этом мире действуют и христиане, и евреи. Многие из христиан также отвратительны, но среди христиан-биржевиков встречаются все же честные, порядочные люди, вызывающие симпатию. Биржевой маклер Мазо, до последнего момента стремившийся честно расплатиться с теми, кому он должен, и заплативший жизнью за свое банкротство. Комиссионер Масиас, оставшийся «должен семьдесят тысяч франков и отдавший их, хотя мог и не делать этого, сославшись на исключительный случай, как многие другие, занявший деньги у друзей, закабалив себя на всю жизнь»[15]. Среди евреев – все проходимцы. «Маклер Натансон сделался одним из царьков кулисы благодаря барышу в миллион франков, которые он получил, играя на понижение для себя и повышение для Саккара. Несмотря на это, он, несомненно, разорился бы, так как очень много покупал для Всемирного банка, который уже не мог оплатить свои покупки, но ему необыкновенно повезло; вся кулиса была признана неплатежеспособной, и ей скостили все ее долги более чем на сто миллионов»[16]. Член правления Всемирного банка банкир Комб – единственный еврей в правлении этого католического банка. «За свое любезное невмешательство в дела банка также получил возможность заработать, умело используя за границей могущество фирмы, а порой компрометируя ее своими финансовыми комбинациями»[17]. Он не стал дожидаться финансовой катастрофы и вовремя, с большой выгодой для себя, продал свои акции.

Герои Золя часто говорят, что «нужно быть евреем, иначе ничего не поймешь в биржевых делах». Золя ясно стремится показать, что в этой ужасной сфере господствуют евреи. Да и сам облик евреев вызывает у Золя чувство отвращения. В «Деньгах» есть поразительные строки: «Тут была целая толпа евреев с жирными, лоснящимися лицами, с острым профилем прожорливых птиц, необыкновенное сборище типичных носов; склонившись, словно стая над добычей, с неистовым гортанным криком, они, казалось, готовы были растерзать друг друга»[18].

Если в романе «Деньги» мы сталкиваемся с евреями, действующими в сфере финансов, то в романе «Его превосходительство Эжен Ругон» мы видим еврея, действующего в мире политики. «Кан родился депутатом. При Луи-Филиппе он уже в рядах правого центра и с юношеской страстью поддерживал конституционную монархию. После 48-го года он перешел в левый центр и в великолепном стиле сочинил республике символ веры. Теперь (при Второй империи) он опять обретается в правом центре и страстно защищает империю. А вообще он сын еврейского банкира из Бордо, владеет доменными печами»[19]. Свое депутатское место и близость к министру Кан использует для грязных афер и спекуляций.

В романе «Правда», в котором Золя отражает все перипетии дела Дрейфуса и в резкой форме разоблачает антидрейфусаров-антисемитов, мы встречаем новых персонажей. Учитель Симон – типичный интеллигент, страдающий, подобно капитану Дрейфусу, от клерикалов и антисемитов. Но остальные евреи рисуются черными красками. Например – барон Натан, представитель высших финансовых сфер, ренегат еврейского народа, стыдящийся своей национальности, и его дочь Лия, покупающая титул графини, принеся многомиллионное приданое ярому антисемиту из вырождающихся аристократов.

Совершенно так же, исключительно в черных тонах, рисовал евреев другой выдающийся дрейфусар А. Франс. Еврейская энциклопедия, как это было с Золя и Бальзаком, стремится доказать, что «хотя в романе "Аметистовый перстень" евреи нарисованы в малосимпатичном виде, нельзя, однако, из этого заключить, что Франс не сочувствует евреям, наоборот, он постоянно являлся защитником евреев…»[20]. Так в чем же дело? Почему люди, столь страстно в статьях и речах разоблачавшие антисемитизм, в своих произведениях рисовали евреев с весьма малопривлекательной стороны? На мой взгляд, это противоречие объясняется тем, что в речах, в статьях эти люди выступали со своих гражданских, политических позиций. Золя, Франс – сторонники демократической республики со всеобщим равенством всех граждан перед законом, с широкими правами граждан, а антисемитская пропаганда требовала отнять эти права у части французского народа – евреев, и они выступают против этого. Они прекрасно видят, что, прикрываясь антисемитскими фразами, усиливаются военщина и церковь. И на конечных этапах дела Дрейфуса Франции грозит клерикально-военная диктатура. Против этой угрозы они готовы бороться изо всех сил.

Но им лично евреи антипатичны. Они никогда, может быть, в этом не признаются даже себе, но есть правда творчества, и у таких крупных писателей, как Золя и Франс, она сильней даже их замыслов, и заставляет писать то, что они ощущают, и выводить только отрицательные еврейские персонажи. Без сомнения, многие из их героев существовали и в жизни, но ведь еще в большем числе в среде прекрасно знакомой им французской интеллигенции встречались и другие евреи. Однако даже крупные писатели видят только то, что хотят.

Был ряд французских писателей XIX века, которые тепло писали о евреях и создавали положительные еврейские типы – Жозеф Мерн в романе «Еврей в Ватикане», Эрман Шатриан в романе «Друг Фритц», Фартунио в романе «Евреи»… Ряд этот можно было бы продолжить. Но кто знает сегодня вышеупомянутых авторов?! Да и в XIX веке они не пользовались особой популярностью. Книги же Бальзака, Золя и Франса и тогда, и теперь читают во всем мире.

Еще одна сторона взаимодействия двух культур

Другой причиной, сыгравшей огромную роль в усилении антисемитизма во Франции, было франко-русское сближение, приведшее к заключению в 1892 году военно-политического союза между Францией и Россией.

Начиная с XVIII века между Францией и Россией существует тесная связь. Дипломатические отношения могли быть разорваны, страны могли воевать между собой, но культурные связи оставались необыкновенно прочными. Если мы будем говорить о XVIII веке и о первой половине XIX, то лидером в этом была Франция. Не только вся русская дворянская, но и разночинская интеллигенция уже росла, воспитывалась на идеалах французского просвещения. В русских правящих сословиях французский язык был более популярен, чем русский. Позднее знаменитые французские писатели XIX века Гюго, Бальзак, Золя, Мопассан обрели в России вторую родину. Но в 80-х годах происходит резкое изменение взаимоотношений культур. Имена Достоевского, Тургенева в кратчайший срок становятся самыми популярными во Франции. Издательства одно за другим выпускают во Франции их произведения. Романы выходят в Париже в год их издания в Москве и Петербурге, часто с измененными названиями. Произведения этих писателей, часто окрашенные в антисемитские тона, оказали заметное влияние на французских читателей.

Усиливаются контакты между представителями политического мира Франции и России. Происходит обмен политическими и военными делегациями, практикуются поездки граждан из одной страны в другую. Французы попадают в страну, где только что, в начале 80-х годов, прошла дикая волна еврейских погромов, одобренная самыми широкими кругами русского общества – от дворянских реакционеров до революционных народников. Атмосфера в России влияла на гостей. Часто эти семена падали на хорошо подготовленную почву. Известны воспоминания ряда французских антисемитов о том воздействии, которое оказали на их взгляды по еврейскому вопросу поездка в Россию или контакты с русскими во Франции[21], в первую очередь, это относится к создателю и руководителю антисемитской Лиги патриотов П. Деруледу, приезжавшему в Россию в 1886 и 1887 годах. Но и в самой Франции Россия развернула антисемитскую компанию. Здесь нужно назвать фамилию, сейчас неизвестную большинству историков, занимающихся историей России или Франции XIX века, а в те времена пользовавшуюся широкой известностью в Париже и в Петербурге.

Илья Фадеевич Цион. Еврейская энциклопедия называет его выдающимся физиологом, труды которого, особенно в области физиологии сердца, принесли ему европейскую славу, он был любимым преподавателем великого русского физиолога И. Павлова. Он и на самом деле снискал славу, но отнюдь не только медицинскими трудами. Известный советский историк А. З. Манфред дал блестящий психологический портрет Циона: «И. Ф. Цион, именовавший себя во Франции "Elie de Cyon", был, как удачно назвал его Покровский, "патриот двух отечеств", авантюрист, в облике которого все было противоестественно. Еврей по национальности, крестившийся в зрелые годы, он был антисемитом, монархистом, реакционером, другом М. Каткова. По специальности врач, профессор медицины, он занимался финансовыми операциями и был русским финансовым агентом в Париже. Он опубликовал исследование о финансовом балансе России и критический этюд о творчестве Л. Толстого»[22].

В начале 80-х годов Цион становится директором реакционной французской газеты Galois и постоянным сотрудником «Московских ведомостей» и «Русского вестника» Каткова. С августа 1886 года, по соглашению с Жульетой Адан, он стал одним из руководителей ее журнала Nouvelk Revue и одновременно, через буланжиста Мильвуа (в будущем – одного из лидеров антидрейфусаров), начал снабжать русскими материалами провинциальные газеты. Основная их тема – немецкая угроза и необходимость франко-русского сближения. Но в статьях самого Циона, как и в русских материалах, очень много антисемитской пропаганды, обвинений евреев в том, что они немецкие агенты, противники русско-французского союза и т. д.

Да и само заключение русско-французского союза способствовало резкому усилению во Франции реваншистских настроений, культа армии, усилению влияния правых кругов.

В середине 80-х годов во Франции организуется антисемитская лига. Во главе ее стоят разорившийся лавочник Герен и разорившийся маркиз Ш. Моррас. Отделения лиги открываются по всей стране. Но особенной популярности во Франции антисемиты пока что не имеют. В начале 1892 года в Париже начинает выходить еженедельная газета Libre parole. Но, несмотря на несомненный писательский талант ее главного редактора Дрюмона, газета на первых порах влачит жалкое существование и не пользуется никаким спросом.

Алжирский пролог дела Дрейфуса

Несколько иначе обстоят дела в крупнейшей французской колонии Алжире. В 1870 году алжирские евреи получили французское гражданство, что ставило их в привилегированное положение по сравнению с мусульманами. Последние были сильно разозлены на евреев за то, что они приветствовали французское завоевание Алжира и помогали в этом французам. Но мусульмане не имели ни особых прав, ни влияния у себя дома. Противниками алжирских евреев выступали французы, жившие в Алжире, очень охотно подхватившие погромные настроения мусульманской черни. Отцом французского антисемитизма в Алжире стал Вайль, крещеный еврей, редактор газеты Petit Algerien, обвинявший евреев в стремлении установить свое господство в Алжире. В начале 80-х годов произошел ряд погромов. Интересно, что в погроме 1884 года приняли участие даже французские солдаты, что должно было показать евреям Франции и Алжира, как к ним относятся во французской армии. В законодательных советах различных городов Алжира слышатся требования о распределении еврейских избирателей по разным округам так, чтобы перевес во всех избирательных округах остался за французами. Представитель Алжира в парламенте Франции Сабатье обвиняет евреев «в пагубном влиянии на политическую жизнь, в том, что еврейская консистория в Алжире является настоящим избирательным бюро»[23]. На выборах в местные органы власти ведется разнузданная антисемитская пропаганда: «Избиратели, держитесь! Нам грозит великое зло. У нас скоро будет еврейский муниципалитет, еврейский префект, еврейский губернатор, еврейский командир 19-го корпуса»[24].

Но в самой Франции антисемиты пока не пользуются особенно большой популярностью. Изменение обстановки произошло в 1892 году, в связи со скандалом, разгоревшимся после банкротства компании по прорытию Панамского канала.

Панама

В 1879 году во Франции была создана Панамская компания по прорытию канала через Панамский перешеек, окончательно оформленная в 1881 году с капиталом в 900 миллионов франков. Во главе компании встал выдающийся французский инженер, руководитель работ по прорытию Суэцкого канала Ф. Лессепс. Но на этот раз проект был составлен чрезвычайно неудачно, смета расходов сильно занижена. Компания залезла в огромные долги и оказалась в отчаянном финансовом положении. Единственный способ поправить свои дела компания видела в выпуске облигаций выигрышного займа, фактически – лотереи. Но ей необходимо было разрешение правительства, враждебно настроенного к этой идее. Начинается грандиозная кампания по обработке общественного мнения. На прессу сыплется настоящий золотой дождь. Дело поставлено с размахом, и со средствами не считаются. Один из юристов, которому впоследствии была поручена ликвидация дел Панамской компании, говорил: «Я считаю, что в определенное время достаточно было явиться в правление компании с визитной карточкой редактора газеты или создать впечатление, что имеешь влияние на какую-либо газету, чтобы получить деньги»[25]. На это уходили несчетные миллионы. Обработав прессу, взялись за парламент. Золотой дождь полился на депутатов и министров. Всего было подкуплено до 100–150 членов парламента. В марте 1891 года комиссия Палаты депутатов занялась обсуждением вопроса о лотерее. Из 11 человек 6 высказалось против, 5 – за. Для получения нужного большинства был перекуплен за 200 тысяч франков один из шестерки, депутат Сан-Леруа. В апреле 1891 года Палата депутатов 281 голосом против 120 одобрила законопроект, 4 июля голосование в сенате дало 158 за и 50 – против. Грандиозная реклама в прессе и в парламенте сделала свое дело. Заем дал 300 миллионов франков. Но это не спасло компанию. 11 декабря того же года она приостановила платежи. Гигантские деньги ушли в бездонную пропасть. Из собранных 1434 миллионов франков на сами работы было истрачено только 579 миллионов. Стоял вопрос: куда делись остальные деньги – гигантская сумма, более 850 миллионов франков?[26]

Свои деньги потеряли 500 тысяч человек, принадлежавших к средним классам. Для монархистов, для социалистов, для всех противников буржуазно-республиканского строя панамский скандал был счастливой находкой. Их ораторы, захлебываясь и перекрикивая друг друга, обвиняют республику во всех смертных грехах. Парламентский режим целиком осужден. Но еще более сильно, чем антиреспубликанская пропаганда, ведется пропаганда антисемитская, в которой участвуют как монархисты и социалисты, так и буржуазные республиканцы, стремящиеся свалить всю ответственность за Панаму на евреев.

Какую роль сыграли евреи в этой афере? Среди руководителей Панамской компании евреев не было, не было их и среди подкупленных депутатов (за исключением А. Накэ, вина которого так и не была доказана). Но все руководители банковского синдиката, ведавшие выпуском акций Панамской компании и осуществляющие подкуп депутатов и прессы, были евреями. Нужно сказать, что известные еврейские банкирские дома Франции во главе с Ротшильдами вообще не питали особой любви к республиканскому строю, а от таких сомнительных авантюр, какой стала компания по прорытию Панамского перешейка, держались в стороне. Им на смену пришли дельцы новой формации, эмигранты или дети эмигрантов из других стран. Руководитель синдиката барон Жак де Рейнак родился в Германии, баронский титул получил в Италии, натурализовался во Франции. Ее крупнейший закулисный руководитель, злой дух Панамской компании, как его называли, Корнелиус Герц родился в семье эмигрантов из Баварии в Безансоне, в 5-летнем возрасте был увезен родителями в США и уже в зрелые годы вернулся во Францию. Именно эти люди, сами или через посредников (среди которых крупнейшим был эльзасский еврей Ж. Артон), занимались подкупом депутатов. Роли были поделены: Рейнак работал среди буржуазных республиканцев и правого центра, Герц – среди левых радикалов. Через их руки шли деньги в двух направлениях: как по подкупу депутатов и прессы, так и в кассу Панамского канала от реализованных акций. Причем чем более неопределенным становилось положение Панамской компании, тем больше денег не доходило до своих адресатов и оседало в карманах посредников. Их роль в катастрофе была очень велика. Особенно загадочна роль Герца. До скандала Герц пользуется грандиозным влиянием в Париже в правых и левых кругах. Советский историк Черняк писал о нем: «Да и самого Герца, этого будто сошедшего со страниц бальзаковского романа героя наживы, было упрощением считать просто преуспевающим биржевым пройдохой. Нет, это был проходимец другого калибра, авантюрист с размахом, созданный из того материала, из которого делаются крупные воротилы банков и биржи. Алчность, беспощадность дельца совмещались у него временами с политическим честолюбием и умением заставить других поверить в серьезность своих радикальных убеждений. Герцу была присуща страсть позабавиться, поиздеваться над своими достойными сподвижниками по походу против карманов вкладчиков»[27]. Он умел завоевать доверие. Его считали своим другом столь разные люди, как лидер радикалов (в будущем – один из главных дрейфусаров) Клемансо и один из главных буланжистов (впоследствии – лидер антидрейфусаров) Дерулед.

Особняком стоят отношения между Герцем и Рейнаком. В 80-е годы Герц беззастенчиво шантажировал Рейнака, и последний выплачивал ему все новые и новые суммы. В бумагах Рейнака после его смерти был обнаружен счет, названный «шантажом Герца». Из этого счета видно, что Рейнак заплатил Герцу огромную сумму в 9,5 миллиона франков, как своих, так и Панамской компании, и, помимо этого, Рейнак помог ему получить непосредственно в правлении компании миллионные суммы. За счет чего Герц держал Рейнака в ежовых рукавицах, не знал никто. Современники и историки терялись в догадках. Раздавались утверждения, что Герцу были известны некоторые действия Рейнака, бывшие, фактически, государственной изменой. Это способствовало бешеной антисемитской пропаганде. Все евреи объявлялись немецкими шпионами. Нужно сказать, что сам Жозеф де Рейнак вложил в руки антисемитов грозное оружие. В начале ноября, когда он узнал, что его вызывают на допрос, а в прессе начали печататься сенсационные статьи, разоблачающие панамскую аферу, он передал основной антисемитской газете Libre parole свой список подкупленных членов парламента. С одним лишь условием: газета обязуется не называть его имя, делая эти разоблачения. Libre parole мгновенно стала из маленького, никому не известного листка одной из самых популярных газет Франции с тиражом в 300 тысяч экземпляров. Дрюмон не сразу публиковал весь список, а делал это постепенно, из номера в номер, увеличивая тираж. Панамский скандал превратил антисемитизм во влиятельную политическую силу Третьей республики. Антисемиты сумели его использовать на сто процентов. Как говорил Дрюмон о панамском скандале, он «сделал невидимое видимым и принес два открытия. Во-первых, он показал, что члены парламента и государственные служащие стали бизнесменами, во-вторых, он показал, что посредниками между частными предприятиями и государством являются почти исключительно евреи»[28].

Евреев Франции ждали новые грозные испытания. Были ли они к ним готовы?

«Эти грубые грязные татары»

Коренные французские евреи относились к трем основным группам. В Бордо, в Байоне, жили беженцы из Испании и Португалии, так называемые «марраны», которые с 1730 года стали открыто исповедовать иудаизм. Вторую группу составляли авиньонские евреи, проживавшие во владении римских пап во Франции, в городе Авиньоне. Третью – наиболее многочисленную группу – представляли евреи Эльзаса, который в результате Тридцатилетней войны был присоединен к Франции. Весь XIX век евреи иммигрировали во Францию. Первоначально из Германии, а со второй половины XIX века – из России, Польши и Румынии. Но эта иммиграция была довольно незначительна.

С 70-х годов среди французских евреев резко набрали силу выходцы из Эльзаса, переехавшие в Париж после отделения Эльзаса и Лотарингии. Эти семьи (к ним принадлежали и Дрейфусы) становятся самыми ярыми французскими патриотами. Перед ними открываются не только салоны Третьей республики, но и аристократические дворцы Сен-Жерменского предместья. Эти семьи свысока относятся к евреям, особенно презрительно – к новым эмигрантам из Восточной Европы. Они очень быстро ассимилируются, забывают еврейский язык, и только соблюдение некоторых догматов иудаизма позволяет им называться евреями. За их презрительное отношение к выходцам из Польши последние считали их ничем не лучше обычных антисемитов. Нужно сказать, что они были напуганы ростом антисемитизма, бешеным успехом Libre parole, на страницах которой они могли читать следующие сентенции: «…перед взором Израиля поднимется Париж, о котором он не имеет понятия. Париж святой Варфоломеевской ночи»[29].

Многие представители еврейских кругов Франции вместо отпора антисемитам униженно доказывали последним, что французские евреи – типичные французы и не имеют ничего общего с презренными польскими евреями.

В будущем крупнейший дрейфусар и один из руководителей французских сионистов, а в то время левый анархистский публицист и писатель Бернар Лазар проводил четкую границу между всеми остальными евреями, которых он называл «евреями», и французскими евреями, которых он называл «израэлитами». У Лазара евреи, как это принято в традиционной антисемитской литературе, это люди, которые делают деньги и заняты только этим. Израэлиты, с другой стороны, ассимилированы во французском обществе, ограничены в своих желаниях. Обвинения антисемитизма в основном правильны, когда они относятся к евреям: «Израэлиты должны отвергнуть свою связь с этими менялами из Франкфурта (явный намек на Ротшильда. – Л. П.), с польскими торговцами, с которыми они ничего общего не имеют»[30]. Лазар призывает израэлитов: «…вышвырнуть этих прокаженных, которые их развращают, вырвать из себя эту гнилость, которая хочет в них войти»[31].

В своей второй статье Лазар усиливает свои нападки на еврейскую солидарность. О евреях он пишет следующим образом: «Эти грубые грязные татары, которые приходят, чтобы кормиться, в страну, не принадлежащую им, что у них общего с израэлитами?»[32] «Приветствовать этих презренных людей, приглашать их в нашу страну, помогать им, покровительствовать, помещать на нашу почву, чтобы облегчить их завоевания, на чье это благо? На благо космополитических евреев, у которых нет связи ни с какой страной, нет никакой привязанности ни к какому народу, которые подобно бедуинам путешествуют по всей планете с полным безразличием. Израэлиты Франции оказываются запятнаны тем же клеймом, как и эти презренные иностранцы»[33].

Будущий сионист в своих нападках идет чуть ли не дальше Дрюмона (неслучайно последний в это время к Лазару хорошо относится, в будущем же во время дела Дрейфуса они будут драться на дуэли). Вышедшую в 1892 году «Историю антисемитизма» Лазара Дрюмон назовет образцом «…объективного рассмотрения фактов». Лазар страстно призывает французских евреев отделить себя от остальных: «Благодаря этим евреям, с которыми нас смешивают, забывают, что мы живем во Франции две тысячи лет. Я публично настаиваю на том, что мы не имеем ничего общего с теми евреями, образами которых нас тыкают. И нам следует покинуть их»[34].

Антисемитизм, направленный против французских евреев, – результат недоразумения. Чтобы избежать его, французские евреи должны сделать одну вещь: «окончательно ассимилироваться, навсегда исчезнуть и потеряться в массе народа, таким путем евреи будут полностью приняты, как французские граждане, и только тогда они будут четко отличаться от вторгающегося племени, часть которого они когда-то составляли. Среди высших представителей расы это поглощение уже произошло, для других это только вопрос времени»[35].

Интересно, что к такому же выводу приходят многие христиане. Эмиль Золя в статье для газеты Le Figaro писал: «Если евреи еще существуют, то это было виной антисемитов, если бы евреев оставить самих по себе, они исчезли бы, растворились и стали такими же французами, как и все остальные»[36].

Без сомнения, большинство евреев Франции не придерживались таких крайних взглядов. Они считали себя евреями, оказывали помощь вновь прибывавшим, а созданная французскими евреями организация Allians Israelite Universell (Альянс) оказывала большую помощь евреям во всем мире и защищала их от гонений и преследований. Но, пусть и не в такой крайней форме, эти настроения зашли очень далеко. Французские евреи считали себя более французами, чем евреями. Они очень много говорят о своем французском патриотизме и очень мало – о праве быть другими. Главный раввин Франции Цадок Кан говорил о французской армии языком ордена иезуитов: «Единая семья, имеющая только одну страсть – обеспечить славу и величие отечества… В армии более чем в каком-либо другом месте бьется сердце Франции»[37]. Во Франции увеличивается количество евреев, перешедших в христианство, растет число смешанных браков. Без сомнения, многие персонажи Франса и Золя типа баронов Бомонов (евреев, принявших христианство и ненавидящих свой народ, играющих видную роль в движении антидрейфусаров) были списаны с натуры. Французские евреи оказались совершенно не готовы к тому, что им предстояло испытать во время дела Дрейфуса.

Первое столкновение

Первым крупным столкновением между французскими евреями и антисемитами явилось дело А. Майера. Уже в первых номерах Libre parole развернула кампанию травли и клеветы против еврейских офицеров. Газета обвиняла их во всех смертных грехах и писала, что они готовят будущие измены и национальные бедствия. Кампания против офицеров-евреев была затеяна не случайно. Libre parole считала, что для того, чтобы вернее нанести удар врагу, его следует предварительно обезоружить, и вела кампанию по изгнанию из армии еврейских офицеров. Нужно сказать, что в это время военная профессия стала популярна во многих еврейских семьях. Особенно в семьях выходцев из Эльзаса, патриотизм которых требовал немедленного выхода. Количество евреев-офицеров и генералов во французской армии превышает тот процент, который они должны были дать по своей численности. В начале 1895 года их было 240 человек. Аристократы и крупные буржуа-христиане готовы терпеть их в своих салонах, но никак – не в роли офицеров. Во французской армии резко возрастает влияние иезуитов. Им совсем не улыбается наличие офицеров, не ходящих на исповедь, и которых они не в состоянии контролировать. Националистов вообще раздражал сам факт, что в славной французской армии, на традициях которой они буквально помешаны, оказались евреи. Еврейские офицеры решили не оставлять эти нападки без внимания. Летом 1892 года еврей Андре Кремье-Фуа, капитан драгунов, послал вызов Дрюмону. Ему ответили, что французские шпаги готовы принять вызов и что ему придется драться на дуэли со всеми друзьями Дрюмона, пока Франция не увидит «un bon cadavre de juif» (свежий еврейский труп). В последующем затем поединке оба противника были ранены. Нужно сказать, что подавляющее большинство офицеров-христиан поддерживает Дрюмона и его друзей. И даже отказывается быть секундантами у своих еврейских коллег. Среди немногих исключений по иронии судьбы был Эстерхази – секундант Кремье-Фруа, в будущем сыгравший такую страшную роль во время дела Дрейфуса. Страсти накалились, и проходят еще две дуэли. Во время одной из них лидером антисемитской лиги маркизом Моррасом был смертельно ранен молодой офицер Ж. Майер.

Это было до разгара панамского скандала, и в едином порыве общественное мнение Франции выступило в защиту евреев. Все парижские газеты (естественно, за исключением Libre parole) единодушно осудили кампанию травли офицеров. Военный министр Ш. де Фрейсине, говоря о смерти Майера и о вызовах на дуэль офицеров, заявил, что «…армия знает французов, а не католиков, протестантов, евреев. Ей чужды кастовые предрассудки и страсти прошлых веков. Если призывы к взаимной ненависти – дело отнюдь не похвальное, то натравливание одних офицеров на других, сеяние вражды между одной частью армии и другой должны быть названы национальным преступлением против самого отечества»[38]. Майеру были устроены трогательные похороны, в которых принимало участие около 100 тысяч человек: воинские части, представляющие все рода войск, министры, руководители еврейской общины. Французских евреев такая реакция французского общественного мнения на смерть Майера совершенно ослепила. На страницах ведущей еврейской газеты известный публицист Праг писал: «Нет. Антисемитизм – этот немецкий импорт – не укоренится в нашей стране. Нет, Франция не откажется от трудов эмансипации и от завоеваний французской революции. Нет, народ, который справедливо был назван солдатом права и справедливости, не откажется от своего слова и своей миссии»[39]. Редакция подтвердила вывод, что антисемитизму нанесен удар, от которого он уже никогда не оправится.

До дела Дрейфуса оставалось два года. После смерти Майера глава Центральной еврейской консистории А. Ротшильд собрал консисторию и предложил присутствующим решить, какие предпринять меры в ответ на серьезные нападки антисемитов, но в процессе обсуждения было решено, что руки у них связаны и сделать они ничего не могут. Собрание выразило уверенность, что после смерти Майера антисемитские нападки утихнут сами собой, и решило ничего не предпринимать, кроме того, что послало семье Майера соболезнование.

Эта реакция консистории определила все ее дальнейшее поведение во время дела Дрейфуса. Полная бездеятельность. Французские евреи строят все свои расчеты на благоприятном отношении к ним французского общественного мнения. Они полностью беззащитны перед грозящим им новым взрывом антисемитизма.

Панамский канал поднял антисемитскую истерию на новый уровень. Libre parole осыпает грубыми нападками буквально все, что касается евреев, не щадя никого. Вслед за мужчинами площадная брань обрушивается и на еврейских женщин. В ответ на это депутат французского парламента и известный журналист К. Дрейфус напечатал в своей газете заметку с целью вызвать дуэль с Дрюмоном: «Человек, который пишет такие мерзости о честных женщинах, негодяй, несмотря на то что он сын умалишенного, сам ненормальный и вообще безответственен»[40]. Заметка не отличалась особой логикой, но цель ее была достигнута. Дрюмон вызвал Дрейфуса на дуэль, во время которой Дрейфус получил три раны, так как Дрюмон грубо нарушил правила дуэли. Больше неприятностей доставило Дрюмону столкновение с другим однофамильцем Альфреда Дрейфуса, Абрамом Дрейфусом, французским драматургом. Он нанес Дрюмону сильный удар, написав статью, в которой полушутя-полусерьезно доказывал, что Дрюмон по своему происхождению – еврей. Эта статья была немедленно перепечатана в столь падкой на сенсации французской прессе. Но под прикрытием газетной войны и дуэлей антисемиты и военщина готовили евреям тяжелые испытания.

Суд и осуждение Дрейфуса

Полицейская оперетта

Историю обвинения и ареста Дрейфуса я сначала представлю так, как она излагается большинством специалистов, а затем представлю свою собственную версию.

Французская разведка завербовала некую мадам Бастиан, служившую горничной у супруги германского посла в Париже. Роясь в мусорных ящиках во всех комнатах немецкого посольства, она выуживала клочки бумаги и доставляла их в так называемую «секцию статистики Генерального штаба», то есть – во французскую контрразведку.

В конце сентября «секция статистики» получила (вернее – уверяла, что получила) обрывки, при восстановлении которых выяснилось, что это секретный документ, названный впоследствии бордеро – сопроводительное письмо с описью разведывательных данных, пересланных автором этого неподписанного и недатированного документа полковнику М. фон Шварцкоппену, немецкому военному атташе в Париже. Вот содержание этого бордеро.

«Не имея известия, желаете ли вы меня видеть, посылаю вам, тем не менее, некоторые сведения: 1) заметку о гидравлической силе 120 л. с. и о способе с ней обращения; 2) записку о войсках и о некоторых изменениях, произведенных по данному плану; 3) записку о переменах форсирования артиллерии; 4) записку о Мадагаскаре; 5) руководство стрельбы для полевой артиллерии (26 марта 1894 г.). Последний из указанных документов трудно достать. Военный министр разослал определенное число материалов каждой части, эти части отвечают за присланное лично. Офицер, хранящий экземпляр, должен возвратить сейчас же после маневров. Если вы желаете извлечь из него то, что нужно, то я сделаю. Если вы захотите, чтобы была снята полная копия и вам прислана. Отправляюсь на маневры»[41].

Отделение контрразведки (секция статистики), который возглавлял бывший полицейский капитан Ю. Анри, считает, что этими данными мог обладать только штабной офицер. 6 октября подполковник Д'Ормешвилль убедил начальство, что письмо мог написать только офицер-стажер. И хотя в Генштабе семь офицеров-стажеров, едва взглянув на их почерки и почерк бордеро, решили, что это почерк Дрейфуса. Альфред Дрейфус – единственный еврей-офицер в Генеральном штабе. Дальнейшее следствие было поручено штабному офицеру Пати де Кламу, аферисту, графологу-любителю, ведшему следствие в духе дешевых детективных романов. Едва взглянув на почерк Дрейфуса и на бордеро, он заявил: «Несмотря на некоторые различия, почерки Дрейфуса и бордеро настолько похожи, что необходима настоящая экспертиза»[42]. Вызван лучший эксперт по почеркам во Франции, сотрудник Французского банка А. Гобер. Его просят сличить текст бордеро с бумагами, написанными Дрейфусом. С Гобером беседовали заместитель начальника Генерального штаба генерал Ш. Гонз, начальник секции статистики, отличавшийся маниакальным антисемитизмом и патологической неуравновешенностью, подполковник Ж. Сандерр и капитан Анри. Позднее, на процессе в Рене, Гобер сообщит, что у него сложилось впечатление, что принимавшие его были заранее убеждены в виновности Дрейфуса. 13 октября Гобер дал отрицательный ответ. Автор письма – не Дрейфус. Но генералы действуют стремительными темпами, и уже вечером 12 октября начальник Генерального штаба генерал Р. Буадеффр вызвал майора Пати де Клама и сообщил ему, что военный министр генерал О. Мерсье принял решение об аресте Дрейфуса и ему, Пати де Кламу, поручается вести следствие. Вместо того чтобы искать нового виновного, генералы предпочли искать нового эксперта. Им оказался эксперт парижской полиции А. Бертильон, ненавидевший евреев и помешанный на своих якобы «научных методах» графологической экспертизы. Через несколько часов он дал нужное генералам заключение, в дальнейшем оно будет оглашено на первом процессе Дрейфуса: «Бордеро есть документ калькированный, не будучи таковым и в то же время остающийся таковым. Дрейфус по средствам дециметра подводил под мерку свой собственный почерк, почерк своей жены и своего брата, чтобы комбинировать их в нечто, напоминающее ученое лекало, которое с первого взгляда привело все подозрения на него»[43].

