Андрей Шляхов

Ювелирная работа

Посвящается тем, кто смотрит на жизнь через розовые очки

«Благородный муж никогда не проявляет чрезмерного усердия в делах, поскольку знает, что самое лучшее и самое худшее происходит внезапно и без наших усилий»

Конфуций, из неопубликованного

ОТ АВТОРА. Разумеется, я должен сообщить своим уважаемым читателям и вообще всему человечеству, что все события, о которых идет речь в этой книге, являются продуктом моего буйного неукротимого воображения, точно так же, как и имена действующих лиц, которые выдуманы мной от первой буквы до последней. Короче говоря, все совпадения случайны, но мы-то с вами хорошо знаем, что ничего случайного в этом мире нет и быть не может. Если вам покажется, что у главного героя есть реальный прототип, и что этот прототип довольно широко известен в столичных медицинских кругах, то это будут уже ваши предположения, а не мои. И нести за них ответственность придется вам.

Пролог

Алекса разбудили чужие, незнакомые голоса.

— В рубашке парень родился, — сказал мужской голос. — Если бы успел сесть в машину, лежал бы сейчас в морге вместе с остальными…

— Ужас какой! — сказал женский голос. — Средь бела дня, в центре города… Даже подумать страшно. Три трупа, плюс один в реанимации…

Женский голос был бархатистым, низким, очень похожим на мамин. Алекс подумал — уж не мама ли это? — но сразу же вспомнил, что мамы больше нет. Это сон. Просто сон. Потому и глаза открыть не получается.

— Говорят, что там не три трупа, а мешок с обгорелыми фрагментами, — сказал мужчина. — Хорошо еще, что идентифицировать не нужно, свидетели личность подтвердили, а то бы Евгений Александрович повесился…

Три трупа? Мешок с фрагментами? А при чем тут директор школы? Зачем ему вешаться?

— Им уже все равно, — сказала женщина. — Их теперь на небесах идентифицируют.

— На небесах?! — иронично переспросил мужчина. — Савелия? Не смеши! Ему в аду самое место…

Глаза все еще не хотели открываться, но Алекс увидел (это же сон!), как Санек садится на заднее сиденье и захлопывает дверь отцовского праворульного лексуса, не дожидаясь Алекса. Санек — тот еще гаденыш. Он не упустит шанса лишний раз указать старшему брату на его низкий статус. Сидящий на водительском месте отец приглашающе машет Алексу рукой и запускает двигатель… Яркая ослепительная вспышка… Чья-то невидимая и очень сильная рука швыряет Алекса назад… Снова темнота… Вдруг снова яркий свет. Где-то наверху светит лампа и видны две головы в зеленых шапочках и белых медицинских масках. А, это получилось открыть глаза… Значит, он в больнице, а отец, Светлана и Санек — в морге. Сказал же женский голос про три трупа… Мешок с фрагментами? Свидетели подтвердили личность? А что если…? Мысль, конечно, хорошая, но… Была — не была!

— Он глаза открыл! — сказал женский голос.

— Молодец какой! — похвалил мужской голос.

Обе головы приблизились и заслонили собой лампу, что было хорошо — уж очень резал глаза ее свет, а отвернуться не получалось, затылок будто приклеили к подушке. Зажмуриваться же было страшно — вдруг не получится снова открыть глаза?

— Вы меня слышите? — спросил мужской голос.

— Да.

— Вы помните, что с вами произошло?

— Плохо… Я в больнице?

— В больнице. Не волнуйтесь, у вас все хорошо, а скоро совсем будет в порядке. Руки-ноги целы, внутренние органы тоже, всего лишь небольшое сотрясение головного мозга и перелом костей носа. Можно сказать, что вы счастливо отделались…

— Вы помните, как вас зовут? — спросил женский голос.

Алекс уже понял, что женская голова находится справа, а мужская — слева. Низко надвинутые на лоб шапочки и большие маски закрывали почти все лицо, но брови оставались на виду. Слева брови были широкими, кустистыми, а справа — тонкими, выщипанными «в ниточку».

— Помню… Алекс… Алекс Бушмакин…

— А полностью?

— Алекс…андр… Николаевич…

— Год рождения?

— Восемьдесят п-п… шестой.

— Домашний адрес можете назвать?

— За… — начал Алекс, но вовремя спохватился. — Зачем?

— Надо указать в истории, ну и память вашу заодно проверить.

— Депутатская, 38, квартира 12…

Глава первая. Конец Императора тайги

В элитном доме на Депутатской улице, прозванном в народе «домом для бедных», Алексу никогда бывать не доводилось — не приглашали. Редкие встречи с отцом-папашей (так называла его мать) происходили на нейтральной ресторанной территории. От барского «Заказывай что хочешь, не стесняйся» Алекса внутренне потряхивало. Хотелось встать, шаркнуть ножкой, отвесить шутовской поклон и сказать в старинном стиле: «Благодарствую, папаша, за вашу великую заботу о горемычном сироте», но Алекс выражал свой протест тем, что заказывал только одно горячее блюдо, причем — самое недорогое. Чаще всего это был шницель с жареной картошкой. «Откуда в тебе эти австрийские замашки? — привычно удивлялся отец. — Возьми что-нибудь наше — мясо по-купечески или пельмени с олениной…». Сам отец заказывал и мясо, и пельмени, и что-нибудь рыбное в придачу, а закусок было столько, что они сплошняком уставляли весь стол. Половина заказанного так и оставалась нетронутой. «Сказать, чтобы завернули с собой?», предлагал отец в конце трапезы. «Спасибо, не надо», отвечал Алекс, стараясь не глядеть в отцовские глаза, чтобы не выдать ненароком свои истинные чувства. От нескольких стодолларовых купюр, которые отец протягивал при прощании, Алекс тоже отказывался, но этот номер не проходил — заботливый родитель засовывал «зелень» в карман скромняги сына и на этом считал свой родительский долг выполненным. Хорошо, что встречи были редкими — раз в три-четыре месяца. Алекс предпочел бы таким фальшивым родственным отношениям честные. Раз тебе, дорогой отец-папаша, совсем нет дела до твоего старшего сына, то нечего мучить себя и его этим показушными ритуалами. Генетическое сходство — не повод для поддержания отношений. И вообще, как разбитый горшок не склеивай, вода в нем держаться не будет.

Горшок разбился давным-давно, когда Алексу было три месяца.

— Сбежал твой отец-папаша от пеленок, — отвечала мать на все вопросы сына. — Не нравилось ему, что они по всей квартире развешаны. Он же эстет-аристократ, голубая кровь…

Насчет эстета-аристократа и голубой крови — это был сарказм. Никаких благородных предков в роду у отца не было. Дед Алекса крутил баранку, а прадед пахал землю. Но в середине девяностых годов материнская ирония неожиданно воплотилась в жизнь, когда среди новых русских начала распространяться мода на дворянское происхождение. Отец обзавелся пристойной родословной и стал членом местного Дворянского собрания. Ну а как же можно обойтись без понтов? Компаньоны уважать перестанут, дружбаны от тебя отвернутся.

Однажды, классе в пятом, Алекс поинтересовался, почему пеленки не выгнали отца из второй семьи, ведь там очень скоро родился брат Санек.

— Так Светлана его железной хваткой за яйца держала, — серьезно, как взрослому, объяснила мать. — Она же бухгалтером в тресте работала и была в курсе всех его махинаций, кому он кирпичи со стройки толкнул, а кому — доски… У нее все было записано, с датами и суммами, полная бухгалтерия! Если бы он от Светланы ушел, она бы его сдала с потрохами. Сел бы твой отец-папаша лет на восемь, как миленький, при социализме с расхитителями государственного добра разговор был короткий. Нет, лучше уж пеленки у себя дома нюхать, чем портянки в бараке.

Пока Алекс рос, от отца не было никакой помощи, кроме алиментов. В начале девяностых, когда отец ушел из прорабов в бизнес, алименты стали смехотворно низкими. Экономя на налогах, предприниматели устанавливали себе крошечные, чисто символические, зарплаты, а реальные доходы получали «черняком». Мать, вечно колотившаяся на двух работах, да еще и стригшая клиенток на дому, злилась невероятно. Несколько раз она подстерегала отца возле его офиса и устраивала скандал, требуя помогать родному сыну как следует. Отец отталкивал ее и шел дальше. Общественного порицания он не боялся, не привык обращать внимания на такие пустяки.

— Не в деньгах дело, — вздыхала мать. — Что ему деньги, козлу рогатому? На то, что он за один раз в ресторане оставляет, мы с тобой полгода могли бы прожить. Это он мне мстит, за то, что я ему всегда правду в лицо говорила, а заодно и тебе мстит… Ну я — ладно, а тебе-то за что?

Алекс придумывал разные причины. Злая Светлана запрещает отцу общаться с первой семьей и помогать старшему сыну, причем запрещает так, что ослушаться ее невозможно. Например, угрожает подослать к Алексу и матери наемных убийц, если отец будет с ними общаться… Или же это отец сам так решил, потому что жизнь у него опасная и он не хочет, чтобы из-за его дел пострадали бы бывшая жена и сын от первого брака. Недруги же часто отыгрываются на родственниках или же берут их в заложники. Но когда все наладится, отец придет к ним и скажет: «ну, здравствуйте, родные мои!»… В глубине души Алекс понимал, что все это — пурга чепуховая, но продолжал изобретать различные оправдания. Трудно было смириться с тем, что твой отец — козел, которому нет дела до родного сына.

Мама умерла в тот день, когда Алекс получил аттестат о среднем образовании, прямо на торжественной церемонии в актовом зале. Раскрыла, прослезилась и сползла с кресла на пол. Оторвавшийся от стенки вены тромб, закупорил сосуд в мозгу. У отца-папаши в то время уже был торговый центр «Савелий плаза» и две бензоколонки «Савва плюс». Над названием «Савелий плаза» втихаря посмеивался весь Братск — уж больно не сочеталось старинное русское имя с модным заграничным словом. Да и «Савва плюс» тоже звучало странно. Плюс что? Люди, заправляясь, шутили: «Савве плюс — карману минус». Была бы возможность, отец и Братск в Савельевск переименовал бы, да руки коротки, точнее — денег на такое дело не хватало.

Узнав о смерти матери от сарафанного радио (слухи по Братску разносятся мгновенно), отец организовал похороны, пристойные, но без роскоши и позаботился о будущем Алекса — устроил его учеником в ювелирную мастерскую. Профессию отец выбрал сам, не спрашивая сына о его предпочтениях.

— Ремесло хорошее, хлебное и чистое, это не на стройке лопатой махать, — сказал он.

Ага — хорошее и чистое! Как бы не так! Постоянно дышишь кислотными парами, от неудобного положения спина к вечеру деревенеет (и это в двадцать с небольшим, а что будет в сорок?), да и насчет «хлебного» отец-папаша сильно преувеличил. С голоду, конечно, не помрешь, но и не разбогатеешь. И перспективы никакой, потому что нет диплома. Обучение в мастерской на лично-договорных началах, дает только знания, а не «корочки». А без «корочек» никуда не продвинешься, так и будешь всю жизнь цепочки чинить и кольца полировать. И вообще, ювелирное дело Алексу не нравилось. Ему хотелось чего-то большего, например — стать врачом или юристом. Если бы отец спросил… Но он не спросил.

Пока Алекс учился ремеслу, отец выдавал ему «стипендию», довольно скромную, но рачительный Алекс ухитрялся понемногу откладывать из этих денег «на черный день». Мать приучила, что без заначки жить нельзя, мало ли что случится, а занять всегда не у кого. Во время службы в армии стипендия сократилась до двух тысяч в месяц. Большего по мнению отца солдату и не требовалось — он же на полном государственном обеспечении. После демобилизации Алекс получил в подарок навороченную мобилу (не иначе как Саньку купили, а ему не понравилась) и отцовское напутствие: «Живи правильно!». Дальше общение с родителем перешло в режим редких ресторанных встреч, сопровождавшихся мелкими унизительными подачками. Посетители мастерской, узнав от чрезмерно болтливых коллег о том, что Алекс сын «того самого» Савелия, округляли глаза и недоверчиво качали головами — не может быть! А одна неплохо сохранившаяся дамочка постбальзаковского возраста спросила:

— Это у вас хобби такое, да? Вы здесь сидите, потому что вам нравится с золотом и камнями работать?

— Очень нравится, — ответил Алекс, мысленно посылая по известному адресу и дамочку, и все золото мира вместе с камнями и отца-папашу вместе с его сукой-женой и сыном-придурком.

Ярлык «суки» Светлане прилепила мать. Сам Алекс с ней никогда не общался, только видел несколько раз издалека. Что же касается брата, то как можно назвать взрослого парня, который способен на глазах у людей купаться нагишом в фонтане в компании таких же балбесов? Алекс наблюдал эту картину собственными глазами. Узнать братца было несложно — как будто на себя самого смотришь. Отец-папаша по натуре был однолюбом. Его вторая жена походила на первую и лицом, и цветом волос, и фигурой. Дети, рожденные от двух внешне схожих женщин и одного и того же мужчины, закономерно должны иметь много сходства, но в данном случае сходство было настолько выраженным, что Алекса и Санька можно было принять за двойняшек. Все одинаковое, разве что носы разные — у Алекса прямой классический, а у Санька чуть курносый, да спереди у него вихорок, про который в народе говорят «будто корова лизнула». А в остальном — ну просто клоны Николая Савельевича Бушмакина, широко известного под прозвищем «Савелий».

Но сходство между братьями было только внешнее, а во всем остальном — две огромные разницы. Младший сын будто сыр в масле катался, ни в чем отказу не знал, жил в центре, по городу разъезжал на дорогом автомобиле, а старший обитал в непрестижной Осиновке, которую в народе за отдаленность и бывший поселковый статус называют «Зажопинском». Передвигался старший сын на автобусах или велосипеде, такси позволял себе в особых случаях, например — когда нужно было отвезти клиенту особо ценный заказ. Старшему сыну отец-папаша даже диплом выправить пожадился, а младшего пристроил в медицинский, а после — в ординатуру. И жил Санек в Иркутске явно не в общежитии, а в снятой квартире, на всем готовом. Курьерить, чтобы свести концы с концами ему не приходилось, потому что его концы давно были сведены могучими отцовскими руками. Такая вот дисхренация наблюдалась между братьями.

Не то, чтобы Алексу было завидно. Он вообще никому никогда не завидовал, поскольку понимал, что завидовать бессмысленно — никаких благ от этого не прибавляется. Но вот обида грызла, причем — основательно. Почему одному все, а другому — кукиш с маслом? Чем он виноват? Разве он не такой же сын своего отца? Разве он просил, чтобы его родили? Нет, по рассказам матери отец-папаша просто с ума сходил при мысли о наследнике и ужасно хотел, чтобы родился мальчик. Сначала хотел, а потом перехотел… Можно же, в конце концов, выстроить отношения иначе и принимать больше участия в жизни сына. Спрашивать о делах, давать мудрые советы, приглашать в гости домой, устроить на хорошую работу, которую в Братске без связей хрен найдешь… Ну а если деньгами захочется помочь, то надо это делать уважительно — не смятые купюры в карман совать, как халдею, а сказать по-человечески: «Хочу помочь тебе сын, поскольку ты — моя родная кровь»…

На свое двадцатипятилетие Алекс запланировал роскошную программу — поход по северному нетуристическому побережью Байкала в компании одной симпатичной особы, которая… Впрочем, нет смысла про нее рассказывать, поскольку накануне отъезда они разругались насмерть по совершенно пустячному поводу. Пока Алекс шел от подруги домой и размышлял, что ему делать — ехать одному или отложить поход до весны, мобильный в кармане заухал криком филина (такой сигнал был установлен для отцовских звонков).

— Здравствуй, сына! — сказал отец с неожиданной теплотой в голосе. — Пока не поздравляю, ведь заранее нельзя, но уже начал отмечать твой юбилей. А завтра хотелось бы отметить его в узком семейном кругу…

Отец далеко не каждый год поздравлял Алекса с днем рождения, чаще забывал и вручая при следующей встрече очередную «дачку», говорил: «с прошедшим тебя». А если и вспоминал, то поздравлял коротко, по телефону своей любимой дурацкой присказкой: «Хэппи бездей ту ю, верти все на х. ю!». А тут вдруг — отметить в узком семейном кругу! Неужто в гости пригласит?

Насчет приглашения в гости Алекс ошибся — отец сказал, что забронировал стол в ресторане «Венеция». Этот ресторан открылся совсем недавно, но сразу же прославился на весь Братск своими ценами. Стакан воды без газа — пятьсот рублей, чашка эспрессо — восемьсот пятьдесят, порция солянки по-строгановски (что за чудо?) — две с половиной тысячи… Народная молва предрекала «Венеции» быстрое разорение, а там, оказывается, столы заранее бронировать надо. А вот насчет семейного круга отец не преувеличил, сказал, что придет «со Светулькиным и Саней». Алекс от изумления чуть не телефон выронил. Хотелось спросить: «а им-то моя днюха каким боком упала?», но это было бы невежливо. Впрочем, отец сразу же объяснил все сам.

— Мне не очень нравится, что мои сыновья чужие друг другу и я хотел бы это исправить, — сказал он виноватым голосом. — Лучше поздно, чем никогда. У меня же ближе вас с Саней никого нет…

Если бы сейчас перед Алексом приземлилась бы летающая тарелка, а из нее вышел бы живой Джон Леннон и спел «Как упоительны в России вечера», то он удивился бы меньше. Подумать только — какие сантименты на старости лет! Умереть — не встать! С чего бы это?

— Бать, а как у тебя со здоровьем? — осторожно спросил Алекс.

В кино разительные перемены в людях часто вызывала смертельная болезнь или какое-то иное предчувствие близкого конца.

— Со здоровьем все в полном порядке! — бодро ответил отец. — Сам не жалуюсь и дамы мои тоже. У меня на душе как-то тоскливо, но об этом лучше поговорить при встрече. Короче завтра в половине седьмого будь готов и жди сигнала.

— Какого сигнала? — не понял Алекс.

— Автомобильного, какого же еще? — удивился отец. — Я за тобой машину пришлю. Пока!

Примерно полчаса потребовалось Алексу для того, чтобы осмыслить произошедшее. Посмотрев на ситуацию с разных сторон, он пришел к выводу, что прилив родственных чувств у отца-папаши вызвал какой-нибудь особо забористый коньячок. Он же сам сказал, что уже начал праздновать день рождения Алекса. Напендюрился в стельку и распустил сопли. А завтра с утра сам передумает или Светлана ему объяснит, что она не собирается отмечать «чей-то там» день рождения и ему не советует. Или Санек спросит: «батя, ты что — охренел?». Короче говоря, никаких посиделок в «Венеции» не будет, лучше не раскатывать губы, чтобы потом не было бы мучительно больно.

Отец не позвонил ни утром, ни днем. Явно забыл о сделанном спьяну приглашении. Однако уже в шесть часов вечера Алекс стоял перед зеркалом в лучшем своем костюме и повязывал галстук, думая о том, как хорошо тому, у кого всего два костюма и один галстук — не приходится подолгу мучиться, выбирая, что надеть. Обещанной машины он не ждал, точнее — ждал, конечно, но внушал себе, что не ждет, а «расфуфырился» для того, чтобы в приличном виде отметить свой день рождения в баре «Три поросенка», где всегда можно встретить кого-то из знакомых. День рождения — не тот праздник, чтобы отмечать его в одиночку, сгодится любая дружелюбно настроенная компания.

В восемнадцать двадцать шесть со двора донеслись два длинных автомобильных гудка, а следом — три коротких. Выглянув в окно, Алекс увидел у подъезда серый автомобиль с желтым таксистским коробом на крыше. Пока он выжидал минутку — вдруг это кто-то из соседей вызвал машину? — сигнал повторился. Чокнутая бабка Семенцова со второго этажа сразу же высунулась в окно и стала костерить водителя на чем свет стоит. Ее визгливый голос был гораздо пронзительнее и громче автомобильного сигнала. Алекс поспешил спуститься.

— Поздравляю с днем рождения! — рявкнул водитель, едва Алекс открыл дверцу. — Вам подарок от нашей компании — бесплатный купон на следующую поездку!

«Очень кстати, — подумал Алекс, пряча глянцево-многоцветный купон во внутренний карман пиджака, — на такси до дому тратиться не придется».

В ресторане, кстати говоря — совершенно пустом, несмотря на пятничный вечер, Алекса встретила длинноногая улыбчивая красотка с бейджиком «maître d'hôtel». Алекс не сразу сообразил, что девушка — метрдотель, а когда дотумкал удивился странным понтам, рассчитанным непонятно на кого. Французских туристов в Братске отродясь не бывало, как и других иностранцев, за исключением китайских «деловиков» и работяг из Северной Кореи.

— Добро пожаловать в «Венецию», уголок солнечной Италии в суровой тайге! — заученно выпалила красотка, сверкая крупными белыми зубами. — Вы у нас в первый раз? Могу я узнать ваше имя?

После того, как Алекс назвался, улыбка девушки стала раза в полтора шире.

— Вас ждут! — объявила она с такой торжественностью в голосе, словно приглашала Алекса на аудиенцию к президенту.

Алекс удивленно обвел глазами пустой зал, в котором его мог ждать только скучавший в углу официант.

— Прошу вас следовать за мной! — церемонно сказала девушка. — Я провожу вас в кабинет.

«Культура, однако, — оценил Алекс. — Не „отведу“, а „провожу“».

Метрдотель пошла через зал размашистой мужской походкой, совершенно не сочетавшейся с ее гламурным обликом. Алекс топал за ней отчаянно смущаясь при мысли о том, что его ожидает знакомство с семьей отца и празднование дня рождения «в узком семейном кругу». От волнения вспотели ладони и противно засвербело под ложечкой.

Кабинет скорее заслуживал названия «малого зала». Овальный стол на двенадцать персон, диваны и кресла по стенам, большая хрустальная люстра, мозаичный паркет… Мать бы сказала: «Ну прямо Петродворец!». Она была в Ленинграде после окончания девятого класса. Впечатлений от поездки ей хватило на всю жизнь.

Вся эта невероятная роскошь действовала ошеломляюще, но хуже всего были воздушные шары, белые, розовые и золотые, которые висели под потолком, сплетались в колонны у стен и обрамляли арками окна. «Детский сад какой-то», недовольно поморщился Алекс, но сразу же натянул на лицо улыбку, потому что увидел идущего навстречу отца. Отец с семейством сидели на дальнем конце стола, и потому Алекс не сразу их разглядел.

Впервые в жизниотец-папаша обнял своего старшего сына, да так, что в буквальном смысле затрещали кости. Впервые в жизни «весь бушмакинский клан», как выразился отец, собрался за одним столом. Впервые в жизни старший и младший брат пожали друг другу руки… Впрочем, младший брат с самого начала обозначил свое отношение к происходящему — глядел высокомерно, кривил губы, а улучив подходящий момент, когда отец смотрел на Алекса, а Светлана — куда-то в сторону, показал старшему брату оттопыренный средний палец. Короче говоря, проявил родственные чувства по полной программе. Светлана вела себя поприличнее — спросила, нравится ли Алексу его работа и, встречаясь с ним взглядами, всякий раз холодно-сдержанно улыбалась. Но это происходило нечасто, потому что Светлана преимущественно смотрела куда-то в сторону. Зато отец старался за троих — говорил без умолку, то и дело повторяя, как он рад тому, что весь бушмакинский клан… и так далее.

Первый тост, как и положено был за виновника торжества. Отец махнул разом полбокала коньяку, Алекс отпил глоточек из своего бокала, Светлана пригубила красное вино, а младший брат, вяло чокнувшись с именинником, не стал подносить свой бокал ко рту, а демонстративно поставил его на стол, причем — с громким стуком. Однако же за себя, любимого, за прекрасных дам в лице родной матери и за бушмакинский род, Санек пил с удовольствием, не отставая от отца-папаши. Видно было, что это дело у него в почете. Когда же отец вспомнил тех, кто не дожил до этого радостного дня и предложил тост, за тех, кого нет с нами, дипломатично не называя при этом имени первой жены, Санек снова не стал пить — приподнял бокал на вершок и поставил обратно на стол, правда на этот раз без стука. «Вот же скотина! — подумал Алекс. — Что тебе плохого моя мать сделала?»

Отец вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и достал из кармана пиджака подарок — черную бархатную коробочку, в которой опытный Алекс, еще не открыв, угадал перстень и даже определил вслепую его вес — не меньше десяти грамм. Немного ошибся, в золотой «гайке» с затейливо выгравированными инициалами «АБ» оказались все пятнадцать, причем — семьсот пятидесятой пробы.

— Нравится?! — требовательным тоном спросил отец. — У меня тоже такой, вот, погляди.

Он сунул Алексу под нос кулак с тремя перстнями, на крайнем из которых красовался вензель «НБ».

— И Сане такой же подарю на день рождения, — пообещал отец, хлопая младшего сына по плечу. — Уже приготовил…

— Ну ты же знаешь, что я не могу носить кольца, — скривился Санек. — Я же врач, мне по работе приходится часто мыть руки. Это ж какая морока — то и дело снимать-надевать. Я его забуду где-нибудь в первый же день.

— А ты за щеку прячь, как мартышка, тогда точно не забудешь! — посоветовал отец.

Санек страдальчески закатил глаза. Светлана едва заметно нахмурилась. Отец всего этого не заметил. Снова хлопнув Санька по плечу, он сказал, глядя на Алекса, который уже надел перстень на средний палец правой руки:

— Первый врач в нашем роду, а?

— И второй с высшим образованием, — вставила Светлана.

Алекс не понял, были эти слова колкостью, направленной в его адрес, или же Светлана просто решила поддержать беседу и ляпнула первое, что пришло в голову. Машинально он оценил стоимость «бирюлек», которые Светлана надела к элегантному синему платью, красиво облегавшем ее неплохо сохранившуюся фигуру. «Бирюлек» на Светлане было что игрушек на новогодней елке — серьги-висюльки, колье, браслеты на правом запястье, золотые часы на левом, два перстня и три кольца на пальцах. Большей частью платина с брюликами, за исключением часов и массивного золотого кольца на безымянном пальце правой руки. По самым скромным прикидкам «бирюльки» тянули на одиннадцать тонн «зелени». Неплохо, однако.

— Второй, но явно не последний, — подхватил отец, подмигивая Алексу. — Тебе, Алеша, тоже надо подумать об образовании. Человек без диплома, все равно, что ноль без палочки…

«Надо же, как шатает папашу! — мысленно усмехнулся Алекс. — Раньше ремесло было важнее „корочек“, а сейчас — наоборот. И „Алешей“ вдруг назвал, а то все „Леха“ да „Леха“».

— Образование — это же не просто набор фактов, вложенный в голову, — продолжал отец. — Образование — это широкий кругозор, это вышка, с которой ты видишь дальше, чем другие. Так что, соображай, сынок, где ты хочешь стоять — на вышке или внизу…

Физиономия Санька приняла самодовольное выражение — я, мол, давно на этой вышке стою. Алекс вдруг подумал, что в истории Каина и Авеля нет ничего удивительного. Убивать Санька ему не хотелось, но пару хороших зуботычин брательник определенно заслужил. И это — только за первый час знакомства!

— Саша у нас очень одаренный, — сказала Светлана, с любовью глядя на сына. — В школу пошел в шесть лет, из третьего класса перешел прямо в пятый, с первой попытки поступил в институт, а потом его с великой радостью взяли в ординатуру. Сам профессор Бараховский за него ходатайствовал.

«Небось, получил от отца кучу бабла, вот и старался», подумал Алекс. По поводу одаренности младшего брата у него имелись веские сомнения. По-настоящему одаренные дети — личности известные. Они побеждают на разных там олимпиадах, про них пишут в газетах и ни один одаренный умом человек, не позволит себе средь бела дня на глазах у людей купаться нагишом в городском фонтане. И вообще, с первого взгляда становится ясно, что Санек только одним одарен — отцовскими деньгами.

— Я, сыны мои, грандиозное дело задумал, — начал отец, когда невеселое празднество дошло до «трехэтажного» именинного торта. — То, что у меня сейчас — это мелочь по сравнению с тем, что у меня будет! Заправки — дело прибыльное, но бесперспективное. На них подняться может только тот, кто сидит на нефти. А я хочу всю деревообрабатывающую промышленность под себя подмять! И не просто хочу, а имею возможность! Реальную возможность, вы же знаете, что я слов на ветер не бросаю. Через каких-нибудь пять лет, я стану императором тайги!

— Султаном Восточной Сибири! — усмехнулась Светлана.

— А если получится, то и Западной тоже, — нахмурился отец, давая понять, что шутить на эту тему не следует. — И такое дело мне в одиночку не поднять. Нужны верные-надежные люди, на которых я могу всецело положиться. А кто же может быть надежнее вас?

Алекс не вел подсчета, но округленно-приближенно отец принял на грудь не менее семисот грамм коньячковского. Даже для такого стойкого бойца, как он, и с учетом обильной закуски, это все же весьма приличная доза, под которую деловые разговоры вести нельзя. Дела делаются на трезвую голову. Поэтому Алекс слушал отцовские объяснения вполуха. Наворачивал торт (он вообще любил все сладкое, а уж бисквитно-кремовое в особенности) и согласно кивал, не вникая в детали. Какой смысл понапрасну голову забивать? Вот если отец-папаша пригласит в свой офис и сделает деловое предложение, тогда и вникнем. Но в целом было приятно сознавать, насколько вдруг выросли его акции. Еще позавчера он был для отца практически никем, а теперь его день рождения празднуется в семейном кругу (пусть и не все этим довольны), отец делится с ним планами и называет «верным-надежным». Перстень, подаренный отцом — жуткая пошлятина в стиле «родные-девяностые», нынче такая топорная работа не в чести, но дело не в стиле, а в том, что ему вручили фамильный знак, символ признания родственных отношений. И пусть брательник не кривит физиономию, Алексу его мнение до фиолетовой лампочки (еще одно выражение из материнского лексикона). Все решает отец, а Санек, как младший сын, в бушмакинском клане с конца первый.

Алекс собирался возвращаться домой на такси, но отец сказал:

— Мы тебя подбросим, не парься.

На выходе Алекса окликнула улыбчивая красотка-метрдотель.

— Мы будем рады видеть вас в числе наших постоянных клиентов, — прощебетала она, протягивая Алексу длинный конверт с логотипом ресторана. — Позвольте вручить вам карту постоянного гостя. Десятипроцентная скидка, льготное бронирование и еще целый ряд преимуществ.

Пряча конверт во внутренний карман пиджака, Алекс подумал о том, какой фурор произведет карта постоянного гостя ресторана «Венеция» в ювелирной мастерской. Да и перстень тоже произведет. Если сразу сказать, что это отцовский подарок, то никто критиковать не осмелится, станут наперебой восхищаться изяществом работы и уважительно хмыкать по поводу веса «гайки».

Алекс думал, что машину поведет Светлана или же крепко выпивший отец вызовет такси. Выйдя на улицу, он не поверил своим глазам, увидев отца на водительском месте. Даже остановился от удивления, а Санек, только что севший на заднее сиденье, громко-показушно захлопнул дверь. Отец приглашающе махнул рукой и запустил двигатель. Яркая ослепительная вспышка… Чья-то невидимая и очень сильная рука швырнула Алекса назад, во тьму…

Глава вторая. Новая жизнь

После смерти матери, Алекс около полутора месяцев ходил сам не свой. Все делал автоматически, мысли были заняты мамой и тем, что ее уже нет. Депрессняк давил нешуточный, началась новая, другая жизнь, жизнь без мамы, в которой Алекс был совершенно один.

Смерть отца воспринималась совсем иначе. Да, было жаль всех, даже вредного Санька и то немного, но просто жаль, не более того. Ощущения невосполнимой утраты или, хотя бы, большой потери, не было и в помине. Печальная новость не ввергла в грусть-тоску, а побудила к размышлениям. «Значит, теперь все мое? — лихорадочно соображал только что пришедший в себя Алекс. — Впрочем, не факт. Вдруг отец, по примеру многих бизнесменов, „ходящих по краю“, записывал все имущество на Светлану? А она же не то из Усть-Илимска, не то из Усть-Кута… Там у нее может быть родня, возможно, что и близкая, к которой уплывет по праву наследования все отцовское имущество… А вот от Александра Николаевича Бушмакина, родного сына Светланы, ничего не уплывет… И разве я не хотел когда-то быть врачом?… Стремно? Есть такое дело. Но момент упускать нельзя… А перелом носа весьма кстати… Решено — назовусь Саньком».

Немного позже Алекс узнал, что взрывом ему опалило волосы и потому в больнице голову обрили наголо. Очень кстати. Волосы пока что можно совсем не отращивать, а продолжать брить голову наголо. Это стильно и вообще на руку, чтобы не спрашивали, куда делся примечательный вихор.

Единственным слабым звеном была девушка-метрдотель, которая могла сообщить, что последним из ресторана вышел Алексей Бушмакин, которому она вручила карту постоянного гостя. И эту карту могли найти в кармане пиджака, если он, конечно, не превратился от взрыва в лохмотья… Но Алекс решил эту проблему легко. Санек, явно по настоянию отца, явился в ресторан в костюме и при галстуке, только костюм у него был не темно-синий, как у Алекса, а сине-серый. Спасибо тебе, брат, за удачный выбор костюма, который в полумраке ресторанного зала можно принять за темно синий. Ну а галстуки разные — это фигня, такими пустяками никто заморачиваться не будет.

— Меня метрдотель на выходе окликнула, — сказал Алекс двум оперативникам, которые явились к нему на следующий после пробуждения день. — Спутала с братом и вручила карту постоянного гостя. Мы с Алексеем похожи очень… То есть — были похожи… Если бы не эта карта, я бы тоже… С ними…

Чтобы оперы не расспрашивали его долго, Алекс подбавил в голос как можно больше горя и страдания. Но вопросов было немного. Помните ли, что случилось? Подозреваете ли кого-нибудь? Ладили ли друг с другом родители? Не заключал ли отец в последнее время каких-то сделок? Родному сыну, живущему вместе с родителями, положено хотя бы немного быть в курсе отцовских дел, поэтому Алекс сказал, что отец собирался купить какое-то деревообрабатывающее предприятие, но подробности ему неизвестны. Про отношения в семье сказал, что в целом родители жили спокойно, но иногда мать устраивала скандалы по поводу отцовских измен. Весь Братск знал, насколько Савелий был охоч до женского пола, поэтому оперы полностью удовлетворились таким ответом.

Несколько раз приходили приятели и подружки Санька из числа местных мажориков. С ними Алекс «включал дурака» — никого не узнавал, ничего не помнил, на вопросы отвечал предельно кратко и слабеньким голоском, а после четвертого визита попросил никого из посетителей к нему не пускать — утомляют сильно.

Больничный персонал относился к Алексу как к своему, тем более, что Санек, после окончания ординатуры в Иркутске устроился на работу сюда же, в первую городскую больницу, во второе терапевтическое отделение. Как-то раз Алекса навестила заведующая отделением, круглолицая добродушная тетка. Поохала-поахала и заверила, что лично поможет пострадавшему сотруднику восстановиться после «такой ужасной контузии». Но тут же оговорилась — «если вы реально намерены работать». Алекс понял, что Санек особого усердия в работе не проявлял, небось и появлялся в больнице пару раз в неделю, если не реже. Заведующую он поблагодарил и пообещал работать добросовестно. Ее помощь пришлась бы Алексу очень кстати — надо же входить в курс медицинских дел, если уж стал врачом.

Из фильмов Алекс знал о том, что молодые врачи, приступившие к работе по завершении обучения, толком ничего не умеют делать. В процессе работы они постепенно постигают врачебную премудрость и постепенно, за два-три года, становятся полноценными специалистами. А какой-то особо циничный интерн (или ординатор?) называл обучение в вузе «отбыванием дипломной повинности». Так что Алексу сильно повезло — он очень вовремя превратился в своего младшего брата. И то, что покойный брат был раздолбаем, тоже играло Алексу на руку — никто не станет удивляться скудному количеству профессиональных знаний. Чего еще можно ожидать от избалованного мажора?

Опять же — в вузах будущие врачи изучают все специальности подряд, а работать им приходится по какой-то одной. Все прочее можно считать ненужным балластом, пустой тратой времени. Если реаниматологам нужно прояснить какой-то неврологический или эндокринологический вопрос, они не вспоминают то, что когда-то учили, а тупо приглашают врача нужной специальности на консультацию. Алекс видел такое не раз, пока лежал в реанимации, где нет палат, а есть один большой зал и все происходит на виду у всех. То есть, на самом деле свежеиспеченному кардиологу Александру Бушмакину нужно изучить как следует учебник по кардиологии, ну и учебник по внутренним болезням, наверное, тоже, чтобы уметь отличать инфаркт от воспаления легких. И этого будет вполне достаточно, он же не оперировать собирается, а таблетками лечить. Медицинские учебники не такие уж и толстые, Александр видел некоторые в ординаторской, куда его приглашали пить чай дежурные врачи. Нормуль-мормуль, как выражалась мама. Задача сложная, но вполне решаемая. Не боги горшки обжигают, и вообще если уж Санек собирался работать врачом, то у Алекса это тоже получится. Он в медицинском не учился и ординатуру не проходил, но будет гораздо серьезнее и ответственнее своего брата. Своего покойного брата.

В больнице пришлось пролежать три недели — шесть дней в реанимации и остальное время в двухместной палате неврологического отделения. Место в «блатной» палате досталось Алексу как врачу, в знак корпоративной солидарности. И кормили его не из общего котла, а из «малого», в котором готовили для больничной администрации и дежурных врачей. Не «Венеция», конечно, там все было запредельно вкусно, а здесь просто достойно-съедобно. Алекса отпустили бы домой и раньше, но врачей беспокоили «провалы», которых на самом деле не было, но об этом никто, кроме Алекса, не знал. Сам Алекс домой не торопился, потому что каждый проведенный в больнице день обогащал его новыми полезными знаниями. Что-то подсмотришь, что-то врачи расскажут, что-то медсестры… С одной из медсестер, стройной брюнеткой по имени Юля, у Алекс даже случился «военно-полевой» роман, полезный и ни к чему не обязывающий, поскольку Юля была замужем и никаких видов на Алекса, кроме совместного приятного времяпрепровождения, не имела. Юле Алекс по секрету поведал, что в универе их очень плохо учили практическим навыкам, все больше на словах, а не на деле. И теперь юный доктор Бушмакин сильно беспокоится по поводу своей будущей работы, поскольку не умеет делать уколы, ставить клизму, промывать желудок и все такое прочее, что положено уметь врачу. Засмеют коллеги и медсестры, погубят репутацию в самом начале.

— Ну это пустяки! — махнула рукой Юля.

Закончив вечернюю раздачу таблеток, она завела Сашу в процедурный кабинет, наскоро отлюбила, а затем начала «учить пулемету». Показала, какой «шланг» куда вставлять, что именно смазывать гелем или вазелином в каждом случае и куда лить воду. Строго предупредила, что во время промывания желудка после того, как установишь зонд и наденешь на него воронку, нужно обязательно поднести эту воронку к уху и послушать — не доносится ли из нее дыхательных шумов. А то вдруг ненароком зонд в трахею попал, тогда утопишь пациента промыванием. При постановке клизмы женщинам есть другая опасность — вставить наконечник во влагалище вместо прямой кишки. У персонала такая ошибка вызывает дикую ржаку, а пациентки пишут жалобы. Что же касается уколов, то Юля сначала обстоятельно проговорила все три методики — подкожную, внутривенную и внутримышечную, а затем дала Алексу белый халат и отвела в палаты к лежачим пациентам, которым были назначены инъекции (те, кто мог ходить, приходили за своими уколами в процедурный кабинет). Подкожная и внутримышечная инъекции получились у Алекса с первого раза — дело совсем нехитрое, а вот с внутривенными пришлось немного повозиться, но на шестой раз Юля сказала:

— Годно! Можешь процедурным медбратом оформляться!

Заодно добрая девушка научила Алекса определять группу крови. Он-то думал, что этим занимается лаборатория, но оказалось, что врачи должны делать это перед каждым переливанием. Квест с тарелочками-луночками оказался довольно сложным, но Алекс с ним справился после того, как прочел про агглютинины и агглютиногены.[1] Если вникнешь в суть, то запоминается легко.

Из разговоров с дежурными врачами Алекс узнал, что любой уважающий себя врач должен уметь ставить подключичный катетер и устанавливать дыхательную трубку в трахею. Юля сказала, что это сугубо врачебные манипуляции, до которых средний медперсонал никогда не допускается и посоветовала набивать руку в морге на трупах. Иметь дело с трупами Алексу не сильно не хотелось. Не то, чтобы было страшно, а просто не вдохновляла мысль о посещении морга и контакте с тамошней клиентурой. Он поинтересовался, нельзя ли поучиться на живых, но Юля ответила, что с этим к живым надо подступаться только после того, как набьешь руку на покойниках. Однако, тут же вспомнила, что вставлять трубку в трахею можно на муляже-тренажере, который хранится в кабинете заведующего реанимационным отделением и используется для занятий с врачами. Заведующий охотно пошел навстречу своему коллеге и недавнему пациенту. Устроил индивидуальное занятие (хватило одного) и похвалил Алекса за то, что он «взялся за ум». Понимать эту похвалу нужно было следующим образом — теперь тебе, парень, нужно надеяться только на себя, так что действуй-развивайся. Метод установки подключичного катетера Алекс выучил наизусть, несколько раз представил в воображении, как он это делает и решил, что пока с него этого хватит.

В день перевода из реанимационного отделения в неврологическое к Алексу пришел сутулый невзрачный дядечка, по виду — бухгалтер или страховой агент, который назвался Гелием Назаровичем и сообщил, что он по доверенности «осуществляет текущее управление активами покойного Николая Савельевича». Алекс поинтересовался размером активов.

— Ну, это о-о-очень сложный вопрос, на который так сразу и не получится ответить — заюлил Гелий Назарович. — Взять, к примеру, торговый центр, который стоит столько-то и приносит столько-то арендных платежей. Но если принять в расчет все долги, которые висят на нем, а также непогашенные кредиты, то ситуация получается аховая — стоимость уходит в минус. С заправками тоже не все гладко, особенно с учетом того, что поставки топлива осуществлялись на основе личных связей вашего покойного батюшки с руководством Ангарского НПЗ.[2] Нет человека — нет и связей, а если брать топливо по обычной цене, то заправки станут работать в минус…

В Гелии Назаровиче с первого взгляда угадывался жучила-аферист. Алекс чувствовал, что Гелий Назарович снимет много пенок с отцовского бизнеса, но ничего с этим поделать не мог. В отцовских делах он не разбирался совершенно и никаких рычагов влияния на Гелия Назаровича не имел. Хорошо было бы взять этого сморчка за горло, двинуть башкой о стену, сунуть под нос заряженный ствол и рявкнуть: «Не пудри мне мозги, сука, а то я сейчас твои вышибу!». Но, к сожалению, Алекс так не умел и не имел ни ствола, ни репутации, которая делает угрозы убедительными. Осталось утешаться мыслью о том, что всего Гелий Назарович украсть не сможет, что-нибудь да останется законному наследнику.

Какой-то толк от Гелия Назаровича все же был. Он спросил, не доверит ли ему Александр Николаевич организацию похорон, на что Алекс ответил, что конечно же доверит и попросил, чтобы похороны были бы скромными, без излишеств и лишней публики. Не хотелось выбрасывать деньги на ветер и вообще не хотелось толп на собственных, как-никак, похоронах. Гелий Назарович заверил, что все будет скромно, но достойно. На том и порешили.

Домработница, у которой были ключи от двухуровневой отцовской квартиры, тоже хорошо погрела руки. На второй день пребывания в квартире, Алекс устроил великий шмон — изучил содержимое всех шкафов, ящиков, шкатулок и двух сейфов, для вскрытия которых пришлось приглашать специалистов, поскольку ключей от них найти не удалось. Нигде, в том числе и в сейфах, не было ни копейки денег, вот даже парочки сторублевок, и нигде не было никакой «ювелирки». Ладно, пускай отец и брат этим особо не увлекались и все, что имели, носили на себе. Но в то, что Светлана не имела ничего из украшений, кроме того, что было надето на ней в то злополучный вечер, совсем не верилось. А еще в ее гардеробе, размером с хорошую комнату, не висело ни одной шубы, а уж их-то у любой уважающей себя местной светской дамы было не менее двух — короткая и длинная. Домработница божилась, что она никогда не брала ничего чужого и никак не хотела отступать от этого. Хорошо еще, что банковские карты остались целы, с ними ушлая баба связываться не рискнула. В ящике письменного стола Санька Алекс нашел три карты разных банков — две золотые и одну платиновую. Спустился к банкомату, который стоял в подъезде на первом этаже и опробовал все три, набирая в качестве пин-кода 1986 (год рождения брата). Сработало. На платиновой карте лежало пятьсот восемьдесят тысяч, а на золотых — чуть больше сотни тысяч на каждой. Алексей Бушмакин мог прожить на эти деньги как минимум полтора года, не отказывая себе ни в чем в рамках своих скромных запросов. От использования своей старой банковской карточки с тридцатью тысячами кровных сбережений, Алекс благоразумно отказался. Нет уж, все нужно делать по закону. Вот через полгода он вступит в право наследования и тогда воспользуется этими деньгами, полученными от самого себя. Прикольно, однако.

Планов в голове роилось великое множество, один грандиознее другого, но Алекс пока что благоразумно старался жить сегодняшним днем. Пройдет полгода, за это время он подыщет толкового и надежного управляющего на место прохиндеистого Гелия Назаровича, затем станет официальным владельцем отцовского бизнеса, а там уже решит, что ему делать. Опять же — в медицине поднатореть нужно хорошенько и вообще недаром же говорят, что загад не бывает богат. Поживем-увидим.

Жизнь показала Алексу, что он был прав, когда не строил далеко идущих планов. Спустя несколько дней после похорон, неожиданно оказавшихся очень тяжелыми — тяжело было слушать хорошие слова о себе от коллег-ювелиров, тяжело было смотреть на табличку «Бушмакин Алексей Николаевич 1985–2010» — к Алексу домой явились два типа, похожие друг на друга, как двое из ларца, одинаковых с лица. Короткие стрижки, колючие взгляды, легкая небритость на квадратных подбородках, широкие плечи, тяжелые кулаки. Криво ухмыляясь и через слово переглядываясь друг с другом, типы сообщили Алексу, что его отец «перешел дорогу хорошим людям», за что и был наказан, и что ему самому в следующий раз может не повезти. А для того, чтобы следующего раза не было, Алекс после вступления в права наследования должен продать «хорошим людям» торговый центр и заправки за ту цену, которую ему предложат. Пока же вместо Гелия Назаровича должен быть назначен новый управляющий, которому доверяют «хорошие люди». «Следующего раза» Алексу ужасно не хотелось, пришлось согласиться.

Другой удар, еще более неожиданный, Алексу нанесли в больнице на третьем месяце его работы в отделении. Он старался как мог, до глубокой ночи сидел над учебниками, впитывал, словно губка, все, что говорили по работе коллеги, тщательно взвешивал каждый свой шаг и каждое слово, сказанное на профессиональные темы, но при всем том, что называется «не тянул». Не тянул даже с учетом того, что вел всего две четырехместные палаты, то есть — работал с половинной нагрузкой. Коллеги, вкалывавшие на полторы ставки с вечной перегрузкой, против этого вроде бы не возражали — жалели контуженного сироту. Алекс надеялся, что за год он сможет подняться до нужного уровня. Подниматься было трудно. Одним или двумя учебниками профессиональные знания не исчерпывались и жизнь практически еженедельно подкидывала Алексу какой-нибудь неприятный сюрприз, несмотря на помощь заведующей отделением, которая проводила вместе с ним первичный осмотр пациентов, сама назначала им лечение и затем «держала руку на пульсе» делая обходы в палатах доктора Бушмакина чаще, чем в палатах других врачей, где она появлялась всего раз в неделю. Но, тем не менее, то Алекс «прослушивал» начинающуюся пневмонию, то не обращал внимания на первые симптомы сердечной недостаточности, то наоборот — пытался перевести в реанимационное отделение абсолютно стабильного пациента. Незадолго до Нового года заведующая отделением пригласила его в свой кабинет, заперла дверь, чтобы никто не помешал бы их разговору, села за стол, по-деревенски подперла щеку пухлой ладонью и сказала грустно-прегрустно:

— Александр Николаевич, вы совершенно не справляетесь с работой…

Алекс привычно вздохнул и поник головой. Ритуал был привычным и хорошо отрепетированным.

— Я стараюсь держать все под контролем, — продолжала заведующая, — но я же не могу стать вашей тенью. Рано или поздно я не исправлю за вами что-нибудь, и вы наживете крупные неприятности. Шутки закончились, вы теперь взрослый человек и врач, с правом самостоятельной работы, который несет ответственность за все свои действия.

— Я стараюсь, Катерина Викентьевна, — Алекс посмотрел в глаза заведующей. — Мне очень нравится моя работа и я хочу научиться делать ее хорошо.

Работать врачом ему действительно нравилось. Работа интересная, отношение к тебе другое и вообще утром идешь на работу с приподнятым настроением…

— Я вижу, что вы стараетесь, Александр Николаевич. Вы сильно изменились после того, что с вами произошло, изменились в лучшую сторону. Не буду скрывать, что в первое время вы показались мне пустым и несерьезным, а теперь я вижу, что вы не такой. И с коллективом вы стали ладить, медсестры от вас вообще без ума, я даже ревную немножко. Чем вы их так обольстили?

— Да вроде как ничем, — пожал плечами Алекс. — Не знаю.

На самом деле знал, только говорить не хотел. Он часто советовался с медсестрами, распределяя таким образом «консультационную нагрузку» — что-то у врачей спросит, а что-то у медсестер. Так лучше, не так сильно мозолит глаза людям твоя тупость. Медсестрам это нравилось. А еще Алекс никогда не повышал голоса и со всеми всегда разговаривал вежливо, что тоже очень нравится людям. Взять, хотя бы, Катерину Викентьевну. Сейчас она добрую тетушку изображает, а бывает так рявкнет, что кровь в жилах стынет и крепким словом может припечатать по-чалдонски.[3] А это обидно и вообще не идет на пользу делу.

— Может, все дело в травме? — предположила заведующая. — Тогда вам нужно оформлять инвалидность. Хотите, я поговорю с кем следует? Вы же, наверное, не представляете, что нужно делать.

— Нет, не в травме, — ответил Алекс, которому совершенно не улыбалось получить инвалидность в молодом возрасте, да еще и «по голове». — Это я дурака валял во время учебы, за что сейчас и расплачиваюсь. Но я же делаю успехи, верно же, Катерина Викентьевна?

— Делаете, — согласилась заведующая, — но недостаточно. Слишком уж много вам нужно наверстывать. Вы поймите меня правильно, Александр Николаевич. Я ничего против вас не имею, я просто не могу объяснять всем и каждому, почему я держу на работе врача, который не справляется со своей работой. А еще я переживаю за ваших пациентов… И за вас тоже…

Катерина Викентьевна снова проговорила то, что уже было сказано, только несколько иными словами. Алекс понимал, чего от него ждет заведующая и еще понимал, что она хочет, чтобы он сказал об этом первым, так ей удобнее.

— Раз так, то давайте я уволюсь, чтобы всем было бы хорошо, — сказал он, беря лист бумаги из стопочки, которая всегда лежала на углу стола заведующей. С какого числа писать заявление?

— Пишите с завтрашнего, — ответила заведующая. — Чего тянуть? И учтите, что если кто-то будет интересоваться, то я, так уж и быть, дам вам хорошую характеристику. У вас еще все впереди, я не хочу ломать вашу профессиональную жизнь в самом начале…

«…но и помогать тебе не хочу, надоело», мысленно добавил Алекс. Ему было ясно, что в Братске больше нечего делать. Врачом его никуда не возьмут с такой-то репутацией. Про хорошую характеристику Катерина Викентьевна добавила только для того, чтобы подсластить горькую пилюлю. Ей никто и звонить не будет по поводу доктора Бушмакина. Весь местный медицинский мирок давно уже знает, что это за фрукт-ананас (еще одно любимое выражение матери).

Глава третья. Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась

За отцовский бизнес, включая коттедж на берегу Байкала, который был оформлен не в личную собственность, а как турбаза, принадлежащая ЗАО «Савва плюс», Алексу заплатили смехотворно мало. Да что там — смехотворно! Унизительно мало — миллион двести пятьдесят тысяч рублей. Но это если посмотреть с формальной стороны. А, с другой стороны, Алекс получил невероятно много, ведь в качестве бонуса к деньгам прилагалась его бесценная и единственная жизнь, так что жалеть было не о чем. Алекс и не жалел, его волновало другое — перспективы доктора Бушмакина.

Сидя без работы, Алекс, как и положено организованному человеку, времени даром не терял. Почитывал умные медицинские книги и запоем смотрел медицинские сериалы, как наши, так и зарубежные, только не ситкомы какие-нибудь, а те, что посерьезнее. Сериалы, большей частью безграмотные с медицинской точки зрения (это даже Алексу нередко было ясно), давали полезные сведения об устройстве медицинской жизни — как проходят консилиумы, как нужно общаться с родственниками пациентов, как ведется диагностический поиск и так далее. За доктором Хаусом Алекс даже кое-что записывал в тетрадку. Попутно научился с грехом пополам читать кардиограммы. Во втором терапевтическом отделении его неспособность распознавать острые инфаркты миокарда вызывала недоумение — и это врач, прошедший ординатуру по кардиологии? Сначала Алекс попробовал было вникнуть в эту мудреную премудрость, но сразу же запутался в потенциалах и векторах и понял, что начинать нужно со школьного курса физики, которую он начисто забыл. Тогда решил сделать ставку на зрительную память. Перечертил самое основное на листочки, и развесил эти листочки в туалете. Через неделю спокойно отличал острый инфаркт нижней стенки левого желудочка от блокады правой ножки пучка Гиса (а что там за пучок такой знать не обязательно, тем более, что это заболевание лечению не подлежит).

Саньковская субара и Светланина тойота оказались «кредитными», причем оба кредита были погашены лишь частично, процентов на пятнадцать-двадцать, так что тачки забрал банк, выплатив Алексу какие-то невеликие суммы. Алекс удивился тому, что богатый отец покупал машины в кредит, но еще больше его удивило отсутствие крупных сумм на личных банковских счетах отца. На момент принятия наследства там, в общей сумме, лежало меньше миллиона. У Светланы денег тоже было не густо — каких-то триста тысяч (к слову будь сказано, что никакая ее родня к моменту вступления Алекса в права наследования не объявилась, так что делиться ни с кем не пришлось). Таким образом, самым богатым «спонсором» Алекса оказался Санек. Алекс заподозрил, что настоящие средства Савелия спрятаны на каких-то потаенных счетах или, может, вложены в драгоценности, хранящиеся в банковских ячейках. Прекрасно понимая, что самостоятельно он этот вопрос прояснить не сможет, Алекс обратился к Гелию Назаровичу, который после отстранения его от управления отцовским бизнесом открыл консалтинговую контору на улице Рябикова.

— Я знаю, что у отца где-то спрятаны крупные суммы, — сказал он, пристально глядя в бесцветные рыбьи глаза Гелия Назаровича (все было отрепетировано заранее — и что говорить, и как говорить, и как при этом смотреть на собеседника). — И я их найду, обязательно. Я понимаю, что никто не осведомлен об отцовских делах лучше вас и потому предлагаю вам сорок процентов от того, что я получу. Чистых сорок процентов — налом в руки.

Вообще-то Алекс был готов разделить отцовские деньги пополам, но нужно было оставить «люфт» для торга.

— Я понимаю, что вы можете захотеть забрать себе все, — продолжал Алекс. — Но это рано или поздно выяснится, потому что я настроен очень серьезно. И тогда у вас будут проблемы. Мне кажется, что сорок процентов без проблем лучше, чем сто с проблемами.

— Ну просто вылитый Савелий! — усмехнулся Гелий Назарович. — Тот, царствие ему небесное, тоже умел на пушку брать. Только вот в чем загвоздка — делить нам нечего. Отец ваш, Александр Николаевич, перед своей трагической гибелью все свои карманы вывернул, да еще и на стороне назанимал, потому что его проект, будь он трижды неладен, требовал огромных вложений, причем большей частью «черных». Была надежда на то, что все расходы удастся быстро отбить и заткнуть дыры до того, как из них потечет. А если вы меня в чем-то подозреваете, то сначала поглядите вокруг, — Гелий Назаровичобвел рукой свой кабинетик, — и скажите, стал бы я, имея крупные средства, сидеть в этой задрипанной конторе и учить разных кретинов тонкостям бизнеса? Я ведь и сам от этой затеи пострадал нешуточно. Поверил боссу и крупно вложился в его проект. Савелий умел убеждать. Говорил: «я буду императором тайги, а ты — ее премьер-министром».

Алекс так и не понял — соврал ему Гелий Назарович или нет, но предпочел сделать вид, что поверил. А то, чего доброго, старикан забеспокоится и решит подстраховаться от неприятностей. Помирать Алексу не хотелось…

Первого июля 2011 года Александр Николаевич Бушмакин стал москвичом, зарегистрированным по адресу Зеленый проспект, дом 78, квартира 20. До метро десять минут неспешным шагом, окна выходят в зеленый двор, дом новый, этаж пятый — «золотая середина», в квартире — свежий ремонт. И все это за вполне вменяемую цену, к которой бонусом прилагалась пикантная история. Квартиру в подарок молодоженам купили и отремонтировали родители невесты. После свадьбы молодожены провели здесь ночь, а затем отправились в романтическое свадебное путешествие по Италии, где молодая жена застукала своего драгоценного муженька с горничной. Скандал, развод, девичья фамилия. Жить в подаренной родителями квартире дочь наотрез отказалась, поскольку посчитала ее «про̀клятой» — переспали молодожены там разок и вся семейная жизнь пошла под откос. А тут на горизонте нарисовался провинциал с «живыми» деньгами, которому была нужна именно такая квартира. Разумеется, Алексу больше хотелось поселиться где-нибудь в центре, например — на Арбате или на Тверской, но приходилось выбирать одежку по своей мерке, то есть квартирку по своим средствам. Новогиреево оказалось оптимальным вариантом — и не очень-то далеко от центра, на метро за четверть часа можно доехать до Таганки, и район ничего, и цены на жилплощадь не особо кусачие, и заводов дымящих под боком нет.

Новоселье Алекс праздновал в одиночестве, в своем новом жилище. Прежние владельцы оставили Алексу «про̀клятую» кровать, на которой молодожены провели первую брачную ночь, и кухонную мебель, которая была сделана по индивидуальному заказу именно для этого пространства, а при демонтаже превратилась бы в никому не нужный ворох дров. Алекс купил в магазине по соседству уютное кресло и решил, что на первое время с него мебели хватит, работать можно и на кухне, благо стол там огромный.

Меню праздничного ужина было скромным — пицца, эклеры, красное сухое вино. Для пущей романтики Алекс зажег ароматическую свечу… Скучно не было, потому что он привык к одиночеству давно, еще после смерти матери. Было страшно. Один, в незнакомом городе, да еще в каком… Это же Москва, которая бьет с носка и не верит слезам. Однако же, имелись в его нынешнем положении и преимущества. В Москве никто не знал ни Александра Николаевича Бушмакина, ни обстоятельств его жизни. Можно было писать жизнь с чистого листа, чем, собственно, Алекс и занимался с сентября прошлого года, и не опасаться неожиданных встреч со старыми знакомыми. В Братске эти встречи конкретно задолбали. То приходилось «узнавать» незнакомых, то одергивать себя, чтобы не узнавать знакомых. От всей этой «дипломатии» голова шла кругом.

За время, прошедшее после увольнения из больницы, у Алекса составился четкий план действий. Со стационарами пока надо завязать. Там ты у всех на виду и каждый твой промах сразу же становится общеизвестным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пока будешь набираться ума-разума, испортишь репутацию. К тому же работа сложная, пациента никуда не сплавишь, пока он не пойдет на поправку. Плавали — знаем.

Вначале Алекс склонялся к работе на участке. Не сахар работенка у участкового терапевта, конечно — бегать по вызовам на своих двоих в любую погоду. Но зато на дому тебя никто из коллег и сестер не видит, а на приеме видит только одна медсестра и больше никто. К тому же, в амбулаторных картах содержится подробнейшая информация о пациентах. Читай — и действуй. А как опыта наберешься и окончательно «породнишься» с медициной, то можно и в стационар вернуться. В какой-нибудь хороший, на хлебное место.

Но однажды, во время своего блуждания по сетевым просторам, Алекс зацепился глазами за форум работников скорой помощи и открылась ему истина, во всей ее красе. Он раньше думал, что работа на «скорой» — самая трудная в умственном смысле. Нужны знания из различных отраслей медицины, причем — твердые, такие, чтобы их можно было бы применять незамедлительно, не пытаясь что-то вспомнить или сообразить. А на самом деле все оказалось гораздо проще, настолько проще, что на «скорой» в будущем собираются оставить одних лишь фельдшеров. Но то — в будущем, а пока там и врачи работают. Есть утвержденные наверху алгоритмы, называемые «клиническими протоколами оказания скорой медицинской помощи». Согласно им проводится все лечение в экстренных случаях. О существовании клинических протоколов Алекс знал — в первой больнице ему рассказали, что это такое. Но он как-то не думал, что все разнообразие скоропомощной работы тоже укладывается в узкие рамки протоколов. Ему казалось, что на «скорой» все по-другому. Ан нет — то же самое, причем в небольшом объеме. В таком-то случае делаешь то, в таком-то — это, при таких показаниях нужно госпитализировать… Алекс скачал протоколы и за две недели вызубрил их наизусть. Время от времени устраивал себе проверки — тыкал пальцем наугад в перечень неотложных состояний и с ходу, не задумываясь, рассказывал, что нужно делать. Опять же, «скорая» долго пациентами не занимается. Сделают пару-тройку уколов и везут в больницу. Лечение скоропомощные бригады не назначают, этим занимаются врачи поликлиник и стационаров. Единственная задача «скорой» — стабилизация состояния пациента. А это, если вдуматься, не такое уж и сложное дело. Для пущего спокойствия можно будет попросить, чтобы сначала, как новичку, раньше на «скорой» не работавшему, дали бы опытного фельдшера. А еще Алекс узнал о том, что по скоропомощным правилам новички к самостоятельной работе сразу не допускаются, проходят двух или трехнедельную стажировку. Это замечательно — за две-три недели можно научиться пользоваться всей аппаратурой и освоить установку подключичного катетера, а также другие манипуляции. «Да я вообще со станции во время стажировки вылезать не буду, — думал Алекс. — Что мне дома делать?».

Финансовая сторона вопроса тоже привлекала. На «скорой» платили больше всего. Сама зарплата повыше, плюс надбавки за ночную работу и еще за что-то. И график удобный, полторы ставки — это сутки через двое. Десять дней в месяц работаешь, двадцать — отдыхаешь. Красота! Хватит времени на то, чтобы как следует познакомиться с Москвой и завести здесь знакомства. Нельзя же всю жизнь жить бирюком, к тому же врачу отшельнический образ жизни противопоказан. Врач должен иметь много знакомых, которые будут его «рекламным фондом». Чем больше контактов, тем больше потенциальных клиентов. Через годик-другой, когда в Братске окончательно забудут о Савелии и его сыновьях, можно будет и в соцсетях засветиться, впрочем, посмотрим по обстоятельствам.

В трудовой книжке Александра Бушмакина был полугодовой пробел, на который при трудоустройстве сразу же должны были обратить внимание. После увольнения из первой городской больницы Алекс больше нигде не работал. Длительные пробелы сразу же наводят на мысли о запоях или еще о чем-то нехорошем, но Алекс придумал объяснение, которое казалось ему убедительным. Пережив тяжелую психотравму, он понял, что не может жить дальше в Братске, где каждый дом, каждое дерево, напоминают ему об отце, матери и брате, которых он горячо любил и по которым безмерно скучает. Решил уехать как можно дальше и остановил свой выбор на Москве. Но организация переезда с продажей и покупкой квартир требовала много времени, поэтому с работы пришлось уволиться.

В качестве ответа на вопрос: «а почему вы вдруг решили работать на скорой помощи?» у Алекса был приготовлен замечательный ответ: «Я хочу делать настоящее дело, а не бумажками заниматься с утра до вечера! Хочу реально помогать людям и видеть результат!». Пуд решительности, фунт серьезности, две унции пафоса — и ни один скоропомощной начальник не устоит.

Читая форумы, Алекс выяснил, что устройство на «скорую» начинается с подстанции. Нужно получить согласие заведующей, а затем ехать в центральный офис, для оформления. На форумах московские «скорики» (Алекс уже начал овладевать профессиональным жаргоном) ругали на чем свет стоит некоего Сестричкина, главного по кадрам. И вредный он, и въедливый, и самодур, и вообще скотина. Любит задавать каверзные вопросы и может дать от ворот поворот, несмотря на согласие завподстанцией и хроническую нехватку кадров. Бывалые люди советовали приходить к Сестричкину в идеально чистой и идеально отглаженной одежде, с аккуратной прической, «выбритой до хруста» физиономией и чистыми руками, поскольку если этот гад что-то и ценит в людях, так это аккуратность и педантичность. Боже упаси подать ему документы ворохом! Документы должны лежать в папочке, каждая бумажка или «корочка» в отдельном пластиковом «гнездышке». На стуле не разваливаться, ногу на ногу не закидывать, на вопросы отвечать кратко и по существу, Сестричкина называть «Валентином Валериановичем». Если случайно вылетит «Валериан Валентинович», то на этом аудиенцию можно считать провалившейся. Подобные оговорки Сестричкин воспринимает как насмешку. Алекс принял все к сведению и даже потренировался произносить «Валентин Валерианович», чтобы случайно не оплошать.

— Я, в принципе, не против, врачи нам нужны, но на Центре вас вряд ли оформят, — сказала Алексу заведующая подстанцией после недолгих расспросов и беглого изучения документов.

— Почему? — удивился Алекс.

— Там не любят таких анамнезов, — смущенно улыбнулась заведующая. — После ординатуры по кардиологии и вдруг на «скорую».

— Я же вам всем объяснил. Мне в отделении работать скучно. Настоящего дела нет, одна писанина. А мне хочется приносить пользу…

— Лично я не против, — заведующая размашисто написала на заявлении Алекса «Согласна». — Но у них там свои тараканы. Желаю вам удачи!

В приемной главного кадровика Алексу пришлось просидеть около часа пока подошла его очередь. Ритм у Сестричкина был непонятный. Некоторые из оформляющихся выходили через две-три минуты, а некоторые задерживались минут на двадцать. Алекс попытался было завести знакомство с симпатичной секретаршей, но та смотрела таежным волком и на контакт не шла.

Сестричкин оказался совсем не таким, каким представлял его Алекс. Никакого начальственного величия и сановной суровости — суетливый лысый сморчок с жидкой бороденкой и подергивающейся щекой. На приветствие не ответил, присесть не предложил, документы смотрел с таким отвращением, будто ему использованную туалетную бумагу подсунули. Когда все просмотрел, не протянул папку Алексу, а просто швырнул перед собой на стол и спросил неприятным скрипучим голосом:

— Почему в стаже такой перерыв?

Алекс объяснил. Вопреки его опасениям, Сестричкин не стал углубляться в эту тему, видимо ответ его полностью устроил. Беда пришла оттуда, откуда Алекс ее не ждал. После того, как он сказал о своем желании приносить пользу людям и заниматься настоящим делом, Сестричкин поморщился и сказал:

— Не надо вешать мне лапшу на уши! Вы же прекрасно понимаете или вам уже объяснили, если вы не понимали, что с вашей подготовкой вам в московских больницах делать нечего. Поэтому вы решили пойти на «скорую», верно?

— А чем плоха моя подготовка? — удивился Алекс. — Закончил университет, прошел ординатуру…

— Какой университет?! — перебил Сестричкин. — Иркутский? И вы считаете, что этого достаточно для работы в Москве?

Алексу стало обидно за учебное заведение, в котором он никогда не учился.

— У нас хороший университет… — начал он, но Сестричкин снова его перебил.

— Был бы хороший, вы бы сейчас в Кардиоцентр бы устраивались, а не на «скорую»! Неужели вы думаете, что только вы один умный, а все вокруг дураки? Наберитесь мужества и скажите прямо, что вы хотите устроиться на «скорую», потому что никуда больше вас не берут!

«Проницательный гад, ничего не скажешь, — подумал Алекс. — Вот как с ним разговаривать — стоять на своем или признать, что мне действительно больше некуда деваться? Стоять на своем бесполезно — раз сразу не поверил, то и не поверит, только разозлится. Эх, была не была!».

— Да, вы правы, Валентин Валерианович, меня вряд ли возьмут на работу в московский стационар, и я это сознаю! — сказал Алекс, изображая лицом смущение.

— Я вас тоже не возьму! — отрезал Сестричкин. — На «скорой» и без вас хватает портачей. Можете быть свободны и пригласите следующего!

Алекс крепко стиснул зубы, стараясь удержать нехорошие слова, которые так и норовили сорваться с языка. Среди ювелиров города Братска слово «портач» считалось тяжелым оскорблением, которое обязательно нужно было обосновать, то есть сказать, где и как человек что-то напортачил, например — плохо закрепил камень или «сжег» изделие. А тут его обзывают «портачом» на третьей минуте знакомства, можно сказать ни за что, ни про что.

Молча выйдя из приемной Сестричкина, Алекс дал волю языку в коридоре. Стало немного легче и появилось желание выпить холодного пива, чтобы загасить пылавшее внутри пламя ярости. Желательно — под какую-нибудь рыбную закусь. Как человек, выросший на Ангаре, Алекс предпочитал рыбу всем прочим закускам. Но сперва нужно было сообщить заведующей подстанцией, что ей не стоит на него рассчитывать. Заодно можно и совета спросить. Вдруг получится устроиться на «скорую» в обход зловредного Сестричкина?

— Теоретически это возможно, — сказала заведующая. — Когда Валентин Валерианович будет в отпуске. Но в отпуск он уйдет не раньше второй половины сентября и не факт, что в то время у меня будут незакрытые врачебные ставки. К тому же, если ваше имя прозвучит на Центре из-за какой-нибудь жалобы, он сразу же вас вспомнит и отыграется по полной программе за то, что вы его обошли. Память у Сестричкина феноменальная, он помнит все и всех, а подобные действия расценивает как личное оскорбление.

— Иными словами, никаких шансов устроиться на «скорую» у меня нет? — полувопросительно констатировал Алекс.

— Ну почему же? — улыбнулась заведующая. — Шансы всегда есть. Вы можете устроиться на «скорую» в Подмосковье. Не возьмут в одно место, попробуйте в другое. Областная «скорая» централизована чисто формально, все кадровые вопросы решаются на местах. Платят там, конечно, меньше, и машины не такие, как у нас, но зато работа спокойнее, районы небольшие, гораздо меньше уличных вызовов и нет такого гнетущего контроля за каждым шагом, как в Москве. Короче говоря, везде есть свои минусы и свои плюсы. Если надумаете, то начните с Ретуева, это близко, сразу за Кольцом. Через год-полтора можете снова к нам попробовать устроиться, если захотите. При наличии скоропомощного стажа сделать это будет легче…

«Через год-полтора я найду себе работу получше», подумал Алекс. Он не собирался всю жизнь ездить по вызовам. И работать всю жизнь в отделении тоже не собирался. Раз уж судьба подарила шанс стать врачом, то его нужно использовать по полной программе — закрепиться в медицине и сделать карьеру, научную или руководящую. Впрочем, в медицине эти два пути тесно связаны. Кого из начальства не возьми — профессор или, хотя бы, кандидат наук. Опять же, руководить легче, чем «тянуть лямку».

— А может вы согласились бы работать в приемном отделении? В нашей больнице есть свободные ставки.

— Нет! — твердо ответил Алекс. — Спасибо за предложение, но в «приемник» я не пойду. Это не мое.

Что такое быть врачом приемного отделения он понял еще в первой больнице города Братска. Не работа, а какая-то карусель. Все дежурство тебя дергают со всех сторон, нужно быть всегда начеку и молниеносно вникать в суть дела, поскольку скоропомощные и поликлинические диагнозы далеко не всегда совпадают с реальными. Распределение пациентов по отделениям часто приводит к скандалам и приходится доказывать свою правоту, обосновывать свое решение. Для всего этого нужны знания и опыт, которых у Алекса не было. Пока еще не было.

Ретуевская подстанция скорой помощи тоже находилась на территории городской больницы. На форумах не раз упоминалось о том, что лучше работать на обособленной, отдельно стоящей подстанции, чем на той, которая располагается при больнице — меньше начальственного контроля, больше спокойствия. Но если заморачиваться такими тонкостями, то будешь искать работу до морковкина заговенья.

Перед тем, как войти в скоропомощной корпус, Алекс посмотрелся в тонированное стекло припаркованной рядом хонды и остался доволен своим внешним видом. Красавѐц-молодѐц, которого даже сломанный нос не портит. Наоборот — небольшая горбинка делает лицо интереснее. Прямых носов много, а вот такой — только у него. Однотонная серая рубашка с коротким рукавом и аккуратный кожаный портфель дают понять, что Александр Бушмакин — человек серьезный, а приветливый взгляд и легкая улыбка свидетельствуют о том, что он не какой-нибудь «сухарь», а дружелюбный, компанейский парень. Хорошо, если и здешний начальник окажется таким же — дружелюбным и компанейским.

Подумал — и будто наколдовал. В кабинете заведующего подстанцией сидел за столом и что-то писал плотный бородатый мужик лет тридцати — тридцати пяти. Алекс сначала подумал, что это кто-то из сотрудников уединился в начальственном кабинете для написания какой-нибудь важной бумаги, но Борода (так прозвал его Алекс) оказался заведующим. Узнав, что Алекс пришел по поводу трудоустройства, заведующий отодвинул бумаги в сторону, встал, протянул руку и представился:

— Юрий Владимирович, для своих просто Юрий.

Начитанный Алекс знал, что на «скорой» отчества практически не употребляются, все называют друг друга по именам, но от начальства, да еще и при знакомстве, такой простоты не ожидал. Пришлось на ходу менять схему поведения — по глазам «просто Юрия» было ясно, что заливать ему про «хочу делать настоящее дело» не стоит. Лучше сказать правду, немного ее отлакировав.

— Вообще-то я хотел работать в кардиологии, по специальности, но в первой городской больнице Братска кардиологического отделения не было, пришлось устроиться в терапевтическое. Там я быстро понял, что постепенно превращаюсь в терапевта, теряю свою узкую специализацию, не могу закрепить на практике те знания, которые получил в ординатуре…

Здесь Алекс сделал паузу, давая возможность Юрию вставить слово, которое прояснило бы его отношение к услышанному.

— И в Москве пытались пробиться в кардиологические отделения, но у вас ничего не вышло! — подхватил заведующий. — В Кардиоцентре не были?

— Да куда уж мне! — скромно ответил Алекс. — Я так, по обычным больницам ходил. Начал с семидесятой, потом был в пятнадцатой и шестьдесят восьмой… Ну, в общем, провинциала без связей и опыта работы никуда не берут. Предлагали только приемное отделение, а туда я не хочу.

— Да, — кивнул заведующий. — Приемный покой — это филиал ада. А в Москве на «скорую» устроиться не пытались?

— Пытался, — Алекс сокрушенно вздохнул. — Мне на шестнадцатой подстанции было бы очень удобно работать, она в пешем доступе от моего дома, минут пятнадцать-двадцать быстрым шагом. Заведующая была согласна, но на Центре есть некто Сестричкин…

— Знаем-знаем, — усмехнулся заведующий. — Тот еще фрукт, гнилой насквозь и с придурью. Он меня в свое время вышиб с сорок второй подстанции по совершенно необоснованной жалобе. И что? Я пришел сюда, — последовал хлопок ладонью по столу, — и вот уже третий год как заведую. А в Москве все бы на линии работал. Как говорится, нет худа без добра. К счастью, у нас окончательное решение принимаю я, там, — заведующий ткнул указательным пальцем вверх, — в эти дела не вмешиваются. Грехи есть какие-нибудь? Только честно. На «скорой» все тайное сразу же становится явным.

— В смысле это? — Алекс щелкнул себя по кадыку пальцем.

— И это, и это, — заведующий изобразил, будто делает себе внутривенный укол в левую руку, — и все остальное.

— Пью я умеренно, а всем прочим совсем не увлекаюсь, — ответил Алекс, глядя собеседнику прямо в глаза. — А еще я не беру чужое без спроса и не занимаюсь вымогательством. Но один недостаток у меня есть — хромаю не только по части опыта, но и по части знаний. В универе же как? Выучил, сдал, забыл. В голове без привязки к практике ничего не задерживается. А в ординатуре нас ничему не учили, только грузили писаниной и дежурствами…

Заведующий понимающе кивнул. «Катит!» — обрадовался Алекс, цитировавший прочитанное на форуме.

— Короче говоря, мне непременно нужна стажировка и хотелось бы работать с опытным фельдшером. Если это возможно.

— Все будет! — ответил заведующий. — Без стажировки никак и новички у нас всегда работают с опытными фельдшерами.

«Дело сделано!», обрадовался Алекс, приготовившийся к длительному хождению по подстанциям.

— Только уговор! — заведующий слегка нахмурился. — Чтобы никакого врачебного чванства. Если знающий фельдшер говорит, что нужно делать, незнающий врач делает это без пререканий. А то некоторые сразу же в позу встают — нечего меня поучать, я в бригаде главный! С такими у меня разговор короткий, трудовую в зубы и скатертью дорога!

— Я так делать не буду, — пообещал Алекс. — Честное слово. Я понимаю, что я — зеленый новичок, которому предстоит учиться, учиться и учиться.

— Молодец! — похвалил заведующий. — Ты мне сразу понравился, видно, что нормальный мужик, а не клоун какой-нибудь. И то, что ты честно сказал о своих знаниях мне тоже понравилось. Некоторые здесь, в моем кабинете, из себя академиков строят, а сами не знают, каким концом трубку в трахею нужно вставлять. Держи перечень документов для трудоустройства…

Переход на «ты» означал, что Алекса уже считают своим.

«Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась», вспомнил он слова известной песни.

Ничего, что не сразу, а только со второй попытки.

Главное, что устроилось.

Глава четвертая. Прямолинейный врач

Фельдшера Алексу дали такого, что хоть влюбись да женись, как говорила мать — истинное совершенство во всех отношениях. Симпатичная, умная, ловкая, опытная — десятый год на линии работает — и вдобавок еще и деликатная. Все советы подает в такой форме, что со стороны никто не понимает истинного распределения ролей в бригаде. Если, к примеру, Алекс назначит на вызове что-то не то, то фельдшер молча сделает по-своему, а после, с глазу на глаз, объяснит ошибку и скажет, что нужно записать в карточку. Если видит, что Алекс не знает, что назначить, спросит «два кубика фуросемида в мышцу, да, Александр Николаевич?». Вроде бы и подсказка, а вроде бы и нет. Если Алекс сомневается по поводу госпитализации, которая необходима, то спросит: «Ну я пойду за носилками, да?» или же: «На носилках или своим ходом?». А если Алекс соберется везти кого-то в больницу без оснований, то скажет: «Сегодня вряд ли с этим возьмут, у них перегрузка». Это же совсем не то, что «с таким диагнозом госпитализация не полагается». Звали фельдшера Татьяной, а фамилия у нее была звучная, редкая и, как сообщил Алексу всезнающий Гугл, аристократическая — Доливо-Добровольская. На шутливый вопрос: «Где находится ваше родовое имение?» Татьяна ответила: «А хрен его знает, это у папаши моего нужно спрашивать, но он слинял с концами, когда мне два года было». Это обстоятельство еще больше расположило Алекса к Татьяне, она прекрасно знал, каково это — расти без отца и сочувствовал всем, кому пришлось пройти через это. А Татьяна прониклась к Алексу во время их второго дежурства, когда Алекс не дал ей выбросить на ветер двадцать пять тысяч рублей.

Дело было так. Во время передышки, когда Алекс смотрел футбол в комнате отдыха, а точнее — дремал под монотонный бубнеж комментатора, явилась Татьяна и попросила у него взаймы три с половиной тысячи рублей.

— Там бабушка пришла, — возбужденно тараторила она, — принесла продавать старинные серьги с бриллиантами. Красота невероятная, я давно о чем-то таком мечтала! В скупку она идти боится, там обманывают, вот и пришла к нам. Просит всего двадцать пять тысяч, это едва ли четверть настоящей цены, ей деньги срочно нужны, чтобы сестру похоронить. А у меня как раз день рождения через неделю, мне муж с родителями эти серьги в складчину оплатят, как подарок, так что я деньги быстро верну, не сомневайтесь (тогда они между собой даже с глазу на глаз еще были на «вы»). Я почти всю сумму собрала, только трех с половиной тысяч не хватает. Одолжите, а?

— Одолжу, — ответил Алекс. — Без проблем. Только хотелось бы сначала взглянуть на серьги.

— Я договорилась, что она мне их продаст! — заволновалась Татьяна. — Если я деньги быстро найду…

— Да не буду я их покупать, — усмехнулся Алекс. — Мне серьги дарить некому. Только посмотрю, любопытно.

— Тогда пойдемте, она у входа стоит, ее охранник дальше не пускает. Сегодня же Вовка-омоновец дежурит, он вредный.

Старушка оказалась маленькой, худенькой и благостной. Одета во все черное, сумочку крепко держит обеими руками, глаза печальные-печальные. Алекс еще издалека раскусил в ней аферистку-голдошницу, впаривающую фальшак доверчивым лохам. Но, надо отдать ей должное, антураж был организован качественно. Серьги лежали в старинном бархатном футляре с остатками золотого вензеля на истертой до блеска крышке. Золото потемнело, камни потускнели, сразу видно, что серьги давным-давно не надевали…

— Правда же прелесть?! — тараторила Татьяна. — А работа какая! Кто, вы говорили, их изготовил?

— Овчинников, — тихо и с достоинством ответила старушка. — Был такой придворный ювелир, его фирма имела магазины на Кузнецком мосту и на Ильинке. В том, что на Ильинке мой дед их и купил для моей бабки на двадцатую годовщину их бракосочетания.

— Ох, как я люблю вещи с историей! — Татьяна восхищенно закатила глаза. — Класс!

— Никакая это не старинная работа, — сказал Алекс, глядя прямо в бесстыжие глаза аферистки. — Всего лишь имитация, причем — небрежная. Камни в старину крепили иначе, и огранка была другой. Золотом тут и не пахнет, это латунь, а брюлики стеклянные. Красная цена этим бирюлькам — пятьсот рублей, вместе с футляром и историей.

— Да что вы говорите! — ахнула Татьяна. — Не может быть!

Со старушки моментально слетело все благолепие. Грязно выругавшись, она сунула коробочку с серьгами в сумку и выскочила во двор с проворством, которого никак нельзя было от нее ожидать.

— Бабка тоже фальшивая, — констатировал охранник. — Ей не больше сорока̀, больно уж резвая. Она мне сразу не понравилась…

— Тебе вообще никто никогда не нравится! — огрызнулась Татьяна и обернувшись к Алексу спросила: — Доктор, откуда у вас такие познания? Неужели в иркутском меде читают курс ювелирного дела?

— Если бы этот курс читали в универе, то я бы давно все забыл, — пошутил Алекс. — Но мой старший брат был ювелиром и успел кое-чему меня научить…

Татьяна и охранник придали лицам скорбное выражение. О трагической гибели родителей и брата Алекс рассказал только заведующему подстанцией, но знали об этом все, вплоть до сестры-хозяйки Арины Артуровны, которая называла Алекса «сиротинушкой» и угощала пирожками собственной выпечки. Пирожки у Арины Артуровны были хорошие, почти как у мамы.

Ясное дело, что после этого у Алекса установились самые лучшие отношения с Татьяной (ничего лишнего, только сотрудничество и взаимовыручка), а его акции на подстанции существенно поднялись в цене. Да, доктор молодой, опыта маловато, но зато дока в ювелирном деле. На протяжении двух недель подстанционные дамы приносили Алексу для оценки свои драгоценности. Увидев, что из кулона старшего фельдшера Альбины Ивановны вот-вот выпадет полуторакаратный изумруд, Алекс сказал, что изделие нуждается в починке и вызвался помочь, благо весь свой ювелирный инструмент вместе с реактивами он привез из Братска в Москву. В Москве никто не мог удивиться тому, что младший сын Савелия шарит в ювелирке, а иногда было так приятно тряхнуть стариной и что-нибудь отполировать-починить. В качестве постоянной работы ювелирное дело привлекало Алекса мало, а вот как хобби оно оказалось вполне ничего. Опять же, приятно было делать что-то на высоком профессиональном уровне. Чисто для самоуважения.

За три месяца работы на «скорой» Алекс невероятно прогрессировал в профессиональном плане. Во-первых, медицина перестала быть для него чужой (в Братске добиться этого не удалось). Во-вторых, он обрел уверенность в своих силах и перестал терзаться мыслями относительно того, правильно ли он поступил, превратившись в Санька. Правильно! Правильно! Это же совершенно другая жизнь и совершенно другие возможности!

Из Ретуева нередко приходилось госпитализировать пациентов в московские стационары. У кого-то — «добровольная», то есть платная страховка, кто-то прикреплен к ведомственной больнице, а для кого-то в областных стационарах не нашлось места… Оказавшись в столичной конторе, Алекс старался заводить знакомства, хотя бы и на уровне приемного отделения. Для этого всегда имел при себе пачку «Парламента» и несколько шоколадок. Если угостишь человека сигареткой или шоколадкой, то он к тебе сразу потянется… На подстанции Алекс объяснял наличие у него сигарет тем, что хоть он и бросил курить, но запах хорошего табака доставляет ему удовольствие, поэтому он и носит при себе распечатанную пачку. Примечательно, что никто из подстанционных курильщиков никогда не пытался «стрельнуть» у Алекса сигаретку. Человек же не курит, у него особые обстоятельства. И вообще, народ на ретуевской подстанции скорой помощи был гораздо деликатнее и проще, чем в первой больнице города Братска. Вот кто бы мог подумать? Никакой фальши в поведении, никакого притворства, никакого стукачества и все друг за друга горой, вне зависимости от межличностных отношений. Доктор Иванов может ненавидеть доктора Петрова, но на вызове он о нем никогда ни одного плохого слова не скажет. В первой больнице города Братска все было иначе — каждый врач, общаясь с пациентами, всячески старался принизить своих коллег и возвысить себя, гениального до невозможности.

— А что ты хочешь? — удивилась Татьяна, когда Алекс поделился с ней этим своим открытием (к тому времени они уже перешли на «ты»). — Мы же на передовой, поэтому у нас все по-другому. Без взаимовыручки и взаимного доверия нам никак нельзя. Меня подруга звала в поликлинику, старшей медсестрой, сама она там главной недавно стала. Ночной работы нет, никуда не выезжаешь, а сидишь в кабинете, при этом денег почти вдвое больше, чем у меня здесь, потому что премии у старших сестер постоянные и весьма нехилые. Но я отказалась. И почему? Потому что я дура, которая счастья своего не видит? Или потому что мне звание фельдшера дороже всего на свете? Нет, просто у нас здесь здоровая атмосфера, а там — гнилая. Все друг друга подсиживают, все друг другу завидуют, все друг на друга начальству доносят. Даже думать об этом противно, не то, чтобы в этом котле вариться. Тьфу!

— А у нас не доносят? — поддел Алекс.

— Был один такой, — усмехнулась Татьяна. — Володька Федоро̀вич, редкостный засранец. Его из кремлевской «скорой» выперли за какие-то грехи, так он у нас пытался карьеру сделать. Ходил с блокнотиком, все записывал, а потом докладывал начальству, причем не местному, а верховному, в Красногорске…

В городе Красногорске на Знаменской улице находилось руководство Московской областной станции скорой помощи.

— …Так с ним однажды неприятность произошла, — продолжала Татьяна. — Его в январе зачем-то в сломанную машину занесло, которая на улице стояла, а дверь заклинило так, что не открыть. И телефон у него, как назло, на подстанции остался. Дело было ночью, зима, мороз, народу во дворе нет, никто на его стук и внимания не обратил. Только утром его выпустили, бедолагу, после того как он шесть часов на морозе просидел без теплой курточки. Представляешь?

Веселые искорки в зеленых ведьминских глазах Татьяны совершенно не сочетались с сочувственным выражением лица.

— Представляю, — усмехнулся Алекс. — И подозреваю, что он сразу же уволился.

— Угадал! — рассмеялась Татьяна. — Ни дня больше не проработал, ушел куда-то в ведомственную медицину, не то в МВД, не то в МЧС.

Для того, чтобы поскорее набраться опыта и заработать побольше, Алекс работал на полторы ставки — сутки через двое. Вроде бы и ничего — десять суток в месяц работаешь, двадцать отдыхаешь, но оказалось, что сутки после дежурства начисто выпадают из жизни. Пока отоспишься, пока придешь в себя — день и прошел. На дежурствах ночью удавалось прихватить часок-другой (в общей сумме, не подряд), но этого молодому организму не хватало. Когда же пришло слякотно-гриппозное время, работали практически без заездов на подстанцию, разве что только для того, чтобы пополнить запас медикаментов и расходных средств. Но к тому времени организм уже перестроился и привык использовать для отдыха и сна каждую свободную минуту. Пока бригада едет на вызов, медикам делать нечего — можно поспать минут …надцать. А в сумме за сутки это …надцать даст пару часиков — уже хорошо. Можно и на вызове подремать чуток пока ждешь эффекта от проведенного лечения, не полноценно подремать, конечно, а вполглаза, но это же тоже отдых.

Слегка донимал водитель Коля Шишляйников. Мужик он был в целом неплохой, но считал себя юмористом на том основании, что мама его была родом из Одессы. Юмор — дело хорошее и в скоропомощной работе очень нужное, но бесконечное повторение одного и того же набора шуток быстро начинает раздражать.

Если Коля видел курьера, доставляющего еду, то непременно спрашивал:

— Народ, а что общего у разносчика пиццы и гинеколога?

Алекс с Татьяной молчали — ну сколько можно, в самом деле?

— Нюхать можно, а пробовать нельзя! — отвечал самому себе Коля и громко ржал.

Если приходилось констатировать смерть пациента, Коля говорил:

— Жить вредно — от этого умирают.

На каждый случай у него была своя присказка. Алекс поначалу раздражался, а потом привык к этому и стал воспринимать Колины шутки как уличный шум, банальный звуковой мусор.

К великой радости Алекса, он оказался не самым, как бы помягче выразиться… малознающим врачом на ретуевской подстанции. Эталоном тупости был доктор Поздеев по прозвищу Голова, работавший уже семнадцатый год. Сначала Алекс думал, что Поздеев получил свое прозвище из-за большой, всегда лохматой головы, но после узнал, что поводом к прозвищу стал уникальный диагноз «Голова в инородном теле», выставленный когда-то Поздеевым ребенку, надевшему на голову свой ночной горшок, да так, что снять его было невозможно, пришлось везти малыша в травмпункт. Прикольный диагноз стал притчей во языцех, и доктор Поздеев стал Головой.

— Горшок в травмпункте распиливали? — спросил Алекс у Татьяны, рассказавшей ему этот случай.

— Зачем? — удивилась фельдшер. — С мылом сняли. Это можно было бы и дома сделать, только Голова не сообразил. Он вообще туго соображает.

— А почему же его тогда на подстанции держат?

— Ну если ты заметил, очередь из желающих к нам не стоит, на сегодняшний день есть семь или восемь свободных ставок. А Голова — свой, к нему привыкли, потом он хоть и тупой, но ответственный. Не прогуливает, не пьет на работе, вымогательством не грешит и все делает по инструкции. Только иногда происходит сдвиг о фазе и получается, как в той сказке, где дурачок говорил траурной процессии: «Таскать вам, не перетаскать!».

«Вот и славно, — думал Алекс. — Если уж Голова столько лет работает, то я годик продержусь. А потом рвану в Москву, на хорошее место». Каким будет это хорошее место, он представлял смутно. Придет время — разберемся. Заведующий подстанцией обещал осенью отправить Алекса на курсы профессиональной переподготовки в институт Склифософского. Курсы — это замечательно. Во-первых, там можно чему-то научиться, а, во-вторых, завести полезные связи. На ретуевской подстанции с этим дело обстояло туго, в основном приходилось бывать в местных больницах, которые Алекса не очень-то вдохновляли. В московские стационары пациентов возили редко, настолько редко, что дважды или трижды попасть в одно место не удавалось. А ведь знакомства завязываются не сразу, сначала нужно немного примелькаться, чтобы тебя запомнили, а потом уже можно действовать.

Но в целом и общем все было хорошо. Александр Николаевич Бушмакин активно «врастал» в медицину, а в свободное время знакомился с Москвой. На первое время программа была такой — досконально изучить свой район и центр, в пределах Садового кольца. Ну а в идеале… Впрочем, до идеала пока еще было далеко.

Тот вопрос, без решения которого здоровому молодому человеку никак нельзя обойтись, решился очень удачно. Связывать себя брачными узами Алекс пока что не собирался. Заводить амуры на подстанции категорически не хотелось, несмотря на то, что имелись весьма достойные кандидатуры. Скоропомощная свобода нравов, помноженная на всеобщее братство, невероятно располагали к романтике, но Алекс считал, что на работе этим заниматься не следует. Пока роман кочегарится (так выражались в Братске), все вроде бы и ничего, но рано или поздно все проходит и тогда обиды могут приводить к неприятным последствиям. А если у тебя есть такое слабое место, как отсутствие реального медицинского образования и фундаментальных знаний, то тебе всяческих сложностей нужно избегать. Где работаешь — там не любись. А вот там, где живешь — вполне можно, это очень удобно. Как-то вечером, возвращаясь с прогулки по центру, Алекс разговорился с женщиной, выгуливавшей шебутного йоркширского терьера. Собака с грозным лаем набросилась на Алекса, женщина начала извиняться, Алекс сказал, что он нисколько не испугался (еще чего не хватало — пугаться такой мелюзги), так и познакомились. Женщине было тридцать четыре года, ее звали Ольгой, она работала бухгалтером в строительной фирме и третий год пребывала в одиночестве после развода. Судя по тому, какой бурной, нет — поистине ураганной или, даже, вулканической была их первая ночь, одиночество успело изрядно отяготить Ольгу. Так и сложился необременительный роман, от которого обе стороны получают удовольствие и при этом не отягощают себя никакими обязательствами. Матримониальных поползновений с Ольгиной стороны можно было не опасаться. Она не раз говорила о том, что разница в возрасте не дает им никаких шансов.

— Двадцать шесть и тридцать четыре — это ничего, а вот сорок шесть и пятьдесят четыре — это катастрофа для женщины!

Однажды в январе, утром, после бритья, Алекс сказал своему отражению в зеркале:

— А жизнь-то потихоньку налаживается, брателла!

Сказал и сглазил. Придя на работу, узнал, что Татьяна заболела и работать ему до двадцати трех часов придется одному, а затем к нему присоединится фельдшер, отработавший полусутки на бригаде перевозки, занимавшейся транспортировкой стабильных пациентов между стационарами и из стационаров домой. «Ничего страшного, — подумал Алекс. — Справлюсь. Главное делать все, как положено»…

Повод к вызову не предвещал ничего тревожного. «Женщина, пятьдесят два года, плохо с сердцем». «Плохо с сердцем» — это главный и основной повод к вызову скорой помощи. Как говорят в народе: «Что ни болит, все к сердцу валѝт». А уж в субботу вечером, после обильных перегрузок выходного дня, утомленному сердцу просто положено чувствовать себя не самым лучшим образом.

У подъезда пятиэтажки Алекса ждал полный высокий мужик, который представился мужем пациентки.

— С Анечкой что-то не так, — бубнил он в спину Алексу, пока они поднимались на третий этаж. — Здоровье у нее не особо хорошее, часто простужается и разные женские недомогания тоже присутствуют, но такого, как сегодня, никогда не было…

Алекс уже усвоил, что информацию нужно получать только из первых рук, поэтому слушал мужа пациентки вполуха. Дама в сознании? Прекрасно! Значит, сама расскажет, что с ней произошло. Незачем играть в «испорченный телефон».

Женщина сидела в кресле, а не лежала на стоявшем рядом диване. «Значит, не так уж все и плохо», подумал Алекс, привыкший к тому, что тяжело больные люди всегда лежат, а не сидят. Небольшую бледность можно было списать на астеническую конституцию. Толстушки большей частью краснощекие, а худышки — бледные.

— На что жалуетесь? — спросил Алекс, поставив на постеленный на полу ковер ящик с медикаментами и кардиограф.

В самом начале он несколько раз огреб замечания за то, что без спросу ставил бригадное имущество на стол или на стул и теперь предпочитал ставить на пол, если, конечно, на столе не была заранее расстелена газета (бывалые пациенты так обычно и делали).

— Да что-то в груди закололо и вообще как-то нехорошо, — ответила женщина, положив на грудь правую ладонь. — Уронила пульт, наклонилась и тут прихватило…

— Когда наклонились? — уточнил Алекс. — Или позже?

— Вот прямо в этот самый момент. И рука вдруг ослабла, пульт удержать не могла. Когда распрямилась, стало полегче, но все равно не отпускает. Такое ощущение, будто гвоздь в грудь вколотили.

«Все с тобой ясно, — подумал Алекс, — межреберная невралгия. Неловкое движение вызвало ущемление нерва, потому и рука ослабла. А при прямой спине действительно должно стать полегче, поскольку нерв уже не сдавливается». Механизм сдавления нервов, отходящих от спинного мозга, Алекс уже успел изучить. Да и что там изучать? Нерв зажимается между двумя позвонками, словно в тисках, отсюда и все неприятности.

При надавливании на грудину пациентка ойкала, что тоже свидетельствовало в пользу межреберной невралгии. Сердце с грудиной не связано, дави — не дави интенсивность боли не изменится. Алексу стало приятно от сознания того, что он, работая в одиночку, действует как настоящий врач. А разве он не настоящий? Самый что ни на есть, уже с некоторым опытом!

Доктор Филатов, бывший наставником Алекса в период стажировки, учил:

— После тридцати пяти лет при любых болях в груди и при любом непонятном недомогании обязательно делай ЭКГ! Всегда-всегда! А если в анамнезе есть сахарный диабет, то и в двадцать лет снимай, диабет портит сосуды со страшной силой.

Алекс так и делал, а иной раз снимал кардиограмму и при болях в животе. Где-то он читал, что одного человека неделю лечили от дизентерии, а потом удосужились снять кардиограмму и увидели, что у пациента инфаркт. Как говорится, береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет. Чур нас, чур от такого «счастья»!

Кардиограмма пациентки была в полном порядке, никаких отклонений от нормы, к которой Алекс уже успел хорошо приглядеться. На что там еще нужно обращать внимание при подозрении на инфаркт? На артериальное давление? Алекс намерял сто пять на семьдесят. Для худенькой женщины — вполне ничего, в пределах нормы. Это у толстушек давление обычно повышенное.

— У вас обычная межреберная невралгия, — сказал пациентке Алекс, закончив рассматривать кардиограмму. — На фоне остеохондроза позвоночника. В момент наклона позвонки защемили нерв, отсюда и все симптомы…

— А я читал, что никакого остеохондроза позвоночника в природе не существует, — встрял муж пациентки, до этих пор хранивший молчание с настороженно-скорбным выражением лица. — Этот диагноз придумали в СССР для того…

— Ну как же не существует? — спросил Алекс снисходительным тоном, которым взрослые разговаривают с маленькими детьми. — С возрастом все кости изменяются, деформируются, в том числе и позвоночник. Вот вам и остеохондроз. Сейчас я вам сделаю обезболивающий укол, а завтра вызовете врача из поликлиники и он вам назначит лечение.

— Не надо уколов! — решительно отказалась женщина. — У меня попа тощая, после любого укола шишки образуются. Я лучше таблетками полечусь, у нас есть и анальгин, и индометацин, и еще что-то на «эм»…

— Как хотите, — не стал настаивать Алекс, которому не очень-то и хотелось возиться с инъекцией. — Да, и вот еще — спать нужно на жестком ортопедическом матрасе, а не на пуховых перинах. Так лучше для позвоночника.

— У нас как раз такой матрас, — сказал муж. — Итальянский, пружинный.

— Тогда я за вас спокоен, — улыбнулся Алекс.

В прихожей муж попытался было сунуть Алексу в карман куртки тысячерублевую купюру, вызвав воспоминания об отце-папаше, который точно так же засовывал в карман «зелень», но Алекс решительно отвел его руку в сторону и укоризненно сказал:

— Это лишнее и вообще ни к чему. Купите супруге чего-нибудь вкусного и считайте, что вы меня этим отблагодарили.

Мудрый наставник Филатов учил:

— Если заработал, то можно и взять, разные бывают ситуации. Но если не заработал, то не бери, как бы ни предлагали. Дадут не подумав, а после пожалеют — не за что же было давать. И накатают жалобу.

Алекс запоминал все советы наставника, потому что тот был правильным мужиком и классным специалистом, работавшим уже двадцать третий год. Такой зря не скажет и плохому не научит.

Спустя три часа после отъезда Алекса, поступил повторный вызов по тому же адресу, к той же женщине пятидесяти двух лет, только повод на этот раз был другой — не «плохо с сердцем», а «без сознания». На вызов поехал Голова и законстатировал смерть пациентки, умершей еще до приезда скорой. Утром, после пятиминутки, Юрий пригласил Алекса в кабинет и стал расспрашивать про злополучный вызов. Точно ли там была невралгия? Не возникло ли подозрений на инфаркт? Полностью ли был собран анамнез? Снятую Алексом кардиограмму заведующий разве что на свет не смотрел, все искал признаки инфаркта. Но не нашел и сказал, что придется ждать вскрытия, только оно сможет ответить на все вопросы.

— Да не убивайся ты так! — ободрил расстроенного Алекса Голова. — Разные бывают ситуации и совпадения. Может, у нее тромбоэмболия произошла, а может ее муженек отравил… Да-да, такое тоже бывает, уж поверь мне. Ты все сделал правильно, а предсказывать будущее тебя в институте не учили.

«Да меня вообще ничему не учили», чуть было не ляпнул Алекс, но вовремя сдержался. И пациентку было жаль — молодая ведь еще, и по поводу своего будущего беспокойство одолевало. А вдруг там действительно был инфаркт? Что тогда? Дадут выговор? Выгонят с работы? Посадят за халатность? Воображение рисовало страшные картины — вот ему устраивают экзамен и выясняют, что он не знает элементарных вещей, известных каждому студенту. Обман раскрывается и его судят не за халатность, а за убийство с отягчающими обстоятельствами. Какими отягчающими? Незаконное занятие медицинской деятельностью! В юриспруденции Алекс совершенно не разбирался, несмотря на то, что когда-то хотел стать адвокатом, и потому накручивал себя сверх всякой меры. Водитель Коля, с которым Алекс поделился той частью своих опасений, которой можно было делиться, поднял его на смех.

— Да ты что, Сашок! Какая нахрен халатность? Ты же кардиограмму снял и вообще сделал все, как положено. Это просто диагностическая ошибка и нагорит за нее больше Юрке, чем тебе, потому что он взял тебя на работу без профильного обучения или как оно там называется… Ты же кардиолог, верно? Если уж Юрка захотел тебя взять, так должен был сразу направить на курсы по скоропомощному делу. Правда, так обычно не делают. Сначала присматриваются к человеку, а потом уже направляют, чтобы не тратить понапрасну путевки на недостойных людей. Но это не твои проблемы. Ты стой на том, что в момент осмотра данных за инфаркт не было и точка!

На вскрытии был обнаружен свежий трансмуральный[4] инфаркт передней стенки левого желудочка. Заведующий подстанцией присутствовал на вскрытии и видел инфарктный очаг своими глазами. Но то были только цветочки. Скоро посыпались и «ягодки» — муж пациентки написал жалобы в областное управление здравоохранения и в министерство, где у него, как выяснилось, работал родной брат — руководил отделом в департаменте управления делами.

— Ну как ты мог так облажаться?! — Юрий то хватался руками за голову, то заламывал их в разных трагических жестах. — Ты же кардиолог! Ординатуру оттрубил! Неужели ты не знаешь, что при инфарктах изменения на кардиограмме могут появляться не сразу, а спустя некоторое время? Неужели тебя не насторожила клиника?…

«Тебя она тоже не насторожила, — неприязненно подумал Алекс. — Когда ты разбирал этот вызов „по свежим следам“, то так не свирепствовал. А как жалоба пришла — так начал…».

— Не насторожила, — ответил Алекс. — Если бы насторожила, я бы ее госпитализировал. Давайте спокойно разберемся…

— А чего разбираться?! — взвился Юрий. — Разбираться нечего! Инфаркт был — и ты его пропустил! Все! Точка!..……! Вот надо же было Таньке так некстати заболеть!

Последняя фраза заведующего задела Алекса за живое. Можно подумать, будто он без Татьяны совершенно не справляется. Справляется уже, более-менее…

— Ты не линейный врач, — продолжал Юрий. — Ты — прямолинейный врач! Уперся рогом в нормальную кардиограмму и больше ни на что внимания не обращал. Ты ей ноги щупал? Щупал? По глазам вижу, что не щупал!

— А зачем? — опешил Алекс.

— А затем, что нарушение периферического кровообращения является одним из признаков инфаркта миокарда! У нее явно были холодные ноги, а ты этот факт упустил!

«Задним умом все мы крепки, — подумал Алекс. — Чем орать-разоряться, лучше бы посоветовал, как нужно себя вести на разборе и что отвечать».

— Короче, сделаем так, — сказал Юрий, прекратив бушевать. — Завтра прямо с дежурства топай в поликлинику и возьми больничный лист. До пятницы, ты меня понял?

Алекс молча кивнул. Чего тут не понимать? Разбор жалобы на Центре в Красногорске назначен на четверг. Юрий хочет вывести его из-под прямого удара, за что ему респект и уважуха. Нет, все-таки он хороший человек, хоть и истеричный немного.

— В объяснительной пиши все так, как мне тут лепил, слово в слово. Думаю, что отделаешься выговором, если этот министерский хмырь не будет слишком сильно давить на наше руководство. Но увольнение по несоответствию занимаемой должности — это дико кляузное дело. В большинстве случаев люди через суд добиваются восстановления и выплаты зарплаты за время отсутствия. Наш Верховный Главнокомандующий несколько раз наступал на эти грабли и вряд ли захочет набивать новые шишки. Ну и мне дадут «карася»,[5] не без этого. Ладно, переживем.

Юрий как в воду глядел — оба получили по выговору. В сущности — ничего страшного, разве что квартальной премии не будет, ну и хрен с ней.

— Ты особо не расслабляйся, — предупредил Юрий. — Помни, что ты теперь на карандаше у начальства. В течение года, пока все не забудется и выговор не снимут, жалоб на тебя быть не должно.

Глава пятая. Подстава

Раз обжегшись, Алекс решил, что теперь он будет умнее. То есть — осторожнее. Станет госпитализировать всех, кого только можно. Есть сомнения? Велкам ту хоспитал!

— Я все понимаю, — сказал заведующий подстанцией, проанализировав карты вызовов доктора Бушмакина за неделю. — Кто на молоке обжегся, тому и на воду положено дуть. Со временем это пройдет и все войдет в колею, но в целом я приветствую такой настрой. Лучше госпитализировать не по делу, чем не госпитализировать по делу.

Юрий был совершенно прав. Если привезешь кого-то в больницу без показаний, то в худшем случае выслушаешь истерику заведующего отделением по телефону. Никаких суровых административных мер необоснованная госпитализация не влечет. А вот необоснованное оставление пациента на дому… Да что там говорить, это и без слов ясно. Как гласит главный врачебный принцип, с которым Алекса познакомили еще в Братске — перебздеть лучше, чем недобздеть. Кто услышал — тот понял.

Водитель Коля иногда начинал ворчать — что-то много госпитализаций в последнее время, но Татьяна сразу же обрывала его.

— Не нравится — вали таксовать!