Этот бред составлял обвинение. Ранним утром 15 октября 1894 года Дрейфус был вызван в канцелярию Генштаба, где находилось несколько офицеров. Майор Пати де Клам просил написать его заранее составленный диктант, полный текст бордеро, сославшись, что у него порезан палец и что он сам писать не может. В составленном для правительства докладе Д'Ормешвилля так говорится о дальнейшем: «…лишь только капитан Дрейфус заметил, о чем идет речь в письме, его почерк, до того времени правильный и нормальный, сделался неправильным, и его смущение было замечено присутствующими. Спрошенный о причинах смущения, он объяснил, что у него озябли пальцы. Между тем температура в министерстве, куда он прибыл полчаса тому назад, была теплой, и первые четыре написанные строчки не показали влияния этого холода»[44]. Адвокат Золя Ф. Лабори, приводя эту выдержку из доклада, совершенно справедливо говорил о неожиданных и детских приемах судебного следствия[45]. Непонятно, зачем вообще нужна была эта экспертиза, так как заранее предусмотрели два варианта поведения офицеров, производивших этот эксперимент. Если Дрейфус проявит волнение – это будет свидетельством его виновности, а если Дрейфус не обнаружит никаких признаков волнения, это будет просто считаться доказательством, что его предупредили об опасности. Дрейфус волнения не проявил, и, как подчеркивают историки, видевшие этот документ, в нем нет никаких свидетельств о том, что рука Дрейфуса дрожала[46]. Но выбрали первый вариант, и Дрейфусу объявили, что он немецкий шпион, его страстные уверения в невиновности никто не хотел слушать. Офицеры уже тогда понимали, что никаких серьезных улик против него нет, и предпочитали, чтобы Дрейфус, ошеломленный всем случившимся, покончил жизнь самоубийством и тем косвенно признал свою вину. Дрейфуса ненадолго оставили одного в комнате, указав на заряженный револьвер. Но Дрейфус отказался покончить жизнь самоубийством и сыграть на руку своим врагам. Вслед за тем он был арестован, арестован с нарушением элементарной законности, без ведома парижского военного губернатора и префекта города Парижа. Помимо военных, о его аресте знали премьер-министр Ш. Дюпюи и министр юстиции Герен. Дрейфуса поместили в тюрьму Шерш-Миди. Коменданту тюрьмы майору Ф. Форцинетти отдали распоряжения еще до прибытия туда Дрейфуса. Ему приказали поместить узника в самую секретную камеру и следить за тем, чтобы у него не было ни ножа, ни бумаги, ни чернил, ни карандаша. Было предписано принять все меры предосторожности, особенно предостерегая против «…вероятного поползновения высшего еврейства»[47]. Увидев Дрейфуса, майор поражен его видом: «Он был в состоянии крайнего возбуждения, передо мной был настоящий сумасшедший, с глазами, налитыми кровью. Он все опрокинул в своей комнате. Мне не без труда удалось его успокоить. У меня сложилось впечатление, что этот человек невиновен»[48]. Дрейфус долго не мог прийти в себя. Майор Форцинетти продолжает: «В течение этого периода крайнее возбуждение капитана Дрейфуса не прекращается. В коридоре было слышно, как он стонал, кричал, громко заявлял о своей невиновности. Он бился о мебель, о стены и, казалось, не чувствовал ушибов. Он не имел ни минуты покоя и когда, разбитый страданиями и усталостью, не раздеваясь, валился на кровать, то его сон прерывался страшными кошмарами. Он так вздрагивал, что ему случалось падать с кровати. В течение девяти дней настоящей агонии он принимал только бульон и подслащенное вино, не дотрагиваясь до твердой пищи»[49].

Майор Форцинетти немедленно сообщил военному министру, начальнику Генштаба и военному губернатору: «…напали на ложный след, этот офицер невиновен»[50]. Интересно, что все высшие чиновники судебного ведомства, видевшие Дрейфуса в тюрьме или на процессе, были убеждены в его невиновности.

Поздними вечерами к находившемуся в таком диком состоянии человеку приходил его следователь Пати де Клам. Не предъявляя никаких обвинений, он диктовал ему какие-то отрывки, показывал какие-то клочки бумаги и спрашивал у Дрейфуса: не узнает ли Дрейфус свой почерк. Он бросал загадочные намеки и театрально уходил. Майор Форцинетти рассказывал, как во время своего первого визита в тюрьму Пати де Клам спросил его: «Можно ли внести в его (Дрейфуса) келью довольно сильный фонарь, которым он хотел неожиданно осветить лицо заключенного. Я ответил, что это невозможно»[51].

И все-таки мы в XIX веке и во Франции. У нас это может вызвать улыбку. Начальник тюрьмы, который полон сочувствия к заключенному и не боится заявлять о его невиновности на всех уровнях. «Бедный следователь», который не может прибегнуть даже к такой невинной пытке.

Начиная с 27 октября Пати де Клам приходит ежедневно, он хочет добиться признания, но Дрейфусу не в чем признаваться. На следователя оказывается давление, и он пускается на всяческие уловки. В частности, пытается сыграть на желании Дрейфуса увидеться с военным министром генералом Мерсье.

«Пати де Клам: Я вам показываю доклад экспертов, которые заявляют, что инкриминируемый документ написан вашей рукой. Что вы можете возразить?

Дрейфус: Я заявляю еще раз, что никогда не писал этого письма.

Пати де Клам: Министр готов принять вас, если вы намереваетесь приступить к признаниям.

Дрейфус: объявляю еще раз, что я невиновен, и признаваться мне не в чем. Между тем я не могу объяснить себе этой ужасной загадки. Пусть сведут меня с начальником тайной полиции – и все свое состояние, всю свою жизнь я посвящу разъяснению этого дела.

Пати де Клам: Вы желали, чтобы вас направили под надзор полиции, вы хотите объясниться с министром. Он вас примет, если вы признаетесь.

Дрейфус: Я не признаюсь. Мне не в чем признаваться, даже если мне не придется увидеться с министром»[52].

Пати де Клам пытается собрать улики, компрометирующие Дрейфуса, найти нравственные мотивы преступления, совершенного им. Но никаких мотивов для преступления ни Пати де Кламу, ни парижской префектуре найти не удалось. Дрейфус богатый человек, его состояние достигает 600 тысяч франков. У него с женой около 25–30 тысяч франков годового дохода. Пати де Клам вынужден констатировать в своем докладе, что «…Дрейфус ведет жизнь пропорционально своим средствам»[53]. Попытки обвинить его в ведении крупной карточной игры или трате денег на женщин легкого поведения ни к чему не привели. С этих сторон он был безупречен. Единственное, что смогли выжать из его бумаг, – это записи о том, что он недавно заплатил карточный долг в 50 франков. Дрейфус объяснил, что «…не любит играть в карты, но что однажды в каком-то собрании он для вида, по необходимости, был принужден принять участие в игре и что тогда ему пришлось проиграть эту крупную сумму в 50 франков!»[54]. Человек, которого ждет прекрасная военная карьера, из семьи, известной своей преданностью Франции, единственный еврей в Генштабе. Зачем ему продавать военные секреты?

Пати де Клам понимает, что с такими данными лучше не доводить дело до суда, и 29 октября предлагает начальству отказаться от судебного преследования. Но генералы решили вместо отсутствующих доказательств выставить антисемитские утверждения. Идя на грубое нарушение закона, задолго до окончания следствия они сообщили об аресте Дрейфуса Дрюмону. Анри пишет последнему: «Любезный друг! Я говорил Вам, что это капитан Дрейфус, тот, что живет на шестой авеню Трокадеро, который арестован 15-го за шпионаж и теперь находится в тюрьме Шерш-Миди. Сказали, что уезжал, потому что стараются потушить дело. Весь Израиль в движении»[55].

29 октября в Libre parole, а 1 ноября в Eclair появляются соответствующие заметки. «Правда ли, что по приказу военной власти произведен весьма важный арест? Если, правда, то почему военные власти сохраняют молчание?»[56] Вслед за тем вся клерикальная и антисемитская пресса срывается с цепи. Мы узнаем, что Дрейфус в течение многих лет выдавал военные секреты, что он был виновником ареста многих французских офицеров за границей. Газеты кричали, что богатые евреи, встречая поддержку среди высших военных чинов, стремятся замять дело и спасти своего единоверца. Газеты прямо упрекали генерала Мерсье, что он стремится воспользоваться отъездом генерала Буадеффра в Петербург на похороны Александра III, чтобы освободить Дрейфуса.

Для Мерсье эти нападки очень выгодны. Они создают видимость его беспристрастности. Подождав месяц, 28 ноября в интервью газете Le Figaro Мерсье заявил: «Я сообщил главе правительства и прочим своим коллегам подавляющие своей убедительностью донесения, которые к нам поступили. Больше я ничего сказать не могу, так как расследование еще не кончено. Одно добавлю – это то, что виновность этого офицера несомненна, что он имел сообщников среди штатских»[57]. Суд еще не состоялся, и та кое заявление беспрецедентно. Офицеры военного суда должны были его воспринять как приказ. Обескураженные всей этой кампанией нападок и уверениями в стопроцентных доказательствах, будущие защитники Дрейфуса молчат и пока что верят в его вину. Пока во Франции нет дрейфусаров, но они могут возникнуть в будущем, и это заявление Мерсье – прямое им предостережение. В любой момент их могут обвинить в шпионаже. XX век с его будущими дикими процессами 30-х годов начинал отчетливо проступать сквозь уходящий в прошлое XIX век.

3 декабря правительственный комиссар майор А. Бриссе представил заключение о предании Дрейфуса суду, а 19 декабря при закрытых дверях, несмотря на протесты адвоката Дрейфуса Э. Деманже, суд начался. Против Дрейфуса имелись следующие улики: бордеро, обвинительный акт, составленный майором Д'Ормешвиллем, показания 27 свидетелей – офицеров.

Обвинительный акт не содержит никаких улик против Дрейфуса, поэтому ему вменяют в вину буквально все. Многие обвинения носят явно анекдотический характер. Например, его обвиняют в хорошем знании иностранных языков, особенно немецкого, в мягком и «…можно даже сказать, покорном характере, что весьма выгодно в шпионских сношениях с агентами иностранных государств»[58], а также в «чрезвычайной гибкости ума»[59]. Органы обвинения попросили полицейскую префектуру Парижа составить доклад о личной жизни Дрейфуса. Как я уже говорил, этот доклад для него очень благоприятен. Он был передан майору Анри и… исчез на шесть лет, пока не был обнаружен. Вместо него в обвинительном акте – обрывки сплетен, собранные полицейским агентом Гене, которые он ничем не может подтвердить. Но и в этих сплетнях нет ничего компрометирующего Дрейфуса. Показания офицеров также не содержат никаких улик. Несмотря на все их старания, они ничего не могут вспомнить, кроме того, что Дрейфус заходил в такие бюро, где ему нечего было делать, наводил справки о том или другом документе. Председатель суда был вынужден отвергнуть все улики, кроме бордеро. Версия о том, что в бордеро говорится о сверхсекретных данных, не выдерживала критики. Один из документов, названных в бордеро, а именно руководство по стрельбе для полевой артиллерии, по позднему вынужденному признанию генералов, можно было купить даже в книжной лавке. В отношении другого документа – записки о Мадагаскаре – рассказывалось, каким незаконным путем Дрейфус мог раздобыть этот секретный документ. Но вскоре выяснилось, что обвинение ошиблось. В той записке вообще не было никаких секретных данных. Один из главных антидрейфусаров генерал Г. Роже заявил: «Существуют две заметки о Мадагаскаре. Одна составлена в декабре 1893 года, в этой заметке заключаются одни географические сведения, ее-то и списывал ефрейтор Бернолен, и именно о ней идет речь в докладе Д'Ормешвилля… Есть и другая заметка о Мадагаскаре, имеющая несравненно большее значение»[60], которая была составлена в августе. Генерал Мерсье выступил со своеобразным заявлением, вообще перечеркивающим весь обвинительный акт: «Я думаю, что майор Д'Ормешвилль в своем докладе ошибся, отнеся бордеро к другой дате, а не к августу. Труды Мадагаскарской комиссии не могли иметь в то время никакого значения, а доклад этой комиссии был окончен лишь 20 августа»[61]. В будущем офицеры-артиллеристы докажут, что в бордеро имелись выражения, которые артиллерийский офицер Дрейфус просто не мог употребить. В бордеро имелась фраза: «Я отправляюсь на маневры», но выяснилось, что Дрейфус не только не был на маневрах, но точно знал, что он на них не будет. Кроме того, так не говорят по-французски, и это тем более странно в устах такого образованного человека, как Дрейфус.

Бордеро написано на совершенно необычной бумаге «пеллюр» – напоминающей кожу, с желтоватым оттенком, разграфленной во всех направлениях. Особый характер этой бумаги обратил на себя внимание следователей. Они ее усиленно ищут у Дрейфуса и у людей, с которыми он вел переписку. Но напрасно. Дрейфус никогда не употреблял подобной бумаги. Осталась одна экспертиза почерка. Соотношение голосов экспертов – 3: 2 в пользу авторства Дрейфуса. (В будущем один из экспертов признается, что Дрейфус не автор бордеро, второй будет исключен из числа судебных экспертов, и останется один Бертильон, который на последующих процессах будет выступать со следующими заявлениями: «Чтобы остаться верными научному методу, мы ограничиваемся заключением, что дело обстоит так, будто Эстерхази учился писать, взяв за образцы неправильную орфографию из «Matin»[62]. В беседе со своим кузеном он был более откровенен: «Я уверен, что там рука Эстерхази. Это подставной человек жидовской шайки»[63].) Организаторы процесса понимают, что обвинение разваливается, что данных нет, и судьи могут выйти из повиновения. Анри во время заседания суда прибегает к мелодраматическим эффектам. Он просит, чтобы его вызвали в суд в качестве свидетеля, и заявляет: «Я слышал от уважаемой особы, что один офицер второго бюро изменник, этот офицер – вот он»[64], – и указал на Дрейфуса.

Офицер Генерального штаба Ж. Пикар после суда вспоминал: «Можно было подумать, что означенная личность выдала Дрейфуса, что было неправда. Эта личность, которому я за его услуги платил 1800 франков, всего лишь сказала Анри, что иностранные военные атташе имеют во втором бюро друзей, которые доставляют им секреты!»[65].

Остались воспоминания членов суда, в которых они пишут, как сильно эти выступления на них подействовали. Но генерал Мерсье понимал, что этого недостаточно, поэтому 22 декабря, в последний день работы трибунала, его членам втайне от Дрейфуса и его адвоката передают три документа. Важнейшие из них – письмо Шварцкоппена А. Паниццарди (итальянский военный атташе в Париже): «Весьма сожалею, что не видел Вас перед своим отъездом. Впрочем, я вернусь через неделю. При этом я прилагаю двенадцать планов форта Ниццы, которые этот каналья Д. дал мне для Вас»[66]. В будущем будет доказано, что этот документ – фальшивка. Анри переделал «Р» на «Д». Все эти документы бездоказательно объявлялись относящимися к Дрейфусу. Однако буква «Д» скорее отводила от него подозрения, так как военные атташе имеют привычку в переписке скрывать имена своих агентов под другими буквами. В тот же день военный суд всеми семью голосами признал Дрейфуса виновным и приговорил его к пожизненному заключению.

Единая Франция

Дела Дрейфуса пока нет. Нет никакого раскола Франции, никаких дрейфусаров. Вся Франция едина в своем порыве ненависти к Дрейфусу, а еще больше – к его народу. Со страниц либеральной прессы Ж. Клемансо писал: «Он ничего не любит, ничего не роднит его с человечеством… то подлая душа, негодный человек». «Что вы, – удивляется Ю. Гойо, – еврей Дрейфус не изменил своей Родине, ведь его Родина – Иерусалимский храм». «Конечно, – подтверждает Эдуард Терне, – Дрейфус – человек без отечества, это – человек особой расы, он не француз». Социалист Ж. Жорес в палате депутатов захлебывается от возмущения: «Почему же мы не знали этого изменника?! К богатому офицеру-биржевику правительство отнеслось мягче, чем к простым солдатам, оскорбляющим свое начальство. Правительство просто защищает шайку биржевиков». Жорес за оскорбление властей был временно исключен из парламента. А на следующий день газета его противника Дрюмона вышла с аншлагом через всю полосу: «Браво, Жорес!» И над всем этим звучала песенка, сочиненная престарелым поэтом Ф. Копж: «А пускай нам покажут гнусный лик, чтобы все мы друг за другом могли наплевать в его физиономию»[67].

5 января происходила процедура разжалования. Для Дрейфуса это – более тяжелая мера наказания, чем смертная казнь. Один иностранный журналист так описывал сцену разжалования: «Церемониал лишения чести капитана Альфреда Дрейфуса собрал в это мрачное зимнее утро много любопытных. Вокруг теснилась толпа зевак, завсегдатаев публичных казней. На плац вывели пять тысяч солдат. На середину выехал генерал верхом на лошади. Дрейфуса привезли на плац в офицерском мундире. Четыре человека подвели его к генералу, который в присутствии публики зачитал осужденному следующее: "Альфред Дрейфус, вы не достойны носить оружие. Именем французского народа я лишаю вас этой чести". Тут Дрейфус поднял вверх правую руку и воскликнул: "Клянусь и заявляю, что вы лишаете чести невинного человека. Да здравствует Франция!" Под дробь барабанов исполнитель военного суда начал срывать с мундира Дрейфуса пуговицы, эполеты. Потом Дрейфуса провели перед полковым строем. Он шагал мимо войсковых колонн как человек, не знающий за собой никакой вины. Когда он поравнялся с группой офицеров, ему закричали: "Иуда Искариот, предатель!" Дрейфус отвечал: "Вы не смеете позорить меня!.." Передают, что он часто передавал сторожившему ему капралу: "Видите ли, я просто жертва личной мести, меня преследуют за то, что я еврей"»[68].

Этот молодой человек с горящими глазами, вцепившийся в прутья решетки, – блестящий венский журналист Теодор Герцль. Может быть, он один из всей беснующейся толпы сочувствует Дрейфусу. Так же, как Дрейфус, он был полностью ассимилированным евреем. Теперь ему напомнили об этом. В ушах его все время стоит крик: «Смерть жидам!», «Предатель!» Его бы это, может быть, не слишком удивило в России, в Польше или даже в родной Вене. Но Париж, прекрасный Париж… символ всего нового, передового, прогрессивного, и вдруг… стотысячные возгласы народного негодования: «Смерть жидам!» Дело Дрейфуса явилось барьером, разделившим жизнь блестящего венца надвое. Полностью ассимилированного еврея сменил основоположник сионизма, создатель идеи еврейского государства.

А к каким выводам пришел Альфред Дрейфус и что он вообще собой представлял?

Типичный офицер

Альфред Дрейфус родился в Мюльгаузене в Эльзасе 9 октября 1859 года. Его отец был крупным предпринимателем. После перехода Эльзаса к Германии вся семья Дрейфуса за исключением старшего брата Альфреда переезжает в Париж, сохраняет свое французское подданство. Семью отличает французский национализм, и совсем не случайно Дрейфус выбирает мало оплачиваемую, но очень почетную военную карьеру. В 1878 году он поступает в Политехническую школу, а по ее окончании – в артиллерийскую. В 1884 году после окончания артиллерийской школы Дрейфус назначен в 11-ю артиллерийскую бригаду. Его начальники отзываются о нем положительно, отмечая его как образцового офицера.

Июль 1884 года: «Офицер усердный, умный, весьма живой, вполне пригоден для военной службы».

Январь 1886 года: «Офицер живой, превосходный наездник, умен, прекрасно управляет батареей. К несчастью, имеет жалкую интонацию».

Август 1887 года: «Лучший поручик из батарейной группы. Много знает и продолжает учиться. Располагает великолепной памятью и живым умом, прекрасный преподаватель и командир. Отлично управляет маневрами, конными и пешими».

В 1890 году он произведен в капитаны второго артиллерийского полка и отправлен в центральную школу военной пиротехники. Он ведет курс математики и рисования для учеников, готовящихся в военную школу. В 1891–1892 годах Дрейфус учится в Высшей военной школе. Поступив в нее 76-м из 81, он выпущен под девятым номером. Отзыв руководства военной школы очень благоприятен для Дрейфуса: «…хороший офицер, живой ум, быстро соображает, работает легко, имеет привычку к труду. Очень пригоден для службы в Генштабе»[69]. В 1893–1894 годах – служба в Генштабе. Отзывы и здесь благоприятные, хотя у некоторых офицеров и генералов Дрейфус вызывает антипатию, и они пытаются испортить мнение о нем. Но пока у них ничего не выходит. В 1890 году он женится на дочери богатого парижского негоцианта Люси Гадемар. К октябрю 1894 года у них уже было двое детей. Казалось, Дрейфус был баловнем судьбы. В своем письме к жене из тюрьмы он вспоминал об этом времени: «Мы были так счастливы! Все улыбалось нам в жизни. Помнишь ли ты, как я говорил тебе, что нам не в чем никому завидовать? Положение, богатство, взаимная любовь, прелестные дети – все было в нашем распоряжении. Ни одного облачка на горизонте, и вдруг этот страшный громовой удар, неожиданный и невероятный. До сих пор мне иногда кажется, что я нахожусьво власти кошмара»[70].

Я уже говорил о том, как Дрейфус реагировал на заключение в тюрьму и на предъявленное обвинение. Бесспорно, реакция любого невинного человека была бы достаточно бурной, но у Дрейфуса все усиливалось из-за его французского национализма и ненависти к Германии. Когда он пишет об этих чувствах, то трудно поверить, что эти строки написаны умным нормальным человеком. В письме к жене он пишет о своем посещении Эльзаса: «Помнишь ли ты, как я тебе рассказывал, что, очутившись лет около десяти тому назад в Мюльгаузене, я услышал под моими окнами звуки немецкой военной музыки, праздновавшей годовщину Седана? Мое горе не знало границ, я плакал тогда от бешенства. Я кусал на себе платье со злости и поклялся посвятить все свои силы, все свои умственные способности для служения моему отечеству против того, кто так дерзко оскорблял печаль Эльзаса»[71].

В его переписке с женой есть много мест, посвященных Франции: «Гордые собой и достойные друг друга, мы в изгнании покажем спокойствие двух честных сердец, все силы которых поглощены нашим дорогим отечеством Францией»[72]. В другом письме он мечтает о том времени, когда «…моя невинность будет признана и возвещена по всей дорогой Франции, моей родине, в жертву которой я всегда приносил свой ум, свои силы, которой я хотел посвятить себя до последней капли крови»[73].

Он часто призывает жену мужественно переносить все испытания и быть настоящей француженкой, истинной дочерью Франции. Детей нужно воспитывать настоящими французами, достойными своего отечества Франции. И ни разу, ни в одном письме он не вспоминает, что он, его жена и его дети – евреи, что страдают они как евреи. Он не призывает их выносить испытания как евреи, вести себя достойно, как евреи. И дело не в цензуре, которой подвергались его письма, хотя, без сомнения, в какой-то степени это соображение влияло на него. Он просто совершенно искренне, вместе с горсточкой таких, как он, ассимилированных евреев, считает себя французом, в то время как вся Франция кричит, что он жид, и в силу этого простого факта, естественно, изменник. Но все-таки в этих письмах поражает другое. Вся Франция захлебывается от ненависти к Дрейфусу и его народу, но, оказывается, Дрейфус эту ненависть понимает и одобряет. «И этот народ прав. Ему сказали, что я был изменником»[74].

5 января 1895 года, сцена разжалования. Мы помним те дикие оскорбления, которым подвергался Дрейфус со стороны толпы, особенно со стороны его товарищей-офицеров. Мы знаем, какое впечатление произвела эта сцена на Т. Герцля. «…А презрительные взгляды, бросаемые на меня со всех сторон, ясно говорили, почему я был там. Но как хорошо я их понимаю! На их месте я не смог бы сдержать свое презрение против офицера, которого называют изменником, но – увы; вот в чем трагизм положения – этот изменник я»[75]. Интересно, окажись Дрейфус в толпе, он тоже кричал бы: «Жид, изменник!» и «Смерть евреям!»? Нет, все-таки Дрейфус – обычный офицер со всеми предрассудками своего сословия. И таким он останется на всю жизнь. Его дело раскроет глаза евреям всего мира, но только не ему. Он ничего не поймет ни в мощном движении в его защиту, которое раскололо Францию на две части, ни в сионистском движении, в возникновении которого его дело сыграло такую большую роль.

В одной из американских книг о Дрейфусе рассказывается, как незадолго до своей кончины, последовавшей в 1935 году, он играл в карты. Его партнер сообщил мимоходом об аресте какого-то лица по обвинению в шпионаже и тут же, поняв бестактность сделанного им замечания, поспешил добавить, что, по его мнению, задержанный вряд ли виновен. Хладнокровно делая очередной ход, Дрейфус возразил: «О, не знаю. Все же не бывает дыма без огня»[76].

В этой анекдотической истории – весь Дрейфус.

Чертов остров

А пока ничего не понимающий, ошеломленный экс-капитан 17 января отправлен в Ла-Рошель. Бывшая протестантская столица стала обычным французским католическим городом. Жители заранее были настроены соответствующим образом. Дикая сцена на вокзале. Крики, ругань, побои на глазах улыбающегося конвоя. Вслед за тем его отправили на Королевский остров и конечный пункт назначения – в тысяче километров от Франции, на Чертов остров (Диабль (фр. Ile du Diable) – один из трёх островов архипелага Иль-дю-Салю, в 13 км от побережья французского департамента Гвиана). На острове он заперт в небольшой хижине, отделенной от помещения надзирателей решеткой. Часовые меняются каждые два часа, отодвигая засов, создавая неимоверный шум. Постепенно режим на острове все более ухудшается. Гулять ему разрешили вначале на пустынном клочке острова в сопровождении охраны, затем только вокруг хижины, а вскоре запретили гулять там, где видно море. Затем окружили хижину двойным забором высотой в два с половиной метра, и Дрейфус может гулять только внутри него. Его заковали в кандалы, и на ночь их прикрепляли к кровати, на которой он спал. Ему позволяют получать не оригиналы писем жены, а только их копии. В 1896 году отобран дневник, а затем прекратились посылки с книгами. В связи с первыми действиями дрейфусаров режим ужесточается. Весь день надзиратели задают ему назойливые вопросы, а ночью, когда его преследуют кошмары, они прислушиваются к каждому вырвавшемуся стону, чтобы тут же сообщить начальству. В июне 1897 года он предупрежден, что при малейшей попытке к бегству будет убит. Его состояние ухудшается. Дрейфуса мучают лихорадка и дикие желудочные боли, так как он сам варит себе пищу в посуде из ржавого железа, а ест на бумаге или кусках тола – тарелок не было. Не удивительно, что он пишет в дневнике: «В конце концов, меня замучают до смерти страданиями или заставят покончить самоубийством во избежание сумасшествия»[77].

А что же в это время происходит в Париже?

Борьба за пересмотр

Первые дрейфусары

Газеты продолжают разнузданную антисемитскую кампанию. На страницах газеты Unuvers Ф. Билон определял евреев как «…чужаков, занимающих почву в любой стране, для того чтобы ее эксплуатировать»[78]. В 1896 году центральный католический орган Франции не постеснялся вызвать из забвения кровавый навет о еврейских ритуальных убийствах. Антисемитские органы Дрюмона и А. Рошфора орут о необходимости принятия энергичных мер против оставшихся в армии изменников и шпионов. Вся Франция поет дифирамбы Дрюмону. Его называют не иначе как «великим социологом» и восхваляют его пророчества о «подготовке еврейскими офицерами будущих измен», но фамилия несчастного капитана нигде не называется и прямо о его деле не говорится ни единого слова. Вокруг него – своеобразный заговор молчания. В кулуарах этот «заговор молчания» объясняется высшими интересами отечества, которому будто бы Вильгельм II угрожал в случае постоянного повторения имени изменника.

Пока еще нет дела Дрейфуса и нет дрейфусаров. Вся Франция едина, и все считают, что Дрейфус осужден правильно. Авторитет военного суда, то есть семи офицеров, не имеющих никакого юридического образования, очень высок, и даже евреи верят ему.

Не верят в виновность семьи Дрейфусов и Гадемаров, хорошо знающие Альфреда.

Не верят в его виновность по ту сторону границы в родном городе Дрейфуса.

Не верят некоторые из судебных чиновников, близко сталкивающиеся с ним в заключении и не ослепленные антисемитизмом: такие как Форцинетти.

Не верит и страстно желает установить истину адвокат Дрейфуса Деманже.

К ним в первый период борьбы за пересмотр в 1895-м – начале 1896 года присоединяются всего несколько человек, исключительно евреи, хотя в целом еврейская община Франции верит приговору и открещивается от всех связей с «изменником». «Мы не больше связаны с Дрейфусом, чем французы с Базеном»[79].

Эти люди были полностью ассимилированные евреи, и они считали, как М. Бреаль, ученый, земляк Дрейфуса, что последний, отказавшись от карьеры биржевика ради плохо оплачиваемой военной службы, не может быть предателем. Но эти еврейские интеллектуалы не могли найти общего языка с семьей Дрейфуса, которую в борьбе за пересмотр возглавлял старший брат Альфреда Матье. Осуждение брата ударило и по нему. Его сыновья, учащиеся Политехнической школы и Бельфорского лицея, были вынуждены уйти, затравленные своими товарищами – христианами. Матье, в момент осуждения Альфреда – удачливый предприниматель, ликвидирует все свои дела, все силы и средства – свои и близких родственников – бросает на реабилитацию брата. Но Матье, а вслед за ним семьи Дрейфусов и Гадемаров, предпочитают закулисные переговоры, стремясь найти поддержку в высших парламентских и судебных кругах в то время, как еврейские интеллектуалы хотят привлечь на свою сторону французское общественное мнение и действовать открытыми методами. Семья Дрейфуса не согласилась на предложение писателя А. Леви и ученого Л. Броля написать публичное письмо протеста и организовать сбор подписей среди общественных деятелей и интеллектуалов. На собрании в доме Гадемаров об этом плане было сказано, что такие действия станут «битьем кулаком по воздуху, это может раздражить правительство»[80]. Они больше года не давали никаких материалов Б. Лазену, который к этому времени превратился из крайнего ассимилятора в крайнего националиста. И его памфлет, сыгравший очень большую роль в деле, был опубликован только в конце октября 1896 года в Брюсселе. Нужно сказать, что историки резко осуждают семью Дрейфуса за закулисные действия. X. Аренд пишет: «Семья Дрейфуса страшно боялась публичности и полностью полагалась на закулисные маневры»[81], и в другом месте: «Скептицизм социалистической и радикальной прессы, сильно окрашенный антиеврейскими чувствами, усиливался странной тактикой семьи Дрейфуса. Пытаясь спасти невинного человека, они использовали приемы, обычно применяемые в отношении виновных»[82]. Другой историк согласен с ним: «Они не хотели ссориться с правительством, надеясь, что оно вмешается. Основной причиной такого поведения было то, что они были ассимилированные евреи»[83]. Нужно сказать, что такая деятельность семьи Дрейфуса успеха не принесла. Они не смогли ни получить поддержку в высших эшелонах власти, ни найти действительного автора бордеро. Потеряв надежду добиться успеха, Матье даже обратился за советом к гадалке. Предосторожности во многом объяснялись тем, что Генеральный штаб с неотступным вниманием следил за действиями семьи Дрейфуса. За Матье была установлена слежка, и его хотели обвинить в том же, в чем обвиняли его брата. Какая-то мадам Бернард предложила Матье продать ему нужные документы. Таким путем стремились уличить его в сборе шпионской информации. Он не попался в ловушку, предложив мадам Бернард оплатить документы, если она предоставит их в распоряжение любого нотариуса по ее выбору. После этого мадам Бернард исчезла из поля зрения[84]. Но тактика, к которой хотели прибегнуть евреи-интеллектуалы, также ничего не давала. Все попытки Лазара привлечь на сторону первых дрейфусаров крупных политических и общественных деятелей Франции закончились полным провалом. Он встречается с А. Мильераном, Ж. Жоресом, А. Рошфором, О. Шерером-Кестнером, но всюду его ждет неудача. Одни, как Рошфор, настроены антисемитски и верят любым небылицам о евреях, тем более таким, казалось бы, убедительным, как в то время выглядел приговор Дрейфуса. Другие, например, вице-президент сената Шерер-Кестнер, с самого начала сомневавшийся в виновности Дрейфуса, панически боятся одного: «Я не хочу, чтобы казалось, что у меня есть какое-то взаимопонимание с евреями»[85].