Таксовать Коле не хотелось. Работать на «скорой» было выгоднее. Стабильная зарплата, плюс чаевые нередко обламываются за таскание носилок. Десять суток в месяц отработал — двадцать твои. Ну и спокойнее гораздо на «скорой», таксистов часто грабят, а то и убивают. Вдобавок ко всему у Коли была нетаксисткая натура, по складу души он был не стяжателем, а романтиком-балаболом. Короче говоря, на «скорой» ему очень нравилось и валить в другое место он не хотел.

Татьяна считала себя виноватой в том, что случилось с Алексом. Так и сказала: «угораздило же меня так некстати свалиться с гриппом». Алекс на это ответил, что заболеть может каждый и нечего по этому поводу рефлексировать. Если бы, да кабы — это неверное мышление. Ну — случилось, ну — пережил, ну — буду умнее. Тем более случай был такой, что там бы и Татьяна ничего бы не заподозрила.

— Я бы почувствовала, — уверенно сказала Татьяна. — Мне бы внутренний голос подсказал бы. Он прорезывается где-то на третьем или четвертом году работы. Иной раз смотришь — вроде все хорошо, можно дома оставить, а голос свербит — вези, вези! И точно — или внутреннее кровотечение окажется, или «немой» инфаркт, или еще чего. Погоди, и у тебя такое будет.

«Лучше бы до этого не дошло», подумал Алекс, не собиравшийся оставаться на «скорой» дольше полутора лет или, в крайнем случае, двух. Он уже понял, что перспективы у этой работы нулевые. Ни развития настоящего, ни частной клиентуры. Максимум — станешь заведующим подстанцией. И что с того? Адская работа, похожая на хождение по минному полю. Никогда не знаешь, где рванет — не угадаешь где кто-то из сотрудников налажает. В больнице гораздо проще, там у заведующего все подчиненные на виду, всегда можно заметить косяк и своевременно его исправить, пока не рвануло. А на «скорой» заведующему остается только одно — сидеть в кабинете и ждать, какие сюрпризы-подлянки привезут ему бригады. Опять же, частная практика, с которой в основном и кормятся врачи, на «скорой» практически нулевая, ну разве что из запоев можно выводить, но Алексу это занятие не нравилось по многим причинам. Во-первых — стремно, от алкашей всего можно ожидать. На доктора Филатова, промышлявшего на досуге этим делом, и догов зубастых спускали, и стволы наставляли, и били его ни за что несколько раз. Всякое случается. Во-вторых, запойные пациенты в любой момент могут выкинуть фокус — склеить ласты или просто резко ухудшиться. И что тогда прикажете с ними делать? Лучше вообще не связываться. А, в-третьих, совсем не об этом мечтал Алексей Николаевич Бушмакин, когда решил стать Александром Николаевичем Бушмакиным. Алексу хотелось чего-то более достойного, более престижного и более перспективного. Иначе и не было смысла связываться — то, что он зарабатывал на полторы скоропомощные ставки, можно было без особого напряга заработать на пайке цепочек и полировке колец, да вдобавок — днем, без ночных бдений.

«Ничего, это только начало, — успокаивал себя Алекс. — Москва не сразу строилась, а вон какая вымахала!».

Восьмого марта, в праздничное дежурство, оплачиваемое в двойном размере, одиннадцатую бригаду, на которой работал доктор Бушмакин, вызвали к женщине семидесяти двух лет с поводом «задыхается». Обычное дело для такого возраста в суровую весеннюю погоду. В квартире бригаду встретила бодрая пожилая дама, представившаяся соседкой и старшей по подъезду.

— Заждались! Заждались вас! — повторяла она. — Как хорошо, что вы наконец-то приехали!

— Вызов поступил восемь минут назад! — строго сказала Татьяна. — За это время сложно заждаться.

— Ну то вызов, а болеет она уже пятый день, только все горчичниками да ромашкой лечилась, — суетилась соседка. — Вы погодите минуточку, я газетки расстелю, чтобы полы не пачкать, а то Мария Елизаровна такая чистюля, сразу вскочит грязь подтирать…

Чистюля лежала в кровати и не проявляла желания вскакивать и что-то подтирать. Говорила тихо, жаловалась на слабость, кашель, температуру и одышку. Как заболела, думала, что обычная простуда, а оказалось, что-то серьезное. Надо бы в больницу, а вы, доктор, как считаете?

Легкие пациентки играли старинный вальс «Амурские волны». «Плавно Амур свои волны несет, ветер сибирский им песни поет, тихо шумит над Амуром тайга…». Правда, в легких шумело громко — обильные влажные хрипы с обеих сторон. Выслушивать легкие Алекс научился быстро, еще в бытность свою в терапевтическом отделении. Дело нехитрое — если все хорошо, то никаких хрипов не слышно. Если хрипы свистящие — фьють-фьють, то это бронхит или бронхиальная астма, а если влажные, словно бы причмокивающие, то это пневмония. С сердечными шумами разобраться было куда сложнее, Алекс помучился-помучился, да и махнул на них рукой — проще кардиограмму снять и сразу все увидишь.

Влажные хрипы с обеих сторон, температура тридцать восемь и два, кашель, одышка, слабость… Тут бы и водитель Коля, без сомнений, диагностировал бы пневмонию. Но Алекс, как и положено обжегшемуся на молоке, снял кардиограмму и ничего «криминального» на ней не увидел. Госпитализацию предложил безальтернативно — дома при таких делах можно умереть. Пациентка не возражала, она, собственно, для этого и вызывала. Опять же — живет одна, спасибо еще, что соседка проведывает.

Терапия ретуевской больницы была закрыта из-за перегруза, поэтому место дали в балашихинской районной больнице, которую недавно, с какого-то перепугу, курам на смех, назвали «областной». Но это название пока не прижилось, все использовали сокращение ЦРБ — центральная районная больница.

Госпитализировали, как и полагалось по диагнозу и состоянию, на носилках. В смотровой приемного отделения пациентку бережно переложили с каталки на кушетку, Юля повезла каталку обратно, ко входу, а Алекс остался ждать дежурного врача. Спустя несколько минут явилась озабоченная дама в распахнутом белом халате поверх зеленого хирургического прикида. Разговор был коротким.

— Пневмония? Ясно. Оставляйте.

— Кто принял?

— Петровская.

Дама расписалась в карте вызова. Алекс попрощался с пациенткой и ушел. Скажи ему тогда кто-нибудь, что этот вызов поставит крест на его скоропомощной карьере, Алекс бы рассмеялся в лицо горе-пророку и назвал бы его дураком. Но недаром же у французов есть такая поговорка: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Если бы Алекс знал, как все обернется… Если бы он мог потом все исправить… А вот тебе кукиш, добрый молодец!

В половине десятого вечера, когда одиннадцатая бригада заехала на подстанцию для пополнения ящика, диспетчер Лариса спросила:

— Что у вас там в ЦРБ с бабкой произошло?

— Ничего, — ответил Алекс, сразу поняв, о ком идет речь, потому что сегодня он больше никого в ЦРБ не возил. — Привезли и сдали. А что за проблемы?

— Звонили полчаса назад, орали, матерились, — Лариса брезгливо поморщилась, она не любила мата и вообще всякой ругани. — Вы ее что, бросили в приемном и умотали?

— Господь с тобой! — опешил Алекс. — Сдал как положено, доктору… м-м… Петровской. В карточке подпись есть, все чин-чинарем.

— Странно! — Лариса выпятила нижнюю губу, что у нее означало высшую степень недоумения. — Они сказали, что вы бабку кинули, никому не сообщив, а она полежала-полежала и выдала отек легких. Теперь находится в реанимации.

— Им бы закусывать вовремя! — встряла Татьяна. — Что значит «кинули»?

— За что купила, за то и продаю, — ответила Лариса. — Ладно, не парьтесь. Если вы бабку сдали, то все дальнейшее — не ваши проблемы.

Утром, после пятиминутки, последовало продолжение. Заведующий подстанцией пригласил Алекса с Татьяной в свой кабинет и устроил им форменный допрос с пристрастием и был при этом весьма недружелюбным, разве что пистолет у виска не держал.

— Может мне кто-то объяснит, что произошло?! — не выдержал Алекс. — Вчера Ларисе звонили какие-то идиоты…

— А сегодня с утра пораньше звонили мне! — перебил заведующий отделением. — И не какие-то там идиоты, а главный врач ЦРБ! Он сказал, что вы сгрузили женщину с пневмонией в приемное и уехали, не дождавшись дежурного врача. Женщина, никем не замеченная, пролежала там несколько часов, впала в отек легких и сегодня в четыре тридцать пять умерла в реанимационном отделении. Доктор Петровская утверждает, что ей эту пациентку никто не передавал. Как это понимать? Вот как прикажете это понимать?!

— Не знаю, — честно признался Алекс. — Я сделал все, как положено. Пришла женщина в белом халате…

— А это точно была Петровская?

— Юрий Владимирович! — Алекс перешел на официально-протокольный тон. — Я в ее паспорт не заглядывал! А разве кто-то спрашивает документы у принимающих? Я что-то о таком не слышал.

— Не спрашивают, — согласился заведующий подстанцией, — но тут нестандартная ситуация… Хорошо, давайте вернемся к этому разговору позже, когда будет ясность.

Всю нестандартность ситуации Алексу объяснила старший фельдшер подстанции Нонна Борисовна. Эту корпулентную и властную даму никто никогда, вопреки всем скоропомощным традициям, не называл «Нонной», к ней обращались только по имени и отчеству.

— Петровская — любовница главного врача ЦРБ, — поведала Нонна Борисовна, пригласив Алекса в свой кабинетик «на рюмку кофе». — Дура, каких мало, иначе бы он давно ее своим заместителем бы сделал. Но ей и в приемном хорошо. Она ничего не делает, за нее работают медсестры и заведующий отделением. Могу предположить, что дело было так. Скорее всего Петровская отлучилась для того, чтобы отпраздновать Восьмое марта с главным врачом в каком-нибудь кабаке. Или она могла в это время обслуживать главного в его кабинете, как у них обычно заведено. Главный врач Петровскую не сдаст, сами понимаете, и лишнего пятна на свою больницу не повесит. Это же ужас ужасный — забыть пациентку, да еще и тяжелую, в приемном покое! За такое можно и кресла своего лишиться. В общем, он станет вешать всех собак на вас. Никого не интересует, кто там вам закорючку в карте поставил, сама Петровская или санитарка Дуся. Важно, чтобы виноватыми оказались не свои, а чужие. Кстати, Александр Николаевич, а как выглядела та женщина, которая приняла у вас бабульку? Высокая блондинка с ногами от плеч, бюстом четвертого размера и таким выражением лица, будто она дерьма объелась?

— Нет, — ответил Алекс. — Ничего такого выдающегося, обычная невзрачная женщина лет сорока пяти, средней комплекции.

— Ну тогда это точно не она, — Нонна Борисовна сочувственно вздохнула. — Не завидую я вам, Александр Николаевич. Главврач ЦРБ вас с потрохами сожрет. Он крайне гнусный тип, вся больница от него стонет. Хотите совет?

Алекс молча кивнул.

— Уходите по собственному желанию прямо сейчас, не дожидаясь развития событий. Юрий Владимирович отпустит вас без отработки двух недель.

— Но ведь можно найти ту сотрудницу, которая приняла бабку… — начал размышлять вслух Алекс. — Есть же подпись, можно устроить графологическую экспертизу…

— Ой, не смешите меня! — Нонна Борисовна всплеснула своими красивыми полными руками с безукоризненным маникюром. — Видела я эту закорючку! Она-то и на подпись не похожа. А потом разве она признается в том, что приняла у вас больную? Да ни за что! Вы еще про видеокамеры вспомните!

— Кстати — да! — озадачился Алекс. — В смотровой камера вряд ли была, но в коридоре они точно есть. И можно увидеть, как эта женщина входила в смотровую в то время, когда там был я…

— Если такая запись и была, то ее уже стерли! — осадила Нонна Борисовна. — Главврач не дурак и умеет хорошо прятать концы в воду. Вы не представляете из каких переделок он сухим выходил. Взять, к примеру, прошлый Новый год. Приезжает вскоре после боя курантов линейный контроль департамента и видит вдребезги пьяный персонал реанимационного отделения. Один дежурный врач в ординаторской на полу спит богатырским сном, другой за стену держится, чтобы не упасть, постовая медсестра блюет прямо на свой стол… Короче говоря, картина маслом. И в историях болезни записан только один обход — утренний…

По собственному опыту пациента Алекс знал, что в реанимационном отделении врачебные обходы совершаются несколько раз в день. Записи в историях болезни положено делать сразу же после обхода.

— А теперь скажите мне, чем закончилось дело? — Нонна Борисовна лукаво прищурилась и откинулась на спинку своего кресла.

Кресло у нее было большое, просторное, с полированными деревянными подлокотниками, не кресло, а целый трон. Похожее кресло стояло в Братске в отцовском кабинете и Алексу нравилось в нем посиживать.

— Ничем? — предположил Алекс.

— Вот именно — ничем! — кивнула Нонна Борисовна. — Все, кто дежурил, получили выговоры, и департамент спокойно согласился с принятыми мерами. Никого не уволили, хотя стоило бы. А ни главному, ни его замам, ни заведующему реанимацией вообще ничего не было. Представляете? Еще раз говорю вам — уходите, пока гром не грянул.

То же самое, только другими словами, сказал Алексу его бывший наставник доктор Филатов.

— Олейников (так звали главного врача ЦРБ) — редкостный подонок, — сказал он. — Не советую с ним связываться, очень уж разные у вас весовые категории. Увольняйся, не жди пока он оттопчется на тебе по полной программе.

«Оно и верно, — подумал Алекс. — Второй выговор дадут наверняка, это уж, как говорится, и к гадалке ходить не нужно. А два выговора подряд — это стремный расклад. Одна жалоба, один промах — и вылетишь с работы „по статье“. И куда потом деваться с таким анамнезом? Нет, лучше уж уйти чинно-благородно по собственному желанию, пока есть такая возможность».

— Работу советую искать такую, откуда на предыдущую не звонят. — сказал Алексу на прощанье Юрий. — Лично я против тебя ничего не имею и понимаю, что тебя банально подставили. Но боюсь, что я надолго здесь не задержусь.

— Неужели все так серьезно? — ахнул Алекс. — Прости, мне очень стыдно, что я так тебя подвел.

— Не переживай! — махнул рукой Юрий. — Дело не в тебе, а в том, что кое-кому мое место приглянулось в качестве трамплина.

На этой грустной ноте они и расстались.

Алекс собирался продолжить работу на «скорой» в другом районе — в Люберецком или, скажем, Раменском, но разбил эти надежды вдребезги.

Со скорой помощью можно было завязывать. В Москву не взяли, а в Подмосковье больше не возьмут — станция же одна, на всю область и оформляться нужно в Красногорске. В стационары соваться бесполезно — везде будут предлагать дежурства в приемном отделении, и то если будут. Вариант у Алекса оставался всего один — идти в участковые врачи. Устроиться в поликлинику кардиологом Алекс не надеялся. Работая на «скорой», он узнал, что места узких специалистов в поликлиниках считаются «блатными». Специалисты не бегают по домам, принимают только профильных пациентов и вообще не перегружаются, потому что прием у них строго по талонам. Не досталось талона? Иди к терапевту, он один за всех отдувается. Бегать савраской по квартирам Алексу не особо хотелось, а, если точнее, то совсем не хотелось. Он и ездить-то по ним не любил, а тут придется ножками топать. В дождь, в снег, в гололед… А куда деваться? Столько уже сделано, что бросать жалко. Не в ювелиры же возвращаться, тем более что их в Москве навалом.

Нутром Алекс чуял, что условия работы в поликлиниках, находящихся в разных районах, могут очень сильно отличаться друг от друга. Участковые терапевты требуются практически повсюду, так что выбор есть. Важно только правильно сделать этот выбор, понять, куда именно нужно устраиваться. В центр или на окраину, в спальные районы? А если в спальный район, то в какой — в элитный или в обычный? Или, может, лучше попытать счастья в Подмосковье? На «скорой» же там вполне неплохо работалось, пока жизнь подножку не подставила.

Нужен был совет опытного человека, но таких знакомых у Алекса не было. Попытки разжиться полезным знанием на форумах не увенчались успехом. В отличие от «скориков», участковые терапевты, да и вообще все врачи городских поликлиник, на форумах не тусовались и мнениями по поводу своей работы не делились. «Ну с кем же мне посоветоваться? С кем?», навязчиво свербело в голове.

Решение проблемы пришло к Алексу утром, едва он открыл глаза. И было оно настолько простым, что Алекс рассмеялся и разбудил спавшую рядом Ольгу.

Глава шестая. Вергилий

Алексу был нужен бывалый участковый врач, прошедший огонь, воду и фаллопиевы трубы,[6] коммуникабельный и любящий выпить, поскольку разговоры подобного рода лучше вести «под стакан». Поиски «объекта» Алекс начал со своей районной поликлиники, решив одним махом убить двух зайцев — получить информацию и завести полезные связи по месту жительства. В первый раз сдуру явился около полудня, но услышав коридоре спор по поводу того, кому идти на какой-то там вызов, понял, что разговора по душам сейчас не получится, потому что по окончании приема врачи рысью сдернут на свои участки. Пришлось вернуться вечером, около семи часов.

Вечерняя поликлиника была совершенно непохожа на утреннюю, как будто в другое место попал. Утром здесь было многолюдно, шумно и как-то нервно, напряженность так и витала в воздухе. А вечером — тишина и практически пустые коридоры. «Инвентарь» (две поллитровки, несколько упаковок с мясными нарезками, соленые огурцы и хлеб) лежал у предусмотрительного Алекса в рюкзаке вместе с новеньким блокнотом и двумя ручками. Вдруг можно будет прямо в кабинете посидеть-поговорить, после приема? Ну а если нет, то можно зайти в кафе. Алекс присмотрел одно неподалеку, чистенькое, уютное и с приятными запахами. Он всегда оценивал заведения общепита по запахам, благо имел острый нюх. Зачем пробовать? Понюхай, чем пахнет — и все поймешь. Хорошая еда никогда не пахнет гнусно, а плохая не пахнет вкусно.

Из трех участковых терапевтов, сидевших вечером на приеме, только один был мужского пола, это Алекс прочел на стенде, висевшем на первом этаже около регистратуры. Кашурников Геннадий Сергеевич, триста двадцать пятый кабинет. У кабинета сидел пожилой лысый мужик с больничным листом в руках. Рядом с ним, на кушетке, лежал пластиковый пакет, в котором по очертаниям угадывалась бутылка и лежало еще что-то неопределенной формы.

— Как доктор? — шепотом спросил Алекс у мужика. — Не очень вредный?

— Геныч нормальный, — так же тихо ответил мужик. — Кто к нему с уважением, к тому он всей душой.

Вот и славно! Уважения у Алекса было много — полный рюкзак.

Доктор Кашурников оказался невысоким, в меру упитанным мужчиной, в полном расцвете сил. Эта характеристика пришла на ум Алексу из-за сходства Геннадия Сергеевича с мультяшным Карлсоном, разве что волосы у него были не рыжие, а светлые. На контакт с коллегой, пришедшим спросить совета, Кашурников пошел охотно, без всякого кочевряженья. «Сергеевича» сразу же велел отбросить — ну какие могут быть церемонии между коллегами, давай по именам и на «ты».

— Я стану твоим Вергилием и проведу тебя по всем кругам нашего ада! — не без пафоса сказал он. — Только не здесь. Здесь даже у стен есть уши и к тому же я уже закончил прием.

Кто такой Вергилий, Алекс не знал, но догадался, что это какой-то древний врач, вроде Гиппократа. Сначала он просто обрадовался тому, что все сложилось так удачно с первой же попытки, а когда узнал историю Кашурникова, то обрадовался невероятно. Оказалось, что раньше Кашурников работал главным врачом ногинской ЦРБ! О таком советчике можно было только мечтать. Он же может подсказать не только где лучше работать, но и как поскорее выбиться в люди. В целом Алекс механику карьерного роста представлял — надо показать себя ответственным человеком и суметь наладить хорошие отношения с высоким начальством, которое двигает фигуры по доске. Но это — в целом, а ведь в любом деле есть свои нюансы и именно в них заключается суть.

— Десять лет без одного месяца! Десять лет! — с гордостью повторял Кашурников, пока они шли в кафе. — Это тебе не кот начхал! Принял руины, а оставил современное учреждение, оснащенное и укомплектованное под завязку! Ко мне из Москвы врачи на работу просились, потому что знали, что Кашурников — человек с понятием, сам живет и другим дает! Сейчас сядем и я тебе все подробно расскажу. Только сначала надо в магазин заскочить, потому что Ашот не успел продлить лицензию…

— Какой Ашот? — не понял Алекс.

— Хозяин кафе, куда мы идем, — пояснил Кашурников. — Лицензии на торговлю спиртным у него сейчас нет, а без нее он торговать бухлом боится, потому что у него конфликт с главой местного муниципалитета. Тот хотел в кафе свой юбилей отметить, а Ашот с него плату запросил. Оскорбил, понимаете ли. Глава же на полную халяву рассчитывал, а не на скидку в тридцать процентов… Теперь оба друг за другом бдительно следят и всячески вредят. Правда, у главы возможностей больше. Но со своим к Ашоту можно, только чтобы бутылки на стол не выставлять. Это же мой участок, я тут всех знаю, как облупленных.

— Не надо в магазин, — сказал Алекс. — У меня с собой есть, два снаряда белой.

— Сразу видно серьезного человека! — похвалил Кашурников.

В общем, за стол садились уже друзьями. Официантка не дала им меню, а просто сказала, что сегодня замечательная баранина. Кашурников кивнул и сделал круговой жест указательным пальцем. Официантка кивнула в ответ и ушла. Спустя минуту на столе стояли два бокала, литровая бутылка с водой, несколько тарелочек с мясными и сырными закусками и корзиночка с нарезанным квадратиками лавашем.

— Шифруется народ, — сказал Кашурников, указывая взглядом на бокалы. — Тут подальше есть узбекское кафе, так там водку в чайниках приносят, но только своим, кого хорошо знают. Ну, давай по первой, за знакомство!

Алекс налил в бокалы грамм по сто. Машинально вспомнил одну даму из прежней жизни, которая всегда пила водку теплой, потому что ей так было вкуснее. Самому Алексу больше нравилась холодная, но и теплая шла нормально, если была качественной.

Закусив кусочком брынзы, Кашурников подмигнул Алексу и сказал:

— На одной ноге только цапля стоит, верно?

Выпили по второй, за все хорошее. Приставать сразу с расспросами было неловко, поэтому Алекс поинтересовался, какими ветрами главного врача ногинской больницы забросило в участковые терапевты.

— Злыми! — нахмурился Кашурников. — Сидел я на своем месте крепко, но при желании всегда можно найти к чему придраться. Проверяющие из отдела по налоговым преступлениям нарыли злоупотреблений на восемь миллионов рублей, хотя на самом деле… Ну это долго объяснять, тебе скучно слушать будет. Я, конечно, пытался бодаться, но заказ на меня пришел сверху. Вице-губернатор хотел посадить на мое место своего зятя, а освободить место по-хорошему не счел нужным…

— А по-хорошему это как? — спросил Алекс.

— Мог бы двинуть меня наверх, в областное управление, — объяснил Кашурников. — Мог бы, но не захотел. Решил, что Кашурников — мелкая сошка, с которой можно не считаться. Но Кашурников еще всем покажет! Вспомнят они меня! Я найду правду! Я в Европейский суд по правам человека обращусь! Я с них такую компенсацию стребую! Миллионов пять, в евро! За все мои страдания, за потерянное положение и за те два с половиной года условно, которые они мне навесили!

Глазки Кашурникова засверкали, полное лицо раскраснелось, руки сжались в кулак! «Заводной мужик, однако, — подумал Алекс. — Пора к делу переходить, пока его совсем не занесло».

— Давай выпьем за то, чтобы у тебя все получилось! — предложил он, но на этот раз налил в бокалы немного, на палец.

Не успели поставить бокалы на стол, как официантка принесла шашлык. Им и закусили.

— Вот уж не думал, что в Москве такие порции бывают, — удивился Алекс. — Тут грамм триста пятьдесят, если не больше.

— Так ты же со мной пришел, — польщенно улыбнулся Кашурников. — По гостям и почет. А теперь давай к делу. О чем ты хотел посоветоваться?

Алекс вкратце поведал про свои обстоятельства. В подробности увольнения со «скорой» вдаваться не стал, просто сказал, что не сложилось. Выслушав вопрос, Кашурников с минуту молча смотрел на Алекса и чему-то улыбался, а затем хлопнул себя ладонью по груди и сказал:

— Ответ сидит перед тобой! Работать нужно там, где работаю я, в обычном спальном районе, и чтобы на участке были не хрущевки-сталинки, а многоэтажки. Лифт — это главный помощник участкового врача. В центр или, скажем, в аристократическое Крылатское, лучше не соваться. Там народ избалованный, с претензиями, но совершенно неблагодарный. Простого спасиба не скажут, хоть ты вывернись перед ними наизнанку, не говоря уже о чем-то большем, а вот жалобу напишут обязательно. В отстойно-маргинальных районах тоже ничего хорошего нет — народ грубый, злой, неблагодарный. А вот Новогиреево, или, к примеру — Бибирево, это хорошие «средние» районы, где можно спокойно работать.

— А у вас в поликлинике есть вакансии? — спросил Алекс, подумав о том, как хорошо было бы работать в одной конторе с таким бывалым человеком, как его новый приятель.

— Вакансии везде есть, — усмехнулся Кашурников. — Но тебе к нам нельзя. Неудобно работать там, где живешь, в своей районной поликлинике. Даже если участок другой, все всё равно будут знать, что ты врач и будут донимать тебя своими проблемами. То давление измерь, то проконсультируй, то таблетку от головной боли дай… Ни днем, ни ночью покоя не будет. А начнешь отказывать — все разобидятся, что тоже неприятно. Оно тебе надо? Иди куда-нибудь подальше, но смотри, чтобы участок был облифтованный и компактный. А то ведь как бывает? Три дома, потом какая-нибудь фабрика на два гектара, а за ней — остальные дома. Устанешь туда-сюда бегать. Идеал, к которому надо стремиться, это десятиподъездная девятиэтажка, а рядом еще одна, покороче, на шесть или восемь подъездов. Как раз получается один участок, очень удобно, а если он еще и рядом с поликлиникой, а не где-нибудь у черта на выселках, так это вообще расчудесно!

На вопрос о том, как делать карьеру в поликлинике, Кашурников ответил так же обстоятельно.

— На заведование отделением идти не стоит, даже если будут предлагать — отказывайся. Это сучья работа и адский труд. Отвечаешь за все, что происходит на десятке участков, получаешь по шапке за все промахи врачей и медсестер, да вдобавок тобой вечно дыры затыкают — то прием ведешь вместо заболевшего врача, то по вызовам за него скачешь. Участковые снимают с участка все пенки, на долю заведующего практически ничего не остается, то есть по факту умный врач, соглашаясь на заведование, теряет в доходах. Опять же — график. Семь или восемь часов торчишь в поликлинике, как привязанный, а участковый — всего три часа с половиной. И что хуже всего, заведование отделением в поликлинике — это тупик. С этого редко когда удается подняться выше, так до пенсии и будешь заведовать, если, конечно, не снимут за что-нибудь. Если хочешь выдвинуться, то надо пробиваться в начальники гестапо…

— А это что за должность? — удивился Алекс.

— Заместитель главного врача по клинико-экспертной работе, — объяснил Кашурников и удивленно покачал головой. — Экий ты дикий, Саша, настоящий таежный медведь. Или у вас замов по КЭР иначе называют? Должность, конечно, собачья. Всех достаешь, ко всем придираешься, как бабушка моя говорила: «в курином яйце волосы ищешь». Но, в отличие от заведующих отделениями, замы по КЭР часто контактируют с вышестоящим начальством, я имею в виду окружное, а также замещают начмедов[7] и даже главных врачей во время отпуска или болезни. Есть возможность себя показать и с начальством контакты наладить. И что важно! — Кашурниковподнял вверх указательный палец. — В замы по КЭР народ особо не рвется, а вот в начмеды всегда очередь стоит. А с точки зрения дальнейших перспектив эти должности одинаковы.

Под вторую бутылку Кашурников стал учить Алекса тонкостям участковой работы. Оказалось, что он начинал свою, столь трагично оборвавшуюся карьеру, участковым врачом в Ногинском районе, в поселке с красивым названием Вишняковские Дачи.

— Раньше, в советское время и на первых порах капитализма, работа на участке кормила лучше, чем профессорство. Я не преувеличиваю. Кругом блат, во всех магазинах и во всех конторах. В эпоху всеобщего дефицита это было очень важное преимущество. Больничные по договоренности люди брали часто, рецепты на дефицитные лекарства просили, направления на обследования… Это сейчас УЗИ чуть ли не в подземных переходах делают, а раньше ежемесячно давали на поликлинику определенное количество талонов, которых вечно не хватало. Тоже — дефицит. Цифры я тебе называть не стану, потому что они тебе ничего не скажут, деньги и цены тогда были другие. Скажу только, что на третий год своего хождения по участку я купил «Москвич». Новый, сорок первый, вишневого цвета. Тогда это была просто бомба, хотя, если честно, колымага так себе, вечно что-то чинить приходилось. С переплатой покупал, тогда иначе было нельзя, у одного своего пациента, инвалида войны. Ну и начал использовать этот ресурс — стал возить главного врача на работу и домой. Ей это очень нравилось и спустя полгода я уже стал замом по экспертизе, тогда это так называлось. Сейчас, конечно, условия другие. Больничные народ берет редко, я имею в виду — по договоренности. Любые обследования доступны, если нужно срочно и с песнями можно платное сделать. Что такое дефицит лекарств люди давно забыли… Сейчас в нашей работе на первое место выдвигаются посреднические услуги. Устроить на операцию к хорошему хирургу, не просто направить в больницу, а так, чтобы положили в отдельную палату, справочку из ПНД обеспечить какую нужно. Короче говоря, заводи знакомства среди коллег и делай дела. Ну и обычные потребности тоже имеют место — кому санаторно-курортную карту оформить за час нужно, потому что он завтра с утра улетает, кому-то справку в институт заочно… Возможности есть, нужно только их видеть и уметь правильно использовать. Главное правило спокойной работы знаешь?… Никогда не вымогай деньги за то, что ты обязан делать по инструкции. Бери за то, чего ты делать не обязан, так спокойнее. Например — если парень пришел оформлять справку в институт, то осмотри его, открой справку и дай все направления, а не тяни резину — я сейчас занят, приходите завтра… Так ты ничего не заработаешь, кроме скандала. А вот если за справкой пришла мамаша, а сам будущий студент где-нибудь на морях попу греет и мамаше нужно сделать все прямо сейчас, то тут уж спокойно назначай свою цену, только сильно не зарывайся, потому что это тоже приводит к проблемам. Правда, есть один недостаток — тупеешь на участке сильно, потому что головой работать не приходится, все делаешь по шаблону…

«Так это же замечательно! — подумал Алекс. — Буду постепенно развиваться в спокойных условиях».

— …поэтому надо почитывать журналы, посещать конференции и вообще быть в курсе происходящего, — продолжал Кашурников. — Ты говорил, что ординатуру по кардиологии прошел? Так вступи в кардиологическое общество. Членский взнос там небольшой — несколько сотен в год, а выгод куча, начиная с того, что членство в обществе не даст тебе мхом зарасти, и заканчивая полезными связями.

Это тоже был очень хороший совет. Алекс решил, что на днях обязательно запишется в общество и выпишет парочку медицинских журналов. Это очень полезно — вращаться в обществе и быть в курсе научных достижений. Может он сначала и не все поймет, но лиха беда начало. Назвался врачом — изволь соответствовать.

Кашурников рассказал и о том, каких главврачей нужно стараться избегать. Не только же контору надо выбирать, но и начальника тоже.

— Хуже всего — это отставные офицеры. От таких нужно держаться подальше. Они в армии привыкли к авторитарно-приказному стилю руководства и на гражданке руководят так же, потому что иначе не умеют. Слова «компромисс» эти деятели не понимают, навстречу подчиненным никогда не идут и вообще с ними, то есть — под ними, очень трудно работать. Не работа, а сплошное «упал — отжался». Следующая категория — это молодые начальники, которым около тридцати. Они очень уж рьяные, им хочется делать карьеру дальше, а для этого нужны самые распрекрасные показатели… — Кашурников невесело усмехнулся. — По себе знаю, тоже когда-то был таким. Спокойно работать молодой начальник не даст. И как ты не выкладывайся, ему будет мало. Да и вообще по молодости на вещи смотришь иначе, и к людям относишься без снисхождения. Там, где пожилой начальник ограничится устным внушением, молодой уволит с треском и шумом, чтобы был устрашающий пример другим сотрудникам. А те посмотрят-посмотрят на такой беспредел, да и сами увольняются. Поэтому у молодых вечно ужасная нехватка кадров, работать приходится не за двоих, а за троих, да еще и в ужасно нервозной обстановке. Ну и вообще при знакомстве с главврачом на собеседовании держи глаза широко открытыми, все примечай и анализируй. Надо понимать, что ты устраиваешься не в кафедральные ассистенты, а на участок. Это работа — не предел желаний, если говорить начистоту. На нее идут по особым обстоятельствам. Кому-то график удобный нужен для того, чтобы присматривать за большой мамашей, кто-то в стационаре не тянет, а кого-то больше никуда не берут. Поэтому главврачу не стоит сильно копаться в биографии претендента и набивать себе цену. Есть судимость? Пьешь много? Как обстоят дела с женским полом? Есть где жить? Вот примерно такие вопросы имеет право задавать главврач. А если он начинает придираться к небольшому стажу, или к отсутствию ординатуры, или же начинает диагностическими задачами грузить (поверь мне, такие …удаки тоже попадаются), то надо вставать и уходить. Далеко и навсегда!

Короче говоря, пообщались очень продуктивно, Алекс был доволен. Счет тоже порадовал — всего шестьсот рублей за такое обилие закусок и две огромные порции шашлыка. Обменялись контактами, расстались друзьями. Кашурников поехал на такси в Ногинск. Он предложил подбросить Алекса до дому, но Алекс отказался. Ему хотелось пройтись, проветрить голову и обдумать полученную информацию. Провидение, устроившее ему подлянку в Ретуеве, сменило гнев на милость и свело с таким полезным человеком, как доктор Кашурников. А, может, во всем случившемся есть какой-то высший промысел? Может у Провидения есть свои виды на Алекса Бушмакина и эти виды никак не могли реализоваться в Ретуеве, поэтому его оттуда и убрали? Может, на новом месте случится что-то такое, что изменит жизнь в лучшую сторону? Например — он станет заместителем главного врача?

— Закатай губы обратно, пока трактор не переехал! — вслух одернул себя, чересчур размечтавшегося, Алекс.

Шедшая навстречу женщина испуганно отшатнулась.

— Это я не вам, дорогая гражданка, — ласково сказал ей Алекс, которому спьяну всегда хотелось всех любить. — Это я сам с собой дискутирую.

— Вы бы шли поровнее, молодой человек, — посоветовала женщина, благоразумно держась в отдалении. — А то вас патруль заберет.

— Буду стараться! — пообещал Алекс и пошел дальше, стараясь идти поровнее.

Глава седьмая. Недоклиника

Работа на участке оказалась настолько нудной, что порой просто выть хотелось. Не трудной, а именно нудной. У Алекса было ощущение, будто его засасывает в огромное вязкое болото, откуда ему уже не выбраться.

Поликлинику Алекс про себя называл не иначе как «недоклиникой». Сначала иронично называл «полуклиникой», а потом вдруг подумал: «да какая же это „полу-клиника“»? Это настоящая «недоклиника» с «недоврачами», среди которых присутствует такая легендарная личность, как доктор Бушмакин!

Впрочем, лучше рассказывать по порядку.

Легендарной личностью Алекс стал во время собеседования, которое проводили главный врач и ее заместитель по лечебной работе. Главный врач на фоне своей заместительницы смотрелась очень невзрачно. Женщина как женщина, на вид лет пятьдесят, усталый взгляд, округлое большеротое лицо, короткая стрижка, маникюр давно пора было бы обновить, рядом с обручальным кольцом надето старинное с рубином, то ли фамильное, то ли тетя просто любит старину. Но кроме этого кольца, больше ничего примечательного в облике главного врача не было. А вот заместитель, которую Алекс с первого взгляда прозвал «Мальвиной», и, как оказалось впоследствии, угадал — таким и было ее настоящее прозвище, так вот заместитель была настолько яркой, что глаза резало. Вьющиеся голубые локоны, ярко-розовые щеки, на веках и губах блестки, в ушах огромные «самоварные» серьги со стразами, на шее копеечный кулон в виде буквы А, обрамленной цветочками, сползшая пола халата (дама сидела закинув ногу на ногу) являет миру джинсы с большой прорехой на колене. Алекс и подумать не мог, что бывают такие медицинские начальницы. По рукам, которые пластические хирурги и косметологи пока еще не научились омолаживать, Алекс определил, что заместитель будет как минимум лет на пять старше главного врача. С именами у дам расклад был обратным. Невзрачную главврачиху звали Эльвирой Рудольфовной, а ее яркую заместительницу — Анной Ивановной.

Собеседование проводила главный врач. Вклад Анны Ивановны заключался в том, что она строго смотрела на Алекса, изредка переглядываясь с Эльвирой Рудольфовной. Все ясно — группа моральной поддержки.

— Вы рискуете стать легендой нашей поликлиники, — сказала Эльвира Рудольфовна, ознакомившись с документами Алекса. — Кардиологов на участке у нас отродясь не было.

Мальвина кивнула — да, не было.

— А почему на участок? — спросила главный врач. — И вообще, почему после ординатуры по кардиологии вы работаете сначала в терапии, а потом на «скорой»? Причем всюду недолго, да еще и с большим разрывом?

— Дело в том, что к переезду меня вынудили трагические обстоятельства, — Алекс нахмурился, вздохнул и постарался как мог изобразить лицом душевные муки. — Мои родители и старший брат взорвались в машине на моих глазах…

Тетки слушали, ахали, переглядывались и сочувственно качали головами. Алекс не случайно начал отвечать на вопрос с конца — с причин, якобы побудивших его к переезду. Пусть собеседницы сначала оттают немного, проникнувшись чужим горем, а затем можно и про работу в терапии объяснить. Доктор Кашурников предупредил, что терапевт с «корочками» кардиолога вызывает у начальства подозрения — то ли он во вредных привычках погряз, то ли просто дурак, так что к объяснению этого биографического факта Алекс подготовился особо.

— А терапевтом я работал, потому что в лучшей больнице Братска, где я проходил практику, не было кардиологического отделения.

— Но вы же могли бы остаться в Иркутске? — предсказуемо поинтересовалась главный врач.

— Не мог, — Алекс снова вздохнул, на этот раз много горше прежнего. — У мамы обнаружили сахарный диабет, в тяжелой форме, с осложнениями на почки. Она давно болела, но не жаловалась и ко врачам не обращалась, очень стойкая была женщина. Ну а когда совсем приперло, то… — еще один вздох. — Я не мог оставить ее в таком состоянии. Как отец мне сообщил, я сразу же отказался от места в аспирантуре и сразу же по окончании ординатуры уехал в Братск. Да и в первую больницу устроился не столько из-за того, что она лучшая в городе, а потому что мама там регулярно лежала. Хотелось быть рядом.

От Мальвины сильно разило душно-приторными духами. От этого аромата в носу у Алекса возникло что-то вроде раздражения, так что шмыгнул носом он вполне натурально, вроде как всхлипнул.

Глаза главного врача заблестели и ей пришлось моргнуть несколько раз подряд, чтобы согнать этот блеск. Мальвина тоже шмыгнула носом. Алекс подумал о том, что если бы Савелий мог увидеть эту сцену, то стал бы гордиться своим старшим сыном. «Лепит как шьет», говорили в таких случаях в родной Осиновке.

Дальше собеседование перешло в конструктивное русло. Главный врач спросила, многое ли помнит Алекс о работе на участке из институтской практики. Алекс скромно потупил взор. Тетки переглянулись в очередной раз, а затем главный врач стала грузить Алекса предстоящими сложностями. Рабочий день ненормированный — работать нужно до тех пор, пока всех не примешь и не посетишь. Своим участком дело не ограничивается, с соседнего тоже могут нагрузку подбросить и отказываться нельзя. Пациенты часто скандалят и вообще с ними трудно, но к каждому нужно найти подход, чтобы не было жалоб. Отчетности много, но ее нужно вести идеальным образом, потому что по цифрам судят о работе. Торговать больничными листами и справками нельзя категорически, сейчас за это судят и хорошо если дадут условный срок… Ну и так далее.

— А можно узнать, на какой участок вы планируете меня направить? — спросил Алекс, когда главный врач сделала паузу. — Участки же бывают разные, не хотелось бы напрасных разочарований.

— Участок хороший, компактный, одни многоэтажки, — ответила главный врач. — Правда, третий корпус тридцать девятого дома по улице Перовской считают про̀клятым домом, но вы, я надеюсь, не верите в такую чушь?

— Не особо, — честно признался Алекс. — А что не так с этим домом?

— Считается, что третий подъезднеблагоприятен для мужчин, особенно — для молодых, — главный врач усмехнулась, давая понять, что сама она в подобную мистику не верит. — Они там, якобы, часто умирают. По разным причинам. И виновата в этом некая юная дева, которая наложила на себя руки от несчастной любви еще в начале XVIII века. Дом стоит на бывшем кладбище, а третий подъезд — как раз на склепе, в котором была похоронена самоубийца…

— Но, насколько мне известно, самоубийц раньше на кладбищах не хоронили, — вставил Алекс.

— Верно, — кивнула главный врач, — все так, да и само кладбище было немного в другом месте. Но люди склонны верить в любую мистическую чушь. Лежит она в своем склепе и высасывает жизни из молодых мужиков, мстит, так сказать, всему мужскому полу. Мне один доктор сразу заявил — в про̀клятый дом не пойду на вызов ни за какие коврижки. Так что давайте сразу определимся.

— Меня эти байки не пугают, — Алекс улыбнулся во все тридцать два зуба. — Проблем не будет, я вам обещаю.

— Хорошо, чтобы их вообще не было бы, — вздохнула главврач. — А то на собеседованиях все такие замечательные, а потом начинается… Ладно, Александр Николаевич, пишите заявление. С понедельника. А завтра приходите в девять часов к заведующей вторым отделением Раисе Макаровне. Триста десятый кабинет. Она введет вас в курс дела, познакомит с коллективом и даст документацию, с которой вы ознакомитесь на выходных. Отнеситесь к этом ответственно, потому что в понедельник вы с восьми начинаете прием.

«Не пугай пуганого», подумал Алекс, узнавший от Кашурникова, что основная бумажная работа ложится на медсестер. Взять, к примеру, рецепты — медсестра их выписывает, а врач только подписывает и ставит печать. Печать! Печати-то у Санька не было! Во всяком случае, Алекс ее не нашел. Наверное, этот раздолбай ее где-то посеял. В представлении Алекса печать должны были выдавать после окончания вуза, вместе с дипломом.

— Ой! — обернулся он уже от двери. — Я забыл сказать, что у меня нет печати…

— Мы понимаем, что нет, — улыбнулась главный врач. — Откуда ей взяться? Вы же никогда не работали в поликлинике. Печать закажем, а пока что будете писать на рецептах «личной печати нет» и ставить вторую треугольную.

Вот на таких мелочах и прокалываются разведчики со шпионами. Алекс порадовался тому, что не успел сообщить теткам о потере печати во время переезда в Москву. Могли бы возникнуть вопросы, да и вообще — разве ответственный человек может потерять такую ценную вещь, как печать?

Человеку, знакомому с ювелирным ремеслом, изготовить печать, да еще и простую, с одними лишь буковками — раз плюнуть. Но Алекс не хотел заниматься такой «самодеятельностью» поскольку подозревал, что у врачебных печатей могут быть какие-то потаенные особенности, знакомые лишь посвященным. Например — запятая вместо точки, или черточка в положенном месте, или еще что-нибудь. Зачем нарываться? Недаром же говорится, что «если можно по закону, то и нужно по нему».

Завыть от тоски Алексу захотелось на втором часу инструктажа, когда в глазах начало рябить от бумажек. Да и сама заведующая отделением Раиса Макаровна, длинная сухопарая стрекоза в огромных очках, наводила тоску как своим видом, так и монотонным голосом. Нет, на «скорой» было гораздо веселее и бумажек всего-ничего — карта вызова, да сопроводительный талон… «Но там еще были носилки, аппаратура, ночная работа и вызовы на улицу, — напомнил внутренний голос. — А в поликлинике ходишь только по квартирам, ничего, тяжелее тонометра, в руки не берешь и ночами не работаешь. Опять же, здесь связи заводятся легче, это тебе умный человек тоже объяснил. На „скорой“ все быстро-быстро, срочно-срочно, не до развития знакомств и наведения контактов. А в поликлинике — другое дело. Короче, Алекс-Санек, не ной, а продолжай операцию по внедрению в столичные медицинские сферы! Ставки высоки, игра стоит свеч!».

Игра определенно стоила свеч. Когда Алекс представлял себя профессором или Большой Шишкой из департамента здравоохранения, то тоска ненадолго отступала, чтобы навалиться вновь после осознания того, какая огромная пропасть отделяет его от профессорства или начальничества. Все упирается в полезные связи, а для того, чтобы их завести, нужно вращаться в кругах, куда без связей не попадешь. Замкнутый круг!

В общество кардиологов Алекс вступил, благо для этого не нужно было сдавать экзамены, но первое же заседание, на котором он побывал, сильно разочаровало. Члены общества делились на две группы — белую и черную кость, и обе эти группы существовали обособленно друг от друга. Элита держалась вместе, сидела в первых рядах, позволяла себе отпускать замечания с места во время выступлений и смотрела на плебеев свысока. Все попытки налаживания контактов, предпринятые Алексом, наталкивались на непрошибаемую стену вежливого безразличия. А с рядовыми кардиологами больниц и поликлиник знакомиться не было смысла — какой от них прок? Ну, разве что пациентов к кому-то направлять за комиссионные… Однако и плебеи тоже важничали и задирали нос перед чужаком. Короче говоря, недружелюбная была публика. Алекс совсем не так представлял себе врачебные тусовки. Три обеда с отцом легче было выдержать, чем одно такое заседание. Алекс решил, что на все заседания он ходить не станет, но иногда все же будет появляться, чтобы примелькаться немного.

Поначалу Алексу понравилась медсестра Тамара — толковая и быстрая, но на третьем часу знакомства позитивное впечатление сменилось отрицательным. Немного освоившись, Тамара начала делать Алексу намеки насчет того-этого, причем настойчиво и в очень откровенной форме. Алекс не был ханжой, но он никогда не думал, что в первый же день работы медсестра может сказать врачу: «Вы меня, Александр Николаевич, так вдохновляете, что аж по ногам течет!». Романов с медсестрами Алекс заводить не собирался, да и Тамара нисколько его не вдохновляла, ни своим прыщавым лицом, ни плоско-прямоугольной фигурой. Игнорирование намеков не останавливало Тамару, а, напротив, распаляло еще сильнее. К концу первого совместного приема дело дошло до телесного контакта. Сначала Тамара погладила Алекса по руке, а затем Алекс ощутил прикосновение ее ступни к своему колену.

Вот что прикажете делать в такой ситуации? Идти к заведующей и требовать другую медсестру? Ага, разбежался, так тебе ее и дадут! Сестры же закреплены за определенными участками и их тоже не хватает. Опять же — заведующая обязательно поинтересуется причиной. Что говорить? «Она пытается меня соблазнить?». Засмеют, а вот хуже этого ничего быть не может. Придется продолжать работать с Тамарой, которая после этого будет глядеть на Алекса не ласковой телочкой, а волком. И начнет всячески пакостить, а этого Алекс никак допустить не мог. Для успешной работы ему была нужна медсестра-друг, которая и подскажет, и поддержит, и не выдаст, если что. С другой стороны, такая активно-озабоченная особа обидится на Алекса и без хождения к заведующей, если он продолжит игнорировать ее намеки. С третьей стороны — если, скрепя сердце, пойдешь ей навстречу, из этого тоже ничего хорошего не выйдет… Ну прямо хоть вали в другую поликлинику. Но валить Алексу не хотелось. Убегают от трудностей слабые люди, сильные их преодолевают. Алекс пораскинул мозгами и нашел замечательное решение проблемы.

— Тамара, закройте, пожалуйста, дверь на ключ, — попросил он после ухода последнего пациента.

Тамара победительно улыбнулась и пошла к двери, старательно виляя на ходу своими невыразительными бедрами. Когда она обернулась, чтобы идти назад, халат ее оказался расстегнутым и три верхние пуговицы на блузке тоже были расстегнуты.

— Присядьте, пожалуйста, сюда, — чувствуя, что Тамара намеревается усесться к нему на колени, Алекс указал рукой на стул для пациентов, приставленный к его столу боком.

Тамара слегка нахмурилась, но все же села на стул и выжидательно уставилась на Алекса, поигрывая бровями и хищно раздувая ноздри.

— Вы меня тоже очень вдохновляете, — «признался» Алекс. — Вы такая замечательная, что просто дух захватывает…

Тамара перестала хмуриться, расплылась в улыбке и расстегнула еще одну пуговицу на блузке. Алекс подумал, что с минус вторым размером не стоит начинать соблазнение с демонстрации бюста, точнее — его полного отсутствия.

— Но, к сожалению, я не могу ответить вам взаимностью, — продолжал Алекс. — В позапрошлом году я пережил ужасную трагедию. На моих глазах погибла вся моя семья и сам я чуть не погиб…

Тамара кивнула, давая понять, что она в курсе. Неудивительно — новости в небольших коллективах разносятся мгновенно.

— Я получил сотрясение мозга и перелом носа, долго восстанавливался, — проникновенно говорил Алекс, глядя в большие карие глаза Тамары, — память вернулась, кости срослись, ночами стал спать спокойно, а вот с потенцией у меня проблемы. Но это — строго между нами, умоляю.

— Конечно, конечно, — заверила Тамара.

Взгляд ее из прельстительного превратился в сочувственный и погладила она Алекса по руке уже не призывно, а утешающе.

«Сработало!», обрадовался Алекс и закрепил успех, рассказав о двух попытках самоубийства, которые он предпринимал после очередных постельных неудач.

— Я сейчас посещаю психотерапевта, он настроен оптимистично, но до тех пор, пока я не смогу проработать свою травму до конца, мне не то, что пробовать, мне эротические журналы рассматривать нельзя, потому что любые мысли о сексе только ухудшают дело, — вдохновенно заливал Алекс, подражая героям сериалов. — Происходит эффект наложения, новая травма накладывается на старую и загоняет ее еще глубже…

Если Тамара и собиралась предложить Алексу женскую помощь в преодолении неудач, то после таких слов ей оставалось только отступить, что она и сделала. Встала, застегнула блузку, застегнула халат, села на свое место и сказала серьезно, без каких-либо намеков на заигрывание.

— Все будет хорошо, Александр Николаевич, не убивайтесь вы так и не предпринимайте больше попыток. В конце концов, можно поставить протез. У меня был один кадр с протезом… Ой, прошу прощения.

— Я знаю про протезы, — вздохнул Алекс, внутренне содрогаясь от смеха, — но хочется ведь, чтобы все было бы естественно. Для меня это очень важно.

— Понимаю, — кивнула Тамара и заверила: — Все будет хорошо, Александр Николаевич. А насчет меня не беспокойтесь. Я — могила.

Разумеется, эта «могила» в тот же самый день растрепала всей поликлинике о печальных обстоятельствах доктора Бушмакина. Дамы, игриво стрелявшие в Алекса глазами во время его знакомства с коллективом, разом утратили к нему женский интерес. И слава Богу — так спокойнее. Женщин тоже можно понять, ведь в поликлинике, кроме Алекса, работало всего двое мужчин — уролог Сопов и хирург Бакланов. Тамара уже успела пожаловаться Алексу на то, что оба они не котируются как мужчины. Сопова кроме водки ничего не интересует, а Бакланова интересуют мужики, причем не какие-нибудь нежные юноши, а брутальные амбалы. «Хорошая компашка подобралась, — усмехался про себя Алекс, — алкаш, гей и импотент».

Прием пациентов, благодаря стараниям Тамары, которая руководила всем процессом и осуществляла «материальное обеспечение», то есть заполняла все бумажки, укладывался в рамки отведенного времени. Если пациентов было много, то Тамара проводила «оптимизацию» — собирала карты тех, кто пришел выписать рецепт или закрыть больничный, оформляла все, как надо, вплоть до краткой записи в амбулаторной карте, и давала на подпись Алексу. Ее руки сновали так проворно, что иногда Алексу казалось будто напротив него сидит многорукий индийский бог Шива. Не медсестра, а чистое золото, и к импотентам относится очень бережно. После «чистосердечного признания» Алекса Тамара не позволяла себе никаких фривольностей.

По домам приходилось ходить одному, без Тамары. У медсестер на участке свои задачи — уколы и тому подобное. Участок был компактный и «облифтованный», как выражался Кашурников, но, тем не менее, на вызов у Алекса в среднем уходило около сорока пяти минут и это при норме в полчаса, вместе с дорогой на вызов. И при этом он даром времени не терял, на вызовах не тормозил и не зависал, а все старался делать быстро. Но пока разденешься, пока вымоешь руки, пока выслушаешь, пока осмотришь, пока выпишешь рецепты, пока сделаешь запись на листочке, чтобы потом вклеить его в амбулаторную карту, пока ответишь на вопросы, пока наденешь куртку, пока дойдешь до следующей квартиры… При шести или семи вызовах (больше поначалу его не нагружали) Алекс проводил на участке не менее пяти часов и ужасался при мысли о том, что он будет делать во время эпидемии гриппа, если, конечно, до нее доработает. Коллеги говорили, что во время эпидемии приходится обслуживать по пятнадцать-шестнадцать вызовов в день. Это же представить невозможно, не то, чтобы сделать!

— Не берите в голову! — фыркнула Тамара, когда Алекс поделился с ней своими опасениями. — До эпидемии далеко, вы к тому времени втянетесь в работу и станете летать по вызовам как Дьяченко, со скоростью пять вызовов в час.

— Пять вызовов в час — это какая-то фантастика! — не поверил Алекс. — Опыт, конечно, великое дело, но не до такой степени.

— Не фантастика, а реальность, — возразила Тамара. — Вот я с вами на вызове ни разу не была, но могу сказать, что вы делаете. Вы приходите, снимаете курточку, возможно — надеваете бахилы, идете мыть руки, хорошенько их моете…

И так, слово за слово, она перечислила все, что делал Алекс, да так точно, будто рядом стояла.

— Да, я так и делаю, — подтвердил Алекс. — А как надо?

— Во-первых, прямо с порога спрашивать, что случилось, чтобы не тратить времени понапрасну, — зачастила Тамара. — И в конце, когда рекомендации даете, нужно одновременно одеваться. Во-вторых, ничего не повторять! Кто может понять, тот сразу поймет, а бестолковым повторять бесполезно, к тому же все и так все знают, а переспрашивают удовольствия ради, ведь для них каждый ваш приход — развлечение. Но вы не обязаны им дефицит общения компенсировать, пускай друг с дружкой общаются. В-третьих, руки на каждом вызове никто не моет, иначе кожа слезет. Мойте, когда это реально нужно или же когда проще вымыть, чем скандалить. А так просто скажите, что руки у вас чистые и топайте прямо в комнату. Ну, для блезира, можно влажной салфеткой обтереть, это гораздо быстрее, чем мыть. В-четвертых, как только перезнакомитесь с нашими льготниками, приучите их вызывать по подъездам…

— Это как? — не понял Алекс. — В подъезде им рецепты выписывать?

— Нет, — усмехнулась Тамара. — Пусть договариваются всем подъездом, они же все равно общаются, и сносят записки с перечнем лекарств, которые им нужны, кому-то одному, желательно тому, кто живет на низком этаже, так вам будет удобнее. Ну а вызов пусть каждый делает на себя, по отдельности. У вас пять вызовов в один подъезд, вы пришли в одну квартиру вместо пяти, навыписывали им всем рецептов и пошли дальше. Одним махом, как говорится, пятерых побивахом. Ну а вы за такую понятливость щедрость проя̀вите, не станете собачиться из-за лишней упаковки или придираться к показаниям. Короче говоря, уважь доктора — и будет тебе все, что хочешь. В разумных, конечно, пределах. Ну а если уж такой «депутат от льготников» проявит сознательность и придет в поликлинику при сделанном вызове на дом, то он принимается без очереди и с великим почетом — выписывают ему все, что левая нога пожелает…

Алекс в который уже раз порадовался тому, что сумел сохранить хорошие отношения со своей замечательной медсестрой. Не девушка, а золото, ума палата и кладезь ценных сведений. Умница-разумница.

— В-пятых, не пишите листочки на вызовах полностью, — продолжала умница-разумница. — Написали фамилию, номера рецептов или больничного — и все. Остальное пишите в поликлинике, перед приемом. Здесь удобнее и вообще так быстрее получается, попробуйте и убедитесь. А если вам нужно разделаться побыстрее, то говорите с порога, что тонометр у вас на прошлом вызове сломался. Сэкономите пять-семь минут, это ценно, а у них же все равно у всех есть тонометры, у некоторых даже по два…

Алекс намотал все наставления на несуществующий ус и со следующего дня начал перестраивать свою работу. Автоматизм выработался не сразу, но спустя неделю он обслужил (слово-то какое противное!) семь вызовов за два с половиной часа и был этому очень рад.

Прогресс наличествовал, внедрение продолжалось, впереди манили радужные перспективы, но в целом было как-то тускло, тухло и уныло. В Братске, где Алекс делал первые шаги в медицине, ему было страшно — а ну как обман раскроется? На «скорой» было не страшно, а просто беспокойно. В поликлинике же поводов для беспокойства не было, потому что умственная работа здесь отсутствовала напрочь. Девяносто пять процентов пациентов были «хрониками», лечившимися по давно установленным схемам. Остальные пять процентов обращались с несложными проблемами, вроде ОРВИ. Если же кто-то из пациентов реально озадачивал, то его можно было направить к какому-нибудь узкому специалисту или же к заведующей отделением, той нравилось, если участковые врачи обращались к ней за советом в сложных случаях, пусть даже случай был и несложный. Если что-то было непонятно на вызове, то с потолка брался первый подвернувшийся диагноз, подходящий для госпитализации. Но спокойствие не радовало.

— Ты какой-то скучный стал в последнее время, — сказала как-то Ольга, имея в виду отсутствие былого энтузиазма в постельных баталиях. — Такое впечатление, будто тебя поликлинические бабы заездили, а на мою долю достаются одни объедки.

— Нет, просто настроение плохое, — ответил Алекс. — У тебя бывало такое чувство, словно ты живешь не так, как должна была жить?

— Да я всю жизнь с этим чувством живу! — Ольга горько усмехнулась. — И в данный момент, между прочим, тоже.

— Это печально, — сказал Алекс, думая о своем.

— Печально, — согласилась Ольга. — А что делать?

Глава восьмая. Цирк идиотов

Алексу очень нравились еженедельные собрания, которые проводились по средам с часу до двух или до половины третьего. Другие врачи, считали эти собрания скучными и всячески старались их избегать, но для Алекса они были очень полезными. Сначала кто-нибудь из начальства разбирал косяки, допущенные сотрудниками за прошедшую неделю, и зачитывал новые приказы департамента и окружного управления. Приказы зачитывались не просто, а с комментариями, которые Алекс жадно впитывал. В отличие от коллег, для него все было ново и познавательно. Затем кто-то из специалистов делал короткий доклад на практическую тему, например — как не пропустить на вызове инфаркт, или как отличить одно инфекционное заболевание от другого. Алекс продолжал почитывать медицинскую литературу, но одно дело — читать учебник или статью, и совсем другое — послушать живого человека, которому можно задавать вопросы или попросить объяснить непонятное. Своими вопросами, которые часто выглядели по-детски наивными, Алекс сформировал у коллег не очень-то лестное мнение о себе и об Иркутском медицинском университете.

— Кто у вас курс инфекционных болезней читал в Иркутске? — громко спросила однажды во время собрания доктор Дьяченко. — Ветеринарный фельдшер или школьный учитель биологии?

Столь бесцеремонный наезд был вызван вопросом: «что такое „петехиальная сыпь“?»,[8] который Алекс задал инфекционисту Фединой. Федина улыбнулась, но ответила, а неугомонной Дьяченко обязательно нужно себя показать, с худшей стороны.

— Я, Софья Павловна, в универе учился несерьезно, — так же громко, для всех, ответил Алекс. — Раздолбайствовал, был такой грех. Теперь вот взялся за ум и наверстываю упущенное. Простите великодушно, если мой вопрос вас чем-то обидел.

Такой метод общения назывался «психологическим айкидо». Алекс прочел о нем в одной очень полезной книжке. Не надо спорить с оппонентом. Согласись с тем, что он сказал и нанеси свой удар так, чтобы сказанное оппонентом обратилось бы против него. Если человек сам во всеуслышанье признает, что знает недостаточно, то уесть его этим не получится. А уж «простите великодушно, если мой вопрос вас чем-то обидел» прозвучало как «тебе, дурында, какое дело?». Присутствовавшая на собрании главный врач поддержала Алекса.

— Спросить не стыдно, для того мы и собираемся, чтобы получать ответы на вопросы, — сказала она. — Стыдно не знать. Можно подумать, что Софья Павловна у нас все знает! А кто в прошлом году у пациентки сахарный диабет прозевал?

— Не прозевала я ничего, и вы это прекрасно знаете! — заорала Дьяченко, вставая. — Это дочка ее ненормальная поленилась мать к эндокринологу отвести и карту потеряла вдобавок! А я направляла!

В общем, веселое получилось собрание. И очень познавательное. Когда оно закончилось и Алекс вышел в коридор, там он наткнулся на поджидавшую его Дьяченко. Сердце тревожно сжалось в ожидании «продолжения банкета», но Дьяченко была настроена миролюбиво.

— А ты, оказывается, змей, — с усмешкой сказала она. — Да еще и Эльвиркин любимчик. С тобой лучше дружить…

Алекс опешил от неожиданности. Дьяченко, тем временем, ухватила его под руку, отвела в сторонку и зашептала на ухо:

— Слышал, как она меня, а? Год прошел, а все вспоминает, глаза колет. Эльвирка меня ненавидит, потому что я всегда правду в глаза режу. Если бы у нее амбулаторная карта была, она бы сожрала меня с потрохами. А карты нет — и доказательств нет. Говорю — направляла к эндокринологу, значит — направляла! Ты, Сашуля, если что, начинай с уничтожения документации. Нет улик — нет дела.

От подобной откровенности, а еще больше от «Сашули», Алекс опешил еще больше. С того дня у него установились с Дьяченко приятельские отношения, которым не препятствовала семнадцатилетняя разница в возрасте. Софья Павловна, которую Алекс поначалу считал вздорной дурой, оказалась грамотным врачом, и вообще умным человеком, только не очень сдержанным. Там, где все остальные молчали, ей непременно нужно было выступить, причем — в резкой форме.

Дьяченко работала в поликлинике двенадцатый год, три года из которых она провела на участке Алекса. От нее Алекс получил крайне ценную информацию — фамилии пациентов, с которыми «не стоило связываться», то есть не стоило с ними конфликтовать (себе дороже выйдет) и не стоило принимать от них презенты и, тем паче, деньги (сами дадут и сами же настучат начальству). Таких набралось две дюжины, причем, что интересно, половина нехороших пациентов жила в про̀клятом доме на Перовской улице. Кстати говоря, Софья Павловна, чуть ли не единственная из врачей поликлиники, верила в легенду и утверждала, что сама она, заходя в третий подъезд, сразу чувствовала сильную беспричинную тоску.

— Вот как будто кто-то меня ледяной рукой за сердце взял, — рассказывала она, — а как выйду — сразу отпустит.

Сам Алекс ничего такого не ощущал. Дом как дом, подъезд как подъезд, пациенты как пациенты. Однако именно в третьем подъезде про̀клятого дома Алекс нарвался на неприятность.

Все сразу пошло не так, как нужно. Вызывали в сто сорок вторую квартиру, которая находилась на последнем, двенадцатом этаже, к некоей гражданке Караваевой, двухтысячного года рождения. Повод стандартный — температура тридцать восемь градусов.

Лифт не работал. Алекс достал из кармана мобильный для того, чтобы позвонить Караваевой и узнать, стоит ли ему тащиться к ней на двенадцатый этаж пешком. Если у не обычное ОРВИ, то это будет ясно по голосу. Если ей не нужен больничный, то можно ограничиться телефонной консультацией. Впрочем, даже если и нужен, не обязательно заниматься «альпинизмом». Придет на прием, покажет паспорт и ей выпишут больничный с сегодняшнего дня. Но потом Алекс вспомнил, что в этой же квартире живет бабка Горина, входившая в перечень нехороших пациентов. Бабка и впрямь была неприятная (Алексу уже довелось у нее побывать) — цеплялась к каждому слову и пыталась качать права, напирая на свое ветеранство и вторую группу инвалидности. «Не иначе, как эта Караваева внучка Гориной или, может, жена внука», — подумал Алекс и стал подниматься по лестнице.

Дверь открыла бабка Горина и сразу же попыталась увести Алекса в свою комнату, для того, чтобы он измерил ей давление. Но Алекс твердо сказал, что он занимается только теми, на кого оформлен вызов. Нечего баловать — а то ведь начнут в подъездах караулить и умолять «зайти на минуточку». Горина насупилась и замахала рукой в сторону дальней двери.

— Тогда туда, туда ступайте, к племяннице моей, она чего-то с утра заболела, не иначе как в больницу ей нужно…

— А племянница здесь прописана? — осведомился Алекс, уже успевший усвоить, что «племянниками» и «племянницами» в Москве часто называют нелегальных квартирантов.

— Она временно прикреплена к нашей поликлинике, как проживающая у меня, — ответила Горина. — У нее бумажка есть. А так-то она в Тверской области прописана. Да вы ступайте к ней, раз на нее вызов, не теряйте со мной времени!

Ведьмы — они такие, не могут без колкостей.

Алекс сначала прошел в ванную комнату и тщательно вымыл руки, чтобы не давать Гориной повода для кляузы. Разумеется, полотенца ему не предложили, пришлось вытереть руки носовым платком. Но и он тоже не отказал себе в маленьком удовольствии — войдя в комнату «племянницы» закрыл дверь перед самым носом бабки Гориной. Если так хочется, то подслушивай у двери, а в комнате тебе делать нечего.

На диване, закинув ногу на ногу, сидела упитанная блондинка в просвечивающем розовом халатике, надетом на голое тело. Халатик нисколько не скрывал ее прелестей, а напротив — подчеркивал их. Взгляд у девушки был томным и слегка настороженным. На журнальном столике, стоявшем возле дивана, лежали веером три новенькие тысячные купюры. «Нужен больничный. Оплата натурой или деньгами», расшифровал эту мизансцену Алекс.

Немного ошибся — гражданка Караваева желала госпитализироваться.

— У меня си-и-ильно болит спина, — сказала она ровным спокойным голосом, в котором не было ни капли страдания. — Наверное это почки. Положите меня в больницу, а то дома я боюсь умереть. Желательно в хорошую, а не в какой-нибудь гадюшник.

Болезни почек Алекс научился диагностировать еще на «скорой». Попросив пациентку встать и повернуться к нему спиной, он постучал по ее пояснице кулаком. Пациентка ни ойкнула, ни вздрогнула и вообще никак не показала, что ей было больно. Крови в моче она не замечала и лицо у нее не отекало. Температура, к слову будь сказано, оказалась нормальной. Боль в пояснице может исходить и от ущемленных нервов, поэтому Алекс попросил пациентку наклониться вперед и коснуться кончиками пальцев пола. Это тоже не вызвало у нее никаких неприятных ощущений.

— А почему вообще вы подумали про почки? — спросил Алекс, закончив осмотр. — Раньше были проблемы? Какой диагноз выставляли?

— Диагноза я не помню, но мама говорила, что у меня в детстве были проблемы с почками. А маме-то лучше знать.

— Не знаю, что там было в детстве, но сейчас вы производите впечатление полностью здорового человека, — сказал Алекс. — Госпитализация вам не требуется.

— Ну вы-то должны знать, что полностью здоровых людей не бывает! — возразила пациентка, оказавшаяся симулянткой. — Здоровье — это незнание своих болезней. Сейчас даже в молодом возрасте все чем-нибудь да болеют.

— У нас сейчас идет разговор не обо всех, а конкретно о вас! — строго сказал Алекс. — Давайте не будем разводить все эти пустопорожние разговоры. У вас я не вижу симптомов, которые могли бы стать основанием для госпитализации. Я вообще никаких симптомов не вижу!

Девица уселась на диван, снова закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди и с вызовом спросила:

— Вам что, трудно направление выписать? Я вас отблагодарю!

— Направление мне выписать не трудно, — Алекс начал раздражаться. — Но что это даст? Приедет «скорая», увидит, что у вас нет никаких показаний для госпитализации, и оставит вас дома. Да еще и моему начальству нажалуется за то, что я необоснованно «дернул» бригаду. Направление ничего не решает, решает ваше состояние!

— Я сама поеду в больницу!

— И что? Вы думаете, что покажете направление и вас сразу отведут в палату? Нет! Вас будут осматривать в приемном отделении и если не найдут показаний для госпитализации, то развернут обратно.

— Показания будут! Вы только направление дайте! Я прикреплена к вашей поликлинике и вы не имеете права отказывать мне в медицинской помощи!

«Психиатр тебе должен помощь оказывать!», подумал Алекс, но вслух, разумеется, этого не сказал.

— Я вам в помощи не отказываю, — сказал он. — Я отказываю в госпитализации, потому что не вижу для нее никаких оснований. А продажей направлений я не занимаюсь. Если вы не согласны с моим решением, то можете прямо сейчас идти в поликлинику к заведующей отделением или к кому-то из заместителей главного врача. Может они смогут найти то, чего не нашел я?

— Я умираю, а вы отправляете меня в поликлинику?! — взвилась девица. — Хорош врач!

Она еще что-то кричала, но Алекс уже не слушал. Открыв дверь, он быстро прошел по коридору, схватил с вешалки свою куртку, выскочил на лестничную площадку и стал быстро, чуть ли не бегом, спускаться вниз. Девушка была явно не в себе. Вдруг, чего доброго, побежит за ним и устроит скандал в подъезде? Или и того хуже — набросится?

Прием в тот день у Алекса был вечерний, с шестнадцати до двадцати часов. Он рассказал Тамаре о странном вызове и спросил, зачем абсолютно здоровой кобыле могла понадобиться госпитализация. Ладно — больничный взять, чтобы оправдать прогул, но в больницу зачем ложиться?

— Да все просто, как дважды два! — не раздумывая ответила Тамара. — Набедокурила чего-то и решила отсидеться в больничке. Люди странные, думают, что в больнице их арестовать не могут. Еще как могут! При желании — даже в реанимации арестуют. Или, возможно, у нее сегодня явка в суд была назначена, а ей туда идти не хотелось. Не берите в голову, Александр Николаевич, таких долбанутых пол-Москвы.

На следующий день, посреди приема, который на этот раз был утренним, Алекса вызвала к себе заведующая отделением. Глядела строго, заперла за Алексом дверь на ключ, чтобы не мешали разговору, усадила напротив себя, на то место, где по идее должна была бы сидеть медсестра, и попросила рассказать ей про вчерашний вызов на Перовскую тридцать девять, строение три, квартира сто сорок два.

«Все-таки нажаловалась, курва этакая», подумал Алекс и рассказал все подробно.

— То есть вы утверждаете, что она была практически здорова? — уточнила заведующая, когда он закончил.

— Да, утверждаю! — кивнул Алекс. — Я и запись в карту сделал. В регистратуре карты не было, так я попросил завести дубликат.

— Вот совсем-совсем здорова? — заведующая нехорошо прищурилась.

— А в чем дело, Раиса Макаровна? — вопросом на вопрос ответил Алекс. — Она пожаловалась? Так пригласите ее и осмотрите!

— Я без вас разберусь, что мне нужно делать! — заведующая хлопнула ладонью по столу. — Имейте в виду, Александр Николаевич, что я все могу понять и простить, начиная с неграмотности и заканчивая халатностью. Но я не выношу, когда мне врут в глаза! А вы мне сейчас врете самым наглым образом!

— Вот честное слово — не вру! — растерялся Алекс. — Все так и было, Раиса Макаровна. Можете у бабки Гориной спросить, она подтвердит.

— Представьте — я ей звонила, — сверкнула глазами Раиса Макаровна. — Она сказала, что вы ее родственницу не положили, а после вас «скорая» приехала и забрала ее в стационар.

— Не знаю, что и сказать, — Алекс развел руками. — Значит, она договорилась со «скорой». Или Горина врет. Почему вы ей верите, а мне — нет?

— Я Гориной особо не верю, — усмехнулась заведующая. — Она и соврет — недорого возьмет. Говорит, что родственница, а сама в именах путается, то Валюшей ее называет, то Надюшей. Но я верю коллегам, в частности — заведующей шестнадцатой подстанцией скорой помощи и заведующей шестым реанимационным отделением пятнадцатой больницы. Знаете, что я сегодня узнала? Заведующая подстанцией сообщила, что вчера ее бригада забрала с этого адреса молодую женщину в тяжелейшем состоянии, практически в коматозном, с выраженными отеками. Предположительный диагноз — опухоль почки. Угадайте, как ее зовут? Караваева Надежда Вячеславовна, двухтысячного года рождения. Караваеву госпитализировали в шестое реанимационное отделение «пятнашки». Я туда звонила, разговаривала с дежурным врачом и заведующей. Мне сказали, что состояние крайне тяжелое и очень удивились, что участковый врач мог оставить такую больную дома. Вот кому мне верить, а? Вам или им?

— Ну может там что-то такое ураганное произошло… — вслух подумал Алекс, совершенно не понимавший, что могло случиться с гражданкой Караваевой. — Может ее Горина отравила?

— Это наглость у вас ураганная, Александр Николаевич, — вздохнула заведующая отделением. — Я вас к стенке приперла, а вы все равно стоите на своем. Знаете, я хотела помочь вам выбраться из этой неприятной ситуации с наименьшими потерями. Я всегда стараюсь защитить своих сотрудников, даже в тех случаях, когда они кругом неправы. Но ваше поведение настолько возмутительно, что я вас спасать не стану! Получите, что заслужили, по полной программе. Возможно, что и до суда дело дойдет! Что вы на меня так смотрите? Не знали, об уголовной ответственности за халатность? Или, наконец-то, решили рассказать правду?

— Вот думайте, что хотите, но я правду уже рассказал! — ответил Алекс, собирая самообладание в кулак. — Я был на вызове в четырнадцать часов и видел совершенно здоровую гражданку Караваеву, которая была в полном здравии и сознании. В таком состоянии я ее оставил. А что дальше было — не мое дело. Я на следующий вызов пошел.

— Если будете так вести себя на суде, то получите реальный срок вместо условного, — предупредила заведующая. — Идите работать, мне вам больше сказать нечего.

Закончив прием, Алекс заглянул к Дьяченко, которая тоже закончила принимать пациентов и собиралась на вызовы. Хотелось посоветоваться и получить какое-то понимание ситуации. Выслушав Алекса, Софья Павловна дождалась, пока ее медсестра Люба выйдет из кабинета со стопкой амбулаторных карт, а затем спросила:

— Сашуль, а почему ты ее госпитализировать не хотел? Конфликт у вас был?

— И ты туда же! — простонал Алекс, закатывая глаза. — Я ее не госпитализировал, потому что она была здорова! Здо-ро-ва! Как корова!

— Не ори на меня! — обиделась Дьяченко. — Я не первый год работаю и прекрасно знаю свое дело! Это отек Квинке может развиваться молниеносно, но не опухолевой процесс. Не делай, пожалуйста, из меня дуру! Или, может, ты под веществами был?

Алекс встал и молча вышел в коридор, где в него сразу же вцепилась Мальвина. В ее кабинете все повторилось заново.

— Я догадываюсь о том, на что вы рассчитываете, — сказала Мальвина на прощанье. — Вы думаете, что родственники могут и не написать на вас жалобу. Авось пронесет, такая у вас надежда. Но вы по неопытности не понимаете того, что случай смерти от онкологии молодой женщины, пусть даже и временно прикрепленной к нашей поликлинике, обязательно будет разбираться. Так что последствия не заставят себя долго ждать. Готовьтесь!

Вечером Алекс напился в стельку. Сначала водка совсем него не брала, было такое ощущение, будто он пьет воду. Голова оставалась ясной, а настроение поганым. В голове свербела одна-единственная мысль: «Какого хрена ты, буратина, захотел стать врачом?». Ничего хорошего за время работы врачом пока еще не было, зато плохого — хоть отбавляй. А что, если так будет всегда? Может, это только со стороны кажется, что в медицине медом намазано и сахаром посыпано…

Потом вдруг опьянение накатило теплой убаюкивающей волной. «В крайнем случае вернусь в ювелиры», подумал Алекс и заснул прямо в кресле. Человеку, пребывающему в состоянии крайнего душевного смятения, положено видеть кошмарные сны, но Алексу приснилось, будто он ловит удочкой рыбу где-то на Байкале. От бескрайней водной глади веет прохладой, солнце светит ярко, где-то чирикают птички… Короче говоря — полная благодать.

С утра Алекса посетило пораженческое желание немедленно уволиться из поликлиники и перекоробиться обратно в ювелиры. Будет он единственным на всю Россию ювелиром с высшим медицинским образованием и ординатурой — ха-ха-ха! Взять себя в руки помогли холодный душ и сеанс самовнушения. Как следует отругав себя за малодушие, Алекс выпил подряд три чашки кофе и отправился делать вызовы. Было желание зайти к бабке Гориной для того, чтобы прояснить ситуацию, но Алекс благоразумно удержался от этого — чего доброго обвинят в том, что он терроризирует пациентов.

Придя в поликлинику, Алекс узнал от Раисы Макаровны, что Караваева сегодня утром умерла в реанимационном отделении.

— И что теперь будет? — обреченно спросил он.

— Сначала будет вскрытие, — ответила заведующая отделением, — а затем — разбирательство.

Что ж — чему бывать, того не миновать.

— Раиса с Мальвиной перес…лись со страху, — сообщила Тамара. — Им же тоже нагорит за компанию с вами, как ответственному начальству. У них, ведь, уже все по нотам было расписано — Мальвина должна была осенью уйти главврачом в Ново-Косино, а Раиса метила на ее место. Но если сейчас они огребут по выговору, то мечты так и останутся мечтами. Александр Николаевич, вы хотя бы мне расскажите — что там на самом деле произошло? А то я просто голову сломала…

— Я уже устал рассказывать всем одно и то же! — рявкнул Алекс. — Такое ощущение, будто я попал в цирк идиотов!

— А почему «будто»? — деланно удивилась Тамара. — Это и есть цирк идиотов, вы разве не знали? Кругом одни идиоты и клоуны.

Цирк Алекс никогда не любил и не понимал, что в нем может быть интересного. Трюки его не впечатляли, шутки клоунов казались плоскими и несмешными, а дрессированных зверей было искренне жаль. Если мама предлагала сыну пойти в цирк, то сын отвечал: «Давай лучше в кино!».

Глава девятая. Маньяк-насильник

Заведующая отделением взялась за доктора Бушмакина основательно. В дни вечернего приема Алексу приходилось отчитываться за каждый из вчерашних и сегодняшних вызовов. На что жаловался пациент, что выявлено при осмотре, что назначено. С одной стороны, эти разборы были полезны, поскольку давали кое-какие полезные знания. «Знала бы ты, грымза тощая, что я ни дня в универе не учился и в ординатуре тоже!», тихо злорадствовал Алекс, когда заведующая начинала его поучать. А чего поучать? Пришел на дом к давно известному, обследованному вдоль и поперек «хронику» и выписал ему то же самое, что выписывали месяц, год и пять лет назад. Какие тут могут быть «основания»? Как объяснить, почему ты выписал именно этот препарат? Нет, Алекс мог объяснить: «выписал, потому что пациент постоянно принимает этот препарат и чувствует себя удовлетворительно». Но Раису Макаровну такое объяснение не удовлетворяло. Услышав его в первый раз, она начала вещать о том, что в медицине ничего не делается по шаблону, что участковый врач — это не автомат для выписки рецептов, и что каждое назначение должно быть осмысленным…

Ага — не по шаблону! Да все вообще, и в стационаре, и на «скорой», и в поликлинике делается только по шаблону! Есть утвержденные вышестоящими органами рекомендации, по ним и работаем.

Ага — не автомат для выписки рецептов! Самый настоящий автомат и есть! Собственно, вся работа участкового врача и заключается в выписке рецептов, справок и направлений. Даже непонятно, зачем для этого нужен врач, специалист с высшим образованием. Вполне и медсестра справится. На третьей неделе работы участковым врачом Алекс, не имевший никакого образования, кроме среднего школьного, полностью освоился и работал не хуже своих коллег, ну разве что чуть помедленнее «молниеносной» Дьяченко.

Ага — осмысленным! Если осмысливать каждое назначение, то на прием одного пациента в поликлинике будешь тратить минут сорок, а на дому — около часа. Это доктор Хаус может все осмысливать, потому что у него всего один пациент и табун ассистентов. Но то — в кино. А в реальной жизни участковому врачу в час положено принять пять пациентов или же обслужить двоих на дому. Двенадцать минут на прием и тридцать на вызов, считая дорогу. Чего тут можно осмыслить? Успеть бы все написать! А если приходится работать не только за себя, но и за кого-то из заболевших коллег, то время приема одного пациента ужимается до пяти-семи минут, а на дому проводишь не более десяти минут вместе с раздеванием и одеванием.

Но ничего не поделаешь — приходилось соглашаться с заведующей отделением, потому что начальство всегда право. Алекс на ходу выдумывал причины, побудившие его назначить именно этот препарат и всегда попадал точно в цель. Навострился уже, освоился, вошел в колею… Как-никак уже почти два года в медицине. Спасало и то, что Раиса Макаровна не отличалась ни умом, ни глубокими познаниями в медицине. Единственное, что она умела, так это работать с отчетностью. Все бумажки у нее были в ажуре и цифры в них значились самые правильные. Доктор Дьяченко объяснила Алексу, что все отчеты составляются «от балды» и не имеют ничего общего с реальностью.

— Никто там наверху не будет проверять, как была получена цифра, если эта цифра правильная, то есть такая, которую начальство может спокойно включить в свой отчет. Тут, главное, не наглеть, не рисовать очень уж замечательные цифры, потому что все идеальное вызывает недоверие. И всегда нужно показывать прогресс. Цифры этого года должны быть немножечко лучше цифр прошлого года. А сколько человек на самом деле прошло диспансеризацию или же на сколько реально выросла смертность никого не интересует. Копаются и выясняют только в том случае, когда нужно снять главного врача.

Неделя напряженного ожидания неприятностей прошла без новостей. Потянулась другая. Алекс уже привык жить под этим дамокловым мечом, притерпелся и уже не особенно расстраивался по поводу того, что снова пострадает без вины. Странно, но никто из врачей пятнадцатой больницы не позвонил в поликлинику для того, чтобы сообщить результат вскрытия Караваевой. И никакой грозной бумаги не пришло, ни из больницы, ни из окружного управления.

— Твое счастье, Сашуля, — говорила Дьяченко. — Закрутились и забыли, такое бывает. А Эльвирка с Раиской не дуры, чтобы справки наводить. Нечего будить лихо, пока оно тихо. Авось и пронесет. А ты молодец, скажу я тебе. Держишься своей версии, как молодогвардеец на допросе. Оно и правильно. Чистосердечное признание облегчает душу, но увеличивает наказание. Но только мне уж, по дружбе, на ушко шепни — что там было на самом деле?

— Я уже рассказывал! Если у тебя с памятью плохо, ноотропильчик[9] пей! — огрызался Алекс.

Сам он голову сломал, выстраивая версии произошедшего. Прикинув и так, и эдак, и всяко-разно пришел к выводу, что произошла какая-то ошибка. Караваева — не такая уж и редкая фамилия. Не Смирнова, конечно, но и не Доливо-Добровольская… Вполне может случиться так, что одна и та же скоропомощная бригада за смену побывала у двоих пациенток по фамилии Караваева — известной Алексу симулянтки и како-то реально тяжело больной девушки. При запарке карты вызовов пишутся не сразу, а когда до них дойдут руки — в машине, или на подстанции. По ошибке врач описал эту Караваеву, как ту, а ту — как эту… В результате получилась такая «катавасия». А может все было и проще — врач перепутал двух пациенток с разными фамилиями, такое же тоже может быть. И замотаться человек может, и выпить на дежурстве, и веществами какими-нибудь злоупотребить… Сдал Иванову в реанимацию как Караваеву, так и в карте вызова записал, а ведь у пациентов, находящихся в тяжелом состоянии, такие ошибки раскрываются не сразу. Лежит девчонка в полной отключке и не может сказать: «Я Иванова, а не Караваева»… Как-то так.

Оказавшись на вызове в третьем подъезде про̀клятого дома, Алекс узнал, что прошлой ночью бабку Горину увезла «скорая».

— На носилках к машине несли, я в окно видела, — рассказала пациентка. — Явно что-то серьезное.

«Ну раз этой ведьмы дома нет, то можно и зайти», подумал Алекс, однако дверь ему не открыли. То ли дома никого не было, то ли Караваева не хотела с ним общаться.

Согласно закону парных случаев, а, если точнее, то закону парных подлянок, в нехорошем третьем подъезде Алекс напоролся еще на одну наглую симулянтку, только жила она на втором этаже и была на год моложе Караваевой.

Повод к вызову был тот же — высокая температура. Пациентка по фамилии Яснецкая с порога дохнула на Алекса таким мощным выхлопом, что ему сразу же все стало ясно. «Декорации» также свидетельствовали о том, что высокой температурой тут и не пахнет. Девушка привела его в гостиную, где не было ни градусника, ни чашки с чаем или горячим молоком, ни каких-либо лекарств, ни одеяла на диване. Только на столе лежал паспорт, явно приготовленный для выписки больничного или справки. Футболка на девушке была абсолютно сухой, а волосы — чуть влажными, не высохшими до конца после мытья. Интересно, как это можно не потеть при высокой температуре, и кто в таком состоянии моет голову? Сухие кожные покровы, нормальный розовый цвет слизистой оболочки глотки, а также отсутствие заложенности носа и хрипов в легких, входили в противоречие с жаром, насморком и кашлем на которые жаловалась пациентка. Алекс, уже усвоивший многие коварные уловки врачей, попросил градусник. Девушка заметалась по комнате, но градусника не нашла. Демонстрируя слабость, она рухнула в кресло, прижала тыльную сторону левой ладони ко лбу и сказала, что не помнит, куда она дела градусник, потому что ей было очень плохо.

— Я понимаю, — кивнул Алекс. — Столько выпить и чтобы плохо не было…

— А почему вы решили, что я пила?! — вскинулась пациентка. — Я вам ничего такого не говорила! Или вы где-то видите бутылки?! Что за намеки?!

— Выхлоп от вас густой, — по-простому сказал Алекс. — От чая или колы такого не бывает.

— А может я горло полоскала перцовкой?! Для дезинфекции!

— Скорее не полоскали, а промывали, — уточнил Алекс.

Он был настроен благодушно. Ну, не рассчитала девушка, перепила чуток и сегодня прогуливает работу или учебу. С кем не бывает? Правда, симулировать нужно качественнее — вести доктора к разобранной постели и чтобы на тумбочке присутствовало все, что положено — градусник, чашка с чаем, упаковка аспирина… Ну и футболочку можно слегка водой спрыснуть, а выхлоп чем-то мятным зажевать. Но это уже частности, а главное в том, что мир не перевернется, если гражданка Яснецкая три дня профилонит на законных основаниях, имея больничный или справку. Тем более, что девушка симпатичная — высокая, изящная, большеглазая… Таким труднее отказывать.

Но симпатичная девушка вдруг повела себя самым что ни на есть несимпатичным образом.

— Да какая вам разница, как я полоскала горло?!! — заорала она, вскочив на ноги. — Что вы из себя строите?!! Кто вы такой?!! Участковый докторишка!!! Вы никто и зовут вас никак!!! Если я говорю, что болею, значит так оно и есть!!! Или вы справки не даете пока вам ручку не позолотят?!!

Разумеется, желание идти навстречу симулянтке сразу же пропало.

— Успокойтесь! — рявкнул Алекс, на всякий случай отступая к дверям. — Ничего мне от вас не нужно и оскорблять себя я не позволю! Потрудитесь разговаривать вежливо, иначе я просто уйду!

Собственно, ему же пора было уходить. Расспросил-осмотрел, никакой справки ей при таком поведении не будет, разве что от психиатра, а записать осмотр можно в поликлинике, как обычно.

— Идите! — неожиданно тихо, но при том с прежней яростью сказала Яснецкая. — А я разорву на себе футболку, выскочу следом и стану орать на весь подъезд, что вы хотели меня изнасиловать! Посмотрим, далеко ли вы уйдете и долго ли еще проработаете в поликлинике…

«Вот только этого мне не хватало для полного счастья, — обреченно подумал Алекс, глядя на эту гадюку в женском обличье. — Ведь не отмоюсь и никому ничего не докажу… Вылечу из поликлиники с такой репутацией, что даже санитаром никуда не возьмут. Это в лучшем случае, а то ведь и дело заведут, если она заявление напишет… Вот же сука!».

— Ну что же вы встали? — усмехнулась Яснецкая. — Идите…

Обеими руками она оттянула книзу ворот футболки, словно готовясь ее разорвать… Алексу очень хотелось заехать кулаком по ее ухмыляющейся физиономии, заехать так, чтобы эта тварь кровью бы умылась и зубы с полу собирала. Но пришлось сесть за стол и выписать Алене Викторовне Яснецкой, студентке Российского государственного гуманитарного университета справку о временной нетрудоспособности по форме 095-у. От волнения Алекс пропустил одну букву «н» в слове «государственный», на что ему сразу же указали в хамской форме. Почерк у Алекса был размашистый, так что он просто переделал одну широкую букву «н» в две узкие.

— А почему только на три дня? — удивилась наглая особа.

— А на сколько вы хотели? — ехидно поинтересовался Алекс.

— А если я снова вызову в пятницу?

— Ваше право, — ответил Алекс, подумав о том, что он передаст этот вызов Дьяченко с соответствующими комментариями.

Ощущение было таким, будто его вымазали в дерьме. Больнее всего задели слова «участковый докторишка». А сама ты кто? «Гуманитарка» недоделанная. Небось только и умеешь, что переливать из пустого в порожнее, да оскорблять-шантажировать.

Нет, из поликлиники однозначно нужно было сваливать поскорее. Только вот куда? Шансов было ноль и полное отсутствие. Никакими полезными связями Алекс пока не обзавелся, да и что полезного тут можно найти, если приходится иметь дело только с бабками да хамками? Полезные люди обслуживаются разными ведомственными поликлиниками, но туда просто так не берут. Дьяченко рассказывала, как она, врач со стажем и высшей категорией, пыталась устроиться в поликлинику Управления делами Президента. Ее рекомендовала подруга, работавшая там окулистом. И что же? Не взяли, а почему именно объяснять не стали.

Скажи кто Алексу, что тем самым шансом, которого он так жаждал, окажется гражданка Яснецкая, Алекс ни за что бы в это не поверил.

— Ну ты и лопух, Сашуля! — удивилась Дьяченко, когда Алекс рассказал ей о том, как его шантажировали. — У тебя что — диктофона в мобиле нет? Как только видишь, что разговор на вызове сворачивает не туда, сразу же включай диктофон, а то и снимай на камеру. В случае чего, будет тебе оправдание. А вообще-то будь готов ко всему. У нас доктор Подвысоцкая работала, так ее одна бабка в краже золотых сережек обвинила. Подвысоцкая за дверь, а бабка — в милицию звонить. Так бедную женщину прямо на приеме арестовали, обыскали и увезли в отделение, где четыре часа убеждали признаться в том, чего она не делала. Представляешь, какой позор? Полные коридоры народа, а врача в наручниках два опера ведут. Она, бедная, уволилась сразу же, теперь в Кузьминках работает.

— На «скорой» проще, — подумал вслух Алекс. — Там в бригаде обычно два человека плюс водитель. Есть свидетели, если что…

— Там свои трудности, — перебила Дьяченко. — Если ты хочешь работать спокойно и иметь много уважения, то иди в «узисты» или в рентгенологи. Посмотрел, записал и «адью-мармадью, пригласите следующего». Красота! Подкатись к Эльвирке. У нее как раз день рождения скоро, подари ей парфюм хороший (я тебе напишу, что именно она любит) и скажи, что хочешь работать на аппарате. Посмотрим, что она тебе ответит.

— Лучше в «узисты», — сказал Алекс. — Там облучения нет.

— Ну ты рассуждаешь как дворник! — Дьяченко удивленно посмотрела на него. — Разве у рентгенолога есть, где облучаться? Он же снимки не делает, а только их описывает. Вам что, в институте не объясняли разницу между рентгенологом и рентгентехником?

— Я же не знаю, какая ситуация в Москве с рентгентехниками, — вывернулся Алекс. — У нас в Братске их не хватало, рентгенологам самим приходилось делать снимки.

— А техники куда подевались?

— В Китай уехали, — на ходу сочинял Алекс. — Там больше платят, и технику не нужно врачебную лицензию получать, которую не дают без сдачи экзамена по китайскому языку…

— Вот уж не подумала бы, что в Китае выгоднее работать, чем у нас! — хмыкнула Дьяченко.

— Я деталей не знаю и сам никогда в Китае не был, — Алекс поспешил закрыть скользкую тему. — Как говорится, за что купил, за то и продаю. Но могу точно сказать, что в первой больнице города Братска, где я работал, рентгентехников не было. Ни одного.

— Скучаешь, небось, по родным местам? — прищурилась Дьяченко. — Я заметила, что, когда ты про Братск вспоминаешь, у тебя выражение лица меняется.

— Нет, не скучаю, — честно ответил Алекс. — Скучают же не по местам, а по людям. А у меня там никого не осталось.

Он действительно не скучал по Братску. Уехал и как отрезало. Единственное, по чему скучал иногда, так это по ювелирному ремеслу. Хотелось взять и сделать какое-нибудь украшение, да так, чтобы все ахнули. Доктор Бушмакин хотел получать такое же удовлетворение от своей работы, какое получал ювелир Бушмакин, но чего не было, того не было.

Глава десятая. Воскресшая из мертвых и раскаявшаяся грешница

Гражданку Караваеву Алекс встретил на улице возле про̀клятого дома. Дело было в четверг, ровно через две недели после того, как она умерла в реанимационном отделении пятнадцатой больницы. Алекс закончил с вызовами и топал к метро, а Караваева шла ему навстречу. Когда он ее увидел, первой мыслью было: «как же похожа», а присмотрелся и понял, что это она и есть.

Алекс думал, что Караваева будет вести себя так же нагло, как и прежде, возможно даже станет звать на помощь, но ошибся. Караваева выглядела смущенной, убежать не пыталась и не возражала против того, чтобы зайти в кафе и поговорить. Против того, что их разговор будет сниматься на камеру, она тоже не возражала.

Алекс повел себя как заправский журналист или полицейский. Первым делом он попросил Караваеву назваться и сообщить, где она проживает. После этого он попросил объяснить, как могло получиться так, что она разгуливает по улицам спустя две недели после своей смерти.

— Умерла не я, а моя двоюродная сестра Надежда, я только вчера с похорон вернулась, — монотонно рассказывала Караваева, глядя на чашку с эспрессо, заказанного Алексом для того, чтобы оправдать заход в кафе. — Я сама из города Грайворона Белгородской области, а теткина семья живет в Писаревке. Это рядом, десять километров с хвостиком, но уже Украина, Сумская область. Полтора года назад у Нади обнаружили опухоль левой почки, злокачественную. У них там с медициной совсем плохо, ее практически не лечили, а состояние все ухудшалось и ухудшалось. Поэтому мы решили, что лучше будет положить Надю в московскую больницу, но ведь иностранцев туда не берут. А я уже третий год в Москве живу, у меня и регистрация есть, временная, и медицинский полис. С моими документами Надю бы положили без проблем…

— Насколько мне известно, — перебил Алекс, — ваша сестра была в таком тяжелом состоянии, что ее госпитализировали в реанимационное отделение. Для госпитализации по жизненным показаниям полис и российское гражданство не требуются, кладут всех. Вам не нужно было затевать всю эту историю с обманом…

— Так моя квартирная хозяйка посоветовала, Вера Ефимовна. Она сказала, что онкологических по «скорой» в больницы не кладут, разворачивают обратно. Нужно договариваться, а на это у нас времени не было. Надю отец на машине из Писаревки привез и этот переезд ее совсем доконал. Тогда Вера Ефимовнасказала, что нужно взять направление из поликлиники и научила меня, что говорить врачу, только я не смогла все убедительно изобразить…

— Ваша Вера Ефимовна просто старая дура! — со злостью сказал Алекс, обещая себе при первой же возможности сказать бабке Гориной пару ласковых слов (и пусть она потом жалуется). — Советует хрен знает что, лишь бы посоветовать! А вы тоже хороши, нашли кого слушать!

— Ну а кого мне было слушать? — всхлипнула Караваева. — У меня в медицинском мире знакомств нет. Мне звонят, говорят: «Валентина, Надя умирает, надо что-то делать, помоги!», вот я и сделала, что могла.

Алекс выключил видеозапись, убрал мобильник в карман куртки, махнул рукой официантке и попросил принести две рюмки коньяка. Собеседнице это явно бы не помешало, да и ему самому тоже — очень уж он разволновался, встретив Караваеву. Все, что скопилось в душе за две недели, вдруг начало бурлить.

— Я вам, Валентина, хочу дать совет, — мягко начал он. — Если вы не знаете, что нужно делать, то советуйтесь со специалистами, а не с разным дурачьем. Пришли бы ко мне, да обрисовали бы ситуацию… Разве бы я вам не помог? Мы же люди, а не звери какие-нибудь.

— А когда приехала «скорая» Вера Ефимовна при них ляпнула, что поликлиника отказалась лечить Надю, — продолжила Караваева, никак не отреагировав на совет. — Мол и в больницу класть не хотят, и дома никакого лечения не проводят. Я ее спрашиваю тихонечко: «зачем вы так говорите?». А она мне: «для того, чтобы „скорая“ точно ее забрала»…

Алекс снова достал мобилу и попросил повторить сказанное.

На следующее утро он пришел в поликлинику в половине восьмого. Раиса Макаровна уже была на месте. В те дни, когда отделение принимало утром, она приходила ни свет, ни заря для того, чтобы в спокойной обстановке поработать с документацией. А в дни вечернего приема задерживалась после восьми вечера к великому недовольству охранника, которому хотелось поскорее всех выпроводить, запереть двери и культурно отдохнуть с поллитровочкой.

Просмотрев запись, Раиса Макаровна схватилась за голову в прямом смысле слова. Затем она потащила Алекса к Мальвине, которая тоже приходила на работу рано.

— Можете скопировать это видео? — попросила Мальвина. — Я его заведующей шестнадцатой подстанцией покажу при случае. И скажу, что, прежде чем поликлинику грязью поливать, нужно своих сотрудников научить внимательно смотреть документы при госпитализации.

Алекс молча протянул ей флешку с файлом. Он предвидел подобную просьбу и потому накануне вечером перегнал файл на носитель, с которого его удобнее копировать.

Раиса Макаровна повела себя очень достойно. В присутствии Мальвины она попросила у Алекса прощения за то, что не верила ему и, как она выразилась, «сверлила мозг нотациями». Алекс великодушно ответил, что и он бы на месте Раисы Макаровны повел бы себя точно так же. Ну какой здравомыслящий человек мог предположить такое?

Сотрудникам отделения Алекс показал «интересное кино» в своем кабинете. Реакция была однотипной — ну кто же мог подумать?

Когда настроение хорошее, то и дело спорится. Пациентов в тот день было много, но последний ушел за полчаса до окончания приема. Однако время полагалось высиживать «от звонка до звонка», бывало, что и за пять минут до конца приема приходили со срочными проблемами. Алекс заварил себе крепкого чаю, достал из ящика стола последний номер «Альманаха клинической медицины», который выписывала поликлиника, и стал его просматривать. Он ничего не понимал, разве что смысл отдельных фраз, но само чтение серьезного медицинского журнала на глазах у Тамары и у тех, кто мог войти в кабинет, работало на престиж доктора Бушмакина. Время от времени Алекс выписывал в блокнот слова, значение которых собирался узнать на досуге. Со стороны это выглядело очень импозантно — как будто доктор выписывает то, что нужно ему для работы. Тамара проникалась значимостью момента и старалась не отвлекать Алекса от чтения научной литературы.

В тот момент, когда Алекс записывал в блокнот труднопроизносимое слово «реваскуляризация»,[10] дверь открылась, впустив в кабинет подлую шантажистку и отмороженную истеричку Яснецкую. Как ни в чем не бывало, эта особа поздоровалась, села на стул, покосилась вполоборота на Тамару и сказала:

— Доктор, мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Деликатная Тамара сразу же вскочила и схватила со стола стопку амбулаторных карт, собираясь отнести их в регистратуру. Но Алекс поспешно сказал:

— Не надо уходить, Тамара. Я с этой гражданкой наедине оставаться не хочу.

Велик был риск того, что Яснецкая снова прибегнет к уже испытанному способу для того, чтобы ей продлили справку. «А вот те фиг! — злорадно подумал Алекс, глядя в бесстыжие глаза Яснецкой. — Захочешь ломать комедию — будешь ломать ее заведующей отделением. Уж она-то тебя сразу на место поставит!».

Тамара послушно села на свой стул и продолжила прерванную возню с бумажками.

— Ну как хотите, — вздохнула Яснецкая. — Я могу попросить прощения и при свидетелях…

— Что-что? — переспросил Алекс, не веря своим ушам.

— Простите меня за мое поведение, Александр Николаевич, — по глазам Яснецкой было видно, что она извиняется искренне, без притворства. — Я сама не знаю, что на меня нашло и никогда бы не стала делать того, чем вам угрожала… Мне стыдно, честное слово — стыдно. Как-то все наложилось друг на друга — и похмелье, и месячные, да еще и с отцом поругалась прямо перед вашим приходом. Вы имели полное право послать меня куда подальше и уйти, но вы все же пошли навстречу и…

Тут она снова покосилась на Тамару и осеклась.

— Да как же не пойти, когда так убеждают! — съязвил Алекс. — Ладно, что было, то быльем поросло. Будем считать, что ничего не было. Вы уже… хм… выздоровели?

— Абсолютно! — улыбнулась Яснецкая. — Справку можно закрывать.

— Как скажете, — пожал плечами Алекс, думая о том, что черная полоса в его жизни явно сменилась на белую. Ситуация с Караваевой прояснилась, хамка Яснецкая пришла каяться… Вот бы еще сегодня на вызове познакомиться с каким-нибудь профессором!

Справку он закрыл без осмотра. Чего ее осматривать, если она сама говорит, что здорова, да и вообще больной не была.

Взяв справку, Яснецкая снова покосилась на Тамару. Та вопросительно посмотрела на Алекса. Алекс кивнул. Тамара встала, взяла карты и вышла из кабинета. Яснецкая достала из сумки конверт и положила его на стол перед Алексом.

— Что это? — строго спросил Алекс, не притрагиваясь к конверту.

— Компенсация за моральный ущерб, который я вам нанесла, — ответила Яснецкая. — Извинения — это слова, а слова нужно подкреплять делом.

«А ведь славная девушка, — подумал Алекс, рассматривая Яснецкую, которая сейчас совершенно не походила на фурию, оскорблявшую его на вызове. — И интеллигентная, явно из хорошей семьи. Почему бы и не развить знакомство?».

— Здесь хватит на ужин в приличном кабаке? — спросил он.

— Смотря что вы считаете приличным кабаком, — усмехнулась Яснецкая. — Там, где я бываю, можно будет и пять раз поужинать.

— Тогда я предлагаю сделать так. Вы сейчас забираете конверт, а завтра или послезавтра угощаете меня ужином в одном из ваших любимых мест. Такая компенсация мне больше по душе.

— Можно и так, — Яснецкая убрала конверт обратно в сумку. — Завтра вечером вас устроит?…

На «ты» они перешли еще в метро, пока ехали до бара с прикольным названием «Бухой Ильич», находившегося у станции «Площадь Ильича». Яснецкая сказала, что она не любит лишних церемоний, а Алекс на это ответил, что он их просто ненавидит всеми фибрами души.

— А ты ничего, — похвалила Яснецкая. — Когда не на работе, то на человека похож.

— А на работе на кого я похож?

— На робота! — рассмеялась Яснецкая. — Тебя, кстати, как звать можно — Сашей или Шуриком?

— Лучше Алексом, я к этому имени с рождения привык, — честно ответил Алекс.

— А меня — Алей, но ни в коем случае не Леной, от Лены я на стенку лезу, — строго предупредила Яснецкая, впрочем, теперь уже Аля. — Но хуже всего «Лёка». Меня так бабушка называет. Знает, что мне не нравится, а все равно называет. У тебя с предками много проблем?

— Не с кем мне эти проблемы иметь, — ответил Алекс. — Все умерли.

Сказал — и сразу же пожалел об этом. Не стоит говорить о грустном в самом начале знакомства, это напрягает. Но Аля отреагировала правильно — ограничилась сочувственным вздохом, без всяких сюсюканий вроде «бедняжечки» или «сиротинушки». И про то, трудно ли жить одному спрашивать не стала — молодец. Вместо этого рассмеялась:

— До меня только сейчас дошло, как прикольно у нас получается! Ты — Алекс, я — Аля. Созвучные имена! Моя бабушка сказала бы, что в этом что-то есть. А я просто говорю, что это прикольное совпадение. А почему у тебя уменьшительное имя на иностранный лад? Иностранцы в роду были?

— Нет, просто я, когда был маленьким, не мог выговорить свое имя полностью и на вопрос «как тебя зовут?» отвечал «Алекс». Так и пошло.

Это было правдой, только мальчика звали не Александром, а Алексеем. Впрочем, Алекс давно уже привык к новому имени и если слышал на улице «Саша», то машинально оборачивался.

«Бухой Ильич» оказался довольно симпатичным заведением, в котором посетителей встречал товарищ Ленин с многоцветным ирокезом на лобастой голове, одетый в рокерскую косуху из-под которой выглядывала драная футболка с серпом и молотом. В левой руке вождь мирового пролетариата держал кружку пенного напитка, а правой указывал на проход в набитый народом зал с длиннющей барной стойкой. Над Лениным, во всю ширину немаленького холста тянулся кумачовый транспарант: «Верной дорогой идете, товарищи!».

— Между прочим, портрет работы самого Зубилова! — сообщила Аля.

— Да неужели! — удивился Алекс, не имевший понятия, о ком идет речь; фамилию художника, однако, запомнил, чтобы после поискать о нем информацию.

Алекс сунулся было в зал, на который указывал Ильич, но Аля взяла его под руку и потянула в сторону, к двери с табличкой «Малый Совнарком».

— В подвале народу меньше и музыка не такая громкая, — объяснила она. — Только осторожней, лестница крутая.

В «Малом Совнаркоме» оказалось на удивление малолюдно. Заняты были только три столика из дюжины. Алекс решил, что причина — в лестнице. Бегать по ней к стойке и обратно не очень приятно. А так, обстановка уютная, и музыка играет так, как нужно — создает приятный фон без необходимости напрягать голосовые связки. Но выяснилось, что бегать за пивом и закусками не придется. Едва они сели за угловой стол, как рядом, словно бы из воздуха, материализовался официант, похожий на гнома — невысокий, плотный и бородатый. Алекса удивило, что официант не принес меню и не стал ничего предлагать, а просто поздоровался и выжидательно уставился на его спутницу.

— Ты какое пиво предпочитаешь? — спросила Аля.

— Вкусное, — улыбнулся Алекс. — И натуральное, без фруктовых сиропов.

В Иркутске он разок попробовал вишневое пиво. Несусветная гадость, все равно, что чай с горчицей.

— А по еде ограничения есть?

— Никаких.