Действовал определенный стереотип: если человек выступает в защиту Дрейфуса, следовательно, он – платный агент «еврейского синдиката», и даже честные люди, лишенные антисемитских предрассудков, боялись этого обвинения. Особенно доставалось Лазару. Одна из социалистических газет писала о нем, как о представителе «…анархистов высокой жизни, которые находятся на жаловании газет, капитала и евреев»[86].

Много позже, в 1897 году, через полгода после опубликования газетой Matin снимков бордеро, когда любому непредвзятому человеку уже ясно, что письмо написано Эстерхази, Матье Дрейфус пришел в редакцию газеты Aurore, издающейся лидером радикалов Клемансо. В редакции он ощутил некоторую сдержанность, с которой сталкивался раньше: «Я был братом того, кого вся страна называла предателем, я был также евреем»[87].

Еврейские интеллектуалы были такими же ассимилированными евреями, как и семья Дрейфуса. Разница заключалась лишь в том, что и те и другие хотели действовать в разных кругах общества. Семья Дрейфуса – в близких им высших политических сферах, а интеллектуалы – среди литературных и общественных деятелей; и те и другие верили в общественное мнение Франции, но пока терпели полную неудачу.

Деятельность Пикара

Политическая жизнь Франции продолжает идти своим чередом. Как принято в Третьей республике, с частотой примерно раз в три месяца происходит смена правительства.

Это случилось в январе 1895 года. Вместе с правительством Ш. Дюпюи неожиданно подал в отставку и президент республики К. Перье. Мерсье, который пользовался колоссальной популярностью как в правых, так и в левых кругах за разоблачение «предателя», надеялся быть избранным на этот пост. Но его надежды не оправдались. Обе палаты проголосовали за Ф. Фора. Военным министром стал генерал Э. Цурлиндер, но в деле Дрейфуса позиция нового правительства осталась такой же, как и у предшествовавшего.

В июле 1895 года начальник секции статистики Сандерр окончательно сходит с ума, и его отправляют в сумасшедший дом, где он вскоре умирает. На его пост назначают подполковника Пикара. Человека с консервативными взглядами и антисемитскими предрассудками, но, как покажет будущее, – человека честного, не пожелавшего пойти на сделку с совестью. Пикар, блестящий офицер Генерального штаба, земляк Дрейфуса, родившийся, как и он, в Эльзасе в 1854 году, был таким же французским патриотом, как и Дрейфус. Пикар получил прекрасное военное образование и окончил Академию Генерального штаба – вторым в выпуске. Интеллектуал, полиглот, свободно владевший несколькими языками, в том числе и русским, страстный почитатель музыки Р. Вагнера. Он делал стремительную военную карьеру и стал самым молодым подполковником французской армии. В этом чине его назначили профессором Высшей военной школы, где одним из его учеников был Дрейфус. Мы упоминали выше, что Пикар был антисемитом, но Дрейфус ему не нравился особенно сильно. М. Алданов в очерке о Пикаре писал: «Он терпеть не мог этого своего ученика (Дрейфуса. – Л. П.). Причины мне неизвестны. Дрейфуса, впрочем, не любил почти никто»[88]. Пикар сыграл определенную, впрочем, довольно небольшую роль в процессе Дрейфуса. Когда Дрейфусу было приказано явиться 15 октября в Военное министерство, где тогда служил Пикар, последний встретил Дрейфуса в приемной и проводил в кабинет начальника Генерального штаба. Пикара в кабинет не пригласили, и в трагической сцене, разыгравшейся в кабинете, он не участвовал. Присутствуя на процессе Дрейфуса в качестве представителя Военного министерства и Генштаба, он не был посвящен во многие обстоятельства этого дела и искренне верил в виновность Дрейфуса. Его участие в процессе заключалось в том, что он передал судьям втайне от Дрейфуса и его адвоката фальшивку Анри, не подозревая о том, что он передает. Главой контрразведывательного отдела секции статистики остается по-прежнему Анри, ставший к этому времени уже майором. В марте 1896 года он получает от мадам Бастиан очередную порцию клочков, извлеченных из мусорных ящиков немецкого посольства в Париже. Анри совершает непоправимую для него ошибку, он не занимается сам этими клочками и откладывает их в сторону. Он торопится в отпуск и надеется, что в них нет ничего важного. Клочками заинтересовался его начальник Пикар. Из обрывков удалось составить письмо, написанное рукой одного из друзей немецкого военного атташе в Париже полковника Шварцкоппена. Ему обычно поручалось писать письма, которые могли скомпрометировать самого полковника. Вот полный текст письма: «Париж, улица Биенфезонс, дом 27, майору Эстерхази. Милостивый государь. Прежде всего, я надеюсь получить от Вас более подробную информацию, чем недавно переданная Вами мне, по вопросу, о котором шла речь. Поэтому я прошу Вас сообщить мне ее письменно, чтобы у меня была возможность судить, смогу ли я впредь поддерживать связи с фирмой Р»[89].

Письмо не было отправлено по адресу, а разорвано на мелкие части и брошено в корзину для мусора. Дальнейший его маршрут нам известен. Без сомнения, для разведчика бросать такой важный документ, даже разорванный на клочки, в корзину для мусора, является должностным преступлением. Многие антидрейфусары, используя аналогичную версию относительно бордеро, всячески отвергали ее в этом случае. Но… подлинность этого документа была признана Шварцкоппеном в его мемуарах.

Прочитав этот документ (впоследствии он будет назван «голубой телеграммой»), Пикар, естественно, начал собирать информацию о майоре Эстерхази. Представитель обедневшей ветви знатной семьи венгерских магнатов, давно поселившихся во Франции, граф-самозванец, он начинал карьеру во Французском иностранном легионе. Сведения о частной жизни Эстерхази были неутешительны и давали возможность подозревать его в чем угодно. Мот, спустивший постепенно целое состояние – в 200 тысяч франков, содержатель фешенебельного публичного дома. Известный мошенник, признанный автор подлога, в котором его сообщником был Лемерсье-Пикар, Эстерхази не брезговал ничем для добывания денег, в которых он постоянно нуждался. Он мог то угрожать разоблачениями барону Ротшильду, то униженно просить его о финансовой помощи, ссылаясь на свои услуги евреям. 2 июля 1894 года он написал письмо одному из своих друзей – племяннику господина Ротшильда. Он послал ему копию своего письма барону Ротшильду, написанного 29 июня, на которое тот не ответил, и просил его походатайствовать за себя перед дядей. Чтобы добиться согласия на свою просьбу, он послал ему подложное письмо своего дяди де Боваля: «Я не скрывал от тебя два года тому назад мое живейшее неудовольствие по поводу твоего поведения, когда ты внезапно сделался защитником еврейской банды. (Намек на участие Эстерхази в качестве свидетеля в дуэли Кремье – Фоа. – Л. П.) Не тебе было выступать защитником в таком деле. Что касается меня, христианина, который верит, что Бог наказует и награждает, я в постигшем тебя несчастии вижу его руку. Ты защищал евреев, а теперь гибнешь из-за их денег; это перст Божий. Мое состояние скромно, ты это знаешь, его едва хватает на необходимые нужды для поддержания моего здоровья в преклонном возрасте; ты ведь мой наследник. Имей терпение дождаться моей смерти»[90].

Письмо было подделано, это удалось доказать.

Пикар начинает исподволь, не открывая цели, собирать сведения об Эстерхази. Сведения отрицательны для последнего. Генерал Ж.-Б. Билло, будучи военным министром, охарактеризовал Эстерхази как «…дурного господина… каналью… мошенника и бандита»[91].

Другой вождь антидрейфусаров, генерал Роже, позднее, накануне суда над Эстерхази, вынужден был признать: «С точки зрения частной жизни поведение Эстерхази защищать невозможно»[92]. Подозрительность Пикара возрастает все больше. Один из его агентов, который раньше уверял Анри, что Дрейфус невиновен, сообщил Пикару, что французские военные секреты продает какой-то офицер, последние пятнадцать лет командовавший батальоном. Это сообщение прямо указывает на Эстерхази. Пикар тайно устанавливает слежку за Эстерхази и начинает собирать образцы его почерка. В августе 1896 года Пикар знакомится с делом Дрейфуса и с удивлением видит, что в нем нет никаких доказательств виновности последнего. Еще больше его поразило сходство почерка Эстерхази с почерком автора бордеро. Тогда он решил проделать следующий эксперимент. Он показал образцы почерка Эстерхази ярому антисемиту-антидрейфусару Бертильону, убежденному в виновности Дрейфуса. Бертильон сразу определил, что это почерк, которым написано бордеро[93]. Позднее Пикар рассказывал, какой ужас охватил его, когда он окончательно убедился, что автор бордеро Эстерхази, а Дрейфус – невиновен.

Пока Пикар ведет расследование на свой страх и риск, генералы об этом не знают. 1 сентября Пикар подал докладную записку начальнику Генерального штаба генералу Буадеффру. Эта записка четко доказывает, что Эстерхази – немецкий шпион, и что он – автор бордеро. (Правда, он не рискнул упомянуть в записке о процессе Дрейфуса, зная, как к этому отнесутся генералы.) Буадеффр и генерал Гонз разрешили Пикару продолжать расследование, хотя и без всякой связи с делом Дрейфуса.

В тот же день (3 сентября) пресса опять заговорила о Дрейфусе, но по другому поводу. Сославшись на английскую газету Daily Chronicle, парижские газеты опубликовали главную сенсацию дня: «Дрейфус бежал с Чертова острова». Сообщение оказалось ложным, об этом на другой день напечатали парижские газеты, но заговор молчания был нарушен, снова стала упоминаться фамилия Дрейфуса, и различные стороны его дела.

Трудно сказать, чем была вызвана публикация в Daily Chronicle. Антидрейфусары обвиняли в этом Матье, возможно, они были правы: отчаявшись добиться успеха в высших эшелонах власти, Матье решил любой ценой привлечь внимание общественности к судьбе своего несчастного брата. Эффект от его действий был двояким. С одной стороны, для Дрейфуса было хорошо, что газеты опять начали интересоваться его судьбой, что, наряду с деятельностью Пикара, заставило генералов совершить ряд грубейших ошибок (об этом ниже), но, с другой стороны, эта публикация привела к резкому ужесточению режима Дрейфуса на Чертовом острове.

Генералы встревожены. Тщетно Пикар доказывает им: «Мне кажется, я сделал все необходимое, чтобы инициатива исходила от нас. Если потеряют слишком много времени, инициатива будет с другой стороны, что, невзирая уже на высшие соображения, сделает нашу роль весьма неприглядной. Это будет кризис трудный и беспощадный, и его можно избежать, если бы учинить вовремя правосудие»[94]. Генералы пытаются убедить Пикара в необходимости хранить молчание, говоря о том, что к делу Дрейфуса нельзя возвращаться, в этом заинтересованы высшие военные начальники. Но видя, что на недогадливого офицера эти аргументы не действуют, генерал Гонз прямо заявляет ему: «"Если вы никому ничего не расскажете, никто об этом не узнает". – "Это гнусно, мой генерал. Я не желаю уносить эту тайну в могилу, – отвечает возмущенный Пикар"»[95].

Встревоженные деятельностью Пикара и статьями в прессе, генералы делают следующий ход. Как и многие другие поступки в ходе этого дела, это грубейший промах. 10 и 15 сентября 1896 года в газете L'Eclair, тесно связанной с военными кругами, появились две статьи под названием «Изменник». В них утверждалось, что имеются стопроцентные доказательства виновности Дрейфуса. Приводился текст письма, якобы написанного Шварцкоппеном Паниццарди: «Решительно, эта скотина Дрейфус становится слишком требовательным»[96]. Документы представляли собой грубую фальшивку. Это сразу же поняли многие. Чтобы один военный атташе посылал письмо другому, приводя подлинную фамилию агента?! Как мы знаем, суду был представлен совсем другой документ. Но эта статья впервые сделала известным факт грубого нарушения законов во время дела Дрейфуса. В ней говорилось, что этот документ был настолько секретным, что его довели до сведения судей из военного трибунала в совещательной комнате, не познакомив с ним ни адвоката, ни подсудимого. 18 сентября на основании грубого нарушения законов жена Дрейфуса возбудила ходатайство о пересмотре дела.

Генеральские фальшивки

Генералы еще больше встревожились и решили заняться массовым производством фальшивок. Их действия были очень хорошо описаны в романе А. Франса «Остров пингвинов». Греток (его прообразом послужил Мерсье) говорил: «В качестве доказательств поддельные бумаги вообще ценнее подлинных, прежде всего потому, что они специально изготовлены для нужд данного дела. Так сказать, на заказ и по мерке»[97].

Генералы действуют прямо по его рекомендации. На парижской почте «случайно» было задержано письмо на имя бывшего капитана Дрейфуса с совершенно невинным содержанием. Однако между строк невидимыми чернилами было написано следующее: «Невозможно расшифровать последнее сообщение. Возобновите старый способ для ответа. Укажите точно, где находятся представляющие интерес документы и проекты, связанные с вооружением. Актер готов действовать немедленно»[98].

Подделка была очень грубая, невидимые чернила были видны еще до того, как бумагу проявили. Кроме того, не понятно, как автор письма мог не знать, что Дрейфус уже полтора года на Чертовом острове. Но о таких «мелочах» Генштаб не заботился.

Продолжает свои операции Анри. Он подделал письмо от 31 октября, якобы отправленное Паниццарди Шварцкоппену и подписанное «Александрина». В нем итальянский военный атташе подчеркивал, что будет отрицать всякую связь с Дрейфусом, и просил, чтобы его немецкий коллега занял аналогичную позицию. Расчет Анри основывался на том, что французская разведка имела перехваченные подлинные письма Паниццарди Шварцкоппену от 29 октября и 7 ноября. Фальшивка, письмо от 31 октября, была отредактирована так, чтобы создать впечатление, будто оно продолжает предшествующее ему и предваряет последующее. Поэтому прямо упоминание в тексте имени Дрейфуса, очевидное доказательство, что он был германским шпионом, не столь явно бросается в глаза.

1 ноября Анри знакомит с этим документом генерала Гонза и просит не показывать его Пикару. Гонз снимает с письма фотокопию и отправляет документ и фотокопию военному министру Билло. Через несколько дней Билло, не показывая ни документа, ни фотокопии, заявляет Пикару, что имеется документ, твердо устанавливающий вину Дрейфуса.

10 ноября газета Matin публикует фотографический снимок бордеро. Неизвестно, был ли снимок опубликован с ведома генералов, но если они дали санкцию на опубликование, то это явилось их самой крупной ошибкой.

Во-первых, многие люди, в том числе независимые эксперты, получили возможность сравнить почерк, которым написано бордеро, с почерком Дрейфуса. А. Ревиль писал в своем дневнике: «Л. принес мне образцы почерка Дрейфуса. Я сравниваю их с факсимиле в "Matin". Почерк Дрейфуса тонкий, неправильный. Он приятен для зрения и почти всегда легок для чтения. Промежутки между строками одинаковы. Почерк знаменитого бордеро совершенно другой… Что-то беспорядочное и беспечное замечается в нем. Попадаются целые слоги, которые приходится отгадывать. Буквы в большинстве случаев очень мелко написаны, иногда едва заметны, но неуклюжи и грубы, когда хорошо изображены… Психологически я имею право сказать, что бордеро и мои образцы писем – разные рукописи»[99].

А, во-вторых, бордеро увидели люди, прекрасно знающие почерк Эстерхази. Сходство было разительное. Вывод напрашивался сам собой: Эстерхази – автор бордеро. Один из этих людей, банкир Кастро, в будущем сообщит об этом Матье Дрейфусу. Как уже отмечалось, в это время выходит первый из памфлетов Лазара.

Генералы, а вместе с ними вся шовинистическая Франция, приходят в ярость. 18 ноября 1896 года националистический депутат Кастелян под бурные аплодисменты парламента – от крайне левых скамей до крайне правых – говорит о синдикате шпионажа и коррупции, состоящем из собратьев Дрейфуса по религии. Кастелян требует начать следствие против сообщников Дрейфуса, против Бернара Лазара, офицера Вейля и тестя Дрейфуса Гадемара. Отвечая от имени правительства, военный министр Билло заявляет, что Дрейфус осужден правильно и законно и просит палату прекратить опасные дебаты.

В газетах резко усилилась антисемитская кампания, а от наиболее опасного для них человека, Пикара, генералы поспешили избавиться. Совершенно неожиданно для него, ему было предписано немедленно, 18 ноября, отправиться в командировку на юг Франции. Пикар переезжает из одного города в другой, пока в Марселе его не застает новый приказ – немедленно отплыть в Алжир и Тунис для организации разведывательной службы. В Алжире его ждет очередной приказ: Пикара назначают заместителем командира полка, ведущего бои с арабскими партизанами. Его хотят отправить в самое пекло, на границу, но его непосредственный начальник в Алжире генерал Леклерк выступает против. Формально же Пикар продолжает оставаться начальником секции статистики, и его «друг» Анри и непосредственный начальник генерал Гонз шлют ему дружеские письма, на него щедрой рукой льются денежные премии. Любой ценой необходимо удержать опасного человека подальше от Парижа!

А в это время в Париже Анри, уже набивший руку на подлогах, фабрикует анонимные письма, будто бы исходящие от его начальника, признанные доказать, что Пикар подкуплен дрейфусарами и разбалтывает военные тайны. Анри, в течение 20 лет друг Эстерхази, сообщает последнему о ведущемся против него следствии. Офицеры разведки и контрразведки настраиваются против их бывшего начальника. В марте 1897 года Пикар вырывается на неделю в Париж и наконец понимает, что против него ведется кампания. В апреле он составляет завещание, в котором рассказывает о невиновности Дрейфуса и измене Эстерхази. Он оставляет распоряжение, что в случае его смерти это послание должно быть отправлено президенту республики. Он пишет Анри, с которым у него внешне сохранились дружеские отношения, и спрашивает его, отстранен ли он от руководства секцией статистики, и сообщает о преследующих его лжи и тайнах. Анри согласовывает свой ответ с генералами. Теперь, когда досье Пикара набито фальшивыми документами, последние считают, что его можно не опасаться. Анри отвечает, что о лжи ему ничего не известно, а «эта таинственность объясняется тем, что досье с секретными бумагами было Вами вскрыто по делу, не относящемуся к службе, и Вашей попыткой склонить двух офицеров к нарушению ими их обязанностей»[100].

Теперь Пикару все становится ясно, и, вырвавшись в июне в Париж, он показывает своему другу адвокату Л. Леблуа личную переписку с генералом Гонзом относительно Дрейфуса и Эстерхази. 13 июля Леблуа передает ее вице-президенту сената Шерер-Кестнеру, преодолевшему свои страхи быть обвиненным в связи с евреями. На следующий день последний открыто заявляет ряду своих коллег, что он убедился в невиновности Дрейфуса и будет решительно бороться за пересмотр дела.

Узнав о позиции Шерер-Кестнера, «Матье Дрейфус явился к нему и сказал: "Я знаю имя автора бордеро". "Как? Вы его знаете?" – "Да! – отвечает Матье Дрейфус. – Если я его назову и не ошибусь, то обещаете ли вы сказать мне, что это действительно так?" – "Пусть так! Если вы его назовете, я вам скажу это". – "Это Эстерхази! <…> Я узнал почерк бордеро – это почерк Эстерхази". Тут Шерер-Кестнер сказал: "Да! Это – он. Но так как вы его знаете, то ваша обязанность довести до сведения военного министра об этом факте"»[101].

После этого разговора Матье публикует в газетах свое послание военному министру, в котором он прямо требует пересмотра дела:

«Г-н министр! Единственным основанием, на которое опиралось в 1894 году направленное против моего несчастного брата обвинение, является никем не подписанное и не помеченное никаким числом письмо, доказывающее, что он выдал военные документы агенту одной иностранной державы. Имею честь сообщить, что автор этого письма – пехотный командир граф Вальсен Эстерхази, уволенный со службы прошлой весной вследствие физической неспособности.

Почерк командира Вальсена Эстерхази тождественен с почерком этого документа. Нам будет легко доставить Вам, г-н министр, рукопись этого офицера. Я, впрочем, готов указать Вам, где Вы можете достать его письма, безусловно, настоящие и написанные до ареста брата. Не сомневаюсь, что теперь, когда нам известен виновник измены, за которую осужден мой брат, Вы, г-н министр, немедленно дадите делу законный ход.

Примите уверения в моем глубоком уважении, М. Дрейфус»[102].

В свою очередь Шерер-Кестнер сам встречается с военным министром, который является его старинным другом, и делится с ним своими сомнениями. Военный министр просит его ничего не предпринимать без консультации с ним и стремится запугать Шерер-Кестнера. Он заявляет ему, что если он не прекратит заниматься этим делом, то он «может стать жертвой страшных инсинуаций»[103]. Но военный министр не сумел заставить замолчать своего старого друга, ему удалось только попросить у него две недели отсрочки, обещая за этот срок разобраться в обстоятельствах дела.

Генеральский муравейник переполошился. В военном министерстве был создан штаб для борьбы с пока еще немногочисленными дрейфусарами. В него вошли генерал Гонз, Анри, Пати де Клам и Лот (заместитель Анри). Они понимают, что основной козырь их противников – это расследование Пикара, и предпринимают лихорадочные усилия для дискредитации последнего. Находящийся в Тунисе подполковник Пикар получает две телеграммы следующего содержания: «Имеются доказательства того, что petit bleu (бордеро. – Л. П.) написано Жоржем. Все открыто, дело очень важно»[104]. Телеграммы должны доказать, что письмо Шварцкоппена Эстерхази подделано самим Пикаром.

А в это время в Париже Анри подделывает несколько строк в подлинном письме Шварцкоппена Эстерхази. После подделки видно, что имя адресата, майора Эстерхази, явно написано вместо имени другого лица, что искажен и номер дома, и теперь можно будет уверять, что Пикар подделал чужое письмо. Правда, Анри допустил крупный промах, он не подумал о том, что Пикар с самого начала снял с письма копию.

Нужно сказать, что с телеграммами, посланными ему, Пикар поступил совершенно правильно. Он немедленно переслал обе телеграммы в военное министерство и послал жалобу о подлоге. Но, несмотря на это, 11 ноября военный министр Билло поручил генералу Гонзу провести секретное расследование дела подполковника четвертого стрелкового полка Пикара.

Любимец французских националистов

Любимец французских националистов Эстерхази встревожен. Еще до опубликования письма Матье Дрейфуса Пати де Клам, следователь, ведший дело Дрейфуса, а сейчас специально занимающийся связью между штабом по делу Дрейфуса и Эстерхази, сообщает последнему о всех разоблачениях Пикара, а также о том, что дрейфусары собрали многочисленные образцы почерка Эстерхази. В конце своего письма Пати де Клам пишет: «Не показывайте никому это письмо. Оно предназначено только для Вас и для того, чтобы спасти Вас от угрожающей Вам опасности»[105]. Герой националистов теряет голову от страха и совершает опрометчивый поступок. Он бежит в немецкое посольство, где у него состоялся следующий «любопытный» разговор со Шварцкоппеном.

«Эстерхази: Дайте письменное заявление, что вы имеете связи с Дрейфусом. Я вам буду взамен поставлять важные и всегда точные сведения.

Шварцкоппен: Вы опасный негодяй»[106].

И в самом деле, от него требуют фантастической вещи – публично признаться, что немецкое посольство занимается шпионажем! Это требует от него его платный агент Эстерхази, с июня 1894 года находящийся у него на жаловании, и хочет, чтобы он обвинил невинного человека Дрейфуса, с которым Шварцкоппен никогда не имел дела.

Эстерхази не успокаивается и пытается шантажировать полковника тем, что он знает любовницу Шварцкоппена. Затем он устраивает мелодраматическую сцену, выхватывает револьвер и грозит застрелить сначала Шварцкоппена, а потом самого себя. Но Шварцкоппен прекрасно знает, с кем имеет дело, и пинком ноги выставляет Эстерхази за дверь. Прямо из немецкого посольства Эстерхази спешит в парк Монсури, где Пати де Клам с наклеенной фальшивой бородой и еще один генштабист, Грибелен, успокаивают немецкого шпиона. Вообще, Эстерхази легко переходит от последней степени отчаяния и самоунижения к безудержной наглости и самодовольству. Приободренный военными и почти всей французской прессой, он пишет наглые письма президенту республики Ф. Фору и отправляет издевательское письмо Пикару: «Меня предупредили, что Вы подкупили против меня двух офицеров, дабы выкрасть служебные документы»[107].

Но все-таки Фор, даже будучи ярым антидрейфусаром, не настолько потерял голову, чтобы рискнуть принять проходимца. 17 ноября военный губернатор Парижа генерал Сосье вынужден поручить военному коменданту города генералу Пелье произвести расследование дела Эстерхази. 20 ноября Эстерхази получает страшный удар. Газета Figaro опубликовала письма Эстерхази его любовнице мадемуазель Буланси. Любимец французских националистов пишет о своих «нежных» чувствах к Франции: «Любопытно бы узнать, где находится граница, если только таковая существует, терпения этого тугодумного народа, антипатичнее которого для меня не существует на всем свете… В скором времени немцы поставят всех их (французов) на соответствующее место. Хороша эта милая французская армия! Это позор, и, если бы не материальные соображения, я завтра бы покинул ее. Все наши главные военные вожди – трусы и невежды… Я глубоко убежден, что этот народ (французский) не стоит пули, чтобы убить его, и все эти пакости пресыщенных женщин, которым предаются мужчины, подтверждают мое мнение. Если бы мне сказали, что я умру завтра уланским капитаном, зарубив изрядное число французов, я был бы вполне счастлив… Я с наслаждением отправил бы на тот свет тысячу французов»[108].

В ответ на эту публикацию разгневанные студенческие толпы устраивают бурные демонстрации у помещения редакции и выбивают в нем все стекла, а большинство подписчиков отказывается от подписки на «непатриотическую газету».

Следователь майор А. Равари считает ниже своего достоинства обращать внимание на уланские письма. 10 января над Эстерхази начался суд. О нравственном облике майора знали буквально все. О том, какие чувства он питает к Франции, после публикации его писем в Figaro стало также всем хорошо известно. Прокурор Мано в 1899 году в речи перед всеми палатами Кассационного суда, приведя эти письма, совершенно справедливо заметил: «Следует сознаться, господа, что если этот человек когда-либо предаст Францию, он тем самым только оправдает свои сердечные чувства»[109].

Почерк бордеро и почерк Эстерхази столь поразительно похожи, что даже сам Эстерхази вынужден это признать. Об этом говорят все независимые эксперты во всем мире. Утверждения Бертильона о том, что Дрейфус специально подражал почерку Эстерхази, находятся в разительном противоречии с его же старыми утверждениями и делают совершенно необъяснимым факт молчания Дрейфуса об Эстерхази. Почему тот ни разу не указал на Эстерхази как на автора бордеро?

Следователи никак не могли найти ни у Дрейфуса, ни у его близких редкую бумагу пеллюр, на которой написано бордеро. Эстерхази пытался обыграть факт использования столь редкой бумаги в свою пользу («…считаю необходимым заметить, что оно написано на калькированной бумаге, обыкновенно на калькированной бумаге не пишут»[110]), пока не были найдены письма Эстерхази, написанные в середине августа 1894 года (время написания бордеро) именно на калькированной бумаге пеллюр: «Я получил Ваше письмо по возвращении из Шалонского лагеря, где я провел две недели»[111].

Эстерхази проявлял странное любопытство к другим родам войск, и особенно к артиллерии. Как мы помним, в бордеро перечисляются некоторые документы, относящиеся к артиллерии. Имелись показания многих офицеров, заметивших это. Один из них говорил о маневрах в Шалонском лагере: «В числе высших офицеров находился майор Вальсен Эстерхази, принадлежавший к третьему корпусу. Я заметил его как человека с живым умом, очень любознательного в деле чужого оружия и задающего многочисленные вопросы о материальной стороне артиллерийской службы»[112].

Панический визит Эстерхази в немецкое посольство к Шварцкоппену не остался незамеченным, и он давал совершенно невразумительные объяснения причин этого визита.

Свидетельства об измене Эстерхази буквально носились в воздухе. Депутат Ж. Рош клятвенно, под присягой, рассказал о любопытном разговоре, который произошел у него с военным министром Билло. Эстерхази в 1896 году активно рвался в Генеральный штаб, и Рош, давно с ним связанный, пытался ему в этом помочь: «Министр, показав досье, дал мне понять весьма точным образом, что я не должен заниматься Эстерхази не только по поводу его частных дел, но и по причинам более решительным. Манера, с которой он говорил, указывала ясно, что дело идет о самом тяжком подозрении, какое может пасть на француза. С того времени я прекратил с Эстерхази всякие отношения»[113].

Позднее, в декабре 1898 года, станет известно заявление генерала Г. де Галиффе о словах его друга, бывшего английского атташе во Франции генерала Талбота: «Во время всей моей службы во Франции я не был знаком с Эстерхази, но я удивлен, видя его на свободе, потому что мы, военные атташе во Франции, знаем, что за один или два билета в тысячу франков Эстерхази доставлял сведения, которые мы не могли добыть прямо в министерстве»[114]. Да и сам Эстерхази в письме президенту республики в слегка завуалированной форме признается в предательстве: «По требованию полковника Сандерра, которого я знал еще в Тунисе и бывшего в то время начальником разведывательной службы, я в течение 18 месяцев с 1894 по 1895 год имел с одним иностранным агентом сношения, о которых я сообщил бы Вам, если б меня освободили от профессиональной тайны. <…> Это были сношения, полезные для моей страны, я старался противодействовать проискам агента А и для того, с согласия полковника Сандерра, я выдавал ему документы более или менее конфиденциальные»[115].

Несмотря на все это, обвинительное заключение против Эстерхази превратилось в панегирик этой «невинно оклеветанной личности».

Несмотря на все это, судьи, пробыв в совещательной комнате всего три минуты, вынесли ему оправдательный приговор.

Несмотря на все это, военный караул отдал ему честь, а герцог Орлеанский заключил его в свои объятия.

Несмотря на все это, многочисленные толпы носили его на руках по улицам. В этом публичном чествовании предателя, люто ненавидящего Францию, чувствовалось что-то болезненно-противоестественное. Во Франции явно было не все в порядке.

11 января, в день оправдания Эстерхази, антидрейфусары, а ими в это время были почти все граждане Франции, торжествовали победу.

Две Франции

Письмо Золя

Но проходит всего один день, и происходит событие, сыгравшее основную роль в борьбе за пересмотр дела. В этот день газета L'Aurore напечатала знаменитое письмо Золя «Я обвиняю».

«…Военный суд только что, по приказанию, осмелился оправдать какого-то Эстерхази – пощечина, какой угодно правде, всякой справедливости.

…Дело начинается только с сегодняшнего дня: только с сегодняшнего дня взаимные отношения определились, с одной стороны, виновные, не желающие, чтобы правда восторжествовала, с другой стороны, люди, которые пожертвуют жизнью, лишь бы она восторжествовала.

Я обвиняю полковника Пати де Клама в том, что он был виновником судебной ошибки, может быть, бессознательно, и в том, что потом он защищал свой поступок в течение трех лет, прибегая к самым нелепым и преступным махинациям.

Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он был соучастником… в одной из самых ужасных несправедливостей, совершенных в наш век.

Я обвиняю генерала Билло в том, что, имея в руках все доказательства невиновности Дрейфуса, он их скрыл, совершив преступление против справедливости, с политическими целями и с тем, чтобы спасти Генштаб.

Я обвиняю генерала Буадаффра и генерала Гонза в том, что они упорствовали в этом преступлении.

Я обвиняю генерала Пелье и полковника Равари в том, что они вели неправильное следствие, то есть следствие неслыханного пристрастия, пример которого мы видели в отчете второго из этих лиц.

Я обвиняю трех экспертов: господ Бельмоа, Варикара, Конара в том, что они представили лживые и мошеннические отчеты, если только медицинское освидетельствование не обнаружит, что они больны извращением зрения.

Я обвиняю военное министерство в том, что оно затеяло в печати и, в частности, в газетах "L'Eclair" и "Echo de Paris" настоящую шулерскую кампанию с целью обмануть общественное мнение и скрыть свою ошибку.

…Я, наконец, обвиняю первый Военный совет в том, что он нарушил справедливость, осуждая обвиняемого на основании тайного документа, и обвиняю второй Военный совет в том, что он скрыл эту несправедливость по приказу начальства, совершая, в свою очередь, юридическое преступление, оправдывая заведомого преступника.

…У меня есть одно желание – желание, чтобы, наконец, был пролит свет во имя человечества, которое пострадало и которое имеет право на счастье. Мой страстный протест есть только право моей души, пусть, кто осмелится, привлечет меня к суду, и пусть суд будет гласным. Я жду…»[116].

Суд над Э. Золя не заставил себя долго ждать, и впечатление от него было громадное. Дело Дрейфуса на самом деле началось с письма Золя. На смену нескольким десяткам людей, борющихся за пересмотр дела, приходит все усиливающееся движение дрейфусаров. Но сейчас мы отвлечемся от борьбы, раздирающей Францию на части в 1898 году, и вернемся к событиям осени 1894 года. Что же собой представляло на самом деле бордеро?

Кто автор бордеро?

Есть два ответа на этот вопрос.

Бордеро – или перехваченное французской разведкой шпионское донесение Эстерхази, или – составленный во французском Генштабе документ с далеко идущими провокационными целями.

Большинство историков считают, что, по крайней мере первоначально, в момент получения бордеро, генералы не знали, кто его автор, и, увлекаемые антисемитскими настроениями, приписали авторство Дрейфусу, а потом уже, когда все факты были налицо, изо всех сил старались спасти свою честь и честь Генерального штаба и не признаваться в ошибках.

Другие излагают обе версии, не отдавая предпочтения ни одной из них.

Я попытаюсь доказать, что с самого начала была затеяна провокация Генштаба для того, чтобы избавиться от единственного еврея-офицера в Генштабе, а если удастся – очистить французскую армию от евреев-офицеров.

Вначале давайте предоставим слово основным участникам событий.

Немецкий военный атташе Шварцкоппен. В своих воспоминаниях, изданных через много лет после его смерти, Шварцкоппен утверждал, что никогда не видел бордеро. Он писал, что его не было в Париже с 29 сентября по 9 октября 1894 года, то есть, когда мадам Бастиан выкрала этот документ, следовательно, он никак не мог отправить его в корзину для мусора. Историки проверили этот факт, он оказался документально подтвержден. Шварцкоппен, возможно, не хочет признаваться даже через много лет, что немецкое посольство в Париже занималось шпионажем. Но он черным по белому пишет, как 30 июля 1894 года к нему явился майор Эстерхази и предложил свои услуги в качестве платного агента. Сообщив об этом предложении в Берлин, полковник получил 26 июня приказ продолжать переговоры. Уже 13 августа Эстерхази получил свое первое жалованье на новом месте – 1000 франков[117] за доставленные ценные документы. По свидетельству Шварцкоппена, Эстерхази работал на новом месте в течение трех лет, поставляя различные сведения.

Может быть, ему не хочется признаваться в такой непростительной для опытного разведчика ошибке, как брошенные в корзину для мусора клочки ценного документа? Но в тех же мемуарах он признает подлинность «голубой телеграммы», добытой таким же путем.

Другой важный свидетель – это Эстерхази. В сентябре 1898 года он бежит в Лондон (об этом ниже) и там откровенно рассказывает о многих обстоятельствах дела. Он пишет: «Бордеро не поступило в разведывательное бюро разорванным на несколько клочков, как это говорилось. Эта басня о бордеро, разорванном на несколько клочков, была придумана с целью придать вероятность другой басне, а именно той, что бордеро было обнаружено в корзине иностранного военного атташе. Бордеро попало в разведывательное бюро отнюдь не из корзины, а совершенно иным путем»[118]. И дальше Эстерхази заявил, что он написал бордеро по указанию полковника Сандерра; об этом знал и Анри.

На мой взгляд, организатором этой истории был человек, предпочитавший стоять за кулисами и выдвигающий на первый план людей типа Пати де Клама и Анри – военный министр Мерсье. Один из современников так описывал его облик: «Этот человек с морщинистым лицом и маленькими черными глазами под тяжелыми свинцовыми веками очень напоминал старую пантеру, притворяющуюся спящей, но в действительности не спускающую глаз с добычи»[119]. В 1894 году генерал Мерсье был лично заинтересован в чем-нибудь наподобие дела Дрейфуса для того, чтобы поднять свою сильно пошатнувшуюся популярность, а замыслы у Мерсье были обширные. Он метил в президенты республики. Правые круги, а именно они в это время задавали тон в республике, были возмущены левыми, как им казалось, взглядами военного министра. Вдобавок к этому его жена была протестанткой. В то время во Франции это было хуже, чем быть еврейкой. Вся пресса в крайне резкой форме критиковала военного министра за неудачные операции на Мадагаскаре, и он со страхом ждал открытия парламентской сессии.

После осуждения Дрейфуса все изменилось как по мановению волшебной палочки. Мерсье стал любимцем правых и клерикальных газет, да и левая пресса запела ему дифирамбы: «…Он противостоял страшному давлению продажных политиков и крупных финансистов»[120]. Так писала о нем газета Жореса. Эта мгновенно возникшая популярность позволила ему выставить свою кандидатуру на пост президента республики, правда, безуспешно.

То, что провокация была затеяна генералами, объясняет их поведение во время суда над Эстерхази. Абсолютно очевидно, что Эстерхази – автор бордеро, и многое указывает на то, что он немецкий шпион. Помимо всех тех данных, о которых я уже писал, были известны и другие, поступившие, например, по дипломатическим каналам. Один из руководящих работников министерства иностранных дел М. Палеолог, отвечая на вопрос, имел ли он сведения об Эстерхази, сказал: «Единственно существующий документ есть телеграмма посланника республики в Риме, от прошлой осени (1897 год – Л. П.). И согласно ей, по сведениям, которые нельзя проверить, Эстерхази за последние годы получил от некой иностранной державы сумму в 200 000 франков и очень недавно сумму в 80 000 франков (я не ручаюсь за свою память в отношении точности этих цифр.). Телеграмма, о которой идет речь, была немедленно передана в военное министерство.

Вопрос: известно ли господину Палеологу о том, посылал ли Эстерхази в Германию сведения, касающиеся национальной обороны?

Ответ: Один иностранец, имени которого я не могу назвать и за честность которого я не ручаюсь, но который занимает положение, дающее ему возможность быть хорошо осведомленным, подтвердил недавно одному из наших коллег, который имел право выслушивать подобные сообщения, что якобы в военном министерстве в Берлине существует около 225 документов, доставленных Эстерхази»[121].

Если бы генералы просто ошиблись, то теперь было самое время в этой ошибке признаться, свалив всю вину на Эстерхази, а также на Анри и Пати де Клама, прикрывшись рассуждениями о чести армии и безопасности. Именно к этому их еще в 1896 году призывал Пикар. Но они не только позорят себя перед всем миром, поднимая на щит стопроцентного предателя Эстерхази, но позволяют последнему угрожать им бегством за границу и правдивым рассказом там о деле Дрейфуса. Подобное поведение объясняется только тем, что Генштабу есть чего бояться, что генералы очень опасаются разоблачения Эстерхази (а мы помним, какие разоблачения он сделал в Лондоне). Если бы Эстерхази сам написал это бордеро, он должен был униженно просить генералов о помощи, а не разговаривать с ними в приказном порядке. Если бы Генеральный штаб на самом деле получил это бордеро в немецком посольстве и без всяких на то оснований приписал его Дрейфусу, то сомнительно, чтобы офицеры и генералы Генштаба решились превратить свое учреждение в крупнейший во Франции центр по подделке документов. Это же уголовное преступление! Совсем другое дело – совершать эти преступления, прикрывая другое уголовное преступление (фабрикацию бордеро). А о том, что этим занимался не только один Анри, говорит все поведение Анри после того, как от него решили избавиться, и особенно его загадочная смерть. По дороге в тюрьму Анри сказал сопровождающему его офицеру: «Какое несчастье, что я встретил на своем пути таких негодяев. Они – причина всех моих несчастий»[122]. В тот же день в тюремной камере он пишет письмо жене: «Я вижу, что все, кроме тебя, отреклись от меня, и вместе с тем ты знаешь, в чьих интересах я действовал»[123]. Генералы испуганы, что он может рассказать слишком много и… на следующий день после ареста, в 15 часов, к нему в камеру пришел один из офицеров Генштаба и оставался там до 16 часов. Покидая тюрьму, он сказал надзирателю: «Не беспокойте полковника, он пишет доклад»[124]. В 17 часов дежурный офицер обнаружил в камере труп Анри с перерезанным горлом. Его вдова сказала журналистам, бравшим у нее интервью, что историкам не добраться до истины из-за отсутствия необходимых документов. Видимо, генералы убрали свидетеля, который слишком много знал о действительных авторах бордеро и фальшивок. Это понимали и современники. Пикар, возможно, спас себе жизнь, сказав, что если и его найдут в камере с перерезанным горлом, то пускай не думают, что он покончил жизнь самоубийством. «Люди, подобные мне, самоубийством не кончают»[125].

У самого Эстерхази было слишком много причин, чтобы принять участие в этой провокации. Она укрепляла его связи с контрразведкой и самыми верхами французской армии, что выгодно для любого шпиона, отвлекала внимание от поисков предателя, каким был он сам. В случае же разоблачения его шпионской деятельности это позволяло держать за горло генералов, грозя оглаской, и избегать ареста. Именно так, как мы видели выше, он поступал. Помимо этого, ему, видимо, было заплачено за написание текста бордеро, а Эстерхази вечно нуждался в деньгах и добывал их где угодно. И, без сомнения, это бордеро не могло помешать его нанимателям-немцам.

Представить документальные доказательства провокации генералов, видимо, не удастся никогда. Все приказы передавались устно, и они этим воспользовались, устраивая суд над Золя (об этом ниже). Да и многое из того, что было, исчезло или оказалось исправленным. Английские историки, которые имели возможность работать во французских архивах, с удивлением увидели, что чья-то «заботливая рука» стерла в бумагах, написанных генералом Гонзом и другими, отдельные слова, а порой и целые фразы. А кое-каких документов, значащихся в некоторых парижских описях, вообще не удалось обнаружить[126].

Историков волновали и другие загадочные обстоятельства этого дела. Например, где Эстерхази добывал сведения, передаваемые Шварцкоппену. На этом очень любили останавливаться антидрейфусары. Во Франции выходят подробные исследования, авторы которых пытаются дать ответ на эти вопросы. Автор одного из них, А. Гийемин, в своей книге «Тайна Эстерхази» на сотнях страниц доказывает, что майор получал информацию от военного губернатора Парижа Сосье, любовница которого была женой немецкого шпиона Вейля[127]. Все это очень интересно читается, но – абсолютно не убедительно. Авторы этих книг забывают, что существует простой ответ на этот вопрос. Его дал еще в 1899 году прокурор кассационного суда Мано: «…разве в разведывательном бюро у него (Эстерхази) не было Анри, его друга, его вестовщика, того, кто сделал подлог 1896 года?! Кто знает, не сообщил ли он ему всех сведений без всякой задней мысли, даже не подозревая преступного употребления, которое сделает из них Эстерхази? Гипотеза – да, но гипотеза разумная! Этого достаточно»[128]. Пикар собрал много данных, касающихся долгов Эстерхази. Он не знал только одного. В одном случае должник выступил в роли кредитора. Он одолжил 6000 франков Анри и никогда не требовал возврата денег.

Погром!

Дело Дрейфуса – не только следующие друг за другом процессы Дрейфуса, Эстерхази, Золя, снова Дрейфуса, подделки Анри, заявления сторонников пересмотра. Дело Дрейфуса – это грандиозная битва, разделившая Францию на два лагеря. До письма Золя на стороне дрейфусаров – считанные единицы. Осенью 1897 года общественное мнение Франции взбудоражено новыми перипетиями дела Дрейфуса. Особенно – письмом на имя военного министра Матье Дрейфуса. Но ни одна из партий пока не выступает в защиту Дрейфуса. Все они стараются использовать в своих интересах взбудораженное общественное мнение.

Монархисты заявляют, что король не дал бы возможности изменникам поднимать голову; клерикалы и антисемиты требуют принятия строгих мер против евреев и протестантов, которые стремятся погубить «старинную дочь католической церкви – Францию». Умеренные республиканцы видят в агитации друзей Дрейфуса заговор с целью подорвать влияние армии. Радикалы обвиняют друзей Ж. Мелина (премьер-министра) в заигрывании с богатой еврейской буржуазией. Социалисты возмущены тем, что из-за офицера-биржевика поднимается столько шума; анархисты нападают на армию, генералы которой защищают иезуитов, а не интересы отечества.

Несмотря на то, что антисемитские нападки в газетах усиливаются день ото дня и еврейский вопрос обсуждается во всех уголках Франции и во всех слоях французского общества, улица была свободна от антисемитских эксцессов. Напуганные деятельностью сторонников пересмотра, антидрейфусары хотят утопить любое их действие в мутной воде национализма и шовинизма. Самое удобное средство для этого – новый бешеный взрыв антисемитской истерии.

Антисемиты начинают кричать, что в Европе организован тайный еврейский синдикат, который хочет вызвать во Франции междоусобную войну, скомпрометировать Генштаб, устроить Франции новый Седан. При криках: «Да здравствует армия!», «Долой жидов!» по всей стране происходят еврейские погромы, особо кровавый характер они носят в Алжире. Начавшись с небольшого инцидента в городе Константе, они распространяются на все города и деревни Алжира, в которых проживают евреи. Толпы французов и арабов громят еврейские магазины и лавочки, сжигают синагоги. Десятки евреев ранены. Власти ничего не предпринимают для обуздания погромщиков. Наоборот, мэр города Алжира М. Режи требует: «Окропить дерево свободы кровью евреев»[129]. Алжирские антисемиты, возглавляющие муниципалитеты всех городов Алжира, требуют изгнания евреев из Алжира в двадцать четыре часа и конфискации в пользу государства всего их имущества. Они заявляют, что если этого не произойдет, то они разрубят каждого еврея надвое, при этом острят, что евреям такая перспектива должна понравиться: «…таким образом, еврейское население удвоится»[130]. Робкие попытки правительства подавить беспорядки, назначив генерал-губернатором Алжира Л. Лепина, ни к чему не привели, так как антисемиты выступили против него, и он был немедленно отозван. Следующая волна погромов прокатилась по Франции и Алжиру сразу же после опубликования 13 января 1898 года в газете L'Aurore письма Золя «Я обвиняю». Нападение было хорошо подготовлено и началось по всей стране в один и тот же день. Погромы произошли в Париже, Нанте, Бордо, Марселе, Ла-Рошели, Ангулеме и десятках других городах, всюду, где проживало хотя бы десять евреев. В Париже антисемитские толпы, в большинстве своем состоящие из студентов, после бурного митинга в Латинском квартале начинают громить еврейские лавочки и магазины, избивать всех встречающихся им евреев. В Нанте в погроме принимают участие солдаты местного гарнизона. В Бордо разрушены все имеющиеся там магазины. В Алжире погром длится несколько дней. В то же время, как по всей Франции избивают евреев, «свободомыслящий республиканец» Дени требует от французского правительства изгнать евреев из различных областей Франции для того, чтобы «защитить французское общество от вторжения чужой расы»[131].

В салонах буржуазии и знати ведутся кровожадные разговоры: «Разорвать евреев на куски», «Рейнака нужно сварить живьем», «Евреев следует сварить в масле или заколоть до смерти иглами», «Их нужно обрезать до шеи»… Вслед за салонными беседами следуют конкретные предложения. Довольно большая группа офицеров предлагает испытать новый тип пушки на ста тысячах французских евреев[132].

Антисемитская лига резко увеличивает свою численность и становится массовой организацией. Ее основной руководитель – разорившийся лавочник и бывший полицейский осведомитель Жюль Герен. Ему удалось превратить орущие толпы в военизированные группы с железной дисциплиной и культом вождей, а из мясников создать отборные отряды. Все это очень напоминает будущую Германию. Штаб-квартира в форте Шаброль – здание, оснащенное по последнему эталону тогдашней техники. Железные стены, всюду электрические звонки и налаженная система сигнализации, чугунные решетки, двери, покрытые листами железа. Отборные отряды мясников круглосуточно несут дежурство.

Антисемитские военизированные группы позаботились, чтобы ни один протест дрейфусаров, ни один их митинг не проходил без последствий. После каждой статьи Золя у него в доме выбивали стекла. Во время суда над Золя вокруг здания бесновались многотысячные толпы, орущие: «Смерть жидам!», «Долой Золя!» По мнению всех очевидцев, присутствующих на процессе, если бы Золя был оправдан, он не вышел бы живым из помещения суда. Но, несмотря на приговор – три года тюрьмы, беснующиеся толпы опрокинули карету писателя, и он уцелел лишь случайно. Престарелого сенатора Шерер-Кестнера избили прямо на улице. Аудитории университета в Реймсе были разгромлены полностью после того, как пять профессоров высказались за пересмотр дела Дрейфуса. Все очевидцы отмечают, что полиция была на стороне антидрейфусаров и зачастую объединялась с ними.

Вообще, все люди, пережившие дело Дрейфуса, сравнивают свое состояние с состоянием людей во время войны или революции как по важности поставленных на карту вопросов, так и по непосредственной опасности, которую они ощущали. Хотя дрейфусарам-христианам тоже доставалось, но в первую очередь нападения были направлены против евреев, независимо от того, были ли они активными дрейфусарами, или стояли в стороне от борьбы.

Лагерь дрейфусаров начал складываться как политическое движение в ноябре 1897 года, когда на сторону борцов за пересмотр встал Клемансо, а вместе с ним влиятельная часть радикальной партии, но особенно он усилился после письма Золя в начале 1898 года, когда к дрейфусарам примкнула часть социалистов во главе с Жоресом, и все больше представителей интеллигенции начали выступать как сторонники Дрейфуса. В дальнейшем, после все новых и новых перипетий дела и скандалов, связанных с антидрейфусарами (например, разоблачения фальшивок Анри), на сторону борцов за пересмотр дела становится часть либеральных республиканцев. На стороне антидрей-фусаров – монархические и клерикальные круги, следовательно, вся верующая Франция, правые республиканцы и республиканский центр. До 1900 года у них – подавляющее большинство в стране. Они господствуют на улицах. Не случайно все митинги дрейфусаров заканчиваются кровавыми столкновениями. Армия, за исключением небольшого количества здравомыслящих офицеров, полностью на стороне антидрейфусаров. Когда после «самоубийства» Анри из этого подделывателя документов стали делать национального героя и по всей Франции начали собирать деньги на мемориал Анри, то в этом «патриотическом мероприятии» приняло участие свыше тысячи офицеров, находящихся на действительной военной службе, во главе с генералом Мерсье. Поражает участие в этой шовинистической демонстрации большого количества представителей интеллигенции, в том числе людей, кому Франция обязана своей славой, например, Поля Валери, приславшего три франка, но с припиской «Не без колебаний»[133], и большого числа евреев.

Вообще, армейское руководство было истинным организатором всей кампании антидрейфусаров, включая и еврейские погромы. Генштаб давал указания Дрюмону и главарю лиги антисемитов Герену, а те пускали в ход свои банды. Генштаб все больше и больше оправдывал название, так метко данное ему Жоржем Клемансо: «разбойничий притон».

А как относилась к делу Дрейфуса партия, которой усиление клерикально-феодальных кругов и установление военной диктатуры угрожало больше всего, – социалистическая?

«Смыть всю грязь Израиля»

В 1895–1897 годах позиция социалистической партии мало чем отличалась от позиции правых кругов. Как я уже писал, речи Жореса в парламенте вызывали одобрение Дрюмона и националистов, социалистические газеты обвиняли таких дрейфусаров, как Бернар Лазар, что они состоят на жаловании у Ротшильдов, а правительство Мелина, изо всех сил сопротивляющееся пересмотру, было обвинено в заигрывании с богатой еврейской буржуазией. Но в начале 1898 года, после письма Золя, когда стало очевидно, что Дрейфус невиновен, а военщина, напуганная возможностью пересмотра дела, готова на все, даже на военный переворот, в отношении социалистической партии к делу Дрейфуса произошли определенные перемены.

13 января 1898 года депутаты-социалисты собрались в одном из малых залов Бурбонского дворца – месте заседания парламента, чтобы выработать свою линию в отношении дела Дрейфуса. Но единой линии выработать не удалось. Часть депутатов во главе с А. Мильераном и Р. Вивиани решительно выступила против вмешательства в дело, Мильеран обосновывал свою позицию следующим образом: «Это опасный вопрос, нам не следует вмешиваться. Если бы у нас были год или два до всеобщих выборов, мы могли бы рассмотреть его по существу и решить, исходя из интересов партии, вмешиваться или нет. Но ведь мы накануне избирательной кампании, и вмешательство в это темное и опасное дело может подорвать наши шансы на выборах»[134].

Против такого «шкурного» подхода, когда ради получения лишних голосов на выборах партия отказывается от своих основных принципов, выступил руководитель социалистической партии Ж. Гед. Задыхаясь от ярости, он бросился к окну и, распахнув его, воскликнул: «Письмо Золя – это самый крупный революционный акт нашей эпохи! Для вас главное – сохранить ваши места в парламенте. Но если использование пролетариатом всеобщего избирательного права превратится лишь в вопрос переизбрания в вопрос сохранения мандатов, то лучше вообще отказаться от парламентской тактики и перейти исключительно к революционным действиям»[135].

Его поддержал другой вождь социалистов, самая яркая фигура социалистической партии Ж. Жорес: «Бывают моменты, когда в интересах самого пролетариата помешать окончательной интеллектуальной и моральной деградации буржуазии. Когда какая-то часть буржуазии выступает против всех сил реакции, когда она пытается восстановить справедливость и раскрыть правду, то долг пролетариата не оставаться нейтральным, а идти на стороне страдающей истины, ответить на призыв человечества»[136].

Как видно из этих дебатов, ни та, ни другая сторона имени Дрейфуса вообще не произносят. Они руководствуются личными интересами и страхом потерять парламентские мандаты или, в некоторых случаях, стратегией борьбы пролетариата.

Жорес и группа социалистов, идущая за ним, начинают играть ведущую роль в движении дрейфусаров. В своих статьях и блестящих речах лучший оратор Франции наносит страшные удары своим противникам. Особенно достается военщине. В речи на процессе Золя Жорес заявил: «В его лице преследуют человека, написавшего "Углекопа" и "Лурд" – человека, желающего рассеять атмосферу безответственности, окружающую Генштаб, в которой, хотя и бессознательно, готовятся будущие поражения»[137]. За такое обвинение генералы были готовы разорвать Жореса на части. В мае 1898 года во Франции происходят парламентские выборы. Дрейфусары обвиняются во всех смертных грехах. Какими методами велась эта кампания, показывают плакаты, которыми были оклеены все стены в городе Кармо, где выставил свою кандидатуру от социалистической партии Жорес: «Патриоты! Чтобы лучше подготовить иностранное вторжение, он проповедует солдатам недисциплинированность и ненависть к командирам. Преданный синдикату безродных евреев, он защищал Золя, который выступал за предателя Дрейфуса. Пробил час расплаты. Долой Жореса!»[138].

Выборы показали, что, несмотря на все факты, подавляющее большинство французов верит в виновность Дрейфуса. Все вожди дрейфусаров, такие как Рейнак, Жорес, забаллотированы. Ни один из сторонников пересмотра, в том числе и Гед, не был избран в новую палату. Зато впервые во французском парламенте появилась фракция антисемитов в составе 24 человек с Дрюмоном во главе. В июне 1898 года отношение вождя французских социалистов Геда к делу Дрейфуса изменилось на 180 градусов. Если раньше он еще до Жореса был сторонником пересмотра и участия социалистов в движении дрейфусаров, то теперь он требует, чтобы социалистическая партия ни в коем случае не вмешивалась в дело. Трудно сказать, что повлияло на Геда, видимо, все вместе. И поражение на парламентских выборах, хотя в целом социалисты в два раза увеличили число своих мандатов, а забаллотированы были только сторонники пересмотра. И влияние его более умеренных коллег, таких как Мильеран и Вивиани. И антисемитские традиции, которые были очень сильны во Французской социалистической партии. Нужно отметить, что социалисты других стран приветствовали и одобрили антисемитизм своих французских товарищей. Один из вождей мирового социалистического движения писал: «Я начинаю понимать французский антисемитизм, когда вижу, как эти евреи польского происхождения с немецкими фамилиями пробираются повсюду, присваивают себе все, повсюду вылезают вперед, вплоть до того, что создают общественное мнение города-светоча»[139]. Автором этих строк был Ф. Энгельс, значительно меньший антисемит, чем его ближайший друг и соратник К. Маркс.

24 июля 1898 года национальный совет Рабочей партии, несмотря на сопротивление Жореса, выступил со своим знаменитым позорным манифестом.

Все дело Дрейфуса этот манифест расценивает как борьбу двух фракций внутри класса буржуазии: «…в конвульсивной борьбе двух соперничающих фракций буржуазии все лицемерно и лживо»[140]. Говорилось о том, что они спорят из-за прибылей и власти. Манифест предупреждал, что клерикалы и монархисты хотят сделать антисемитизм орудием установления военной власти над республикой. В этом – главная опасность политического положения. О второй группе правящего класса говорилось следующее: «С другой стороны, еврейские капиталисты, после всех скандалов, которые их дискредитировали, нуждаются, чтобы сохранить свою часть добычи, в некоторой реабилитации. В связи с осуждением одного из их представителей они хотят доказать, что была совершена юридическая ошибка и грубое нарушение общественного права. Они стремятся, таким образом, путем реабилитации одного из представителей своего класса и в согласии со своими оппортунистическими союзниками, добиться косвенной реабилитации всей еврейской и панамской группы. Они хотели бы в этом фонтане смыть всю грязь Израиля. Точно так же, как клерикалы пытаются прикрыть патриотическим и национальным рвением свои подлые вожделения, оппортунисты и еврейство стремятся использовать политическое и моральное обновление, обращаясь к священному праву защиты, к законным гарантиям для каждого человека»[141].

Заканчивался этот документ следующими словами: «Пролетариям нечего делать в этой борьбе… Они могут только извне отмечать удары. Рабочая партия ни на минуту не даст столкнуть себя со своего собственного пути – прекратить войну и заблудиться, занявшись исправлением ошибок, касающихся отдельных личностей, которые будут исправлены тогда, когда будет уничтожена несправедливость вообще. Пусть те, кто жалуется на нарушение справедливости к одному из их класса, идут к социализму, который добивается осуществления справедливости для всех, а не социализму идти к ним и заниматься их частным спором… Пролетарии, не присоединяйтесь ни к одному из лагерей в этой буржуазной гражданской войне»[142].

Этот манифест ставит все точки над «i». Толпы погромщиков, избивающие на улицах ни в чем не повинных людей только за то, что они евреи, и генералы, идущие на одно уголовное преступление за другим и стремящиеся установить диктатуру, ставятся на одну доску с людьми, которые, невзирая ни на риск физической расправы, ни на судебный приговор, выступили в защиту невинного человека. Евреи, которым грозят страшные бедствия и которые, как мы увидим ниже, крайне робко выступают в свою защиту, оказывается, хотят использовать дело Дрейфуса, чтобы смыть «всю грязь Израиля». По логике этого документа, все нееврейские защитники Дрейфуса – агенты «еврейского синдиката». Непонятно, как Жорес и его сторонники согласились на этот манифест, ведь получалось, что они помогают еврейской буржуазии смыть «всю грязь Израиля».

После этой резолюции уже не должно удивлять поведение Геда и его сторонников, которые на всех последующих этапах дела предпочитали стоять в стороне. Подавляющее большинство рабочих, увлеченных антисемитской, а иногда и милитаристической пропагандой, шли за Гедом. Последователи Жореса – это в первую очередь интеллигенты в составе социалистической партии. Среди них наиболее активно вели себя студенческие группы, состоявшие в основном из студентов Нормальной школы. Во главе них стоял талантливый французский поэт Ш. Пеги – руководитель дрейфусарских боевых групп во время уличных схваток. Чувства этой молодежи резко отличались от настроений не только гедистов, но даже сторонников Жореса. Они не хотели извлекать из дела Дрейфуса никакой популярности ни для себя, ни для своей партии, ни для своего класса. Они бросились в бой за попранную справедливость. Для них это было возрождением боевых республиканских традиций, неким продолжением традиций революционных войн. Пеги писал: «Не только мы были героями, но дело Дрейфуса нельзя понять иначе, как именно потребность в героизме, которая время от времени охватывает наш народ… потребность в героизме, которая тогда охватила все наше поколение»[143]. Социализм был для этих людей своего рода символом их наивных мечтаний о справедливости. Символом высшей справедливости.

Другим руководителем этой молодежи был Ж. Сорель. Кампания за реабилитацию Дрейфуса казалась ему осуществлением «юридического социализма»[144]. Поэтому первый крупный компромисс, на который пошли вожди дрейфусаров – согласие на помилование Дрейфуса вместо борьбы за третий военный суд – вызвал у них глубокое разочарование как в самом социализме, так и в его вожде Жоресе. Тесно связанный с этими кругами Б. Лазар писал: «Дрейфус провел перед военным судом всю жизнь. Но нужно, чтобы он был оправдан, как всякий человек»[145]. Во время дела Дрейфуса Пеги, близкий друг Жореса, для которого Жорес был кумиром, после окончания дела так писал о нем: «…Жорес представился чем-то вроде профессора, посланного в политику, но не бывшего политиканом, интеллигента, философа, который работал, который знал, как работать. Он казался как раз фигурой не политика, а человека, который как бы уполномочен представлять нас в политической жизни. В действительности же это был политикан, который только представлялся профессором, интеллигентом, человеком работающим, одним из наших. Это – человек сделок и величайший притворщик из всех, кого я знаю»[146].

Но это произойдет в будущем, а пока Жорес продолжает свою решительную борьбу за пересмотр дела. 7 июля 1898 года в парламенте выступает новый военный министр Г. Кавеньяк. Он уверяет парламент в абсолютных доказательствах вины Дрейфуса, используя очередную партию сфабрикованных Анри фальшивок. Почти все дрейфусары явно приуныли, за исключением Пикара и Жореса. В тот же вечер Жорес успокаивает дрейфусаров: «Только сейчас около палаты мне пришлось поспорить с группой наших товарищей: они заклинали меня прекратить кампанию; они воображают, что все кончено. <…> Ну, так вот, я вас уверяю, что аргументы фальшивые, в них чувствуется ложь, от них воняет ложью. Это глупые фальшивки, сфабрикованные для маскировки лжи»[147].

На следующий день в газете Petite Republique появилась первая статья Жореса из большой серии, составившей позже книгу «Доказательства». «Источником этих, несомненно, ложных документов является канцелярия военного министерства. Именно там находится гнездо гадюки»[148].

Благодаря его речам и статьям популярность Жореса все увеличивается. Рабочие массы, напуганные угрозой военной диктатуры, начинают принимать участие в митингах дрейфусаров. С лета 1899 года антидрейфусары перестают господствовать на улицах. Но Гед неумолим. Напрасно его ближайший помощник П. Лафарг, испуганный успехами Жореса, умоляет Геда вмешаться в дело Дрейфуса: «…партия социалистического действия, которая не действует, кончает самоубийством. Вот к чему мы пришли. И между тем дело Дрейфуса могло бы способствовать социализму еще больше, чем Панама»[149].