— Вот и хорошо, — одобрила Аля и перевела взгляд на официанта. — Принеси нам, пожалуйста, две порции шефских колбасок, луковые кольца, сырную тарелку и два бокала «Беспредела».

Гном кивнул и ушел.

— Я смотрю, ты тут не был, — констатировала Аля.

— Да я в Москве мало где бывал, — признался Алекс. — Я же здесь недавно живу, в прошлом году из Братска переехал.

— Из Братска? — удивилась Аля. — Это же где-то на Дальнем Востоке, верно?

— Восточная Сибирь, недалеко от Байкала.

— Круто! — восхитилась Аля. — И что же тебя сподвигло на переезд? В Братске в поликлиниках нет вакансий?

— Это невеселая история, — вырвалось у Алекса. — Не хочется сейчас рассказывать.

«Дурак! — сразу же обругал он себя. — Сказал бы просто, что решил делать карьеру в столице».

— Но это же твоя история, — возразила Аля. — А мне хочется побольше узнать о тебе. Мы же познакомились совсем недавно и вообще ты меня очень заинтересовал.

— Чем же это? — игриво поинтересовался Алекс.

Официант принес пиво, тарелку с луковыми кольцами и дощечку с разными видами сыра. Ломтики были разложены в виде пятиконечной звезды. Явно Ильич постарался.

— Колбаски будут через полчаса, — сказал официант. — Может вместе с ними сразу по второму бокалу?

— Товарищ еще не пробовал «Беспредела», — сказала Аля, подмигивая Алексу. — Вдруг ему не понравится и он захочет «Балтику»…

Гном хохотнул и ушел.

— Был здесь однажды смешной случай, — начала рассказывать Аля. — Сидим мы с девчонками за этим столиком, он наш любимый, пьем пиво, трындим о жизни и вдруг вваливаются два здоровенных мужика, по виду — приезжие. Садятся вон за тот столик и орут: «Эй, кто тут есть, нам „Балтику“ и по две порции пельменей». Макс, наш официант, им отвечает, что «Балтика» закончилась и пельмени тоже, остался только крафт и гамбургеры с колбасками. Они расстроились и ушли. А я с тех пор Никиту «Балтикой» подкалываю. Так, а о чем мы говорили?

— О том, что я тебя заинтересовал, — напомнил Алекс. — Хотелось бы узнать, чем именно.

Он пригубил пиво, оказавшееся вполне годным — плотным, горьковатым и с легкой солодовой ноткой.

— Ну как чем? — удивилась Аля. — Молодой симпатичный мужик, явно не дурак, работает участковым терапевтом. Сразу возникает вопрос — каким ветром его сюда занесло? Что с ним не так?

«Умная девушка, — подумал Алекс. — С ней надо вести себя осторожнее».

— Так что с тобой не так? — Аля пристально посмотрела ему в глаза.

— Дело в том, что я маньяк, — «признался» Алекс. — Люблю насиловать красивых женщин в уютной домашней обстановке. На улице или в подъезде мне совершенно не нравится. При таких наклонностях удобнее всего работать на участке… Ну, ты понимаешь.

— Вот не надо подкалывать! — нахмурилась Аля. — Я же раскаялась, попросила прощения и как раз сейчас искупаю свой грех. Когда принесут колбаски, тебе захочется, чтобы я тебя еще раз оскорбила и снова привела бы сюда. Они здесь уникальные, просто нечто!

— А без оскорблений мы сюда прийти не можем? — спросил Алекс.

— Не уводи разговор в сторону! — одернула умная девушка. — Объясни, почему ты работаешь на участке. Я еще больше заинтриговалась, когда узнала, что ты приехал из Братска. Приехать в Москву, чтобы работать в крутом месте — это понятно. Но в поликлинике? Парадокс! Решительно не понимаю!

— А если я скажу, что окончил ординатуру по кардиологии?

— Что-о-о?! — протянула Аля, смешно сложив губы трубочкой. — Ты серьезно?!

Алекс кивнул.

— Тем более ты должен мне все рассказать! Прямо сейчас!

Из осторожности Алекс рассказал ту же самую версию, которую изложил при устройстве в поликлинику. В книжках про шпионов, которые юный Алексей Бушмакин считал лучшим чтением на свете, шпионы чаще всего попадались на разного рода несостыковках, а Александру Бушмакину нельзя было попадаться. Ему хотелось продолжения знакомства с Алей.

Дослушав до конца, Аля покачала головой и сказала:

— История и впрямь невеселая. И что ты думаешь делать дальше?

Склад ума у девушки был практическим. Охов и ахов разводить не стала, с сочувствием тоже не лезла, а сразу же поинтересовалась перспективами.

— Пока буду работать в поликлинике, — ответил Алекс. — Все равно других вариантов на текущий момент у меня нет.

— Напрасно ты так думаешь! — возразила Аля. — Если тебя не взяли на «скорую» и в пару больниц, то это еще не означает, что все двери перед тобой закрыты. Разные же бывают обстоятельства. Может в этот самый момент где-то срочно требуется кардиолог, а кандидатур нет. Ты бы взял себе за правило обзванивать по нескольку больниц в неделю…

«Вот еще немного поднаторею в терапии и начну обзванивать, — подумал Алекс. — Но лучше бы, конечно, иметь более весомые шансы».

Разговор, под который незаметно было выпито пиво и съедены все закуски, прервался появлением колбасок, которые и впрямь оказались весьма недурственными — в меру острыми, в меру жирными и однозначно мясными. В колбасах-сосисках Алекс разбирался довольно хорошо, а для непрофессионала-потребителя так вообще замечательно, благодаря соседке тете Марусе, всю жизнь проработавшей на колбасном производстве. Тетя Маруся не только продавала соседям утыренную с работы продукцию по доступным ценам, но и рассказывала, в какой колбасе сколько чего содержится. Хочешь-не хочешь, а потихоньку начнешь разбираться. Под колбаски Аля заказала другое пиво, как она сказала «для расширения кругозора». Этот сорт назывался «Нектаром Беспамятства» или просто «Нектаром». Тоже ничего, но «Беспредел» понравился Алексу больше.

— А теперь твоя очередь рассказывать о себе, — сказал Алекс, покончив с колбасками.

— Моя биография скучная, — усмехнулась Аля. — Единственная дочь папы-завхоза и мамы-учительницы. Школу закончила с медалью, сейчас учусь в универе, на факультете журналистики. Есть бабушка, мамина мама, она тоже педагог. Родители отца умерли, я сейчас живу в дедушкиной квартире, «нюхаю самостоятельную жизнь», как выражается папа. Характер у меня взрывной, импульсивный…

— Это я уже заметил, — вставил Алекс.

— …но отходчивый, — продолжала Алена, проигнорировав его замечание. — Люблю путешествовать, люблю сюрпризы и бодрую музыку. В настоящий момент не связана никакими отношениями. Кстати, а как у тебя с этим делом? Есть подруга жизни? Или, может, в Братске кто-то остался?

— На данный момент — нет, — сказал Алекс и практически не соврал, поскольку встречи с Ольгой нельзя было назвать ни «отношениями», ни «романом». В Братске это называлось «шуры-муры». Секс и немножко непринужденной болтовни о том, о сем.

— Ну да, — понимающе кивнула Аля. — Проще на вызовах пациенток насиловать, чем связывать себя обязательствами.

— Разные бывают пациентки, — в тон ей ответил Алекс. — Некоторые не соглашаются до тех пор, пока им справку не выпишешь.

Дружно посмеялись, а затем Алекс поинтересовался Алиными планами на будущее. Интерес был искренним, ведь у него никогда не было знакомых журналистов, тем более — столичных. Задавать уточняющие вопросы о родителях не было смысла. Если Аля говорит о них столь лаконично, значит там и рассказывать особенно нечего — обычные, ничем не примечательные люди. Опять же, людям приятно рассказывать о себе и о своих планах (если, конечно, в их жизни нет особых тайн, нет распиханных по шкафам скелетов). А Алексу хотелось, чтобы у его новой подруги остались приятные впечатления от их первого свидания. Было интересно — пригласит ли Аля его сегодня к себе домой «на кофе». Алекс решил, что на первый раз он откажется — не стоит слишком форсировать события. Но Аля его не пригласила, а только сказала на прощанье:

— Давай не пропадай, с тобой весело.

Пропадать Алексу не хотелось, ни в прямом, ни в переносном смысле.

Глава одиннадцатая. Кардиолог Бушмакин

Пораскинув мозгами, Алекс решил, что соваться к главному врачу с просьбами в момент поздравления с днем рождения было бы неправильно, слишком уж прямолинейно и грубо. Вот тебе презент, гони ответную услугу! «Не комильфо», как говорит медсестра Тамара, когда речь заходит о чем-то неудобном. Лучше немного раздвинуть события во времени — сегодня поздравить, а о планах на будущее потолковать через пару-тройку недель. Не горит же… Вообще-то, если честно, то сильно горит, потому что с унылой участковой работы хочется свалить как можно скорее, но несколько недель ничего не решают.

Оценив с помощью интернета и осторожных расспросов коллег карьерные возможности врачей ультразвуковой диагностики и рентгенологов, Алекс решил не афишировать желание работать «на аппарате». С этих мест далеко не выдвинешься, опять же у него в активе имелась ординатура по кардиологии, а это вам не кот начхал. Статус кардиолога, окончившего профильную ординатуру, был гораздо выше статуса «узиста» с двухмесячными курсами в анамнезе, это даже Алексу было ясно. Поэтому он решил проситься в кардиологи.

Алекс уже успел присмотреться к работе поликлинического кардиолога Натэллы Рустамовны и пришел к мнению, что ему эта работа по силам, то есть — по уму и знаниям. Во-первых, знаний он успел уже нахвататься много, не сравнить с тем желторотым птенцом, который, замирая от страха быть разоблаченным, работал в терапевтическом отделении первой больницы города Братска. Во-вторых, Алекс выяснил, что в работе кардиолога поликлиники нет ни сложностей, ни подводных камней.

Пациенты попадали к Натэлле Рустамовне двумя путями — после выписки из стационараи по направлению участкового врача. С теми, кто выписался из стационара, дело обстояло проще простого — назначай то, что рекомендовано в выписке. Ну, может, дозировочку придется слегка изменить в ту или иную сторону, но в целом голову ломать не приходилось. Если на амбулаторном лечении состояние пациента ухудшалось, то его снова госпитализировали и возвращался он с новыми рекомендациями. При таких раскладах и заяц не ошибется, не то что умный человек, целеустремленно двигающийся к заветной цели.

Тех, кто приходил от участковых врачей, Натэлла Рустамовна направляла на обследование и консультацию в кардиологический диспансер, откуда пациенты возвращались с установленным диагнозом и подробными рекомендациями. Тоже ничего сложного — читай, да выписывай рецепты. Но по участку бегать не нужно, статус гораздо выше, а самое главное, что варясь в кардиологическом «котле» доктор Бушмакин сможет превратиться в того, кем он изначально собирался быть (ну не он, а Санек — какая сейчас разница?) — в квалифицированного кардиолога. Базовых знаний Алекс уже нахватался, пора было получать специализированные. А там можно будет и в хороший стационар устроиться без риска облажаться в первый же месяц работы. Для стационара Алекс придумал новую версию, объяснявшую его извилистую трудовую биографию, и несколько раз отрепетировал ее перед зеркалом — пусть лежит в готовом виде.

— Еще в ординатуре я понял, что без разностороннего опыта и широкого кругозора хорошим врачом стать невозможно, — небольшая пауза, во время которой будто бы собираешься с мыслями. — Нужно поработать и в обычной терапии, и на «скорой», и в поликлинике, чтобы как следует овладеть специальностью. А то видел я таких кардиологов, которые диабетику простых рекомендаций дать не могли и реанимационные мероприятия проводить не умели, — легкая, едва заметная усмешка. — Я сделал то, что хотел и теперь считаю себя готовым к работе в кардиологическом отделении, — еще одна пауза, совсем короткая. — К полноценной работе!

Выходило замечательно, то есть — очень убедительно. Доктор Бушмакин мысленно пожимал руку своему зеркальному отражению и радовался тому, что у него такой живой и острый ум. Другой бы не рискнул или же не справился бы, а он рискнул и справляется. Ай, молодец!

Когда ни на что особо не рассчитываешь, все складывается наилучшим образом. Приняв подарок (букет роз, дорогая туалетная вода и большая коробка шоколадных конфет) и выслушав поздравления, Эльвира Рудольфовнажестом пригласила Алекса сесть на ближний из стульев, что были приставлены к длинному «совещательному» столу, и спросила, как ему работается на участке.

— Нормально, — ответил Алекс. — Все хорошо, но хотелось бы вернуться в свою основную специальность. Я же, если вы помните, Эльвира Рудольфовна, окончил ординатуру по кардиологии. Так что если в поликлинике будет вакансия…

На вакансию в своей поликлинике Алекс не надеялся. Натэлле Рустамовне было сорок пять лет — до пенсии еще далеко, а в декретный отпуск уже поздновато. Он упомянул про вакансию из политеса — сейчас Эльвира Рудольфовна скажет, что вакансия в их поликлинике будет еще не скоро и тогда можно будет попросить помочь ему устроиться в другую поликлинику. Дело, конечно, скользкое, потому что терять участкового врача «за просто так», без какой-либо пользы для поликлиники, не захочет ни один главный врач, но, как говорила мама: «Если Колобка хорошо умаслить, то он и в гору покатится». У любого вопроса есть цена. Если Эльвира Рудольфовнаустроит его на хорошее место, то может рассчитывать на адекватную благодарность.

Но главный врач удивленно подняла брови и спросила:

— А вы-то откуда уже знаете? Это же пока секрет.

— Слухами земля полнится, — уклончиво ответил Алекс, не представляя, о чем идет речь.

— Ах уж эта Натэлла Рустамовна! — усмехнулась главный врач. — Сама умоляла держать все в секрете, и сама же проболталась. Но вы, Александр Николаевич, пока держите язык за зубами, ладно?

Алекс молча кивнул.

— А насчет вас я подумаю, — пообещала Эльвира Рудольфовна. — В целом вы производите хорошее впечатление, и Раиса Макаровна вас хвалит, но как долго вы намерены работать в поликлинике? Вам же явно хочется большего.

Убеждать в обратном не имело смысла. Эльвира Рудольфовна все равно не поверила бы и хрупкий, только что наведенный между ними, мостик доверительности, сразу же бы сломался.

— Конечно же хочется, — честно ответил Алекс. — Но кто его знает? Человек предполагает, а судьба располагает. Я не могу заглядывать вперед, но в данный момент мне бы хотелось работать кардиологом в нашей поликлинике. Очень!

На том и расстались. Спустя неделю стало известно, что Натэлла Рустамовна в ноябре уезжает в Израиль, на постоянное жительство и что вместо нее будет работать доктор Бушмакин.

— Ординатура — дело хорошее, — сказала Эльвира Рудольфовна, — но у вас был большой перерыв и учились вы в Иркутске, так что нужно будет пройти курсы повышения квалификации, чтобы работать по столичным стандартам.

«По столичным стандартам? — мысленно усмехнулся Алекс. — Господи! Да везде же одно и тоже!». Но отправка на курсы его сильно обрадовала — наконец-то можно будет поучиться нормально, лекции разные послушать! Очень хотелось поучиться не где-нибудь, а в самом Кардиоцентре, про который Алекс много слышал, но еще ни разу там не бывал. Однако путевку дали в Первый мед. Тоже неплохо. Как сказал бы отец «Центровое место».

Третьего сентября 2012 года доктор Бушмакин в числе других счастливчиков, которых на глазок было около тридцати, сидел в конференц-зале Первой университетской клинической больницы и слушал, о чем говорят коллеги.

Корпулентная дама с россыпью химических кудряшек на голове жаловалась двум другим таким же корпулентным дамам, только без кудряшек, на то, что вредный главный врач отправил ее на учебу сейчас, хотя знал, что она привыкла отдыхать в сентябре на Балтике, в Калининградской области.

— Заодно и мужу отдых обломался, я же одного его не отпущу…

— Лучше всего учиться зимой, когда большая нагрузка, — вставила одна из собеседниц. — Я вот тоже рассчитывала на январь-февраль, но погнали сейчас.

Это было неинтересно. Алекс развернул свои «локаторы» в другую сторону и стал слушать разговор двух теток о каком-то неведомом Алексу лумумбарии, в котором защититься гораздо легче, чем в других местах. Слово «лумумбарий» Алекс записал на последней странице толстой тетради, приготовленной для записи полезной информации. Он тут был один такой — на коленях тетрадь, в правой руке ручка. Никто больше ничего записывать не собирался.

До защиты диссертации Алексу было далеко, поэтому он прислушался к разговору двух молодых мужиков, лысого и бородатого. Мужики глумились над заведением, в котором им предстояло проходить переподготовку.

— Был институтом, потом стал академией…

— Сначала он был просто факультетом императорского университета, не забывай!

— Факультет, институт, академия, а теперь университет. Что дальше?

— Колледж!

— Ха-ха-ха!

— Гимназия!

— Ха-ха-ха!

Мужики ржали на весь зал, но над чем тут можно смеяться, Алекс так и не понял. Видимо его провинциальное чувство юмора не доросло еще до столичного уровня.

Алекс переместился на два кресла вправо и оказался рядом с молодой женщиной, которая сосредоточенно читала какой-то глянцевый журнал.

— Простите, коллега, мы с вами раньше не пересекались? — спросил Алекс. — Мне ваше лицо определенно знакомо, а откуда — не могу вспомнить.

— У меня довольно стандартная внешность, — сказала женщина, оторвавшись от журнала. — Вам могло и показаться. Мы с вами точно нигде не встречались, потому что ваше лицо я бы непременно запомнила. У вас такая необычная форма носа.

— Последствия перелома, — небрежно бросил Алекс. — Может, когда-нибудь и соберусь исправить… Кстати, меня Александром зовут, я поликлинический кардиолог.

— Очень приятно, — улыбнулась женщина, протягивая Алексу узкую ладонь. — А я Анна. Работаю в шестьдесят четвертой больнице на Вавилова.

— Очень приятно, — повторил Алекс, пожимая руку Анны. — Ну и как там у вас работается?

— Да как и везде, — пожала плечами Анна. — Тоска. Одно только радует, что от дома недалеко, можно пешком ходить, и дежурствами не мучают, больше двух в месяц не дают. А подруга моя работает в больнице для старперов, так у нее этих дежурств бывает по восемь в месяц. Главный врач «химичит» с дежурантскими ставками, а расплачиваются врачи.

— Больница для старперов? — переспросил Алекс. — Это где такая?

— В Перово. Шестидесятая больница. Она раньше называлась «больницей старых большевиков»…

— А, так это рядом с нами! — Алекс знал эту больницу, которая высоко котировалась среди пожилых пациентов. — Я в Перово работаю, тоже недалеко от дома.

Алекс поставил в уме галочку — нужно будет познакомиться через Анну с ее подругой и наладить взаимовыгодное сотрудничество по блатной госпитализации пациентов, для которых слово «благодарность» не просто совокупность звуков.

Дверь конференц-зала мягко хлопнула. Вошедший мужчина быстрым шагом прошел к кафедре, встал за нее и громко сказал:

— Здравствуйте!

Все дружно встали. Алекс немного удивился тому, что в университетах, на курсах для взрослых людей, правила такие же, как и в школе. Мелькнула мысль — сейчас будет поднимать каждого, чтоб назвал себя и сказал, где работают родители.

Алекс немного ошибся.

— Давайте знакомиться! — сказал вошедший, когда все сели. — Я — профессор Анатолий Андреевич Денисов, заведующий кафедрой и инфарктным отделением. А теперь ваша очередь представляться. Прошу называть не только имя и место работы, но и вуз, в котором вы учились. Начнем с первого ряда. Прошу вас, коллега!

Профессор посмотрел на мужчину, сидевшего в крайнем справа кресле…

Через несколько минут очередь дошла до третьего ряда, в котором сидели только Алекс с Анной. Услышав, что Алекс учился в Иркутском медицинском, профессор оживился и сказал:

— О! Давненько оттуда никого не было! Как там Михаил Никитич?

— Нормально, — ответил Алекс. — Работает.

Сердце замерло, а в животе появился неприятный холодок. «Идиот безмозглый! — обругал себя Алекс. — Надо было выучить имена преподов из универа! Хотя бы заведующих кафедрой и профессоров!».

— А Светлана Иосифовна работает? Сколько ей уже лет?

— Не знаю, — улыбнулся Алекс, догадываясь, что речь идет о какой-то старушенции. — Она всегда говорит, что ей слегка за сорок.

— Ну да, конечно, — заулыбался профессор. — Представительницам прекрасного пола или слегка за двадцать, или слегка за сорок, других возрастов у них не бывает. А как там ваш аритмологический центр? Оправдывает себя?

— Полностью! — заверил Алекс. — Все довольны.

— А как…

— Господи! — перебила профессора дама с кудряшками. — В Иркутске и то есть кардиоаритмологический центр! А у нас в Люберцах ничего нет! А то, что есть, толком не работает.

«Какая хорошая женщина! — восхитился Алекс. — И встряла вовремя, и повод для увода разговора в сторону дала».

— Почему «и то»? — обиженным тоном спросил он. — Иркутск, если кто не в курсе — это крупный город с шестисоттысячным населением, неформальная столица Восточной Сибири! Извините, но мне неприятно слышать, когда о Иркутске говорят в таком тоне!

Дама фыркнула. Алекс сел. Профессор перевел взгляд на Анну… Пронесло! «Сегодня же изучу всю иркутскую медицину! — пообещал себе Алекс. — Так, чтобы во сне от зубов отскакивало бы!». Он никак не ожидал, что кто-то из столичных профессоров или доцентов может знать своих иркутских коллег и быть в курсе иркутских дел. И напрасно не ожидал! Мог бы подумать о том, что ученый мир представляет собой очень тесную тусовку… Спасибо кудрявой дуре по фамилии Баранова, а то ведь мог бы и спалиться.

Других сибиряков, кроме Алекса, среди курсантов не оказалось. Были те, кто учился в Саратове, Минске, Твери, но большинство было из московских вузов. Заодно Алекс узнал, что такое лумумбарий. Бородатый хохмач представился так:

— Севостьянов Олег Аристархович, кардиолог из «полтинника». Учился в лумумбарии.

— Повторите по-русски, пожалуйста, — вежливо, но твердо попросил профессор. — А то я вашего жаргона не понимаю.

— Кардиолог из пятидесятой городской больницы, — повторил бородач, краснея лбом. — Окончил Российский университет дружбы народов.

Алекс знал, что в Москве где-то на юго-западе есть такой институт, но не знал, что там есть медицинский факультет. Ясно тогда, почему там легче защитить диссертацию, к иностранцам же обычно отношение более либеральное, а под это дело и своих тоже сильно не гнобят.

Закончив знакомиться, профессор сказал, что для практических занятий поток разделен на две группы, информация уже вывешена на стенде вместе с расписанием, после лекции можно ознакомиться. Алекс подумал, что было бы неплохо оказаться в одной группе с Анной и, вообще, с более молодой публикой.

Первая в жизни лекция Алексу ужасно понравилась. Профессор рассказывал про артериальную гипертонию, причем начал с самых азов — что это такое и как возникает. Читал он неторопливо, внятно, хорошо поставленным голосом. Алекс понял примерно процентов семьдесят из сказанного, но записывал все, в том числе и непонятное, чтобы затем разобраться с этим самостоятельно.

— А ты, оказывается, прилежный ученик, — не то похвалила, не то уколола Анна, когда лекция закончилась.

Сама она во время лекции продолжала украдкой читать свой журнал. Да и вообще записи делали немногие. Профессора это, кажется, не волновало.

«Если все лекции будут такими, то я выйду отсюда готовым кардиологом, — подумал Алекс. — Не только в поликлинике, но и в стационаре смогу нормально работать».

Алекс попал в одну группу с Анной, бородатым Севостьяновым и его лысым приятелем, у которого была трудновыговариваемая фамилия Геллербрандт и совершенно не сочетавшееся с ней имя Иван. Все трое заканчивали Первый мед и здесь все для них было знакомым. Попали в группу еще два представителя молодого поколения — доктор Ямпольская из какой-то северо-восточной поликлиники и доктор Татевосова из Склифа. Все были курящими и Алекс подумал о том, что для наведения контактов ему тоже нужно притвориться курящим. Курить невзатяжку он умел. Приходилось делать это иногда в Братске для поддержания компании. А то ведь не пообщаешься с народом. В начале перерыва все табуном срываются в потаенные курительные места и приходят в самом конце. А после занятий все моментально разбегаются-разъезжаются в разные стороны.

Первое в жизни практическое занятие понравилось Алексу еще больше, чем лекция. Занятие проводила доцент Макаренко, высокая, красивая и веселая женщина, вставлявшая шуточки чуть ли не после каждой фразы. Она разбирала с курсантами схемы лечения повышенного давления и новые препараты, которые вошли в обиход совсем недавно и Алексу знакомы не были. Причем делалось это в такой нескучной манере, что полтора часа пролетели незаметно. Алекс снова все записывал, впрочем, на практическом занятии записи делали почти все, потому что Макаренко говорила то, чего в учебниках не найдешь, и давала материал в очень удобной для записи сжатой форме.

На второй день явилась только треть курсантов.

— Обычное дело, — прокомментировала Анна. — Здешняя кафедра славится своим либерализмом. Это тебе не Бакулевка, где каждый раз делают переклички, а с пропустивших требуют рефераты. Если бы я не имела бы виды на Денисова, то я бы тоже ходила через пень-колоду. Но низзя!

— Какие виды? — не понял Алекс.

В принципе, невысокая и круглолицая Анна с таким же невысоким и круглолицым профессором составили бы гармоничную пару. Но профессор явно женат, профессоров женщины быстро к рукам прибирают, и у Анны на безымянном пальце правой руки надето обручальное кольцо (которое, кстати, не мешало бы отполировать).

— Работать я здесь хочу! — кокетливо ответила Анна. — Защититься. Человеком стать. Нельзя же до пенсии в ординаторах прозябать.

— С чего вдруг «до пенсии»? — вырвалось у Алекса. — Ординатура всего два года.

По тому, как высоко поднялись брови Анны и как сильно округлились ее глаза, Алекс понял, что он ляпнул что-то не то, причем — сильно не то.

— Извини, — быстро сказал он. — У меня с чувством юмора плохо. Пытаюсь шутить, а получается не смешно.

— Получается у тебя хорошо, — усмехнулась Анна. — Разишь наповал!

Вот кто бы мог подумать, что «ординаторами» называются не только те, кто обучается в клинической ординатуре, но и обычные палатные врачи? Хорошо, хоть вывернуться удалось. Впрочем, изворачиваться Алекс был мастак, жизнь научила.

Состояние дел в далеком Иркутске сильно интересовало сотрудников кафедры. Дня не проходило, чтобы кто-то не спросил у Алекса чего-нибудь. А это у вас делают? А с этим как обстоят дела? А то? А сё? Особенно отличалась по части вопросов доцент Макаренко, ну просто замучила своим любопытством. И ведь не встанешь в позу и не обрежешь спрашивающего как обрезал Баранову. Люди же от чистого сердца интересуются, а не для того, унизить или шпильку вставить. Алекс отвечал наобум: «делают», «вроде бы есть» или «пытаются», но периодически напоминал, что он уже второй год живет в Москве и свежей информацией об иркутских делах не обладает.

— Сдается мне, что вы проходили ординатуру не на очень-то дружной кафедре, — сказала однажды Макаренко. — Иначе бы сохранили связь.

— Связь я сохранил, — ответил Алекс. — Буду в Иркутске, так зайду обязательно с тортиком. Но неудобно же писать профессору или доценту в «Одноклассниках»: «Приветствую! Как дела?». А из нашего потока никто на кафедре не остался.

Врать уже получалось интуитивно, не задумываясь, «на автопилоте». Скажешь и сам удивляешься — как же я складно фуфло толкаю, любо-дорого послушать! Однако верно же говорят: «не все коту творог, бывает и ж…ой об порог». Как-то раз Алекс в присутствии Али, с которой у него сложился примерно такой же «ненавязчивый» роман, как и с Ольгой, допустил большую оплошность. Ольга, к слову будь сказано, сразу же почувствовала, что у Алекса появилась другая женщина и разорвала отношения, сказав, что она ни на что не претендует, но делить мужиков с кем-то еще не привыкла. Алекса сильно интересовало, каким образом Ольга узнала о существовании Алены и в прощальный вечер (при свечах и с шампанским — какая пошлость!) он все-таки добился от отнекивавшейся Ольги объяснения. Оказалось, что все дело в «градусе постельного энтузиазма», как выразилась Ольга. Если «градус» понижается, значит появилась соперница, которая отвлекает на себя часть мужских сил. Алекс сделал зарубку в уме — за «градусом» нужно следить.

Так вот, об оплошности. Однажды Аля показала Алексу золотую медаль, которую она получила по окончании школы. Показала самым что ни на есть романтическим образом — ничего, кроме ленты с медалью на ней надето не было.

— А моя мама умерла на церемонии вручения аттестатов, — грустно сказал Алекс, если по кому и скучавший, то только по матери. — Взяла в руки мой аттестат, и умерла. Тромб.

— Твоя мама? — изумленно переспросила будущая звезда журналистики, у которой цепкая память сочеталась с вниманием к деталям. — Как это? Ты же говорил, что она погибла при взрыве машины…

Алекс мысленно ругнул себя за глупость и начал спасать положение.

— Я про тетю Тоню говорю, мать моего старшего брата Леши. Она мне была как мать и в детстве я называл ее «мамой». Так и привык, — вдохновенно врал он. — Надо отдать должное моему отцу. Он сумел не только сохранить хорошие отношения с тетей Тоней после развода, но устроил так, что наши семьи общались, причем искренне, без натуги. Если родители уезжали в отпуск, а меня по каким-то причинам взять с собой не могли, то я жил у тети Тони. Она меня тоже называла «сыночком», как и моего брата…

Слова были лживыми, а вот слезы на глаза навернулись натуральные и голос задрожал без принуждения. Аля обняла его и стала легонько поглаживать рукой по спине.

— Бедный, бедный мальчик, — шептала она Алексу на ухо. — Я все понимаю. Твоим родителям не было до тебя дела, если они предпочитали отдыхать отдельно от тебя, а тетя Тоня заменила тебе маму…

Алекс не выдержал и разрыдался в голос, чего с ним не случалось лет двадцать. Было стыдно — взрослый мужик, а разревелся при женщине, да еще и в самый неподходящий момент. Но хуже всего было то, что на пике эмоций ему захотелось рассказать Але всю правду о себе. Так захотелось, что чуть было не рассказал, еле сдержался. А что было бы, если бы не сдержался? Представить страшно!

Отношения с Алей пока еще не дошли до той степени близости, которая позволяет делиться самым неблаговидным из сокровенного. Да и вряд ли они вообще имели шанс до этого дойти. Аля позиционировала себя как убежденную противницу брачных уз и ярую чайлдфри.

— Журналистика — даме ревнивая, — говорила Аля. — Она ставит вопрос ребром — или я, или семья! Компромиссов быть не может!

Самому Алексу нравилась Алена, но не нравился статус ее родителей. Как-то не тянуло быть зятем завхоза и учительницы, хотелось получить от брачных отношений как больше выгод. Вот если бы отец Алены был бы профессором… Если бы, да кабы.

Общаясь с коллегами на курсах, Алекс еще сильнее убедился в том, что без блата в медицине далеко не продвинешься. При упоминании какой-нибудь важной фигуры сразу же следовало уточнение относительно родственных связей.

— А чего ты удивляешься? — спросил Севостьянов. — Вся наша медицинская верхушка — это дети, внуки, зятья и невестки тех, кто выдвинулся наверх еще при Сталине. Развели, понимаешь ли, такую семейственность, что постороннему не пробиться. Взять, хотя бы, Денисова, который стал заведующим кафедрой в сорок лет. Он женат на дочери Синицина, директора института гематологии и, по совместительству, главного терапевта президентского медуправления. А Макаренко — дочь замначальника главного военно-медицинского управления… Если тебе интересно, то спрашивай, я все про всех знаю.

— Меня интересуют только незамужние дочери и внучки корифеев, — отшутился Алекс.

— Меня, представь, тоже, — усмехнулся Севостьянов. — Но это — остродефицитный товар. Атака начинается с первого курса и к пятому, обычно, девушка уже окольцована. Со мной на одном курсе училась дочь завкафедрой глазных болезней, страшная, истеричная, характер сволочной… Короче говоря, даже если захочешь хорошее слово о ней сказать, то ничего сказать не сможешь. Так за ней лучшие женихи курса табуном бегали, на их фоне у меня не было никаких шансов. Поэтому я сейчас прозябаю в «полтиннике», а не доценствую на кафедре. Такова селяви.

Алексу было обидно, что среди курсантов нет ни одной «мажорки». Уж он бы в лепешку бы расшибся, а своего счастливого шанса не упустил бы. Но в остальном, все на курсах ему нравилось и пользы от них было очень много — наконец-то получил систематическое медицинское образование. Приязнь была взаимной — преподавателям нравился старательный, активный и не прогулявший ни единого дня доктор Бушмакин. Профессор Денисов однажды сказал, что при случае выразит признательность Михаилу Никитичу за подготовку столь ответственных, отлично замотивированных врачей, как доктор Бушмакин. Алекс к тому времени уже выучил назубок все нужные имена и знал, что Санек проходил ординатуру на кафедре, которой заведовал профессор Михаил Никитич Бурчаков. Вот уж он удивится, услышав добрые слова в адрес Санька! Тот же явно пальцем о палец не ударял, раздолбайничал напропалую, а все экзамены и зачеты за него сдавал отцовский кошелек.

За старательность в учебе и происхождение из дальних мест ехидный Севостьянов прозвал Алекса «Ломоносовым», только прозвище это не прижилось. А жаль. Алексу оно очень нравилось. Приятно же, когда тебя сравнивают с великим ученым.

Экзамен, который сдавался в конце, был сугубой формальностью. Завалить его было невозможно, но, профессор Денисов проводил экзамен всерьез, по-настоящему, с оценками по пятибалльной шкале, для того чтобы каждый курсант мог оценить объем своих знаний. Алекс подготовился и сдал экзамен на «отлично», подробно ответив на все вопросы. Денисов сказал, что другого результата и ожидать было нельзя, потому что тот, кто добросовестно занимается, всегда сдает на «отлично». Алекс понадеялся, было, что профессор пригласит его на работу в свое отделение или, хотя бы скажет, что будет иметь его в виду на случай появления вакансий, но Денисов ничего подобного не сказал. Пожал на прощанье руку, пожелал успехов и адью-мармадью.

Отпраздновав окончание курсов с коллегами, Алекс продолжил праздновать в компании Али, а на следующее утро, пока Аля спала, подвел итоги.

Первое — он набрал знаний в объеме, позволяющем работать кардиологом и не лажать на каждом шагу. Но успокаиваться нельзя, нужно продолжать самообразование.

Второе — он немного освоился в медицинском мире столицы, начал сечь расклады и завел знакомых в разных медицинских учреждениях. Знакомства надо поддерживать и развивать. Если два-три раза в год выпить с коллегой пива или кофе, то ты будешь не просто «Бушмакиным с курсов», а хорошим знакомым. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Третье — наконец-то в трудовой книжке появится пристойная запись. «Кардиолог» звучит гордо, опять же он будет работать по своей основной специальности, по которой проходил ординатуру.

Четвертое — учеба на курсах была экзаменом на исполнение роли Александра Бушмакина, который Алексей Бушмакин сдал на твердую четверку. Если бы раньше догадался выучить имена и фамилии университетских преподов Санька, то мог бы и пятерку себе поставить. Однако и четверка — это хорошо. Можно перестать «дергаться» по мелочам.

Пятое — у него теперь есть полное и реальное (реальное!) представление о том, как проходит обучение в вузах. Представление, сложившееся в процессе просмотра медицинских сериалов, было искаженным и неполным.

— Кардиолог Бушмакин, ты молодец! — похвалил он себя вслух. — Возьми с полки пирожок.

Пирожков у Алены отродясь не водилось. Пришлось съесть яблоко.

Глава двенадцатая. Если Бог даст, то и в окно подаст

И это называется «врачебной работой»? Ради этого нужно учиться восемь лет плюс раз в пять лет проходить курсы повышения квалификации? Квалификации? Ай, не смешите меня!

Пациенты кардиолога делились на четыре группы, получавшие стандартное, то есть — шаблонное, лечение. «Постинфарктники», иначе говоря — те, кто перенес инфаркт миокарда, «недостаточники», страдающие недостаточностью кровообращения вследствие снижения насосной функции сердечной мышцы, «стенокардисты», у которых на первое место выдвигались приступы загрудинных болей и «нарушители» — пациенты с нарушениями сердечного ритма. Все люди разные и болеют они по-разному, а схемы лечения — одни и те же, с поправкой на массу тела. Пациенту, который весит семьдесят пять килограмм, назначается одна таблетка три раза в день, а тому, чей вес колеблется в пределах ста тридцати — ста сорока килограмм нужно принимать по две таблетки. Вот и вся разница. Алекс часто вспоминал слова доцента Марченко: «не мудрствуйте лукаво, организмы у всех разные, но биохимические процессы — одни и те же». Теперь Алекс понял, почему врачи так рвутся в специалисты. Это же очень легкая и приятная работа. Терапевту, как специалисту широкого профиля, попадаются разные пациенты, приходится постоянно «переключать» мышление, а у узких специалистов все четко — эндокринолог не станет назначать лечение при стенокардии, а кардиолог не будет вникать в то, какую дозу инсулина должен получать пациент.

Мало того, что знаний набрался на курсах и казавшаяся сложной работа оказалась легкой, так Алексу снова повезло с медсестрой. Ему от Натэллы Рустамовны «по наследству» перешла медсестра Ксения Валерьевна, которая из тридцати лет сестринского стажа двадцать просидела на кардиологическом приеме. Солидный опыт сочетался у Ксении Валерьевны с привычкой «бежать впереди паровоза». Она выхватывала у пришедших на прием амбулаторные карты, выписки или кардиограммы, смотрела все первой, а затем передавала Алексу, мимикой выражая свою оценку. Если Ксения Валерьевна прищуривала левый глаз, то это был сигнал «все хорошо». Выпяченная нижняя губа означала «ну кто мог ожидать?». Поигрывание бровями указывало на то, что с пациентом не все ясно. Ну а если, взглянув на кардиограмму, Ксения Валерьевна округляла глаза и качала головой, то признаки свежего инфаркта Алексу можно было и не выискивать — они там однозначно имелись. Алекс против такой «самодеятельности» не возражал, а в глубине души даже ее приветствовал. Один ум — хорошо, а два — лучше, тем более что Ксения Валерьевна никаких комментариев вслух себе не позволяла, ограничивалась только движениями лицевых мышц.

Медсестра Тамара как-то раз, улучив момент, прижалась к Алексу в лифте, жарко дохнула в лицо мятой и сказала:

— Вижу я, что у вас все хорошо, раз уж зазнобу на участке нашли!

Отношения с Аленой не могли остаться незамеченными и в поликлинике явно об этом судачили, но за спиной у Алекса и только Тамара заговорила с ним об этом.

— Да как сказать, — вздохнул Алекс, продолжая играть выбранную роль. — Один раз вроде бы и ничего, а потом три раза… Эх!

На самом же деле все было очень даже хорошо (тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить). «Сразу видно сибирского мужика, выросшего на парном молоке и прочих натуральных продуктах», шутила Аля. У москвичей, как уже заметил Алекс, было довольно странное представление о его родном городе. Раз это на Ангаре и недалеко от Байкала, значит там все природное, натуральное, исконно-посконное… Ага — природное. Как бы не так! Алекс вырос на пакетном молоке, магазинных сосисках, фабричных пельменях, ну разве что рыба была самоловной.

Натэлла Рустамовна, будучи человеком добрым и безотказным, невероятно разбаловала коллег. Если кому-то из участковых врачей, сидевших на приеме, что-то не нравилось на кардиограмме пациента (а чаще всего — казалось, что не нравится), то можно было вламываться посреди приема в кабинет кардиолога и требовать безотлагательных комментариев. Некоторые и пациентов за руку приводили. Пешком при подозрении на острый инфаркт! Иногда Алексу начинало казаться, что большинство его коллег — такие же неучи, как и он сам, купившие дипломы и все, что к ним полагается, где-то на потаенных сетевых просторах даркнета. Только в отличие от сознательного Алекса, коллеги не стремились овладевать профессиональными знаниями и по безграмотности своей косячили невероятно. Так, например, доктор Овчинникова, попусту прибегавшая с кардиограммами по семь раз на неделе, пропустила на приеме инфаркт у пятидесятилетнего мужика, пришедшего с жалобами на одышку. Изменения на кардиограмме были наглядно-классическими, хоть в учебник вставляй, но эта дура их не увидела. Назначила лечение от бронхита, выдала больничный и отправила пациента домой. До дому пациент не дошел — умер на автобусной остановке возле поликлиники. Приехавшая на вызов бригада скорой помощи нашла в кармане свежевыписанный больничный лист, рецепты и направления на анализы. Разумеется, вышел небольшой скандал районного масштаба — старший врач подстанции позвонил в окружное управление здравоохранения, а там взяли случай на заметку и сравнили результаты вскрытия с диагнозом, выставленным участковым врачом. Овечкина получила очередной выговор, но уволить ее не уволили. С участка врача могут уволить только в том случае, если он под суд попадет или совершит что-нибудь из ряда вон выходящее, например — накушается таблеток и будет с вилкой в руке гоняться за заведующей отделением по всей поликлинике (реальный, между прочим, случай). А если за пропущенные инфаркты увольнять, то скоро некому работать станет.

В медицине, как и везде, есть два способа оптимизации собственной деятельности. Можно смотреть на вещи узко, думая только о себе, а можно подумать (или сделать вид, что думаешь) об интересах родного учреждения. Второй способ гораздо выгоднее, поскольку он обеспечивает поддержку администрации и улучшает карьерную карму.

— Я бы хотел выступить на ближайшем собрании с докладом о диагностике инфарктов и врачебной тактике, — сказал Алекс главному врачу. — А то у нас, Эльвира Рудольфовна с этим большие проблемы. Там, где ничего нет, участковым обязательно что-то мерещится, а там, где на лбу у пациента во-о-от такими буквами написано «ЭТО ИНФАРКТ», они видят норму.

— Я сама хотела вас об этом попросить, Александр Николаевич, — сказала Эльвира Рудольфовна. — Только не на собрании, а в четверг, в тринадцать часов. Не нужно мешать такую важную тему с организационными вопросами. Давайте устроим настоящую конференцию. Я тоже выступлю и Юлию Семеновну попрошу сказать пару слов.

Юлией Семеновнойзвали заместителя главного врача по клинико-экспертной работе, одновременно руководившую всеми узкими специалистами. Тетка была странной, со съехавшей набекрень кукушкой, как сказали бы в Братске. Проработав в разных поликлиниках более двадцати лет, Юлия Семеновна полностью разочаровалась в традиционной медицине и ударилась в нетрадиционную, что вызвало у нее нечто вроде раздвоения личности. Официально, как заместитель главного врача, она была вынуждена руководствоваться традиционными нормами, но, разговаривая с врачами с глазу на глаз, несла всякую ахинею. Алексу она несколько раз настойчиво рекомендовала упражнения, улучшающие кровоснабжение сердца и его работу. Даже Алексу, не имевшему нормального медицинского образования, было ясно, что Юлия Семеновна порет чушь. Так, например, для улучшения кровоснабжения нужно было встать прямо, причем ноги обязательно должны быть вместе, и сложить обе ладони на уровне груди в жесте, напоминающем молитвенный. Во время вдоха следовало давить ладонями друг на друга, а на выдохе ослаблять давление.

— Если делать это упражнение по десять минут три раза в день, то через полгода стенокардия уйдет навсегда! — убеждала Юлия Семеновна.

Для лечения сердечной недостаточности нужно было сидя на стуле попеременно давить ногами на пол. По той же методике — на вдохе давим, на выдохе расслабляемся. Ради прикола Алекс поинтересовался как именно это упражнение может улучшить насосную функцию сердца. Спросил — и сразу же пожалел, потому что Юлия Семеновнане отпускала его добрых полчаса, талдыча о чакрах, меридианах и энергетических потоках. Но на конференции от нее подлянок ждать не следовало — выступит с точки зрения официальной медицины, то есть станет поддакивать главному врачу.

— Я всегда готов помочь вам, дорогие коллеги, — проникновенно сказал Алекс, закончив свой доклад. — Двери моего кабинета открыты перед вами. Но я бы хотел, чтобы вы сами тоже развивались, думали, а не уповали на меня. Во-первых, я не всегда рядом, а, во-вторых, я не имею той информации о пациенте, которую имеете вы. Мне приносят кардиограмму и говорят пару слов — вот и все. На этом основании я не могу делать обоснованные выводы. Если же я стану осматривать каждого пациента, у которого вы что-то заподозрили, то сорву свой прием и поликлиника просто утонет в жалобах…

Развив тему как следует и несколько раз повторив «нужно думать самостоятельно, вы же врачи», Алекс в завершение сказал:

— Не упирайтесь вы в кардиограмму, дорогие коллеги, а внимательно смотрите на пациента. Если вас что-то беспокоит — госпитализируйте даже при отсутствии изменений на кардиограмме. Изменения могут появиться не сразу и быть слабовыраженными. Страхуйтесь сами и не наносите ущерба репутации поликлиники! В нашей работе есть железный закон — лучше перебдеть, чем недобдеть. Лучше госпитализировать, чем не госпитализировать.

— Совершенно верно! — поддержала главный врач.

После конференции Эльвира Рудольфовна сказала Алексу, что у него есть руководящее мышление и что она включит его в кадровый резерв и как-нибудь отправит на курсы управления учреждениями здравоохранения. «Мои акции поднимаются в цене», удовлетворенно подумал Алекс. Отношение со стороны администрации к нему резко изменилось в лучшую сторону. Мальвина при встрече всякий раз ласково ему улыбалась. Главная медсестра Чекушкина вместо своего обычного «доктор» стала называть Александром Николаевичем. А непосредственная начальница Юлия Семеновна заменила требовательное «зайдите ко мне прямо сейчас!» на вопросительно-деликатное «Александр Николаевич, вы можете сейчас подойти?». Был Бушмакин букашкой, а стал человеком.

Как-то раз Алекс заглянул в конце приема к доктору Кашурникову, благо график у них был несовпадающим. Кашурников принимал утром по четным и вечером по нечетным, а Алекс — наоборот. Снова посидели в том же кафе, Геннадий похвалил Алекса за активность и назвал «птицей высокого полета». Слушать такое от бывалого старшего коллеги было очень приятно. Когда Алекс посетовал на то, что, работая в поликлинике, нельзя заводить знакомства в научном мире, а на заседаниях кардиологического общества они как-то не заводятся, Кашурников посоветовал:

— Так перейди в поликлинику, которая является базой кафедры поликлинической терапии.

Алекс и предположить не мог, что поликлиники могут быть кафедральными базами. Он был уверен, что кафедры находятся только в больницах. Хорошо еще, что несмотря на объем выпитого, он сумел полностью сохранить самоконтроль и не выдал своего удивления.

А еще Кашурников посоветовал Алексу купить портативный кардиограф и начать заниматься частной практикой.

— Сразу многого не жди, но постепенно клиентура наработается и все будет хорошо, — сказал он. — Ну и машину, конечно, нужно иметь, чтобы не таскаться со всем снаряжением в метро.

О приобретении автомобиля Алекс подумывал и деньги у него на это были — остаток наследства, но пока машина была ему совершенно не нужна. До поликлиники удобно было ездить на метро — всего одна остановка! — а на развлекательные вылазки в центр города вообще нельзя было ехать на машине, иначе даже бокала пива не выпьешь. Но вот если бы Алексу удалось устроиться на работу в Кардиоцентр, то он конечно бы сразу же купил машину, потому что из Новогиреева до Кардиоцентра на общественном транспорте ездить было бы неудобно.

И еще один хороший совет дал Кашурников.

— Раз уж ты пошел в гору, то останавливаться нельзя, иначе скатишься вниз. Твоей работой должно быть довольно не только начальство, но и пациенты. Точнее — если пациенты будут довольны, то и начальство никуда не денется. Думай над тем, как обеспечивать себе благодарности от народа. Желательно — чтобы писали в департамент, а не главному врачу. Но лучше всего — сразу в обе инстанции. Слишком не части — одного раза в полтора-два месяца будет достаточно. Если благодарности начинают сыпаться еженедельно, то это вызывает подозрения. Но благодарности должны быть обстоятельными и проникновенными. Тебя должны хвалить и за знания, и за чуткость, и за самоотверженность… Да что тебе объяснять, ты же не маленький. А если вдруг кто-то жалобу на тебя напишет, то ее нужно гасить тремя внеочередными благодарностями.

— Благодарности — дело хорошее, — согласился Алекс. — Но как намекать? Скажешь: «написали бы вы мне благодарность», а вместо этого получишь жалобу на то, что доктор вымогает благодарности.

— Вымогать нельзя, — согласился Кашурников. — Надо действовать тоньше. Принесет тебе, к примеру, пациент бутылку коньяка, а ты ее не бери ни в какую и скажи: «хотите отблагодарить — напишите благодарность». Или, если видишь, что человек перед тобой отзывчивый, душевный, то посетуй — жалобы, мол, все пишут, а благодарностей ни от кого не дождешься. Понятливые поймут. Ну или если кто-то хочет чего-то, что выходит за рамки, то сразу скажи, что помимо материальной благодарности нужна еще и письменная. Таким можно и прямо сказать. А можно и проще — договорись с медсестрой, чтобы она за твоей спиной пациентам намекала: «напишите доктору благодарность, от вас не убудет, а человеку приятно». Однако же это не только приятно, но и полезно. При любом повышении в первую очередь смотрят на то, как человек умеет работать с народом. На одну чашу весов кладутся жалобы, а на другую — благодарности…

Алекс был уверен, что жалоб на него народ писать не будет. Не за что. Доктор Бушмакин работает образцово, дело свое знает, лечит четко по стандартам, всегда вежлив и вообще проявляет к пациентам чуткость и заботу. Ну на что при таком раскладе можно пожаловаться?

Оказалось, что можно. Первую жалобу на кардиолога Бушмакина написал пациент, не сумевший купить выписанный Алексом раминолол[11] в ближайшей к поликлинике аптеке. Доктор выписывает то, чего нельзя купить — разве ж так можно?

А прогуляться до другой аптеки разве нельзя? Ну и вообще любой препарат может закончиться, что с того? У кардиолога нет информации о наличии препаратов в аптеках. Что было указано в стационарной выписке, то Алекс и назначил. Он был кругом прав и даже еще правее, однако главный врач пригласила его в свой кабинет и полуласково-полустрого отчитала за «невнимательное отношение к людям». Хорошо еще, что не дала жалобе ход. Эльвира Рудольфовна к жалобам, приходившим на ее имя, а не спущенным сверху, относилась по-разному. Если жаловались на кого-то из ее любимчиков, то после разговора по душам жалоба клалась под сукно и о ней благополучно забывали. Если же речь шла не о любимчиках, то принимались меры — объявлялись выговоры, снимались премии, а то и увольняли. Но даже положенная под сукно жалоба становилась пятном на репутации.

В ювелирном деле все было иначе. Там без вины жалобы быть просто не могло. На что жаловаться, если мастер выполнил заказ в срок, надлежащим образом и взял за это сколько положено? Тут и захочешь написать, а ничего не выйдет. А вот на врача можно вешать всех собак без разбору, по принципу «вали кулём — потом разберем».

Вторую жалобу на Алекса тоже написали «на пустом месте», без каких-либо оснований. Безмозглый дед Тимошин пришел к Алексу за путевкой в подмосковный кардиологический санаторий, которая полагалась ему как ветерану венгерских событий пятьдесят шестого года с двумя инфарктами в анамнезе. Состояние Тимошина было таким, что ни о каком санаторном лечении ни могло быть и речи — отеки на ногах, одышка при небольшой физической нагрузке, частые приступы стенокардии. Алекс так ему и сказал — вам бы в стационар, а не в санаторий. Юлия Семеновна едва ли не на каждом собрании призывала врачей ответственно относиться к направлению пациентов в санатории. Строго по показаниям! Только стабильных-компенсированных! Мало ли, что они требуют? У вас своя голова на плечах должна быть и отвечать, если что, придется вам. А еще недавно был шухер на всю Москву из-за того, что соседняя поликлиника направила в санаторий пациента, которого из машины пришлось выгружать на носилках, настолько он был плох. Пациента по «скорой» госпитализировали в реанимацию, а на поликлинику главный врач санатория накатал пространную «телегу» в департамент здравоохранения. Весело было, даже очень. Главный врач едва усидел на своем месте.

Дед Тимошин с какого-то перепугу решил, что доктор Бушмакин вымогал у него деньги за направление в санаторий. У Алекса был свидетель — Ксения Валерьевна, которая написала в объяснительной, что ничего подобного не было, доктор объяснил гражданину Тимошину, что ему по состоянию здоровья противопоказано санаторное лечение. Однако же главный врач снова сказала, что к пациентам нужно относиться внимательнее и объяснять все нужно так, чтобы до них доходило. Так что Алексу благодарности от пациентов были ой как нужны и он активно начал их обеспечивать, причем просил или намекал, чтобы писали не на имя главного врача, а на имя директора департамента здравоохранения. Пусть там знают, что в шестьдесят девятой городской поликлинике работает замечательный доктор Бушмакин — грамотный и чуткий.

— Хочешь и я тебе благодарность напишу? — предложила Аля. — За чуткость, проявленную на вызове?

— Это дело давнее, — ответил Алекс. — Странно будет выглядеть, что ты только сейчас решила меня отблагодарить. Ты лучше статью в какое-нибудь популярное издание про меня напиши. Типа — есть такой доктор.

— Как только закажут, так сразу же и напишу! — пообещала Аля и, разумеется, ничего не написала.