Но на все требования вмешаться, исходящие как от его сторонников во Франции, так и от его друзей-социалистов за рубежом, Гед отвечал с холодной усмешкой: «Будет время, когда вспомнят, что социализм имел своей целью освобождение некоего капитана Генерального штаба, а не освобождение пролетариата»[150]. Гед не только не участвовал сам, но и запрещал своим сторонникам участвовать в движении дрейфусаров и всячески старался помешать в этом Жоресу. Под его влиянием Жоресу пришлось отказаться от некоторых выступлений на стороне дрейфусаров.

Против Жореса выступают не только гедисты, против него и многие умеренные члены социалистической партии во главе с А. Мильераном. Они присоединятся к дрейфусарам в самый последний момент, когда будет очевидна их победа, а пока они готовы буквально силой не дать Жоресу говорить, трясясь от страха за свои депутатские мандаты. Жорес с горечью вспоминал: «С врагами и противниками не так уж трудно, другое дело друзья. Вы не можете себе представить, до какой степени я измучен. Они готовы сожрать меня, ведь все они боятся, что их не переизберут. Они отрывают полы моего пиджака, чтобы помешать мне подняться на трибуну»[151]. Напрасно он призывает их быть не только социалистами, но и людьми: «Не противореча нашим принципам и классовой борьбе, мы можем прислушиваться к голосу нашей жалости. И в революционной борьбе мы можем сохранить человеческое сострадание. Чтобы оставаться в пределах социализма, не требуется бежать за пределы человечества»[152].

Всё было напрасно. Среди руководства социалистической партии Жорес одинок. Руководство партии социалистов согласилось на массовые выступления только летом 1899 года после попыток государственного переворота, предпринятого антисемитскими бандами во главе с Деруледом, но и в этот момент согласие было обусловлено массой оговорок. Только в 1900 году социалистическая партия выступила с резолюцией, осуждающей антисемитизм, когда все уже было кончено. А судьба невинно пострадавшего человека и его народа никогда их не интересовала. Гед прямо писал: «Законы и честь – это просто слова»[153].

Нужно сказать, что руководители социалистов во всем мире внимательно следили за делом Дрейфуса и поведением социалистической партии во время этого дела. Большинство из них резко порицало Геда и его тактику и приветствовало действия Жореса. Особенно – социалисты еврейского происхождения. Но и они не были озабочены ни судьбой Дрейфуса, ни судьбой французского еврейства, ни попранной справедливостью. Их беспокоили престиж социалистической партии и ее интересы. К. Каутский писал Жоресу: «Я пользуюсь случаем, чтобы выразить глубочайшее восхищение Вашим поведением, которым Вы спасли честь французского социализма в деле Дрейфуса. Я не могу себе представить более гибельную позицию для борющегося класса, чем нейтральность во время кризиса, который потряс всю нацию, более непростительную ошибку демократов, чем нерешительность перед лицом военщины»[154]. С этим перекликаются слова Розы Люксембург: «Жорес был прав. Дело Дрейфуса пробудило все скрытые силы реакции во Франции. Старый враг рабочего класса милитаризм стоял совершенно разоблаченный, нужно было направить все копья против его груди. Рабочее движение впервые было призвано выиграть великое политическое сражение. Жорес и его друзья впервые повели его в бой и этим открыли новую страницу в истории французского социализма. Остается бесспорным тот чрезвычайно горестный факт, что рабочая и социально-революционная партия держались в стороне вместо того, чтобы стать во главе движения и определить этим его направление»[155].

Но были социалисты, оправдавшие Геда и даже выражавшие сомнение в невиновности Дрейфуса. К ним принадлежал В. Либкнехт. Он опубликовал о деле Дрейфуса статью в венском журнале, и французские антисемиты, как писал ему Лафарг, «…набросились на Вашу статью, как на манну небесную»[156].

Таким образом, можно сделать вывод, что отношение социалистов к делу Дрейфуса было более чем сдержанным, и особой роли в движении дрейфусаров они не сыграли.

А как вели себя те, против кого дело Дрейфуса было непосредственно направлено, кому успех его инициаторов грозил страшными бедствиями, включая изгнание из Франции и физическое уничтожение – французские евреи?

Французские евреи во время дела Дрейфуса

Дело Дрейфуса совершенно ошеломило французских евреев, и они оказались к нему абсолютно не готовыми. Как уже писалось, дело Майера вселило в них уверенность в благоприятной реакции французского общественного мнения, и никакие нападки на них в связи с «панамским скандалом» не могли ее поколебать.

И вдруг – приговор военного суда в отношении Дрейфуса. Мы знаем, как на него реагировали семьи Дрейфусов и Годемаров, а также небольшая группа еврейских интеллектуалов. Но большинство французских евреев, загипнотизированных престижем военного суда, поверило в виновность Дрейфуса. Один английский историк хорошо описывал настроение французских евреев в 1895 году: «Они не говорили о деле между собой. Они не только не обсуждали, но тщательно избегали его упоминания. Еврейскую общину постигло огромное несчастье, его надо переварить молча, пока время и молчание не сотрут все из памяти»[157].

Однако часть французского еврейства, никак не отвечая на бешеную антисемитскую кампанию, хотя бы не поливала грязью несчастного человека. Орган французского еврейства писал: «Если бы нас не обязывали к молчанию причины, вытекающие из траура двух семей, то тогда бы мы обязывались к молчанию тем опасным положением, в которое ужасная антисемитская кампания поставила не только еврейское меньшинство, но и все меньшинства»[158]. Другая же часть евреев, надеясь избежать нападок, набрасывалась на несчастного экс-капитана хуже поклонников Дрюмона. В еврейской газете публицист Арон Зингер требовал, что раз стал вопрос об измене, то к Дрейфусу не должно быть проявлено милосердия. Пусть во Франции нет смертной казни, такое страшное преступление можно карать только смертью, той, какая была принята у древних евреев, причем первый камень должен бросить главный раввин Франции[159]. Еврейские публицисты требовали от рядовых членов общины «…показать уважение к решению военного суда»[160], «…избежать обсуждения; отрезать Дрейфуса от еврейской общины»[161]. В 1895–1896 годах большинство евреев Франции согласны с ними. Они молчат о деле Дрейфуса. Приговор военного суда священен. Один из французских еврейских журналов писал: «Именно они (антисемиты. – Л. П.), которые сохраняют сомнения и колебания относительно решения, и именно они, бесконечно обсуждая, в итоге компрометируют работу самого правосудия»[162].

А на многочисленные нападки антисемитов, обвиняющих евреев во всех смертных грехах – от планов предать Францию Германии до употребления ритуальной крови – евреи отвечали, по выражению Рейнака, «молчанием презрения». Лазар с горечью писал об этом: «Имеется огромное количество евреев, которые сохранили печальную привычку от старых преследований – принимать удары и не протестовать. Склоняться и выжидать, пока не пройдет время»[163]. Лазар тщетно призывает их: «Им следует подняться, объединиться, не разрешая ни на минуту, чтобы их абсолютное право на жизнь было поставлено под сомнение, а вместо этого они не делают ничего»[164].

1897 год. Обстановка в стране все больше накаляется; евреи находятся в осажденной крепости, у которой нет стен, вот-вот должно произойти что-то страшное, и это происходит в 1898 году. Бешеный взрыв антисемитизма заставил французских евреев несколько по-иному оценить свое положение. Вся их выдержка, вся их преданность Франции им ничего не дали. Одна из двух французских еврейских газет меняет тактику. Ее главный редактор писал в эти дни: «Молчание в глазах даже самых интеллигентных людей часто сходит за допущение вины, презрение выглядит как удобный предлог, а если ложь постоянно повторяется, то в нее начинают верить и честные люди, особенно когда против нее постоянно не восстают»[165]. Он призывает евреев быть честными и отдавать себе отчет, что дело Дрейфуса касается каждого из них: «Нравится ли нам или нет, дело Дрейфуса глубоко нас касается. Оно ставит вопрос о самом главном для нас. Кто среди нас от него не пострадал? Кто среди нас может сказать, что оно не изменило его отношений с приверженцами других религий? Все мы не раз замечали, встречаясь с христианами, что разговор немедленно прерывается, как только касается дела Дрейфуса. Какой еврейский офицер или государственный служащий не думал о том, не помешает ли осуждение бьющего капитана его собственной карьере?!»[166]

Но активное участие широких слоев еврейства в движении дрейфусаров началось тогда же, когда и французы присоединились к нему, – после манифеста Золя. При этом евреи постоянно подчеркивали, что защищают не интересы несправедливо осужденного человека или избиваемых на улице евреев, а в первую очередь Франции, и не выделяются как организованная группа, а принадлежат к различным фракциям дрейфусаров. Активный участник этого движения Леви писал: «Пока речь шла только о Дрейфусе, я считал, что моим долгом было молчать. Дело невинного человека не могло бы выиграть от сплочения евреев, от того, что еврей пришел на помощь еврею, а, скорее, оно проиграло бы. Но вот сейчас, в 1898 году, молчание является трусостью, а протест – долгом»[167].

Французские евреи считали чем-то неприличным подчеркивать антисемитские корни этого дела и выступать в защиту Дрейфуса как пострадавшего еврея, разоблачать провокацию с далеко идущими последствиями. Они все время подчеркивали, что принимают участие в борьбе как французские граждане, защищая священные принципы Французской республики. Рейнак шел еще дальше и говорил: «Это мы защищаем честь армии»[168]. Евреи с удовольствием констатировали, что их в движении дрейфусаров в целом было немного. «Архив Израэлит» писал, что из 34 членов исполкома «Лиги прав человека» только трое были евреями: «Это достаточно указывает, что дело Дрейфуса абсолютно, ни в какой мере не является еврейским, а чисто гуманитарным»[169]. Организации и институты французских евреев также ничего не делали для борьбы с антисемитизмом, как и отдельные граждане. Возглавить французских евреев в их борьбе против антисемитизма должен был раввинат Франции. Но французские раввины показывают величайшую сдержанность перед лицом антисемитских нападок и не принимают практически никакого участия в борьбе за пересмотр. Главный раввин Франции Ц. Кан, как дальний родственник Дрейфуса, с самого начала дела убежден в его невиновности. Но в движении за пересмотр он совершенно не участвует, предпочитая скрытно действовать за кулисами. Главный раввин Франции был французским националистом: «От всего сердца я желаю нашей дорогой Франции, чтобы она не потеряла ни одну из своих славных традиций, которые снискали ей благодарность и любовь всего мира»[170]. В 1897 году он заявил, выступая перед еврейской аудиторией, что антисемитизм ослабел. Как мы знаем, Кан оказался плохим пророком, антисемитизм был на подъеме, но даже дикие погромы не могли подорвать его веру в «дорогую Францию». В 1899 году он утверждал, что Франция скоро проявит свой дух. Во время всех перипетий дела Дрейфуса он твердо хранил веру во Французскую республику и считал, что реабилитация Дрейфуса просто задерживается. Его вера во Францию простиралась так далеко, что даже в самые мрачные для евреев моменты этого дела он считал, что оно может быть полезным для евреев, послужит идее справедливости и национальной терпимости. Основой этой надежды была его вера в «…истинно французский дух – братский дух республики».

Возглавить французских евреев в их борьбе за пересмотр дела могла центральная консистория – руководящий орган французского еврейства. Единственное, что делали члены консистории во время дела – это встречались на заседаниях раз в неделю, вели многочисленные разговоры. Фактически консистория не сделала ничего, не заявила ни одного протеста. Некоторые историки объясняют это тем, что, будучи частью французской бюрократии, члены французской консистории предпочитали действовать бюрократическими методами, но ни я, ни другие исследователи не нашли никакого следа их бюрократических шагов. Да и о чем вообще можно говорить, если главу консистории барона Ротшильда прямо обвиняли в финансировании антисемитской прессы! Другим органом, который не только мог, но и просто обязан был взять на себя эту роль, являлся «Альянс» – организация, цель которой – оказание помощи евреям в странах, где они подвергаются преследованиям и дискриминации. Но и эта организация ничего не делала для борьбы с французским антисемитизмом. Свое бездействие руководство организации объясняло нежеланием ставить под угрозу свою деятельность за границей. Штаб-квартира этой организации находилась во Франции. Эта организация выпускала брошюры, в которых писала о нарушении прав евреев в разных странах. В отчете за 1897 год с удивлением отмечается, что в стране, распространившей на весь мир идеи равенства и братства, перестали соблюдаться права евреев и усиливался антисемитизм. Но в брошюре тут же оговаривается, что Франция остается страной, к которой евреи всего мира обращаются за примером равенства и терпимости, и что невероятно, чтобы она в отношении евреев допустила возврат к практике Средних веков. А когда на следующий год это произошло, то в годовом отчете в перечне ложных обвинений против евреев и антисемитских акций о Франции не говорится ни слова.

Могли бы попытаться возглавить борьбу за пересмотр французские евреи – депутаты парламента. Но этого не происходит. Они считали себя выразителями интересов французских избирателей, но никак не евреев. Один из французских еврейских органов так сформулировал их позиции: «Если верно, что якобинец министр не является министром-якобинцем, то еще вернее, что еврей-депутат никогда не бывает еврейским депутатом; не может быть и речи о еврейском депутате, как нет и еврейского избирательного органа»[171]. Видимо, поэтому французские депутаты-евреи хранили во французском парламенте гробовое молчание во время дебатов по делу Дрейфуса. Но это им не помогло, и во время парламентских выборов в мае 1898 года было избрано всего два депутата еврея, наименьшее количество за все годы существования Третьей республики. Причем один из них, Люсьен Клотс, поддерживал антидрейфусаров. Во время своей избирательной кампании он заявил: «Патриот, прежде всего, я с самого начала порицал отвратительную кампанию против армии республики и заявляю теперь, что всегда буду вотировать против пересмотра дела Дрейфуса»[172]. Его «патриотизм» был должным образом оценен. Клотс много лет заседал во французском парламенте, а затем в течение долгих лет являлся министром финансов Франции. Единственно, что сделали французские евреи в борьбе против антидрейфусаров именно как евреи, было создание небольшого строго засекреченного комитета против антисемитизма. О нем нет упоминаний ни на страницах еврейской прессы, ни в антисемитских изданиях. Впервые о нем было упомянуто только в 1902 году. Его деятельность – закулисные маневры. Он субсидировал публикации некоторых памфлетов и брошюр против антисемитизма, помогал нанести поражение антисемитским кандидатам во время выборов, поддержал издание нескольких журналов. Словом, деятельность крайне незначительная и неэффективная.

Как я уже писал, многие французские евреи принимали участие в кампании дрейфусаров индивидуально, не создавая своих организаций. Но были евреи, которые также индивидуально выступали на стороне антидрейфусаров. Их было немного, гораздо меньше, чем первых, но они были. В таком мероприятии антидрейфусаров, как сбор средств на мемориал Анри, среди подписавшихся довольно много еврейских имен. В начале 1898 года офицер в отставке еврей Ф. Ратисбон писал в Golois, что он энергично не одобряет и выступает против кампании, «…которая глубоко затрагивает нашу страну и имеет тенденцию дискредитировать армию»[173]. Другим оппонентом пересмотра был редактор известной газеты Le soir Р. Полоне. Он утверждал, что наличие евреев среди дрейфусаров ставит вопрос о лояльности всей еврейской общины и питает огонь антисемитизма. «Необходим выбор! Евреи должны сделать выбор между Францией и омерзительной солидарностью, основанной на религии»[174]. О своей персоне он писал следующее: «Когда наглые лидеры космополитического семитизма поставили вопрос об интересах расы ради того, чтобы создать универсальную солидарность между евреями, я отказался вступить в этот иностранный легион. Я отказался бросить флаг. Верный неизменным принципам, я считаю религию Франции превыше всего остального, и когда я должен был выбирать между триумвиратом Рейнака, И. Кана, Дрейфуса и моей страной, то именно моей стране я посвятил всю мою энергию и преданность»[175]. Другой антидрейфусар – редактор одной из самых известных газет Golois А. Мейер соглашался со всеми утверждениями антисемитов, но считал, что они носят слишком общий характер. Нужно сказать, что жизнь у евреев-антидрейфусаров была тяжелая. Понятно, какие чувства питали к ним евреи, но французские антидрейфусары также не считали их полностью своими, и они являлись предметом насмешек со всех сторон. В конце концов, они сделали последний шаг и порвали те формальные нити, которые связывали их с еврейством. Они приняли католицизм.

Таким образом, можно сделать вывод, что французское еврейство оказалось совершенно не готовым к делу Дрейфуса. Патриоты, большие, чем сами французы, преданные идее порядка и законности, они с ужасом увидели, что патриотизм обрушивается на их собственные головы, а нарушителями законов являются не погромщики, защищавшие честь армии, а все, кто сомневается в виновности Дрейфуса, и, следовательно, в решении военного суда. Ничего, кроме усилий отдельных людей, они не могли противопоставить массовому взрыву хорошо организованного антисемитизма. Но дело Дрейфуса привело некоторых из них (правда, очень немногих, таких как Бернар Лазар и Макс Нордау) к полной переоценке всех взглядов и к изменению буквально всей жизни. Во Франции организуются первые сионистские организации.

Суд над Золя

Следующим крупным событием в деле Дрейфуса был суд над Э. Золя. Он проходил с 7 по 20 февраля 1898 года в здании суда округа Сена. Генералы опять действовали как банда разбойников. Они не решились привлечь Золя к суду за все его письмо, а взяли из письма всего две фразы: «Военный суд прикрыл противозаконность приговора над Дрейфусом тем, что оправдал Эстерхази по приказу». Естественно, письменно приказ не отдавался, и доказать его существование Золя никак не мог.

Обстановка в здании, где проходил суд, и вокруг него была очень тревожная, я уже говорил о беснующихся толпах, орущих: «Долой Золя!». Большинство французских газет словно срывается с цепи и обливает Золя потоками грязи. Указывается на то, что в числе его предков были… нет, не евреи, итальянцы, и великого французского писателя газета Libre parole обзывает «…венецианским поставщиком порнографии». Друзья Золя опасались за его жизнь. Каждый раз, выходя из зала, он проходил через ненавидящую его толпу. Генриетта Пикари, внучка Э. Ренана, дочь филолога и писателя дрейфусара Ж. Пикари, в отроческом возрасте наблюдавшая и переживавшая все обстоятельства дела Дрейфуса, писала об опасениях друзей Золя во время процесса над ним: «Все замечали, что крики ненависти и требования расправы раздавались с удвоенной силой именно тогда, когда дела у антидрейфусаров шли плохо <…> Возвращаться домой каждый раз одним и тем же путем было рискованно. Друзья опасались, и не без основания, что погромщики поджидают Золя у дверей его квартиры. Чтобы сбить их с толку, Золя шел не прямо к себе, а проводил вечера у своих друзей – то у одних, то у других по очереди <…> И вот однажды наступила наша очередь предоставить убежище великому человеку.

В ту пору родители мои жили на улице Клод-Бернар, в квартире на пятом этаже. К вечеру в доме началась невероятная суматоха: наскоро готовился обед, все без конца о чем-то говорили, шушукались, захлопывая дверь перед нашим носом. <…> Золя пришел со своей женой. Правда, подойти к нему поближе, посмотреть на него нам так и не удалось: Золя тотчас же скрылся в гостиной, откуда время от времени доносился громоподобный голос Лабори. Поздно ночью, когда весь Париж уже спал, по лестнице нашего дома сбежали четыре тени. Они сели в ожидавший их фиакр <…> Лабори и мой отец проводили супругов Золя до дома 21-бис по Брюссельской улице»[176].

Одна французская газета так описывала зал заседания суда: «Невозможно даже приблизительно изобразить давку, возбуждение и суматоху в зале. Все давят друг друга. Дверь невозможно запереть, так как коридоры битком набиты народом. Часть присутствовавших взбирается на окна и цепляется за оконные переплеты. Места, отведенные для членов суда, также переполнены людьми.

Ровно в 12 часов в зал входит Эмиль Золя. Он в цилиндре, на нем серое пальто, из-под которого виднеется его черный пиджак с розеткой ордена Почетного легиона. Он с трудом пробирается через тесно сжатую массу. Молодой Клемансо прокладывает ему дорогу. «Господа! Ведь я должен непременно войти туда, ведь я обвиняемый», – не без иронии замечает Золя. За ним следует Клемансо – старший, которому пришлось перескочить через стол, чтобы достигнуть своего места»[177].

Вместе с Золя на скамье подсудимых – редактор газеты L'Aurore Перрон, опубликовавший «Я обвиняю». Защищает Золя молодой, ему всего 34 года, прославивший свое имя этой защитой адвокат Ф. Лабори. Перрона защищают братья Клемансо. Органы обвинения хотят всячески сузить характер процесса, судить Золя за две отдельно взятые фразы из письма и ничего не говорить о деле Дрейфуса. Государственный обвинитель Ван Кессель в своей вступительной речи заявил:

«Я думаю, что в настоящее время следует указать пределы, в которых должен рассматриваться настоящий процесс, и заранее наметить границы будущих обвинений. Военный министр в своей жалобе упоминает об обвинениях, направленных против военного суда, будто бы оправдавшего Эстерхази по приказу. Поэтому следует цитировать и освещать письмо Эмиля Золя только в границах, указанных в этой жалобе, и только один вопрос представляется на ваше рассмотрение: действовал ли военный суд по приказу, оправдывая майора Эстерхази. Их очевидный план (защиты. – Л. П.) заключается в том, чтобы вас сделали судьями законности приговора, в котором осужден Дрейфус. Мы этого не позволим. Предупреждаю, что всякая попытка с их стороны создать нечто вроде пересмотра дела Дрейфуса будет незаконна и тщетна»[178].

В свою очередь основная цель обвиняемых и защиты – превратить процесс Золя в процесс Дрейфуса. В своем ответе обвинителю Лабори сказал: «Выступление государственного обвинителя удивительно. Он хочет помешать Эмилю Золя представить суду свои доказательства. Теперь не время спорить. Надеюсь, что к концу дебатов и сам обвинитель, несмотря ни на что, озаренный истиной, подаст просьбу министру юстиции не о пересмотре, но об уничтожении дела Дрейфуса. Если Золя обвиняется в том, что он оклеветал военный суд, оправдавший Эстерхази, то ему необходимо дать возможность доказать, что Эстерхази виновен, а это, в свою очередь, также требует предварительно доказать невиновность Дрейфуса. Каким же образом могли мы доказать, что военный суд в 1898 году покрыл его по приказу беззаконие, если нам не будет дозволено доказать, что это беззаконие было совершено? Все факты связаны между собой»[179].

Суд стал на сторону обвинения, запретив подсудимым и их защитникам приводить доказательства относительно каких бы то ни было обстоятельств, не упомянутых в обвинительном акте. Положение Золя и его защитников резко осложнилось, но они не унывали и не собирались сдаваться.

Первой свидетельницей, представленной защитой, была мадам Дрейфус. Во французском суде стороны могут задавать вопросы свидетелям только через председателя суда. Лабори предложил председателю суда задать мадам Дрейфус 16 вопросов, обвинитель был против. Председатель суда на каждый вопрос Лабори сам давал ответ: «Этот вопрос не будет поставлен». Жена Дрейфуса ушла из зала суда, так и не сказав ни единого слова. Золя был поражен необъективностью суда, запретившего любые показания, имевшие даже самое отдаленное отношение к процессу Дрейфуса. После того, как жене Дрейфуса не позволили сказать ни слова, Золя в ярости бросил обвинителю: «Три недели, как меня осыпают грязью и бьют стекла в моей квартире, я требую, чтобы мне было предоставлено то же право, которое на этой скамье дается всякому разбойнику и убийце, право защищать свою честь!»[180]

С большим трудом удалось добиться права отвечать на вопросы для Шерер-Кестнера и Леблуа, и они, несмотря на все усилия обвинения и председателя суда, дают показания, благоприятные для Дрейфуса.

Первоначально генералы и офицеры предпочитают вообще не являться на судебные заседания. Своеобразный заговор молчания. Большинство из них объясняло свою неявку необходимостью соблюдения военной тайны. Бывший военный министр Мерсье назвал другую причину: «Эстерхази мне совершенно чужд, я никакого решительно отношения к его делу не имею, а потому никаких показаний я сделать не могу»[181]. В конце концов, они вынуждены там появиться, но на все вопросы дают стандартные ответы: «Я не знаю; этого не могу сказать, так как этот вопрос находится в связи с делом Дрейфуса». В результате Лабори удалось заставить генералов, суд и обвинение отступить. Перелом произошел во время допроса генерала Гонза:

«Лабори: известно ли вам, кто была таинственная дама под вуалью (имеется в виду Пати де Клам, переодевавшийся дамой для встречи с Эстерхази. – Л. П.).

Гонз: Я не знаю, я не вел следствие.

Лабори: Произвели ли вы розыски с целью обнаружить ее личность?

Гонз: Я не хочу отвечать на эти вопросы. Все это ловушки, в которые вы меня хотите поймать.

Поднявшись во весь свой огромный рост (более двух метров), Лабори буквально высек Гонза.

Лабори: Что, господин генерал, это ловушка? Вы позволяете себе говорить, что защита ставит вам ловушки. Такие выражения здесь совершенно неуместны. После этого я уже не стану обращаться к вам ни с какими вопросами. Я жду, что государственный обвинитель поднимет свой голос в ограждении чести и прав защиты.

Ван-Кассель молчит.

Лабори: В таком случае я объявляю забастовку от своего имени и от имени всего адвокатского сословия»[182].

Дело в том, что во Франции есть закон, по которому, если задеты честь и достоинство одного из адвокатов, вызывают в суд батонье (главу адвокатского сословия). Если суд отказывается защитить честь и достоинство адвокатов, то адвокаты могут объявить забастовку. В зале дикий шум, раздаются возгласы в поддержку и в осуждение Лабори. Стража очищает зал. После прибытия батонье Ван-Кассель и председатель суда вынуждены оправдываться. Генерал Гонз просто испугался: «Под влиянием возмущения мои слова действительно зашли далее моей мысли. Я вовсе не имел в виду адвокатское сословие»[183].

Брешь была пробита, и следующему свидетелю, будущему министру юстиции, в то время руководителю Лиги прав человека Л. Трарье, суд не мешает говорить. И он подробно описывает все беззакония, допущенные в делах Дрейфуса и Эстерхази. Судьи и обвинение стремятся любой ценой избежать одного вопроса: существовал ли секретный документ, представленный военному суду за спиной подсудимого и защитника? Этот вопрос был поставлен каждому из семи членов военного суда, судившего Дрейфуса. И каждый раз звучал голос председателя суда: «Этот вопрос не будет поставлен».

В конце концов, два опытных адвоката, Ж. Клемансо и бывший защитник Дрейфуса Деманже, разбили на этом этапе уловки суда. Клемансо спросил Деманже (скороговоркой, не дожидаясь слов председателя):

«Клемансо: Судьям был представлен секретный документ, не показанный обвиняемому и защитнику?

Деманже (быстро): Да»[184].

После этого инцидента председатель суда уже не мог помешать Лабори повторить этот вопрос обычным путем. В своей заключительной речи Золя говорил: «Дрейфус невиновен. Да будет порукой этому моя жизнь, моя честь. В эту торжественную минуту, перед этим судилищем, являющимся представителем людского правосудия, перед вами, господа присяжные, как воплощением страны, перед всей Францией, перед всем миром клянусь, что Дрейфус невиновен… Все как будто против меня. Обе палаты, гражданская власть, военная власть, газеты, общественное мнение, которое они отравили. А за меня только идея, идея правды и справедливости. И я спокоен. Я одержу победу. Я не хотел, чтобы моя страна погрязла во лжи и несправедливости. Меня могут здесь обвинять, но придет день, когда Франция поблагодарит меня за то, что я помог ей спасти ее честь»[185].

Его поддерживает Лабори: «Антисемитизм – этот гнусный образ мысли встает теперь и наносит кровавое оскорбление армии своим союзом»[186].

Но на приговор суда все красноречие Золя и Лабори не повлияло, и повлиять не могло. Он был предрешен заранее. Золя получил максимальную меру наказания. Он приговорен к штрафу в 3 тысячи франков и к трем годам тюрьмы. Перрона приговорили к месяцу тюрьмы и к 3 тысячам штрафа. В дальнейшем события развиваются неожиданно. Лабори заставил Золя подать жалобу в кассационный суд. Кассационный суд заявил, что дело подлежит прекращению как возбужденное ненадлежащим лицом – а именно военным министром, тогда как право на возбуждение дела имел только состав военного суда. 22 марта 1899 года кассационный суд прекратил все производство по делу Золя. Немедленно военный суд подает новую жалобу, но, по сравнению с предыдущей, ее текст изменен. Из письма Золя обвинение теперь использует только одну фразу: «Военный суд оправдал Эстерхази по приказу».

Новый суд подтвердил приговор, вынесенный ранее. Золя уезжает в Англию. Антидрейфусары торжествуют победу. Пикар, впервые выступивший на процессе Золя с ценными свидетельскими показаниями, уволен из рядов армии. Через десять дней после окончания процесса Золя в манеже военной школы, той самой, где за несколько лет до этого проходило разжалование Дрейфуса, состоялась дуэль на шпагах между Пикаром и Анри (Пикар вызвал Анри на дуэль во время процесса Золя за клевету в свой адрес). Анри был два раза легко ранен в руку. Вскоре после этой дуэли последовал вызов от Эстерхази, но Пикар решил, что Эстерхази не достоин такой чести и он не станет драться на дуэли «с таким субъектом»[187]. У Пикара была еще одна дуэль, связанная с делом Дрейфуса, – с помощником начальника Генерального штаба Гонзом. Гонз стрелял первым и промахнулся. Пикар стрелять отказался. Шерер-Кестнер еще в январе 1898 года не был переизбран сенатом на пост вице-президента; адвокат Леблуа лишился места, которое занимал в парижском муниципалитете. Парламентские выборы мая 1898 года приносят антидрейфусарам крупный успех. Никто из сторонников пересмотра не переизбран.

Борьба усиливается

Но борьба за пересмотр все усиливается, и Генштабу нужны новые доказательства виновности Дрейфуса. Наряду с бурной деятельностью Анри по производству фальшивок, на сцену выдвигаются новые фигуры: капитан жандармерии Ш. Лебрен-Рено и бригадир Депрен. Лебрен-Рено, командир конвоя во время разжалования Дрейфуса 20 октября 1897 года, делает официальное заявление по поводу признания ему Дрейфуса: «Дрейфус начинает с заверения о своей невиновности, говоря, что при значительном состоянии, каким он обладал, и при прекрасном положении, которое ему сулило будущее, ему не представлялось ни малейшего интереса сделаться предателем. Он прибавляет: "Я не виновен. Через три года моя невиновность будет признана. Министр это знает. Майор Пати де Клам, приходивший в мою келью несколько дней тому назад, сказал мне, что министр знает это. Министр знает, что если я и выдавал Германии какие-либо документы, не имеющие никакого значения, то делал это для того, чтобы получить взамен них еще более важные»[188].

Это заявление поразило многих. В первую очередь, всех тех, с кем Лебрен-Рено близко общался сразу после разжалования Дрейфуса. Их удивление выразила в газете Aurore госпожа Шапелон: «Я узнала из газет, что капитан Лебрен-Рено подписал известный доклад о признаниях, и сознаюсь, что была поражена этим. Вот почему. После процесса и осуждения А. Дрейфуса я слышала не один, сотни раз, как капитан Лебрен-Рено заявлял окружающим лицам, что он не получал никаких важных сообщений от бывшего капитана. Спустя долгое время после отправки осужденного на Чертов остров снова по этому поводу зашла речь. Никогда капитан Лебрен-Рено не варьировал своих слов. <…>. Мне тем труднее было ему поверить, так как у всех окружающих капитана Лебрен-Рено составилось в это время убеждение, что бывший капитан Дрейфус осужден вместо другого»[189]. Вечером 5 января в присутствии четырех свидетелей, давших об этом показания под присягой, Лебрен-Рено заявил, что не слышал от капитана Дрейфуса никакого признания. В его служебном отчете о сцене разжалования нет ничего о признании Дрейфуса. И в графе «заметки» он написал: «Ничего достойного примечания».

Чем же обусловлено такое изменение мнения Лебрен-Рено? Помимо давления генералов, оно, видимо, было вызвано некоторыми особенностями его личности. Его начальники отзывались о нем, как об «…офицере способном, с образованием, очень усердном и старательном, с живым и открытым умом… весьма впечатлительном, с пылким воображением, которое иногда приходится умерять»[190]. В данном же случае генералы предпочли это воображение не умерять, а подталкивать. Дрейфус, отвечая на вопрос по поводу заявления Лебрен-Рено, вспоминает свои слова, сказанные 5 января 1895 года: «Я невиновен, я буду кричать о своей невиновности перед всем народом. Министр знает, что я невиновен. Он прислал ко мне Пати де Клама, чтобы спросить у меня, не выдавал ли я каких-либо незначительных документов с целью получить за них другие. Я отвечал – нет, сказал, что… менее чем через два или три года невиновность моя обнаружится»[191].

Таким образом, здесь возможны два варианта. Или капитан Лебрен-Рено неверно понял слова Дрейфуса, или умышленно исказил их. Интересно, что в письме генерала Гонза его начальнику генералу Буадеффру, начальнику Генштаба, показания самого Лебрен-Рено уже подверглись искажению: «Выданы были не оригиналы документов, а просто копии». Очень похоже на ситуацию с испорченным телефоном. Столкнувшись со скептическим отношением к сделанным им сообщениям, капитан Лебрен-Рено начал утверждать, что он может их подтвердить своей записной книжкой за 1895 год, где он их записал 6 января. Предоставить ее он не мог, так как книжку уничтожил в начале 1897 года, а в отношении листка с сообщением о признании, который он хранил, заявил следующее: «Спустя несколько дней я счел нужным уничтожить этот листок, ставший бесполезным, так как военный министр переписал его собственноручно и сообщил заметку в Палате»[192]. Так что никаких документальных подтверждений у Лебрен-Рено не было. Нужно сказать, что показания Лебрен-Рено вызвали сомнение даже у некоторых антидрейфусаров, слишком уж неправдоподобно выглядело такое признание, сделанное сразу после публичного заявления о невиновности.

Следующее заявление о признаниях, якобы сделанных Дрейфусом, было сообщено через год после предыдущего. Оно было сделано 13 ноября 1898 года одним из конвоиров Дрейфуса после разжалования, бригадиром Депреном: «Экс-капитан Дрейфус в сопровождении начальника тюремного бюро препровождался в Сурисьер. Во время этого перехода приблизительно в 400 метрах между господином Роше, начальником бюро и экс-капитаном Дрейфусом завязался разговор. Он вертелся вокруг обнаруженных фактов и на его виновности. Я слышал, как экс-капитан произнес следующие слова: "Что касается виновности, то я виноват, но не один".

На этот ответ гр-н начальник тюремного бюро сделал ему следующее замечание: "Почему же не называете вы тех, кого знаете?" Экс-капитан ответил: "До истечения двух или трех лет их узнают". Бригадир Депрен перепутал фамилию директора тюремного депо с господином Роше. Директор депо заявил: "Если бы Дрейфус сделал признание в своей виновности, я немедленно донес бы о том начальству. Дрейфус был очень спокоен и, по-видимому, не был склонен делать никаких признаний. Я заметил, что очень печально совать офицера в тюрьму по подобной причине. Дрейфус ответил на это: "Я понимаю ваше негодование, господин директор, но я невиновен"»[193].

Прокурор кассационного суда Ж. Мано очень язвительно говорит об этом заявлении: «Нет ли у него, по крайней мере, вырванного из записной книжки листка, который он может представить? Нет? Очень жаль! Какая это убедительная вещь – листок из уничтоженной записной книжки, но с которого снята копия!»[194]

Заявление бригадира Депрена любопытно еще одним – словами о соучастниках вины Дрейфуса, которые станут известны через два-три года. Эти годы прошли. И этот ярлык можно приклеить любому из дрейфусаров. Наш великий и прогрессивный двадцатый век делал свои первые шаги – разминался.

В парламенте антидрейфусары господствуют полностью. В правительстве их новый ставленник, достаточно яркая фигура – военный министр Г. Кавеньяк. Черняк дал ему блестящую характеристику: «Тощий, нескладный субъект, с впалой чахоточной грудью, в узком мешковатом сюртуке, жесты и воспаленный взгляд которого выдавали человека, одержимого тщеславием, радикал, стремящийся попасть в тон монархической реакции, озлобленный циничный маньяк, изображающий из себя совесть Франции, мечтающий о роли добродетельного диктатора»[195]. Он происходит из очень известной во Франции семьи. Сейчас он рвется к власти и хочет сыграть на стопроцентных доказательствах виновности Дрейфуса. Генералы, замешанные в деле, прекрасно знают, что собой представляют эти «неопровержимые доказательства», им не хочется извлекать их на свет божий. Но Кавеньяк добивается своего. Именно с помощью этих доказательств он хочет покончить с делом Дрейфуса и в качестве спасителя отечества удовлетворить свои далеко идущие честолюбивые планы.

7 июля 1898 года он выступил перед членами палаты депутатов с «доказательствами измены Дрейфуса». Что же это были за доказательства? Во-первых, заметка, в которой говорилось, что некий Д. «сообщает много интересных данных» (мы помним, что Анри переделал Р. на Д.); во-вторых, записка, показанная в 1894 году судьям, в которой упоминался «Этот каналья Д», в-третьих, Кавеньяк прочитал на высоких патетических нотах письмо Шварцкоппена Паниццарди от 31 октября 1896 года, подделанное Анри. В этом письме прямо назывался Дрейфус. Фамилии Шварцкоппена и Паниццарди не назывались, они фигурировали как «…лица, с успехом занимавшиеся шпионажем». Последнее доказательство Кавеньяка – это показания Лебрен-Рено.

Речь Кавеньяка произвела большое впечатление на Палату депутатов, которая встретила ее бурными аплодисментами. Палата постановила 574 голосами при 20 воздержавшихся расклеить текст речи во всех общинах Франции. Антидрейфусары торжествуют победу, а в рядах сторонников пересмотра царят уныние и растерянность. Но два ведущих дрейфусара, Жорес и Пикар, принимают вызов. Жорес сразу понял, в чем самое слабое место антидрейфусаров. Л. Блюм передает в воспоминаниях свой разговор с Жоресом: «Разве вы не понимаете, что теперь у нас есть уверенность в победе?! Мелин был неуязвим, потому что он молчал. Но Кавеньяк говорит – и он побежден»[196].

Мы писали о блестящих статьях Жореса. Другой удар генералам наносит Пикар. 9 июля в открытом письме председателю Совета министров Э.-Л. Бриссону он прямо называет документы, приводимые Кавеньяком, фальшивками. Взбешенный Кавеньяк требует от министра юстиции возбудить против Пикара обвинение в разглашении государственной тайны. Генерал Гонз и Анри дают показания о передаче Пикаром секретных документов адвокату Леблуа. Однако вместе с тем, желая покончить с делом Дрейфуса, Кавеньяк решил, вопреки советам встревоженных генералов, пожертвовать Эстерхази. Он явно не был посвящен во многие тайные стороны этого дела.

Анри немедленно сообщает под строгой тайной начальнику канцелярии военного министра, что Эстерхази знает слишком много, что с ним часто, по приказанию начальства, встречался Пати де Клам. 25 июля Пикар обвиняет Пати де Клама в сообщничестве с Эстерхази. В тот же день генерал Гонз уходит со своего поста. Ряд генералов, слишком замешанных в дело Дрейфуса, отправляются в отставку. Кавеньяк – главный лидер антидрейфусаров. С одной стороны, он предлагает арестовать наиболее видных дрейфусаров: Матье Дрейфуса, Шерер-Кестнера, Деманже, Лабори[197]. С другой стороны, вслед за Эстерхази он хочет пожертвовать целым рядом фигур из лагеря антидрейфусаров. Свалить на них вину за все многочисленные огрехи в этом деле и даже пойти на крайний шаг, признать некоторые документы фальшивками, обвинив в этом Анри.

Один из помощников Анри, капитан Л. Кюинье, вечером 13 августа, рассматривая под лампой оригинал письма Шварцкоппена Паниццарди, где Дрейфус был назван по имени, разглядел, что оно склеено из трех кусков бумаги разных цветов. Отрывок, содержащий строки, где был назван Дрейфус, оказался написанным на бумаге другого цвета. Иначе говоря, Анри разрезал это письмо и вклеил в середину нужный ему текст. Фальсификатор, видимо, не обратил внимание на несовпадение цвета бумаги или рассчитывал, что фальшивка никогда не попадет в руки человека, готового разоблачить подлог. Кюинье немедленно через генерала Роже доложил Кавеньяку о сделанном открытии. Кавеньяк приказывает Роже и Кюинье ничего не говорить об этом. В эти дни как раз шел процесс Пикара, указывавшего, что документы, которые были использованы Кавеньяком в парламенте, являются подделкой. Кроме того, нужно было договориться с Мерсье и другими членами генеральской банды о распределении ролей.

20 августа Пикару вынесен обвинительный приговор. А 30 августа вызванный к военному министру Анри пытается вначале обвинить в подделке Пикара, но потом сознается, его арестовывают и отправляют в крепость Монт-Валерьян, а не в военную тюрьму, как этого требуют законы. Его дальнейшая судьба нам известна: как уже говорилось выше, он покончил жизнь самоубийством.

Обстановка в стране накалена до предела: еврейские погромы, митинги за и против Дрейфуса, столкновение боевых групп дрейфусаров и антидрейфусаров, газетная война. В этих условиях генералы меняют тактику. Раньше они требовали, чтобы им верили на слово, так как, соблюдая «государственные интересы», они не могут сообщить содержание секретных документов, доказывающих вину Дрейфуса. Теперь у них новый главный довод: нельзя сомневаться в виновности Дрейфуса, если в этом убеждены они, разоблачившие фальшивки. Иначе говоря, подделки, которые с минуты на минуту могли быть обнаружены и без участия Генштаба (немецкий официоз 2 сентября 1898 года прямо писал, что Кавеньяк вскрыл фальшивку Анри явно из опасения, что подлог, в случае заявления германского правительства, будет неопровержимо установлен), были превращены в свидетельства, что военные власти имеют какие-то другие, действительно сверхсекретные и неопровержимые доказательства справедливости приговора 1894 года. Разоблачая этот маневр, Жан-Жорес говорил: «Эти бандиты, которые в одном только деле Дрейфуса имеют на своем счету восемь признанных бесспорными фальшивок, имеют дерзость требовать у нас доверия»[198]. Для большей убедительности своей новой линии Генштаб решил пожертвовать еще рядом лиц, наиболее скандально заметных в этом деле. В первую очередь – Пати де Кламом, Кюинье выступает публично со следующим заявлением: «Я убежден, что, говоря, будто он один совершил подлог, Анри сказал неправду. Я думаю, нетрудно установить, что не только Анри не был один, но даже и то, что он был лишь сообщником главного автора, и что главный автор подлога Анри есть полковник Пати де Клам. Я уверен, что Анри как нравственно, так и умственно был не способен совершить подлог и предать последнему ту форму, в какой он появился на свет»[199]. В скором времени Пати де Клам увольняется из армии.

Следующая жертва генералов – Эстерхази. Пати де Клам в ужасе молчит и делает все, что от него требуется, а от Эстерхази, уверенного в себе, можно ждать любых неожиданностей. Помимо этого, он слишком уж одиозная фигура. Его опять привлекли к суду, на этот раз – гражданскому. Героя французских шовинистов обвинили в воровстве большой суммы денег, которую его племянник попросил положить в банк. Но Эстерхази решил не дожидаться дальнейшего развития событий. Он понял, что следующая жертва – он. «А я по природе своей питаю непреодолимое отвращение к роли жертвы, – писал он позднее, – мой отъезд был решен»[200]. Налегке, как бы отправляясь на прогулку, он сел на дачный поезд, потом пересел на другой и пересек бельгийскую границу.

Первое время шовинистическую печать после двух таких ударов поразил столбняк. Но в скором времени она приходит в себя. Как уже говорилось, Анри называют «героем», а Эстерхази – «негодяем, подкупленным дрейфусарами».

Страсти в стране накаляются все сильнее. Под влиянием последних событий премьер-министр А. Бриссон становится сторонником пересмотра дела. Так как это – время парламентских каникул, то Бриссон потребовал, чтобы министры собственной властью рассмотрели вопрос о передаче дела Дрейфуса в соответствующую инстанцию для пересмотра. Военный министр генерал Кавеньяк был решительно против. Он заявлял, что еще в большей степени, чем прежде, уверен в измене Дрейфуса. Но Бриссон, человек достаточно сильный, заставил его подать в отставку и назначил на его место генерала Э. Цурлиндера, которого он считал сторонником пересмотра дела. Но в ответ на просьбу министра юстиции прислать ему досье Дрейфуса Цурлиндер ответил письмом, в котором доказывал виновность Дрейфуса и нецелесообразность пересмотра дела. На заседании Совета министров, носившем необыкновенно бурный характер, Бриссон буквально вынудил Цурлиндера подать в отставку. Поведение генерала Цурлиндера свидетельствовало о настоящем заговоре военных властей против гражданских, заговоре, охватившем все верха военной иерархии. Именно в это время Франции начинает угрожать военный переворот. Антисемиты и клерикалы считали, что наступил подходящий момент для установления военной диктатуры, открывающей дорогу монархии. Генералитет, слишком сильно замешанный в деле Дрейфуса, был готов на все, чтобы не допустить пересмотра дела.

В феврале 1899 года скоропостижно скончался противник пересмотра президент республики Ф. Фор. Русский посол Урусов писал в Петербург о его смерти: «…вечером, около 10 часов, скончался на руках у очаровательной мадам Стенлейн»[201]. Строгий моралист С. Витте писал о его смерти: «…кончил свою жизнь крайне трагически для человека, в особенности пожилого, а тем более для президента республики – крайне неприлично»[202]. Энергичнее всех высказался Клемансо: «Во Франции даже не стало одним мужчиной меньше. Я высказываюсь за Лубе»[203].

В день похорон Фора банда антисемитов во главе с Деруледом предприняла попытку государственного переворота. Был составлен крайне авантюрный план действий. Когда войска возвращались с похорон президента, Дерулед с группой своих сторонников подбежал к генералу Г. Роже, командиру бригады, схватил за уздечку его лошадь и обратился к нему со страстным призывом: «Следуйте за нами, это ради Франции! Сжальтесь над родиной, спасите Францию. Следуйте за нами, генерал, на площадь Бастилии и оттуда – к Елисейскому дворцу»[204]. Роже, однако, предпочел отвести своих солдат в казармы, хотя сторонники Деруледа продолжали призывать военных в надежде с их помощью захватить власть. Трудно сказать, действовал ли Дерулед и его сторонники с согласия генералов, которые просто испугались в последний момент, увидев весь авантюризм этой затеи, или для генералов все это явилось неожиданностью. В конце концов, несколько руководителей заговора во главе с Деруледом были арестованы. 31 мая 1899 года состоялся суд над двумя из арестованных. Подсудимые и не думали отрицать свои мятежные замыслы. Суд превратился в наглую выходку антидрейфусаров. Подсудимые были оправданы.

Силы сторонников пересмотра увеличиваются с каждым часом. Отметим, что лагерь дрейфусаров был очень неоднородным, но не в том смысле, о котором писал советский историк Н. Молчанов. Как это не покажется странным, в его состав входили и антисемиты. В первую очередь, нужно назвать Юрбана Гойе, известного журналиста, автора блистательных памфлетов, романиста, драматурга и критика. В начале своей многолетней деятельности (он умер в возрасте 89 лет в 1951 году) Гойе был убежденным анархистом, но уже тогда считал антисемитизм хорошим средством для разоблачения «монополии еврейского капитала»[205]. Но, несмотря на это, он активно включился в деятельность дрейфусаров и был приговорен три раза к тюремному заключению, в первую очередь, за резкую критику командования французской армии. Особенно сильное впечатление произвела его книга «Армия против нации». Он утверждал, что целью генералитета было использовать дело Дрейфуса для свержения республиканского строя. После окончания дела он объяснял, почему принял столь активное участие в движении дрейфусаров: «Убежденный антисемит стал дрейфусаром только потому, что опасность военной диктатуры казалась мне страшнее опасности еврейского господства»[206]. Его антиармейские памфлеты сыграли большую роль в разоблачении военщины, поэтому в 1901 году группа пацифистских активистов выдвинула его кандидатуру на получение Нобелевской премии за мирную деятельность.

Но после окончания дела Дрейфуса основой его идеологии становится антисемитизм. Он публикует серию талантливо написанных антисемитских памфлетов, наиболее сильный из них – «Еврейское господство», утверждая, что на последних этапах дела Дрейфуса произошла еврейская мобилизация, которая привела к еврейскому господству и резко усилила еврейское влияние на французскую литературу и искусство: «Еврейская диктатура, еврейская тирания, еврейское господство… мы не предвидели этого результата»[207]. Вчерашний анархист стал убежденным расистом. Он утверждал, что еврей всегда останется чуждым европейской культуре и искусству. Почва и кровь являются основными факторами, определяющими подлинность творческого гения, и евреи не могут по законам биологии ассимилироваться в национальной культуре. В своем антисемитизме он шел все дальше и дальше. В 1920 году Гойе осуществил первое издание «Протоколов сионских мудрецов» на французском языке[208]. Во время Второй мировой войны он активно поддерживал марионеточный режим Виши и печатал в официозе Pilori в основном антисемитские статьи. Дрейфусары были очень разные.

Уже большинство республиканцев начинают понимать, что под прикрытием дела Дрейфуса монархисты рвутся к власти. Республиканцы сомкнули свои ряды, и президентом выбран Э. Лубе, достаточно бесцветная политическая фигура, но – сторонник пересмотра дела.

Дело Дрейфуса передано в Уголовную палату кассационного суда, которая принимает решение о пересмотре дела. Но окончательное решение этого вопроса должно состояться на общем собрании всех палат кассационного суда. Страсти накалились до предела. Антисемиты были ободрены действиями нового военного министра, генерала Жуазеля. Первоначально он был встречен правой печатью очень враждебно, но затем критика в его адрес смягчается. Он хранит молчание, и никто не может предположить, как он поведет себя, когда откроется парламентская сессия. Во время дебатов в парламенте он неожиданно для всех заявил, что уверен в виновности Дрейфуса, и, не оставляя парламентской трибуны, не известив предварительно премьер-министра Бриссона, подал в отставку. Это был сильный удар для кабинета Бриссона, который также должен был выйти в отставку. На смену ему приходит министерство Дюпюи с Фрейсине в качестве военного министра. Но ни этот успех антисемитов, ни новые погромы на улицах не могли им помочь. 3 июня все палаты кассационного суда принимают решение об отмене судебного приговора Дрейфусу и о новом суде над ним. Правые захлебываются от ярости. Их газеты в кровожадности превосходят друг друга. Бывший левый журналист Рошфор призывал поступить с судьями из кассационного суда следующим образом: «Какому наказанию народ должен подвергнуть этих изменников? Гильотина? Это слишком мелко. Сжечь живьем? Это не то.

Надо расставить их рядом, одного за другим, как в центральных тюрьмах, и специально привлеченный и подготовленный к этому палач им срежет веки парой ножниц. Когда они, таким образом, будут не в состоянии закрыть глаза, надо в ореховую скорлупу поместить побольше самых ядовитых пауков и затем прикрепить прочными повязками к глазным яблокам. Проголодавшиеся пауки, не очень разборчивые на пищу, медленно сожрут глазное яблоко и зрачок», и соответствующая концовка: «Бедные пауки!» На следующий день после решения кассационного суда противники пересмотра устроили наглую демонстрацию в Отейле на скачках, на которых присутствовал президент Лубе. Он был встречен криками: «Да здравствует армия! Долой Лубе!», «Да здравствует Дерулед!» Один из аристократических молодчиков прорвался на президентскую трибуну и ударил президента тростью по голове.

Именно в это время, напуганные угрозой правого военного переворота, в борьбу вмешиваются рабочие массы. До этого времени рабочий класс оставался глух к призывам Жореса и, в лучшем случае, придерживался политики «скрещенных рук». Теперь рабочие решили выступить против антидрейфусаров.

7 июля газета Жореса Petite Republique призывает устроить в следующее воскресенье на скачках ответную демонстрацию: «Мы желали бы другого поля битвы, не среди конского навоза и проституток. Ладно, молодчики, мы с вами поступим так, как вы поступаете с вашими лакеями!»[209] Несмотря на сопротивление гедистов, правда, слабое, на демонстрацию вышло 100 000 человек. У каждого из участников демонстрации в петлице была дикая роза, а в руках – дубинка. В этот день господство на улицах переходит к дрейфусарам. Как заметила одна монархическая газета, «люди света мудро воздержались и не показывали носа»[210].

Генеральный штаб деятельно готовился к новому процессу Дрейфуса. Отбросив ряд явных фальшивок, признав, что фраза «эта каналья Д.», возможно, не относится к Дрейфусу, Кюинье и его новый начальник майор Роллен, выполняя план генералов, выдвигают новые доказательства. Это уже известные нам признания Лебрен-Рено и Депрена, несмотря на то что во время заседания кассационного суда они были подвергнуты жесточайшей критике. Но основной козырь генералов – это отсутствие в бумагах, конфискованных у Дрейфуса, нескольких страниц экземпляра секретного курса, прочитанного в военной академии. Контрразведчики уверяли, что именно эти страницы были похищены французским агентом у первого секретаря германского посольства. Но, в конце концов, выяснилось, что выданные немцам страницы – из экземпляров лекций, прочитанных в 1893–1894 годах, а Дрейфус слушал курс лекций в 1892–1893-х, и все страницы у него имелись в целости и сохранности. В итоге это был вынужден признать и сам Кюинье, который был, пожалуй, самым честным человеком в генеральской банде.

Процесс в Рене

Суд над Дрейфусом начался 7 августа 1899 года. Столица Бретани Рен, сонный небольшой городок, в этот момент стал самой известной точкой на земном шаре. К нему было приковано внимание всего мира. Количество журналистов, приехавших на этот процесс, превосходило количество жителей города. Обстановка в стране продолжала оставаться напряженной, но положение антидрейфусаров явно ухудшалось. Многие республиканцы понимали, что, увлекшись антисемитизмом, они чуть не проморгали военную диктатуру, которая должна была открыть дорогу монархии. Республиканцы еще больше сплачивали свои ряды, и 25 июня 1899 года был образован кабинет Вальдека-Руссо, именовавший себя «правительством защиты республики».

П. Вальдек-Руссо – один из наиболее ярких политиков в рядах буржуазной партии. «Перикл Третьей республики», «аристократ буржуазии» – так его звали восторженные почитатели. Буржуазно-республиканские партии решили покончить, наконец, с делом Дрейфуса: для этого было слишком много как внутренних, так и внешних причин. Вчерашняя передовая страна, сегодня Франция сделалась предметом насмешек всего мира. Даже дипломаты царской России обвиняли ее в варварстве за многочисленные нарушения основ современного законодательства во время дела Дрейфуса. Франции грозит американский бойкот Всемирной парижской выставки. В Америке делом Дрейфуса возмущены больше, чем где бы то ни было.

Для того, чтобы удержать в руках армию, Вальдек-Руссо предложил пост министра обороны генералу Г. де Галифе, палачу Парижской коммуны, известному своими реакционными взглядами. Ж. Рейнаку Вальдек-Руссо писал: «Убедите их (социалистов. – Л. П.), что только Галифе может поддержать меня перед армией, весь кабинет, республику перед Европой. Если социалисты не согласятся, то произойдет самое худшее»[211]. Но фракция социалистов, возглавляемая Жоресом, а он, благодаря его роли в деле Дрейфуса, стал основным лидером социалистической партии, не только согласилась поддержать кабинет, но даже дала согласие на вхождение социалиста А. Мильерана в его состав. Укрепив свои тылы, правительство энергично переходит в наступление. Из армии увольняются все генералы, противящиеся пересмотру.

Военная разведка изымается из ведения Генштаба и передается в Министерство внутренних дел. Правительство официально объявило, что оно получило документальные доказательства, имеющие целью «…низвергнуть парламентскую республику и вернуть во Францию Орлеанскую династию»[212].

12 августа 1899 года правительство отдает приказ об аресте лидеров антидрейфусаров. Дело доходит даже до применения оружия, так как главарь Лиги антисемитов Ж. Герен забаррикадировался в форте Шаброль и, окруженный бандами мясников, отказался сдаться. Осада, правда, носила комический характер и служила предметом шуток для парижан. 20 сентября Герен сдался и в дальнейшем получил 10 лет тюрьмы.

Но антидрейфусары берут реванш на новом процессе Дрейфуса. Они понимают, что на карту поставлено слишком много. Дрейфусары резко усилились в парламенте и незадолго до начала процесса попытались провести там резолюцию о привлечении к ответственности генералов Мерсье, Гонза, Буадаффра за противозаконные действия на различных этапах дела Дрейфуса. Резолюция не прошла, но за нее проголосовало 228 человек при 277 против, это говорило о многом (вспомним, что год назад в парламенте не было ни одного дрейфусара). Генералы понимают, что поставлено на карту, и принимают вызов. За четыре дня до открытия процесса Мерсье прямо заявил: «В этом деле, несомненно, кто-то является виновным, этот кто-то либо он, либо я. Если не я, значит, Дрейфус».

7 августа в Рене открылся процесс. Весь свет Франции переехал в столицу сонной Бретани. Генералы полностью руководили судьями и представителями обвинения. Они хотят провести этот процесс по образцу процесса Золя, совершенно оторванно от дела Эстерхази. Русского наблюдателя на процессе ошеломила безликость суда и прокуроров: «Меня лишь поразила эта банальность военных фигур, в противоположность исключительной ответственности, которая выпала на их долю в этом деле. Как в тумане, мелькают среди до смешного грозного аппарата военного суда – всех этих масок, штыков и шпор, возгласов "на плечо-о" и "на караул" – курьезная голова прокурора, напоминавшего большого индюка, страшные седые усы председателя суда… Остальные лица совершенно стерлись в моем воображении, оставляя общее, скорее комичное впечатление блестящих пуговиц, белых перчаток и расшитых воротничков, из которых торчали напоминавшие разные овощи головы – головы то острые, в виде редьки, то круглые, на манер репы, то взъерошенные и жесткие, словно артишок»[213].

Прокурор – майор Карье – выглядел просто ординарцем свидетеля генерала Мерсье:

«– Карье! – раздавался вдруг грозный генеральский окрик.

– Мой генерал!

– Почему вы разрешаете защите так вести себя?

– Но я не могу вмешиваться.

– Надо всегда вмешиваться»[214].

Генерал Мерсье, естественно, был главной фигурой среди антидрейфусаров. В своем выступлении он ссылался на документы, в отношении которых уже никто не сомневался, что они фальшивые, и утверждал фантастические вещи. Он назвал поддельными все документы, сличение которых с бордеро выявило, что автором последнего является Эстерхази. Письмо с фразой «эта каналья Д.» он объявил относящимся к Дрейфусу. Он заявил, что в 1894 году окончательно убедился в виновности Дрейфуса при прочтении документа, касающегося железных дорог. Ложь была очень грубой, так как эта бумага была написана в марте 1895 года, а Дрейфус был уже на Чертовом острове, и лишь благодаря фальсификации Анри отнесена к 1894 году. Мерсье дошел до того, что уверял, что из-за захваченных тайных документов, доказывающих вину Дрейфуса, Германия грозила войной. (Казимир Перье, бывший в 1895 году президентом, опроверг это и уличил генерала во лжи.) При этом Мерсье бессовестно глумился над оклеветанным им человеком и заявил, что он бы рад ошибиться относительно предательства капитана, но по совести и долгу службы не может.

Генералы каждый день держали совет и распределяли роли. Мерсье руководил всем ходом процесса в целом. Непосредственно заседаниями суда управлял холеный жуир генерал Роже: «Как хищная птица, Роже налетал на свидетелей, показывавших в пользу Дрейфуса, вмешивался в прения, направлял их по-своему… то старался затушевать запутанными и сомнительными соображениями все сильнее и сильнее обнаруживающую невиновность Дрейфуса, то рассыпал щедрую ложь перед подобострастно слушающими его судьями»[215].

Своеобразной фигурой был третий генерал на процессе – Легуа, директор артиллерийского департамента, главный эксперт обвинения. Наблюдатели так охарактеризовали его: «Представьте себе длинное, неуклюжее, на манер сосиски, туловище с короткими ручонками по бокам и комично мотающейся по ветру редькообразной плешивой головой, снабженной маленькими плутовскими глазками французского "хозяйственного мужичка". Заставьте эту петрушку прыгать или топать ножками, хлопать ручками и щелкать пальцами, трясти головой и эспаньолкой, подмигивать глазками»[216].

Бросая направо и налево шутки и прибаутки, он настойчиво доказывал недоказуемое – написать бордеро мог только крупнейший эксперт по французской артиллерии – Дрейфус. Если Роже и Мерсье командовали судом, то Легуа снимал напряжение, перебрасываясь шутками с судьями и дружески их уговаривая, что Дрейфус – шпион.

Генштаб подготовил целый парад лжесвидетелей, пытающихся со всех сторон опорочить Дрейфуса. То он, мол, допоздна засиживался на работе, явно собирая материалы для шпионажа, то вел прогерманские разговоры или крупную карточную игру (ни то, ни другое ни разу не было подтверждено!). Защита дала яростный бой обвинению.

Защищали Дрейфуса два адвоката – Деманже и Лабори. Основную роль играл Лабори. Своими меткими четкими замечаниями, остроумными выпадами, язвительными выступлениями он уничтожал одного за другим свидетелей обвинения и частенько ставил на место и генералов. Так, он заставил признаться генерала Гонза, что по его приказанию в одном из отделений Генштаба сотрудники Пикара распечатывали его корреспонденцию, распечатывали в тот самый момент, когда начальство расточало знаки расположения к нему. После этого Лабори задал генералу вопрос: «Насколько такое поведение совместимо с лояльностью и чувством чести военных людей?»[217]

Не зря французские националисты так бешено ненавидели Лабори! В Рене в него стреляли, он был ранен в спину, а полиция отказалась даже начать поиски покушавшегося. Но, несмотря на рану, Лабори через несколько дней опять принимает участие в работе суда.

Большую роль в защите Дрейфуса играли Пикар, только что выпущенный из тюрьмы, и ряд военных, убедительно доказывавших, что Дрейфус не мог быть автором бордеро. Один из этих военных, бывший генштабист де Ламот, прекрасно знавший всю кухню Генштаба и поэтому особенно опасный для генералов, сумел поставить на место наиболее наглого из них – Роже. Русский журналист писал об этом инциденте: «Когда этот генерал стал по обыкновению руководить прениями вместо председателя, засыпая лично вопросами свидетеля, Ламот вдруг выпрямился во весь рост, далеко вытянул вперед руку и отчеканил, упорно глядя в глаза Роже: "О, эти приемы здесь неуместны, я их не допущу. Если свидетель желает ставить мне вопросы, то пусть он, как и я, обращается через председателя к суду". Нужно было видеть жест и слышать тон, которым была произнесена звенящая как сталь фраза. В зале воцарилось гробовое молчание. Председатель и судьи ерзали на месте и были готовы, кажется, провалиться сквозь землю. Красивое лицо старого жуира смертельно побледнело под ударом этого словесного хлыста, и в течение двух минут, наполненных трагизмом, генерал Роже не мог произнести ни звука»[218].

Защита не смогла опровергнуть показания только одного свидетеля обвинения – бывшего австрийского офицера Червоусского. Он уверял, будто, еще находясь на службе, узнал от своего друга – высокопоставленного военного, что Дрейфус был наиболее важным агентом во Франции. Он сообщил также, что он лично видел информацию, полученную от Дрейфуса. Но эти обвинения остались ничем не подтвержденными. После выяснилось, что в это время секция статистики истратила какие-то деньги на неизвестные цели, видимо, благодаря этим деньгам Червоусский и дал свои показания.