Роман с Алей продолжал кочегариться, то есть чувства не остывали. Никто ничего вроде как не ожидал и ни на что не рассчитывал, просто им было приятно проводить время вместе. Точнее, не все время, а выходные. Как-то так сложилось, что по будням они встречались редко, откладывали приятное до субботы. В субботу вечером Алекс с Алей отправлялись в загул по барам или клубам. Тусили до глубокой ночи, а бывало, что и до утра. Затем отсыпались у Али и предпринимали еще что-то совместное в воскресенье. Алекс так и не сподобился обставить как следует свою квартиру. Он продолжал жить в спартанской обстановке, которая не сильно располагала к приему гостей и совместному бытию. А вот в Алиной двушке имелось все, чего могла пожелать душа, включая тостер, яйцеварку и аэрогриль, который стоял на холодильнике не распакованным, прямо в коробке. Аэрогриль подарила Але бабушка, надеявшаяся приучить внучку к здоровому питанию. Но Аля из горячего готовила только яичницу или горячие бутерброды, а для этих незамысловатых блюд аэрогриль не требовался.

— Поставь свой будильник на восемь утра для подстраховки, — попросила однажды Аля перед тем, как заснуть после очередного загула. — А то вдруг я просплю.

— Завтра же воскресенье, — напомнил Алекс. — То есть — уже сегодня. Можно давить подушку сколько захочется.

— Не просто воскресенье, а четырнадцатое ноября, — уточнила Аля. — День рождения моего папочки. Я, как единственная и примерная дочь, не могу не засвидетельствовать ему свое почтение. Лично. По телефону не прокатит, папочка обидится.

— А почему так рано? — удивился Алекс. — Тебе нужно заранее нарезать салаты для праздничного стола или убирать квартиру к приходу гостей?

— Еще чего! — фыркнула Аля. — Папочка отмечает свои днюхи в ресторанепоскольку считает, что мама не умеет устраивать светские приемы. Собирается все университетское начальство, начиная с ректора, с женами и мужьями. Все чинно-благородно, мужики при галстуках, бабы в вечерних платьях. И тут появляюсь я — оторва в драных джинсах. Родителям будет неловко, а мне скучно в этой унылой компании. Нет уж, я лучше утром заскочу на часок, поздравлю, вручу букет и подарок, расскажу, как хорошо я живу и все будут довольны. Так что буди меня в восемь, если я сама не встану. Мне еще подарок купить нужно.

— А можно ли узнать, где работает твой отец? — спросил Алекс, озадаченный фразой «собирается все университетское начальство, начиная с ректора».

— В Пироговке, — небрежно ответила Аля.

— В Московском государственном медицинском университете имени Пирогова? — переспросил Алекс, ущипнув себя за ляжку — хотелось убедиться, что это не сон.

— Ну да, — Аля зевнула, — он самый, бывший Второй мед. Папочка очень хотел, чтобы я там училась, но я твердо знала с восьмого класса, что мое призвание — журналистика.

— А разве в университетах бывают завхозы? — удивился Алекс.

— Завхозы нужны везде, — назидательным тоном ответила подруга. — Если есть хозяйство, то им кто-то обязательно должен заведовать. Но это я так выражаюсь, для краткости, а официально папочкина должность называется «проректор по административно-хозяйственной работе».

Сказав это, она отрубилась. Аля вообще засыпала мгновенно, как будто ее кнопкой выключали, а вот просыпалась медленно, не сразу.

Алексу не спалось — уж очень неожиданной оказалась новость. Он взял мобилу и заглянул на сайт Пироговки. Аля — девушка веселая и любит розыгрыши. Утром может швырнуть ему одежду и заорать паническим голосом: «Одевайся скорее, через пять минут здесь будут мама с бабушкой!». А когда Алекс оденется на манер «что не задом наперед, то шиворот навыворот», рассмеется и скажет: «Я пошутила, давай завтракать».

Однако на этот раз подруга не соврала. Проректора Пироговки по административно-хозяйственной работе звали Виктором Федоровичем Яснецким. Вот так новость! Вот так завхоз!

Из любопытства Алекс набрал в поисковике «Яснецкая педагог». Гугл тут же вывел его на Марину Константиновну Яснецкую, заведующую кафедрой иностранных языков Российского государственного гуманитарного университета. Алена Викторовна была настолько похожа на Марину Константиновну, что сомневаться в их родстве не приходилось. Вот так учительница! Алена, конечно, тоже хороша — скрытная, как партизанка.

«Если Бог даст, то и в окно подаст», вспомнилась любимая мамина пословица. Алекс тихонечко встал и прошел на кухню, где сварил себе в турке крепкого кофе. Включать кофеварку ему не хотелось, та, несмотря на всю свою крутизну, шумела как трактор и могла разбудить даже крепко спящую Алену. Алексу же хотелось побыть одному, чтобы подумать о важном.

Глава тринадцатая. Суженый-ряженый

С предохранением от беременности у убежденной чайлдфри дело обстояло туго. Противозачаточные таблетки она не принимала, потому что у них были разные побочные действия. Ставить спиральку не хотела, потому что спиралька могла врасти туда, куда ей врастать не нужно, и вдобавок, не давала стопроцентной гарантии. Презервативы тоже не давали стопроцентной гарантии и, к тому же, не нравились Алексу. Ощущения немного не те, да и само надевание этого девайса вносило разлад в любовную симфонию. «Подожди, милая, я только кое-что натяну…». Фу! Так что по обоюдному согласию они практиковали прерванный акт. А что еще оставалось делать?

— Ты у меня такой заботливый! — восхищалась Аля. — Берешь все сложности на себя, как и положено настоящему мужчине. Я это о-о-очень ценю, так и знай!

Алекса эти «сложности» особо не напрягали. Все дело в привычке, к тому же проявлять бдительность приходилось не каждый раз, а только в опасные дни при традиционной разновидности взаимодействия.

Пораскинув мозгами, Алекс решил, что, прежде чем начинать с Алей серьезный разговор об их совместном будущем, нужно подготовить почву. Бдительность была ослаблена и результат не заставил себя ждать. В середине января подруга сообщила, что она «кажется залетела». Спустя неделю слово «кажется» было отброшено за ненадобностью. Настало время действовать. Поколебавшись между рестораном и домом, Алекс решил сделать предложение дома у Али, в более привычной обстановке и без свидетелей. А в ресторан можно отправиться после того, как предложение будет принято. Впрочем, осторожный Алекс употреблял не слово «когда», а слово «если». Чужая душа — потемки, даже если это душа близкой женщины. Кто ее знает, непредсказуемую? Может вся эта беззаветная преданность журналистике не проявление свойственного юному возрасту максимализма, а нечто большее?

Алекс довольно часто приходил к подруге с цветами, но букеты не были такими роскошными, как сейчас (двадцать одна роза) и никогда еще не сочетались с торжественным костюмно-галстучным прикидом.

— Впору думать, что ты пришел делать мне предложение, — сказала Аля, принимая букет.

— Ты угадала, — ответил Алекс, у которого была заготовлена небольшая торжественная речь в стихах, но сейчас она вдруг вылетела из головы, так что пришлось сказать просто: — Давай поженимся.

— Ты в комнату пройди, чудо! — рассмеялась Аля. — Ну кто же делает предложение в прихожей? И дай мне пять минут на то, чтобы одеться соответствующим образом. А то ты вон как расфуфырился, а я в пижаме. И вообще тебе лучше будет присесть. Так ты легче перенесешь мой отказ!

«Какой, к чертям, отказ?» — усмехнулся про себя Алекс, уже успевший хорошо изучить свою подругу. Если бы она не хотела принимать предложения, то вытолкнула бы его на лестничную площадку вместе с букетом — пойди, мол, проветри голову. А если уж понесла букет на кухню, да еще и переодеться решила, значит — ждала и согласна. Да, конечно же ждала, иначе бы вообще не объявляла бы ему о своей беременности. Что у нее — пяти тысяч на аборт не найдется? Да и вообще об этом речи не было. Аля просто сказала, что ее опасения подтвердились, а Алекс ответил, что в субботу они это обсудят и вот с утра пораньше пришел обсуждать.

Аля пробыла в спальне около получаса, а затем вышла и впрямь в черном вечернем платье, с разрезом, доходившим до самого «не могу», как сказала бы мать. Волосы она собрала в плотный маленький узел, который держала длинная лакированная заколка. На шее красовалось стильное колье из черного янтаря, а на правую руку подруга надела «парный» браслет.

— Ты ли это?! — вслух удивился Алекс. — Почему я раньше не видел тебя в таком прикиде?

— Повода не было, — скромно ответила Аля.

Посреди комнаты она остановилась и выжидательно посмотрела на Алекса. Алекс опустился перед ней на левое колено, протянул вперед ладонь с раскрытым деревянным футляром, в котором лежало симпатичное кольцо из комбинированного золота с двумя маленькими бриллиантиками двенадцатого номера.[12] Кольцо Алекс выбирал битый час. Замученная им девушка за прилавком пошутила: «Если вы кольцо так выбираете, то могу представить, как вы выбирали жену». «Нас судьба свела, — ответил Алекс. — А кольцо я долго выбираю, потому что я разбираюсь в ювелирке». Определившись с кольцом, он так же придирчиво выбирал футляр. Не хотелось преподносить судьбоносный дар в обычной бархатной коробочке. Вот палисандр — совсем другое дело.

— Алена Викторовна, вы выйдете за меня? — торжественным голосом спросил Алекс.

— Я подумаю, — Аля взяла кольцо, надела его на безымянный палец правой руки и констатировала: — С размером ты не ошибся.

«Еще бы!», подумал Алекс.

Они сели на диван.

— Все это так неожиданно и невовремя, — начала Аля. — Мне нужно доучиться…

— Потом тебе нужно будет «делать имя», — подхватил Алекс. — А когда ты его сделаешь, тебе предложат хорошую работу, с которой никак нельзя будет уходить в декрет, а потом тебя повысят и беременность снова будет «невовремя»… А в сорок пять ты спохватишься, понимая, что жизнь проходит, но врачи скажут тебе, что лучше не рисковать и придется искать ребенка для усыновления, думая о том, что у тебя мог бы быть двадцатитрехлетний сын. Или дочь.

— Ты перегибаешь палку, — нахмурилась Аля. — Некоторые и в пятьдесят спокойно рожают.

— Слово «спокойно» тут совершенно не к месту, — возразил Алекс. — В таком возрасте может вылезать куча осложнений. А вот сейчас у тебя самый подходящий период…

— Для возни с пеленками и всем прочим! Вот уж перспектива!

— Во-первых, я буду тебе помогать, — Алекс начал загибать пальцы на правой руке. — Во-вторых, сейчас с этим делом все просто — есть памперсы, есть одноразовые пеленки, есть какие угодно смеси для кормления. В-третьих, можно нанять няню. В-четвертых, рано или поздно тебе все равно придется пройти через это, так лучше уж раньше начать и раньше закончить. Но это все мелочи. Самое главное, что ребенок уже есть и от этого факта никуда не денешься.

— Пришел доктор и все разложил по полочкам! — съязвила Аля. — Конечно, тебе легко решать. Как вы говорите: «наше дело не рожать, сунул-вынул и бежать!».

— Я, кажется, никуда не убегаю! — Алекс придал лицу обиженное выражение. — И вообще наши отношения нельзя характеризовать словами «сунул-вынул». Странно, что ты этого не понимаешь. Давай возьмем тайм-аут до завтра, чтобы ты все обдумала и перестала городить чушь.

Он встал на ноги, но не успел сделать и шага. Подруга схватила его за руку и заставила сесть.

— Ну я же уже согласилась, раз надела кольцо! — раздраженно сказала она. — Может девушка немного покапризничать напоследок? А ты сразу пальцы загибать начал под свой нудёж! Ты вообще жуткий зануда! Я это сразу же поняла, в день нашего знакомства. Вместо того, чтобы просто выписать мне справку, ты начал сверлить мне мозг…

— Что начал сверлить, прошу прощения? — Алекс изобразил лицом крайнюю степень удивления. — Мозг? А он у тебя есть?

— Ах ты скотина! — взвизгнула Аля. — Да я тебе глаза выцарапаю за такие слова!

Она набросилась на Алекса, но все закончилось предсказуемо хорошо. Потасовка быстро перешла в обнимашки, затем они начали резвиться на диване, но резвости было так много, что они свалились на пол и завершили начатое уже на ковре.

— А теперь — вали домой! — сказала Аля, обессиленно откидываясь на спину. — Тебе нужно срочно переодеться во что-нибудь нормальное для сегодняшнего вечера.

— А я думал, что мы сегодня нарушим наши каноны и сходим в какое-нибудь романтическое место. Тем более, что у тебя и платье подходящее нашлось…

— Непременно сходим, — усмехнулась Аля. — Романтики будет выше крыши. Только переоденься. Я не хочу слишком радовать моих родителей видом идеального зятя. Люди в возрасте, у отца — давление. Мало ли что.

«Йопс шмопс мопс! — растерянно подумал Алекс, совершенно не готовый к столь быстрому развитию событий. — Уже сегодня?». Без тщательной подготовки с репетицией возможных сценарием знакомиться с родителями Алены ему не хотелось. Недаром же говорят, что не бывает второго шанса произвести первое впечатление… Нужно действовать наверняка и быть готовым к любым неожиданностям.

— Мне кажется, что я одет как раз для знакомства с твоими родителями, — возразил он. — Случай же торжественный…

— Вали домой! — простонала подруга сквозь стиснутые зубы. — И к пяти чтоб вернулся. Нас ждут к семи, опаздывать нельзя.

Пришлось встать, одеться и уйти. На выходе Алекс поинтересовался:

— Я что-то не понял — а когда нас успели пригласить на ужин?

— Что там не понимать? — хмыкнула Аля. — Я пока одевалась, написала мамочке, что ты пришел делать мне предложение. Хотелось ее подразнить, и папочку тоже. А они сразу же вдохновились и пригласили на ужин. В категорической форме — или вы к нам, или мы к вам. Лучше уж мы к ним.

Сценарии пришлось прорабатывать на бегу, но Алекс справился. Отрепетировал все, что собирался, начиная с самого плохого варианта — отец Али открывает дверь, окидывает Алекса оценивающим взглядом, брезгливо морщится и захлопывает дверь. А что? Вполне может случиться и такое. Ситуация-то волнительная — единственная дочь замуж собралась, мало ли какие тараканы в голову полезут. Но в глубине души Алекс понимал, что он перестраховывается. Если уж родители Али собрались с ним знакомиться так скоропалительно, то можно рассчитывать на благожелательный прием с обстоятельным ментальным сканированием. Ах, сканируйте на здоровье, дорогие Виктор Федорович и Марина Константиновна! Александру Бушмакину от будущей родни скрывать нечего, это у Алексея Бушмакина есть кое-какие тайны, но ваша дочь выходит за Александра, так что до Алексея вам никакого дела быть не может.

Оделся Алекс просто, но не так, как обычно он одевался для загулов в Алиной компании. Ничего драного-потертого, ничего яркого — простой серый пуловер, черные джинсы, обычные зимние ботинки, а не тракторы с ярко-желтыми шнурками. Увидев его в таком наряде, Аля усмехнулась, но ничего не сказала. Сама она надела балахонистый красно-оранжевый свитер с широким воротником и облегающие ярко-голубые джинсы.

— Держи! — Аля вручила Алексу пластиковый пакет с упакованной в блестящую бумагу коробкой, в которой лежало что-то увесистое. — Это гжельский чайник, презент для родителей. Они просто помешаны на гжели. Впрочем, скоро сам увидишь…

Увидев, Алекс ахнул — вся кухня в доме родителей Алены была выдержана в бело-голубых тонах и уставлена разнообразнейшей керамикой, вплоть до фарфорового самовара.

— Нравится? — польщенно улыбнулся будущий тесть.

— Очень! — не сказал, а словно бы выдохнул Алекс. — Восторг!

— Была бы кухня побольше, так можно было бы и гжельский камин поставить, — сказал Виктор Федорович. — Но тесновата кольчужка…

При чем тут кольчужка Алекс не понял, но согласно кивнул и подумал, что пятнадцать квадратных метров весьма неплохо для кухни. Очень хорошо, что его прямо с порога повели осматривать «наш музей», как выразился будущий тесть. За время восторженного созерцания можно было оценить первое впечатление и подкорректировать тактику.

Как и можно было ожидать, глядя на Алену, верховодила в семье Марина Константиновна. В семьях, где первую скрипку играют отцы, дочери такими… хм… «деловыми» обычно не вырастают.

«Лиса и Колобок», подумал Алекс в момент знакомства. Невысокий, пузатый, лысый и очень подвижный (если не сказать — суетливый) Виктор Федорович действительно был похож на колобка. А у худой, длинной (на голову выше мужа), рыжеволосой Марины Константиновны движения были плавными, а голос — бархатно вкрадчивым. «Поди сюда, дружочек, сейчас я буду тебя препарировать!».

Заодно Алекса познакомили с домработницей Снежаной, которую Марина Константиновна назвала «нашей доброй феей». Пухленькая и проворная Снежана скорее была похожа на пчелку — сновала весь вечер туда-сюда между гостиной и кухней, приносила, уносила, подливала-накладывала и все это делала легко, с улыбкой… В Братске бы сказали: «молодец, девушка — работает, как кореец».

— Ну как вам мой суженый-ряженый? — бесцеремонно поинтересовалась Аля, когда все сели за стол. — Ничего, правда? Он меня сразу же обольстил, а потом невинности лишил, обрюхатил и к дзен-буддизму пристрастил!

Какая невинность? Какой дзен-буддизм? Алекс вообще не знал, что это такое.

— Известие о беременности Алены стало для меня радостной неожиданностью, — церемонно сказал он, желая сгладить впечатление от грубого слова «обрюхатил». — Я давно уже собирался сделать предложение, но как-то не решался…

— Он вообще мямля и зануда, — встряла Алена. — Но мне мама рассказывала, что мужики все такие, так что я особо не расстраиваюсь.

Алекс переглянулся с будущим тестем. Тот на мгновение закатил глаза кверху и едва заметно качнул головой. Алекс в ответ улыбнулся столь же незаметно, уголками губ и удовлетворенно отметил: «есть контакт!».

— Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились, — попросила будущая теща, глядя на Алекса, однако Аля не дала ему рта раскрыть.

— Однажды вечером я перебухала, да так сильно, что на следующее утро не могла выползти из дома, — затараторила она. — Прогуливать мне не хотелось, чтобы тебя, мамуля, лишний раз не расстраивать. Тебе же сразу докладывают обо всех моих прогулах, верно? Решила я взять справку и пропустить три дня на законных основаниях. Вызвала врача. Пришел этот красавец и сразу же начал меня «лечить». В смысле — сверлить мозг. Я психанула и сказала, что обвиню его в попытке изнасилования, если он не выдаст мне справку…

— Алена! — одернула будущая теща. — Ну почему тебе обязательно нужно выдумывать всякие пакости?

— Уверяю вас, Марина Константиновна, что на этот раз Алена говорит правду, — сказал Алекс, сделав ударение на словах «на этот раз». — Так все и было.

— И вы после этого продолжили с ней знакомство? — удивилась Марина Константиновна.

— Ну я же раскаялась, попросила прощения и постаралась загладить свою вину, — Алена погладила себя ладонью по животу, намекая на результат заглаживания вины. — Меня мама научила, как нужно обращаться с мужчинами…

— Да что же вы ничего не едите?! — забеспокоилась будущая теща. — Вот попробуйте паштет, это домашний, Снежана его готовила. А какой у нее получается холодец! Александр, блюдо с холодцом очень удачно стоит рядом с вами! А семга — это уже моих рук дело. Засаливаю ее по бабушкиному рецепту, с брусникой и укропом.

— Попробуйте разок с можжевельником вместо укропа, — посоветовал Алекс. — Только ягод берите немного, у них аромат очень резкий. Но рыба получается знатная, с запахом тайги.

— О, вы тоже солите рыбу?! — удивилась будущая теща.

— Конечно, — Алекс скромно улыбнулся. — На Ангаре этим все занимаются.

— Про твои обстоятельства я уже рассказала и попросила, чтобы к тебе не лезли с вопросами о печальном прошлом, — предупредила Аля, накладывая себе какой-то салат с зеленью, про который Алексу еще не успели рассказать.

— Что толку ворошить прошлое? — вступил в разговор Виктор Федорович. — Давайте лучше поговорим о будущем. Вот как вы, Александр, видите свое будущее?

— Ну… — Алекс притворно задумался. — Сейчас я стою в резерве на должность заместителя главного врача по клинико-экспертной работе…

— Вау! — восхитилась Алена. — А почему мне не рассказывал?

— Резерв — это всего лишь резерв, — объяснил Алекс. — Не факт еще, что назначат. Ну а вообще-то планы у меня большие…

— По административной линии или по научной? — спросил будущий тесть.

— Главным образом — по научной, ведь в нашей сферы без этого хорошей карьеры не сделать. Опять же, административная дорожка извилиста и скользка, никогда не знаешь, что ждет тебя впереди, а профессор, как говорится, без кафедры не останется.

— Верно мыслите, — одобрил Виктор Федорович. — Но почему тогда начинаете с поликлиники?

— Ну что за идиотский вопрос?! — возмутилась Алена. — В поликлинике Алекс работает, потому что не нашел места получше. Ты, что, думаешь, что приезжим из Сибири в Москве красные дорожки под ноги стелют и в крутые стационары зазывают? Хрена с два! Куда удалось устроиться, там и работает!

— Да я не в том смысле… — растерялся будущий тесть. — И вообще тебе, Алечка, вредно волноваться. Я просто имел в виду, что… Ладно, давайте лучше выпьем за знакомство, а то мы действительно, только и делаем, что разговариваем.

— Я бесконечно благодарен судьбе за то, что она забросила меня в нашу поликлинику, — сказал Алекс, глядя на Алену. — Ведь здесь я познакомился с Алей…

Сказал и сразу же испугался — уж не пересиропил ли? Но нет, сиропа было в меру. Аля проникновенно улыбнулась в ответ, будущий тесть заулыбался, а у будущей тещи влажно заблестели глаза. Алекс мысленно поставил себе «отлично». Первое впечатление получилось таким, каким и задумывалось. Ну а если фундамент заложен правильно, то и дом будет стоять ровно.

После сырного десерта будущий тесть увел Алекса в свой кабинет, предложив полюбоваться видом на Москву-реку. На самом деле Виктору Федоровичу хотелось заключить с Алексом мужской уговор. Начав с того, что «Алечка у нас одна и мы в лепешку расшибемся ради ее счастья», будущий тесть перешел к обрисовке своих немалых возможностей и, как бы между делом, сказал, что в их университете есть факультет дополнительного профессионального образования, на котором имеется кафедра кардиологии и функциональной диагностики, а ее заведующий обязан Виктору Федоровичу «по гроб жизни»… Алексу очень хотелось спросить за что именно, но он благоразумно удержался. Вместо этого закатил глаза (ну совсем как будущий тесть давеча за столом) и сказал, что кафедра кардиологии, да еще и функциональной диагностики — это предел его стремлений.

— Бог даст — все сладится! — сказал будущий тесть, по-свойски хлопнув Алекса по плечу.

«Делай так, чтобы Аля была довольна семейной жизнью, и все у тебя будет», резюмировал Алекс.

Уговор скрепили тайным распитием коньяка из обычных граненых стаканов.

— Грешен — люблю по-простому, без церемоний, — признался Виктор Федорович. — Чтобы залпом из стакана и плавленым сырком закусить.

— А у нас на плавленый сырок рыбу ловят, — поведал Алекс. — Катают небольшие шарики, подсушивают их и используют как наживку или прикорм.

— Рыбак рыбака чует издалека! — оживился Виктор Федорович и снова наполнил стаканы.

В общем — хорошо пообщались, душевно.

— Я чувствую, что наши мужчины не теряли времени даром, — поддела Марина Константиновна, когда они вернулись в гостиную.

— Перестань, мама! — заступилась за отца и жениха Аля. — Ты же сама все время повторяешь, что лучше пусть мужик проводит время в обнимку с бутылкой, чем с левыми бабами!

— Это точно! — подтвердил Виктор Федорович, строго посмотрев на Алекса. — В нашей семье адюльтеров не признают. Как и разводов.

«Все нормально, папаша, — фамильярно подумал Алекс. — Можешь быть уверен в надежности своих вложений в мою светлую личность».

Еще в ранней юности Алексей Бушмакин, росший без отца, пообещал себе, что он своих детей никогда не бросит. Где дети — там семья, иначе и быть не может. Александр Бушмакин от этого обещания отказываться не собирался.

— Как тебе мои предки? — спросила Аля, едва они вышли из подъезда.

— Очень милые люди, — ответил Алекс. — Чувствуется, что они тебя очень любят.

— Что есть, то есть, — согласилась Аля. — Правда, иногда мне хочется, чтобы этой любви было поменьше, потому что я от нее устаю.

— От любви устать невозможно. Как и от счастья.

— Иногда мне просто хочется достать блокнот и записывать то, что ты говоришь, — сказала Аля, не то в шутку, не то всерьез. — А потом издать записанное под названием «Изречения Конфуция двадцать первого века».

Про Конфуция Алекс что-то слышал краем уха или где-то читал. Какой-то древний мудрец, которого в Китае почитают как живого бога. Сравнение было лестное, даже очень. С знаменитыми мудрецами Алекса Бушмакина никто никогда не сравнивал.

— Ты лучше статью обо мне напиши, грозилась ведь, — напомнил Алекс. — И назови ее «Герой нашего времени». Или «Доктор Айболит».

— А может лучше «Один день из жизни Александра Николаевича»? — рассмеялась Аля.

Что было смешного в таком банальном названии Алекс не понял, но с удовольствием посмеялся за компанию. Только сейчас ему пришла в голову мысль о том, что в наше информационно-насыщенное время очень полезно иметь жену-журналистку. Позитивные публикации в прессе — это важно, нужно и вообще замечательно.

— Вот увидишь, я приложу все усилия для того, чтобы домашние дела не мешали твоей карьере, — сказал Алекс, на ходу обнимая невесту (теперь уже не просто подругу, а невесту) за плечи.

— Я вот сразу, как увидела тебя, поняла, что ты хороший, — ответила Алена, прижимаясь к нему.

«Участковый докторишка!!! — вспомнил Алекс. — Вы никто и зовут вас никак!!!». Но если бы люди не врали друг другу, то им было бы очень сложно общаться. Что такое деликатность? Сплошное вранье! А воспитанность — это умение притворяться на каждом шагу и врать гладко и складно.

Глава четырнадцатая. Герой нашего времени

Выйдя на улицу, Алекс посмотрел на голубое апрельское небо и сказал:

— Растут невнятно розовые тени. Высок и внятен колокольный зов. Ложится мгла на старые ступени… Но здесь была без радости любовь. И сколько б чайки в небе не кричали, разлука наша будет без печали.

С недавних пор он вдруг полюбил поэзию. Чтение стихов оказалось очень приятным времяпрепровождением, к тому же было полезно вставить к месту цитатку — собеседникам сразу становилось ясно, что они имеют дело с образованным человеком. А еще Алекс полюбил собирать новые стихотворения, комбинируя отрывки из прочитанного.

Эльвира Рудольфовнапростилась с доктором Бушмакиным очень сердечно, даже слезинку обронила, когда говорила о том, как ей приятно было сознавать, что в ее поликлинике работает такой ответственный и знающий врач.

— Обычно, Александр Николаевич, ситуация бывает противоположной. В регионах, у себя дома, оседают самые хорошие специалисты, которые востребованы и устроены. А в Москву, пытать счастья, едут те, кому в родных краях места не нашлось.

— Ну я-то в Москву не столько счастья пытать приехал, сколько уехал из травмирующей обстановки, — напомнил Алекс. — И должен сказать, что здесь у меня все сложилось крайне удачно, благодаря тому, что я попал в вашу поликлинику. Здесь я вырос, как врач, и встретил свою любовь…

На прощанье, Эльвира Рудольфовна попросила Алекса «не пропадать». Явно, зачислила его в список нужных знакомых. А что? Ассистент кафедры кардиологии и функциональной диагностики Пироговки, работающий в Центральной клинической больнице Российской академии наук — это уже фигура! Не ферзь, пока еще, но и не пешка. Примерно — слон или конь. Алексу больше нравилось сравнивать себя с конем, который ходит не прямо, как слон, а сворачивает в сторону, да еще и может перескакивать через препятствия. Примерно так и выбивался в люди доктор Бушмакин. Подумать только — еще три года назад столичный кафедральный ассистент паял цепочки и полировал кольца в Братске! Какая непредсказуемая штука жизнь!

Алена очень торопилась сыграть свадьбу.

— Я не хочу быть пузатой невестой! — твердила она. — Тогда вообще лучше не играть никакой свадьбы, а просто пойти и расписаться. А то получается какая-то комедия вместо романтики.

Скоро — так скоро. Свадьбу сыграли второго марта. День выдался холодным, но солнечным, а солнце — это хороший знак. Родители невесты попытались было заикнуться о «солидном торжестве», но невеста на корню зарубила эту идею. По мнению Алены, которое полностью разделял Алекс, свадьба должна была быть «камерной», уютно-немноголюдной. Счастливым числом Алены считалась тройка, поэтому она решила, что за столом, вместе с виновниками торжества, должно сидеть тридцать три человека.

— Смотри как славно получается, — объясняла она. — Номер года заканчивается на тройку, март — третий месяц, торжество частично выпадает на третье число, нас уже не двое, а трое. И за столом будет сидеть тридцать три человека!

— А если кто-то не придет? — поддевал Алекс.

— Найдем кем заменить! — отмахивалась Аля. — Желающие поесть и выпить на халяву всегда найдутся, только свистни.

— А если кто-то приведет еще кого-то?

— Не приведет! Это может у вас там, в Сибири, всех соседей с собой приводят, а у нас все строго — приходят только те, кого пригласили.

Когда уже все приглашения были разосланы, Алекс сообразил, что за столом будут присутствовать тридцать четыре человека и сказал об этом Але.

— Да, действительно, — озадачилась она. — Как же это я упустила? А что теперь делать?

— Да ничего не делать, — посоветовал Алекс, крайне иронично относившейся ко всей этой «магии чисел». — Обеспечить за столом нужное количество присутствующих в принципе невозможно. Ты же не можешь быть уверена в том, что ни одна из приглашенных женщин, не будет беременна. Или станешь уточнять?

— Хорошо, будем считать не по головам, а по тарелкам, — согласилась Аля.

Все гости, кроме шафера, были со стороны невесты. В шаферы Алекс пригласил Олега Севостьянова, с которым они после окончания курсов пару раз пересекались для совместного пивопития и потому считались приятелями. Ближе Севостьянова у Алекса все равно никого в Москве не было. Узнав, на ком женится приятель, Олег Аристархович ахнул, сказал, что кому везет, у того и петух несется и поинтересовался, где это «наш ангарский рыболов выудил такую вкусную рыбку?». Узнав, что знакомство произошло на участке, Севостьянов заявил, что завтра же побежит устраиваться в поликлинику. На свадьбу он явился в смокинге и с гитарой. В честь невесты исполнил старую песню «Королева двора», хорошо знакомую Алексу по Братску, в честь жениха — «Ну, в том, что я — красавец, уже сомнений нет…», а для них обоих спел «Когда вода всемирного потопа…». У женской половины общества бородатый бард пользовался невероятной популярностью.

— Ты глянь, как мамуля на твоего другана смотрит, — шепнула Алексу жена. — Я бы на месте папочки обеспокоилась бы.

Марина Константиновна, на церемонии бракосочетания державшаяся крайне чопорно, за столом быстро оттаяла, расцвела-помолодела и стала выглядеть не матерью, а старшей сестрой Али. Алекс с удовольствием наблюдал за тещей. Известно же, что если хочешь узнать, как будет выглядеть твоя жена через четверть века — посмотри на тещу. Смотреть на тещу было очень приятно. Да и на тестя тоже. Всякий раз встречаясь взглядами с зятем, Виктор Федорович заговорщицки подмигивал ему и многозначительно кивал — все, мол, будет в порядке.

На свадьбе Алекс познакомился с бабушкой Али, манерной старушенцией с выпученными глазами.

— Что у твоей бабушки с глазами? — спросил он у жены. — Она на всех так таращится или только на меня?

— Это от щитовидки, — ответила Аля, удивленно посмотрев на него. — У вас что, эндокринологию не преподавали?

— Преподавали, но у меня в то время был бурный роман с однокурсницей, — соврал Алекс. — Вообще не до занятий было.

— А потом? — строго спросила жена.

— А потом она вышла замуж за китайского бизнесмена и теперь живет в Шанхае.

Пронесло, в очередной раз. Хорошо еще, что жена не стала уточнять, на каком курсе это было. Дочь проректора медицинского вуза вполне может знать, на каком курсе проходят те или иные предметы. Можно было бы засыпаться. Впрочем, свадьба — это такой день, когда от волнения положено все путать. Алекс решил, что прямо завтра же скачает вузовскую программу и вызубрит ее так, чтобы от зубов отлетало.

На следующий день, молодожены улетели на Мальдивы. Романтическую двухнедельную поездку оплатили родители невесты в качестве свадебного подарка. Случай, можно сказать, был экстренным, поэтому Алексу в поликлинике пошли навстречу и дали отпуск. Алю посещение занятий вообще не парило. Она и в обычное время ходила на них через пень-колоду, ну а по такому случаю мама поговорит с кем нужно, чтобы проявили понимание.

Выезжать из страны Алексу пришлось по загранпаспорту, полученному еще Саньком. Пришлось изучить, куда и когда ездил брателла, и сочинить небольшое воспоминание о каждой поездке. Заодно Алекс, никогда не бывавший за границей, мысленно отработал шаблон «заграничный путешественник в аэропорту». Что сначала — паспортный контроль или таможенный? Нужно ли показывать пограничникам на «той стороне» наличные деньги? (В Братске он когда-то давно слышал о том, что, не предъявив пачку долларов или юаней, в Китай не попадешь). Ну и как вообще все происходит? Ни разу не оплошал, потому что подготовился качественно.

По возвращении состоялся второй мужской разговор с тестем. Снова пили коньяк из граненых стаканов в кабинете Виктора Федоровича, но на этот раз все было проще и как-то теплее, по-семейному, по-домашнему.

— Все уже решено, — объявил Виктор Федорович, опрокинув свой стакан. — Тебя берут на свободную ставку ассистента. Аспирантура тебе не нужна, защитишься как соискатель, так будет быстрее. Твоим научным руководителем будет сам Павел Остапович, так что можешь считать, что степень у тебя уже в кармане…

От развернувшихся перспектив у Алекса голова пошла кругом. Ну и выпитый коньяк тоже сыграл свою роль, не без этого.

— Ассистентом? — растерянно переспросил он. — Значит, мне придется проводить занятия?

— Конечно придется, — подтвердил тесть. — С будущего учебного года. А пока что освоишься, присмотришься к обстановке и начнешь работу над диссертацией.

Работа над диссертацией Алекса не пугала. Это раньше, будучи наивным мальчиком, он считал научную деятельность чем-то невероятно сложным и непостижимым для простых смертных. Но постепенно Алекс въехал в реальный расклад и теперь знал, что работа над диссертацией сводится к постановке ряда научных экспериментов и оценке их результатов. Суть в том, чтобы в конечном итоге наука хоть чем-то да обогащалась бы. Не обязательно — новым гениальным открытием. Достаточно выяснить, что на пациентов старше семидесяти лет трындадол действует сильнее бармалина[13] и можно писать перед своей фамилией три заветные буквы «к.м.н.».[14] «Кандидатская диссертация свидетельствует о том, что ее автор способен заниматься научной работой» не раз слышал Алекс. Важно правильно выбрать тему, которая должна быть перспективной, то есть дать возможность внести что-то новое. Но еще важнее правильно выбрать научного руководителя, ведь именно от протаскивает соискателя научной степени через все тернии к защите. Но с таким научным руководителем, как профессор Павел Остапович Кочешев, заведующий кафедрой кардиологии, член-корреспондент Российской академии наук, главный внештатный кардиолог Москвы и прочая, и прочая, и прочая, по поводу благополучной защиты можно не волноваться. Все будет хорошо, потому что иначе быть не может. Алекс уже знал, что профессор Кочешев и его тесть входят в одну и ту же группировку, которая называется «ректорской», потому что ее возглавляет ректор Пироговки. «Ректорской» группировке противостоит «министерская», которой руководит проректор по научной работе Медынин. Противоборство между группировками заключается в том, чтобы всячески вредить врагам и протаскивать своих на все мало-мальски значимые посты. Когда три года назад решался вопрос о том, кто станет заведовать кафедрой кардиологии факультета дополнительного профессионального образования, то чаша весов склонялась в сторону другого кандидата — профессора Крутикова из «министерской» группировки, на которого у Виктора Федоровича имелся кое-какой компромат (какой именно, тесть так и не сказал).

— Крутиков был у меня на крючке, — объяснял тесть. — Но я по своей доброй воле отдал этот «крючок» Павлу Остаповичу, чтобы он мог стать заведующим кафедрой. Можно считать, что он мой крестник, так что ты будешь у него на кафедре словно у Христа за пазухой.

Так-то оно так, но Алекс не думал, что его сразу же сделают ассистентом. Он рассчитывал побыть годик в старших лаборантах, на подсобных, так сказать, ролях, чтобы осмотреться и привыкнуть. А тут ему придется практически сразу же — с сентября! — вести занятия. Причем не со студентами, а с врачами, которые могут задавать самые разные вопросы. Или же расскажут какой-нибудь случай из собственной практики и попросят его прокомментировать с передовой научной точки зрения. Как бы не облажаться!

В очередной раз пришлось напомнить себе две общеизвестные народные мудрости — назвавшись груздем, полезай в кузов и снявши голову по волосам не плачь. Неожиданно хороший совет дала жена, с которой Алекс осторожно поделился своими опасениями.

— А ты играй в демократию! — сказала Аля. — Если понимаешь, что тебе сказать нечего, предлагай подумать всем вместе, устраивай коллективное обсуждение, а сам осторожно его направляй. У нас в универе так делает доцент кафедры журналистики Меркулина. Полная дура, дубовая голова плюс ноль знаний, но спокойно выезжает за счет демократизации учебного процесса. «О, какую интересную тему вы затронули! Давайте подумаем все вместе!». И действует в славных традициях русского военного флота…

— Как это? — не понял Алекс.

— У наших военных моряков на совещаниях первым высказывал свое мнение самый младший по званию и должности, — объяснила Аля. — Затем — второй с конца и так далее по восходящей, а самый главный высказывался последним. Это делалось для того, чтобы старшие не давили своим мнением на младших. Вот ты и объясни своим гаврикам, что действуешь в лучших флотских традициях, как твой прадедушка-адмирал.

— Но у меня не было прадедушки-адмирала, — уточнил Алекс, предпочитавший не врать там, где можно обойтись без вранья.

— Подумаешь! — усмехнулась жена. — Выбирай любого, хоть самого Нахимова, и говори, что он твой родственник по материнской линии, чтобы объяснить разные фамилии. Сейчас очень модно иметь благородных предков, все их себе выдумывают, а ты чем хуже?

Тесть предупреждал, что обстановка на кафедре сложная и новому ассистенту придется держать ухо востро, чтобы не нажить себе врагов с первых же дней. Алекс принял это к сведению, но большого значения словам тестя не придал. Он же не профессор, а всего лишь ассистент. Делить ему нечего и не с кем, дорогу он пока что никому не перебегает, да и покровительство заведующего кафедрой тоже должно кое-что значить. Ну и вообще, проблемы с коллегами были у доктора Бушмакина только в первой больнице города Братска, когда он был неопытен, неграмотен и донельзя наивен. А теперь, когда он прошел огонь, воду и медные трубы, никаких проблем у него быть не должно.

Понадеялся — и обломался. С первого же дня сотрудники кафедры начали указывать новичку на его место, первое с конца, и на то, что он здесь лишний. В первый день Алекс принес «простановочное» — два тортика, коробку конфет и три бутылки вина. Никто из коллег на приглашение к столу не откликнулся. Одни сослались на несуществующие дела, а другие просто проигнорировали. Доцент Алла Евгеньевна Кочеминская, которой завкафедрой поручил опекать новичка, тоже не соизволила отметить его прописку, сказав, что ее срочно вызвали в ректорат. В итоге угощение досталось медсестрам кардиологического отделения, которые этому весьма обрадовались.

Никто, кроме Кочеминской, заведующего кафедрой и секретаря кафедры Виолы, Алекса не замечал. Все остальные сотрудники смотрели на него как на пустое место. Но если отношение шефа и Виолы было искренне-позитивным, то с доцентом Кочеминской дело обстояло не так просто. Приветливо улыбаясь Алексу и охотно отвечая на его вопросы, Кочеминская постоянно пыталась выставить его дураком. С ее подачи Алекс опаздывал на собрания, обращался с вопросами не по адресу, все путал и ничего не успевал. Кочеминская же пыталась представить дело так, будто во всей путанице был виноват Алекс. Вдобавок она придумала ему обидное прозвище «Оловянный солдатик», которое быстро сократилось до «Солдатика». Когда Алекс пытался «внести ясность», Кочеминская ссылалась на свою великую нагрузку и полное отсутствие времени «на пустые разговоры в пользу бедных». Короче говоря, она, вся такая деловая и занятая, была кругом права, а ассистент Бушмакин — кругом неправ. Алекс понимал, что качать права и искать справедливости у шефа не следует. Во-первых, это бесполезно, скользкая, как угорь, Алла Евгеньевна все обратит против него, а, во-вторых, начальство не любит тех, кто не способен самостоятельно решать свои проблемы. К тому же, если придется выбирать, то Павел Остапович скорее выберет опытного доцента, с которой, как утверждала молва, его связывали не только рабочие отношения, а не ассистента-новичка, пусть, даже, и проректорского зятя. Спасибо уж и на том, что принял на кафедру, согласился стать научным руководителем и не гнобит.

Сразу же после майских праздников Кочеминская устроила Алексу крупную подлянку.

— Вы не хотели бы выступить на университетской конференции с докладом о новых подходах в лечении сердечной недостаточности? — спросила она с обычной своей ласковой змеиной улыбочкой. — Вам это было бы полезно, научным работникам нужно «светиться» как можно чаще. А материалы я вам дам, у меня есть все необходимое.

Алекс подумал, что инициатива явно исходила от заведующего кафедрой. Небось шеф нажал как следует на Кочеминскую, вот она и расстаралась, даже материалами снабдила. Огонь, воду и медные трубы он прошел, а наивности своей не растерял — попался на такой элементарный крючок. Материалы Кочеминская дала подробные, доклад составился из них за два выходных дня. Аля вызвалась «подправить стиль». Кочеминская, пробежавшись глазами по докладу в присутствии Алекса, сказала, «все окей» и включила выступление Алекса в программу конференции. Наивный братский мальчик, преисполненный гордости и радости, встал за кафедру в огромном конференц-зале, начал читать свой доклад и никак не мог понять, с какой стати в зале возник шум и почему некоторые смотрят на него так удивленно, будто он рассказывает бородатые анекдоты. А на середине доклада председательствовавший на конференции Медынин прервал Алекса, сказав, что обо всем этом уже говорилось в прошлом году. Красный, словно рак, Алекс вернулся на свое место в зале и стал слушать, как Медынин оттаптывается на Павле Остаповиче, не уделяющем должного внимания работе с кадрами. Конференции, если кто не в курсе, устраиваются для обмена новыми данными, а не для «перелопачивания позапрошлогоднего снега».

Сразу же после конференции Алекс получил нахлобучку от заведующего кафедрой. Павел Остапович не стеснялся в выражениях, но это было еще полбеды, ведь брань, как говорят в народе, на вороту не виснет. Хуже было то, что отшумев-отбушевав заведующий кафедрой сказал, что он не склонен терпеть тех, кто устраивает ему подобные сюрпризы. Из уважения к Виктору Федоровичу на этот раз никаких действий в отношении Алекса предпринято не будет, но такая поблажка делается только один раз. Учтите и делайте выводы.

Змеюка-подлюка по своему обыкновению вывернулась, переложив всю вину на Алекса.

— Ну я же не могла предположить, что вы такой недалекий! — стенала она так громко, что было слышно по всему кардиологическому отделению, где между ординаторской и кабинетом заведующего находился ее кабинет. — Я дала вам материалы для того, чтобы избавить вас от ненужной работы! Я дала вам основу, понимаете?! Ос-но-ву для написания доклада! А вы слегка «причесали» текст и больше ничего делать не стали! Вы понимаете, что вы меня подставили?! Я из-за вас имела неприятный разговор с заведующим кафедрой!

Вот же стерва! Ее же, оказывается, и подставили! В Братске про таких как Кочеминская говорили: «бросишь ее в Ангару — там вся рыба передохнет». Сама предложила выступить, можно сказать — навязала выступление, сама дала материалы и ни словом не обмолвилась о том, что к ним нужно что-то добавить. Наоборот, представила дело так, будто она дает ему готовый доклад.

— А разве нельзя было объяснить — что к чему? — поинтересовался Алекс.

— Ну я же не могу разжевывать вам всё элементарное! И думать за вас я не собираюсь, у меня своих дел полным-полно! Я с работы каждый день ухожу в десятом часу!

Кочеминская действительно засиживалась на кафедре допоздна, но, как уже успел понять Алекс, причиной тому была не великая нагрузка, а великая неорганизованность. В течение официального рабочего дня Кочеминскую было трудно застать на месте, если в это время у нее не было занятий. Она вечно где-то пропадала — на перекурах, на чаепитиях, на каких-то неведомых никому консультациях, а к шести часам вечера приходила в свой кабинет и начинала, как она выражалась, «разгребать текучку». Если делать все днем, то позже пяти часов не задержишься. И вообще, если уж говорить начистоту, то никто из сотрудников кафедры особо не перетруждался, все только лишь вопили при каждом удобном случае о своей неимоверной нагрузке. Пахали всерьез, по-настоящему, только аспиранты и клинические ординаторы, на которых сваливалось все, что только можно было свалить — от записи обходов в истории болезни до написания научных трудов. Вот у них-то нагрузки и впрямь были высоки — и свое сделать успей, и на «дядю» отработай. Но они не жаловались, потому что не моли рассчитывать на сочувствие, а просто молча тянули свою лямку.

— А чего ты ждал? — спросил тесть, когда Алекс рассказал ему о подставе с докладом. — Это же научная среда, здесь по-другому не бывает. Я, как правнук расстрелянного купца первой гильдии ни в чем не согласен с Лениным, кроме его мнения о интеллигенции. Интеллигенция — это не мозг нации, а г…но! И в этом г…не тебе придется вариться, если ты хочешь делать карьеру. Так что привыкай. А этой курве дай понять, что с тобой связываться не стоит. Заодно и другим будет неповадно…

Легко сказать — «дай понять». А как? Чем может ассистент-новичок припугнуть матерого доцента, сидящую на кафедре уже шестнадцатый год? Алекс голову сломал, придумывая варианты, которые сразу же приходилось отвергать из-за их бесперспективности. Но на помощь неожиданно пришла жена.

— Вставь эту флешку в ее компьютер, — сказала она, вручая Алексу миниатюрный гаджет, — запусти программу, которая на ней записана и дождись пока комп вырубится. Нужно около трех минут. Программа перекачает на флешку все сохраненные пароли, а затем запустит процесс самоубийства жестких дисков. Флешку вернешь, я немного поразвлекусь с паролями.

— Деньги со счетов будешь тырить?! — ахнул Алекс. — Аля, ты что?!

— Успокойся! — фыркнула жена. — Уголовщиной я заниматься не собираюсь, да и никто из нормально соображающих людей не хранит в браузере банковские пароли. Я почищу ее сетевые хранилища и выложу кое-что прикольное на ее аккаунтах.

— Но это же тоже незаконно, — заметил Алекс. — Тебя вычислят.

— Такими пустяками никто заниматься не станет, — махнула рукой Аля. — Вот если бы я у нее бабло со счета увела — тогда бы начали искать. Но еще не факт бы, что нашли, потому что я умею шифроваться. Профессионально, а не на уровне «дебил врубил прокси». Я же журналистка, ты разве забыл?

— Вас что — и таким фокусам в универе учат? — удивился Алекс.

— Разумеется — нет! — рассмеялась Аля. — Ты иногда бываешь таким наивным, будто из каменного века в наше время попал! Сама научилась, потому что журналисту без этого никак нельзя. Интересную информацию приходится добывать, как руду из недр. Никто ее на блюдечке с голубой каемочкой тебе не принесет.

Пораскинув мозгами, Алекс решил, что любимая супруга предлагает ему годный вариант. Дверь кабинета Кочеминской запиралась на простейший замок, который можно было открыть пластиковой картой. Улучив удобный момент, Алекс быстро провернул операцию и уже спустя полчаса наслаждался воплями, которые доносились в ординаторскую через общую стену. Истеричка Кочеминская усугубила проблему, швырнув не желавший включаться ноутбук в стену, отчего девайс распался на две половинки. В этот день Кочеминская ушла с работы в половине пятого. Сказала, что поедет за новым ноутом. Следом за ней ушел и Алекс, который теперь передвигался по Москве на сером «равике» (так ласково он называл свою недавно купленную тойоту модели RAV4). От Ясенево до Новогиреева при хорошем раскладе он доезжал по кольцу за час с небольшим. Около шести часов вечера Алекс добрался до дома (жили они в Алиной квартире), где жена тут же выхватила у него флешку и уединилась в спальне, строго наказав не мешать ей заниматься «творчеством». Творческое уединение растянулось на два с половиной часа, затем Алекса позвали оценить результаты.

— Я стерла все из ее хранилищ, там была куча разного научного, изменила самые важные пароли и повесила в фейсбуке вот этот шедевр, — сказала жена, разворачивая свой ноутбук экраном к Алексу. — Насладись!

Раньше Аля предпочитала работать лежа на животе, но сейчас, ввиду своего положения, работала в кресле у секретера. Алекс присел на широкий подлокотник кресла и стал наслаждаться фотографией доцента Кочеминской, выполненной в жанре ню. Алла Евгеньевна лежала на банном полке на боку, подперев голову правой рукой и согнув левую ногу в колене.

— Фоточка реальная, — прокомментировала Аля. — Лежала в особой папочке, под своим паролем. Там много такой похабени было, но я оставила только эту, а остальное стерла. Ты текст зацени, хватит на сиськи пялиться.

Мысленно отметив, что для своих сорока с небольшим голая Кочеминская выглядит очень даже неплохо, Алекс стал читать текст, иллюстрацией к которому служила фотография. Пользователь по имени Alla Kocheminskaya рассказывала миру о своем женском счастье. Уникальная тантрическая методика, которой Alla Kocheminskaya готова поделиться со всеми желающими в личке, раскрепостила ее женскую сущность и позволила достичь невероятных высот в сексуальной жизни. «Теперь в течение одного полового акта я могу испытать столько оргазмов, сколько мне хочется, хоть целую дюжину, — писала Alla Kocheminskaya. — Но это еще не все. Теперь я могу достигать оргазма без мужчины или вибратора, одной лишь концентрацией воли. Я оргазмирую когда угодно, где угодно и сколько угодно раз. Мое тело откликается на такую заботу. Кожа стала более эластичной, исчезли морщинки, которые раньше меня беспокоили, волосы перестали сечься на концах и ушло все лишнее, от которого я раньше безуспешно старалась избавиться. Вот как я выгляжу сейчас и клянусь вам всем самым дорогим для меня, что я нисколько не колдовала над этой фотографией в фотошопе…».

— Алька — ты монстр! — похвалил Алекс, не отрываясь от чтения. — Я теперь тебя бояться буду.

— А раньше разве не боялся? — деланно удивилась жена, но увлеченный чтением Алекс ничего ей не ответил.

«Я не случайно сфотографировалась в бане. Баня — это мое место силы, в котором я отдыхаю и возрождаюсь после очередной рабочей недели. Первый оргазм я обычно испытываю уже в предбаннике, когда беру в руку пахучий березовый веник. Дальше все идет по нарастающей…»

— Тебе б эротические рассказы писать, — сказал Алекс, закончив читать комментарии, один похабнее другого.

— Что уж скрывать, — вздохнула Аля, лукаво стреляя глазами. — Это я сейчас примерная жена, а в девичестве была той еще оторвой. Исчерпав все воспитательные возможности, папуля периодически «снимал меня с довольствия», то есть переставал выдавать дотации. Он ожидал, что посидев какое-то время без денег, я образумлюсь, но всякий раз обламывался. Я доказывала себе и родителям, что сама могу себя обеспечить. Приходилось зарабатывать написанием самых разных текстов — от порнографических до рекламных. Для журналиста очень важно уметь писать разноплановые тексты, в любом жанре. Про то, как нефритовые стержни вставляются в яшмовые вазы, писать несложно. Гораздо труднее объяснить, чем вот этот велотренажер отличается от сотни других, точно таких же велотренажеров, причем объяснить так, чтобы даже у безногого появилось желание его купить.

На следующий день, сотрудники кафедры кардиологии, а также сотрудники кардиологического отделения центральной академической больницы, многозначительно переглядывались друг с другом, смущенно при этом улыбаясь. Доцент Кочеминская на работу не вышла, позвонила с утра секретарю Виоле и сообщила, что берет отгул из-за плохого самочувствия. Но на следующий день она явилась, сумрачная и какая-то дерганая. Во время обхода наорала на ординатора, который замешкался с ответом на вопрос о биохимии[15] пациента. В ординаторской швырнула истории болезни на стол так резко, что они разлетелись во все стороны. Когда стала подписывать записи, сделанные ординатором, нажимала на ручку так сильно, что рвала бумагу. А потом отшвырнула ручку и сказала в пространство, не глядя ни на кого из присутствующих:

— Ну какие же бывают сволочи! Ведь явно это кто-то из своих постарался!

— Вне всякого сомнения, Алла Евгеньевна, — поддакнул Алекс. — Явно кто-то таким образом решил свести с вами счеты. У нас в Братске, когда я работал в первой городской больнице, был похожий случай. Взломали аккаунт одной заведующей отделением и выложили туда такую же грязь. После выяснилось, что это сделала процедурная медсестра, которую заведующая всячески гнобила.

Кочеминская так посмотрела на него, что сразу стало ясно — посыл дошел по адресу. Алекс выдержал тяжелый ненавидящий взгляд и даже смог улыбнуться — ну что, поняла?

Поняла, конечно же — поняла. И все остальные тоже поняли. Во всяком случае перестали игнорировать ассистента Бушмакина. Своим в доску Алекс не стал, но парией уже не был, и прозвище Солдатик как-то очень скоро забылось. На вопросы Алекса коллеги отвечали четко, подробно и строго по делу, и так же четко выполняли все его просьбы.

— А ты молодец! — похвалил как-то раз Виктор Федорович. — Сумел все же себя поставить!

— Аля помогла, — признался Алекс. — Без нее бы так гладко не получилось.

— Доброю женою и муж честен, — назидательно сказал тесть.

Против этого возразить было нечего — истинная правда. Но можно было бы сказать проще: «муж и жена — одна сатана».

Глава пятнадцатая. Бывает иногда забьется ночью сердце…

— А у меня для вас сюрприз! — заведующий кафедрой хитро прищурился. — Только вы сначала присядьте.

«Что на этот раз? — безо всякой радости подумал Алекс, выдавливая из себя улыбочку. — Еще одну группу навяжет? Или очередную публикацию пора готовить?».

Сюрпризы у шефа были не вдохновляющие, нагрузочные.

— В октябре в Иркутске состоится Всероссийская научно-практическая конференция по сердечной недостаточности! — сказал Павел Остаповичпосле небольшой паузы. — Я собираюсь отправить туда вас! И тема ваша, и город ваш родной…

Шеф знал, что Алекс из Братска, но сейчас имел в виду его альма-матер — Иркутский медицинский университет.

— Ну что, рады?

— Очень! — соврал Алекс. — Замечательный сюрприз. Спасибо вам, Павел Остапович!

Хорошо хоть, что шеф «обрадовал» за полгода. Можно и бороду отрастить (борода сильно меняет лицо), и подготовиться как следует. Ничего, Штирлицу было труднее, правда Штирлиц выдуманный персонаж, а Александр Николаевич Бушмакин — реальный.

— Можете прицепить к командировке неделю отпуска, — великодушно предложил шеф. — Заодно и в Братске побываете.

— В октябре это вряд ли будет уместно, Павел Олегович, — возразил Алекс. — Не хочется оставлять моих подопечных без присмотра на целых две недели.

Сразу же после защиты, которая благодаря поддержке шефа прошла гладко-сладко, Алексу попытались навязать заведование учебно-методическими материалами. Мол, пока писалась и защищалась диссертация мы тебя сильно не нагружали, а теперь время пришло. Быть «ответственным за метод» Алексу совершенно не хотелось. Ладно бы еще кафедра базировалась бы в одном месте, но баз было четыре и каждую нужно было своевременно и в полном объеме обеспечивать материалами, начиная с плакатов и заканчивая разного рода методичками, которые выдавались курсантам. Научные работники — такой же безответственный и безалаберный народ, как и все остальные люди. Где-то плакат из учебной комнаты пропадет, где-то вместо шестидесяти методичек закажут сорок пять… Короче говоря, по три раза на неделе то там, то здесь будет возникать безотлагательная потребность в чем-то учебно-методическом и ответственному сотруднику придется организовывать срочную доставку, иначе говоря — срываться с места и везти требуемое. Вот уж радости! Сплошная бестолковая суета. Бестолковая, потому что пользы от нее никакой. Поэтому Алекс заявил, что ему, молодому и здоровому сибирскому мужику, совестно иметь такую легкую нагрузку и вызвался руководить ординаторами. Доцент Садокова, изнемогавшая от ответственности за ординаторов, охотно согласилась заведовать «методом», сказав, что за плакаты отвечать гораздо легче, чем за людей. А ординаторы перешли от нее к Алексу.

С одной стороны, Садокова была права. Плакат может только исчезнуть или же прийти в негодность. Плакаты не прогуливают занятия, не куролесят на дежурствах, не хамят пациентам, не ссорятся с больничными врачами, не курят в неположенных местах и, уж тем более, не злоупотребляют горячительными напитками. Но, с другой стороны, если в больнице гражданской авиации два ординатора устроили ночную оргию, то ответственному за ординаторов не нужно мчаться на место преступления. Провинившиеся сами к нему явятся, чтобы получить заслуженное. У плакатов нет родственников, которые могут быть чем-то полезны ответственному сотруднику. А самое главное — плакат тебе статью или книгу не напишет. Отвечать за ординаторов хлопотно, но выгодно и плюсов больше, чем минусов, так что есть смысл этим заниматься.

— Хоть один сотрудник у меня сознательный! — похвалил шеф.

Жена, узнав о предстоящей командировке, собралась ехать вместе с Алексом, причем не одна, а с дочерью.

— Я тебе не советую в октябре в Иркутск ехать, а трехлетнему ребенку там точно делать нечего! — осадил ее Алекс. — В октябре у нас уже заморозки начинаются и дожди льют часто. Если уж ехать, то в июле или в начале августа. Как-нибудь выберемся.

«Как-нибудь» служило у Алекса синонимом слова «никогда». Если он собирался что-то делать, то планировал конкретно, с датами. Тут самому-то в Иркутск ехать стремно, однако же и отказываться нельзя, потому что такое поведение будет выглядеть странно, тем более, что и тема ему близка. Кандидатская диссертация Алекса была посвящена особенностям антигипертензивной терапии у пациентов с хронической сердечной недостаточностью. Хорошая получилась диссертация, спасибо аспирантке Низамовой, которая написала ее за Алекса. А Алекс за это, с помощью тестя, устроил Низамову старшим лаборантом на кафедру госпитальной терапии номер один. Короче говоря, все остались довольны.

Разводить «кусты» под носом Алексу не хотелось, поэтому он остановился на короткой шкиперской бородке, которая при всем своем минимализме делала его лицо совершенно другим.

— А тебе идет «окантовочка», — одобрила Аля. — Добавляет мужественности. Девки, небось, в штабеля укладываются.

Жена постоянно отпускала шуточки-намеки в адрес женщин, окружавших Алекса на работе. Прекрасно знала, что Алекс ничего такого себе не позволяет, но все равно поддевала. Алекс, в свою очередь, ревновал ее к посторонним мужикам, начиная с участкового педиатра Кирилла Сергеевича и заканчивая главным редактором журнала «Болтун» Сысоевым. К семидесятилетнему Сысоеву ревновать было интереснее всего.

— Почему этот сластолюбивый старикашка звонит тебе в одиннадцать вечера?! — рычал Алекс, изображая лицом мавританские страсти. — По делу в такой поздний час уже не звонят. Пр-р-ризнайся, что у тебя роман с этим бабуином!

Аля смеялась до слез. Хорошо, когда супруги доверяют друг другу настолько, что могут свободно шутить на тему адюльтера.

Спасибо социальным сетям, делающим мир тесным и прозрачным! Готовясь к поездке в Иркутск, Алекс завел фейковые аккаунты на Одноклассниках, Вконтакте и Фейсбуке и занялся поиском и изучением тех, кто учился на одном потоке с Саньком. Рассматривал фотографии, старался запоминать имена, читал воспоминания об универе. Особое внимание уделял тем, кто работал на какой-нибудь из кафедр или же в областной больнице — вероятность встречи с ними была наиболее высокой. Заодно изучил планы учебных корпусов универа и областной больницы так, что мог ходить повсюду с завязанными глазами. Прикольным было то, что вдруг начали сниться сны про учебу в универе. Вот как глубоко вжился в образ!

На случай возникновения щекотливых ситуаций у Алекса было заготовлено два «спасательных круга» — контузия в анамнезе и чванство столичного гостя. Он решил, что будет держаться слегка высокомерно-отстраненно, чтобы не побуждать публику к восстановлению былых контактов. Никаких широких застолий и походов по местам «боевой славы» Александра Бушмакина. Лучше в одиночку побывать в местах, приятных Алексею Бушмакину, похороненному на Старом кладбище города Братска.

— А кто присматривает за могилами твоих родителей? — спросила однажды Аля.

— Соседка Клавдия Самсоновна, — не моргнув глазом соврал Алекс. — Я ей деньги регулярно высылаю, но она не ради денег старается, а по доброте душевной и из уважения к отцу.

Врать нужно с подробностями, которые придают вранью достоверность, но слишком углубляться в детали не следует, ибо все хорошо в меру. В действительности же Алексу не было абсолютно никакого дела до могил отца, Светланы и Санька, а забота Александра Бушмакина о могиле матери Алексея Бушмакина могла показаться странной и вызвать подозрения у вдумчивых людей — с чего бы это?

Алекс опасался, что ему могут устроить в аэропорту что-то вроде торжественной встречи, как «нашему человеку из Москвы». Опасения оказались напрасными — никто его не встречал. Ради тестя, бухгалтерия расщедрилась на оплату номера в четырехзвездочном Марриотте, что было очень приятно и избавляло от соседства с другими делегатами, которые селились в гостиницах попроще. Ну их! Ведь если узнают, что он здесь учился, то сразу же начнут с расспросами приставать.

Приняв душ, Алекс отбил жене коротенькое сообщение и приготовился провести уютный вечер с припасенным для такого случая новым детективом Марины Арининой. Он был уверен, что правильно отразить жизнь может только тот, кто ее знает, поэтому читал детективы, написанные бывшими или действующими сотрудниками органов, других не признавал. Однако уже на второй странице чтение было прервано стуком в дверь.

— Я предпочитаю отдыхать в одиночестве! — громко сказал Алекс, не вставая с кровати.

Кто, кроме жриц продажной любви, может стучаться около десяти часов вечера в номер одинокого командировочного?

Стук повторился. За дверью что-то негромко сказали, Алекс не расслышал, что именно. Может, какое чепе? Например — трубу прорвало в номере на следующем этаже? Или пожарная сигнализация сработала? Пришлось встать, надеть халат и открыть дверь.

Интуиция не обманула. Перед Алексом стояла женщина непонятного возраста, накрашенная как вышедший на тропу войны индеец и одетая в блескуче-обтягивающее розовое платье, которое не подчеркивало достоинства ее оплывшей фигуры, а выставляло напоказ недостатки.

— Девушка, я отдыхаю один! — строгим тоном повторил Алекс и хотел захлопнуть дверь, но «девушка» шагнула вперед и остановила дверь своим мощным бедром.

— Сашулик, ты меня не узнал? — грустно спросила она. — Это же я! Мила Ольховская. Неужели я так изменилась?

— Совсем не изменилась! — галантно соврал Алекс, отступая в сторону. — Просто все так неожиданно… Как ты меня нашла?

— Ну ты спросил! — усмехнулась Мила, оглядывая номер. — Конечно же отца поднапрягла, как увидела в программе твою фамилию.

— Ты садись, а я сейчас! — засуетился Алекс. — Только переоденусь.

Пока натягивал в ванной комнате джемпер и джинсы, забил в поисковик «Ольховский Иркутск». Гугл первой же строкой вывел на Альберта Максимовича Ольховского, полковника, заместителя начальника ГУ МВД России по Иркутской области. Искать Людмилу Ольховскую на Фейсбуке и изучать ее профиль уже не было времени. Проще устроить маленькую уточняющую проверочку.

— Вот теперь можно и поздороваться, Людмила Альбертовна! — сказал Алекс, выйдя к гостье.

— И даже обняться!

«Значит — Альбертовна», удовлетворенно подумал Алекс.

Гостья повисла у него на шее и попыталась поцеловать в губы, но Алекс увернулся, подставив ей щеку. Судя по всему, у Милы Ольховской были близкие отношения с Саньком и сейчас она пришла «подуть на остывшие угли», как сказала бы мать. Обломается! Алекс был верным мужем, но даже если бы не был, то нашел бы для развлечения объект посимпатичнее.

— Ах, как же я рад нашей встрече! — заливался соловьем Алекс. — Это просто мистика какая-то! Только подумал о тебе — и ты пришла!

Хрен их знает, этих женщин. Может, они мужиков по запаху узнают или же наощупь. На гостью нужно было вылить столько сиропа, чтобы у нее не могло возникнуть никаких подозрений. Опять же, по глазам видно, что она дура. А дураки — это не просто умственно ущербные люди, но и ценный источник информации.

— Пойдем в бар, отметим нашу встречу! — пригласил Алекс, рассовывая по карманам бумажник и телефон.

— А может в номер закажем? — предложила гостья, недвусмысленно покосившись на широкую кровать.

— В баре как-то веселее и удобнее, — ответил Алекс, совершенно не склонный делить ложе с гостьей из чужого прошлого. — И по полчаса ждать не нужно, пока коктейль принесут.

План был простой. Пообщаться, вытянуть полезные сведения, затем напоить в зюзю и отправить домой на такси. По лицу гостью было видно, что выпить она не дура. Ну и хотелось провести испытание на соответствие образу Санька, раз уж представился случай. Опять же, дочка большого полицейского начальника — это полезное знакомство, которое не стоит обрывать.

— Только раз бывает в жизни встреча, только раз судьбою рвется нить, — тихонько напевал Алекс в лифте, нагоняя романтизму.

Людмила Альбертовна млела и смущенно улыбалась.

В баре она сказала, что пьет только водку и только холодную, а коктейли презирает — кто их знает, что они туда намешали. На закуску взяли острые куриные крылышки и картошку фри. Выпили за встречу, затем за альмушку,[16] порог которой Алексу предстояло впервые переступить завтра, потом персонально друг за друга. Милу явственно развезло.

— Какой ты стал импозантный! — сказала она, пожирая Алекса плотоядно-многообещающим взглядом. — Импозантный и крутой. Подумать только — кандидат наук, ассистент кафедры.

— Бог даст, скоро и доцентом стану, — скромно обронил Алекс.

Доцентство тесть обещал в следующем году. Алекс уже успел убедиться в том, что Виктор Федорович слов на ветер не бросает. Раз сказал, значит будет.

— А помнишь Гошу Терещенко, кореша твоего закадычного? У него тоже отца убили, в одиннадцатом году. Что-то он не поделил с нашим «ночным губернатором». Так Гоша с горя квасить начал по-черному и за полгода спился. Теперь рубли у магазина стреляет.

— Надо же! — «удивился» Алекс, фиксируя в памяти полезные сведения. — А я ему звонил пару лет назад. Удивился, что другой человек ответил. Думал Гоша в Америку уехал, у него это заветная мечта была.

— В канаве теперь его Америка, — вздохнула Мила. — Пропал человек…

— А кого из наших я могу завтра увидеть? — спросил Алекс. — Расскажи, кто вообще здесь в Иркутске. А то я как уехал, так все связи растерял.

— Ну Верку Элькун ты точно увидишь, она на кафедре терапии работает, Сережу Топилина, он тоже кардиолог, в областной пашет…

Алекс запоминал, кого называла Мила. Большинство было ему знакомо по рысканиям в социальных сетях, но пару-тройку имен он услышал впервые. «Выдоив» собеседницу насухо, он спросил:

— Ну а ты сама как поживаешь?

— Я не живу, а существую, — пригорюнилась Мила. — Работаю невропатологом в ментовской поликлинике, отец туда пристроил. Перспектив — ноль целых, ноль десятых. Как на работе, так и в личной жизни. Я так обрадовалась, когда узнала от Верки, что ты будешь выступать на конференции… Думала, что у нас с тобой все восстановится и ты увезешь меня в Москву из этого с…ного Иркутска…

— Иркутск — хороший город, — возразил Алекс. — А что касается восстановления отношений, то я женат, дочке Марине три года. Шансов нет.

Дочку назвали в честь тещи. Алекс предложил, жена согласилась, а теща прониклась. Короче говоря, все были довольны, а Мариночка очень гордилась тем, что ее зовут как бабушку. А если бы родился сын, то он бы был Алексеем, это уж без вариантов.

— Вижу, не слепая, — Мила посмотрела на обручальное кольцо Алекса. — Да и вообще… Были бы шансы, так мы с тобой в койке бы сейчас кувыркались, а не сидели здесь.

Алекс понял, что мероприятие пора сворачивать.

— Давай выпьем за то, чтобы у тебя все было хорошо! — предложил он.

Выпили за то, чтобы Милиному отцу поскорее дали бы генерала, за удачу, за все хорошее… Затем Алекс вызвал такси, загрузил в него Милу и, на всякий случай, предупредил таксиста насчет того, чью дочь ему доверили везти домой. Кто его знает, архаровца этакого? Вдруг решит обчистить пьяную пассажирку или же воспользуется ее беспомощностью. Незваная гостья оказалась полезной и Алексу хотелось, чтобы она благополучно добралась бы домой к папочке и мамочке.

Заготовочка с Гошей Терещенко пригодилась на следующий день, когда Алексу в фойе конференц-зала встретилась Верка Элькун. Алекс узнал ее первым (даром, что ли, ночью в фейсбуке сидел?) и сразу же увлек в уголок пообщаться.

— Какой ты стал молодец! — похвалила Верка. — Вот кто бы мог подумать?

— Ага! — усмехнулся Алекс. — Вы, небось, думали, что Башмак спился, как Гошка Терещенко.

— Нехорошо говоришь, — нахмурилась Верка. — Вы же дружили, если мне не изменяет память. У человека трагедия…

— Я имею право так говорить, — сказал Алекс, делая ударение на «я». — Потому что сам пережил такую же трагедию, причем мои родители погибли на моих глазах. Я бы тоже погиб, если бы чуть раньше вышел бы из ресторана, в котором мы отмечали семейный праздник. Но я же не стал квасить в черную, хотя это было легче легкого, а взялся за ум, уехал в Москву и стал человеком. Опять же, я не с трибуны об этом говорю, а тебе, по-свойски.

— Ты прав, — согласилась Верка.

Верка производила впечатление умной женщины. Не профурсетка какая-нибудь, а серьезная дама. Если уж она не усомнилась в личности Александра Бушмакина, то вряд ли кого-то могли бы посетить подобные сомнения. Алекс решил закрепить успех и предложил собраться вечером «в узком кругу». Это же не совсем нормально, если человек, оказавшийся в Иркутске спустя много лет после окончания универа, избегает встреч с однокурсниками… Не обязательно устраивать массовое мероприятие, можно ограничиться пятью-шестью человеками, которые будут рассказывать всем, какой выдающейся личностью стал обалдуй Башмак. Опять же, ни бывшая любовь, ни Верка, ничего не заподозрили. Значит и другие ничего не заподозрят. Зато в деле с чудесным превращением можно будет поставить точку и перестать опасаться каких-либо неприятных неожиданностей.

— Здорово будет! — оживилась Верка в ответ на предложение. — А то мы совсем не общаемся по-человечески.

— Только давай обсудим кворум, — попросил Алекс. — Хочется, чтобы за столом оказались только приятные люди.

Верка понимающе кивнула и начала перечислять кандидатов. Еще до перерыва Алекс успел как следует изучить всех и для каждого заготовил особое приветствие. Как хорошо, что люди любят вспоминать студенческие годы и охотно пишут об этом в социальных сетях! Кстати говоря, Милу Верка приглашать и не подумала. Умная женщина!

С преподавателями было гораздо легче, благо на сайте универа были и фотографии, и биографии… Алекс узнавал всех первым, жал руки, благодарил за терпение и смущенно улыбался, если ему отвечали, что терпения понадобилось немало. С сотрудниками кафедры госпитальной терапии, на которой Санек проходил свою кардиологическую ординатуру, пришлось даже сфотографироваться на память.

— Вот сказал бы мне кто, что Бушмакин станет кандидатом наук, да еще в Москве, так я ни за что бы не поверил, — признался заведующий кафедрой. — Но как же приятно иногда бывает ошибаться. Какой приятный сюрприз!

— Это вы меня на путь истинный направили, Михаил Никитич, — «разоткровенничался» Алекс. — Я по инерции продолжал раздолбайничать, но в глубине души уже понимал, что надо менять свое отношение к учебе. Мы же с людьми дело имеем, а не с дровами.

Успех был полным. Спектакль «Возвращение блудного сына в родные пенаты» публика приняла на ура, с аплодисментами. Зачитав свой доклад, доктор Бушмакин попросил три минуты сверх регламента и сказал много теплых слов о «замечательном университете, в котором он имел честь учиться».

— Здесь еще доску повесят в вашу честь! — проникновенно сказал с места Михаил Никитич. — Дай Бог, чтобы как можно позже.

«А что? — подумал Алекс. — Если стану академиком, то точно повесят».

Тесть рассказывал, что все, как и везде, упирается в связи. Ученый совет универа тебя выдвигает, экспертная комиссия изучает твою кандидатуру, а затем проходят трехступенчатые выборы. Сначала кандидатов выбирают в секциях отделений Академии наук, затем отделение голосованием утверждает результаты этих выборов и представляет кандидатов Общему собранию Академии. Но результаты, как и на всех выборах вообще, предопределены заранее. Главное это иметь формальные основания для избрания и установить контакт с нужными людьми в Академии. «Цена вопроса не так уж и высока, — сказал Виктор Федорович, пренебрежительно махнув рукой. — Вот ректором стать — другое дело». В ректоры Алекс пока не метил, но кто его знает?

Посиделки в узком кругу, организованные Веркой, прошли замечательно. Глядя на милых интеллигентных людей, Алекс удивлялся — ну что общего могло быть у них с Саньком? Люди тоже удивлялись метаморфозам, произошедшим с Александром Бушмакиным. «Ну кто бы мог подумать?» звучало рефреном.

— Жизнь — непредсказуемая штука, — сказал Алекс в завершающем тосте. — Так давайте же выпьем за то, чтобы все ее непредсказуемости нас радовали.

На прощанье душевно спели хором: «Бывает иногда забьется ночью сердце, когда мы вспомним то, что было и прошло…». Верка и еще одна дама даже прослезились.

— Как съездил? — с порога спросила жена.

— Замечательно! — ответил Алекс. — Столько впечатлений, столько приятных воспоминаний.

Интереснее всего вспоминать то, чего никогда не было. Или было, но не с тобой.

Глава шестнадцатая. Недопрофессор Бушмакин

Виктору Федоровичу хотелось, чтобы его зять как можно скорее стал доцентом.

— Никто не вечен и все может измениться в любой момент, — повторял он, намекая на свои пятьдесят восемь лет и на то, что позиции «министерской» группировки в последнее время существенно укрепились.

Алекс не возражал — зачем откладывать на потом то, что можно сделать сейчас?

— Сначала должность займешь, а через год звание получишь…

Товарищи ученые намудрили со своей иерархией конкретно. В армии все понятно. Должность — командир полка, звание — полковник. Должность — командир роты, звание — капитан. А у этих чудиков звания и должности называются одинаково, причем, на доцентской или профессорской должности может находиться человек, не имеющий соответствующего ученого звания, а наличие звания еще не гарантирует занятия соответствующей должности. Но — с волками жить, по волчьи выть. Надо занимать доцентскую должность и получать доцентское звание. Формально его присваивают высшие инстанции, но на деле все зависит от ученого совета учреждения. Если совет представит, то звание, считай, получено.

У Алекса было все, что требовалось для занятия доцентской должности — кандидатская степень, четыре года преподавательской работы на кафедре и необходимое количество научных трудов, среди которых было два учебных пособия, написанных в соавторстве с заведующим кафедрой. Павел Остапович любил повышать статус методичек до учебных пособий. Растяни до нужного объема, снабди нужными атрибутами — и учебное пособие готово. Писали пособия аспиранты с ординаторами, Алекс занимался редактированием-корректированием, а шеф обеспечивал выход пособия в свет. Разделение труда — основа любого рабочего процесса.

Собственно, преподавательского стажа нужно было три года. Алекс мог бы занять должность доцента уже осенью 2016 года, только вот беда — не было на кафедре свободных ставок. И все доценты сидели на своих местах крепко, без перспективы на освобождение должности в обозримом будущем. Виктор Федорович попытался было выбить для кафедры кардиологии и функциональной диагностики еще одну доцентскую ставку, персонально для любимого зятя, но не смог. Ректор сказал, что такой пример будет заразительным — все кафедры того же захотят, а так раздувать штат министерство не позволит. Если же одной кафедре пойти навстречу, а всем другим показать кукиш, то поднимется такая волна кляуз, в которой потонет все руководство универа. Так что — нет, нет и нет! Даже полставки нельзя. Даже ради вас, дорогой Виктор Федорович.

— Ну что мне теперь — «лесенкой» всех повышать? — сокрушался Виктор Федорович. — Профессора — на заведование куда-нибудь, доцента — на его место, а тебя — на место доцента? Теоретически это возможно, но растянется вся эта канитель надолго. А главное — кого повышать? Я же не стану весь процесс обеспечивать. Люди сами должны стараться-вкладываться в свои карьеры, а я только подтолкнуть могу… Мать-перемать! Время идет, а дело не делается!

Доцентских ставок на кафедре было пять. Когда стало ясно, что вакансию придется создавать собственноручно, Алекс сразу же решил, что он будет убирать Кочеминскую. Не только по причине личной неприязни, но и потому, что ее кандидатура была самой подходящей. У доцентов Гинзбурга и Садоковой имелись настолько крепкие тылы, что подкапываться под них было бессмысленно. Садокова — самый старый сотрудник кафедры, заслуженная-переслуженная, и, вдобавок, из тех мандражистов, которые работать не любят, но со страху делают все правильно. Гинзбург имеет покровителя в лице родного брата, работающего начальником департамента в Минздраве. Доцент Паперная — это светлая голова, пишущая для шефа самые важные научные работы, которые нельзя было доверять другим сотрудникам или же «бандар-логам» (так сотрудники кафедры за глаза называли клинических ординаторов и аспирантов). Паперную шеф ни за что не отдаст, он скорее от ассистента Бушмакина избавится. Доцент Машковскийбыл замечательным лектором, можно сказать — гордостью кафедры, а жена его работала заместителем начальника какого-то отдела в Следственном комитете. Тоже — не вариант. А вот у Кочеминской тылы были слабыми. Она стала доцентом благодаря роману с шефом, который закрутился еще в то время, когда Кочеминская была аспиранткой, а шеф — доцентом. Роман, судя по всему, давно угас, но Павел Олегович относился к категории мужчин, которые проявляют благородство по отношению к своим бывшим пассиям.

Алексу казалось, что шеф будет рад избавиться от Кочеминской, ведь эта стерва и его достает капитально. Хотя бы тем, что постоянно пытается выторговывать себе какие-то преференции и всячески подчеркивает, что она лучше, важнее и нужнее других сотрудников. А эти ее вечные истерики? А конфликты с курсантами? Она же как распсихуется, так совершенно перестает следить за речью. Сейчас даже в детском садике не стоит обзывать малышей «безмозглыми болванами» или «тупыми кретинами», а уж взрослых людей, которые пришли на кафедру для того, чтобы повышать свою квалификацию — тем более. А ее вечные отсутствия на месте? Если она не на занятии, то «где-то там» и не всегда доступна по телефону. Возникнет срочный вопрос — приходится ждать, пока она соизволит явиться…

На всякий случай, Алекс попросил тестя «прозондировать» Кочеминскую. Мало ли что? Может у нее есть влиятельные родственники, о которых она никому не рассказывает? Верилось в это с трудом, потому что такие люди, как Алла Евгеньевна связей своих не скрывают, а напротив — тычут ими в глаза окружающим, но всякое же бывает. Виктор Федорович успокоил — нет у нее никаких высокопоставленных покровителей, кроме Павла Олеговича, да и тот покровительствует ей только по инерции, по доброте своей душевной. Можно действовать!

План по устранению Кочеминской состоял из трех пунктов.

Первое — ассистент Бушмакин не должен иметь к этому никакого отношения, ни прямого, ни косвенного.

Второе — повод должен быть таким, чтобы шеф очень сильно захотел избавиться от Кочеминской, таким, чтобы недовольство перевесило бы все то, что было между ними.

Третье — громкого скандала, который ляжет пятном на репутацию кафедры, быть не должно. Любой скандал — это потенциальная возможность смены руководства. Воспользуется «министерская» группировка случаем и посадит на заведование своего человека. Нет, шеф должен крепко сидеть в своем кресле.

Сложно? Очень. Но ведь и нужно тоже очень, просто позарез. Засиделся уже в ассистентах, пора подниматься выше. Алекс надеялся стать профессором в тридцать пять лет, такая вот была у него цель. Чем позже станешь доцентом, тем позже станешь профессором… Клювом щелкать нельзя, как говорится: «весенний день — год кормит».

— Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, — прокомментировал тесть план Алекса. — И что же конкретно ты собираешься делать?

— Ищу возможности, — ответил Алекс.

Спровоцировать Кочеминскую на какое-либо действие, направленное против шефа, было невозможно. При всей своей безбашенной истеричности Алла Евгеньевна никогда не забывалась настолько, чтобы гнать волну на своего благодетеля и единственного покровителя. Как быть? Если невозможно спровоцировать человека на определенный поступок, то нужно этот поступок имитировать.

Легко сказать, но трудно сделать.

Решить трудную задачку помогла аспирантка Полина Анурова, пожаловавшаяся Алексу на то, что Кочеминская нагрузила ее написанием шефской монографии по аритмиям, а сама даже вычитывать написанное не хочет — некогда ей. Приходится бедной Полине самой себя вычитывать, а это очень сложно — глаз «замыливается». Ответственная девушка очень боялась проглядеть какую-нибудь ошибку или неточность, ведь тогда получится, что она подвела заведующего кафедрой!

Разговор происходил в больничном буфете, в неформальной обстановке. План сложился очень быстро и так же быстро был проанализирован. На выходе из буфета Алекс по-свойски взял Полину под руку и спросил, не хотела бы она после окончания аспирантуры остаться на кафедре, старшим лаборантом с перспективой дальнейшего продвижения.

— А что — есть такая возможность?! — загорелась Полина. — Мне бы очень хотелось…

— Давай сегодня после работы посидим где-нибудь и я объясню, что тебе нужно делать, — предложил Алекс и на всякий случай уточнил: — Разговор будет деловой, не интимный.

Оставить девушку в старших лаборантах можно было и без вмешательства тестя. Если как следует расхвалить ее (а хвалить было за что), то шеф даст добро, тем более, что и ставка свободная есть, которую делят между собой два других лаборанта. Все упиралось в Полинину смелость. Если не струсит, то станет старшим лаборантом. А если струсит, то нужно будет ее уговорить. Осечки быть не должно и другого исполнителя у Алекса не было. Когда еще представится такой случай? К тому же, если Полина не согласится, то может проболтаться и тогда у ассистента Бушмакина возникнут определенные осложнения. Ой, не хотелось бы осложнений.

— Все так неожиданно, Александр Николаевич! — призналась Полина, когда Алекс привез ее в «Бухого Ильича». — Я в полнейшем недоумении.

Ехали на такси, потому что «равика» дисциплинированный Алекс оставил на больничной территории. Это только дураки думают, что после одного-двух бокалов пива можно спокойно садиться за руль, а умные поступают иначе.

— Здесь — просто Алекс и на «ты», — поправил Алекс. — Мы же не на кафедре, да и возраст у нас практически одинаковый. К чему церемонии разводить? А недоумение скоро пройдет, когда я все объясню.

Полина поступала в вуз после медучилища и в аспирантуру попала не сразу после ординатуры, так что насчет ровесников Алекс не преувеличил. Целеустремленная девушка, которая с трудом выбивается в люди, была идеальным объектом для реализации его коварного плана.

Сели в хорошо знакомом Алексу подвале, где можно было разговаривать, не перекрикивая музыку. Алекс взял себе пиво и огромный «трехэтажный» бургер, а Полина — грушевый сидр и брокколи в кляре.

Прежде чем вербовать человека, его нужно подготовить. Поэтому Алекс начал издалека.

— Кочеминская — та еще сволочь, — сказал он, внимательно наблюдая за реакцией Полины. — За то, что ты делаешь, тебе полагается, как минимум, помощь в публикации двух статей плюс поездка на какую-нибудь интересную конференцию. Как минимум — в Питер, а то и в Вену или Барселону.

— Какая там Барселона? — вздохнула Полина. — Какие статьи? Я работаю на голом энтузиазме. Начиналось все с «не могу ли я помочь?», но очень быстро все свалилось на меня. Алла Евгеньевна ничего не делает, разве что бегло просматривает то, что я написала. И постоянно повторяет, что строптивые не защищаются. Если я откажусь, то она сорвет мою защиту.

— Это она может, — кивнул Алекс. — Были случаи. Но…

Он выдержал паузу, а затем продолжил.

— Но только в том случае, если на момент твоей защиты она еще будет работать на кафедре.

— А куда же она денется?! — удивилась Полина. Мне же скоро защищаться, в мае.

— Разные могут быть варианты, — многозначительно сказал Алекс. — Жизнь — она круглая, никогда не знаешь, каким боком повернется. Вот могла ли ты думать, что у тебя появится возможность остаться на нашей кафедре? А вот же — появилась. И поверь, что возможность железная. Я слов на ветер не бросаю и головы людям морочить не люблю. У меня все по-деловому. Ты поможешь мне, а я помогу тебе.

— Я просто не представляю, чем я могу быть ва… тебе полезной. Ты хочешь убрать Кочеминскую с кафедры, верно?

— Вот просто мечтаю, — улыбнулся Алекс. — Она мне в начале моей работы так пакостила, что я этого до сих пор забыть не могу. Ну и вообще она крайне неприятный человек. К тому же она занимает доцентскую ставку, которая должна стать моей. Как видишь, я с тобой полностью откровенен, выкладываю все карты на стол.

— Но что я могу? — развела руками Полина. — Я же всего лишь аспирант, пешка.

— Пешка может съесть ферзя, — возразил Алекс. — Все дело в возможностях, а у тебя они определенно есть. Но прежде, чем я посвящу тебя в детали своего плана, нам нужно определиться. Ты согласна помочь мне избавиться от Кочеминской в обмен на должность старшего лаборанта кафедры?

— Согласна! — после небольшой паузы ответила Полина. — Только с одним условием — никакой уголовщины!

— Не бойся, — усмехнулся Алекс. — Подсыпа̀ть ей в чай яд тебе не придется. Все будет в рамках закона, причем так, что ты останешься в стороне и ни у кого на кафедре не возникнет к тебе вопросов или претензий. Даю честное слово. Ну так что — по рукам?

Полина молча протянула ему свою руку. Рукопожатие у нее было сильным, решительным, мужским, что совершенно не вязалось с хрупкой субтильной фигурой.

— Занимаешься спортом? — спросил Алекс.

— Эмэмэй, — улыбнулась Полина и пояснила. — Смешанные боевые искусства, они же бои без правил.

«Вот так сюрприз! — удивился Алекс. — Кто бы мог подумать?».

— Это замечательно, — сказал он. — Значит воли и целеустремленности тебе не занимать. Насколько я понимаю, твое участие в работе над монографией не афишируется, верно? Я вот об этом ничего не знал до тех пор, пока ты мне сегодня не сказала.

— Совершенно не афишируется, — подтвердила Полина. — Я даже к Виоле с вопросами обращаться не могу. Все только через Аллу Евгеньевну. Обидно, конечно, делать такую огромную работу за просто так. От Аллы Евгеньевны даже слов благодарности не дождешься, не то, чтобы чего-то еще.

При упоминании Кочеминской глаза Полины неприязненно щурились. «Яблочко созрело, — подумал Алекс. — Можно рвать».

— Ты, наверное, в процессе написания монографии читала все, что выходило по аритмиям в последние годы? — спросил он.

— Конечно! — хмыкнула Полина. — С ознакомления и начала.

— И монографию профессора Бурчакова…

— Да, разумеется. Из всего, что было опубликовано в последнее время она самая толковая.

— Приятно слышать, — улыбнулся Алекс. — Я на его кафедре ординатуру проходил. А тебе много еще осталось написать?

— Не очень. Три главы, из которых одна уже есть в черновике.

— Тогда делай следующее. Бери одну главу из монографии Бурчакова и как есть, слово в слово, вставляй в свою работу. Ничего не меняй, ничего не правь, тупо скопируй…

— Да ты что?! — ужаснулась Полина. — Меня же за такое убьют! Я не только на вашей кафедре, я вообще нигде никогда не смогу защититься… Нет! Нет! Этого я никогда не сделаю! Я не стану подставлять Павла Остаповича, которого я искренне уважаю…

— Поверь, что я уважаю его куда больше твоего, — перебил ее Алекс, опасаясь, как бы девушка не сорвалась в истерику. — И зла ему не желаю. Моя цель — доцент Кочеминская и больше никто. То есть — кроме ее никто не пострадает. Вставляй главу и сдавай готовую монографию Кочеминской. А как сдашь, возьми на недельку больничный, посиди дома, отдохни от трудов праведных. К тому времени, как ты выздоровеешь, Кочеминской на кафедре уже не будет. Это я тебе обещаю. Как и то, что ты останешься на кафедре после аспирантуры.

— Какие ты можешь дать гарантии? — нахмурилась Полина. — Вдруг я окажусь крайней? Нет, эта затея мне решительно не нравится!

Она достала из висевшей на стуле сумки кошелек, явно намереваясь расплатиться и уйти.

— Дай мне еще пять минут, ладно? — попросил Алекс.

Полина убрала кошелек обратно и выжидательно посмотрела на него.

— Во-первых, тебе пора научиться разбираться в людях. Самые важные в жизни сделки заключаются не на бумаге, а на словах. Нужно понимать, с кем можно заключать сделку, а с кем — нельзя. Прислушайся, пожалуйста, к себе. Может интуиция подскажет, что со мной можно иметь дело. Во-вторых, при чем здесь вообще ты? Какое отношение ты имеешь к монографии шефа? Кто тебя может в чем-то обвинить? Твой номер шестнадцатый и твое дело сторона.

— Но Алла Евгеньевна может сказать Павлу Остаповичу, что монографию писала я, — возразила Полина. — И ведь непременно скажет, потому что не такой она человек, чтобы других выгораживать.

— Это точно, — согласился Алекс. — Дерьмом облить ни за что она может, а выгораживать — нет. И шефу она может сказать, что над монографией работала ты, только он ей не поверит. Точнее, он может поверить в то, что ты писала монографию, но в то, что ты сплагиатила главу из чужой работы, он не поверит.

— Это все слова! — продолжала упрямиться Полина. — Почему он ей не поверит?

— Чем мне покляться, чтобы ты мне поверила? — с улыбкой спросил Алекс. — Или, может, кровью своей расписку написать, что все так и будет? Давай оставим этот детский сад и начнем разговаривать, как взрослые люди. Я даю тебе шанс, причем речь идет не просто о должности старшего лаборанта, а о дружбе со мной. Неужели ты думаешь, что без чьей-то весомой поддержки ты сможешь многого добиться? Отнюдь! Выше ассистента никогда не поднимешься, хоть лоб о стену расшиби. А на моем горбу ты можешь въехать в высшие сферы. Надежных людей ценят, берегут и повышают. Я сказал все, что хотел, дальше слово за тобой. Подумай, я тебя не тороплю.

Алекс принялся неторопливо доедать свой гамбургер. На Полину он не смотрел. Зачем смущать девушку? Она и так нервничает, бедняжка. Ведь по глазам уже видно, что согласна, а сказать это вслух не решается.

— Хорошо, я сделаю это! — решительно сказала Полина. — Не знаю почему, но я тебе верю, хотя если честно, то мне кажется, что все это — сон. Точнее не сон, а бред какой-то.

— Ущипни себя за руку, — посоветовал Алекс. — Или брызни на меня сидром. Нечистая сила не выносит грушевого сидра, потому что груша считалась у древних славян священным деревом…

Алекс нес чепуху, потому что сейчас нужно было разрядить атмосферу, переключиться из делового режима в развлекательный. Он уговорил Полину попробовать местные сырые шарики и заказал под них темного пива под названием «Анархия». Дальше говорили о разном несущественном, большей частью вспоминали студенческие годы. После поездки в Иркутск Алекс делал это легко, «на автопилоте».

Полина не подвела — сделала все, как договаривались и слегла с ангиной. Ангина — очень удобная болезнь, если не хочется отвечать на телефонные звонки. Зачем на них отвечать, если слова сказать не можешь?

У Павла Остаповичабыло обыкновение держать готовые к печати рукописи у себя на столе, на самом видном месте. Рукописи лежали там несколько дней и всем, кто заходил в кабинет, заведующий кафедрой небрежно сообщал:

— Вот, написал очередной «опус».

Собеседникам полагалось восхищаться и аплодировать (в переносном, разумеется, смысле). Самые отъявленные подхалимы вроде доцента Садоковой просили дать им новинку для ознакомления, мол, терпения у них нет ждать, пока статья или монография будут опубликованы. Такой вот сложился на кафедре церемониал. И весьма кстати, надо сказать, сложился.

Увидев на столе Павла Остаповича папку с надписью «Аритмии сердца», Алекс выразил восторг и желание ознакомиться с новым трудом дорогого начальника. Шеф отправил ему файл на рабочий почтовый адрес. На следующий день Алекс явился к шефу с утра пораньше, не спросив разрешения запер за собой дверь на ключ, и сказал в ответ на удивленно-вопрошающий начальственный взгляд:

— Тут такое дело, Павел Остапович… Не знаю, как и начать… Скажите, пожалуйста, кто, кроме вас, работал над рукописью «Аритмий»?

«Кроме вас» было вставлено из деликатности. Этого требовали приличия. Все сотрудники прекрасно знали, что шеф сам ничего не пишет, но делали вид, будто ничего не знают.

— Ну, Алла Евгеньевна, — ответил шеф. — А что?

— Глава «Аритмии у лиц пожилого возраста» слово в слово совпадает с главой «Аритмии у пожилых и стариков» из монографии профессора Бурчакова, — Алекс положиил на стол перед шефом флешку. — Можете сами убедиться, я выделил совпадения красным цветом в обоих файлах.

Шеф вставил флешку в свой ноутбук и защелкал мышкой.

— Я же у Михаила Никитича ординатуру проходил, — объяснял Алекс. — Он мне, можно сказать, путевку в жизнь дал. Разумеется, я читаю все его работы, а эта монография практически стала моей настольной книгой… Я глазам своим не поверил, когда увидел вчера такое совпадение. Сначала подумал, что показалось, но когда сравнил, то все понял…

— И что вы поняли?! — вскинулся шеф.

— То, что это сделали не вы, а кто-то другой, — мягко-успокаивающе сказал Алекс.

— Ну разумеется! Я же не идиот!

— Тот, кто хотел вас скомпрометировать, — продолжал дуть в уши шефу Алекс. — Вы только представьте, Павел Остапович, какой мог выйти скандал… Рецензенты они же толком ничего не читают, особенно — ваше. Все знают, что у вас всегда все в полном ажуре. Расчет был на то, что этот плагиат останется незвмеченным…

— Не понимаю — зачем ей это понадобилось? — Павел Остапович откинулся на спинку кресла и посмотрел на потолок, словно надеясь прочесть там ответ на свой вопрос. — Я же ее из грязи в князи вытащил! Без меня бы она так и сидела бы в ординаторах? И вместо благодарности — такая подлость? За что?

— Алла Евгеньевна — человек сложный, — Алекс смущенно улыбнулся, давая понять, что ему неловко говорить за глаза плохое о коллегах, пусть даже и о Кочеминской. — Ей вечно кажется, будто ее обидели, обошли, обделили… Ей всегда всего мало, а на этой струнке умелые руки могут ловко сыграть. Могу предположить, что ей сделали предложение, от которого она не смогла, не захотела отказаться. Не исключено, что претендент на ваше место пообещал ей докторскую и профессорство. Я как-то слышал, как она возмущалась тем, что Чернецов пришел на кафедру позже нее и уже четвертый год как профессор…

— Да у Чернецова в мизинце больше ума, чем в ее куриной башке! — рявкнул шеф.

— Но возмущаться же это не мешает, — резонно заметил Алекс.

В общем, надул в уши шефу так, что те покраснели, словно рубины. И не только уши — лицо и лысина шефа тоже налились краской, а обычно приветливо-снисходительный взгляд стал таким, что буквально прожигал насквозь. «Уж не перегнул ли я палку? — забеспокоился Алекс. — Как бы кондратий его не хватил…».

Ничего — обошлось. Шеф попил водички прямо из графина, посопел-попыхтел, поблагодарил Алекса за бдительность и попросил, чтобы вся эта история осталась между ними. Спустя час стало известно, что доцент Кочеминская написала заявление об увольнении по собственному желанию в связи с состоянием здоровья и что Павел Остапович вошел в положение и отпустил ее без отработки. Соваться к Кочеминской с расспросами никто не рискнул, а сама она никому ничего не рассказывала — наскоро сдала дела и ушла по-английски, не прощаясь. Невесть откуда взялся слух о том, что она забеременела от Павла Остаповича и собралась рожать в свои сорок пять лет. Но Павел Остапович якобы сказал, что он не бросит свою жену и двух дочек-близняшек. Хочешь — делай аборт, хочешь — расти ребенка одна. Кочеминская взъярилась и написала заявление, которое Павел Остапович с радостью подписал.

Месяцем позже ассистент Бушмакин стал доцентом.

— Поздравляю! — сказала Алексу жена. — Теперь ты недопрофессор!

— А ты — недопрофессорша! — парировал Алекс. — Ничего, «недо» — это ненадолго. Максимум года на четыре.

Планы у него были поистине наполеоновские. А что такого? Кто многого хочет, тот много и получит…

Получив вожделенное лаборантство, Полина пригласила Алекса отметить это радостное событие в «Бухом Ильиче». Алекс с удовольствием принял предложение. Вечерок скоротали славно, словно два закадычных приятеля. Полина радовалась тому, что у нее хватило ума принять предложение Алекса, а Алекс радовался тому, что у него хватило ума составить такой замечательный план.

— Кстати, а с Кочеминской ты после сдачи рукописи не общалась? — поинтересовался Алекс.

— Она мне звонила, — усмехнулась Полина. — Спросила: «ну как же так могло получиться?». А я ответила: «Сама не знаю». Вот и весь разговор.

Глава семнадцатая. Примеры полезнее правил

В марте 2018 года к доценту Бушмакину, только что вернувшемуся с конгресса кардиологов, проходившего в китайском городе Шэньчжэне, явилась корреспондентка газеты «Братские новости». Звали корреспондентку Любавой («не „Любовь“, а „Любава“» строго подчеркнула она при знакомстве) и была она молодой, симпатичной, энергичной и преисполненной сознания важности порученной ей миссии — написать цикл статей о братчанах, достигших каких-либо значимых высот в столице. Назывался цикл «Покорители вершин».

— «Покорители вершин»?! — ржала Аля. — Господи помилуй! Да у нас за такие названия отчисляли без возможности восстановления! Какой там у вас век в Братске? Каменный?

— Двадцать первый, такой же, как и в Москве! — осадил ее Алекс, которого иногда столичный снобизм жены раздражал довольно сильно. — И название нормальное, без всяких артхаусно-психоделических выкрутасов!

Слова «артхаус» и «психоделика» были у него ругательными. Первое являлось эвфемизмом для слова «г…но», а второе — для слова «хренотень».

В отличие от прочих журналистов, с которыми Алексу приходилось общаться по работе, Любава не стала «насиловать его диктофоном» (выражение из арсенала Алены), а прислала на почту список вопросов, на которые требовалось ответить в письменном виде. За неделю командировки девушке нужно было проинтервьюировать дюжину персонажей, поэтому она максимально оптимизировала свою работу. Побеседовали очно при знакомстве — и достаточно. Дальше можно общаться в заочном режиме, который для Алекса был предпочтительнее — с одной стороны экономилось время, а с другой можно было спокойно обдумать ответы на некоторые каверзные вопросы, например на вопрос о том, вспоминает ли Алекс свою первую учительницу. Этот вопрос оказался самым сложным, потому что несообразно было бы ответить: «да, вспоминаю» и на этом поставить точку. Следовало назвать учительницу по имени-отчеству и сказать о ней несколько теплых слов. На узнавание имени учительницы Алекс потратил сорок пять минут. Оказалось, что ее звали Антониной Васильевной, как и его маму. Вот же бывают совпадения! Но в целом прошлым корреспондентка Любава интересовалась мало, ей важно было рассказать о настоящем и будущем. Насчет планов на будущее Алекс особенно не распинался. Сказал, что планирует защищать докторскую диссертацию и что сейчас работает над учебником по кардиологии, вот, собственно, и все.

Работа над учебником велась в соавторстве с шефом, у которого Алекс после разоблачения коварных происков доцента Кочеминской стал правой рукой. У Алекса тоже была своя «правая рука» — старший лаборант Полина Воронина. Она-то и делала основную работу, получая за это все полагающиеся бонусы — премии, публикации, командировки на научные сборища в интересные города. А по завершении написания учебника шеф обещал Полине ассистентство. Над докторской диссертацией доцента Бушмакина работали две аспирантки, которых контролировала доцент Паперная. С Паперной, учитывая важность вопроса, Алекс договорился не по принципу «ты мне — я тебе», а за плату. Дело того стоило, а с деньгами у доцента Бушмакина, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, все было в порядке. Шеф регулярно радовал щедрыми премиями, производители препаратов, проходивших клинические испытания на кафедре, так же регулярно подбрасывали бонусы, что-то обламывалось с пациентов, а что-то с клинических ординаторов, которыми Алекс так и продолжал руководить. Короче говоря, наш пострел везде поспел и все успел. Опять же, Аля, доросшая в своем «Болтуне» до заместителя главного редактора, тоже неплохо зарабатывала, плюс тесть с тещей регулярно оказывали «материальную помощь». Все бы так жили и не тужили.

Вопрос «Вы работаете на кафедре, где повышают квалификацию врачи. А как повышают свою квалификацию сотрудники кафедры?» вызвал у Алекса улыбку. Он вспомнил, как в свое время намеревался обстоятельно изучить «фундаментальные» предметы, которые преподаются в медицинских вузах на трех первых курсах. Казалось, что дело несложное — читай один учебник, а затем переходи к следующему и через пару лет начнешь полностью ориентироваться в нюансах изменений, происходящих в клетках, и в хитросплетениях обменных процессов. Однако, проклятая премудрость никак не укладывалась в голове. Вроде бы, пока читаешь, все понятно, но ничего не запоминается и все эти прочитанные отрывки не сливаются в цельную картину. То ли ум у Алекса был иначе заточен, то ли самостоятельно, без помощи преподавателей, в эту фундаментальную баламуть вникнуть вообще невозможно. Второе объяснение казалось наиболее вероятным. Не случайно же на лечебном, педиатрическом и стоматологическом факультетах нет заочного обучения. Только очно, только хардкор!

Некоторое время Алекс сильно расстраивался, но скоро заметил, что его ученые коллеги, реально получившие высшее медицинское образование, и теперь обучающие других врачей, тоже сильно «плавают» в фундаментальных азах. Любой тебе объяснит, что рабдоприл[17] ингибирует фермент, способствующий превращению ангиотензина-один в ангиотензин-два, который сужает артериальные и венозные сосуды. Но формулы превращающего фермента и обоих ангиотензинов редко кто сможет написать. А уж если вникать в самую суть, до химического строения рецепторов сосудистых стенок, на которые влияет ангиотензин-два, то ее вам не всякий сотрудник кафедры биохимии сможет разъяснить. Так что объяснения действия любого препарата сводится к простейшему «он делает — то-то». Да и зачем нужно знать химические формулы? Важно помнить, что побочным действием рабдоприла может быть появление сухого кашля и предупредить об этом пациента. Короче говоря — не усложняй и сложно не будет. Даже в диссертационных работах многие нюансы остаются «за бортом», мол все и так это знают-понимают. А на самом деле это никому не нужно. Иногда попадались особо дотошные или особо вредные курсанты, которые просили разжевать им что-то из фундаментального, да поподробнее. В таких случаях Алекс каменел лицом и напоминал «дорогим коллегам» о том, что все это они в свое время изучали в вузах, а на курсах — программа другая, нацеленная на повышение профессионального уровня, а не на повторение давно пройденного. Задачи у нас другие и времени в обрез, простите, если кого расстроил. А если группа была свойской, то можно было и пошутить: «Давайте уж тогда с букваря начнем и сегодня станем изучать гласные». Алекс не любил, когда его начинали терзать вопросами и постепенно курсанты это усвоили. Народ все время меняется, но информация о преподах передается из уст в уста и те, кто приходит, знают от тех, кто ушел, что Александру Николаевичу вопросами лучше не докучать и что соблазнять его дело бесперспективное — верный муж, объевшийся груш. А вот на лекциях профессора Чернецова половина дам, в основном те, у кого с личной жизнью все сложно, выставляет напоказ все свои прелести. Халаты укорачиваются до полной откровенности, в декольтах пупки видны, ресницы длиннющие, взгляды зовущие, губы манящие… Поскольку знают от предыдущих поколений, что Чернецов тот еще ходок и, к тому же, холостой-неженатый.

В мае из Братска пришла бандероль с десятком номеров «Братских новостей». Статья под названием «Сердечный доктор» Алексу очень понравилась. Любава ничего не переврала, а только написала в самом начале, что «нашего земляка Алексея Николаевича Бушмакина можно называть „сердечным доктором“ в прямом и в переносном смысле слова — и потому что он лечит болезни сердца и потому что он добрый, располагающий к общению человек». Про первую учительницу Санька Любава спрашивала не просто так, а со смыслом — в конце статьи было маленькое интервью с ней. Антонина Васильевна рассказывала, каким умным и добросовестным учеником был Сашенька Бушмакин. Ага, как же! Но читать было приятно. Аля, как и положено акуле пера, разнесла статью в пух и прах, а уж на заголовке «Сердечный доктор» так просто конкретно оттопталась, но Алекс на это сказал:

— А ты сама напиши обо мне и сравним, у кого лучше вышло!

— Масик, ну ты же знаешь, что нашим читателям интересны только сексопатологи! — вывернулась ушлая журналистка. — Впрочем, если ты расскажешь о том, что регулярное использование вибраторов помогает предотвратить инфаркт миокарда, то может получиться бомба!

— Теоретически это можно обосновать, — пошутил Алекс. — Я подумаю.

Бомба упала на Алекса месяцем позже, в солнечный июньский день, когда доцент Бушмакин вел амбулаторный прием в консультативно-диагностическом центре на Ленинском проспекте. Доцентам и профессорам полагалось жертвовать на это дело одну субботу в месяц. Многим сотрудникам не нравилось сидеть на приеме, но Алекс против этого ничего не имел. Ему было приятно вспоминать свою работу в поликлинике. С чего начинал — и до каких высот добрался, а? И это еще не предел.

Вошедшая в кабинет женщина сразу же показалась Алексу странной. Во-первых, она не поздоровалась с порога первой, как это обычно делали пациенты и не ответила на любезное «здравствуйте» доктора. Во-вторых, взгляд у нее был каким-то настороженным, напряженным. В-третьих, в руках у нее не было талончика, распечатанного терминалом электронной очереди. Женщина молча прошла через кабинет, села на стул, предназначенный для пациентов, и сказала:

— Ну здравствуй, Саня. Помнишь меня?