Присутствующие на процессе смогли впервые после пятилетнего заключения увидеть Дрейфуса. Английский корреспондент писал о нем: «Он выглядит стариком. Стариком в 39 лет»[219]. Корреспондент журнала «Русское богатство» дал прекрасный портрет Дрейфуса. Вот выдержки из него: «…вообще, его физиономия превращалась в поистине трагическую маску, так избороздили ее со всех сторон мельчайшие морщины, каждой из которых, может быть, соответствовала одна из мучительных 1800 ночей, проведенных жертвой на Чертовом острове. Меня глубоко также поразил голос Дрейфуса – ясный, отчетливый, но лишенный всякого тембра, вибрации которого только и придают индивидуальный характер нашему голосу. Когда подсудимый поднимался со своей скамьи и начинал говорить, я первое время оглядывал весь зал, ища того, от кого шли эти слова. Я не знаю, влияние ли это пятилетнего молчания, но Дрейфус говорит точно чревовещатель, и его голос, безличный, автоматический, как и все его движения, доходящие до вас точно с другого света, среди наполненной электричеством залы. Его речь произвела на меня поразительное впечатление. Может быть, то была галлюцинация напряженных нервов; но этот лишенный индивидуальности голос леденил мне кровь своим безличным характером. Он, казалось, был коллективным голосом всей несчастной, преследуемой расы, массовым ответом еврейства на многовековые притеснения; этот французский капитан конца 19-го столетия как бы служил лишь механическим словесным аппаратом для выражения жалоб прошлых, настоящих и будущих жертв постыдного антисемитизма»[220].

Речь, о которой писал журналист, была очень короткой и содержала всего несколько фраз: «Я скажу лишь просто то, что является абсолютной правдой. Я утверждаю перед Родиной и армией, что я невиновен. Только с целью спасти честь моего имени, которое носят мои дети, я в продолжение пяти лет терпел самые ужасные мучения. Я убежден, что сегодня достигну этой цели благодаря вашей лояльности и справедливости»[221].

Несмотря на блистательно осуществляемую Лабори и Деманже защиту непосредственно Дрейфуса, принять вызов, брошенный Мерсье, они не решились. Как справедливо заметил Черняк: «Он (Лабори. – Л. П.), как и другие дрейфусары, был готов считать осуждение Дрейфуса результатом ошибки. Иначе надо было обвинять в циничном подлоге весь цвет французского генералитета. Начальник Генштаба, его заместитель – подделыватели документов, лжесвидетели, соучастники уголовных преступлений – невозможно»[222]. Поэтому, когда речь идет о чести или величии армии, то Лабори мог говорить об этом не менее патетично, чем Мерсье, и обвинял во всем Эстерхази, Анри и Пати де Клама, практически ничего не говоря о виновности генералов.

Несмотря на это, семья Дрейфуса и лидеры дрейфусаров заставили Лабори отказаться от заключительной речи, боясь, что она будет носить острый политический характер. С заключительной речью выступил Деманже, касаясь только несостоятельности улик. Но исход процесса был предрешен заранее. Члены трибунала большинством голосов (5 против 2) признали Дрейфуса виновным, но со смягчающими вину обстоятельствами, приговорили его к 10 годам тюрьмы. Выслушав приговор, Дрейфус с едкой горечью воскликнул: «Как будто бывают смягчающие вину обстоятельства для изменников!»[223]

Через несколько дней президент республики Лубе помиловал Дрейфуса. Генерал Галифе заявил в приказе по армии, что инцидент (т. е. дело Дрейфуса. – Л. П.) исчерпан, и объявил амнистию на все преступления, совершенные военными во время дела. Золя в письме Сенату решительно протестовал против такого решения высших властей республики. Он видел в этом «лицемерное и оскорбительное милосердие, ставящее на одну доску честных людей и негодяев»[224]. Все это вызвало раскол лагеря дрейфусаров. Левые дрейфусары, в основном молодежь, шедшая за Пеги, были недовольна и поведением защиты на процессе, и тем, что Дрейфус принял помилование (против этого в резкой форме выступал и Лабори), и главное – отказом стоящих у власти дрейфусаров начать преследование лиц, виновных в деле. Но влиятельные круги буржуазных республиканцев хотели, в первую очередь, утихомирить страсти, успокоить страну.

Очень любопытно поведение немцев во время дела Дрейфуса. Лидеры дрейфусаров понимали, что в любую удобную для них минуту Шварцкоппен и Паниццарди или их правительства могут нанести по французским шовинистам смертельный удар. Опасаясь таких разоблачений, антидрейфусары пытались шантажировать Паниццарди и Шварцкоппена вплоть до их отъезда из Парижа. По заданию Анри этим занимался соучастник Эстерхази в подлогах Лемерсье-Пикар. Он постоянно угрожал Шварцкоппену опубликованием различных фальшивок, а также его писем к любовнице[225]. Но шовинисты боялись понапрасну. Дело Дрейфуса было слишком на руку немецкому правительству. В сентябре 1898 года государственный секретарь Бюлов выражал надежду, что «…дело еще более усложнится, армия развалится, и Европа будет шокирована», а в своих воспоминаниях, написанных уже после Первой мировой войны, он писал об этом деле: «Я получил ответ, что мы никогда не имели дело с Дрейфусом и что он абсолютно невиновен, что настоящим виновником, вероятно, является Эстерхази. Когда в 1898 году Е. Рихтер запросил меня в бюджетной комиссии Рейхстага относительно дела Дрейфуса, я ответил, что должен, конечно, избегать всего, что между Дрейфусом и каким-либо германским правительственным органом никогда не было никакой связи, никаких отношений какого бы то ни было рода. Это мое заявление не понравилось как дрейфусарам, так и антидрейфусарам. Я не имел никаких оснований разоблачать Эстерхази уже потому, что правительству, которое выдает своих агентов или шпионов, бывает трудно находить других»[226].

Дело Дрейфуса привело к резкому падению престижа правых и клерикалов. Это особенно четко показали выборы 1902 года, принесшие большой успех радикалам, решительно боровшимся за пересмотр. Ни один из представителей антисемитской лиги не был избран в парламент даже от Алжира. В апреле 1903 года Жорес потребовал в Палате депутатов нового пересмотра дела помилованного, но не реабилитированного капитана. Правительство Э. Комбе выступило решительно за пересмотр дела. Военный министр генерал Л. Андре приказал вновь изучить «досье» Дрейфуса. Были вскрыты ранее оставшиеся неизвестными подделки Анри: исправления буквы «Р» на «Д» во фразе «эта каналья Д.», изменение с марта 1895 года на апрель 1894 года даты в письме, которое касалось железных дорог. Интересно, что теперь это пытался опровергнуть Кюинье.

В марте 1904 года Уголовная палата кассационного суда приняла решение о рассмотрении вопроса пересмотра дела. В качестве экспертов были привлечены крупнейшие французские ученые. Они должны были сообщить свои выводы о заключении Бертильона. В состав комиссии вошли: величайший французский математик, президент Академии наук А. Пуанкаре, секретарь Академии Дарбу, декан математического факультета Парижского университета Д'Аппель. Был проведен даже сеанс точных измерений в Парижской обсерватории при помощи инструментов, использующихся для скрупулезных промеров фотографий звездного неба. После того, как три математика пришли к единому мнению по каждому из вопросов, они представили суду свои выводы, доказывающие невиновность Дрейфуса. Приговор в Рене был аннулирован на совместном заседании всех палат кассационного суда. «Принимая во внимание, что при окончательном рассмотрении из обвинений против Дрейфуса ничего не остается и что после аннулирования приговора военного суда в действиях Дрейфуса не остается признаков ни преступления, ни проступка, кассационная палата аннулирует приговор Ренского военного суда, осудившего Дрейфуса 9 сентября 1899 года к 10 годам заключения и к разжалованию, и постановляет, что приговор был вынесен по ошибке и несправедливо»[227].

Дрейфус по решению Парламента снова принят в армию, произведен в следующий чин – майора, прикомандирован к Генеральному штабу и награжден орденом Почетного легиона, но… немедленно подает в отставку. Он снова вступит во французскую армию в 1914 году, вскоре после начала Первой мировой войны.

Интересно, что по французским законам дело Дрейфуса не закрыто и по сей день. Кассационный суд не имел полномочий оправдывать Дрейфуса. Он должен был лишь отдать распоряжение о пересмотре его дела. Но дрейфусары прекрасно понимали, что, несмотря ни на какие данные в пользу Дрейфуса, приговор Военного суда был бы таким же, как в 1899 году.

Франция долго не могла успокоиться. 4 июня 1908 года во время перенесения праха Золя в Пантеон на улицах опять бушевали антисемитские толпы, а на Дрейфуса было совершено покушение. Правый журналист, близкий друг Дрюмона Л. Грегори двумя выстрелами из пистолета легко ранил Дрейфуса. Антисемитские настроения были столь сильны во Франции, что, хотя Грегори был немедленно арестован и не отрицал своей вины, суд присяжных 11 сентября 1908 года оправдал его. Антидрейфусары стали заявлять, что оправдание Грегори означает отказ от решения Кассационного суда 1906 года и требовали немедленного ареста Дрейфуса.

Страсти не утихли и в 30-х годах. На премьере спектакля «Дело Дрейфуса», поставленного в Париже в 1931 году, вспыхивали драки и бросались бомбы со слезоточивым газом, а члены организации «Французское действие» готовы были убить каждого, кто выскажется за невиновность Дрейфуса. Интересно, что тогдашнее французское правительство повело себя так же, как и его предшественники в конце 90-х годов, и заявило, что оно не может гарантировать нормальную обстановку на спектакле. И спектакль был исключен из репертуара театра. Сегодня во Франции мало кто сомневается в невиновности Дрейфуса, но борьба двух направлений – дрейфусаров и антидрейфусаров – продолжается и сейчас во французской историографии. Правда, теперь антидрейфусары действуют замаскировано. Примером их исторических изысканий может служить книга А. Жискара д'Эстена «От Эстерхази к Дрейфусу», вышедшая в Париже в 1960 году. Автор использует источник по делу Дрейфуса, ставший известным совсем недавно, – ранее не опубликованные части дневника известного дипломата Мориса Палеолога[228]. В них утверждается, что Эстерхази был лишь агентом «икс» одного высокопоставленного военного, который в момент, когда делалась запись в дневнике, еще командовал войсками.

В своей книге Жискар д'Эстен путем сложных сопоставлений уверяет, что военный – это Мерсье, что Эстерхази был его агентом-двойником, обманывавшим по его приказаниям немцев, что Анри и капитан Лот были также посвящены в «игру», что Дрейфусом пришлось пожертвовать во имя действительно патриотических целей, и что, оказывается, все генералы, кроме Мерсье, не знали правды и были искренне убеждены в виновности Дрейфуса. Естественно, никаких документальных подтверждений эта версия не имеет, ее цель – всячески обелить французский генералитет в деле Дрейфуса. Но во Франции и сейчас, правда, крайне редко, нет-нет, а выйдет книга, в которой ставится под сомнение невиновность Дрейфуса. В 1964 году опубликовала внушительную книгу дочь Кавеньяка, пытавшаяся на основании личных архивов своего отца и Кюинье доказать, что Дрейфус – шпион, а Пикар – агент-провокатор, засланный синдикатом дрейфусаров в Генштаб[229].

Однако в целом невиновность Дрейфуса, повторяю, не ставится во Франции под сомнение. Но этот вопрос продолжает волновать французское общество. В 1988 году в центре Парижа, в саду Тюильри была установлена статуя А. Дрейфуса работы скульптора Л. Мителберо (Тима), но в 1994 году была перенесена вглубь бульвара Распайл, чтобы не бросаться в глаза. Многие известные общественные и политические деятели, писатели и художники выступали за перенесение останков Дрейфуса в Пантеон, но президент Французской республики Жак Ширак 5 июля 2006 года выступил против перезахоронения Дрейфуса. Президент заявил, что Дрейфус является только жертвой, а настоящим героем является Золя, чей прах покоится в Пантеоне.

Отношение к делу Дрейфуса в России и в СССР

Общественное мнение России с огромным вниманием следило за всеми событиями дела Дрейфуса. Во многом это объясняется большим интересом, с которым в России относились ко всему, что происходило в центре мира – во Франции. Больше всего волновала русских писателей и общественных деятелей роль, сыгранная в деле Дрейфуса Эмилем Золя. Составители сборника документов «Процесс Эмиля Золя» писали: «Надо сознаться, что общее внимание привлекал не столько виновник всей этой нашумевшей на весь мир истории Дрейфус, сколько фигурировавший на скамье подсудимых Золя. Популярность, которой пользуется Золя в России, играла здесь выдающуюся роль. <…> Можно смело сказать, что вопрос о том, виновен или не виновен Дрейфус, во время двухнедельного состязания Золя с правительством занимал последнее место. Судьба Дрейфуса тонула в ослепительных лучах славы знаменитого романиста. И мы с нетерпением ожидали конца прений, думая только о том: осудят или оправдают Золя? <…> Эта атмосфера враждебности против человека, поставившего на карту свое спокойствие, свою популярность и свое состояние, для того, чтобы добиться пересмотра дела чуждого ему человека, которого он считает невинно осужденным, представляет невиданный контраст с тем отношением, которое в настоящее время встречает Золя во всем цивилизованном мире за пределами Франции»[230]. Большинство русских газет: «Русская мысль», «Северный вестник», «Юридическая газета», «Русские ведомости», «Голос» были на стороне Дрейфуса и Золя. Только «Московские ведомости» В. Грингмута и «Новое время» А. Суворина поддерживали версию французского Генштаба. Либеральная русская пресса с изумлением открыла для себя во Франции явление, которое ей было почти неизвестно – антисемитизм французского общества.

В России профессиональные юристы были шокированы грубым нарушением основных принципов законности и юридической процедуры, проявленной французскими властями и судебными органами во время процессов Дрейфуса, Эстерхази и Золя. И. Закревский, прокурор Первого департамента Сената, писал в 1898 году в «Юридической газете»: «Дрейфуса и Эстерхази судили во мраке, никто до сих пор не знает, какие обстоятельства и мотивы были положены в основание оправдательного и обвинительного приговоров. Благодаря этому мраку осталось не опровергнутым чудовищное заявление, что Дрейфус осужден на основании доказательств, не предъявленных в судебном следствии, показанных судьям только в совещательной комнате, когда подсудимый даже не мог представить никаких опровержений. Суд над Дрейфусом не был судом, а застенком, воспроизводившим испанскую инквизицию»[231].

Многочисленные протесты Закревского, заявления и статьи, осуждающие несправедливость французских судов, написанные ярко и талантливо, публикуемые в русской и иностранной прессе, вызвали беспрецедентный демарш графа Г. де Монтебелло, посла Франции. Он попросил Николая II положить конец деятельности Закревского, которая может осложнить отношения между двумя странами. Вмешательство посла привело к отстранению от должности Закревского, который не только потерял пост прокурора Сената, но был уволен из Сената, хотя в России сенаторы, согласно закону, остаются в Сенате пожизненно.

Русские обозреватели были поражены волной антисемитизма, которая поднялась во Франции во время дела Дрейфуса. Прекрасно зная состояние умов в родной стране, они не ожидали столкнуться с подобным явлением во Франции. Закревский отмечал: «Кто мог бы подумать несколько лет тому назад, двадцать, тридцать лет, что на французской земле, которая родила Вольтера, и сыны которой гордятся тем, что они первые торжественно признали перед миром, что всем людям, независимо от происхождения и убеждений от племени и от религии принадлежат одни и те же человеческие права, что там, в этой скептической и свободной Франции, раздаются дикие крики: "Жид, жид, ату его! Бей жида!" Пусть бы это делалось в других обществах, не имеющих такого прошедшего, как французское. Но Франции стыдно проявлять подобные признаки зоологического регресса»[232].

Русская либеральная пресса строго осуждала милитаристский угар, охвативший Францию. Новиков, публицист, писавший под псевдонимом, и сотрудник «Обозрения обозрений», считал, что это результат истории Франции, войн республики, Наполеона и Седанской катастрофы 1870 года. Журналисты и обозреватели писали о странном поведении многочисленных членов социалистической партии Франции под руководством Ж. Геда. Они с удивлением отмечали полное безразличие французских социалистов к делу Дрейфуса под предлогом того, что обе стороны борются за интересы буржуазии. Автор рубрики «Иностранные журналы» в газете «Русская мысль» не без иронии задал вопрос: «Неужели законность представляет интерес только для буржуазии?».

В то время когда Военный совет судил Дрейфуса в Рене, вся русская пресса – либеральная, социалистическая и даже консервативная – поддерживала дрейфусаров. Русские журналисты, присутствующие на заседаниях суда, посылали репортажи прямо с места событий. Наиболее яркие статьи, вышедшие из-под пера Николая Кудрина (Русанова) публиковались в народническом журнале «Русское богатство». Эти репортажи стали основой книги Кудрина[233], в которой были даны прекрасные психологические портреты участников процесса.

Только одно периодическое издание описывало эту страницу французской истории в духе Libre parole Дрюмона – газета «Новое время» А. Суворина, еще в 1887 году выдвинувшая лозунг «Жид идет!». В течение многих лет она оставалась антисемитским органом по преимуществу. Суворин всегда проявлял живой интерес к Франции, французской культуре и политической жизни, но в статьях «Нового времени» часто звучали антисемитские ноты. Еще до публикации «Протоколов сионских мудрецов» «Новое время» объявляло о планах Альянса утвердить мировое господство еврейской нации. На всех стадиях дела Дрейфуса газета повторяла все измышления правой французской прессы о еврейском синдикате, готовившем гибель французской армии, о миллионах франках, пожертвованных богатыми французскими евреями на кампанию дрейфусаров, о еврейских корнях полковника Пикара. Во время процесса в Рене даже «Московские ведомости» Гринмута давали более умеренные оценки, но публицисты «Нового времени» оставались непреклонны. Суворин был разочарован своей изолированностью в общественном мнении России. Он писал в дневнике 23 апреля 1899 года: «Сегодня в "Revue Suisse" прочел, что "Новое Время" одно против Дрейфуса, что оно "ужасно дискредитировало себя". И во мне дух упал, стар стал, уверенности нет, нет прежнего огня и силы, я не могу выдержать всей этой травли…»[234]. Но, несмотря на «момент слабости», направление газеты не изменилось. Суворин никогда не сомневался в виновности Дрейфуса. 30 сентября 1902 года, узнав о смерти Золя, он отметил в дневнике: «Если он ошибся относительно Дрейфуса, то много огорчений это принесло ему»[235]. Курс «Нового времени» в отношении дела Дрейфуса привел к значительному ухудшению отношений с его близким другом Антоном Чеховым, публиковавшим в нем течение многих лет свои рассказы.

Каким же было отношение к делу Дрейфуса двух властителей дум в России Л. Толстого и А. Чехова? Чехов и евреи – очень сложная тема. Она стала еще более запутанной после публикации в 1912–1916 годах писем писателя к сестре, которые производят неприятное впечатление слишком частым упоминанием автором слова «жид» вместо слова «еврей». Издатели подвергли Чехова своеобразной цензуре, исключив слово «жид». Редакторы советских изданий делали то же самое. Только в полном собрании сочинений Чехова в 30 томах был восстановлен аутентичный текст. Если в рассказах Чехова евреи производят в основном неприятное впечатление, то в переписке он свободно писал все, что он о них думает. Тем не менее в деле Дрейфуса Чехов занял четкую позицию. Писатель поддерживал дрейфусаров, восхищался Золя и пытался переубедить Суворина.

Чехов провел зиму 1897–1898 годов в Ницце, в русском пансионе, и люди, с которыми он общался в это время, как, например, художница Александра Хотяинцева или М. Ковалевский, вспоминали потом, что Чехов все время читал французские газеты для того, чтобы все знать о деле, о котором: «Он не мог говорить сдержанно (без эмоций)»[236]. Он восхищался ролью Золя, о чем 18 сентября 1897 года писал жене[237]. Чехов был возмущен, когда некоторые из его знакомых спрашивали его, не изменил ли он своего отношения к делу Дрейфуса. 2 февраля 1898 года Чехов писал Хотяинцевой: «Вы спрашиваете меня, все ли еще думаю, что Золя прав? А я Вас спрашиваю: неужели Вы обо мне такого дурного мнения, что могли усомниться на минуту, что я не на стороне Золя»[238]. Чехов в крайне резком тоне говорил о поведении Суворина во время дела Дрейфуса: «В деле Золя "Новое Время" вело себя просто гнусно, по сему поводу мы со старцем обменялись письмами (впрочем, в тоне весьма умеренном) и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем»[239].

От Л. Толстого неоднократно требовали высказаться по поводу дела Дрейфуса. Он с неудовольствием вспоминал, что некоторые из этих требований напоминали ультиматум. Толстой долго хранил молчание. Оно закончилось во время процесса Золя. После того, как писатель отдал должное мужеству и благородству французского романиста и осудил антисемитизм и шовинизм, он сказал, что он думает о деле Дрейфуса: «Я не знаю "Дрейфуса", но я знал многих Дрейфусов, и все они виноваты. В то же время я знал и знаю много честных и умных людей, погибших и гибнувших без заступничества с чьей бы то ни было стороны. Я был сам офицером, знаю военный быт, и мне тяжело представить себе, чтобы товарищи судьи могли осудить Дрейфуса без достаточных улик, тем более что все они знали, что обвинение в государственной измене – самое тяжелое из обвинений и влечет за собой, в большинстве случаев, смертную казнь виновного»[240]. Несколько недель спустя после этого заявления, во время беседы с корреспондентом «Русского листка» он с еще большей уверенностью подчеркнул: «Лично уверен в виновности Дрейфуса»[241]. Но затем новая информация заставила его изменить точку зрения. В марте 1904 года, во время встречи с французским публицистом и журналистом Ж. Бурденом, на вопрос Софьи Андреевны о Дрейфусе Толстой ответил: «Нет, нет, он не виновен. Это доказано. Я читал материалы процесса. Он невиновен, опровергнуть это теперь невозможно»[242]. Но было много явлений, которые Толстой не мог понять в деле Дрейфуса и которые его раздражали, в первую очередь – кампания в его защиту. Во время встречи с Бурденом он говорил: «Кто-нибудь когда-нибудь сможет объяснить мне, почему весь мир проникся интересом к вопросу – изменил или не изменил своей родине еврей-офицер? Проблема эта имеет ничтожное значение для Франции, а для всего остального мира она совсем лишена интереса»[243].

Русские классики марксизма Г. В. Плеханов и В. И. Ленин разделяли отношение к делу Дрейфуса русской прогрессивной общественности.

Существует ряд высказываний Плеханова по этому вопросу. Суммируя их, его жена так выражала общее отношение Плеханова к делу Дрейфуса: «…Он находил, что Гед и французская рабочая партия делают двойную ошибку: во-первых, по отношению к человечеству тем, что не становятся на защиту поруганной человеческой личности, что должно быть обязанностью социалистической партии каждой страны; другая ошибка – это ошибка в тактике социалистической партии. Плеханов находил, что не Жоресу и жористам надо было уступать честь заступничества за Дрейфуса… По мнению Плеханова, французская рабочая партия должна была воспользоваться этим процессом для поднятия агитации против военной клики. Поэтому поводу Георгий Валентинович писал Геду: "…страстно и болезненно переживал эту позорную страницу французской истории"»[244]. В. И. Ленин впервые упоминает о деле Дрейфуса в статье «Цаберн», написанной 29 ноября 1913 года, в которой рассказывается о возмущении жителей Эльзаса издевательствами пруссаков: «Не французская культура восстала против немецкой. Дело Дрейфуса показало в свое время, что грубой военщины, способной на всякую дикость, варварство, насилие, преступление, во Франции не меньше, чем в иной стране»[245]. Ленин часто обращается к делу Дрейфуса в своих статьях, написанных летом 1917 года. Правые газеты обвиняют Ленина в шпионаже в пользу Германии, а большевиков – в попытке вооруженным путем захватить власть в июльские дни. В своих статьях Ленин доказывает абсурдность этих обвинений и пишет, что они такая же фальшивка, как и дело Дрейфуса, а сам Ленин и большевики такие же невинно оклеветанные, как Дрейфус. 5 июля 1917 года Ленин пишет статью «Новое дело Дрейфуса»: «Не хотят ли кое-какие вожаки нашего Генштаба повторить дело Дрейфуса? На эту мысль наводит возмутительно наглая и дикая клевета, напечатанная в "Живом слове"…». Французский Генеральный штаб в деле Дрейфуса печально и позорно ославил себя на весь мир, прибегая к неправильным, нечестным и прямо преступным мерам для обвинения Дрейфуса»[246]. В статье, написанной на следующий день, 6 июля, Ленин опять проводит параллель между невинно оклеветанным Дрейфусом и «невинно пострадавшими» большевиками. Статья называется «Дрейфусиада». «Политическую травлю большевиков как партии международного революционного пролетариата контрреволюционная буржуазия сдабривает гнуснейшей клеветой в печати вполне однородного типа с походом французского клерикализма и монархических газет в деле Дрейфуса. Во что бы то ни стало обвинить Дрейфуса в шпионаже – такой был пароль тогда. Во что бы то ни стало обвинить кого-либо из большевиков в шпионстве – таков пароль теперь»[247]. В письме в редакцию «Пролетарской правды», объясняя свой отказ явиться на суд Временного правительства, Ленин идет еще дальше и сравнивает себя не только с Дрейфусом, но и с другой жертвой антисемитизма – Бейлисом: «Контрреволюционная буржуазия пытается создать новое дело Дрейфуса. Она столько же верит в наше "шпионство", сколько вожди русской реакции, создавшие дело Бейлиса, верили в то, что евреи пьют детскую кровь»[248]. Ленин неоднократно подчеркивал, что дело Дрейфуса едва не привело Францию к гражданской войне: «…пока у капиталистов остается собственность на орудия производства – до тех пор демократия может быть менее широкой, может быть более широкой, а на деле остается буржуазная диктатура, и тем яснее, и тем очевиднее из каждого крупного противоречия ключом бьет гражданская война. Чем ближе к демократии политические формы Франции, тем скорее там из такого дела, как дело Дрейфуса, вытекает гражданская война»[249]. Так что можно сделать вывод, что Ленин был абсолютно уверен в невиновности Дрейфуса и даже старался представить себя и свою партию такими же невинно оклеветанными, как был в свое время Дрейфус. Последнее является сильным преувеличением, но разбор вопроса о поведении большевистской партии в 1917 году не входит в тему данной работы. Но Ленин не был единственным политическим деятелем, который считал себя невинно оклеветанным и сравнивал себя с Дрейфусом. Еще больше трагикомично выглядит сравнение с Дрейфусом крупнейшего провокатора в истории революционного движения в России Евно Азефа. Арестованный в разгар Первой мировой войны в 1915 году в Берлине как опасный террорист и революционер, он был заключен в тюрьму. Своей любовнице Хедвиге Клепфер он пишет из тюрьмы жалобно-слезливые письма и сравнивает себя с «несчастным Дрейфусом»[250].

Если Ленин, Азеф и многие другие любили выставлять себя невинными «овечками» и жертвами несправедливых преследований, то главный разоблачитель Азефа, В. Л. Бурцев, хотел превратить разоблачение крупнейшего провокатора в такое же грандиозное потрясение всех основ России, каким во Франции стало дело Дрейфуса. Из Парижа он забрасывал письмами деятелей государственной Думы, великих князей, журналистов и предлагал им стать «русскими Золя». Журналисту А. И. Никольскому Бурцев писал: «Ваше выступление сегодня сделает эпоху в деле Азефа, как выступление Золя сделало эпоху в деле Дрейфуса. Нельзя ли Вас просить резюмировать суть моего письма по делу Азефа и раздать его тем, кто решиться разыграть роль русского Золя?»[251].

Но русского Золя не нашлось и не могло найтись. Слишком разными были размеры двух дел. Дело Дрейфуса – невиданное в истории демократической Франции обвинение невинного человека в шпионаже на основании того, что он еврей, и разоблачение провокатора, которых в истории революционного движения России хватало с избытком, были событиями совершенно различных масштабов.

Как уже говорилось в начале этой книги, ни одного крупного исследования, посвященного делу Дрейфуса, в России и СССР написано не было. Странно, что они не были написаны в 1920–1930-х годах, когда в СССР очень любили разоблачать «буржуазный антисемитизм», тем более что в Советском Союзе существовала тогда сильная школа историков, занимающихся историей Франции, а большинство этих историков – евреи: Е. В. Тарле, А. З. Манфред, В. М. Далин, Я. М. Захер, Г. С. Фридлянд, но ни одной серьезной работы о деле Дрейфуса написано, повторяю, не было. За весь этот период в Советском Союзе была напечатана только одна небольшая статья А. Брусиловского, опубликованная в 1938 году в двух номерах журнала «Советская юстиция»[252]. Статья написана в живой и увлекательной форме, разоблачает махинации Генштаба и говорит об антисемитской подоплеке дела, но на этом все. В 1960–1970-е годы в некоторых книгах по истории Франции появились специальные разделы или статьи, посвященные делу Дрейфуса. Все авторы этих работ – евреи. Наиболее подробно дело Дрейфуса рассматривается в работе Е. В. Черняка «Приговор веков». В книге рассказывается о крупнейших политических процессах в истории Европы и США с XV по XX век. Последние главы этой книги посвящены панамскому скандалу и делу Дрейфуса. Автор использовал новейшую западноевропейскую и американскую литературу. Повествование построено очень увлекательно и держит читателей в напряжении. Можно полностью согласиться с трактовкой автором истории панамского кризиса, с рассказом о том, как правые, используя панамский скандал, пытались свалить республику, если бы не одно обстоятельство. Черняк полностью игнорирует национальный аспект панамского скандала. Подробно рассказывается о зловещем могуществе Корнеулиса Герца, о махинациях Жоржа Артона, но автор ни словом не намекает на национальность своих героев. В книге нет ни единого упоминания об антисемитской истерии, охватившей Францию во время панамского скандала. Черняк стыдливо обходит стороной такие слова, как «еврей» или «антисемит», считая их совершенно неприличными на страницах своей книги. В результате он не может дать до конца правдивый рассказ обо всех аспектах панамского кризиса, и читатель остается в полном неведении относительно обстановки в стране, когда вспыхнуло дело Дрейфуса. Говоря о деле Дрейфуса, полностью оставить в стороне его антисемитскую подоплеку немыслимо. Но автор старается ее просто игнорировать. На 45 страницах, рассказывающих о деле Дрейфуса, об этом упоминается всего два раза. На странице 370-й: «…дело началось в сентябре 1894 года с обвинения артиллерийского капитана Дрейфуса, еврея по национальности, в шпионаже в пользу Германии»[253]. И, рассказывая об обстановке в стране после письма Золя, автор пишет: «Политический кризис в стране продолжал нарастать, националистическая пресса разжигала страсти, призывала к погромам и расправам, именовала дрейфусаров – грязными изменниками родины… антидрейфусары писали о еврейском синдикате, располагающем миллионами. На деле, как свидетельствует, в частности, Л. Блюм, крупная и средняя еврейская буржуазия из-за своих эгоистических целей выступала против пересмотра дела Дрейфуса. А Ротшильдов прямо уличали в финансировании антисемитской пропаганды. Политический смысл дела совсем в другом»[254]. И это все. Бешеная кампания антисемитов, деятельность Лиги антисемитов, еврейские погромы остаются незамеченными автором. Если антисемитски настроенные авторы А. Ляпкин и А. Шибанов (см. ниже), всячески обыгрывая национальность Дрейфуса и ряда его защитников, стремятся доказать, что, вполне возможно, Дрейфус и виновен[255], то Черняк и другие хотят всячески избежать в своих работах антисемитской подоплеки дела. Поступают они так, видимо, по целому ряду причин. В советских исторических работах, в прессе всячески избегали упоминать о погромах и преследованиях евреев. Например, ни в одной из советских исторических работ о Богдане Хмельницком ничего не говорится об уничтожении многих тысяч украинских евреев. И авторам очень не хочется признавать, что жертвой несправедливого приговора оказался еврей. Да и само слово «еврей» многими в Советском Союзе и, в первую очередь, самими евреями, воспринималось чуть ли не как ругательство. По существу, Черняк, Манфред и другие немногим отличаются от советских антидрейфусаров типа Ляпкина и Шибанова. Им кажется, что если они напишут, что Дрейфус еврей и в кампании в его защиту принимали участие многие евреи, то этим они автоматически поставят под вопрос его невиновность. Во втором разделе «Истории Франции», в главе «Третья республика» (автор А. 3. Манфред), где рассказывается о Дрейфусе, об антисемитской стороне дела нет ни единого слова. Есть лишь такая фраза: «В 1894 году Дрейфус, офицер генерального штаба, еврей по национальности, был приговорен военным судом по обвинению в выдаче военных секретов Германии к вечному заключению на Чертовом острове»[256]. В статье «Дело Дрейфуса» в БСЭ (автор – Вольфсон) то же самое.