Медсестра, работавшая вместе с Алексом, удивленно приподняла брови и посмотрела на Алекса — что это за чудо-юдо? Алекс сразу же догадался, что перед ним одна из подруженций Санька.

— Кому Саня, а кому и Александр Николаевич, — строго сказал он. — Вы на прием пришли или как?

— Или как, — усмехнулась женщина. — Прилетела на крыльях любви. Так ты меня вспомнил? Подсказываю — турбаза «Стенька Разин», июль 2010 года…

Турбазу «Стенька Разин» Алекс знал только понаслышке. Алексей Бушмакин отдыхал в местах попроще. А вот Александр Бушмакин, баловень судьбы, мог позволить себе развлекаться с девками в таких роскошных условиях. Правда объекты брательник мог бы выбирать и получше… Гостья относилась к тому типу женщин, про который в Братске говорили «ни поглядеть, ни пощупать»). Лоб низкий, да еще и в прыщах, которые старательно пытались замазать макияжем, глаза мелкие и посажены глубоко, нос длинноват, челюсть тяжеловата, лицо вытянутое, «лошадиное». Фигура никакая, да еще и сутулится. Вдобавок, женщина выглядела неухоженной — корни платиновых волос были темными, брови требовали внимания, лак местами облез с ногтей. «Впрочем, восемь лет назад она могла быть вполне ничего, — подумал Алекс, продолжая разглядывать гостью. — Свежесть молодости покрывает многие недостатки».

— Ты мне в вечной любви клялся, а теперь даже имени моего вспомнить не можешь? — деланно удивилась незнакомка. — Ну как же так, Саня? То есть — Александр Николаевич.

В голосе ее с каждым словом прибавлялось раздражения. Чувствовалось, что скоро гостья накрутит себя до истерики.

— Если вы по личному делу, то будьте любезны дождаться конца приема, — тоном, не допускающим возражений, сказал Алекс. — Посидите в коридоре или погуляйте. Я заканчиваю в пятнадцать часов.

— Подожду! — с грозой сказала незнакомка, взглянув на настенные часы, которые показывали четверть третьего. — Столько лет ждала и еще немного подожду. А ты пока вспоминай, как меня зовут.

Сказав это, она встала и вышла.

— Охрану? — едва слышно спросила медсестра.

Алекс отрицательно покачал головой и улыбнулся, давая понять, что эту проблему он способен решить без посторонней помощи.

Проблему пришлось решать в салоне «равика», потому что больше негде было. Разговаривать с гостьей в поликлинике или каком-нибудь кафе Алексу не хотелось, слишком уж велика была вероятность скандала, а скандалить лучше с глазу на глаз. Алекс выехал с парковки консультативно-диагностического центра, завернул в первый же неогороженный двор, припарковался в теньке, благо свободного места было много — все посваливали на дачи — и сказал незнакомке:

— Давайте без театра и лишних слов. Я вас не помню и не уверен, что мы вообще когда-либо встречались. Кто вы и что вам от меня нужно?

— Я — Рита Лаврентьева, — незнакомка назвала свое имя с такой торжественностью, будто она была дочерью британской королевы. — В июле 2010 года мы с тобой отдыхали в «Стеньке». Ты клялся мне в любви и обещал жениться, поэтому я разрешила тебе кончать в меня. Я забеременела, потом убили твоих родителей и тебе стало не до меня… А потом я не вылезала из патологии,[18] сначала у меня был жуткий токсикоз, а потом — угроза прерывания, я три последних месяца прожила в лежачем положении. Врачи мне категорически запрещали волноваться, поэтому я решила отложить разговор с тобой до родов. Но к тому моменту, как я оклемалась, ты уже исчез, и никто не знал, куда именно. Короче говоря — восемь лет я растила нашего сына Даню одна, без твоей помощи. И дальше бы растила, если бы не прочла о тебе в «Новостях». Я подозреваю, что у тебя есть другая семья, — Алекс молча показал ей обручальное кольцо, — и не претендую на то, чтобы мы жили вместе. Но ты должен признать свое отцовство, помочь нам переехать в Москву, выдать компенсацию за восемь прошедших лет и помогать в будущем. Хочешь посмотреть на Даню? Он очень похож на тебя…

Рита полезла было в свою по-провинциальному объемистую сумку, но Алекс быстро сказал:

— Я вас никогда не видел и никаких общих дел между нами не было. Это все, что я могу сказать. Выходите из машины! Метро вон в той стороне.

— Что?! — взвизгнула Рита. — Ты думаешь, что сможешь отмахнуться от меня как от назойливой мухи? Не выйдет! Я подам в суд на установление отцовства и получу свое по закону!

— Флаг вам в руки! — ответил Алекс и грубо выставил, точнее — вытолкал, Риту из салона.

Рита поблагодарила его плевком, который повис на боковом стекле и начал медленно сползать вниз.

«Ах-ах-ах! Какие страсти! — язвил Алекс по дороге домой. — Ты клялся мне в любви и обещал жениться, поэтому я разрешила тебе кончать в меня! Небось рада была без памяти тому, что затащила в постель сынка Савелия… А тут такой облом! Погоди — следующий облом будет еще сокрушительнее. Интересно — всплывут ли еще какие-то осеменённые?».

Суда Алекс не боялся. Он знал, что генетическая экспертиза отвечает на вопрос о родстве со стопроцентной точностью. То, что у них с Саньком был общий отец, никакой роли не играло, особенно — при разных матерях. Вот если бы они были близнецами, «вылупившимися» из одного яйца, тогда еще стоило бы волноваться. Да, на судебные разборки придется потратить какое-то время и адвокату заплатить придется, но что поделать? Такова изнанка известности.

Жене Алекс рассказал обо всем сразу же по приезде домой.

— Слушай, а не могло быть так, что ты просто забыл о том, как ее чпокал? — поинтересовалась Аля. — Дело же молодое… Выпил-курнул — и память отшибло.

— Нет, не могло, — усмехнулся Алекс. — Я никогда не напивался до такого состояния, а курить вообще не приучился. Это типичная шантажистка, пожелавшая срубить бабла с богатенького столичного буратины. Что ж, пусть попробует, ей же будет хуже, напрасно потеряет время и деньги.

Адвокат Наум Ефремович, которого Алексу порекомендовала Аля, задал тот же самый вопрос.

— Зачем вы спрашиваете? — поддел его Алекс. — Вам же, как адвокату, положено быть абсолютно уверенным в моей невиновности.

— Я должен понимать, требуется ли вам подмена биологических образцов, — ответил Наум Ефремович. — Это сильно влияет на конечную стоимость моих услуг.

— И что — без проблем? — удивился Алекс.

— Деньги решают все проблемы, за исключением воскрешения мертвых, — назидательно сказал адвокат. — Неразрешимых проблем не бывает, бывает мало денег.

Алекс мысленно записал Наума Ефремовича в список очень полезных людей.

На первое, предварительное судебное заседание Рита привела сына. Алекс присмотрелся к нему, но не смог отыскать общих черт с Саньком. Обычный щуплый блондинистый мальчик, подавленный гнетущей обстановкой суда.

— Похож на кого? — спросила Аля, пришедшая в суд для того, чтобы морально поддержать мужа.

Алекс в моральной поддержке не нуждался, поскольку дело не стоило и выеденного яйца, но возражать не стал, понимая, что жену терзает любопытство.

— Мне нет дела до того, на кого похож ребенок, — ответил Алекс. — Подозреваю, что на своего отца.

На предварительном заседании судья назначил молекулярно-генетическую экспертизу для установления отцовства. Подобная экспертиза могла устанавливать не только отцовство-материнство, но и вообще факт родства между людьми. Наум Ефремович сказал, что эксперт отвечает только на поставленные судом или следователем вопросы. Если речь идет об установлении отцовства, то в заключении будет написано, является Александр Николаевич Бушмакин отцом Данилы Лаврентьева или не является. Факт биологического родства суд не интересует, стало быть и эксперта тоже. Однако Алекс на всякий случай подстраховался. После окончания предварительного заседания он сказал Але и Науму Ефремовичу:

— Кажется, я догадался, в чем тут дело. Парнишка немного смахивает на моего отца, а тот был первым Казановой нашего города, ни одной мало-мальски симпатичной женщины не пропускал. Скорее всего, у нее была связь с отцом. Поэтому-то она сама настаивала на генетической экспертизе. Девушка явно надеется на благоприятный ответ, но она просто не разбирается в генетике.

— Кто из великих сказал, что примеры полезнее правил, — заметил Наум Ефремович. — Зачем вдаваться в тонкости, если где-то прочел о том, как эксперт ошибся и выдал неверное заключение? Сразу начинаешь верить, что и тебе может так повезти.

— Не понимаю я ее резонов, — сказала Алена. — Не имея оснований тратиться на дорогу, на проживание в Москве, на адвоката… Чем думают люди?

— Если бы люди всегда думали тем, чем нужно, то я бы умер с голоду, — Наум Ефремович похлопал себя по объемистому животу. — Или бы переквалифицироваться в управдомы.

При чем тут управдомы, Алекс не понял, но Аля вежливо хихикнула и он улыбнулся за компанию с ней. Гляди на умных людей и поступай как они, в накладе не останешься.

Экспертиза отцовства Алекса не подтвердила. Рита прямо в зале суда начала вопить о том, что «здесь в Москве рука руку моет» и что она выведет всех на чистую воду. Но в результате из зала вывели ее саму. Алекс опасался, что взбалмошная баба может заявиться скандалить к нему домой или на работу, но этого не случилось. Рита Лаврентьева и ее сын исчезли из жизни Алекса так же внезапно, как и появились. Алекс представлял, как злится Рита, не имевшая понятия о той метаморфозе, которая произошла с Александром Бушмакиным в сентябре 2010 года. Был Федот, да стал не тот.

Глава восемнадцатая. Летящий не споткнется

— В нашей больнице будет реорганизовано приемное отделение, — сказал на собрании шеф. — Главный врач просил меня выделить куратора от кафедры, который помог бы организовать работу реорганизованного отделения на должном уровне…

«Организовать работу реорганизованного» — это перл! Алекс запомнил его для Алены, которая собирала все такое прикольное.

— …Чтобы новые методы работы сочетались с передовыми научными технологиями…

— Привыкли чуть что за кафедру прятаться! — бесцеремонно перебила шефа доцент Садокова. — Может нас еще и дежурить попросят? Пошлите их куда подальше, Павел Остапович!

— Давайте не будем передергивать, Лидия Маратовна! — одернул ее шеф. — Сейчас речь идет о кураторстве, а не о дежурствах. И мне право неловко напоминать сотруднику с четвертьвековым стажем о том, что у кафедры с базой — симбиоз, то есть — взаимовыгодное сожительство…

— Вот именно что симбиоз! — влез профессор Чернецов. — Вы совершенно правы, Павел Остапович! При симбиозе может быть и односторонней, как в нашем случае. Мы им — все, а они нам ничего. Я уже который год вынужден ютиться в учебной комнате и уже не надеюсь получить отдельный кабинет.

«„Ютиться“ — самое подходящее слово», — иронично подумал Алекс, глядя на орлиный профиль Чернецова. — «Превратил шестнадцатиметровую комнату в свой кабинет и еще недоволен! Ну и что с того, что там иногда приходится занятия проводить? Ведь их же только ты и проводишь! При желании мог получить отдельный закуток три на два метра, но ведь сам же не захотел».

— Да что вы все перебиваете! — рявкнул шеф, звучно хлопая ладонью по столу. — Если есть, что сказать — то говорите после того, как я закончу, и строго по существу. Кто-то добровольно возьмет кураторство над приемным отделением или посчитаемся?

Был у Павла Остаповича такой прикол, как использование детских считалок во время раздачи нагрузок. Начнет «шла машина мимо леса за каким-то интересом…» и закончит «…выходи на букву „эс“» на том сотруднике, которого заранее и наметил. А потом разведет руками — ну что вы ерепенитесь? Воля случая.

Народ молчал.

— Если никто не желает, то я могу, — сказал Алекс. — Вы не возражаете, Павел Остапович?

— Вот! — шеф указал на Алекса пальцем. — Учитесь! Александра Николаевича не нужно уговаривать! Он живет по принципу «если не я, то кто же?». В трудный момент подставляет плечо и не выторговывает себе никаких поблажек. У человека защита на носу, работы куча, ординаторы на нем висят, если кто забыл! И он все это молча тянет! Так что если у кого-то возникнут вопросы насчет того, почему Александру Николаевичу — пирожок с мясом, а всем остальным — дуля с маком, то вспомните сегодняшний день!

Последним «пирожком с мясом» была поездка в Амстердам на конгресс Европейского кардиологического. Дело было не столько в халявной поездке, сколько в возможности выступить с докладом на крупнейшем в мире конгрессе по сердечно-сосудистым заболеваниям. В такие ответственные моменты Алекс вспоминал о том, что еще летом 2010 года он полировал кольца в Братске и на душе становилось еще радостнее.

— Я счастлив, что вы работаете на моей кафедре, Александр Николаевич. Будет кому бразды передать в свое время!

Коллеги смотрели на доцента Бушмакина с нескрываемой ненавистью. Только Полина, недавно ставшая ассистентом, улыбнулась ему и кивнула — да, только вам эти бразды и передавать. «Умерьте пыл, дорогие коллеги, пока вам зенки не повыцарапали и зубы не повышибали, — подумал Алекс, приветливо улыбаясь в ответ на неприязненные взгляды. — Как говорят в Братске: „Ангара глубокая“».

Коллег он не боялся. Во-первых, потому что не давал им поводов для нападок и кляуз, а, во-вторых, все прекрасно помнили фейсбучные откровения доцента Кочеминской и ее «молниеносное» увольнение. О причастности Алекса к увольнению Кочеминской знала только Полина, которая по понятным причинам держала язык за зубами, но то, что ее ставка досталась Бушмакину, наводило коллег на определенные подозрения и укрепляло их в мнении относительно того, что с Александром Николаевичем лучше не связываться — себе дороже выйдет. Так что шипели-гавкали, но не кусали.

Вот и сейчас, сразу же после собрания, к Алексу подошла Садокова.

— И что вы вечно вылезаете вперед всех? — с раздражением спросила она. — Думаете, что вы самый умный? Споткнетесь — больно падать будет, а вы когда-нибудь споткнетесь.

— Не волнуйтесь, Лидия Маратовна, летящий никогда не споткнется, — ответил Алекс, глядя в хитрые свинячьи глазки Садоковой.

Его взгляд был сердечно-приветливым, но Садокову почему-то передернуло.

— Кстати, а вы не в курсе, что сейчас поделывает Алла Евгеньевна? — спросил Алекс.

— Не знаю!

Садокова притворилась, будто не поняла прозрачного намека, однако же дальше каркать не стала, поспешила уйти.

Алекс знал, что после увольнения Кочеминская около трех месяцев пыталась устроиться на какую-нибудь другую кафедру, но ничего у нее не вышло, потому что отовсюду звонили Павлу Остаповичу, а он давал Кочеминской лаконичную характеристику: «это настоящая гадюка» (Алекс однажды слышал это своими ушами). Пришлось Алле Евгеньевне сворачивать свою гордость трубочкой, засовывать куда поглубже и идти работать в практическое здравоохранение, рядовым палатным врачом. Попутно она на полставки вела прием в частном медицинском центре.

— Поражаюсь я, глядя на нашу кафедральную публику, — сказал Алекс жене. — Будто слепые котята — шансов не видят даже тогда, когда их под нос суют.

— Тебе же и лучше, — усмехнулась Аля. — Все шансы будут твои!

Доцент Бушмакин умел не только распознавать шансы, но и правильно их использовать. Что бы сделала та же Садокова, если бы кураторство досталось ей? А ничего бы она делать не стала, прикрываясь своей великой нагрузкой. Максимум провела бы одно или два занятия с врачами приемного отделения, причем с таким видом, будто делает всем огромное одолжение. В результате все были бы недовольны, начиная с больничной администрации и заканчивая самой Садоковой, которой досталось бы от шефа за халатное отношение к порученному делу.

Алекс действовал иначе. Он составил план учебного цикла, включавшего не только терапевтические, но и хирургические вопросы и пришел с ним к заместителю главного врача по медицинской части Феофановой. Та просто расцвела от счастья (не ожидала подобного отношения) и тут же поднапрягла кафедру госпитальной хирургии. Хирурги смотрели на Алекса волками, но деваться им было некуда, пришлось согласиться. Своих сотрудников тоже пришлось поднапрячь, потому проводить все занятия терапевтического профиля самостоятельно Алекс не собирался. Четыре часа достались доценту Садоковой, которую Алекс никак не мог оставить без «подарочка».

— Как же приятно иметь с вами дело, Александр Николаевич! — радовалась Феофанова. — Другие кафедральные сотрудники любую нашу просьбу выполняют по принципу «на отъе…сь!», а вы так хорошо все продумали и организовали! Мы вам благодарность на имя ректора напишем!

Больничная администрация тоже сняла с этой затеи густые пенки. Глава столичного департамента здравоохранения Сиплов на очередном заседании похвалил академическую больницу и рекомендовал всем остальным стационарам перенимать ценный опыт. Любая реорганизация должна сопровождаться обучением сотрудников, иначе в ней толку не будет.

Другой бы на этом успокоился, но Алексу было нужно развить успех. Он составил пособие по дифференциальной диагностике[19] заболеваний для врачей приемного отделения. Дело было несложным — бери соответствующие руководства и перекатывай оттуда в сокращенном виде. Методички у Алекса получались хорошими, поскольку он ориентировался на собственное понимание. Если сумел составить так, что самому было понятно, значит все в порядке. Шефа соавтором Алекс делать не стал — напечатал сто экземпляров в типографии университета под своей фамилией. Если бы Павел Остапович выразил недовольство, то Алекс объяснил бы, что он просто не осмелился поставить имя академика на столь непрестижном пособии. Но шеф никакого недовольства не выразил. Только сказал свое обычное: «Пособие — это хорошо, очень хорошо».

Разумеется, главный врач показал пособие в департаменте и там его оценили по достоинству. Пособие было написано просто, понятно и с учетом специфики работы приемного отделения, в котором врачам нужно быстро принимать правильные решения, чтобы госпитализировать пациента по назначению, туда, где ему нужно находиться. Директору департамента методичка понравилась настолько, что «придворная» типография заключила с Алексом договор на ее издание трехтысячным тиражом.

Через Алю нетрудно было организовать большую хвалебную статью в «Московском сплетнике». В последнее время сменилась установка. Если раньше журналисты писали о медицине только плохое, то сейчас начали все чаще и чаще интересоваться позитивом. Среди четырех фотографий, иллюстрировавших статью, была и фотография доцента Бушмакина с его пособием в правой руке.

— Сейчас еще несколько твоих бывших пассий напомнят о себе, — пошутила жена, когда интересная статья под скучным названием «Больница начинается с приемного отделения» была напечатана.

— Ничего, — махнул рукой Алекс. — Договорюсь с Наумом Ефремовичем насчет оптовой скидки.

Но никто из пассий о себе не напоминал. Впрочем, нет, однажды к Алексу пришла на консультацию Ольга, с которой у него был роман в самом начале московской жизни. Ольга постарела, оплыла, но выглядела довольной жизнью. Рассказала, что уже четвертый год замужем, есть двухлетний сын и вообще все хорошо, только участковый врач услышала шумы в сердце и посоветовала проконсультироваться у хорошего специалиста. Обследование ничего не нашло, сердце Ольги было в полном порядке.

— Сколько лет твоему участковому терапевту? — спросил Алекс.

— Ой, ей уже за семьдесят, — ответила Ольга, — но она очень бодрая бабулечка, бегает резвее иных молодых.

— Это у нее в ушах шумит от возраста, — поставил диагноз Алекс.

Его неимоверно забавляли врачи, которые в двадцать первом веке пытались ставить диагнозы «на слух». Чай не в каменном веке живем, томографы есть повсюду. И это замечательно! Алекс помнил, как его матери приходилось занимать очередь у дверей районной поликлиники в шесть часов утра, чтобы в восемь получить талон на ультразвуковое исследование. А сейчас в реорганизованном приемном отделении стоит два аппарата ультразвуковой диагностики и один эхокардиограф.[20] И никто этому не удивляется, потому что так и должно быть. В свое время Алекс позаботился о том, чтобы пройти курсы по эхокардиографии и с удовольствием работал на аппарате. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Умный аппарат тебе все покажет и все измерит — красота! Доктор Бушмакин очень ценил достижения прогресса, которые облегчают жизнь людям.

Раньше Алекс был у больничной администрации просто «Александром Николаевичем», одним из доцентов кафедры кардиологии и функциональной диагностики, а теперь стал «нашим дорогим Александром Николаевичем», не одним из многих, а единственным и неповторимым. Главный врач не раз приглашал его на «рюмку кофе» в свой кабинет, беседовал о делах и о жизни вообще, а как-то раз сказал, что скоро уходит на пенсию его заместитель по амбулаторно-поликлинической помощи и Александр Николаевич при желании может занять его место. Предложение было очень заманчивым, поскольку в ведении зама по а-пэ находился консультативно-диагностический центр, а это просто золотое дно, но Алексу тогда бы пришлось оставить кафедру, поскольку центр находился на Ленинском проспекте.

— Но если у вас освободится место заведующего кардиологическим отделением, — сказал Алекс, — то я был бы рад его занять.

Совмещать работу на кафедре с руководством отделением, которое является кафедральной базой можно спокойно и многие так делают.

Главврач пообещал, что будет иметь Александра Николаевича в виду, а Алекс пообещал в ответ, что главный не пожалеет о своем решении. Понимать эти слова следовало так: «ваши личные интересы не пострадают».

В одну из суббот в больницу нагрянул директор департамента с небольшой свитой. Высочайшее посещение имело вид обычного визита, а не комиссионной проверки, и свидетельствовало о расположении директора к администрации академической больницы. На обед в честь высоких гостей были приглашены Павел Остапович и Алекс, больше никого с кафедры не позвали. Директор сказал Алексу несколько теплых слов и словно бы между делом поинтересовался не думал ли Александр Николаевич о руководящей работе. Алекс ответил, что такие мысли у него периодически возникают, но пока что на первом плане стоит защита докторской диссертации, которая почти уже готова.

— Это правильно, — одобрил директор. — Докторская степень — все равно что знак качества.

Когда-то у ювелира Алексея Бушмакина был свой собственный знак — слепившиеся боками буквы А и Б в кружочке. Он ставил его на свои изделия и втайне мечтал о том, что когда-нибудь его работы будут выставляться в музеях… Какие скромные были мечты, даже вспоминать стыдно. Александр Бушмакин в мечтах видел себя директором Кардиоцентра. Если уж мечтать, то с размахом, масштабно!

Однажды, во время посиделок с гранеными стаканами, Алекс поделился своей мечтой с тестем.

— А что? — хмыкнул тесть. — У тебя получится.

На очередном заседании кафедры доцент Садокова сказала:

— Вот умеют же некоторые себя показать! Я бы тоже была не прочь попиариться на реорганизации приемного отделения, только мне не представилось такой возможности. У нас же как? Одним всегда вершки, а другим корешки.

— Если у вас склероз прогрессирует, Лидия Маратовна, то пишите заявление, — сказал шеф. — Мне маразматики на кафедре не нужны.

— Что так? — растерялась Садокова. — У меня, вроде бы, с памятью все в порядке…

— Нет, не совсем, — покачал головой шеф. — Было бы в порядке, так вы бы помнили, как выступали против идеи с кураторством и что Александр Николаевичбыл единственным, кто откликнулся на просьбу больничной администрации.

— У Лидии Маратовны столько забот, что она вполне может забыть о таких мелочах, — сказал Алекс, участливо глядя на Садокову. — Я считаю, что часть нагрузки можно было бы перераспределить между другими сотрудниками. В частности, испытаниями кардокрона[21] могла бы заниматься Полина Станиславовна. Дело несложное, к тому же диссертация Полины Станиславовны была посвящена проблемам комбинированной терапии мерцательных аритмий.

— Хорошая мысль! — подхватил шеф. — Надеюсь, что Полину Станиславовну не придется уговаривать помочь коллеге?

Вопрос был сугубо риторическим. Какие могут быть уговоры, если клинические испытания кардокрона — это щедрые бонусы от компании-производителя, несколько научных публикаций и командировки в Париж для выступления с отчетными докладами в штаб-квартире производителя?

Лицо Полины светилось как стоваттная лампочка, а Садокова сидела чернее тучи. Алексу было приятно смотреть и на ту, и на другую. Полина украдкой изобразила будто держит в правой руке кружку. Алекс едва заметно кивнул в ответ, давая понять, что предложение принято.

Глава девятнадцатая. Чуешь облом — не при напролом!

Докторскую диссертацию Алекс защитил гладко, получив всего один «черный шар».[22] И это при том, что защита проходила в весьма сложной обстановке. Двумя месяцами ранее «министерские» одержали весомую победу, сумев заменить прежнего ректора на своего главаря Медынина, бывшего проректором по научной работе. Виктор Федорович сразу же написал заявление об увольнении, что было очень мудрым поступком. Зачем ждать, пока под тебя начнут подкапываться? Так и фигурантом уголовного дела недолго оказаться. Нет, лучше уж уйти самому да поскорее, пока новый хозяин осваивается на своем месте и благодушествует, принимая поздравления. Старый приятель, занимающийся перевозкой грузов, взял тестя к себе на фирму, заместителем по логистике.

— Масштаб, конечно, не тот, — вздыхал тесть. — Но ничего, главное, что при деле.

— Да, это главное, — соглашался Алекс, понимая, что деятельному тестю сидеть без дела было бы скучно.

Во время своих посиделок в кабинете тестя они теперь пили не коньяк, а перцовочку. Пару раз Алекс пытался приносить свой коньячок, благо недостатка в нем не было, ведь докторам мужского пола пациенты традиционно дарят дорогой крепкий алкоголь. Но тесть хмурился:

— Зачем это? Забери! Ты же знаешь мой принцип — хоть поутру, да на свои.

Ничего, перцовочку Алекс тоже уважал. Важно же не то, что именно ты пьешь, а с кем ты пьешь.

— Я так рад, что Алька встретила такого делового мужика, как ты, — не раз говорил тесть. — Я же сильно боялся, что она в своем универе подцепит какого-нибудь раздолбая-гуманитария, который будет сидеть на моей шее до конца дней.

— Гуманитарии тоже бывают разными, — отвечал на это Алекс.

Тесть пренебрежительно махал рукой — знаю я их, оболтусов!

Защитился Алекс весьма своевременно. В скором будущем профессор Чернецов должен был уйти в Институт экспериментальной кардиологии, где ему предложили заведовать новосозданной лабораторией проблем атеросклероза.

— Леонид Геннадиевич правильно мыслит, — сказал Алексу шеф. — Там он будет самостоятельной фигурой, да и место обещает быть хлебным.

Хлеб насущный в медицинской науке давали клинические исследования препаратов, которые хорошо оплачивались как официально, так и неофициально, в виде «черных бонусов», передаваемых из рук в руки без документального оформления. Черные бонусы давались за обеспечение результатов, нужных заказчику, то есть — компании производителю.

Алекс радовался тому, как удачно все складывается и шеф тоже радовался, поскольку не хотел, чтобы ему вместо Чернецова прислали бы со стороны какого-нибудь «варяга». Профессорские должности идут нарасхват и долго незанятыми не остаются. Но судьба, на протяжении многих лет баловавшая доктора Бушмакина только плюшками да пряниками, припасла для доктора в квадрате[23] Бушмакина хорошую оплеуху. И как всегда — незаслуженную…

О пациентке Талышевской Алекс впервые услышал на утренней пятиминутке.

— В восьмую палату легла Мария Сергеевна Талышевская, — объявил заведующий кардиологическим отделением Якимов с таким мрачным выражением лица, будто извещал собравшихся о намерении покончить с собой.

Врачи изобразили мимикой разные степени недовольства.

— Я так надеялся больше никогда ее не увидеть, — продолжал Якимов. — Она же лет семь к нам не ложилась. Думал, что все… Но оказывается все эти годы дочка покупала ей страховку в ЦКБ[24] и она мучила тамошних врачей. А теперь вернулась к нам, потому что в ЦКБ по ее словам, «не лечат, а калечат». Короче говоря — имейте в виду и будьте бдительны.

— Талышевская — это ужас, летящий на крыльях мрака, — рассказала Алексу после пятиминутки одна из врачей. — Она крайне обидчива, норовит устраивать скандалы по поводу и без, и бесконечно строчит жалобы во все инстанции, а ее жалобам уделяется повышенное внимание. Во-первых, она вдова академика Талышевского, который был очень крупной фигурой в нашей оборонке и какие-то связи в высших сферах у старухи сохранились. Во-вторых, она — член президиума Московского городского совета ветеранов, а ветераны стоят друг за друга горой. Обидится один — тридцать выступит в его поддержку. Так что будьте с Талышевской крайне осторожны, Александр Николаевич, на ее провокации не поддавайтесь, в пререкания с ней не вступайте…

Алекс тогда еще порадовался, что ему, как доценту кафедры, приходится общаться с пациентами изредка, да и то не со всеми подряд. Информацию о Талышевской он принял к сведению и решил обходить восьмую палату стороной.

Кто-то когда-то, за давностью лет уже и не выяснить, кто именно, поставил Талышевской диагноз стенокардии, которой на самом деле у нее не было. С одной стороны, Талышевская постоянно жаловалась на боли за грудиной, которые якобы появлялись у нее при малейшем волнении. Любой конфликт с Талышевской заканчивался мизансценой «Я умираю, о мое израненное сердце, довели гады больного человека». С другой стороны, ее приступы не были похожи на настоящие приступы стенокардии. Хотя бы тем, что человек с настоящим приступом, не способен орать так, что его слышно на трех этажах. Стенокардия вынуждает к тому, чтобы напрягаться как можно меньше, поскольку любое напряжение может спровоцировать приступ или же усилить его. Человек, страдающий стенокардией в тяжелой форме, не способен одним махом одолеть несколько лестничных пролетов, а Талышевская спокойно спускалась пешком с третьего этажа на первый и так же спокойно поднималась обратно. Больничным лифтом она не пользовалась, потому что там, якобы, сильно воняло мочой. Уже за одно это замечание старуху можно было показывать психиатру, потому что лифты мылись не реже двух раз в сутки, да и вообще с санитарной точки зрения в больнице все было в полном порядке.

Как-то само собой сложилось так, что в последнее время в случае отсутствия шефа, больничная администрация обращалась за помощью к сознательному и добросовестному доценту Бушмакину. Главный врач и его заместители знали, что доцент пользуется доверием заведующего кафедрой и что он никогда не откажется помочь. Профессор Чернецов, официально замещавший Павла Остаповича, не имел ничего против того, что «дергают по разным пустякам» не его, а кого-то другого. Поэтому не было ничего удивительного в том, что на совещание в кабинете заместителя главного врача по медицинской части Феофановой пригласили Алекса.

Совещание проводилось в узком кругу — Феофанова, заведующий кардиологическим отделением Якимов и доцент Бушмакин.

— С Талышевской нужно что-то делать, — начал Якимов. — Ситуация такая — от своей несуществующей стенокардии она принимает в лошадиных дозах нитраты,[25] которые обрушивают давление до коллапса.[26] Объяснять ей что-либо бесполезно. Вы же помните, Майя Петровна, какие скандалы она устраивала в прошлом, когда мы пытались объяснить, что никакой стенокардии у нее нет.

— Такое не забудешь! — хмыкнула Феофанова.

— Но раньше было проще, потому что тогда она нитраты пачками не кушала, — продолжал Якимов. — Поскандалит и свалит, даст нам передышку месяцев на шесть, а то и на восемь. Но сейчас я просто не могу ее выписать. Пару часиков она бодрая, а потом примет очередную дозу и лежит пластом. Как ее выпишешь? Да она и сама не согласится. Она требует, что мы ее вылечили, но при этом не соглашается прекращать прием нитратов. Я ей их не назначаю, дочь приносит, а заодно пишет жалобы на то, что в академической больнице нет жизненно важных лекарств и она вынуждена покупать их своей тяжелобольной матери на последние деньги. Нет вы представьте — на последние!

Якимов и Феофанова заулыбались.

— Сеть супермаркетов «Плюс-минус» знаете? — спросила Феофанова у Алекса. — Владелец — муж дочери Талышевской.

— Если я пытаюсь выгрести ее запас из тумбочки, то она начинает скандалить. Но в то же время выражает недовольство тем, что мы не можем найти причину ее недомоганий и вообще не хотим ее лечить. Мол, в ЦКБ не хотели лечить, так она к нам вернулась, но и от нас толку нет. Кстати говоря, в ее последней выписке из ЦКБ стенокардия не указана.

— А консультация психиатра там есть? — спросила Феофанова.

— Нет, к сожалению.

— Придется нам его приглашать, — вздохнула Феофанова, глядя на Алекса. — А что делать?

— Я предлагал ей консультацию психотерапевта, — усмехнулся Якимов. — Отказалась наотрез. Заявила, что мы хотим выставить ее дурой, чтобы там, — Якимов ткнул указательным пальцем в потолок, — не верили бы тому, что она о нас пишет.

— Боже мой! — покачала головой Феофанова. — Уже две жалобы в департамент и одна — в министерство…

— Это те, которые нам уже спустили, — уточнил Якимов. — А сколько их еще в пути? Она и в президентскую администрацию грозилась написать.

— А с дочерью вы говорили насчет психиатра, Георгий Владимирович? — спросила Феофанова.

— Говорил, конечно. Но дочь — это копия матери. Точно также не желает вникать в реальное положение дел и сразу же начинает скандалить — не умеете диагностировать, не умеете лечить! Если бы дочь была бы с царем в голове, то Талышевская сейчас лежала бы не у нас, а в каком-нибудь… хм… пансионе закрытого типа.

— Но она лежит у нас, — Феофанова хлопнула ладонью по столу. — Значит так! Сейчас мы совместно ее осматриваем, фиксируем все в истории болезни и вызываем психиатра на срочную консультацию.

— Даже на срочную, Майя Петровна? — удивился Якимов.

— Да — на срочную! — с нажимом сказала Феофанова. — Она же у вас не витаминки пачками жрет, а нитраты! Коллапс, если вы забыли, считается угрожающим состоянием. Так что у нас есть все основания для срочной консультации! И в такой ситуации психиатру не останется другого выхода, кроме как рекомендовать перевод в психиатрию.

— Визгу будет! — покачал головой Якимов.

— А его и так много! — невесело усмехнулась Феофанова. — Ничего, переживем. Александр Николаевич, от вас мне нужно подробнейшее обоснование отсутствия стенокардии. Распишите все по пунктам, как в учебнике. Договорились?

— Договорились, — кивнул Алекс.

Ему не очень-то хотелось ввязываться в скандал, но что поделаешь? Надо выручать коллег. Сегодня ты их выручишь, завтра они тебе помогут. Без корпоративной солидарности в такой сложной отрасли, как здравоохранение, долго не протянешь. «С меня взятки гладки, — успокаивал себя Алекс. — Я дам объективное заключение и на этом умою руки. Вызывать психиатра будет администрация больницы и она же станет организовывать перевод…».

До перевода дело не дошло. Услышав о том, что ей предлагают продолжить лечение в психиатрической больнице, Талышевская устроила грандиозный скандал с битьем посуды об стену и в сопровождении любящей дочери отбыла домой.

— Жалко психиатр не увидел этого ужаса, — сказал Алексу Якимов. — Он бы тогда ее в принудительном порядке госпитализировал.

Шквал жалоб от Талышевской, от ее дочери и от ветеранов, возмущенных «бесчеловечным обращением с пожилым заслуженным человеком», накрыл не только больницу, но и кафедру, сотрудники которой (имелся в виду доцент Бушмакин) «нарушая все данные ими клятвы, покрывают негодяев, издевающихся над беззащитными больными людьми». В окружной газете «Хроника Юго-запада» была опубликована статья, в которой среди прочих лиц, порочащих высокое звание врача, упоминался и доцент Бушмакин А. Н.

В былые времена ничего особенного не случилось бы. Пошумели бы — и забыли. В тех случаях, когда администрация выступает заодно с сотрудниками, да вдобавок в истории болезни присутствует обстоятельная запись психиатра, шансов у жалобщиков нет никаких. Но в кресле ректора Пироговки уже сидел человек, который хватался за любой повод для очистки своей вотчины от представителей враждебного клана. Хорошим дополнением к жалобе на доцента Бушмакина оказалось письмо, написанное на имя ректора доцентами Садоковой и Машковским. В письме говорилось о том, что заведующий кафедрой необъективно относится к сотрудникам — одним потакает во всем, а других буквально терроризирует и мешает их служебному росту. «Люди, отдавшие всю свою жизнь служению науке» никак не могут защитить докторские диссертации, в то время как любимчики заведующего делают стремительную карьеру. У некоторых получается защитить кандидатскую к сорока годам, а любимчики в тридцать три года становятся докторами наук! Разве это справедливо?

Клан бывшего ректора сохранил часть своего влияния, да и сам Павел Остапович был не лыком шит, так что атаку удалось отбить. Павел Остапович усидел в своем кресле, однако же не смог избавиться от Садоковой и Машковского и не рискнул назначить Алекса на профессорскую должность, освободившуюся после ухода Чернецова.

— Ну вы же понимаете, Александр Николаевич, что ректор с вашей кандидатурой ни за что не согласится, — оправдывался шеф. — А настаивать я не рискну. Не та сейчас ситуация, чтобы переть на рожон. В теперешнем положении главное — проявлять выдержку и осмотрительность.

Алексу было жаль упускать из рук вожделенную должность. Вот прямо до слез. Сидела птица счастья в руке — и вдруг улетела!

— Я все понимаю, Павел Остапович, ситуация сложная, — вкрадчиво говорил Алекс. — Но давайте взглянем на вопрос с формальной стороны. У вас на кафедре есть профессорская вакансия и есть только один человек, который может обоснованно на нее претендовать. Я имею докторскую степень, необходимый стаж и положенное количество научных работ. У ректора не может быть претензий к формальной стороне дела. А с неформальными претензиями я попробую разобраться, но для этого мне нужно, чтобы вы меня выдвинули на эту должность. Вы только толкните, а я уж позабочусь о том, чтобы покатилось.

План у Алекса был простой. Новый ректор нуждался в сторонниках точно так же, как и старый, точно так же, как и все руководители, которым нужно опираться на наиболее сознательных подчиненных. Сам Алекс, в отличие от своего тестя и Павла Остаповича, ни к какому клану не принадлежал и вообще до поры до времени старался держаться от этой подковерной возни подальше, ибо незачем было. А сейчас время пришло. Если дать понять ректору, что на Бушмакина можно положиться и подкрепить свою вассальную клятву некоторым количеством приятно хрустящих бумажек, то дело будет сделано. Ректор не дурак, он должен понимать, что ему выгоднее опираться на умного и ответственного Бушмакина, чем на дуру Садокову или же на самовлюбленного павлина Машковского. И вообще, попытка — не пытка, нельзя сдаваться без борьбы, особенно, когда ставки настолько высоки. Сейчас у ректора с шефом не мир, а только временное перемирие. Раз уж они начали бодаться в открытую, то будут продолжать делать это до победного конца. Шансы шефа на победу, по мнению Алекса, были весьма скромными — не более тридцати процентов и то, при условии, что новым ректором будут недовольны в высших сферах. Без помощи сверху оппозиционные заведующие кафедрами ректора свалить не смогут. А вот он их сожрет, поодиночке, одного за другим. И когда придет черед дорогого Павла Остаповича, тогда у молодого профессора Бушмакина появится возможность стать заведующим кафедрой. Но для этого сначала нужно занять «стартовую позицию» — профессорскую должность. И получить ученое звание профессора, без которого на заведование обычно не сажают.

— Нет! Нет! — решительно отказал шеф. — Не могу! Не хочется нового бурления г…ен. Это же бесперспективно. Только лихо разбудим.

Профессорскую должность занял «варяг», пришедший с кафедры факультетской терапии. Он сразу же начал вести себя по-хозяйски, давая всем понять, что «примеривается» на заведывание кафедрой.

Алекс попробовал поговорить о своих перспективах с ректором, но разговора не получилось.

— Я, Александр Николаевич, привык делить людей на своих и чужих, — сказал ректор. — Вас я при всем желании «своим» назвать не могу, так что обсуждать нам с вами нечего. Да и работать вместе как-то не очень… Вы не находите?

— Нахожу, — ответил Алекс. — До отпуска я могу доработать?

Отпуск у него был запланирован на июль, а разговор происходил в апреле. Три месяца — большой срок, многое можно успеть сделать.

— Лучше не откладывать, — посоветовал ректор. — Так для всех будет лучше.

Алекс вышел в приемную и написал заявление об увольнении.

— Надо сначала подписать у заведующего кафедрой, — строго сказала грудастая длинноногая секретарша.

— Вам надо, вот вы и подписывайте! — отрезал Алекс.

На выходе из приемной он попробовал громко хлопнуть дверью, но тугой доводчик не позволил этого сделать. Тогда Алекс развернулся и пнул ни в чем не повинную дверь ногой.

— Ты с ума сошел! — ужаснулась жена, услышав безрадостную весть. — Не стоило вообще напрашиваться на разговор, зная в каких отношениях Медынин был с папой. Чуешь облом — не при напролом! И уж тем более не стоило увольняться так скоропалительно, в никуда. Как-то все это по-детски! Как все это глупо! Как неожиданно!

— Харе кудахтать! — оборвал Алекс, с несвойственной ему грубостью. — И так тошно.

Сделав очередной виток жизнь снова привела его к разбитому корыту. С одной стороны, он теперь не пешка, а довольно важная фигура — доктор наук с набором работ и опытом преподавательской работы. С другой стороны, важной фигуре и работа нужна соответствующая, в поликлинику на прием не сядешь. А хороших вакансий на примете не было. Поскольку дела на кафедре шли неплохо, Алекс не считал нужным оглядываться по сторонам и «забрасывать крючки» на другие кафедры.

На пике безнадёжья в голову пришла мысль о переезде в Иркутск. Самым страшным было то, что дважды доктор Бушмакин не отмахнулся от нее, а стал всерьез просчитывать свои иркутские перспективы.

Глава двадцатая. Фрагмент интервью заместителя министра здравоохранения Александра Бушмакина газете «Резоны и события»

— Александр Николаевич, вы — руководитель высокого ранга, заместитель министра, можно сказать — заместитель главного врача России. Расскажите, как становятся большими начальниками и что для этого нужно?

— Сложный вопрос… Начну с того, что в юности я не думал о том, чтобы стать «большим начальником», как вы выразились. Я просто хотел стать врачом, потому что мне нравилась эта профессия. Очень приятно делать то, что приносит людям пользу. Чувствуешь, что твое существование имеет смысл, что ты не просто так живешь на свете. Сегодня — 5 сентября 2020 года, это памятная для меня дата. Ровно десять лет назад в моей жизни произошел крутой перелом, повлекший за собой цепь событий, в результате которых я сейчас сижу в этом кабинете. Но все могло сложиться совершенно иначе и тогда бы вы разговаривали с кем-то другим. Да, разумеется, для того, чтобы руководить людьми, нужно обладать определенными качествами, без этого никак. Но решает все случай. Или, если хотите — судьба.

— То есть вы по своему мировоззрению — фаталист, я правильно поняла?

— Можно сказать, что так оно и есть. Я верю в случай.

— Тогда расскажите пожалуйста, какие именно случаи сделали молодого врача из города Братска доктором наук и заместителем министра. Осветите ваш личный карьерный путь.

— У меня необычная карма, как сказали бы индусы. Все мои свершения и достижения начинаются с ударов судьбы, с крепких таких оплеух, после которых с трудом удается устоять на ногах. Но пока, к счастью, удается. К отъезду из Братска меня вынудила трагическая гибель моих родителей, которая произошла на моих глазах…

— Какой ужас!

— Да, это было очень ужасно. Придя в себя, я понял, что не могу оставаться в моем родном городе, где буквально все напоминало мне о родителях. Я решил уехать в Москву. Запросы у меня были скромными. Мне очень хотелось поработать несколько лет на скорой помощи, потому что там можно получить бесценный опыт. Но на московскую «скорую» меня не взяли, в столице всегда был очень строгий отбор и потому я устроился на «скорую» в городе Ретуеве. Там я получил следующую «оплеуху». Не хочу сейчас вдаваться в подробности, но суть была в том, что на меня переложили вину другого врача и вынудили уволиться. Я был молод, неопытен в житейских баталиях и интригах, никакой поддержки в Москве у меня не было и некому было за меня заступиться. Пришлось уйти со «скорой» и устроиться на работу в поликлинику, участковым терапевтом, больше просто мне некуда было идти. Главные врачи стационаров не горели желанием принимать на работу врача с маленьким опытом, да еще и учившегося в Иркутске, который многие москвичи совершенно необоснованно считают глухой провинцией. Тогда я сильно страдал от работы на участке, которая на первых порах казалась мне скучной. Но сейчас я мысленно благодарю всех людей, которые приложили руку к моему изгнанию (иначе и не скажешь) со «скорой», потому что на участке я познакомился с моей женой Аленой. Она заболела, вызвала врача, пришел я и вот уже девятый год мы вместе.

— Ой, как романтично! Расскажите пожалуйста поподробнее о вашем знакомстве. Вы сразу как увидели ее поняли, что это ваша судьба или же любовь пришла к вам позже?

— Скажу так — любовь пришла не сразу. Я вообще не верю в любовь с первого взгляда, потому что, по моему мнению, нельзя полюбить то, чего ты не знаешь. С первого взгляда можно подумать, что эта девушка красива или что она хорошо воспитана, но от таких мыслей очень далеко до настоящей любви. В истории нашего знакомства не было ничего романтичного. Я заподозрил, что Алена симулирует, а она устроила мне скандал. Справку я ей все-таки выдал, потому что не смог неопровержимо доказать факт симуляции, а в подобных случаях все сомнения трактуются в пользу пациента, это своеобразная такая медицинская презумпция невиновности. Потом она пришла ко мне на прием, попросила прощения за свое поведение и пригласила меня в бар. Так вот постепенно развивались события, которые привели к рождению нашей дочери Марины и счастливому браку.

— Ваша супруга тоже врач?

— Нет, она ваша коллега, занимается журналистикой. Только вот до интервью со мной у нее руки никак не доходят.

— Ваша супруга не ревнует вас к вашей работе?

— Нет, не ревнует. Я не даю ей повода. Как бы сильно я ни был бы загружен, я всегда стараюсь найти время для семьи. Это святое.

— Членам вашей семьи можно только позавидовать. Но давайте вернемся к ударам судьбы. Их больше не было?

— Я надеялся, что их больше не будет, и долгое время в моей жизни действительно не было потрясений. Я устроился работать на кафедру кардиологии и функциональной диагностики факультета дополнительного профессионального образования Московского государственного медицинского университета имени Пирогова. Под руководством заведующего кафедрой Павла Остаповича Кочешева, которого я лично считаю лучшим отечественным специалистом в области кардиологии, я защитил кандидатскую диссертацию, дорос до доцента, защитил докторскую диссертацию и собирался стать профессором, когда в университете произошла смена руководства. Новый ректор Медынин, ранее бывший проректором по научной работе, с первых дней показал себя слабым и некомпетентным руководителем. Руководить научными исследованиями в университете и руководить всем университетом — это две большие разницы. Вдобавок Медынин любил стравливать сотрудников между собой. Принцип «разделяй и властвуй» кажется очень удобным всем некомпетентным руководителям. Среди прочих, пострадала и наша кафедра, на которой интриганы, поощряемые Медыниным, организовали травлю заведующего. Деятельность кафедры оказалась парализованной, заведующего фактически отстранили от руководства. Я не мог спокойно смотреть на то, как замечательная кафедра, на которой я делал свои первые шаги в науке, скатывается в пропасть. Я пришел к Медынину и потребовал прекратить все это безобразие. Я сказал ему дословно: «Если вы не можете ничем помочь, то хотя бы не мешайте работать». Но достучаться до совести и разума не получилось. Мне пришлось уволиться. Можете представить мое положение? Был без пяти минут профессор, а стал «беспризорным» доктором наук. Куда идти? Нигде меня не ждали, да вдобавок Медынин распускал обо мне гнусные слухи. Но, к счастью, меня хорошо знали в департаменте здравоохранения города Москвы, потому что во время работы на кафедре я активно участвовал в жизни нашей базы — Центральной клинической больницы Академии наук. Директор департамента Иван Алексеевич Сиплов предложил мне работать в Управлении организации стационарной медицинской помощи. Сложилось так, что мне часто приходилось замещать начальника управления. Когда к нам пришла пандемия коронавирусной инфекции, я занимался реорганизацией стационаров во временные инфекционные больницы. Я не считаю, что я совершил нечто особенное, мне кажется, что любой бы на моем месте работал точно так же — изо всех сил, ведь ситуация требовала полной отдачи. Но, не буду скрывать, что получить звание Героя Труда и орден было очень приятно. Вскоре после награждения мне предложили должность заместителя министра. Так я оказался в этом кабинете. А если бы Медынин не выжил меня из университета, я бы до сих пор был бы профессором кафедры. Кстати говоря, спустя полгода после моего увольнения на Медынина было заведено уголовное дело по факту многочисленных финансовых злоупотреблений. Следствие продолжается, он смещен с должности и находится под домашним арестом. Теперь я могу быть спокоен за наш университет и кафедру, с которой я сроднился. Там снова все хорошо.

— Разрешите нескромный вопрос, Александр Николаевич? Сколько вам лет?

— Мне тридцать четыре года. Половину жизни, считай, прожил.

— Вам тридцать четыре года, и вы уже доктор наук и заместитель министра. Можно узнать о ваших дальнейших планах? К чему вы стремитесь? Хотите стать министром? Или вы считаете, что достигли всего, чего хотели?

— Ну, какие-то планы у меня есть, только я не стану говорить о них. Это же мечты. Вот когда они воплотятся в жизнь, тогда и можно будет их обсудить. Опять же, я не знаю, что еще мне уготовила в будущем судьба. Так что давайте не будем развивать эту тему.

— Тогда последний вопрос. Что бы вы хотели пожелать нашим читателям?

— Вы явно ожидаете, что я отвечу: «желаю крепкого здоровья», потому что врачи традиционно всем этого желают. Но я позволю себе отступить от традиций. У меня есть особый термин, служащий для обозначения безукоризненно сделанного дела — «ювелирная работа». Когда я имею основания гордиться плодами своих трудов, то говорю себе: «Молодец! Ювелирная работа!». Так вот, я хочу пожелать читателям, чтобы они делали свою работу ювелирно.

От автора, с любовью

Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду, затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: yuliantrianonov@gmail.com.

Владелец этого ящика Юлиан Трианонов передаст мне все ваши письма. Он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.

Примечания

1

Белковые вещества, определяющие групповую принадлежность крови.

2

НПЗ — нефтеперерабатывающий завод.

3

Чалдон — название представителей коренного русского населения Сибири, потомков переселенцев из Европейской России XVI–XVII веков.

4

«Трансмуральным» называется инфаркт миокарда при котором происходит омертвение всей толщи сердечной мышцы.

5

Жаргонное название выговора.

6

Фаллопиевы трубы — парный трубчатый орган, соединяющий полость матки с брюшной полостью (с яичниками).

7

Начмед (начальник по медицинской части) — заместитель главного врача по лечебной работе.

8

Петехиальная сыпь обусловлена разрывом внутрикожных сосудов.

9

Ноотропил (пирацетам) — препарат, который, как принято считать, улучшает (или должен улучшать) такие функции как обучение, память и внимание.

10

«Реваскуляризацией» называется это восстановление нарушенного кровообращения.

11

Название препарата вымышленное.

12

То есть в 0,012 карата.

13

Названия препаратов вымышленные.

14

Кандидат медицинских наук.

15

То есть о биохимическом анализе крови.

16

Распространенное ласковое сокращение от «альма-матер».

17

Название препарата вымышленное.

18

Имеется в виду отделение патологии беременных.

19

Дифференциальная диагностика — способ диагностики, при котором исключаются не подходящие по каким-либо признакам заболевания со схожими симптомами.

20

Эхокардиограф — аппарат для ультразвукового исследования сердца.

21

Название препарата вымышленное.

22

«Черным шаром» называется голос члена диссертационного совета против присуждения ученой степени соискателю. Название берет начало от тех времен, когда голосующие опускали в ящик черные или белые шары.

23

«Доктор в квадрате» — шутливое название врача с докторской степенью. Также используется название «дважды доктор».

24

Имеется в виду Центральная клиническая больница Управления делами Президента Российской Федерации.

25

«Нитратами» врачи называют органические нитраты, сосудорасширяющие средства, используемые для лечения стенокардии. Как и все сосудорасширяющие препараты, нитраты вызывают снижение артериального давления.

26

Коллапс — это угрожающее жизни состояние, обусловленное резким снижением кровяного давления и характеризующееся ухудшением кровоснабжения жизненно важных органов.

Content

Андрей Шляхов
Ювелирная работа

Пролог

Глава первая. Конец Императора тайги

Глава вторая. Новая жизнь

Глава третья. Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась

Глава четвертая. Прямолинейный врач

Глава пятая. Подстава

Глава шестая. Вергилий

Глава седьмая. Недоклиника

Глава восьмая. Цирк идиотов

Глава девятая. Маньяк-насильник

Глава десятая. Воскресшая из мертвых и раскаявшаяся грешница

Глава одиннадцатая. Кардиолог Бушмакин

Глава двенадцатая. Если Бог даст, то и в окно подаст

Глава тринадцатая. Суженый-ряженый

Глава четырнадцатая. Герой нашего времени

Глава пятнадцатая. Бывает иногда забьется ночью сердце…

Глава шестнадцатая. Недопрофессор Бушмакин

Глава семнадцатая. Примеры полезнее правил

Глава восемнадцатая. Летящий не споткнется

Глава девятнадцатая. Чуешь облом — не при напролом!

Глава двадцатая. Фрагмент интервью заместителя министра здравоохранения Александра Бушмакина газете «Резоны и события»

От автора, с любовью

Примечания