За пределами Франции никто давным-давно не сомневается в невиновности Дрейфуса. Так было до конца 60-х годов XX века, пока в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» не вышло несколько книг, трактующих этот вопрос несколько по-иному. Первой из них была книга Н. Н. Молчанова «Жорес», опубликованная в популярной серии ЖЗЛ.

Автор не сомневается в невиновности Дрейфуса, но он делает довольно любопытный вывод относительно причин его оправдания: «Но ничто не спасло бы его, и он так и сгнил бы на Чертовом острове, если бы не принадлежал к богатой еврейской семье с деньгами и со связями»[257].

Автор совершенно умалчивает, что не принадлежи он к этой семье, он никогда не был бы осужден. По Молчанову выходит, что быть евреем во Франции является каким-то крупным преимуществом, и это может спасти человека в трудную минуту. Деятельность дрейфусаров квалифицируется следующим образом: «Для многих из них все сводилось к несправедливости по отношению именно к еврею. Порой казалось, что не будь Дрейфус евреем, они и пальцем не шевельнули бы в защиту попранной справедливости. <…> Кстати, евреи-буржуа, банкиры, коммерсанты, которые в разгар дела Дрейфуса давали деньги на кампанию в пользу пересмотра дела, прекратили поддержку дрейфусаров – демократов и социалистов, когда Дрейфуса оправдали. Их меньше всего интересовала защита демократии и республики, идеалов справедливости и права. Они вдохновлялись лишь еврейским национализмом»[258]. Молчанов забывает одну очень простую вещь, что не будь Дрейфус евреем, он никогда не был бы осужден, а жил бы припеваючи и достиг бы в старости генеральского звания.

Старая версия антисемитов о еврейском синдикате, против которой так страстно выступал высоко ценимый Молчановым Жорес, начинает находить подтверждение, правда, пока еще робкое, на страницах книги. Труд Молчанова был первой попыткой пересмотра в марксистской литературе классического толкования дела Дрейфуса. Гораздо дальше в этом направлении продвинулись авторы другой книги – «Пуанкаре», также изданной в серии ЖЗЛ, – А. Ляпкин и А. Шибанов[259]. Подробный разбор этой книги должны сделать физики и математики, и я, не будучи специалистом в этих областях, не берусь за это. Но даже и неспециалисту бросается в глаза желание авторов книги всячески принизить роль А. Эйнштейна и представить А. Пуанкаре основным создателем теории относительности.

Раздел книги, посвященный делу Дрейфуса, носит название «Игра без правил». Авторы не сомневаются, что клочки бордеро были найдены в германском посольстве и доставлены оттуда в Генштаб и что Генштаб обладал вескими доказательствами виновности Дрейфуса, которые и были представлены суду: «Началось все с того, что во французскую разведку были доставлены клочки разорванного письма, найденного в германском посольстве. Кто-то передавал германской стороне секретные сведения военного характера. Подозрение пало на офицера Генерального штаба, некоего Альфреда Дрейфуса. В декабре 1894 года начался судебный процесс, на котором Дрейфус был признан виновным и приговорен к пожизненному заключению на Чертовом острове»[260].

Начало следующего абзаца поражает, такого социалистические и коммунистические авторы в XX веке себе еще не позволяли: «Но в 1897 году началась шумная кампания за реабилитацию Дрейфуса, инициатором которой был его брат. Новым начальником французской контрразведки полковником Пикаром представляются доказательства, свидетельствовавшие как будто о невиновности Дрейфуса и изобличающие подлинного преступника, графа Эстерхази»[261].

Так что же считают авторы книги: виновен или невиновен Дрейфус? Фраза о том, что доказательства Пикара, «свидетельствовавшие как будто о невиновности Дрейфуса», скорее, указывают, что авторы считают Дрейфуса виновным. Но прямого ответа на этот вопрос они не дают. Говоря о решении Ренского суда, авторы пишут: «Пятью голосами против двух Дрейфус был снова признан виновным, но, найдя смягчающие вину обстоятельства, суд приговорил его к десятилетнему тюремному заключению. Менее чем через месяц Дрейфус был помилован декретом президента республики. Это решение французское правительство считало идеальным выходом из создавшегося положения. Стране нужно было вернуть спокойствие и стабильность. Монархические и антиреспубликанские силы за это время настолько активизировались, что республике стала угрожать вполне реальная опасность»[262]. Из этих слов можно сделать вывод, что президент Лубе помиловал Дрейфуса не потому, что у него были стопроцентные доказательства его невиновности, на которые военный суд, действуя по приказу Генштаба, предпочел не обращать внимания, а для того, чтобы успокоить страсти, бушующие на улице, и вернуть стране «спокойствие и стабильность». Вообще, весь раздел, посвященный делу Дрейфуса, оставляет впечатление какой-то недоговоренности. Авторы нигде прямо, в лоб, не называют Дрейфуса виновным, но невиновным они его также не называют. Весь этот раздел выдержан в стиле распространенного в советской литературе жанра литературного доноса. Хотя прямо и не говорится, но у читателя должно создаться довольно четкое впечатление, что вопрос о виновности Дрейфуса очень запутан, неясен, и что, скорее всего, он все-таки виновен. Это впечатление усиливается весьма своеобразной оценкой авторами книги всего лагеря дрейфусаров. Авторы не видят принципиальной разницы между дрейфусарами и их противниками: «Наряду с военными противниками дрейфусаров выступали клерикалы, антисемитские круги и откровенные монархисты. Против них как будто бы должны были сплотиться все искренние республиканцы и прогрессивные круги. Среди защитников Дрейфуса наряду с прославленными писателями и художниками, выдающимися учеными и знаменитыми юристами, были буржуазные политические деятели самой сомнительной репутации и крупные миллионеры – единоверцы обвиняемого. Сам Альфред Дрейфус, сын эльзасского текстильного фабриканта, был типичным представителем этих, весьма влиятельных во Франции, держащихся тесной группой буржуазных кругов страны»[263]. Затем авторы рассказывают о схватке между банковской группой Ротшильда и католическими банками и делают следующий вывод: «И теперь за делом Дрейфуса явственно угадывалось продолжающееся ожесточенное соперничество определенных кругов буржуазии. Финансовая борьба перенеслась в область политики и тесно переплелась с ней»[264]. Эта трактовка полностью в духе «позорного манифеста» социалистической партии. И не случайно авторы приветствуют и одобряют его. Они первыми в советской историографии полностью одобряют позицию Геда во время дела Дрейфуса и осуждают позицию Жореса: «Только Жорес, проповедовавший идеалистическую идею справедливости как решающую силу общественного развития, активно включился в борьбу на стороне дрейфусаров»[265]. Старая идея антисемитов о «еврейском синдикате» нашла себе место на страницах этой книги с новейшими добавлениями. «Еврейский синдикат» дополнен «сионистским заговором»: «Есть еще один наиважнейший факт, объясняющий столь необычную активность вокруг этого дела. Кампания в защиту Дрейфуса началась осенью 1897 года, то есть сразу после того, как в августе в Базеле состоялся первый международный съезд сионистов и была основана Всемирная сионистская организация. Совпадение это вовсе не случайно, поскольку один и тот же источник питал и международное сионистское предприятие, и кампанию дрейфусаров – деньги барона Ротшильда»[266]. Все точки над «i» поставлены. Золя и Жорес, Пикар и Лабори и тысячи других людей, кому Франция обязана своей славой и честью, – платные агенты еврейского синдиката и сионистов. Ляпкину и Шибанову хочется найти авторитеты, на которые можно сослаться в их еще новых и неожиданных для советских авторов взглядах. Ссылаться на авторов из лагеря реакции они не могут и, не считаясь ни с какой правдой, выдергивая из контекста отдельные слова или сочетания слов, проходя мимо четких высказываний, Ляпкин и Шибанов превращают в своего сторонника Ленина, делая из него антидрейфусара, что ни в малейшей степени не соответствует действительности. Из-за желания любой ценой разжечь антисемитские настроения в СССР они готовы белое сделать черным, а черное – белым. Показать, что Дрейфус, скорее всего, является немецким шпионом, а все его защитники – агентами Ротшильда и сионистов. Назвав главу о деле Дрейфуса «Игра без правил», они стремились показать, что игру без правил ведут как антидрейфусары, так и дрейфусары. Но не Золя и Лабори вели игру без правил, ее в первую очередь ведут авторы этой книги. Так далеко, как Ляпкин и Шибанов, в переоценке дела Дрейфуса в СССР еще никто не заходил. В советской печати иногда появлялась оценка дела Дрейфуса в духе Ляпкина и Шибанова. Так, в журнале «Человек и закон» в статье «Дело Штерна и кампания клеветы» сказано следующее: «Сионисты стремятся приравнять дело Штерна к делу Дрейфуса и делу Бейлиса, закрепленным в мировом общественном мнении в выгодном для сионистов свете»[267].

После развала Советского Союза в России не было опубликовано ни одной книги или статьи, посвященных делу Дрейфуса. В других странах, в первую очередь, во Франции, периодически публикуются книги на эту тему. В них исследуются обстоятельства дела, реакция на него различных кругов французской общественности, изучается, как реагировали на дело Дрейфуса в различных странах мира. Один из наиболее известных французских авторов Ф. Орион в 2019 году опубликовал книгу под неожиданным названием: «Фальшивый друг капитана Дрейфуса. Пикар, дело и его мифы»[268]. Как видно из названия, книга посвящена разоблачению Пикара. Автор пытается доказать, что Пикар медлил с участием в борьбе за реабилитацию Дрейфуса. Орион утверждает, что на последней стадии дела Дрейфуса он мешал дрейфусарам вести активную борьбу. Он стремился показать, как создавался миф Пикара среди дрейфусаров. Но, несмотря на большее количество источников, используемых автором, в т. ч. и ранее неизвестных, его версия представляется крайне неубедительной. Самой большой и подробной работой Ориона является книга «История дела Дрейфуса с 1994 г. до наших дней»[269]. В 1998 г. в Париже вышла книга «Интеллектуалы лицом к делу Дрейфуса. Тогда и сегодня». В ней изложены материалы научной конференции, состоявшейся 13–15 декабря 1994 г. в университете Бар-Илан в Израиле[270]. В работе конференции участвовали ученые из Израиля, Франции, США и Англии, в их числе и автор этой книги. Один из самых интересных докладов был сделан израильским ученым Бат-Ами Цукером: «Реакция американских черных интеллектуалов на Дело Дрейфуса». Американская черная пресса сразу обратила внимание на антисемитскую подоплеку дела Дрейфуса. В ней преследование евреев тогдашней Франции сравнивалось с многовековыми страданиями черного населения Америки. Интересно, что в США дело Дрейфуса способствовало сближению черной и еврейской общин[271].

Дело Дрейфуса продолжает привлекать внимание писателей и режиссеров, журналистов и историков. С конца XIX века на экраны вышли 13 фильмов (не считая телевизионных), посвященных этому сюжету, от первых немых: «Арест. Признание полковника Анри» и «На мосту Валерьян. Самоубийство полковника Анри» (1899) до последнего (2019) – «Я обвиняю!» (в русском прокате «Офицер и шпион») выдающегося режиссера Романа Полански, получившего премию Большого жюри Венецианского фестиваля 2019 года и премию «Люмьер» за лучшую режиссуру 2020 года. В творчестве Полански часто отражаются драматические события его жизни. В фильме «Я обвиняю» нашло отражение представление режиссера о себе как о жертве несправедливого судебного преследования. В 1977 году он был обвинен в совращении 13-летней девочки, и, чтобы избежать тюремного заключения, Полански уехал во Францию. Хотя прошло 43 года, и сама жертва неоднократно заявляла, что не имеет к нему никаких претензий, режиссер не может появиться на территории США, где он немедленно будет арестован. Осенью 2009 года Полански был арестован в Швейцарии по американскому ордеру 1978 года, но 12 июля 2010 года власти Швейцарии отказали в экстрадиции Полански США и освободили его из-под домашнего ареста.

И в XXI веке дело Дрейфуса является по-прежнему актуальным, и преследуемые люди, справедливо или нет – это уже другой вопрос, сравнивают себя с классической жертвой несправедливости – капитаном французской армии Альфредом Дрейфусом.

Послесловие

Книга «Дело Дрейфуса» была задумана при не совсем обычных для написания научного труда обстоятельствах. В 1981 году я получил отказ от советского правительства в ответ на обращение моей семьи разрешить нам выезд в государство Израиль на постоянное место жительства. Еще до подачи документов на выезд меня уволили с работы, активно преследовали сотрудники КГБ за мою еврейскую и диссидентскую деятельность. С антисемитизмом я сталкивался с детства, и поэтому история еврейского народа, неразрывно связанная с преследованиями, погромами на его многовековом пути, меня всегда интересовала.

Я очень благодарен тем, кто помогал мне в Москве с материалами по этой теме. Благодаря моим друзьям и соратникам Виктору Фульмахту и Борису Клоцу американские евреи, поддерживающие нашу деятельность, могли передавать мне книги на французском и английском языках о различных сторонах дела Дрейфуса. Я всем глубоко благодарен.

Я признателен известному канадскому и израильскому ученому, специалисту по французской истории и литературе, депутату Кнессета Цви Вейнбергу, с которым я неоднократно обсуждал тематику этой работы.

Я хочу поблагодарить директора издательства «Нестор-История», доктора исторических наук С. Е. Эрлиха, предложившего мне переиздать дополненный вариант этой книги.

Огромное спасибо заместителю директора издательства «Нестор-История» Е. Ф. Качановой за работу с текстом книги. Я также благодарю всех сотрудников этого замечательного издательства.

Особенно я признателен моей жене Алле Шаховской-Прайсман, оказавшей мне большую помощь в создании этой книги.

Я очень благодарен моим близким друзьям, известным российским историкам доктору исторических наук К. Н. Морозову и кандидату исторических наук А. Ю. Морозовой, с которыми я обсуждаю все свои научные планы и ценные советы которых мне очень помогают.

Моя признательность – выдающемуся французскому режиссеру Роману Полански, выпустившему на экраны фильм «Я обвиняю!» («Офицер и шпион»), благодаря которому в России оживился интерес к делу Дрейфуса и стало возможным новое, дополненное, издание моей книги.

Примечания

1

Еврейская энциклопедия // Антисемитизм. СПб. 1913. Т. 2. С. 658.

2

Там же. С. 674.

3

Цит. по: Лозинский С. Г. Социальные корни антисемитизма. М.-Л. 1929. С. 155.

4

Arendt Hannah. The Origins of Totalitarism // Anti-Semitism. New York. 1958. P. 116.

5

Краткая еврейская энциклопедия // Анархизм. Доп. 3. С. 19.

6

Роллан P. Спутники. М.: Гослитиздат, 1938. С. 30.

7

Там же.

8

Кудрин H. (Русанов H. С.). Очерки современной Франции. СПб.: Типография Н. Н. Клобукова, 1904. С. 424.

9

Бальзак О. Банкирский дом Нусингена. М.: Гос. изд. худож. лит., 1953. Т. 8. С. 304–305.

10

Там же. С. 306.

11

Там же. С. 308.

12

Там же. С. 327–28.

13

Еврейская энциклопедия // Евреи во французской литературе. Т. 13. С. 114.

14

Золя Э. Деньги. М.: Гос. изд. худож. лит., 1957. Т. 14. С. 75–76.

15

Там же. С. 310.

16

Там же. С. 309.

17

Там же. С. 215.

18

Там же. С. 17.

19

Золя Э. Его Превосходительство Эжен Ругон. М., 1952. Т. 5. С. 54.

20

Еврейская энциклопедия // Франс. Т. 15. С. 369.

21

Chessu. La ligue des patriotes. Paris, 1916. P. 112.

22

Манфред А. З. Образование русско-французского союза. М.: Наука, 1975. С. 228–229.

23

Еврейская энциклопедия // Антисемитизм. Указ. соч. Т. 2. С. 681.

24

Там же. С. 681.

25

Черняк Е. Б. Приговор веков. М.: Мысль, 1971. С. 347.

26

Garcon М. Histoire de la justice sous la 3-e republique Les grandes affaires. Paris. 1934. Vol. 2. P. 58–59.

27

Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 351–352.

28

Arendt Н. Opt. cit. P. 96.

29

Еврейская энциклопедия // Антисемитизм. T. 2. С. 670.

30

Muchael R. Marrus. The politics of Assimilation. Oxford. 1980. P. 110.

31

Ibid. P. 170.

32

Ibid.

33

Ibid.

34

Ibid.

35

Ibid. P. 171.

36

Ibid.

37

Ibid. P. 201.

38

Еврейская энциклопедия // Антисемитизм. Т. 2. С. 676.

39

Muchael R. Marrus. Opt. cit. P. 199.

40

Еврейская энциклопедия // Дрейфус Камилл. T. 2. С. 341.

41

https://fr.wikisource.org/wiki/Bordereau_de_l%E2%80%99affaire_Dreyfus

42

Там же.

43

Морнар. Речь по делу Дрейфуса // Судебные ораторы Франции XIX века. Речи в политических и уголовных процессах / Сост. Е. М. Ворожейкин. М.: Институт международных отношений, 1959. С. 268.

44

Лабори. Речь по делу Золя // Судебные ораторы Франции XIX века. Речи в политических и уголовных процессах / Сост. Е. М. Ворожейкин. М.: Институт международных отношений, 1959. С. 57.

45

Там же.

46

Guillemin. L'enigme Esterhazy. Paris. 1962. P. 15.

47

Лабори. Указ. соч. С. 148–149.

48

Там же. С. 49.

49

Там же. С. 50.

50

Там же.

51

Там же.

52

Там же. С. 89–90.

53

Мано. Речь по делу Золя // Судебные ораторы Франции XIX века. Речи в политических и уголовных процессах / Сост. Е. М. Ворожейкин. М.: Институт международных отношений, 1959. С. 182.

54

Там же. С. 251.

55

Фиш Д. В измене обвиняется Альфред Дрейфус // Исторические этюды. М.: Самиздат, 1980. С. 132.

56

Там же.

57

Закревский И. П. По делу Дрейфуса: Сборник статей / Закревский И. С.-Пб.: Тип. П. П. Сойкина, 1900.

58

В пучине измены. Новейшее и единственно достоверное описание процесса Дрейфуса. Варшава, 1898. С. 40.

59

Там же.

60

Мано. Указ. соч. С. 149.

61

Там же. С. 150.

62

Морнар. Указ. соч. С. 270.

63

Процесс Эмиля Золя. М. 1898. С. 36.

64

Мано. Указ. соч. С. 142.

65

Мано. Указ. соч. С. 141−42.

66

Там же. С. 193.

67

Фиш Д. В измене обвиняется Альфред Дрейфус // Исторические этюды. М. 1980. С. 134–135.

68

Цит. по: Маор Ицхак. Сионистское движение в России. Иерусалим: Библиотека-Алия. 1977. С. 37. Герцль ошибается. Эти слова Дрейфус говорил не капралу, а начальнику тюрьмы майору Форцинетти.

69

Монар. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 247.

70

Дрейфус А. Письма невинно осужденного. Варшава, 1898. С. 49.

71

Там же. С. 16–17.

72

Там же. С. 48.

73

Там же.

74

Там же. С. 31.

75

Там же.

76

Chapman G. The Dreyfus case. New York. 1955. P. 356.

77

Дрейфус А. Пять лет моей жизни. 1894–1899 / Пер. с франц. под ред. и с предисл. Е. Смирнова. С-Пб.: Типография А. Е. Колпинского, 1901. 3557 с.

78

Цит. по: Marrus Michael R. The Politics of Assimilation. Oxford, 1980. P. 207.

79

Цит. по: Marrus Michael R. The Politics of Assimilation. Oxford, 1980. P. 198.

80

Ibid. P. 216.

81

Hannah Arendt. Opt. cit. P. 106.

82

Ibid.

83

Цит. по: Marrus Michael R. Opt. cit. P. 216.

84

Johnson D. France and the Dreyfus Affair. London. 1966. P. 63.

85

Цит. По: Marrus Michael R. Opt. cit. P. 184.

86

Там же. С. 183.

87

Oriol Philipp. L'Histoire de l'affair Dreyfus de 1894 a nos jours. Paris, 2014. V. 1. P. 483.

88

Алданов М. Пикар // Очерки. М., 1995. С. 339–340.

89

Цит. по: Черняк Е. Б. Приговор веков. М.: Мысль, 1971. С. 378.

90

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 186.

91

Там же. С. 185.

92

Там же. С. 165.

93

Guillemin. L'enigme Esterhazy. Paris, 1962. P. 21.

94

Цит. по: Лабори. Речь по делу Золя. C. 112.

95

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 381.

96

L'Eclair. Париж. 15.9.1896.

97

Франс А. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1959. С. 177.

98

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 382.

99

Ревилль А. Как я поверил в невиновность Дрейфуса. Одесса: С. В. Можаровскш, 1898. С. 23.

100

Цит. по: Halasz N. Captain Dreyfus. The Story of Mass Hysteria. New York, 1955. P. 72.

101

Цит. по: Лабори. Речь по делу Золя. Указ. соч. С. 118.

102

Цит по: Брусиловский А. Дело Дрейфуса и процесс Золя // Советская юстиция. 1938. № 1. С. 36.

103

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 385.

104

Цит. по: Лабори. Речь по делу Золя. Указ. соч. С. 129.

105

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 385.

106

Les carnets Schwartzkoppen. La verité sur Dreyfuss. Paris, 1930.

107

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 386.

108

Там же.

109

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 185.

110

Там же. С. 168.

111

Там же. С. 167.

112

Морнар. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 285.

113

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 206.

114

Leblois L. L'affaire Dreyfus. L'iniquité, la réparation. Les principaux faits et les principaux documents. Paris, 1929. P. 541–542.

115

Moрнар. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 289.

116

Золя Э. Я обвиняю // Судебные ораторы Франции / Сост. Е. М. Ворожейкин. М., 1959. C. 25–35.

117

Les Carnet de Schwartzkoppen. Opt. cit. P. 5–15.

118

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 146.

119

Цит. по: Черняк Е. Б. Приговор веков. M., 1971. С. 371.

120

Arend Н. Opt. cit. P. 158.

121

Цит. по: Морнар. Указ. соч. С. 288.

122

Там же. С. 144.

123

Цит. по: Фиш Д. Указ. соч. С. 153.

124

Черняк Е.Б. Указ. соч. С. 163.

125

Цит. по: Алданов М. Пикар // Очерки. М., 1995. С. 362.

126

Johnson D. France and the Dreyfus Affair. London, 1966. P. 5.

127

Guillemin H. L'enigme Esterhazy. Opt. cit. P. 213.

128

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 173.

129

Цит. по: Arend Н. Opt. cit. Р. 131.

130

Еврейская энциклопедия // Антисемитизм. Т. 2. С. 682.

131

Там же. С. 678.

132

Arend Н. Opt. cit. P. 107.

133

Алданов М. Указ. соч. С. 356.

134

Цит. по: Молчанов Н. Н. Жорес. М.: Молодая гвардия, 1969. С. 194.

135

Там же.

136

Там же. С. 195.

137

Цит. по: Брусиловский А. Дело Дрейфуса и процесс Золя // Советская юстиция. 1938. № 7. С. 39.

138

Цит. по: Молчанов Н. Н. Указ. соч. С. 203.

139

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения в 50 томах. Т. 38. М.: Гос. изд. худож. лит. С. 345.

140

Цит. по: Молчанов Н. Н. Указ. соч. С. 196.

141

Там же. С. 195.

142

Там же. С. 195–196.

143

Далин В. М. Было ли гедистское направление единым // Люди и идеи. М., 1970. С. 171.

144

Там же. С. 115.

145

Lazare B. Lettre ouverte a M. Trarieux // L'Aurore. 7 June 1899.

146

Там же.

147

Цит. по: Молчанов. Указ. соч. С. 206.

148

Там же.

149

Там же. С. 208.

150

Там же. С. 209.

151

Там же. С. 202.

152

Там же. С. 209.

153

Далин В. М. Указ. соч. С. 173.

154

Молчанов. Указ. соч. С. 216.

155

Далин В. М. Указ. соч. С. 173.

156

Там же.

157

Michael R. Marrus. The politics of Assimilation. Oxford. 1980. P. 212.

158

Там же. С. 212.

159

Там же. С. 211.

160

Там же.

161

Там же. С. 219.

162

Там же.

163

Там же. С. 182.

164

Там же.

165

Там же. С. 218.

166

Там же. С. 210.

167

Там же. С. 227.

168

Цит. по: Jean-Denis Bredin. The case of Alfred Dreyfus. 2014. P. 340.

169

Там же.

170

Там же. С. 223.

171

Депутаты-евреи // Еврейская энциклопедия. Т. 7. С. 53.

172

Альфред Дрейфус // Еврейская энциклопедия. Т. 7. С. 337.

173

Цит. по: Muchael R. Marcus. Opt. cit. P. 228−29.

174

Там же. С. 229.

175

Там же.

176

Пикари Генриетта. Из воспоминаний о пережитом. С. 53.

177

Брусиловский А. Указ. соч. № 7. С. 36.

178

Там же. С. 36−7.

179

Там же. С. 37.

180

Процесс Эмиля Золя. С. 81.

181

Там же. С. 79.

182

Цит. по: Брусиловский А. Дело Дрейфуса и процесс Золя // Советская юстиция. 1938. № 7. С. 38.

183

Цит. по: Брусиловский А. Указ. соч. С. 38–39.

184

Цит. по: Брусиловский А. Указ. соч. С. 40.

185

Там же. С. 39.

186

Там же.

187

Процесс Эмиля Золя. С. 292.

188

Цит. по: Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 223.

189

Цит. по: Лабори. Речь по делу Золя. Указ. соч. С. 76.

190

Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 222.

191

Цит. по: Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 223.

192

Там же. С. 226.

193

Там же. С. 228–229.

194

Там же. С. 228.

195

Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 393.

196

Цит. по: Молчанов Н. Указ. соч. С. 206.

197

Johnson D. France and the Dreyfus Affair. Opt. cit. P. 141.

198

Ibid. P. 141.

199

Цит. по: Мано. Речь по делу Дрейфуса. Указ. соч. С. 199.

200

[S.W.] Esterhazy. Les dessous de L'Affaire Dreyfus. Paris, [1898]. P. 70.

201

Цит. по: Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 396.

202

Витте С. Ю. Воспоминания. M., 1960. T. 2. С. 126.

203

L'Aurore. Paris. 17.2.1899.

204

Цит. по: Молчанов H. Указ. соч. С. 210.

205

Цит. по: Henry Z. Weinberg. L'affaire et l'antisemitisme: le cas d'Urbain Gohier / Les intellectuals face a L'Affaire Dreyfus alors et aujourd'hui: Perception et impact de L'Affaire en France et a l'etranger. Actes du collogue de L'Universite Bar-Ilan, Israel 13–15 december 994. Paris. 1998. P. 77.

206

U. Gohier. Le Reveil. Paris. 1911. P. 80.

207

U. Gohier. La Terreur juive. Paris. 1909. P. 6.

208

«Protocoles», Proces-verbaux des reunions secretes des sages d'Isrell. Paris. 1920.

209

Petite Republique. Paris. 7.07.1899.

210

Цит. по: Молчанов Н. Н. Жорес. M., 1969. С. 218.

211

Цит. по: Молчанов Н. Указ. соч. С. 224.

212

Reynaud P. Waldec-Rousseau. Paris, 1913. P. 129.

213

Кудрин Н. Е. (Русанов Н. С.). Указ. соч. С. 485.

214

Ahalbert J. Quelques dessous du proces de Rennes. Paris, 1907. Р. 135.

215

Кудрин Н. Е. (Русанов Н. С.). Указ. соч. С. 477.

216

Там же. С. 478.

217

Там же. С. 481.

218

Там же. С. 482−83.

219

Times. London. 9.08.1899.

220

Кудрин Н. Е. (Русанов Н. С.). Указ. соч. С. 481.

221

Брусиловский А. Указ. соч. № 1. С. 40–41.

222

Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 407.

223

Цит. по: Halasz N. Captain Dreyfus. The Story of Mass Hysteria. New York, 1955. P. 236.

224

Цит. по: Э. Терсен. Указ. соч. С. 48.

225

Черняк Е. Б Указ. соч. С. 407.

226

Бюлов В. Воспоминания. М.-Л., 1935. С. 111.

227

Цит. по: Langlois D. Les Dossiers noirs de la police francaise. Paris, 1974. P. 86.

228

Paleologue M. Journal de L'Affaire Dreyfus 1894–1899. Paris, 1935.

229

Dardenne H. Lumiere's sur L'Affaire Dreyfus. Paris, 1964.

230

Процесс Эмиля Золя. М., 1898. С. 209–211.

231

Цит. по: Процесс Эмиля Золя. С. 190.

232

Там же. С. 188–189.

233

Кудрин Н. Е. (Русанов Н. С.). Указ. соч.

234

Суворин А. С. Дневник. М.: Новости, 1992. С. 237.

235

Там же. С. 357.

236

Хотяинцева. А. Воспоминания // Литературное наследство. М., 1960. Т. 68. С. 607.

237

Цит. по: Эренбург И. Г. Перечитывая Чехова. М.: Гос. изд. худож. лит., 1960. С. 25–26.

238

Хотяинцева А. Указ. соч. С. 612.

239

Цит. по: Эренбург И. Г. Указ. соч. С. 70.

240

Цит. по: Процесс Эмиля Золя. С. 10.

241

Там же. С. 11.

242

Толстой и зарубежный мир. М.: Наука, 1965. Т. 1. С. 53.

243

Там же.

244

Переписка Г. В. Плеханова и П. Б. Аксельрода. М.: Изд. Р. М. Плехановой, 1925. T. 1. С. 190–191.

245

В. И. Ленин. Т. 24. С. 183.

246

Там же. Т. 33. С. 422.

247

Там же Т. 34. С. 6.

248

Там же.

249

Там же.

250

Прайсман Л. Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 384.

251

Там же. С. 400.

252

Советская юстиция. 1938. № 6, 7.

253

Черняк Е. Б. Указ. соч. С. 370.

254

Там же.

255

Ляпкин А., Шибанов А. Пуанкаре. М.: Молодая гвардия, 1979.

256

Манфред А. З. Третья республика (1871–1899 годы) // История Франции. М., 1973. Т. 2. С. 508.

257

Молчанов Н. Жорес. М.: Молодая гвардия, 1969. С. 190.

258

Там же. С. 193.

259

Ляпкин А., Шибанов А. Указ. соч.

260

Там же. С. 256.

261

Там же. С. 257.

262

Там же. С. 264.

263

Там же. С. 259.

264

Там же. С. 267.

265

Там же. С. 260.

266

Там же. С. 261.

267

Антонов Б. Дело Штерна и кампания клеветы // Человек и закон. 1977. № 6. С. 28.

268

Oriol Philipp. Le Faux Ami du capitaine Dreyfus: Picquet, L'Affaire et seas myths. Paris, 2019.

269

Oriol Philipp. L'Histoire de l'affair Dreyfus de 1894 a nos jours. Paris. 2014. V. 1, 2.

270

Roselyne Koren [et al.] // Les intellectuels face a L'Affaire Dreyfus alors et aujourd'hui.

271

Bat-Ami Zucker. The Response of American black intellectuals to the Drayfus Affair // Les intellectuels face a L'Affaire Dreyfus alors et aujourd'hui.

Content

Леонид Прайсман
Дело Дрейфуса

Вступление

Французские евреи и французские антисемиты до дела Дрейфуса

Антисемитизм правых

Левый и социалистический антисемитизм

«Толпа евреев с жирными лоснящимися лицами»

Еще одна сторона взаимодействия двух культур

Алжирский пролог дела Дрейфуса

Панама

«Эти грубые грязные татары»

Первое столкновение

Суд и осуждение Дрейфуса

Полицейская оперетта

Единая Франция

Типичный офицер

Чертов остров

Борьба за пересмотр

Первые дрейфусары

Деятельность Пикара

Генеральские фальшивки

Любимец французских националистов

Две Франции

Письмо Золя

Кто автор бордеро?

Погром!

«Смыть всю грязь Израиля»

Французские евреи во время дела Дрейфуса

Суд над Золя

Борьба усиливается

Процесс в Рене

Отношение к делу Дрейфуса в России и в СССР

Послесловие

Примечания